Юрий Емельянов

Смертельная схватка нацистских вождей. За кулисами Третьего рейха

© Ю. В. Емельянов, 2014

© Книжный мир, 2014

Пролог

24 октября 2006 г. во время празднования 10-летия одного московского издательства, состоявшегося в помещении ЦДРИ, я познакомился с художником Юрием Архиповичем Походаевым, который когда-то писал портрет Маршала Советского Союза В. И. Чуйкова. Юрий Архипович рассказал, что в перерывах между сеансами маршал вспоминал наиболее интересные события своей жизни. Одним из таких он считал свою встречу со Сталиным, которая состоялась в 1945 году после окончания войны на черноморской даче. По словам Чуйкова, Сталин лично вышел к воротам дачи, чтобы встретить его, а затем долго беседовал с ним.

Судя по словам Ю. А. Походаева, маршал ничего не рассказал ему о содержании этой долгой беседы, а потому художник прибег к домыслам, которые свидетельствовали о его незаурядной творческой фантазии и не слишком хорошем владении историческим материалом. Поэтому остается лишь догадываться, о чем могли говорить Генералиссимус Советского Союза и прославленный генерал. Разумеется, В. И. Чуйков мог немало рассказать о боевых делах своей легендарной армии. Но не исключено, что особый интерес для Сталина представляли воспоминания военачальника о событиях, которые разыгрались на его берлинском командном пункте 1 мая 1945 года.

В это время далеко не все в мире знали о том, что вскоре после полуночи 1 мая 1945 года в Берлине произошли события, которые затем были многократно описаны в мемуарах и книгах по истории, а также были изображены, по меньшей мере, в десятке отечественных и зарубежных фильмов. Восстанавливая их по свежим впечатлениям, военный корреспондент П. Трояновский писал, что в ночь на 1 мая «на участке части полковника Смолина вдруг появился немецкий автомобиль с большим белым флагом на радиаторе. Наши бойцы прекратили огонь. Из машины вышел немецкий офицер и сказал одно слово: «Капитуляция…» Его поняли, приняли и проводили в штаб. Офицер заявил, что вновь назначенный начальник генерального штаба генерал Кребс готов явиться к советскому командованию, чтобы договориться о капитуляции берлинского гарнизона. Советское командование согласилось принять Кребса…»

За месяц до этого Геббельс, комментируя назначение генерала от инфантерии Ганса Кребса начальником генерального штаба сухопутных сил Германии, записал в дневнике, что тот «был нашим военным атташе в Москве». В Берлине хорошо знали и о примечательном эпизоде из московской деятельности Г. Кребса. Исполняя обязанности военного атташе, Г. Кребс присутствовал на проводах министра иностранных дел Японии Мацуока после подписания советско-японского договора о нейтралитете. Стремясь подчеркнуть верность СССР взятым на себя обязательствам по этому договору, И. В. Сталин и В. М. Молотов лично прибыли на вокзал и тепло приветствовали Мацуоку. В то же время советские руководители постарались здесь же продемонстрировать свою готовность соблюдать и договоры 1939 г., подписанные между СССР и Германией.

В правительственной телеграмме в Берлин посол Германии Фридрих Вернер Шуленбург писал 13 апреля 1941 г., что, во время церемонии проводов, И. В. Сталин «громко спросил обо мне и, найдя меня, подошел, обнял меня за плечи и сказал: «Мы должны остаться друзьями, и Вы должны теперь всё для этого сделать!» Затем Сталин повернулся к исполняющему обязанности военного атташе полковнику Кребсу и, предварительно убедившись, что он немец, сказал ему: «Мы останемся друзьями с Вами в любом случае». Комментируя эти слова Сталина, Шуленбург писал: «Сталин, несомненно, приветствовал полковника Кребса и меня таким образом намеренно и тем самым сознательно привлек всеобщее внимание многочисленной публики, присутствовавшей при этом».

Удивительным образом, через четыре года после этого эпизода бывший германский военный атташе Ганс Кребс направлялся на командный пункт бывшего советского военного атташе Василия Чуйкова, чтобы обратиться через него к И. В. Сталину с предложением мира, который Германия вероломно нарушила почти четыре года назад вопреки настойчивым усилиям СССР.

Позже Маршал Советского Союза В. И. Чуйков писал в своих воспоминаниях: «В 3 часа 55 минут дверь открылась, и в комнату вошел немецкий генерал с орденом Железного креста на шее и фашистской свастикой на рукаве. Присматриваюсь к нему. Среднего роста, плотный, с бритой головой, на лице шрамы. Правой рукой делает мне приветствие по-своему, по-фашистски; левой подает мне свой документ – солдатскую книжку… С ним вместе вошли начальник штаба 56-го танкового корпуса полковник фон Дуфвинг и переводчик. Кребс не стал ожидать вопросов. «Буду говорить особо секретно, – заявил он. – Вы первый иностранец, которому я сообщаю, что тридцатого апреля Гитлер добровольно ушел от нас, покончив жизнь самоубийством».

Затем Кребс передал Чуйкову документ о его полномочиях, подписанный новым министром по делам нацистской партии Мартином Борманом, и «Политическое завещание» Гитлера. Одновременно Г. Кребс вручил В. И. Чуйкову письмо к И. В. Сталину от нового рейхсканцлера Германии Йозефа Геббельса. В нем говорилось: «Мы сообщаем вождю советского народа, что сегодня в 15 часов 50 минут добровольно ушел из жизни фюрер. На основании его законного права фюрер всю власть в оставленном им завещании передал Дёницу, мне и Борману. Я уполномочен Борманом установить связь с вождем советского народа. Эта связь необходима для мирных переговоров между державами, у которых наибольшие потери. Геббельс».

Известно, что темп исторического развития намного ускоряется во времена войн и революций. При этом в ходе таких исторических процессов бывают дни, когда насыщенность событиями возрастает до предела. Содержание документов, которые принес с собой Ганс Кребс на командный пункт В. И. Чуйкова, отразило множество событий последних дней апреля 1945 г., характерных для бурной предсмертной агонии гитлеровской Германии. Поэтому два важнейших факта, которые сообщил посланец Геббельса и Бормана – готовность руководителей Германии вести переговоры с Советским Союзом и самоубийство Гитлера – отодвигали на второй план другие важные события, которые были отражены в документах, доставленных Кребсом.

А затем в течение 1 мая в Берлине развернулись новые события, которые происходили с огромной быстротой, изобилуя неожиданными поворотами. Именно в такие переломные моменты истории раскрывается суть прежде подспудных общественных процессов. В то же время в те весенние дни, наполненные напряженным ожиданием дня Победы, еще не было возможности, достаточно глубоко осмыслить происходившее. Однако, к сожалению, в последующие 70 лет многие важные события весенних дней 1945 года, не вызвали желания взглянуть на них по-новому. Некоторые оценки, сделанные наспех относительно них, укоренились и не были пересмотрены.

Создается впечатление, что подробные рассказы о самоубийстве Гитлера и о предшествовавших этому событию опалах Геринга и Гиммлера отвлекли внимание от факта, что эти лица не были единственными, оказавшимися вне последнего правительства нацистской Германии к 1 мая 1945 г. Между тем, прежде каждая из перемен в германском руководстве становилась поводом для многочисленных комментариев, продолжительных дискуссий и даже сатирических обличений за пределами рейха. Так, новые назначения Гиммлера в августе 1943 г. стали поводом для карикатуры Кукрыниксов в «Правде», а занятие Геббельсом поста уполномоченного по тотальной мобилизации в августе 1944 г. было высмеяно в карикатуре Бориса Ефимова в «Красной звезде». Когда же сменили министра сельского хозяйства Германии, то поэт С. Маршак посвятил этому событию целое стихотворение, которое начиналось словами:

Опять говорят: на фашистском дворе

Сменились цепные собаки.

Погнали в отставку министра Дарре

Назначили Герберта Бакке…

Перемещения в гитлеровском руководстве вызывали живой отклик в советском обществе, в частности, и потому что имена, фамилии и карикатурные изображения высших деятелей Третьего рейха были известны подавляющему большинству советских людей. У Бориса Ефимова были карикатуры, персонально посвященные каждому из наиболее видных руководителей Германии: Гитлеру, Герингу, Геббельсу, Гиммлеру, Риббентропу, Розенбергу. Кукрыниксы создали целую галерею карикатур этих же деятелей с добавлением Роберта Лея. Карикатуры сопровождали стихи С. Маршака. Эти же лица были запечатлены на карикатуре «Гитлеровская разбойничья шайка» художником Борисом Ефимовым в 1942 году. Слева направо на ней были изображены: Геринг, Гесс, Гитлер, Геббельс, Гиммлер, Риббентроп, Лей, Розенберг. Те из них, кто остался жив после мая 1945 г., в дальнейшем стали главными фигурантами Нюрнбергского процесса.

Между тем, помимо покончившего самоубийством Гитлера и оказавшегося в Англии с мая 1941 г. Гесса, Геринг, Гиммлер, Риббентроп, Розенберг не вошли в состав нового правительства Германии, который сформировал фюрер за несколько часов до своей смерти. Не вошел в состав нового правительства и Альберт Шпеер, не запечатленный Борисом Ефимовым в 1942 г., но ставший одним из приближенных к Гитлеру в последние годы существования Третьего рейха, а затем – одним из обвиняемых Нюрнбергского процесса. Из «гитлеровской шайки» в правительство вошли лишь возглавивший его Геббельс и министр труда Роберт Лей.

Кроме того, на первый план выдвинулся Борман, который еще в начале войны не считался одним из ведущих руководителей Третьего рейха. Еще более неожиданным стало выдвижение в руководители страны гросс-адмирала Дёница, который не был членом нацистской партии, а потому никогда не рассматривался в качестве возможного лидера Третьего рейха.

В значительной степени эти отставки и назначения были связаны с не прекращавшейся борьбой в правящих кругах гитлеровской Германии с самого начала ее существования. Описывая обстановку в окружении Гитлера еще до начала войны, бывший министр вооружений Германии Альберт Шпеер в своих воспоминаниях писал: «После 1933 быстро оформились соперничавшие группировки, придерживавшиеся противоположных взглядов. Они шпионили друг за другом, презирали друг друга… Смесь осуждения и неприязни стала господствующим элементом в партийной атмосфере… Влиятельные люди при Гитлере ревниво наблюдали друг за другом, как это всегда бывает с претендентами на трон. Довольно рано развернулась борьба за положение между Геббельсом, Герингом, Розенбергом, Леем, Гиммлером, Риббентропом и Гессом». Шпеер отмечал, что ведущие деятели рейха долго не замечали роста влияния Бормана, который еще до войны неотлучно был рядом с Гитлером.

Характеризуя отдельные группировки и их лидеров, Шпеер писал: «Гиммлер общался почти исключительно со своими эсэсовскими последователями, на безграничное уважение которых он мог рассчитывать. Геринг также имел свою шайку почитателей, некритично восторгавшихся им. Она состояла отчасти из членов его семьи, отчасти из его ближайших сотрудников и адъютантов. Геббельс чувствовал себя легко в компании людей из писательских кругов и кинематографа. Любитель камерной музыки и гомеопатии, Гесс был окружен странными, но интересными личностями. Будучи интеллектуалом, Геббельс презирал грубых обывателей из мюнхенской группы. Они же в свою очередь смеялись над преувеличенными амбициями литературных академиков. Геринг не считал ни мюнхенских обывателей, ни Геббельса достаточно аристократичными для него и поэтому избегал общения с ними. Гиммлер, преисполненный миссионерской ролью СС, чувствовал себя выше всех. Гитлер имел свой кружок, который всюду следовал за ним. В него входили водители машин, его фотограф, его пилот и его секретарши. Состав этой компании не менялся».

Шпеер отмечал: «Гитлер соединял эти противоположные кружки вместе. Но после пребывания у власти в течение года, ни Гиммлер, ни Геринг, ни Гесс не появлялись достаточно часто за его обеденным столом или во время просмотра кинофильмов. А поэтому нельзя было говорить о наличии «высшего общества» нового режима». К тому же, как отмечал Шпеер, «Гитлер не поощрял общения между руководителями. По мере же того, как ситуация становилась критической в последние годы, он внимательно и с большим подозрением наблюдал за любыми попытками сближения между своими соратниками».

Перемены в руководстве гитлеровской Германии в конце апреля 1945 года отражали победы одних лиц и их группировок и поражения других. Эти изменения в расстановке сил наверху были подтверждены последней волей Гитлера. В то же время происшедшие перемены отражали нечто большее, чем обычное завершение борьбы за власть внутри правящих верхов. Дело в том, что высшие деятели Германии руководили теми или иными направлениями государственной деятельности, обладая известной самостоятельностью в осуществлении своих властных полномочий в пределах значительных сфер влияния. Английский историк Алан Баллок утверждал: «Геринг, Геббельс, Гиммлер и Лей, каждый из них, создал свою частную империю для себя». Синхронная смена многих министров и других руководителей означала не только распад этих «частных империй», но и провал политики в самых разных сферах государственного руководства Германией, а, стало быть, глубокий кризис Третьего рейха, начавшийся задолго до начала боев в Берлине.

В то же время, очевидно, что новый состав правительства, утвержденный Гитлером в его «Политическом завещании», не мог сам по себе разрешить кризис, в котором оказалась гитлеровская Германия. Помимо прочего, назначения Гитлера игнорировали то обстоятельство, что из всего состава правительства, перечисленного им в «Завещании», в окруженном советскими войсками центре Берлина оставались лишь трое: Геббельс, Борман и новый рейхсминистр пропаганды Вернер Науман. Новым рейхсфюрером и шефом германской полиции был назначен гауляйтер Ханке, который находился в окруженном советскими войсками Бреслау (Вроцлаве). Большинство же министров находились в разных частях Германии, еще не занятых Красной Армией и союзниками. Назначения Гитлера свидетельствовали об окончательном утрате им чувства реальности.

В своем письме Сталину Геббельс писал, что Гитлер передал высшую власть троим – Дёницу, Борману и ему. Дёниц был назначен рейхспрезидентом, Геббельс – рейхсканцлером, а Борман – министром по делам партии. Однако роли в триумвирате, сформированным Гитлером, были не четко определены.

Из истории известно насколько неустойчивы любые триумвираты. Распределение высших постов заранее обрекало правящую группировку на обострение внутренней борьбы за влияние. Комментируя в своих воспоминаниях последние назначения Гитлера, Альберт Шпеер называл их «самыми абсурдными в его карьере государственного деятеля… Он не смог ясно определить, как это уже случалось в последние годы его жизни, кто обладает высшей властью: канцлер или его кабинет, или же президент. Согласно букве завещания, Дёниц не мог сместить канцлера или кого-либо из министров, даже если бы оказалось, что они не годятся для работы. Так важнейшая часть полномочий любого президента была отнята у него с самого начала».

Было очевидно, что формирование последнего правительства Гитлером, не устранило противоречия нацистского режима и не остановило острую борьбу за власть в его руководстве. Исследование борьбы за власть в гитлеровской верхушке на протяжении всего существования нацистского режима и внимательное изучение фактов, относящихся к последним дням Третьего рейха, позволяет вновь поставить вопрос, который давно мучает исследователей разных стран мира: «Куда бесследно исчез Борман, уполномочивший Геббельса «установить связь с вождем советского народа?»» Более того, можно поставить вопросы, которые почему-то не ставили в течение 70 лет: «Почему переговоры генералов Чуйкова и Соколовского с Кребсом не привели к капитуляции Германии 1 мая?» «По какой причине через несколько часов после прибытия Кребса с письмом от Геббельса, автор письма, его жена, их дети, а также его посланец к Чуйкову расстались с жизнью?» «Какие события, разыгравшиеся в бункере рейхсканцелярии 1 мая, повлияли на то, что были подписаны два акта о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил – 7 мая в Реймсе и в полночь с 8 на 9 мая в Берлине?»

А чтобы найти ответы на эти и другие вопросы следует внимательно разобраться не только в событиях 1 мая в Берлине, но и в истории гитлеровской Германии, а также в биографиях тех, кто утратил свое высокое положение или, напротив, возвысился в последние дни существования Третьего рейха.

Часть I

Гитлеровская команда: удаленные с поля

Среди тех, кто был отстранен от руководства гитлеровской Германии в последние дни ее существования, можно выделить 6 наиболее значительных фигур: Гудериан, Розенберг, Риббентроп, Шпеер, Гиммлер, Геринг. В то же время три прежних вождя рейха сохранились в составе нового правительства, сформированного Гитлером в соответствии с его последней волей: Лей, Борман, Геббельс. Вместе с Дёницем, который никогда не входил в состав высшего руководства страны, но был назначен президентом Германии, и самим Гитлером, получается 11 человек – целая футбольная команда.

Представим себе, что подобные перемены произвел капитан футбольной команды незадолго до финального свистка судьи, а затем сам сбежал с поля. Скорее всего, даже зрители, включившие телевизор незадолго до этих событий решили бы, что шансы команды на победу или на ничейный результат стремительно приближаются к нулю, а ее капитан находится в невменяемом состоянии. Кто из «игроков» команды Третьего рейха вызвал истеричный гнев ее капитана? Каким образом у них возникли проблемы с капитаном? Кто был признан годным для продолжения «игры»? Для начала рассмотрим судьбы тех, кто был «удален с поля».

Глава 1. Генерал Гудериан и другие военачальники

Первой знаменательной отставкой в гитлеровском руководстве стало отстранение от дел начальника генерального штаба сухопутных войск генерала Гейнца Гудериана 28 марта 1945 г. О том, что в ту весну в мире многие перестали внимательно следить за перемещениями в руководстве Третьего рейха и немало людей долгое время не знали об этой отставке, можно понять из содержания оперативной сводки Советского Информбюро за 2 мая, опубликованной в центральных советских газетах 3 мая. В ней Кребса называли «вновь назначенным начальником генерального штаба». Очевидно, что назначение Кребса вместо Гудериана все еще было новостью в начале мая 1945 г. В то же время отставка Гудериана логично вытекала из всей истории отношений Гитлера с германской армией.

Начав службу в рядах кайзеровской армии в 1914 г., сотрудничая с армейской разведкой после войны, а затем с генералом Людендорфом во время подготовки и осуществления Мюнхенского путча, опираясь на поддержку армии, Гитлер полагался на сухопутную армию как на главную силу в реализации своих военно-политических планов. Однако постепенно он столкнулся с сопротивлением ряда видных военачальников. Борьба Гитлера против руководства сухопутной армии увенчалась ростом оппозиционности среди военных и почти полной утратой доверия к военачальникам со стороны фюрера. Отставка Гудериана стала последним этапом в длительном конфликте между руководством армии и Гитлером.

От «Железной дивизии» к железным машинам

Гейнц Гудериан был выходцем из помещичьего рода и сыном кадрового офицера. Родившись 17 июня 1888 г., Гудериан по окончании кадетского корпуса в 1907 г. поступил на воинскую службу. 1 октября 1913 г. Гудериан женился на Маргарите Герне, с которой прожил всю жизнь. Она стала матерью двух сыновей Гудериана.

Во время Первой мировой войны Гудериан находился на Западном фронте, главным образом в армейских штабах. После окончания войны он служил в министерстве обороны.

В 1919 г. Гудериан участвовал в военных действиях в Прибалтике в составе «Железной дивизии» 6-го резервного корпуса генерала фон дер Гольца, которая сражалась против советских частей. Действуя по соглашению с Антантой, «Железная дивизия» разгромила советскую власть в Литве, а затем и в значительной части Латвии. В 1920–1921 гг. Гудериан не раз принимал участие в подавлении рабочих выступлений в Германии.

С января 1922 Гудериан служил во вновь созданных автомобильных частях, а с октября 1931 г., получив звание подполковника, стал начальником штаба автомобильных войск рейхсвера. В рамках этих войск создавались и танковые силы.

Появление танковых войск коренным образом изменили методы ведения войны. В своих воспоминаниях Г. Гудериан отмечал: «Первая мировая война после короткого периода маневренных действий на Западном фронте застыла в позиционных сражениях. Никакое сосредоточение военных средств, достигшее громадных размеров, не в состоянии было сдвинуть фронты с места, пока в ноябре 1916 г. на стороне противника не появились «танки» и не перенесли благодаря своей броне, гусеницам и вооружению, состоявшему из пушек и пулеметов, ранее незащищенных солдат через заградительный огонь и проволочные заграждения, через рвы и воронки живыми и боеспособными на передний край обороны немцев; наступление было восстановлено в своих правах… Сколь велико значение танков, показал Версальский договор, которым Германии запретили под страхом наказания иметь и производить бронемашины, танки и другие подобные машины, могущие служить военным целям. Следовательно, у наших врагов танк считался боевым оружием такого решающего значения, что нам запретили его иметь».

К началу 30-х гг. Гудериану, по его словам, «стало ясно, что будущая структура бронетанковых войск должна способствовать их использованию для решения оперативных задач. Поэтому организационной единицей могла быть только танковая дивизия, а в дальнейшем – танковый корпус. Задача состояла теперь в том, чтобы убедить представителей других родов войск, а также руководство армии, что наш путь является правильным. Сделать это было трудно, так как никто не верил, что автомобильные войска, относившиеся к службе тыла, могут быть использованы в тактических и даже в оперативных целях. Старые рода войск, прежде всего пехота и кавалерия, считались основными».

Гудериан одним из первых военачальников оценил большие возможности танков. Летом 1932 г. Гудериан принял участие в учениях с применением бронеавтомобилей и первых макетов танков.

Тем временем за рубежами Германии появились теоретические работы, авторы которых признали танки решающей силой будущей войны. В 1934 г. в Париже вышла в свет книга секретаря Высшего совета национальной обороны Франции полковника Шарля де Голля «За профессиональную армию». В одной из глав книги де Голль рассказал о возможности стремительно перебросить в течение одной ночи большие танковые соединения и развернуть наступление 3000 танков на фронте шириной в 50 километров. Де Голль считал, что танковые армады могут наступать со скоростью 50 километров за день боя. После прорыва обороны, писал де Голль, «откроется путь к великим победам, которые по своим далеко идущим последствиям сразу же приведут к полному разгрому противника».

Однако идеи де Голля встретили непреодолимое сопротивление французских военачальников, исходивших из оборонительной, а не наступательной стратегии и уверовавших в неуязвимость «линии Мажино». Германский поклонник танков Гудериан встретился с аналогичным сопротивлением профессиональных военных в Германии. Однако ситуация изменилась после прихода Гитлера к власти.

«Внимание! Танки!»

Хотя представители потомственной военной касты чувствовали себя выше «неотесанных» нацистов, некоторые из них охотно вступали в национал-социалистическую партию (НСДАП) и поддерживали Гитлера. Это объяснялось, прежде всего, тем, что сразу же после прихода к власти Гитлер взял курс на милитаризацию Германии. Отказ от обременительных ограничений Версальского договора, гонка вооружений и другие шаги правительства Гитлера получали безоговорочную поддержку значительной части военных Германии. Военачальники были довольны расправой Гитлера с Рёмом и его штурмовиками 30 июня 1934 г., так как в них видели опасных конкурентов профессиональной армии.

Особо энергично поддерживали Гитлера сторонники маневренной войны. Еще до Первой мировой войны германские военные считали, что Германия сможет победить лишь нанесением быстрых последовательных ударов по своим противникам на западе и на востоке. Идею проведения «краткосрочных военных операций» пропагандировал тогда фельдмаршал Х. Г. Б. Мольтке. Танки и моторизованные войска открывали техническую возможность для таких действий.

Вскоре после прихода Гитлера к власти Гудериан в середине 1933 г. получил возможность продемонстрировать новому рейхсканцлеру действия подразделений мотомеханизированных войск во время учений в Куммерсдорфе. Гудериан вспоминал: «Гитлер… проявил большой интерес к вопросам моторизации армии и создания бронетанковых войск… Я показал Гитлеру мотоциклетный взвод, противотанковый взвод, взвод учебных танков Т-1, взвод легких бронемашин и взвод тяжелых бронемашин. Большое впечатление на Гитлера произвели быстрота и точность, проявленные нашими подразделениями во время их движения, и он воскликнул: «Вот это мне и нужно!» После этого у меня сложилось впечатление, что канцлер полностью согласился бы с моими планами организации нового вермахта, если бы мне удалось изложить ему мои взгляды. Однако в этом я встретился с существенными затруднениями, связанными с неповоротливостью наших военных органов и отрицательным отношением к моим взглядам со стороны руководящих лиц генерального штаба, мешавших мне связаться с генералом Бломбергом (он был министром обороны и главнокомандующим вооруженными силами Германии. – Прим. авт.)»

Несмотря на возражения со стороны начальника генерального штаба генерала Людвига Бека, весной 1934 г. было создано командование мотомеханизированных войск. Гудериан стал начальником штаба этих войск. Он выступал инициатором развития бронетанковых сил и настаивал на существенном усилении их роли в боевых действиях в будущей войне.

Полностью одобряя политику Гитлера по отношению к бронетанковым войскам, которые должны были стать ударной силой в будущей «молниеносной» военной кампании, Гудериан в то же время, как и многие военачальники, разделял беспокойство рискованными действиями фюрера, которые могли спровоцировать войну, к которой Германия еще не была готова. Гудериан писал о том, что «весной 1936 г. мы были поражены решением Гитлера оккупировать Рейнскую область».

Позже, беседуя с Гудерианом осенью 1939 года Гитлер, по словам генерала, «подробно изложил историю возникновения своего недоверия к генералам, начиная с момента формирования армии, когда Фрич (главнокомандующий сухопутными силами Германии до 1938 г. – Прим. авт.) и Бек создали для него ряд трудностей, противопоставив его требованию о немедленном создании 36 дивизий свое предложение ограничиться 21 дивизией. Перед оккупацией Рейнской области генералы тоже предостерегали его; они были даже готовы, увидав первые признаки недовольства на лице французов, отвести обратно введенные в Рейнскую область войска, если бы имперский министр иностранных дел не высказался против этой уступки. Затем его сильно разочаровал фельдмаршал фон Бломберг и ожесточил случай с Фричем».

Гитлер ни слова не сказал Гудериану о сопротивлении Бломберга, Фрича и других военачальников его плану военных авантюр, изложенному им 5 ноября 1937 г. перед узким кругом государственных и военных руководителей рейха. Тогда, выслушав Гитлера, главнокомандующий ВМС Германии адмирал Эрих Редер в беседе с Вернером фон Бломбергом и Вернером фон Фричем сказал, что Германия не готова к войне. Соглашаясь с ним, Фрич и Бломберг в то же время подчеркивали, что главное – это получить средства на вооружение.

Все же через четыре дня Фрич представил Гитлеру меморандум, в котором указал, что Германия не может рисковать и подставить себя под возможный удар Франции. Гитлер ответил Фричу, что такого риска не существует, что главное – наращивать военный потенциал, и что, вообще не дело генерала заниматься политическими вопросами. Однако и Фрич, и Бломберг ясно понимали, что реализация гитлеровского плана чревата для Германии новым грандиозным военным поражением.

Не стал Гитлер говорить Гудериану и о том, как грубо были скомпрометированы, а затем отправлены в отставку Бломберг и Фрич. В противовес этим и другим генералам Гитлер поддерживал тех военачальников, которые, как Гудериан, выступали за реализацию его планов молниеносных военных кампаний.

Зимой 1936–1937 гг. генерал-майор Гейнц Гудериан изложил свои мысли о первостепенном значении танков в современной войне в книге «Внимание! Танки!». Ее основные положения были повторены в статье, опубликованной в военном журнале 15 октября 1937 г.

Основной тезис Гудериана гласил: «Огонь и движение – основа танкового наступления». Гудериан подчеркивал: «В первую очередь нужно добиться того, чтобы войска передвигались более быстрыми, чем раньше темпами и были в состоянии, несмотря на огонь обороняющегося противника, продолжать движение, препятствуя тем самым созданию новых оборонительных рубежей и нанося удар в глубину обороны… Используя в наступлении танки, мы сможем продвигаться значительно быстрее, чем передвигались до сих пор… После успешного прорыва мы будем продолжать дальнейшее продвижение». Гудериан указал и на ряд условий, необходимых для успеха танкового наступления: «Сосредоточение сил на выгодном участке местности, наличие слабых мест в обороне противника, превосходство над ним в танках и др.».

Подчеркивая приоритет танков в современной войне, Гудериан писал: «При ведении наступления с участием танков решающая роль принадлежит последним, а не пехоте, потому что неуспех танков влечет за собой провал всего наступления и, наоборот, успех танков обеспечивает победу… Мы полагаем, что именно танки в состоянии наносить стремительные удары одновременно по различным участкам обороны противника на значительном по ширине фронте, что именно они играют решающую роль в достижении общего успеха наступления и что достигаемый ими успех будет иметь не только тактическое значение, какое имели прорывы танков во время Первой мировой войны».

Подчеркивая главную роль танков в будущей молниеносной войне, Гудериан писал: «Мы, танкисты, считаем свой род войск вполне созревшим и уверены, что наш успех в будущих сражениях наложит отпечаток на предстоящие события. Если наступление танков будет удачным, то все остальные рода войск должны будут приспособиться к тому, чтобы действовать в одинаковом с ними темпе. Поэтому мы и требуем, чтобы те рода войск, которые будут взаимодействовать с нами для развития нашего успеха, были также подвижными и были нам приданы еще в мирное врем, потому что решающее значение в будущих сражениях будет иметь не количество пехоты, а количество бронетанковых войск».

Гудериан получил возможность продемонстрировать значение бронетанковых войск во время военных маневров, устроенных осенью 1937 г. На них присутствовали Б. Муссолини с итальянской военной миссией, английский фельдмаршал С. Деверел и члены венгерской военной миссии. По словам Гудериана, «в последний день маневров специально для иностранных гостей было проведено крупное наступление всех танковых сил, участвовавших в маневрах под моим командованием. Впечатление было исключительно сильным, хотя мы располагали в то время лишь небольшими танками типа Т-1… Результаты маневров показали, что танковая дивизия вполне оправдала себя как боевая единица».

Первым шагом в испытании методов «молниеносной войны», в которых ведущая роль отводилась танкам, стал аншлюс. 11 марта 1938 г. Гитлер подписал директиву, в которой говорилось: «Если другие меры окажутся безуспешными, я намереваюсь вторгнуться в Австрию при помощи вооруженных сил для того, чтобы создать конституционные условия и предотвратить дальнейшие нападки на прогерманское население… Поведение войск должно быть таковым, чтобы создать впечатление, что мы не намереваемся вести войну против наших австрийских братьев. В наших интересах, чтобы вся операция была проведена без применения насилия, но в форме мирного вступления при приветствии со стороны населения. Поэтому следует избегать любой провокации. Если, однако, будет оказано сопротивление, то оно должно быть сломлено безжалостно силой оружия».

Хотя захват Австрии произошел без применения оружия, он был использован для демонстрации военной мощи Германии, особенно его танковых армий. По мнению У. Черчилля, эта демонстрация провалилась. Описывая немецкий поход на Австрию, У. Черчилль в своих воспоминаниях утверждал, что «большинство танков оказались не в состоянии продолжать движение. В моторизованных подразделениях тяжелой артиллерии имели место аварии. Дорогу от Линца до Вены загромоздили застрявшие тяжелые машины». Черчилль уверял, что Гитлер «обрушился на своих генералов с руганью, но те заявили, что не виноваты. Они напомнили фюреру, что он и слушать не хотел предостережения Фрича о риске для Германии идти на более крупный конфликт».

Гейнц Гудериан, участвовавший в походе на Австрию, опровергал высказывания Черчилля относительно «разноса», устроенного Гитлером генералам. Однако Гудериан признал, что «высшее командование было недостаточно подготовлено к проведению этого похода. Решение о нем исходило от одного Гитлера. Весь поход представлял собой сплошную импровизацию, что явилось для танковых дивизий, созданных лишь осенью 1935 г., рискованным мероприятием… Наиболее важным недостатком, выявившимся в процессе марша, оказалась неудовлетворительная постановка ремонта техники, особенно танков… Имели место серьезные затруднения в обеспечении горючим».

Недавняя расправа с Бломбергом и Фричем и неудачи танкового броска на Австрию усилила рост оппозиции среди немецких генералов, не желавших вести страну к сокрушительному военному поражению. По мере обострения международных кризисов 1938 года вокруг Чехословакии, последовавших за аншлюсом, среди военных созрел заговор против Гитлера, в котором на первых порах участвовали высшие руководители вооруженных сил Германии. Они были готовы свергнуть Гитлера, как только ситуация приблизится к развязыванию войны.

Заговорщики считали, что Германия будет обречена на поражение в случае начала войны. Кроме того, они учитывали, что значительная часть немецкого народа, поддерживая Гитлера, его идеологию и внутреннюю политику, не хотела войны. Широко распространенные в германском народе расистские установки, националистическая спесь и убежденность в том, что немцам должны принадлежать богатые земли планеты сочетались с горькими воспоминаниями об ужасах Первой мировой войны и ее последствиях.

В последние дни сентября к чехословацкой границе перебрасывались немецкие войска. Некоторые части проходили через Берлин. Американский корреспондент Уильям Ширер видел, что берлинцы с мрачными лицами наблюдали за проходившими войсками. Не было ничего похожего на тот энтузиазм, с которым провожали солдат в германской столице летом 1914 года.

Стремясь предотвратить войну из-за Судет, заговорщики установили контакт с западными державами. Исходя из того, что Англия решительно отвергнет требования Гитлера, заговорщики назначили военный переворот на 29 сентября 1938 г. Приказ о выступлении должен был отдать новый начальник генерального штаба генерал Франц Гальдер. Однако за день до этого Гальдер узнал, что премьер-министры Великобритании и Франции Чемберлен и Клемансо направляются в Мюнхен, чтобы договориться с Гитлером о разделе Чехословакии. Поэтому, сообщал потом Гальдер, «я взял обратно приказ о начале путча». Его поддержал и главнокомандующий сухопутными силами Германии фельдмаршал Вальтер фон Браухич.

Трусливая капитуляция Великобритании и Франции в Мюнхене 29–30 сентября 1938 года позволила Гитлеру получить всё, что он требовал. Военные отказались от переворота. Последующие бескровные захваты Чехии и Мемельской области в марте 1939 года убедили многих военных в Германии в том, что программа захватов Гитлера, изложенная им 5 ноября 1937 г., успешно выполнялась под угрозой оружия, но без применения его. Более того, после этих захватов, которые усилили военно-стратегическое положение Германии и мощь ее военной промышленности за счет чешской, военачальники поддержали подготовку Гитлера к нападению на Польшу. Правда, многие из них считали, что и в этом случае Гитлер захватит эту страну, не прибегнув к оружию, а получив ее в виде уступки от стран Запада. В то же время военные заговорщики не исключали возможности выступления против Гитлера в случае неудач в польской кампании.

Разгром Польши и обострение отношений Гитлера с военными

Польская кампания, начавшаяся 1 сентября, впервые показала методы военных действий, на которые затем полагалась германская армия в ходе Второй мировой войны. Американский историк Луи де Йонг писал: «На большинстве участков фронта польское сопротивление непосредственно у границ было быстро подавлено; танковые соединения устремлялись в прорыв далеко в глубь страны. Польская авиация оказалась уничтоженной к исходу первого дня боев; немцы завоевали господство в воздухе… Превосходство немцев в вооружении и искусстве склоняло чашу весов в их пользу».

Активный участник польской кампании Гудериан испытывал полное удовлетворение тем, как реализовывались его идеи танковой войны. Он писал: «Польский поход явился боевым крещением для моих танковых соединений. Я пришел к убеждению, что они полностью себя оправдали, а затраченные на их создание усилия окупились… Несомненно, этот род войск решающим образом способствовал тому, что кампания закончилась в такое короткое время и с такими незначительными потерями».

Гудериан и ряд других генералов вермахта получили высокие награды от Гитлера. Однако не исключено, что Гитлер что-то знал об оппозиционных настроениях в армии. Об этом свидетельствовало содержание политических лекций, с которыми выступили перед высшими военачальниками и офицерами Германии в ноябре 1939 г. партийные руководители, в том числе Геббельс, Геринг и Гитлер. По словам Гудериана, «в лекциях названных лиц повторялась одна и так же мысль: «Генералы военно-воздушных сил, действующие под целеустремленным руководством партайгеноссе Геринга – абсолютно надежные люди в политическом отношении; также и адмиралы надежно воспитываются в духе указаний Гитлера; однако к генералам сухопутных войск у партии нет полного доверия».

Заговорщики были напуганы этими речами. Гудериан же и другие генералы, не участвовавшие в заговоре, восприняли их с негодованием. Гудериан писал: «После успехов в только что закончившейся польской кампании этот тяжелый упрек нам был непонятен. По возвращении в Кобленц я посетил начальника штаба группы армий, хорошо знакомого мне генерала Манштейна, чтобы поговорить с ним о мерах, которые надлежит принять. Манштейн разделял мое мнение, что генералитет не может мириться с упомянутыми высказываниями. Он беседовал уже со своим командующим, но тот не был склонен что-либо предпринимать. Он посоветовал мне еще раз поговорить с Рундштедтом, что я и сделал немедленно. Генерал-полковник фон Рундштедт был уже информирован обо всем; он согласился лишь посетить главнокомандующего сухопутными силами и сообщить ему о сложившихся среди нас мнениях. Я возразил ему, сказав, что упреки в первую очередь направлены по адресу главнокомандующего сухопутными силами и что он лично слышал их; дело состоит как раз в том, чтобы пойти к Гитлеру и рассеять эти необоснованные подозрения. Генерал фон Рундштедт не проявил готовности предпринять дальнейшие шаги».

Тогда Гудериан обратился к генерал-полковнику Вальтеру фон Рейхенау. По словам Гудериана, его «преданность Гитлеру и партии была всем известна». Однако, к удивлению Гудериана, Рейхенау заявил о наличии у него с Гитлером острых разногласий. По этой причине Рейхенау отказался идти к Гитлеру, чтобы выразить протест военачальников.

Гудериан решился сам идти к Гитлеру. По его словам, он заявил Гитлеру: «Я пришел сегодня к вам, чтобы выразить протест против высказываний, которые мы восприняли как несправедливые и оскорбительные. Если вы питаете недоверие к отдельным генералам… тогда вы должны отстранить их. Предстоящая война будет продолжаться долго. Мы не можем терпеть такого раскола в верховном командовании. Необходимо восстановить доверие, пока война не достигла критической стадии, как это имело место во время Первой мировой войны в 1916 г., пока Гинденбург и Людендорф не возглавили верховное командование. Однако такой шаг был сделан слишком поздно. Наше верховное командование должно остерегаться такого положения, когда необходимые решительные меры опять будут приняты слишком поздно».

Внимательно выслушав 20-минутную речь генерала, Гитлер ответил, что его недовольство сухопутными войсками вызвано, прежде всего, их главнокомандующим Браухичем. Гудериан предложил назначить вместо него Рейхенау. Но Гитлер отверг эту кандидатуру. Других кандидатов, предложенных Гудерианом, Гитлер также отверг.

Затем, по словам Гудериана, Гитлер обрушился с критикой на руководителей армии. Он сказал, что «нынешний главнокомандующий внес ему совершенно неприемлемые предложения по вопросам вооружения. Ярким примером этого являются его совершенно неудовлетворительное предложение о расширении производства легких полевых гаубиц. Его план содержал смехотворно малые цифры. Что же касается совершения предстоящего похода на Запад, то его, Гитлера, мнение тоже расходится с мнением главнокомандующего».

Блицкриг в Западной Европе

Осенью 1939 года военные, по словам Г. Гудериана, «надеялись на то, что быстрая победа в Польше окажет определенное политическое воздействие и западные державы удастся склонить к разумному миру». В противном случае, Германия могла быть разбита в результате англо-французского наступления. После войны генерал-лейтенант Б. Циммерман писал: «Если бы французы, имевшие тогда значительное превосходство в силах, перешли в наступление, то весьма возможно, что им удалось бы прорвать Западный вал и даже продвинуться в глубь Германии. Когда Германия начала войну с Польшей, Западный вал… был еще не готов, и работы по его созданию находились в самом разгаре».

Позже генерал Йодль заявил, что «до 1939 года мы были в состоянии разбить Польшу, но мы никогда, ни в 1938 году, ни в 1939 году, не были в состоянии выдержать концентрированный удар всех этих стран (Англии, Франции и Польши); и если мы еще в 1939 году не потерпели поражения, то это только потому, что примерно 110 французских и английских дивизий, стоявших во время нашей войны с Польшей на Западе против 23 германских дивизий, оставались совершенно бездеятельными».

На Западном фронте велась «странная война», по поводу которой И. В. Сталин сказал: «Воевать-то они воюют, но война какая-то слабая: то ли воюют, то ли в карты играют». Генерал-лейтенант Б. Циммерман писал: «В критические дни осени 1939 года войска, оборонявшие эти укрепленные линии, ограничивались только тем, что изредка обстреливали друг друга и вели наблюдение». Как и прежде, поведение западных держав позволяли Гитлеру готовиться к реализации своих авантюристических планов.

В то же время страх перед началом наступления западных союзников вновь активизировал усилия антигитлеровских заговорщиков среди военных. Один из участников заговора Ульрих фон Хассель писал в своем дневнике: «Приблизительно 4 ноября 1939 г. мне сказали, что все подготовлено для покушения на Гитлера… Вдруг утром 6 ноября я узнал, что все отменено. 5 ноября генерал, в чьих руках были все нити заговора, должен был делать доклад Гитлеру по текущим вопросам. В конце доклада Гитлер неожиданно спросил его, что он еще намечает. Ничего не подозревавший генерал назвал некоторые дополнительные технические детали. После этого Гитлер воскликнул: «Нет, я не об этом спрашиваю, я догадываюсь, что вы что-то замышляете». Генерал с трудом сохранил самообладание, сделал вид, что он удивлен и ничего не знает. От Гитлера он прибежал в панике и заявил, что заговор кем-то предан. В результате от этого плана отказались. Через несколько дней стало очевидным, что никакого предательства не было, и Гитлер ничего о заговоре не знал. Он просто брал на испуг».

30 декабря 1939 г. руководители заговора Карл Гёрдлер, Йозеф Бек, Иоханнес Попитц разработали новый план переворота, который предусматривал ввод войск в Берлин и смещение Браухича с поста главнокомандующего вооруженными силами. Некий врач должен был объявить, что Гитлер не в состоянии управлять страной. После этого Гитлер должен быть посажен под стражу.

Заговорщики вступили в контакт с представителями западных держав. В ходе переговоров в Швейцарии в конце февраля 1940 г. один из руководителей заговора У. Хассель передал английскому посреднику Л. Брайансу меморандум, в котором излагались цели и принципы антигитлеровских заговорщиков. В меморандуме подчеркивалось их стремление не допустить «большевизации» Европы. В то же время заговорщики исходили из того, что Австрия и Судеты останутся в составе Германии, а восточная граница Германии будет установлена такой, какая она была в 1914 г. Таким образом, заговорщики были намерены сохранить все захваты Гитлера. В то же время они рассчитывали, что после переворота военное правительство будет признано Великобританией.

Однако отказ западных держав активно поддержать генералов, а также нежелание наиболее влиятельных из последних нанести удар по армии во время войны, заставили руководителей заговора отложить осуществление переворота. Гальдер же, являвшийся одним ведущих участников заговора, отказывался приступить к осуществлению переворота, так как в это время с энтузиазмом разрабатывал планы военной кампании на западе. В письме к Гёрдлеру Гальдер сообщал, что пришел к выводу о необходимости вести войну до победного конца.

Методы молниеносной войны, разработанные при участии германского генштаба, были применены Гитлером при захвате Дании и Норвегии. Де Йонг писал: «В датской столице многочисленные правительственные учреждения оказались захваченными немцами еще утром 9 апреля. Жившие в Копенгагене немцы с большим рвением и энтузиазмом показывали солдатам дорогу и служили переводчиками. Радио, почта, телеграф, телефон, железные дороги сразу же оказались под немецким контролем. Немцы знали точно, куда им следует направляться. Об импровизации не могло быть и речи. Сказались целые месяцы тщательной подготовки». Захват Дании, главным образом с помощью военно-морского десанта, был осуществлен так неожиданно, что датские солдаты оказали лишь незначительное сопротивление. В ходе недолгих столкновений 13 солдат датского королевства было убито и 23 ранено. На этом вооруженное сопротивление вермахту в Дании завершилось.

В ночь с 8 на 9 апреля началось вторжение в Норвегию. Описывая захват Норвегии, немецкий полковник Эгельгаф писал: «Войскам первого эшелона удалось захватить различной величины плацдармы и силами сколоченных на месте боевых групп продвинуться в направлении тех районов, где шло развертывание норвежской армии, а также к тем разведанным заранее учебным центрам, где располагались отдельные роты норвежцев… Боевым группам удалось полностью сорвать мобилизацию и развертывание норвежской армии и захватить в свои руки почти всю боевую технику и вооружение норвежцев».

Неожиданное вторжение немецких войск вызвало панику в стране. Голландская газета «Ньюве роттердамше курант» писала 14 апреля: «У входов в метро дрались обезумевшие люди, стараясь поскорее укрыться в подземных туннелях; некоторые пытались спрятаться в подъездах домов, кое-кто бежал к дворцовому парку. Часть людей бежала, или пыталась убежать из города; люди катили перед собой детские коляски, забирались на грузовики, брали приступом железнодорожные станции, где весь свободный подвижной состав заполнялся до отказа. Поезда отправлялись в сельские районы».

Де Йонг констатировал: «Все были вне себя от страха, уныния и сомнений. В то время как часть населения Осло в панике убегала с насиженных мест, немцы, хладнокровные и спокойные, вступали в город: первые отряды немецких войск двигались с аэродромов к правительственным зданиям. Примерно к полудню они захватили намеченные объекты… Никто не знал, что необходимо предпринять. Как могло случиться, что немецкие войска среди бела дня, почти в 400 милях от ближайшего немецкого порта, смогли беспрепятственно вступить в город и спокойно расположиться во всех правительственных зданиях? Оставшееся в городе население было совершенно ошеломлено… На следующий день… выяснилось, что немцы проникли не только в Осло, но и во все другие крупные города норвежского побережья: в южной его части были заняты Кристиансунн, Эгерсунн, Ставангер и Берген, в центральной части – Тронхейм, на крайнем севере – Нарвик… За всю историю не было ни одного примера такого широкого и успешного использования внезапности».

Но если для населения Дании и Норвегии вторжение немецких войск было неожиданным, то такое же нападение должны были каждый день ожидать и англо-французские войска на Западном фронте весной 1940 г. Ведь с начала сентября 1939 г. Франция и Великобритания находились в состоянии войны, англо-французские войска стояли на германской границе, а порой между противоборствующими армиями шла перестрелка. Было также известно, что Германия нападет на Францию через Бельгию, Нидерланды и Люксембург. И все же наступление немецких войск, начавшееся 10 мая 1940 года, застало западных союзников врасплох.

Еще до начала военных действий Гудериан был уверен в успехе вермахта на Западном фронте. В своих воспоминаниях он не пытался преуменьшить свой вклад в эту победу. Генерал писал: «Из теоретического анализа, сделанного человеком, не скованным никакими традициями, был сделан вывод о конструкции и использовании танков, а также об организации и использовании бронетанковых соединений, вывод, который вышел за рамки теорий, господствовавших за границей. В упорных спорах, длившихся годами, мне удалось претворить в жизнь мои убеждения раньше, чем другие армии подошли к решению аналогичных задач. Преимущество в проектируемой организации и в боевом использовании танков было первым фактором, на котором основывалась моя вера в успех. Даже в 1940 г. я почти один в германской армии верил в это».

Гудериан подчеркивал, что «Франция обладала самой сильной сухопутной армией и самыми крупными бронетанковыми силами в Западной Европе». У Франции было больше танков, чем у Германии (4800 против 2200), а «французские танки превосходили немецкие броневой защитой и калибром пушек». Правда, он отмечал, что французские танки уступали немецким «в совершенстве приборов управления и скорости». Однако, как писал Гудериан, военное руководство Франции придерживалось устаревших методов ведения военных действий, характерных для Первой мировой войны: «Несмотря на наличие этого самого сильного подвижного боевого оружия, Франция создала «линию Мажино» – самый прочный укрепленный рубеж в мире. Почему же деньги, вложенные в укрепления, не были использованы для модернизации и усиления подвижных средств? Старания де Голля и Даладье в этом направлении были оставлены без внимания. Отсюда следовал вывод, что верховное командование французской армии не признавало или не хотело признавать значения танков в маневренной войне… Немецкое командование могло с уверенностью считать, что оборона Франции с учетом использования укреплений планируется осторожно и схематично по доктрине, основанной на выводах из Первой мировой войны, т. е. на опыте позиционной войны, – высокой оценке огня и недооценке маневра. Известные нам принципы французской стратегии и тактики 1940 г., противоположные моему методу ведения боевых действий, явились вторым фактором, обосновывавшим мою веру в победу». Гудериан пришел к выводу о том, что в верхах Франции «надеялись избежать серьезной военной кампании. Пассивное… поведение французов во время зимы 1939/40 г. приводило к выводу, что желание воевать у Франции было невелико».

Генерал был убежден в том, что «целеустремленный внезапный удар крупными танковыми силами через Седан на Амьен с выходом к Атлантическому океану встретит лишь сильно растянутый фланг противника, находящегося в готовности к выдвижению в Бельгию. Для отражения такого удара противник располагает незначительными резервами; такой удар сулил большие надежды на успех, который при немедленном его использовании мог бы привести к окружению всех выдвинувшихся в Бельгию главных сил противника».

В своих мемуарах Уинстон Черчилль писал, что после воздушных налетов на аэропорты, центры связи, штабы, 10 мая 1940 г. «немецкие вооруженные силы ринулись на Францию через границы Бельгии, Голландии и Люксембурга. Почти в каждом случае им удалось добиться полной неожиданности. Из кромешной тьмы вдруг появилось бесчисленное количество хорошо вооруженных, энергичных штурмовых частей, часто в сопровождении легкой артиллерии и задолго до наступления дня сто пятьдесят миль фронта превратились в полосу огня… За один день вся внешняя линия обороны Голландии была захвачена… Роттердам превратился в пылающие руины. Гааге, Амстердаму и Утрехту грозила та же участь».

Генерал-лейтенант Б. Циммерман писал: «Операция повсюду развивалась очень быстро. Соединения группы армий фон Бока стремительно продвигались по Голландии, а армия генерала фон Рейхенау форсировала канал Альберта и начала наступать на Брюссель… Тем временем танковые и пехотные дивизии немцев, обгоняя друг друга, быстро выходили к Маасу. Уже в первый день наступления немцам удалось сломить довольно слабое сопротивление противника и захватить плацдармы на западном берегу Мааса. В результате этого путь для танковой группы фон Клейста был расчищен. В то время как самые боеспособные соединения левого крыла противника были втянуты в бой с группой фон Бока и шли навстречу своей гибели, немецкие танки безостановочно продвигались к морю в направлении Булони и Абвиля. Для северной группировки англо-французов создалась угроза быть отрезанной с юга. Выйдя к Ла-Маншу, немецкие танковые соединения и наступавшая в том же направлении армия генерала фон Клюге (4-я армия) повернули на север и совместно с войсками группы армий фон Бока, наступавшими с северо-востока и востока, обрушились на вражеские армии. Войска противника во Фландрии и Артуа оказались в окружении».

Рано утром 15 мая Черчилля разбудил телефонный звонок французского премьер-министра Поля Рейно из Парижа. Волнуясь, он сообщил: «Мы побеждены! Мы разбиты!» Черчилль не верил своим ушам. «Не может быть, чтобы великая французская армия исчезла за неделю, – говорил он. Позже он писал: «Я не осознавал последствия революции, осуществленной со времени Первой мировой войны вследствие введения в бой массы быстро движущейся брони».

Развитие событий приняло такой характер, что Гитлер сам испугался небывалых успехов своей армии. 17 мая Гудериан получил приказ остановить наступление. Он писал, что к этому времени им «всецело овладела идея, которую я высказал в марте на докладе у Гитлера, а именно, завершить прорыв и не останавливаться до самого берега Ла-Манша. Я совершенно не мог себе представить, что сам Гитлер, одобривший смелый план наступления Манштейна и не протестовавший против моего замысла осуществить прорыв, может испугаться собственной смелости и остановить наступление. Однако я чудовищно заблуждался».

Хотя приказ об остановке наступления был в тот же день отменен, вскоре Гитлер распорядился еще раз остановить наступление на англо-французские войска, окруженные под Дюнкерком. Через несколько лет после окончания войны, немецкие генералы осуждали это решение Гитлера. Гудериан писал, что 24 мая «произошло вмешательство верховного командования в проведение операции, оказавшее пагубное влияние на весь ход войны. Гитлер остановил левое крыло германской армии на реке Аа… Мы лишились дара речи». Генерал-лейтенант Циммерман так оценивал приказ Гитлера: «Это решение было, безусловно, одной из самых серьезных стратегических ошибок, когда-либо допущенных немецким командованием. Она привела к тому, что основные силы Британского экспедиционного корпуса (пусть даже без материальной части) смогли эвакуироваться в Англию и создать там основу для развертывания английских вооруженных сил. Около 300 тысяч англичан и большое количество французов сумели переправиться через пролив. Взятие немцами Дюнкерка расценивалось тогда немецкой общественностью как большая победа. На самом же деле это была неудача, так как англичане сохранили свои силы. Этот факт впоследствии оказал решающее влияние на весь ход войны».

И все же успех германской армии был грандиозным. Курт Типпельскирх писал: «В результате сокрушительных ударов в Бельгии и Северной Франции перестали существовать, кроме бельгийской армии, 30 французских и 9 английских дивизий. Французы потеряли свыше половины своих кадровых дивизий и большинство подвижных соединений». Попытки французских войск оказать сопротивление были сломлены. 14 июня был без боя сдан Париж. 17 июня Франция капитулировала. Генерал Вестфаль писал: «Теперь всё побережье Атлантического океана от Нарвика до франко-испанской границы было в немецких руках. Империя Гитлера протянулась от Бреста на западе до окраин Брест-Литовска на востоке».

Вскоре Гитлер расширил географию боевых действий вермахта. В феврале 1941 г. на помощь итальянским войскам в Ливию был направлен корпус «Африка» во главе с генерал-лейтенантом Эрвином Роммелем. К апрелю немецкий корпус, с боями продвигаясь по африканской пустыне, вышел к ливийско-египетской границе.

Гитлер решил помочь Италии и в ее неудачной кампании против Греции. Одновременно им было решено напасть на Югославию. Начальник оперативного управления генштаба генерал Альфред Йодль так записал указания Гитлера на совещании военных руководителей 27 марта 1941 года: «Фюрер полон решимости, не ожидая заявлений о лояльности со стороны нового правительства, провести все подготовительные мероприятия для того, чтобы уничтожить Югославию как в военном отношении, так и как национальное единство. Не будет сделано никаких дипломатических запросов и не будет представлено никаких ультиматумов. Будут приняты к сведению заверения, которым нельзя доверять. Нападение начнется, как только будут готовы все необходимые для этого средства и войска. Важно приступить к действию возможно быстрее… В политическом отношении особенно важно, чтобы новый удар против Югославии был нанесен с безжалостной жестокостью и чтобы военные разрушения проводились с быстротой молнии». Аналогичными принципами руководствовались и при разработке планов нападения на Грецию.

В военных действиях против Югославии и Греции, начавшихся 6 апреля 1941 г., были использованы методы блицкрига. Югославская армия совсем не имела танков. Из 1000 самолетов пригодными были лишь 300. Противотанкового и зенитного оружия было мало. К тому же вражда между сербами и хорватами привела к тому, что во время мобилизации лишь 30–40 % призывников явились на призывные пункты. После сокрушительных авиаударов на территорию Югославии устремились танковые и моторизованные дивизии вермахта. 11 апреля Хорватия провозгласила независимость и потребовала отзыва хорватов из югославской армии. 17 апреля Югославия подписала капитуляцию.

Несколько дольше времени занял захват немцами Греции. Полковник Зельмар писал: «Более решительным в бою оказался греческий противник. Первая атака, предпринятая 125-м немецким пехотным полком на Рупельском перевале против линии Метаксаса, захлебнулась под сосредоточенным огнем оборудованных на скалах огневых точек греков. Только после того, как 2-я танковая дивизия немцев, обойдя противника с фланга, прорвала греческую оборону на реке Струме и, обойдя Дойранское озеро, вышла 9 апреля к Салоникам… наступая двумя группами, танки фельдмаршала Листа начали бороздить греческий полуостров». 21 апреля в городе Лариса греческая армия капитулировала.

Правда, еще некоторое время немецкие войска выбивали из материковой части Греции и с греческих островов войска английского экспедиционного корпуса.

Таким образом, чуть более чем за три года после аншлюса Австрии Гитлер сумел не только выполнить свою программу завоеваний, изложенную 5 ноября 1937 г. и так напугавшую ведущих военачальников Германии своим авантюризмом, но многократно перевыполнил ее. Гитлер доказал сомневавшимся генералам огромные возможности молниеносных ударов танковых клиньев, о которых писали Шарль де Голль и Гейнц Гудериан.

Легкие победы и захваты целых стран в 1939–1941 гг. превратили даже бывших фрондеров в сторонников Гитлера. Говоря о позиции многих генералов в это время, участник заговора Ульрих фон Хассель писал в дневнике: «Для большинства из них карьера, в самом пошлом смысле слова, денежные подарки и жезл фельдмаршала были важнее, чем исторические цели и нравственные ценности, поставленные на карту». В отличие от подготовки к нападению на Чехословакию в 1938 г. и развертыванию кампании на Западном фронте в 1940 г., по мере завершения подготовки к нападению на СССР активность заговорщиков становилась минимальной. Один из заговорщиков Гизевиус писал: «С генералами о выступлении против Гитлера говорить невозможно… Нельзя найти такого генерала, который бы считал, что немецкий народ поддержит восстание в обстановке триумфальных побед Гитлера».

Гибель мифа о непобедимости германской армии на советской земле

Еще до нападений на Югославию и Грецию в июле 1940 г. Гитлер дал распоряжение готовиться к агрессии против СССР. После окончания войны ряд генералов уверяли, что они предупреждали Гитлера об опасностях этого похода. Генерал Гюнтер Блюментритт утверждал, что против этой военной кампании выступал фельдмаршал фон Рундштедт, сражавшийся на Восточном фронте в 1914–1917 гг. Возражали против похода в Россию главнокомандующий сухопутных сил фельдмаршал фон Браухич и начальник генерального штаба Гальдер. Особенно активно выступал против нападения на СССР генерал Кёстринг, который долго прожил в нашей стране.

Г. Блюментритт отмечал, что Гитлер, который провел Первую мировую войну на Западном фронте, не имел такого опыта. По словам генерала, в планах восточной кампании Гитлера не учитывались «бесконечные равнины, плохие или не существующие дороги, огромные болота и леса, бедные, разбросанные по местности деревни и, прежде всего, стойкий и упорный русский солдат». Вспоминая Первую мировую войну, Блюментритт писал, что «русский солдат проявлял исключительное искусство в ночных операциях и тех, что проходили в лесистой местности. Он предпочитал рукопашную схватку. Его физические требования были не велики, а его способность выстоять наперекор силы – феноменальна. Таков был солдат, которого мы знали и уважали четверть века назад. С тех пор большевики систематически переучивали молодежь этой страны. Было логично предположить, что Красная Армия окажется еще более крепким орешком, чем ее имперская предшественница».

Блюментритт указывал и на нехватку сведений о стратегическом потенциале СССР: «Самая большая нехватка разведывательных данных была в области русских танков. Мы не имели представления относительно того, сколько танков производится ежемесячно».

В ночь с 21 на 22 июня 1941 года передовые отряды трех групп германских войск («Север», которой командовал фельдмаршал Вильгельм фон Лееб, «Центр» под командованием фельдмаршала Федора фон Бока и «Юг» под начальством фельдмаршала Герда фон Рундштедта) были приведены в состояние боевой готовности. Гитлер говорил: «Когда поднимется «Барбаросса», мир затаит дыхание и замрет».

Участник Великой Отечественной войне, генерал-полковник А. Н. Ширинкин говорил о том, что гитлеровская Германия подготовилась нанести «удар неимоверной силы, невиданной в истории армий вторжения». На советской границе было сосредоточено «190 дивизий – пять с половиной миллионов человек, свыше четырех тысяч танков, около пяти тысяч самолетов, до двухсот кораблей, 48 тысяч орудий и минометов. Промышленность почти всех стран Европы работала на Гитлера… Гитлеровская армия, сосредоточившая в себе потенциал почти всей Европы, к началу войны была полностью отмобилизована. Такое в истории войн бывало редко, даже не было никогда».

Перечисляя схожие данные о военной мощи Германии и ее союзников, автор трехтомной биограф Гитлера, И. Фест обращал внимание также на «600 000 моторизованных единиц» германской армии. Он писал: «Это была самая огромная сосредоточенная на одном театре военных действий вооруженная мощь, которую когда-либо знала история. Наряду с немецкими соединениями стояли двенадцать дивизий и десять бригад Румынии, восемнадцать финских дивизий, три венгерские бригады и две с половиной словацкие бригады, позднее к ним присоединились три итальянские дивизии и испанская «Голубая дивизия»».

Казалось, что прибегая к тем же методам «молниеносной войны», которые принесли вермахту победы в Западной Европе, немцы добились на первых порах схожих результатов. Характеризуя наступление германских войск на центральном направлении, немецкий генерал и историк Курт фон Типпельскирх писал: «Противник был застигнут врасплох и совершенно ошеломлен. На южном фланге все переправы через Буг остались не разрушенными и попали в руки немцев». Быстрое продвижение немецко-фашистских войск вызвало смятение среди многих советских людей, включая и тех, кто защищал страну с оружием в руках. Уже 22 июня первый секретарь Компартии Белоруссии П. К. Пономаренко докладывал И. В. Сталину по телефону, что командующий Белорусским военным округом генерал армии Д. Г. Павлов, «под давлением тяжелой обстановки, особенно из-за утери связи со штабами фронтовых войск… потерял возможность правильно оценивать обстановку и руководить сражающимися частями, проявляет некоторую растерянность… не сосредотачивается на главных проблемах руководства».

Многие советские военные оказались не готовыми к германскому блицкригу. Секретарь Брестского обкома М. Н. Тупицын сообщал И. В. Сталину и П. К. Пономаренко 25 июня: «Руководство 4-й Армии оказалось неподготовленным организовать и руководить военными действиями… Вторжение немецких войск на нашу территорию произошло так легко, потому что ни одна часть и соединение не были готовы принять боя, поэтому вынуждены были или в беспорядке отступать или погибнуть».

Как и в других странах-жертвах блицкрига, на советской земле были также налицо проявления паники и трусости. Секретарь Лунинецкого райкома Пинской области В. И. Анисимов сообщал: «В Пинске сами в панике подорвали артсклады и нефтебазы и объявили, что их бомбами подорвали, а начальник гарнизона и обком партии сбежали к нам в Лунинец, а потом, разобравшись, что это просто паника, вернулись в Пинск, но боеприпасы, горючее пропали, – и дискредитировали себя в глазах населения».

Быстрый прорыв танковых и механизированных частей немцев на восток позволил им уже 27 июня выйти на южную окраину Минска и соединиться с другой группой танковых войск, которые шли через Вильнюс. Несколько советских армий были окружены.

В начале июля гитлеровское руководство подвело итоги первого периода военных действий на советско-германском фронте. За первые три недели войны немецко-фашистским захватчикам удалось оккупировать Литву, Латвию, часть Молдавии, почти всю Белоруссию, часть Эстонии, значительную часть правобережной Украины. 8 июля в своем приказе командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Бок писал: «Сражение в районе Белосток – Минск завершено. Войска группы армий сражались с четырьмя русскими армиями, в состав которых входило около 32 стрелковых, 8 танковых дивизий, 6 мотомеханизированных бригад и 3 кавалерийские дивизии. Из них разгромлено 22 стрелковых дивизии, 7 танковых дивизий, 6 мотомеханизированных бригад, 3 кавалерийские дивизии. Боевая мощь остальных соединений, которым удалось избежать окружения, также значительно ослаблена. Потери противника в живой силе очень велики. Подсчет пленных и трофеев к сегодняшнему дню выявил: 287 704 пленных, в том числе несколько командиров корпусов и дивизий, 2585 захваченных или уничтоженных танков, 1449 орудий, 246 самолетов, множество ручного оружия, боеприпасов, транспортных средств, склады продовольствия и горючего. Наши потери не выше, чем те, какие готовы понести мужественные войска».

Перехват инициативы позволил Гитлеру заявить 29 июня 1941 года: «Через четыре недели мы будем в Москве, и она будет перепахана». Гиммлер считал, что Москва будет взята 4 августа, Гальдер назначал день падения советской столицы на 25 августа. Позже Гитлер говорил бывшему германскому послу в СССР графу Курту фон Шуленбургу, что Москва будет взята 15 августа, а вся война на Востоке закончится 1 октября.

Однако руководители Германии и ее вооруженных сил не учитывали того обстоятельства, что, вторгнувшись в СССР, вермахт имел против себя иного противника, чем армии западноевропейских стран. Несмотря на растущий натиск войск Германии и её союзников, несмотря на поддержку, оказанную им вооруженными пособниками в Прибалтике и на Западной Украине, несмотря на проявления паники и неразберихи в первые дни войны, советские люди оказывали все возраставшее, активное сопротивление агрессору. Гальдер записал уже 22 июня: «После первоначального «столбняка», вызванного внезапностью нападения, противник перешел к боевым действиям. Без сомнения, на стороне противника имел место факт тактического отхода… Признаков же оперативного отхода не было и следа».

Описывая события первого дня войны, Гудериан признавал: «Вскоре противник оправился от первоначальной растерянности и начал оказывать упорное сопротивление. Особенно ожесточенно оборонялся гарнизон имеющей важное значение крепости Брест, который держался несколько дней, преградив железнодорожный путь и шоссейные дороги, ведущие через Западный Буг в Мухавец».

24 июня Гудериан неожиданно натолкнулся на «русскую пехоту, державшую под огнем шоссе, по которому должно идти наступление… Я вынужден был вмешаться и огнем пулемета из командирского танка заставил противника покинуть свои позиции». Однако в тот же день генерал опять попал под огонь красноармейцев. «Русские танки, – писал Гудериан, – обнаружили нас; в нескольких шагах от места нашего нахождения разорвалось несколько снарядов; мы лишились возможности видеть и слышать. Будучи опытными солдатами, мы тотчас бросились на землю, и только не привыкший в войне бедняга полковник Феллер, присланный к нам командующим резервной армией, сделал это недостаточно быстро и получил весьма неприятное ранение. Командир противотанкового дивизиона подполковник Дальмер-Цербе получил тяжелое ранение и через несколько дней умер».

Лишь после войны немецкие генералы признали, что даже в ходе успешных для них приграничных сражений не все задачи, поставленные перед тремя группами войск, были выполнены. Генерал Бутлар писал: «Хотя группа армий «Центр» в результате двух сражений за Белосток и Минск добились решающей победы, приведшей к уничтожению основной массы противника, однако две другие группы армий попросту гнали противника перед собой, не имея возможности навязать ему решающее сражение. Ведя тяжелые кровопролитные бои, войска группы армий «Юг» могли наносить противнику лишь фронтальные удары и теснить его на восток. Моторизованным немецким соединениям ни разу не удалось выйти на оперативный простор или обойти противника, не говоря уже об окружении сколько-нибудь значительных сил русских… Группе «Север» нигде не удалось окружить и уничтожить какие-либо крупные силы противника».

Даже там, где немцы окружали советские части, последние не сдавались врагу. Блюментритт признавал: «Окружения редко были полностью успешными, и большие группы окруженного противника часто выскальзывали из кольца на восток».

Успехи немцев были достигнуты ими немалой ценой. Бутлар писал: «В результате упорного сопротивления русских уже в первые дни боев немецкие войска понесли такие потери в людях и технике, которые были значительно выше потерь, известных им по опыту кампаний в Польше и на Западе». За это время вермахт потерял 92 тысячи убитыми и ранеными, до половины своих танков и около 1300 самолетов. Бутлар констатировал: «Стало совершенно очевидно, что способ ведения боевых действий и боевой дух противника, равно как и географические условия данной страны, были совсем непохожими на те, с которыми немцы встретились в предыдущих «молниеносных войнах», приведших к успехам, изумившим мир».

Первые дни войны дали примеры героизма многих советских людей. Гальдер писал: «Следует отметить упорство отдельных русских соединений в бою. Имели случаи, когда гарнизоны дотов взрывали себя вместе с дотами, не желая сдаваться в плен». Мужественно сражались защитники Брестской крепости, Перемышля, Лиепаи. Хотя советская военно-морская база Лиепая (Либава) пала 28 июня, немецкий историк Пауль Карелл признавал: «Оборона была организована блестяще. Солдаты хорошо вооружены и фанатически храбры… Они показали в Либаве наилучшие элементы советского военного искусства. Но эта победа была горьким уроком: в Либаве впервые выяснилось, на что способен красноармеец при обороне укрепленного пункта, когда им руководят решительно и хладнокровно». Немецко-фашистские и румынские захватчики долго не могли занять всю территорию Молдавии. На Крайнем Севере противник не сумел продвинуться далеко от границы. В Историческом музее Мурманска находится пограничный знак заставы Рестикент, которая так и не была сдана врагу за все годы войны.

Упорное сопротивление советских войск сорвало расчеты на быстрый разгром Советского Союза. Явное отставание немецких войск от намеченного Гитлером графика вызвало у него раздражение. Типпельскирх писал: «Когда в июле группы немецких армий еще успешно вели наступление и войска, хотя и с непривычным напряжением, но с чувством уверенности в своем превосходстве сражались с упорным противником, с такой необычной, прямо-таки допотопной страной и с ее коварным климатом, между Гитлером и Браухичем, а также начальником генерального штаба Гальдером возникли разногласия относительно дальнейшего ведения операций. По мере того, как три группы приближались к своим первоначально намеченным целям, эти разногласия все более обострялись».

Вопреки мнению Гальдера и Браухича, считавших необходимым сосредоточить все силы для захвата Москвы, Гитлер приказал направить главный удар на захват Ленинграда, Крыма, Донбасса и подступов к Кавказу. Типпельскирх писал: «Главнокомандующий сухопутными силами после того, как он исчерпал все возможности доказать правильность своих соображений, подчинился данным ему приказам. Но между ним и Гитлером лежала теперь целая пропасть, и, хотя внешние противоречия и были на какое-то время преодолены, это глубокое расхождение готово было проявиться по любому серьезному поводу».

Следствием решения Гитлера была долгая битва за Киев. Хотя она была выиграна немцами, потери в живой силе и технике в ходе боев за столицу Украины, а также утрата времени, были невосполнимыми. И все же Гитлер пытался одержать решающую победу до конца года. К началу октября 1941 г., по свидетельству Гудериана, «три четверти всей германской армии были предназначены для… наступления на Москву». Опять немецким войскам удалось окружить значительное число советских войск, а танкам оказаться в предместьях Москвы. Однако наступление, достигнутое дорогой ценой, захлебнулось.

Став командующим 2-й танковой армией 5 октября 1941 г., Гудериан вспоминал, что «в этот день я получил довольно внушительное представление об активности русской авиации. Сразу же после моего приземления на аэродроме в Севске произошел налет русской авиации на этот аэродром, где находилось до 20 немецких истребителей». На другой день 6 октября «южнее Мценска 4-я танковая дивизия была атакована русскими танками, и ей пришлось пережить тяжелый момент. Впервые проявилось в резкой форме превосходство русских танков Т-34. Дивизия понесла значительные потери. Намеченное быстрое наступление на Тулу пришлось пока отложить».

В эти дни, вспоминал Гудериан, поступали «особенно неутешительные донесения о действиях русских танков, а главное, об их новой тактике. Наши противотанковые средства того времени могли успешно действовать против танков Т-34 только при особо благоприятных условиях. Например, наш танк Т-IV со своей короткоствольной 75-мм пушкой имел возможность уничтожить танк Т-34 только с тыльной стороны, поражая его мотор через жалюзи. Для этого требовалось большое искусство. Русская пехота наступала с фронта, а танки наносили массированные удары по нашим флангам. Они кое-чему уже научились… Потери русских были значительно меньше наших потерь».

После боев 11 октября Гудериан признавал: «В бой было брошено большое количество русских танков Т-34, причинивших большие потери нашим танкам. Превосходство материальной части наших танковых сил, имевшее место до сих пор, было отныне потеряно и теперь перешло к противнику. Тем самым исчезли перспективы на быстрый и непрерывный успех».

28 октября, как вспоминал Гудериан, «нам было передано пожелание Гитлера «захватить нашими подвижными батальонами» мосты через Оку восточнее Серпухова». Однако, как признавал Гудериан, «подвижных батальонов» уже не было. Гитлер жил в мире иллюзий».

Г. Блюментритт писал: «С изумлением и разочарованием мы открыли в октябре и начале ноября, что разбитые русские кажется не подозревают о том, что они перестали существовать как военная сила. Сопротивление противника усилилось и сражения стали все более жестокими каждый день».

6 ноября 1941 г. Гудериан написал письмо, в котором говорилось: «Наши войска испытывают мучения, и наше дело находится в бедственном состоянии, ибо противник выигрывает время, а мы со своими планами находимся перед неизбежностью ведения боевых действий в зимних условиях. Поэтому настроение у меня очень грустное… Единственная в своем роде возможность нанести противнику мощный удар улетучивается все быстрее и быстрее, и я не уверен, что она может когда-либо возвратиться».

После окончания войны из одной книги немецких авторов в другую кочевали обвинения русских морозов в срыве наступления немцев на Москву. Карелл говорил о том, что морозы якобы достигли 54 градусов, а Гудериан писал даже о 68 градусов. О том, что такие морозы превратили бы Москву и Подмосковье в тундру, эти авторы не задумывались. На самом деле, как указывал немецкий военный историк К. Рейнгард, температура воздуха в ноябре под Москвой была на уровне –5 градусов. Ее наибольшее понижение до –20 градусов произошло между 13 и 18 ноября.

Главным фактором, приведшим к разгрому наступавших гитлеровских войск, стала Красная Армия. Маршал Жуков писал: «Нет! Не дождь и снег остановили фашистские войска под Москвой. Более чем миллионная группировка отборных гитлеровских войск разбилась о железную стойкость, мужество и героизм советских войск, за спиной которых был их народ, столица, Родина». Эти качества советские бойцы проявляли в условиях, когда на стороне противника было явное преимущество в численности войск и качестве вооружения.

В то же время очевидно, что германская армия была не подготовлена к зимней кампании и это лишний раз свидетельствовало об авантюризме Гитлера и его военачальников. Генерал Блюментритт признавал, что немецким солдатам «суждено было провести свою первую зиму в России в тяжелых боях, располагая только летним обмундированием, шинелями и одеялами». В то же время, замечал генерал, «личный состав большинства русских частей был обеспечен меховыми полушубками, телогрейками, валенками и меховыми шапками-ушанками. У русских были перчатки, рукавицы и теплое нижнее белье». 14 ноября Гудериан констатировал: «Снабжение войск было плохим… Значительная часть солдат были одеты в брюки из хлопчатобумажной ткани, и это – при 22-градусном морозе! Острая необходимость ощущалась также в сапогах и чулках».

23 ноября Гудериан доложил командующему группой «Центр» фельдмаршалу фон Боку «о том, что 2-я танковая армия находится в весьма тяжелом состоянии и что ее войска, особенно пехотные части, чрезвычайно утомлены; я указал на отсутствие зимнего обмундирования, на плохую работу службы тыла, незначительное количество танков и орудий, а также на угрозу сильно вытянутому восточному флангу со стороны свежих сил противника, прибывающих с Дальнего Востока в район Рязань, Коломна».

Предложение Гудериана о переходе к обороне было отвергнуто. Генерал пришел к выводу, что Браухич, Кейтель и Гитлер являются «сторонниками продолжения наступления».

5-6 декабря началось контрнаступление Красной Армии под Москвой. До этого Красная Армия перешла в контрнаступление в районе Тихвина и Ростова-на-Дону. Попытка повторить молниеносную военную кампанию, подобную тем, что до сих пор с успехом проводились в Западной Европе, окончилась неудачей. Гудериан с горечью писал: «Наступление на Москву провалилось. Все жертвы и усилия наших доблестных войск оказались напрасными». Не желая признавать собственных ошибок, генерал писал: «Мы потерпели серьезное поражение, которое из-за упрямства верховного командования повело в ближайшие недели к роковым последствиям».

8 декабря Гитлер подписал директиву № 39 о переходе к обороне на всем советско-германском фронте. Директива предписывала удерживать в руках районы, имеющие оперативно-стратегическое и военно-хозяйственное значение. Однако приказ было невозможно выполнить. Германские войска отступали на запад.

16 декабря Гитлер, вызвав Гудериана к телефону, «потребовал стойко держаться, запретив отходить, пообещал перебросить по воздуху пополнение». Однако отступление армии Гудериана продолжалось.

Отступали и другие армии.

Гитлер винил в отступлении генералов. Он вызвал Гудериана к себе и в течение пяти часов вел с ним спор, убеждая генерала в возможности удержать позиции под Москвой. Гудериан возражал, а потому 26 декабря он был отправлен в отставку.

В течение зимы 1941–1942 гг. были смещены со своих постов командующие всех трех групп германских войск («Север», «Центр» и «Юг») – фельдмаршал фон Лееб, фельдмаршал фон Бок и фельдмаршала фон Рундштедт. В отставку были отправлены генералы Гёпнер, Гейер, Гот, Ферстер, Кюблер. При этом генерал Гёпнер был лишен права носить мундир и ордена, утратил права на пенсию и служебную квартиру. Генерал-полковник Штраус объявил себя больным. Генерал фон Шпонек, командовавший войсками на Керченском полуострове, был уволен за отступление своих войск, затем лишен звания, арестован и расстрелян. В отставку был отправлен главнокомандующий сухопутными войсками фон Браухич. Его место занял сам Гитлер.

Нацистская пропаганда позже уверяла, что лишь твердые действия Гитлера зимой 1941–1942 гг. спасли вермахт от разгрома, а рейх – от поражения. 31 марта 1945 г. Геббельс писал в дневнике: «Генералы сухопутных войск тогда совсем потеряли голову: они впервые оказались перед лицом такого кризиса, а до этого знавали только победы. Вот они и решили отступать вплоть до границ рейха… Если бы мы это сделали, то война закончилась бы, вероятно, еще зимой 1941/42 года».

Хотя Гитлер винил своих военачальников в провале планов «молниеносной войны» на советской земле, на самом деле разгром немецко-фашистских войск под Москвой и их отступление по всему фронту означал крах политики агрессии, за проведение которой были ответственны как Гитлер, так и его генералы. Как и Гитлер, они были виновны не только в развязывании кровопролитной войны против народов СССР, но и в бесчеловечных преступлениях на советской земле.

Ответственность германских военачальников за военные преступления

Хотя разгром немецко-фашистских войск под Москвой похоронил миф о непобедимости германского оружия, он не привел к краху вермахта и рейха. Значительная часть советских земель, захваченных после 22 июня 1941 г., оставалась в руках немецко-фашистских оккупантов. Там был установлен режим террора, в реализации которого принимали активное участие немецкие войска и их военачальники. Основы этой политики были разработаны еще до нападения на Советский Союз. В приговоре Международного военного трибунала в Нюрнберге говорилось: «12 мая 1941 г., за пять недель до вторжения в СССР ОКВ настойчиво требовало от Гитлера издания командованием сухопутных сил директивы о ликвидации политических комиссаров армий. Кейтель признал, что эта директива была передана командирами в действующую армию. 13 мая Кейтель подписал приказ о том, что лица из числа гражданского населения, подозреваемые в преступлениях против войск, должны расстреливаться без суда и что судебное преследование против гражданского населения не является необходимым».

В своем приказе от 23 июля 1941 г., изданном по проекту А. Йодля, начальник штаба верховного главнокомандования генерал-фельдмаршал В. Кейтель писал: «Учитывая громадные пространства оккупированных территорий на Востоке, наличных вооруженных сил для поддержания безопасности на этих территориях будет достаточно лишь в том случае, если всякое сопротивление будет караться не путем судебного преследования виновных, а путем создания такой системы террора со стороны вооруженных сил, которая будет достаточна для того, чтобы искоренить у населения всякое намерение сопротивляться. Командиры должны изыскать средства для выполнения этого приказа путем применения драконовских мер».

16 сентября 1941 г. Кейтель приказал: «Чтобы в корне задушить недовольство, необходимо по первому поводу, незамедлительно принять наиболее жесткие меры, чтобы утвердить авторитет оккупационных властей… При этом следует иметь в виду, что человеческая жизнь в странах, которых это касается, абсолютно ничего не стоит и что устрашающее воздействие возможно лишь путем применения необычайной жесткости… Устрашающие действия могут быть достигнуты путем необычайной жестокости, как искупление за жизнь немецких солдат… Искуплением за жизнь немецкого солдата в этих случаях, как правило, должна служить смертная казнь 50-100 коммунистов. Способ казни должен увеличивать степень устрашающего воздействия… Войска… имеют право и обязаны применять в этой борьбе любые средства без ограничения также против женщин и детей, если это только способствует успеху».

Положения этого приказа дополнялись множеством других приказов, написанных немецкими военачальниками. 2 ноября 1941 г. комендант Киева генерал-майор Эбергард издал приказ, в котором говорилось: «Участившиеся в Киеве случаи поджогов и саботажа заставляют меня прибегнуть к строжайшим мерам. Поэтому сегодня расстреляны 300 жителей Киева. За каждый новый случай поджога или саботажа будут расстреляно значительно большее количество жителей Киева».

Безжалостным было отношение к военнопленным. Приказ 88-го полка 34-й дивизии вермахта гласил: «Не задумываясь, снимать у военнопленных обувь». Циркуляр 234-го полка 56-й дивизии от 6 июня 1941 г. «О принципах снабжения в восточном пространстве» указывал: «На снабжение одеждой не рассчитывать. Поэтому особенно важно снимать с военнопленных годную обувь и немедленно использовать всю пригодную одежду, белье, носки и т. д.».

Пленных кормили недоброкачественной, а то и вредной для питания едой. В приказе 88-го полка 34-й дивизии было сказано: «Конские трупы будут служить пищей для русских военнопленных». Инструкция германского командования об обращении с советскими военнопленными гласила: «Против малейших признаков непослушания действовать энергично и прямо, оружием пользоваться беспощадно. Мягкотелость, даже перед послушным и трудолюбивым пленным, доказывает лишь слабость и не должна иметь места». Приказ по 60-й мотопехотной дивизии гласил: «Русские солдаты и младшие командиры очень храбры в бою, даже отдельная маленькая часть всегда принимает атаку. В связи с этим нельзя допускать человеческого отношения к пленным. Уничтожение противника огнем и холодным оружием должно продолжаться до его полного обезвреживания».

Реализация этих приказов привела к массовому уничтожению военнопленных, которому предшествовали издевательства и бесчеловечные пытки над ними. В ноте народного комиссара иностранных дел СССР В. М. Молотова от 25 ноября 1941 г. говорилось: «Советским Военным Командованием установлены многочисленные факты, когда захваченные в плен, большей частью раненые, красноармейцы подвергаются со стороны германского военного командования и германских воинских частей зверским пыток, истязаниям и убийствам. Пленных красноармейцев пытают раскаленным железом, выкалывают им глаза, отрезают ноги, руки, уши, носы, отрубают пальцы на руках, вспарывают животы, привязывают к танкам и разрывают на части». В ноте приводились многочисленные примеры такого рода.

В ноте В. М. Молотова от 27 апреля 1942 г. говорилось: «На всем протяжении фронта, от Арктики до Черного моря, обнаружены трупы замученных советских военнопленных. Почти во всех случаях эти трупы носят следы страшных пыток, предшествовавших убийству». В ноте опять приводились многочисленные примеры жестоких пыток, совершенных над пленными.

Одновременно планомерному уничтожению подвергалось и мирное население. Миллионы советских людей были уничтожены в ходе карательных операций, были убиты как заложники, стали жертвами политики разграбления, вызвавшей массовый голод и рост болезней. Ответственность за эти преступления несли не только отряды СС, но и значительно более многочисленные и не уступавшие им по жестокости войска вермахта и их военачальники.

Дорога к Сталинграду и обратно

Поражения, понесенные немецко-фашистскими войсками зимой 1941–1942 гг. на советско-германском фронте, не остановили попыток Гитлера и его генералов продолжить поход на Восток. Так как предпринятые в первой половине 1942 года попытки Красной Армии развернуть наступление против немецких войск кончились неудачно, 28 июня 1942 г. началось новое генеральное наступление немецко-фашистских войск на Кавказ и Волгу.

Сначала наступление развивалось успешно и, по словам Шпеера, «Гитлер был в восторге. Опять он доказал, что он был прав, а его генералы ошибались, потому что они выступали против наступления и высказывались за оборонительную тактику, лишь порой проводя меры по выпрямлению фронта. Даже генерал Фромм повеселел, хотя в начале операции он говорил мне, что наступление – это для нас непозволительная роскошь». Однако через два месяца наступления Шпеер заметил, что «лица людей в окружении Гитлера помрачнели, а сам Гитлер стал утрачивать свою самоуверенность».

Находившийся в это время не у дел Гудериан внимательно следил за ходом операций. В своих воспоминаниях он писал: «Операции снова проводились рассредоточено. Поставленные при этом цели не соответствовали возможностям наших войск, ослабленных во время зимней кампании 1941–1942 гг. Как и в августе 1941 г. Гитлер преследовал экономические и политические цели, которых он хотел достигнуть еще до того, как будет сломлена военная мощь противника. Овладение нефтяными месторождениями, расположенными в районе Каспийского моря, нарушение судоходства по Волге и парализация сталинградской промышленности – вот те цели, которые служили основанием для принятия этих, не понятных с военной точки зрения, решений в выборе операционных направлений».

Гитлер настаивал на быстром прорыве в Закавказье. Напрасно Гальдер показывал ему фотографии, сделанные в ходе аэрофотосъемки. На них, по словам Шпеера, был виден «непроходимый орешник возле Сочи». Напрасно Гальдер говорил, что «русские могут сделать легко дороги вдоль побережья непроходимыми в течение долгого времени, взорвав ряд отвесных склонов». В ответ Гитлер говорил: «Эти трудности могут быть преодолены, как преодолеваются все трудности. Сначала мы должны овладеть дорогой. Затем перед нами будет открыт путь к равнинам Кавказа. Там мы можем свободно разместить наши армии и установить центры снабжения. Через год-два мы начнем наступление в подбрюшье Британской империи. С минимальными усилиями мы сможем освободить Персию и Ирак. Индийцы встретят нас с восторгом». В типографиях Германии печатали немецко-персидские разговорники.

Однако, узнав о том, что немецкие солдаты водрузили флаг со свастикой над Эльбрусом, Гитлер пришел в ярость. Он увидел в этом попытку уклониться от выполнения задачи прорыва к Сухуми, которую он ставил перед своими войсками. Он даже требовал, чтобы «безумных альпинистов» судили военным трибуналом.

Несмотря на быстрое продвижение вперед к Сталинграду и Кавказскому хребту, на сей раз немецким войскам не удалось окружить части Красной Армии. Характеризуя обстановку к началу осени 1942 г., К. Типпельскирх писал: «Немецкие войска… были ослаблены, они понесли тяжелые потери, численность некоторых частей и подразделений снизилась до четверти штатной численности. Далеко не достаточные пополнения не отвечали суровым боевым требованиям… Это все больше беспокоило генеральный штаб германских сухопутных сил, возглавляемый Гальдером». Сомнения в успехе действий, на которых настаивал Гитлер, выражали и другие военачальники. Шпеер писал, что, оказавшись осенью 1942 г. в ставке Гитлера в Виннице, он «обнаружил, что Гитлер поссорился с Кейтелем, Йодлем и Гальдером. Он отказывался обмениваться с ними рукопожатиями и не обедал вместе с ними… Тесным отношениям Гитлера с военачальниками пришел конец».

Правда, в дальнейшем Кейтелю и Йодлю удалось наладить отношения с Гитлером. При этом Кейтель старательно демонстрировал свою преданность фюреру. Поэтому, когда позже адъютант Гитлера Шмундт предложил заменить Кейтеля фельдмаршалом Кессельрингом, Гитлер сказал, что не может обойтись без Кейтеля, «поскольку он предан ему, как собака».

Сумел восстановить свои отношения с Гитлером и Йодль. По словам Шпеера, «Йодль также редко возражал Гитлеру открыто. Он действовал дипломатично. Обычно он не выражал свои мысли сразу, обходя трудные ситуации. Позже он мог убедить Гитлера изменить свою точку зрения и пересмотреть принятое решение. Его отдельные замечания о Гитлере свидетельствовали, что его Йодль трезво оценивал».

Однако с Гальдером отношения так и не были восстановлены. Типпельскирх писал: «Со своими постоянными сомнениями и предостережениями он стал для Гитлера таким же невыносимым, каким был десять месяцев тому назад главнокомандующим сухопутными силами, и 24 сентября Гитлер сместил его с поста начальника генерального штаба».

Новым начальником генерального штаба был назначен генерал Курт Цейтцлер. Гудериан писал: «В связи с этой сменой было решено изъять из ведения начальника генерального штаба подбор кадров для генерального штаба и передать его в ведение управления личного состава, подчинявшегося непосредственно Гитлеру. Это решение лишило начальника генерального штаба одного из последних прав, остававшегося у него в области осуществления общего руководства генеральным штабом. Цейтцлер тщетно протестовал против этого решения. Смещением Гальдера Гитлер завершил, наконец, раскол, который он не провел осенью 1939 г., хотя уже в тот период у него появилось глубокое и непреодолимое недоверие к руководящим лицам армии. В продолжении трех лет, вопреки своим внутренним убеждениям, работали вместе люди противоположных стремлений и питающие друг к другу чувство глубокого недоверия. Изменится ли положение в будущем? Будет ли Гитлер доверять Цейтцлеру больше, чем Браухичу и Гальдеру? Будет ли он отныне прислушиваться к совету военных специалистов?»

Гудериан вспоминал: «Новый начальник генерального штаба приступил к работе с большим рвением. Он часто защищал перед Гитлером свою точку зрения и боролся за то, чтобы переубедить Гитлера». Позже Цейтцлер так характеризовал обстановку на новой работе: «Атмосфера казалась жуткой и невероятной. Она складывалась из недоверия и злости. Никто не верил своим коллегам. Гитлер подозревал всех».

Вскоре новый начальник штаба представил Гитлеру предложение об отводе войск из Сталинграда, ссылаясь на возможность скорого начала зимнего наступления Красной Армии. Однако Гитлер, Кейтель и Йодль были против отвода немецких войск.

19-20 ноября 1942 г. войска Юго-Западного, Донского и Сталинградского фронтов перешли в наступление. Узнав об этом, Цейтцлер сразу же связался с Гитлером, находившимся в это время в поезде между Мюнхеном и Берхтесгаденом. Начальник генерального штаба предлагал Гитлеру немедленно вывести 6-ю армию под командованием генерала Паулюса из Сталинграда. Однако Гитлер не желал и слышать об этом. Он уверял: «Сталинград надо удерживать. Это – ключевая позиция. Разрывая транспорт по Волге, мы создаем русским огромные трудности. Как они будут перевозить свое зерно с юга России на север?»

Необходимость отвода армий Паулюса Цейтцлер продолжал доказывать и при личной встрече. В ответ Гитлер кричал: «Я не оставлю Волгу! Я не уйду назад от Волги!» Всякий раз Гитлер получал поддержку со стороны Кейтеля и Йодля.

По решению Гитлера была предпринята попытка деблокировать окруженную группировку Паулюса войсками под командованием генерал-фельдмаршала Манштейна. После тяжелых боев эта попытка провалилась. Два с половиной месяца войска Паулюса вели бои против наступавших советских войск, а кольцо окружения сжималось. 31 января Гитлер произвел Паулюса в фельдмаршалы, ожидая, что тот покончит жизнь самоубийством, но не сдастся в плен. Однако в этот день командующий 6-й армии Паулюс принял ультиматум советских войск и капитулировал.

Геббельс записал в своем дневнике: «Фюрер очень зол из-за поведения Паулюса… Он намерен после войны предать Паулюса вместе с его генералами военному трибуналу, так как тот отказался выполнить приказ сражаться до последнего патрона».

В Германии был объявлен трехдневный траур по погибшим. Типпельскирх писал, что катастрофа под Сталинградом «потрясла немецкую армию и немецкий народ… Там произошло нечто непостижимое, не пережитое с 1806 года – гибель окруженной противником армии». Генерал Бутлар считал, что под Сталинградом в плен было взято «около 90 тысяч человек (около 34 тысяч раненых были эвакуированы из окружения на самолетах, свыше 100 тысяч погибли в бою либо умерли от болезней, многие покончили жизнь самоубийством, чтобы избежать плена). Германия не просто проиграла битву и потеряла испытанную в боях армию, она потеряла ту славу, которую она приобрела в начале войны и которая уже начала меркнуть в боях под Москвой зимой 1941 года. Это была потеря, которая в самом скором времени должна была исключительно отрицательно повлиять на весь ход войны и в первую очередь поколебать внешнеполитические позиции Германии».

По оценке Г. К. Жукова, «общие потери вражеских войск в районе Дона, Волги, Сталинграда составили около 1,5 миллиона человек, до 3500 танков, и штурмовых орудий, 12 тысяч орудий и минометов. Такие потери сил и средств катастрофически отразились на общей стратегической обстановке и до основания потрясли всю военную машину гитлеровской Германии».

Активизация заговора против Гитлера и провал реванша под Курском

Разгром немецко-фашистских войск под Сталинградом и начало наступления Красной Армии заставили Гитлера вернуть из опалы Гудериана. 20 февраля 1943 г. Гудериан прибыл в Винницу, в ставку Гитлера. Когда генерал вошел к Гитлеру, то увидел свои книги о танках на письменном столе.

Гитлер заявил генералу: «В 1941 г. наши пути разошлись. В то время между нами имели место недоразумения, о чем я очень сожалею. Вы мне нужны». Гудериан охотно принял предложение Гитлера стать генерал-инспектором бронетанковых войск. Гитлер задумал сделать ставку на новые танки рейха, которые должны были нанести сокрушительный удар по Красной Армии и вернуть Германии инициативу в войне.

В то же время поражение под Сталинградом привело к росту недовольства военных Гитлером. По воспоминаниям Шпеера, во время его беседы с Гудерианом и Цейтцлером неожиданно разговор зашел о том, что Гитлер берет на себя руководство армии, но не осуществляет его. Оба военачальника говорили о том, что Гитлер смещает и назначает генералов, которых толком не знает. Гудериан подчеркивал, что Гитлер не вмешивается в кадровые дела военно-морского флота и военно-воздушных сил, но постоянно наказывает армию. Все трое участников беседы были единодушны в одном: надо назначить нового командующего сухопутной армии. Однако попытки Гудериана, Шпеера, а также фельдмаршалов фон Клюге и фон Манштейна завести разговор на эту тему с Гитлером быстро прерывались последним.

Тогда фельдмаршалы Манштейн и Клюге направились в ставку Гитлера в Растенбург, чтобы потребовать передачи в их руки ведение операций на Восточном фронте. Хотя слухи об их намерении широко распространились и об их планах Геринг говорил Геббельсу 2 марта 1943 г., решимость генералов испарилась в ставке Гитлера и там они лишь подтвердили свою верность фюреру.

И все же настроения среди военачальников Германии вызывали тревогу среди вождей нацистского рейха. Судя по записям Геббельса, 2 марта 1943 г. «Геринг очень сурово осуждал генштаб. Он особенно настроен против Йодля, который, по словам Геринга, начал распространять анекдоты о фюрере… Геринг считает, что методы работы генштаба совершенно порочны… Геринг считает, что лишь генерал Шмундт является единственным честным лицом в генштабе, внушающим доверие. Остальные генералы, включая тех, что находятся на фронте, пользуются сложившейся обстановкой для того, чтобы создать трудности для фюрера». Геббельс поддержал Геринга, заметив: «Надо быть начеку в отношении генералов старого вермахта и рейхсвера… Они стараются настроить нас друг против друга».

В это время активизировались военные заговорщики. Гёрдлер провел беседу с Гудерианом, пытаясь вовлечь его в заговор, но тот ответил отказом на это предложение. Более того, в ходе беседы Гудериан призывал Гёрдлера отказаться от своих намерений. Правда, Гудериан не выдал Гёрдлера.

На март 1943 г. было намечено осуществление операции «Вспышка», предусматривавшее осуществление военного переворота и убийство Гитлера, Геринга и Гиммлера. Одновременно предпринимались попытки договориться с западными державами о «почетном мире». С этой целью начались переговоры между представителями военных заговорщиков с Алленом Даллесом, который, находясь в Швейцарии, с ноября 1942 г. возглавлял Бюро стратегических служб США (в последующем ЦРУ).

13 марта, когда Гитлер возвращался из Смоленска в Растенбург, на борт самолета была подложена бомба. Заговорщики ждали, что летчики истребителей, сопровождавших самолет с Гитлером, скоро сообщат о взрыве, который должен был произойти над Минском. Однако бомба не взорвалась.

Было решено убить Гитлера, а также сопровождавших его Гиммлера, Геринга и Кейтеля 21 марта во время церемонии в день поминовения героев войн. Полковник фон Герсдорф вызвался взорвать себя, чтобы уничтожить Гитлера и других руководителей рейха. Однако бомба могла взорваться лишь через 10 минут после введения механизма в действие. В последнюю минуту Герсдорф узнал, что на церемонию будет отведено 8 минут. Неудача заговорщиков не остановила ни их попыток совершить теракт, ни их контактов с западными разведками.

Тем временем Гитлер продолжал разработку плана реванша за поражения на советско-германском фронте. 15 апреля 1943 года Гитлер подписал оперативный приказ № 6, в котором были изложены задачи войск в наступательной операции «Цитадель». План германского командования предусматривал нанесение ударов на Курск с севера из района Орла и с юга из района Белгорода. Посредством обходного движения групп армий «Центр» и «Юг» предполагалось в течение 4 дней достичь Курска и окружить советские войска, расположенные на выступе фронта, получившего название «Курская дуга». Германский историк Гёрлиц пояснял, что затем «можно было думать, что делать – повернуть ли на север, на Москву, или уготовить русской армии на юге перед Донцом и линией по Миусу новые «Канны». 18 апреля Манштейн направил Гитлеру письмо, в котором подчеркивал: «Теперь надо бросить все силы для достижения успеха операции «Цитадель»… Победа под Курском возместит нам временные неудачи на других участках фронта».

Гудериан отмечал, что план, разработанный Цейтцлером, предусматривал «при помощи двойного флангового охвата уничтожить ряд русских дивизий под Курском… Начальник генерального штаба хотел применением новых танков «тигр» и «пантера», которые должны были, по его мнению, принести решающий успех, снова захватить инициативу в свои руки».

В ходе совещаний с участием Гитлера, проведенных 3–4 мая 1943 г., Гудериан, по его словам, «заявил, что наступление бесцельно; наши только что подтянутые на Восточный фронт свежие силы при наступлении по плану начальника штаба будут снова разбиты, ибо мы наверняка понесем тяжелые потери в танках. Мы не в состоянии еще раз пополнить Восточный фронт свежими силами в течение 1943 г. …Кроме того, я указал, что у танка «пантера», на который начальник генерального штаба сухопутных войск возлагал большие надежды, обнаружено много недостатков, свойственных каждой новой конструкции, и что трудно надеяться на их устранение до начала наступления». Министр вооружений Альберт Шпеер поддержал Гудериана. Однако, по словам генерала, «только мы двое были единственными участниками этого совещания, которые на предложение Цейтцлера ясно ответили «нет». Гитлер, который еще не был полностью убежден сторонниками наступления, так и не пришел в этот день к окончательному решению».

И все же, в конечном счете, Гитлер дал «добро» на развертывание операции «Цитадель». По словам Типпельскирха, «наступление, предпринятое 5 июля обеими немецкими армиями одновременно с севера и юга, несмотря на использование всех сил и мощную поддержку с воздуха, не принесло желаемого результата». А уже через неделю началось наступление советских войск.

По словам маршала А. М. Василевского, «почти двухмесячная Курская битва завершилась убедительной победой Советских Вооруженных Сил». По оценке Г. К. Жукова, «общие потери вражеских войск за это время составили более 500 тысяч человек, около 1500 танков, в том числе большое количество «тигров», «пантер», 3 тысячи орудий и большое количество самолетов. Эти потери фашистское руководство уже не могло восполнить никакими тотальными мероприятиями».

Гудериан констатировал: «В результате провала наступления «Цитадель» мы потерпели решительное поражение. Бронетанковые войска, пополненные с таким большим трудом, из-за больших потерь в людях и технике на долгое время были выведены из строя. Их своевременное восстановление для ведения оборонительных действий на Восточном фронте, а также для организации обороны на западе на случай десанта, который союзники грозились высадить следующей весной, было поставлено под вопрос. Само собой разумеется, русские поспешили использовать свой успех. И уже больше на Восточном фронте не было спокойных дней. Инициатива полностью перешла к противнику».

В своем докладе 6 ноября 1943 года И. В. Сталин так оценил значение Курской битвы: «Если битва под Сталинградом предвещала закат немецко-фашистской армии, то битва под Курском поставила ее перед катастрофой».

Попытка военного переворота

Разгром немецких войск, десант союзников в Сицилии, капитуляция Италии активизировали деятельность военных заговорщиков. Между сентябрем 1943 г. и январем 1944 г. было предпринято еще несколько попыток покушения на Гитлера. Наконец, заговорщики пришли к выводу, что привычка Гитлера постоянно менять намеченные планы не позволяет им убить его. Они решили действовать лишь в тех случаях, когда Гитлер участвовал в регулярно проводимых мероприятиях. Решено было взорвать бомбу, когда Гитлер будет присутствовать на совещании в Растенбурге, которое проводилось в одно и то же время.

26 декабря 1943 г. такое совещание было созвано. На него прибыл подполковник К. Ф. Штауффенберг. В его портфеле была бомба с часовым механизмом. Неожиданно Штауффенберг узнал, что совещание отменено, так как Гитлер отбыл в Оберзальцберг. (Альпийскую резиденцию Гитлера именовали то Оберзальцберг, то Берхтесгаден по названию близлежащих населенных пунктов, то по его собственному наименованию – Бергхоф.)

Хотя американский историк У. Ширер называл подполковника К. Ф. Штауффенберга и ряд других членов тайного кружка Крейзау «восточниками», он уточнял, что они были «прорусскими, но антибольшевиками». Вряд ли такая позиция могла способствовать установлению контакта с Советским Союзом, где в это время у власти находилась Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков). К тому же после того, как в октябре 1943 г. на Московской конференции СССР присоединился к Касабланкской декларации о ведении войны до безоговорочной капитуляции Германии, Штауффенберг и другие отказались от своей «восточной» ориентации.

Следует также учесть, что руководителями заговора и наиболее видными его руководителями были не подполковник Штауффенберг и «восточники». Заговор возглавляли бывший имперский комиссар по контролю над ценами Карл Гёрдлер и бывший начальник генерального штаба сухопутных сил Германии генерал Людвиг Бек. В заговоре участвовали начальник военной разведки адмирал Вильгельм Канарис, генералы Тресков и Шлабендорф, командовавшие войсками на Восточном фронте, военный губернатор оккупированной части Франции генерал Штюльпнагель, комендант Парижа генерал-лейтенант Бойнебург-Ленгсфельд, генерал-лейтенант Фалькенгаузен, командовавший войсками в Бельгии и Северной Франции, фельдмаршалы Роммель и Клюге, командовавшими соответственно группой армий «Б» и войсками всего Западного фронта, заместитель начальника генерального штаба сухопутных сил фельдмаршал Витцлебен, бывший главнокомандующий сухопутными силами генерал-полковник Хаммерштейн, начальник управления общих дел вооруженных сил генерал Ольбрихт, начальник войск связи генерал Фельгибель, а также многие другие военные руководители Германии.

На основе сообщений, полученных от руководителей заговора, Аллен Даллес докладывал в Вашингтон: «Эта группа готова действовать только в том случае, если она получит определенные заверения со стороны западных держав, что в случае успеха заговора она сможет вступить в прямые переговоры с англо-американцами в отношении дальнейших практических шагов. Эта группа особенно заинтересована в том, чтобы переговоры были осуществлены через Вашингтон и Лондон, и чтобы она не имела непосредственных дел с Москвой. Она основывает свое требование на том, что люди, стоящие во главе заговора, являются в известной степени консерваторами, хотя они и будут контактироваться с левыми элементами, за исключением коммунистов. Главным мотивом их действия является горячее желание предохранить Центральную Европу от идеологического и фактического контроля со стороны России… Группа подчеркивает со всей решительностью, что опасность такого развития событий нельзя недооценивать, особенно имея в виду пролетаризацию миллионов населения Центральной Европы».

Таким образом, заговорщики видели чуть ли не главную угрозу в Советском Союзе. «Борцов против нацизма» не смущало то обстоятельство, что немецкие военные осуществили вероломное нападение на СССР, сея смерть и разрушение, установили на оккупированной территории режим невиданного террора и голода, жертвами которого стали миллионы советских людей. Они считали необходимым создавать единый фронт с западными державами в борьбе против СССР.

В мае 1944 г. группа Гёрдлера разработала детальный план капитуляции вооруженных сил Германии перед англо-американскими войсками. В соответствии с этим планом предполагалось осуществить одновременный десант трех англо-американских военно-воздушных дивизий в районе Берлина, «где местное немецкое население окажет им полное содействие». Была также запланирована высадка крупного морского десанта в районе Бремена и морского десанта на французском побережье. Десант союзников в Нормандии 6 июня 1944 г. и открытие ими Второго фронта отвечали планам заговорщиков.

20 июля 1944 г. Штауффенберг опять прибыл в Растенбург. Там в 12.30 началось совещание с участием Гитлера. Около 12.40 Штауффенберг раздавил в портфеле кислотный взрыватель и поставил портфель с бомбой под стол. Штауффенберг был уже вне павильона, в котором происходило совещание, когда раздался взрыв. Полковник был уверен, что Гитлер был убит и поспешил выехать из Растенбурга.

Узнав от Штауффенберга о взрыве, заговорщики поспешили объявить о назначении командующим вооруженными силами фельдмаршала Витцлебена. В его приказе, распространенном по 50 телетайпам и 800 телефонам, говорилось:

«1. Безответственная группа партийных руководителей, людей, которые никогда не были на фронте, пыталась использовать настоящую ситуацию, чтобы нанести удар в спину нашей армии, сдерживающей ожесточенное наступление, и захватить власть в собственных интересах».

«2. В этот час смертельной опасности правительство рейха, чтобы восстановить законность и порядок, объявило чрезвычайное положение и доверило мне все полномочия главнокомандующего вооруженных сил».

«3. …Вся власть в Германии сосредоточивается в военных руках… Всякое сопротивление военной власти должно быть безжалостно подавлено. В этот час смертельной опасности для отечества первой необходимостью является единство вооруженных сил и установление дисциплины».

Таким образом, Витцлебен декларировал установление военной диктатуры, а главными противниками общественного строя объявлял анонимных «партийных работников». Одновременно по приказу губернатора Франции генерала Штюльпнагеля были арестованы местные руководители СС. Так, обозначилась еще одна группа врагов нового военного правительства – организация СС и ее члены.

Поскольку, несмотря на контузию и легкие ранения, Гитлер остался жив, известие об этом посеяло неуверенность среди заговорщиков. Некоторые из них (командующий Резервной армии Фромм, командующий войсками Западного фронта Клюге) отказались поддержать выступление. Дезорганизация в рядах заговорщиков привела к краху их планов и быстрому разгрому заговора.

Возвышение и падение Гудериана

По обвинениям в участии в заговоре было казнено 5 тысяч человек. В качестве орудия казни использовались струны от фортепиано, закрепленные на крючках для разделки мясных туш. Агония повешенных нередко продолжалась несколько минут. Эти жестокие казни снимались на кинопленку. Отрывки из 48 километров заснятых кинопленок показывали в воинских частях для устрашения возможных оппозиционеров. Десятки тысяч человек, обвиненных в пособничестве заговорщикам, были заключены в концентрационные лагеря.

Чтобы избежать казни, фельдмаршал Клюге принял яд. 14 октября к фельдмаршалу Э. Роммелю, поправлявшемуся дома после тяжелого ранения, В. Кейтель направил генерала В. Бургдорфа и генерала Э. Майзеля. Кейтель приказал им захватить с собой яд. Роммеля оставили в машине вместе с Бургдорфом. Через некоторое время Роммель был найден мертвым. Было объявлено, что Роммель умер от ран, полученных им 17 июля во время авианалета.

Постоянное недовольство Гитлера военными, которых он винил в неудачах на фронтах, после событий 20 июля 1944 г. обрело форму тотального недоверия к армии. Узнав, что начальник корпуса связи генерал Филлгибиль был заговорщиком, Гитлер разразился грозной речью: «Теперь я знаю, почему все мои великие планы в отношении России провалились в последние годы! Если бы не эти предатели, мы бы давно одержали победу. Вот мое оправдание перед историей. Теперь мы узнаем, имел ли Филлгибиль прямой провод в Швейцарию и передавал ли все мои планы русским. Его надо, безусловно, допросить!.. Еще раз я был прав. Кто хотел мне верить, что нельзя объединять весь вермахт под единым командованием! Под одним человеком вермахт – это угроза! Вы думаете, что я случайно создал так много дивизий СС? Я знал, что мне надо было сделать это наперекор силам оппозиции».

Партийный аппарат развернул пропаганду против военных верхов. В передовице, опубликованной в газете «Ангрифф» 23 июля 1944 г., Роберт Лей писал: «Дегенеративная до костей, с голубой кровью до идиотизма, тошнотворно разложившаяся и трусливая как все омерзительные существа, – такова аристократическая клика, которую заразили евреи против национал-социализма… Мы должны уничтожить заразу, искоренить ее… Недостаточно просто схватить виноватых… мы должны истребить всю их породу». Шпеер вспоминал: «Гаулейтеры открыто сокрушались по поводу того, что в 1934 г. штурмовики уступили вермахту. Теперь они рассматривали прежние попытки Рёма создать народную армию как упущенную возможность. Такая армия породила бы свой офицерский корпус, пропитанный духом национал-социализма, утверждали они. Отсутствие этого духа стало причиной поражений последних лет».

Контроль над армией со стороны нацистской партии и СС усилился. В вооруженных силах традиционная для военных форма приветствий была заменена вытягиванием руки и восклицанием: «Хайль Гитлер!».

Еще до покушения Гитлер собирался отправить в отставку Цейтцлера. Сперва Гитлер хотел назначить вместо него генерала Буле. Но так как тот пострадал во время покушения 20 июля и было неизвестно, когда он поправится, то выбор пал на Гудериана. Это означало, что в период тотального недоверия к военачальникам, Гитлер видел в апологете молниеносной войны наиболее подходящую фигуру, которая внушала ему доверие, несмотря на частые разногласия с ним по методам ведения военных действий.

Гудериан не только поддержал Гитлера, требовавшего избавиться от «подозрительных элементов» в руководстве вермахта, но стал расправляться со всеми, кто мешал ему в прошлом. Гудериан писал: «Обсуждался вопрос о почти полной замене офицерского состава генерального штаба сухопутных войск. Нужно было заменить прежних офицеров, так как некоторые из них были ранены во время покушения на Гитлера, например, начальник оперативного отдела генерал Хойзингер и его первый помощник Брандт, другие подозревались в пособничестве заговорщикам и были поэтому арестованы, третьих я считал по их прошлой деятельности неподходящими, остальных же следовало заменить по той причине, что они никогда не видели фронта».

Во время встречи Гудериана с Гитлером 21 июля последний утвердил его предложения по кадровым переменам в генеральном штабе. Заняв пост начальника генерального штаба сухопутных войск, 21 июля Гейнц Гудериан издал приказ, в котором говорилось: «Каждый офицер генерального штаба должен быть национал-социалистическим руководителем не только… показывая пример образцовым поведением в политических вопросах, но и активным участием в политическом воспитании молодых командиров в соответствии с положениями фюрера… Отбирая офицеров генерального штаба, высшие командиры должны ставить черты характера и духа выше ума. Подлец может быть хитрым, но в час беды он все же может подвести, потому что он подлец».

Однако призывы к преданности фюреру и консолидации страны разбивались о растущие противоречия внутри нацистского государства. Резкое ухудшение положение Третьего рейха после поражений, нанесенных Красной Армией, и десанта союзников в Нормандии, заставляли руководителей Германии прибегать к чрезвычайным мерам, которые зачастую порождали лишь путаницу. Гудериан внес предложение создать ландштурм (ополчение) из военнообязанных, но не призванных на воинскую службу вследствие их занятости на военных предприятиях. Основу ландштурма должны были составить штурмовые отряды (СА). Это предложение поддержал начальник штаба СА Шепмак, а затем и Гитлер. Однако на другой же день Гитлер решил поручить создание таких отрядов не СА и Шепмаку, а аппарату нацистской партии и его руководителю Борману. Так возник «фольксштурм».

Между тем потери, которые несли немецко-фашистские войска, и продолжавшееся отступление вели к нехватке личного состава и техники. Опытных рабочих мобилизовывали на фронт, но часто их не могли подготовить для обслуживания современного вооружения, так как после утраты Румынии в Германии не хватало горючего для танков и самолетов. Посетив аэродром под Берлином, Шпеер обнаружил, что обучавшиеся на пилотов могли летать на самолетах лишь по часу в неделю. В декабре 1944 г. Шпеер выразил Гитлеру озабоченность в связи с тем, что танкисты получают неадекватную подготовку потому, что у танков, на которых они обучаются вождению, нет горючего.

Между тем отступление немецких войск под натиском превосходящих сил Красной Армии Гитлер воспринимал как измену. Узнав о том, что командующий группой армий генерал Рейнгардт и командующий 4-й армии Госбах дали приказ на отступление, Гитлер, по словам Гудериана, стал кричать: «Это предательство! Немедленно сместить обоих с должности вместе с их штабами, ибо они-то об этом знали, и ни один не прислал донесения!» По словам Гудериана, в январе 1945 г. для Гитлера было характерно «безграничное недоверие к генералитету».

Для обвинений военачальников в нежелании сражаться были определенные основания. 25 января 1945 г. Гудериан встретился с Риббентропом и доложил ему об обстановке на фронтах. Гудериан предложил рейхсминистру иностранных дел пойти к Гитлеру и «предложить ему действовать в направлении заключения хотя бы одностороннего перемирия». Риббентроп решительно отказался идти к Гитлеру и очевидно сообщил последнему о визите Гудериана.

Вечером того же дня Гитлер встретил Гудериана словами: «Если начальник генерального штаба посещает министра иностранных дел рейха и информирует его об обстановке на Восточном фронте, доказывая необходимость заключения перемирия с западными державами, он совершает тем самым государственное преступление!»

Между тем германские военачальники сдавали на Западе одну позицию за другой. Был сдан целым и невредимым мост у Ремагена через Рейн. Без боя сдавали англо-американцам города. 30 марта Геббельс записал в дневнике: «Прямо-таки позор, что, согласно донесению, бургомистр Мангейма сообщил американцам о капитуляции города по телефону. Это уж что-то совершенно новое в стиле ведения войны, с чем раньше не приходилось сталкиваться. Действительно, выходит, что моральный дух на западе сейчас еще ниже, чем он был в свое время на востоке».

Испытывая неверие в лояльность армии, нацистские руководители все чаще прибегали к жестоким репрессиям. 13 марта Геббельс записал в дневнике: «Фюрер говорит мне, что теперь под руководством генерала Хюбнера начали действовать летучие военно-полевые суды. Первым приговорен к смерти и двумя часами позже расстрелян генерал, повинный в том, что не взорвал ремагенский мост. По крайней мере, хоть какой-то проблеск. Только такими мерами можно еще спасти рейх. Расстрелян и генерал-полковник Фромм. Я настойчиво прошу фюрера действовать в таком же духе и дальше, чтобы, наконец, заставить подчиняться наших руководящих офицеров. Один генерал, который не захотел заставить принять решительные меры одного национал-социалистического руководящего офицера, тоже будет предан теперь суду военного трибунала и, вероятно, приговорен к смертной казни». 16 марта Геббельс констатировал, что «в случае с мостом у Ремагена уже вынесены и приведены в исполнение четыре смертных приговора».

28 марта 1945 г. Геббельс в своем дневнике писал о том, что, расстреляв Рема и других штурмовиков в «ночь длинных ножей» 1934 года, Гитлер и он совершили ошибку. Он писал: «В 1934 году мы, к сожалению, упустили из виду необходимость реформирования вермахта, хотя для этого у нас была возможность. То, чего хотел Рем, было, по существу, правильно, разве что нельзя было допускать, чтобы это делал гомосексуалист и анархист. Был бы Рем психически нормальным человеком и цельной натурой, вероятно, 30 июня были бы расстреляны не несколько сотен офицеров СА, а несколько сотен генералов. На всем этом лежит печать глубокой трагедии, последствия которой мы ощущаем и сегодня. Тогда как раз был подходящий момент для революционизирования рейхсвера. Этот момент из-за определенного стечения обстоятельств не был использован фюрером. И вопрос сейчас в том, сумеем ли мы вообще наверстать то, что было нами тогда упущено. Я очень в этом сомневаюсь. Но в любом случае такую попытку следует предпринять».

Обмен мнениями между Гитлером и Гудерианом в ходе обсуждений положения на фронтах, происходивших два раза в день, становился все более резким. Порой Гудериана выводили из зала заседаний, чтобы прекратить полемику. Генералу говорили, что с Гитлером мог случиться удар от волнения. В несдержанности обвиняли лишь Гудериана и от него решили избавиться. 31 марта Геббельс написал в дневнике: «У Гудериана нет твердости характера. И он слишком нервный. Эти свои недостатки он обнаружил, командуя войсками на западе и на востоке».

В тот же день Геббельс с некоторым опозданием возложил значительную долю ответственности за отступление под Москвой на Гудериана. Он писал: «На Восточном фронте в критическую зиму 1941–1942 года он самовольно начал отступление и тем самым привел в расстройство весь фронт. Когда Гудериан стал отходить, за ним последовали Кюблер и Гёпнер. Таким образом, вину за серьезный кризис на Востоке следует записать на счет Гудериана». За три дня до этой записи теоретик танкового блицкрига был отправлен в отставку.

Генерал с женой отправился в санаторий на юге Германии, где лечился от сердечного приступа. В мае 1945 г. он прибыл в штаб генерал-инспектора бронетанковых войск, находившийся в Тироле. Там 10 мая он сдался в плен американцам.

Еще до отставки Гудериана Гитлер и Геббельс разочаровались не только в нем, но и в Кейтеле, Йодле и других военачальниках. 28 марта Геббельс записал в своем дневнике, что Гитлер «называет Кейтеля и Йодля папашками, которые устали и израсходовали себя настолько, что в нынешней тяжелой обстановке уже не способны ни на какие действительно большие решения. Единственные военачальники, соответствующие современным требованиям народной войны, – это Модель и Шёрнер. Модель… являет собой тип интеллектуала, Шёрнер же остается человеком, живущим чувствами и сердцем. На этом, собственно, и кончается список наших крупных военачальников». Как известно, «интеллектуал» Модель вскоре попал в окружение и, не желая стать военнопленным у американцев, покончил жизнь самоубийством. Шёрнер же, которого высоко оценил Геббельс и, видимо, ценил и Гитлер, был назначен в «Завещании» главнокомандующим сухопутными силами.

В это время Геббельс принялся изучать биографии тех, кто в ближайшие дни мог стать победителями нацистской Германии. 16 марта 1945 г. Геббельс писал: «Генштаб представляет мне книгу с биографическими данными и портретами советских генералов и маршалов. Из этой книги нетрудно почерпнуть различные сведения о том, какие ошибки мы совершили в прошедшие годы. Эти маршалы и генералы в среднем исключительно молоды, почти никто из них не старше 50 лет. Они имеют богатый опыт революционно-политической деятельности, являются убежденными большевиками, чрезвычайно энергичными людьми, а на их лицах можно прочесть, что они имеют хорошую народную закваску. В своем большинстве это дети рабочих, сапожников, мелких крестьян и т. д. Короче говоря, я вынужден сделать неприятный вывод, что военные руководители Советского Союза являются выходцами из более хороших народных слоев, чем наши собственные».

Хотя Геббельс высказывал эти мысли лишь для того, чтобы еще раз выразить свое разочарование в военных Германии, очевидно, что за несколько недель до крушения Третьего рейха он был вынужден хотя бы отчасти признать преимущества той страны и той армии, которая побеждала Третий рейх. Методы блицкрига с активным использованием бронетанковых сил, которые обосновал, а затем реализовывал Гудериан, уже давно перестали приносить победы германскому оружию по мере того, как крепло сопротивление Красной Армией. Не из-за «измены» немецких генералов, а под натиском Красной Армии, вооруженной превосходной отечественной военной техникой, руководимой замечательными полководцами и состоявшей из преданных делу Победы солдат и офицеров, рушился нацистский строй весной 1945 г.

Пытаясь свалить на генералов вину за военное поражение Третьего рейха, его вожди не желали признать порочности той политики, которая привела Германию к агрессивным войнам против СССР и других стран земного шара, войнам, обрекшим эту страну на разгром и оккупацию. Но не менее порочными были попытки немецких генералов взвалить лишь на Гитлера вину за поражение Германии, а заодно за ее разбойничью политику. Типичным оправданием такого рода является высказывание генерала Рендулича, который писал: «Если, в конце концов, война всё же была проиграна, то в этом немецкие вооруженные силы поистине не виноваты».

На самом деле германские военачальники несли полную ответственность за развязывание авантюристической, разрушительной и кровопролитной войны, а также военные преступления. Германские военачальники активно поддерживали усилия Гитлера по милитаризации Германии, что позволило стране создать мощные вооруженные силы, способные развернуть агрессивные войны. Хотя страх перед сокрушительным поражением заставлял многих военачальников готовить заговоры против Гитлера, их подпольная деятельность прекращалась, когда они видели, что успех немецкому оружию гарантирован. Головокружение от успехов свела к нулю оппозиционную деятельность руководителей вермахта. Даже по мере поражений на фронтах войны недовольство Гитлером не приняло форму всеобщего выступления военных против его агрессивной политики. Более того, заговорщики, выступившие 20 июля 1944 г., стремились оставить за Германией многие территории, захваченные в ходе гитлеровских агрессий. Германские военачальники несут вместе с Гитлером и его окружением равную ответственность за агрессивные действия своей страны и за чудовищные военные преступления. Это было подтверждено приговором Международного военного трибунала в Нюрнберге.

Прогрессировавший кризис в отношениях между гитлеровским руководством и сухопутными вооруженными силами, проявившийся также в отставке Гудериана, отразил крах военных планов и военной машины Германии. Сухопутная армия – главное орудие планов по установлению мирового господства Германии – потерпела самое грандиозное поражение в истории своей страны.

Глава 2. Командующий авиацией и престолонаследник

В то время как армия, которая, опираясь на применение танков, должна была обеспечить победу германского оружия на суше, господство в воздухе должна была обеспечить германская авиация. Провал гитлеровских планов превратил не только сухопутные войска, но и военно-воздушные силы страны в «козлов отпущения». Не прекращались нападки на их руководителя рейхсмаршала Германа Геринга, увенчавшиеся его отстранением от власти и заключением под стражу. В то же время отставка и арест Геринга знаменовали падение второго человека в нацистского государстве. В своем завещании Гитлер писал: «Перед своей смертью я исключаю из партии бывшего рейхсмаршала Германа Геринга и лишаю его всех прав, данных ему декретом от 29 июня 1941 г. и моим заявлением в рейхстаге от 1 сентября 1939 г.»

Родственник всех королевских домов Германии

В руководстве правящей нацистской партии, в полное название которой входило слово «рабочая», Геринг был представителем древних аристократических родов Германии. Исследование профессора Отто Дюнгерна показало, что Герман Геринг был связан кровными узами с королевскими домами Гогенцоллернов и Виттельсбахов, а также со многими графами, принцами и герцогами. Его отец Генрих Геринг был в конце XIX века назначен Бисмарком «рейхскомиссаром по Юго-Западной Африке», затем – генеральным консулом в Гаити. Генрих Геринг вернулся в Германию со своей супругой и двумя детьми незадолго до рождения 12 января 1893 г. своего третьего сына, которого назвали Германом Вильгельмом. Ребенок рос и воспитывался в двух замках (один был расположен в Маутендорфе под австрийским Зальцбургом; другой – на реке Пегниц близ германского Нюрнберга).

Учеба в школе-интернате в Ансбахе оказалась недолгой. Герман сбежал из школы и по пути домой отдал свои учебники цыганам, сказав им: «Вы можете заложить их, а деньги оставить себе». Тогда Генрих Геринг отправил сына в кадетскую школу в Карлсруэ. Военная дисциплина пришлась Герману по душе. Он хорошо учился в школе и в 1913 г. был зачислен лейтенантом в 112-й пехотный полк.

С первых же дней мировой войны Геринг надеялся на активное участие в боевых действиях, но сначала его полк был направлен в глубь германской территории. Лишь затем полк принял участие в боях, а Геринг успешно исполнял обязанности офицера-наблюдателя. Однако внезапно развившееся заболевание (ревматизм связок) уложило лейтенанта Геринга в госпиталь. Тогда он подал заявление о переводе в авиационную школу. Вскоре Геринг стал летчиком-наблюдателем. В начале войны самолеты занимались главным образом ведением воздушной разведки.

Геринг постоянно участвовал в разведывательных полетах вокруг Вердена. Но порой ему приходилось вступать и в воздушный бой. Так случилось весной 1915 г., когда французские самолеты направились, чтобы бомбить штаб главнокомандующего, наследного принца Фридриха-Вильгельма. Геринг и пилот самолета приняли участие в отражении нападения французских самолетов и были награждены Железными крестами I степени.

Осенью 1915 г. Геринг прошел курс обучения в авиационной школе во Фрайбурге и, став пилотом, вернулся в авиацию. В ноябре 1916 г. Геринг был тяжело ранен в воздушном бою против англичан. Пролежав в госпитале шесть месяцев, Геринг снова вернулся в авиационную часть.

К маю 1918 г. на его счету числилось 20 сбитых самолетов противника.

Он получил орден «За заслуги» и «Золотую медаль летчика». К этому времени он стал одним из знаменитых пилотов Германии. Однако Геринга отозвали с фронта, чтобы он испытывал новые самолеты. Выполняя новые обязанности, он уделял большое внимание техническим деталям, проблемам эксплуатации машин, качеству оборудования.

В августе 1918 г. Геринг вернулся на фронт и стал командиром эскадрильи. До конца войны Геринг успел сбить еще два вражеских самолета.

Но в ноябре 1918 года в Германии произошла революция. Вскоре в Компьене было подписано перемирие. В новой сложной обстановке Геринг сумел избежать пленения революционным солдатским советом в Мангейме, а при сдаче самолетов своей эскадрильи французам постарался их привести в негодность.

Геринг тяжело переживал поражение Германии. Он стал посещать собрания офицеров разбитой армии и произносить на них речи националистической направленности. Он отказался вступить в ряды республиканского рейхсвера. Вместо этого он гастролировал по Дании, показывая на самолете чудеса пилотажа. А в 1920 г. он стал руководителем воздушного транспорта в Швеции. Здесь он познакомился с Карин фон Канцов. Хотя та была замужем и имела восьмилетнего сына, Геринг добился ее развода.

Вместе с Карин Геринг вошел в высшее общество Швеции и стал членом мистического кружка «Эдельвейс», в котором христианские молитвы причудливым образом сочетались с древними нордическими ритуалами.

В 1922 г. Геринг вернулся в Германию, а вскоре за ним последовала и Карин, с которой он сочетался браком. В том же году Геринг поступил в Мюнхенский университет и, закончив краткосрочный курс, стал обладателем диплома о получении высшего образования.

Однажды в Мюнхене Геринг посетил собрание, на котором выступал Адольф Гитлер. Речь Гитлера произвела на Геринга неизгладимое впечатление. Вскоре Геринг познакомился с Гитлером, а тот предложил ему возглавить СА – штурмовые отряды.

8 ноября 1923 г. Геринг вместе с другими штурмовиками охранял пивное заведение «Бюргербраукеллер», в котором Гитлер объявил о государственном перевороте. Когда Гитлер и генерал Людендорф пошли во главе колонны к центру Мюнхена, Геринг шел следом за ними. После того, как полиция открыла огонь по шествию, многие, включая Гитлера, разбежались. 16 человек были убиты. Геринг был тяжело ранен. Находившийся в госпитале Геринг был арестован. Он дал слово, что не попытается бежать. Однако через несколько часов его вместе с Карин нацисты переправили в Австрию.

«Через Геринга – к Гинденбургу!» и «Через Гинденбурга к власти!»

Рана медленно заживала, и Геринг прибегал к морфию, чтобы ослабить боль. Он продолжал принимать морфий и после того, как вышел из госпиталя. После приема наркотика он нередко выступал с зажигательными речами, проклиная «еврейскую республику Берлина». По требованию германских властей Геринг был выслан из Австрии. Фашистская Италия предоставила Герингу политическое убежище. Оттуда Геринг с женой выехал в Швецию. Тем временем его привязанность к морфию усилилась. Чтобы избавиться от нее, Геринг был помещен в психиатрическую лечебницу в Лангборо, где провел полгода.

Когда, наконец, в 1927 г. Геринг вернулся в Германию и встретился с вышедшим из тюрьмы Гитлером, оказалось, что они разошлись во взглядах. Геринг временно отошел от политической деятельности и с помощью ряда промышленников занялся коммерцией, ведя переговоры с иностранными фирмами о продаже авиационных двигателей и парашютов. Но в 1928 г. Геринг снова встретился с Гитлером, который предложил ему выступить на выборах в рейхстаг в качестве кандидата в депутаты от нацистов.

На выборах 20 мая 1928 г. нацисты получили 800 тысяч голосов и провели в рейхстаг 12 депутатов. Геринг был одним из них. Выбор Геринга Гитлером был не случайным. Геринг имел обширные связи с промышленными кругами, в том числе зарубежными, и с германской аристократией. На приемах на квартире депутата рейхстага Геринга можно было видеть одного из братьев наследного принца Августа-Вильгельма, а также других принцев, герцогов, президента Имперского банка Ялмара Шахта, рурского промышленника Кирдорфа, иностранных дипломатов.

Роль Геринга в нацистской партии не ограничивалась посещением заседаний рейхстага и установлением связей с влиятельными лицами Германии. Он стал одним из видных ораторов нацистов. После роспуска рейхстага в 1930 г. были назначены новые выборы. Геринг разъезжал по стране, выступая по 2–3 раза в день на митингах. В условиях разраставшегося экономического кризиса пропаганда нацистов, обещавших быстрое решение острых проблем, находила все больше поддержки. На сей раз, нацисты провели в рейхстаг 107 депутатов.

Положение Геринга в нацистской партии укреплялось. К этому времени среди нацистов обострились разногласия. Те, кто шел за Грегором Штрассером, считали, что Гитлер и Геринг «продают партию толстосумам». Штрассер же не исключал временного союза с коммунистами и говорил о том, что можно увязать нацизм с марксизмом. Росли разногласия между Гитлером и руководителем штурмовиков Ремом, хотя последний был ярым противником Штрассера.

Будучи верным приверженцем Гитлера, Геринг умел общаться не только с влиятельными кругами в обществе, но и представителями противоборствующих группировок среди нацистов. Это оценил Гитлер. Биограф Геринга В. Фришауэр писал, что «у Гитлера вошло в привычку уединяться в Берхтесгадене, оставляя Герингу поиск выхода из неудобных ситуаций. Верный паладин Гитлера – так он сам себя описывал, – Геринг всегда знал, что было на уме у Гитлера, когда тот оставлял его искать выход из трудного положения… Он уже был политическим представителем Гитлера в Берлине, уполномоченным действовать… Геринга часто описывали как «дипломата нацистской партии». Время от времени его привлекательная личность выдвигалась на первый план, чтобы заполучить друзей для партии, чтобы унять подозрения, против которых тщетно боролся Гитлер… Гитлер возлагал свои надежды на Геринга. «Через Гинденбурга к власти! – таков был лозунг Геринга… «Через Геринга – к Гинденбургу!» – стало девизом Гитлера».

Правда, первая встреча Гитлера с Гинденбургом 16 октября 1931 г., в организации которой активно участвовал Геринг, кончилась провалом. Эта встреча помешала Герингу быть рядом со своей женой Карин, когда в ночь с 16 на 17 октября 1931 г. она умерла после продолжительной болезни. Геринг тяжело переживал утрату и даже после вторичной женитьбы сохранил память о покойной, назвав свое обширное поместье Каринхалле.

Между тем, по мере углубления экономического кризиса и роста безработицы, популярность нацистов в Германии росла. Хотя на президентских выборах в марте 1932 г. кандидат нацистов на пост президента страны Адольф Гитлер уступил победу фельдмаршалу Паулю Гинденбургу, на выборах в рейхстаг нацисты вышли на первое место, получив 13,7 миллионов голосов и 230 депутатских мест. На втором месте была социал-демократическая партия, за которую проголосовало 7,9 миллионов человек (143 мандата в рейхстаге). На третьем месте были коммунисты (4,5 миллионов голосов и 89 депутатских мест).

30 августа 1932 г. лидер ведущей парламентской фракции Герман Геринг был избран президентом рейхстага. Однако, не имея большинства в рейхстаге, нацисты не получили возможности сформировать правительство. Кабинет, который продолжал возглавлять беспартийный Франц фон Папен, состоял из беспартийных и членов Национальной народной партии.

Неустойчивость правительства, опиравшегося на меньшинство в рейхстаге, привела к его очередному роспуску и новым выборам 6 ноября 1932 г. На них нацисты потеряли немало голосов, получив поддержку 11,7 миллионов избирателей и 196 мест. (Число голосов, поданных за социал-демократов также уменьшилось, а поддержка избирателями коммунистов возросла). И все же нацисты и на этот раз составили самую крупную фракцию в рейхстаге. Геринг опять был переизбран президентом рейхстага.

Президент Гинденбург поручил формирование правительства генералу Курту фон Шляйхеру, который старался внести раскол в стан нацистов. Для этого он предложил главному конкуренту Гитлера в нацистской партии Грегору Штрассеру пост вице-канцлера. Хотя этот план Шляйхера провалился, амбициозный генерал не прекращал попыток остановить Гитлера.

В свою очередь нацисты предприняли ряд закулисных шагов, чтобы отстранить Шляйхера от власти. В этих интригах большую роль сыграл Герман Геринг. Именно его пригласил для тайных переговоров сын президента Гинденбурга Отто. В переговорах, которые состоялись 22 января 1933 г. на квартире Иоахима фон Риббентропа, приняли участие заклятый враг Шляйхера Франц Папен и чиновник президентской администрации Отто Майснер.

Результатом этого совещания стала встреча Гинденбурга с Гитлером, после которого правительство Шляйхера было отправлено в отставку. Формирование нового кабинета было поручено Гитлеру. В этом коалиционном правительстве, сформированном 30 января 1933 г., нацисты составляли меньшинство, но они занимали ключевые посты. Вильгельм Фрик стал министром внутренних дел, Геринг получил пост министра без портфеля и министра внутренних дел Пруссии.

«Пушки вместо масла!»

Вечером 30 января Герман Геринг выступал перед участниками факельного шествия в Берлине по случаю прихода нацистов к власти. Он говорил: «30 января 1933 г. войдет в германскую историю, как день, когда вся нация, после четырнадцати лет испытаний, нужды, клеветы и позора, нашла опять свой собственный путь… С благодарностью мы поднимаем глаза на лидера нашего движения… Мы также благодарим престарелого генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга, который объединился с молодым поколением… Хлеба и работы для германского народа, свободы и чести для нации!»

По приказу Геринга была создана Тайная государственная полиция (Geheime Staatspolizei), или сокращенно гестапо, на основе подразделений политической полиции, существовавших еще во времена Веймарской республики. После 30 января эти подразделения были подвергнуты основательной чистке. Но некоторые кадровые работники полиции выразили желание сотрудничать с новым режимом. Среди них и был беспартийный Генрих Мюллер.

Рейхстаг опять был распущен и на 5 марта были назначены новые выборы, а 27 февраля здание рейхстага запылало. Впоследствии различные международные комиссии исходили из того, что поджог был осуществлен людьми Геринга и с его ведома. В частности, обращалось внимание на возможность поджигателей воспользоваться подземным ходом, который соединял рейхстаг с дворцом его президента. Геринг же с первых минут пожара обвинял в поджоге коммунистов. У стен горящего рейхстага Геринг выкрикивал: «Это коммунистическое преступление против нового правительства!» Обращаясь к новому руководителю гестапо Рудольфу Дильсу, Геринг кричал: «Это начало новой коммунистической революции! Мы не должны ждать ни минуты. Мы не будем проявлять жалости. Каждый коммунист должен быть расстрелян, после того, как его обнаружат. Каждый коммунистический депутат должен быть повешен».

По приказам министра внутренних дел Пруссии Геринга в течение суток было арестовано свыше четырех тысяч коммунистов, включая депутатов рейхстага. Одновременно Геринг подписал Чрезвычайный декрет о защите нации и государства, в соответствии с которым действие всех статей германской конституции о гражданских свободах было приостановлено. В стране была установлена нацистская диктатура.

В качестве министра внутренних дел Пруссии Геринг уже в марте 1933 г. создал в этой самой крупной земле Германии первый концентрационный лагерь. Позже Геринг объяснял: «Мы должны были безжалостно расправляться с врагами государства… поэтому были созданы концентрационные лагеря, куда нам пришлось отправить первые тысячи членов коммунистической и социал-демократической партии». Геринг откровенно бравировал своей ролью в организации массового террора. В своем выступлении в рейхстаге 13 июля 1934 г. Геринг говорил, что он «своим железным кулаком сокрушил атаку на национал-социалистское государство прежде, чем она могла развиться». В своей книге «Восстановление нации», выпущенной в 1934 г., он писал: «Каждая пуля, вылетевшая из пистолета полицейского, есть моя пуля; если кто-то называет это убийством, значит, это я убил».

Лютая ненависть Геринга к коммунизму проявилась в ходе Лейпцигского процесса, в котором он принял личное участие в сентябре 1933 г. Обращаясь к обвиненным в поджоге рейхстага ван дер Люббе, руководителю германской компартии Торглеру и болгарским коммунистам Димитрову, Таневу и Попову, Геринг не пытался сдерживать себя в выражении своих чувств.

На вопрос Димитрова («Поскольку вы в своем положении министра публично обвинили Коммунистическую партию Германии и иностранных коммунистов, не направило ли это расследование по заданному руслу и не помешало ли поиску подлинных поджигателей?») Геринг ответил: «Для меня это представлялось политическим преступлением, и преступников следовало искать в вашей партии». Потрясая кулаком в сторону Димитрова, Геринг выкрикнул: «Ваша партия – это партия преступников, которая должна быть разгромлена!»

Димитров: «А знает ли министр, что эта партия правит на одной шестой части мира, что Советский Союз, с которым Германия поддерживает дипломатические, политические и экономические отношения, отчего сотни тысяч германских рабочих получают пользу…»

Председатель суда: «Я запрещаю вам заниматься здесь коммунистической пропагандой».

Димитров: «Господин Геринг ведет здесь национал-социалистическую пропаганду… Но известно, что коммунизм в Германии имеет миллионы сторонников…»

Геринг (пронзительно крича): «Известно, что вы ведете себя нагло, что вы прибыли сюда, чтобы сжечь рейхстаг!.. По моему мнению, вы являетесь преступником, которого нужно отправить на виселицу!»

Председатель суда: «Димитров, я говорил уже, что вам не следует заниматься коммунистической пропагандой. Вы не должны удивляться, если свидетель приходит в волнение».

Димитров: «Я вполне удовлетворен ответом министра».

Геринг (продолжая кричать): «Убирайтесь вон, вы – негодяй!»

Председатель суда (обращаясь к полицейскому офицеру): «Уведите его».

Димитров (уже уводимый полицией): «Вы боитесь моих вопросов, господин министр?»

Геринг: «Подождите, пока мы вас не выведем за пределы суда, вы – негодяй!»

Светские манеры и дипломатическое искусство явно изменили Герингу на Лейпцигском процессе. А умелая и мужественная самозащита Димитрова способствовала провалу первоначального замысла нацистов, затевавших процесс. Димитров, Танев, Попов и Торглер были оправданы. Правда, Торглер снова был брошен в тюрьму. К этому времени все партии кроме нацистской были запрещены, а многие члены коммунистической и социал-демократической партий оказались за решеткой или колючей проволокой.

К концу 1933 г. Геринг получил от Гинденбурга чин генерала пехоты, от Гиммлера – звание обергруппенфюрера СС. Он восстановил себя также в иерархии СА. Геринг получил высшую награду Италии от Муссолини. В это время Геринг стал проявлять и несдержанность в еде. Он быстро толстел, отчаянно боролся с полнотой и поэтому был вынужден постоянно менять свою одежду. Однако ни растущая полнота, ни его постоянные переодевания в различные мундиры с орденами и медалями, ни фиаско в Лейпциге не уменьшили популярности Геринга среди значительной части населения Германии. Фришауэр писал: «Геринг в своей щегольской форме и с многочисленными наградами, жирный Геринг, предмет шуток, стал в глазах немцев наиболее популярной фигурой в нацистском правительстве – по-своему обаятельной, общительной, с веселым нравом».

Иным было отношение к Герингу за пределами Германии. Фришауэр писал: «За границей же ответственность за жестокость СА, яростные расправы гестапо возлагались именно на него. Его речи не утрачивали жестокости даже тогда, когда страсти, которые они вызывали среди его сторонников, влекли для него серьезные осложнения». По этой причине приезд Геринга в Лондон в мае 1937 г. на коронацию короля Георга VI вызвал столь бурный протест, что он был вынужден вернуться в Берлин после 12 часов пребывания в германском посольстве.

Геринг не ограничивался организацией свирепых репрессий по отношению к политическим противникам нацизма. К таким же мерам он прибег и по отношению к бывшим товарищам по партии и СА. В «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 г. массовые аресты в Берлине среди штурмовиков и других лиц, заподозренных в заговоре против Гитлера, проводились под контролем Геринга и Гиммлера. Арестованных доставляли в частную резиденцию Геринга на Лейпцигерштрассе. Геринг и Гиммлер, установив личность задержанного, предъявляли ему обвинение в измене и выносили приговор – расстрел. Вскоре приговор приводился в исполнение.

Тогда Геринг заявил: «Возможно, я буду стрелять с слишком близкого расстояния или слишком часто, главное для меня заключается в том, чтобы стрелять!» Наряду со штурмовиками были застрелены дома бывший рейхсканцлер Шляйхер и его жена, а также Грегор Штрассер. Был арестован и бывший гость салона Геринга принц Август-Вильгельм, но Геринг пощадил его и выслал в Швейцарию. По воспоминаниям Шпеера, в те дни «Геринга изображали спасителем положения в Берлине». За свои действия Геринг получил одобрение от президента Гинденбурга, который был рад расправе с ненавистными ему штурмовиками. Престарелый фельдмаршал направил Герингу телеграмму, в которой говорилось: «Примите мое одобрение и признательность за ваши успешные действия в подавлении крупной измены. С товарищеской благодарностью и приветом. Фон Гинденбург».

К этому времени Герман Геринг занимал второе место в нацистском руководстве после Адольфа Гитлера. Поэтому после смерти Гинденбурга 2 августа 1934 г., когда Геринг предложил Гитлеру занять пост президента Германии, фюрер выразил желание видеть Геринга рейхсканцлером. Потом на Нюрнбергском процессе Геринг утверждал, что именно он предложил Гитлеру совместить обе должности на манер американского президента. Фришауэр утверждает: «Фактом, однако, является то обстоятельство, что он был глубоко разочарован, когда Гитлер действительно принял такой курс».

Одновременно Геринг расширял сферу своей деятельности. Он объявил, что Германия требует «равенства в воздухе». Наличие тайно созданной военной авиации было рассекречено, а Геринг стал главнокомандующим германскими военно-воздушными силами, или люфтваффе. Еще в мае 1933 г. Геринг дал промышленности заказ на производство не менее 1000 самолетов. Если Гудериан был апологетом решающей роли танков в грядущих военных действиях, то Геринг был поклонником военной доктрины генерала Дуэ, исходившей из первостепенной роли авиации в современной войне. Геринг хотел, чтобы немецкая авиация «обращала в пыль» любых врагов, где бы они ни появлялись. В 1935 г. на собрании офицеров люфтваффе он заявил, что намеревается «создать военно-воздушные силы, которые будут брошены на врага как удар возмездия. Еще до начала поражения враг должен чувствовать, что он пропал».

В апреле 1935 г. состоялось его бракосочетание с актрисой Эммой Зоннеман. По радио шел прямой репортаж о свадебной церемонии, в которой принял участие Гитлер. Со всей Германии новобрачным шли свадебные подарки. Музеи присылали ценные картины, включая работы Лукаса Кранаха, ковры, гобелены, серебро, золотые украшения и бриллианты. Все эти предметы стали украшением Каринхалле, а также берлинского дворца Геринга.

К этому времени улицы имени Геринга появились во всей Германии. Новый аэростат был назван «Герман Геринг». Его имя получил мост через Рейн.

Удивительным образом Геринг, окруженный предметами роскоши, внешний вид которого никак не свидетельствовал о воздержании, произнес в начале 1936 г. речь на массовом митинге в Гамбурге с призывом к ограничению в питании во имя перевооружения Германии. Он утверждал: «Перевооружение является лишь первым шагом к тому, чтобы сделать германский народ счастливым! Для меня перевооружение не является самоцелью. Я не хочу перевооружаться в милитаристских целях или для подавления других народов, всё – исключительно для свободы Германии!.. Я за международное взаимопонимание. Именно поэтому мы перевооружаемся. Слабыми мы оказались бы перед произволом мира. Какой смысл находиться в оркестре наций, если Германии позволено играть лишь на расческе!»

«Я должен говорить ясно, – говорил Геринг. – Некоторые народы в международной жизни очень туги на слух. Их можно заставить слышать только тогда, когда загремят орудия». Тут же Геринг объяснил, как создать эти орудия. Он заявил: «У нас нет масла, но я спрашиваю вас: хотели бы вы скорее иметь масло или пушки? Должны ли мы импортировать свиное сало или металлические руды? Позвольте мне сказать вам: готовность делает нас сильными. Масло лишь делает нас жирными!». Гитлеру докладывали: «Геринг… прекрасно управился с толпой. Он похлопывал себя по жирному животу, а люди приветствовали его, когда он просил их обходиться без масла. Он изумителен!» Немецкие газеты вышли под заголовками: «Пушки вместо масла!»

Программа милитаризации экономики страны была разработана в четырехлетнем плане развития Германии. Ответственным за этот план был назначен Герман Геринг. В официальном заявлении Гитлера в связи с подготовкой четырехлетнего плана было сказано: «Генерал-полковник премьер-министр Геринг принимает меры для выполнения этого задания. Он обладает полномочиями выпускать декреты и осуществлять общее административное руководство по этому заданию. Он уполномочен выслушивать всех, включая самые высокие власти рейха, всех официальных лиц партии, ее отделений и организаций и отдавать им приказы». Так Геринг был официально назван «премьер-министром» Германии.

Одновременно Геринг взял на себя непосредственное руководство деятельностью стратегически важных предприятий Германии. В 1937 г. был создан концерн «Герман Геринг». Первоначально концерн занимался разработкой железных руд в Верхнем Пфальце. Затем сфера концерна расширилась. Предприятия «Герман Геринг» включали сталелитейные и вальцовочные заводы. Бурное развитие вооружений способствовало росту промышленного производства концерна, а также доходов его руководителя.

«Ни одна бомба не упадет на Рур!»

Геринг принял участие в совещании 5 ноября 1937 г., на котором Гитлер изложил свой план действий против соседних стран, и активно поддержал эту программу агрессий. Столкнувшись со скрытым, но упорным сопротивлением военных этому плану, Гитлер поручил Герингу расправиться с несогласными. Геринг охотно взялся за это дело, заявив: «Я сломаю сопротивление, и, если потребуется, возьму на себя командование рейхсвером». Геринг принял самое активное участие в компрометации Бломберга и Фрича. На их места были назначены более покладистые военные.

В марте 1938 г. под руководством Геринга осуществлялась операция по аншлюсу Австрии. Геринг лично указывал главарю австрийских нацистов Зейсс-Инкварту и германскому посольству, что следует отменить назначенный канцлером Шушнигом референдум о независимости Австрии. Отдавал он приказы и относительно состава нового австрийского правительства.

В ходе политического кризиса вокруг Чехословакии Геринг произносил громогласные речи, в одной из которых заявил, что «наша оборона под Рейнландом является непреодолимой!» В своем выступлении на партийном съезде 10 сентября 1938 г. Геринг высмеивал «пигмеев из Праги», утверждая, что «эта раса пигмеев угнетает культурный народ. За ее спиной – Москва и вечная маска еврейского дьявола».

Однако Геринг опасался развязывания военных действий, к которым Германия не была готова. Поэтому он упрашивал Гитлера допустить его к участию в Мюнхенской конференции. На ней он был готов пойти на компромисс. Неожиданная капитуляция западных держав вызвала у Геринга радость. В ходе вступления немецких войск без боя в Судеты Геринг распорядился осуществить парашютный десант в Карлсбаде (Карловы Вары), хотя в этом не было никакой военной необходимости.

Одновременно Геринг продолжал выступать за наращивание военной мощи Германии. В своем выступлении 14 октября 1938 г. Геринг объявил, что он «приступил к проведению в жизнь гигантской программы, в сравнении с которой меркнет все, что было до сих пор… В кратчайшее время военно-воздушные силы должны быть увеличены в пять раз; военно-морской флот должен более быстрыми темпами вооружаться; армия должна получать более мощное вооружение…, особенно тяжелую артиллерию и тяжелые танки. Наравне с этим должно быть увеличено производство военных материалов и горючего».

В начале 1939 года Герингу было присвоено звание фельдмаршала и вручен жезл, украшенный бриллиантами. Однако возрастание почестей Герингу явно не соответствовало усилению его активности в государственных делах. Вилли Фришауэр писал: «Здоровье Геринга было уже не то, что в предшествующие годы… Его лимфатические узлы воспалились, он еще больше потучнел, у него подскочило кровяное давление… Немало времени он проводил в постели в Каринхалле, и чиновники приносили бумаги на подпись прямо к его ложу». Между тем «объем возложенных на него обязанностей настолько возрос, что ему приходилось откладывать одни дела, разбираться с другими. Порой неделями, как мне рассказывал генерал ВВС, у него не доходили руки до проблем люфтваффе. Экономисты и промышленники то же самое говорили относительно четырехлетнего плана. Долгое время Геринг не появлялся в министерстве экономики… Он пытался поддерживать былую энергию с помощью тонизирующих препаратов и пилюль. Его охотничьи вылазки по выходным становились все более длительными… Он часами пропадал в своей художественной галерее, без устали обсуждал сложные сделки, касавшиеся произведений искусства, с директором художественных коллекций Вальтером Андреасом Хофером, известным специалистом, хранителем его драгоценной коллекции в Каринхалле. С помощью Хофера Геринг знакомился с новыми произведениями искусства, организовывал обмены художественными ценностями с музеями в Германии».

Фришауэр замечал, что «новые приобретения и расходы на содержание домов и поместий истощили ресурсы Геринга и фонды государства. В то время как весь мир подсчитывал размеры состояния «богатейшего человека в Европе» – именно так говорили о нем в то время, – управляющие «Дойче банка» ломали голову над вопросом: как быть с его задолженностью банку, которая составляла пять с половиной миллионов марок».

В то же время власть кружила голову Герингу, и он строил наполеоновские планы. Геринг не исключал возможности того, что бездетный Гитлер может передать, в конечном счете, правление рейхом ему и он станет основателем «геринговской династии». Поэтому он надеялся на рождение сына. Его жена Эмма родила ему дочь. Хотя это не отвечало его династическим планам, Геринг души не чаял в ребенке и вскоре выстроил для маленькой Эдды домик в стиле дворца Сан-Суси.

Честолюбивые планы своего коллеги, его сибаритство и готовность пожертвовать государственными делами во имя личных занятий не могли пройти мимо внимания Гитлера. Когда было предложено назначить Геринга вместо Бломберга на пост главнокомандующего вооруженными силами, Гитлер решительно отказался, сказав: «Геринг слишком ленив!»

Геринг не был привлечен к разработке первоначальных планов нападения на Польшу и был с ними ознакомлен лишь 23 мая 1939 г. Зная экономические и военные возможности Германии, Геринг опасался последствий войны. Он говорил жене: «Если мне не удастся совершить чудо, война неизбежна». Выступая на совещании руководителей авиационной промышленности, Геринг винил внешние силы в разжигании мирового конфликта. Он говорил: «Господа, положение серьезное. Повсюду евреи выступают за начало новой войны. Англия, по всей вероятности, не жаждет войны, точно так же и Франция. Но Америка предвидит возможность получения сверхприбыли».

Однако в ходе подготовки к войне с Польшей, к Герингу, по словам Фришауэра, вернулась былая деловая энергия: «Геринг организовал серию совещаний, призванных нацелить на выполнение трудной задачи его штаб, авиационную промышленность и министерства, находившиеся у него в подчинении. Таков был Герман Геринг в пору своего расцвета – бодрый, остроумный и циничный одновременно, излучающий энергию и не терпящий никаких возражений. За его резкими словами слушатели улавливали юношеский энтузиазм, который часто оказывался заразительным. Но порой это шло рука об руку с полным отрицанием очевидных реальностей».

В 1939 г. Геринг стал председателем реорганизованного совета по обороне. В его состав вошли Гесс, Фрик, Функ, Кейтель и Ламмерс. На заседании этого совета 23 июня 1939 г. Геринг заявил: «Совет обороны империи является решающей корпорацией в империи по вопросам подготовки к войне… Заседания совета обороны созываются для принятия самых важных решений». На этом же заседании генеральный уполномоченный по экономике Функ получил поручение «определить ту работу, которую должны будут выполнять военнопленные, а также лица, остающиеся в тюрьмах, концлагерях и на каторге».

Особую роль в подготовке к войне Геринг отводил военно-воздушным силам. Геринг был уверен в том, что люфтваффе справится с защитой рейха. Еще до начала войны 9 августа 1939 г. в своем отчете о посещении Рейнской области Геринг заявил: «Ни одна бомба вражеских летчиков не упадет на Рур!» Эта фраза Геринга была подхвачена немецкими газетами, которые вышли под заголовками: «Ни одна бомба не упадет на Рур!» Подтверждая верность своей похвальбе, Геринг вскоре заявил: «Если хоть один вражеский бомбардировщик долетит до Рура, зовите меня не Германом Герингом, а Мейером!»

Геринг уверял: «Люфтваффе опережают британский и французский военно-воздушные флоты… Когда придет час нанести удар, когда Германии придется вступить в бой, все шансы на победу – на нашей стороне».

В то же время в последние дни перед нападением на Польшу Геринг предпринимал усилия, чтобы договориться со странами Запада и добиться нового варианта Мюнхенского соглашения. С помощью шведского предпринимателя Биргера Далеруса Геринг с 7 августа 1939 г. вступил в переговоры с представителями делового мира Великобритании. Составлялись планы прибытия в конце августа Геринга в Лондон и подписания там соглашения между Германией и Великобританией. 21 августа английский посол в Берлине сэр Невиль Гендерсон докладывал: «Приняты все приготовления для того, чтобы Геринг под покровом тайны прибыл в четверг 23-го. Замысел состоит в том, чтобы он совершил посадку на каком-либо пустынном аэродроме и на автомашине отправился в Чекерс».

Хотя эти планы не были реализованы, ход переговоров с Англией показывал руководителям Третьего рейха, что Запад стремился «выйти из игры», направив германскую агрессию на Восток. Эти переговоры убедили Берлин в том, что Запад не готов к войне против Германии.

После начала военных действий в Польше Геринг не оставлял надежды договориться с Западом. Даже 3 сентября в день объявления Великобританией и Францией войны Германии, переговоры Геринга с Западом через посредство Далеруса продолжались.

Сея смерть с воздуха

Начало войны в Польше позволило Герингу утвердить за ним репутацию блестящего руководителя ВВС. Подполковник Грефрат в статье «Война в воздухе», опубликованной в сборнике «Мировая война. 1939–1945», писал: «Первоначальный удар по аэродромам и другим элементам наземной организации польских ВВС оказался весьма успешным. В те немногие недели, пока шла война, польская авиация действительно не могла оказать немцам сколько-нибудь существенного противодействия… Как по численности, так и по техническому оснащению немецкая авиация далеко превосходила польскую… Достигнутое превосходство заключалось главным образом в количестве боевых самолетов, а также авиационных экипажей, хорошо подготовленных к эффективной поддержке сухопутных войск». В военных действиях участвовало менее половины военных самолетов Германии. Их потери были не велики – около 200 боевых машин.

Легкая победа над Польшей открыла, по мысли Геринга, немалые экономические выгоды для Германии. Объясняя, начальнику экономического управления ОКВ генералу Томасу, что он собирается сделать с экономикой Польши, Геринг говорил: «Мы получим их заводы и их сельскохозяйственную продукцию. Скоро у нас появится изобилие продовольствия! Мы должны извлечь из этой войны максимальную выгоду!» Геринг говорил: «Нам нужно отправить миллион поляков на работы в Германию». Его задание было с лихвой перевыполнено. В первый же год после начала оккупации свыше 2 миллионов поляков были вывезены на принудительные работы в Германию.

После поражения Польши Геринг, с ведома Гитлера, через своих друзей в Швеции возобновил попытки заключить мир с западными державами. Геринг пытался запугать Запад «угрозой с Востока».

8 ноября 1939 г. в «Бюргербраукеллер» состоялось празднование 16-й годовщины «Пивного путча». После того, как Гитлер завершил свое выступление и покинул помещение, раздался мощный взрыв. Несколько человек было убито, многие были ранены. Геббельс поспешил обвинить английскую разведку в организации покушения на Гитлера. В то же время чудесное спасение Гитлера, который почему-то покинул пивной зал за несколько минут до взрыва, вызывали подозрения у многих. Так, историк А. Баллок считал, что покушение было тщательно организованной гестаповской провокацией с ведома Гитлера.

Однако в Англии распространились слухи, что за покушением стоял Геринг, который почему-то не присутствовал на традиционной встрече ветеранов партии. Нет сведений о том, были ли основания для таких слухов или нет, однако известно, что вскоре эсэсовец Артур Хейнеке, награжденный за поимку непосредственного исполнителя теракта Георга Эльсера, был назначен главой личной охраны Геринга. Вилли Фришауэр писал: «С того дня, хотя Геринг не знал об этом, его не только охраняли, за ним следили».

В это время Гитлер стал готовить захват Дании, Швеции и Норвегии. Геринг решительно выступил против вторжения в Швецию и даже грозил подать в отставку. Помимо родственников покойной жены шведки Карин, у Геринга было немало друзей в Швеции, с которыми он поддерживал деловые связи. Фришауэр утверждает, что это был «первый серьезный поединок» между Гитлером и Герингом. Гитлер уступил Герингу, а тот принял активное участие в разработке планов воздушной войны против Дании и Норвегии.

Решающую роль в захвате Дании сыграли воздушно-десантные войска под командованием генерала авиации Каупиша. В те районы, где имелись важные мосты и узлы коммуникаций, были выброшены парашютные десанты. В район Копенгагена был высажен батальон. Полковник Эгельгаф писал после войны: «Если учесть то впечатление, какое произвела на датчан внезапная высадка немецких десантов, то становится понятно, почему они не сумели оказать немцам сопротивления и почему король дал своим войскам приказ капитулировать… С падением Дании немецким войскам открывалась прямая дорога в Норвегию».

Грефрат считал, что операция по захвату Норвегии должна была стать «решающей проверкой способности немецких ВВС завоевать абсолютное господство в воздухе над районами высадки в момент ее осуществления». Подполковник писал: «Высадка десанта в Осло прошла успешно, несмотря на довольно сильную противовоздушную оборону норвежцев и сопротивление, оказанное их сухопутными силами».

Однако Грефрат признал, что «сокрушающие удары, нанесенные немцами малочисленной норвежской армии, оказались бесполезными, когда англичанам удалось прочно обосноваться на одном из наиболее удаленных от Германии пунктов побережья. Этим пунктом был Нарвик… Не приходилось отрицать «воздушной слабости» немцев в районе Нарвика… Немецкие ВВС не сумели добиться в данном районе преобладания над британским флотом и его авианосцами».

Победа немцев в Нарвике, хотя она и потребовала у них немало времени и сил, привела к вытеснению англичан из Норвегии. Грефрат имел основания констатировать: «Тот факт, что немцы сумели обеспечить за собой господство в воздухе, осуществить высадку парашютных и посадочных десантов, а также обеспечить подвоз по воздуху боепитания, сыграл основную роль в вытеснении западных союзников из тех плацдармов на Севере, за которые шла борьба».

Последующие события еще больше усилили уверенность Геринга и других руководителей Германии в превосходстве люфтваффе в воздухе над военно-воздушными силами других стран. Грефрат писал: «Первый же день войны – 10 мая 1940 года – был ознаменован крупной военно-воздушной операцией – высадкой немецких парашютных и посадочных десантов для захвата «крепости Голландии». В день капитуляции Голландии был издан приказ немецкого верховного главнокомандования, в котором подчеркивалось, что своими действиями военно-воздушные силы рейха «вынудили к сдаче сильную, хорошо подготовленную армию…в первую очередь благодаря героическим усилиям парашютных и посадочно-десантных войск».

Также успешно действовали немецкие ВВС и в Бельгии. Грефрат писал: «10 мая 1940 года впервые в военной истории воздушный десант, высаженный с грузовых планеров, сумел овладеть одним из сильнейших укреплений бельгийской оборонительной системы – фортом Эбен-Эмаэль. Понеся незначительные потери, немецкие десантники удержали форт и переправы через канал Альберта вплоть до подхода сюда войск сухопутной армии. Действия воздушно-десантных войск опрокинули все расчеты противника. Немецким сухопутным войскам была открыта дорога для беспрепятственного продвижения вперед».

Успешными были и действия люфтваффе во Франции. Грефрат сообщал: «Французская авиация в результате беспрерывных ударов по ее основным аэродромам была уничтожена фактически еще на земле. Проведенные в первые же дни бомбардировки авиационных заводов Франции настолько парализовали ее промышленность, что она в течение всего, правда непродолжительного периода военных действий, уже не смогла полностью восстановить производства самолетов, необходимых для восполнения понесенных потерь. Использование внезапности вновь обеспечило немецкому верховному главнокомандованию выполнение всех намеченных задач. Французские ВВС практически были выключены из борьбы и не могли оказать сколько-нибудь серьезного влияния на развертывание наземных операций».

Грефрат писал: «В дни эвакуации английских войск из Дюнкерка немецкой авиацией была упущена исключительная возможность – повторить «чудо на Марне», имевшее место во время Первой мировой войны. Это упущение объяснялось, прежде всего, неблагоприятной погодой, затруднившей эффективное использование авиации. Однако есть все основания подозревать, что политическое руководство Германии вообще не собиралось наносить в этот момент действительно сокрушающий удар по английским войскам, уходившим из Дюнкерка. В то время Гитлер, видимо, все еще находился в плену ошибочных представлений, будто с Англией можно заключить мир».

Подполковник Грефрат констатировал: «Война с Францией… вновь показала, что немецкие ВВС все еще имеют значительное превосходство перед авиационными силами своих западных противников, как в качественном, так и в количественном отношениях. Из этого руководство Германии сделало вывод, будто немецкие вооруженные силы являются вообще непобедимыми, и продолжало ставить перед собой и своими вооруженными силами все более и более грандиозные задачи».

После капитуляции Франции Геринг был удостоен новых почестей. 19 июля 1940 г. Гитлер издал указ: «В качестве награды за его громадный вклад в победу, я посредством этого указа возвожу создателя люфтваффе в ранг рейхсмаршала и награждаю его Большим Железным крестом».

1 августа 1940 г. Гитлер издал директиву «Ведение морской и воздушной войны против Англии», в которой говорилось: «Немецкие ВВС должны возможно быстрее подавить английскую авиацию, используя для этого все имеющиеся возможности». Началась «битва за Англию».

Германские самолеты бомбили Южную Англию, включая Лондон. Однако, как отмечал английский историк А. Дж. П. Тейлор, «к 18 августа стало ясно, что люфтваффе не получит легкой победы». К этому дню потери немцев составили 236 самолетов, а англичан – 95. 23 августа английские самолеты совершили первый налет на Берлин.

Грефрат признавал: «Хотя временами и создавалось впечатление, что английской истребительной авиации нанесен значительный ущерб, подавления английских ВВС и их наземной организации добиться все же не удалось… Воздействие бомбардировок, особенно бомбардировок Лондона, было по тогдашним представлениям, довольно значительным, но на самом деле решающего значения оно не имело… Налеты немецкой авиации на Англию продолжались до самой весны 1941 года, причем эффективность их непрерывно снижалась, а потери росли. Тех результатов, на которые делалась ставка при проведении авиационных ударов, добиться не удалось. Английская оборона с каждым днем становилась все сильнее. Действия против Англии впервые поставили перед лицом кризиса, поскольку в ходе их была потеряна значительная часть летного состава, обладавшего хорошей подготовкой и боевым опытом».

Удрученный неудачами люфтваффе, Геринг нервничал, кричал на своих подчиненных. По словам Фришауэра, в это время «Геринг был на грани нервного истощения. Засыпать он мог только с помощью сильных снотворных, в результате чего утром, когда отрабатывались детали дневных операций, находился не в лучшей форме… Осенью 1940 г. Геринг пытался избавиться от угнетавших его проблем, связанных с люфтваффе и скрывался от докучных забот в своем любимом царстве искусств».

Его коллекция картин и других предметов искусства быстро расширялась. Фришауэр перечисляет некоторые источники поступлений в коллекцию Геринга: «Некоторые коллекции были оставлены европейскими евреями, которые поспешно покидали свою страну после захвата ее вермахтом. Другие произведения искусства добровольно предлагались владельцами немецким агентам по иностранному обмену, которых Герман Геринг контролировал как руководитель немецкой экономики. Какие-то вещи были просто украдены в хаосе, который сопутствовал гибели стран, завоеванных люфтваффе. Случалось и так: предатели-министры, не имевшие права распоряжаться государственной собственностью, искали благосклонности немцев, преподнеся в дар Герингу экспонаты из национальных музеев».

Однако заниматься лишь своими коллекциями Герингу не позволяла война. Ему все чаще приходилось объяснять, почему немецкие ВВС не сумели разбить королевскую авиацию Англии, а та совершает налеты на Берлин, Бремен, Кельн, Эссен. «Так что же, господин Мейер? – спрашивал язвительно Гитлер. Так стали называть Геринга во всей Германии. Воздушную дивизию Германа Геринга стали также именовать «дивизией Мейера».

Правда, нападение Германии на Югославию и Грецию открыло Герингу возможность отчасти реабилитировать люфтваффе и себя. Военные действия против Югославии открылись 6 апреля 1941 года жестокой бомбардировкой Белграда и других югославских городов. Полковник Зельмар писал: «Еще в первые дни операции немецкая авиация разгромила аэродромы и базы югославской авиации и важнейшие узлы управления войсками». По словам Грефрата, «неожиданное нападение сорвало югославские планы проведения мобилизации страны и армии для борьбы с врагом».

В военных действиях против Греции немецкие ВВС часто применяли десанты. В первые же дни войны немецкие парашютисты овладели Коринфским перешейком и перерезали пути отхода английским и греческим частям из Афин. 20 мая люфтваффе начали на Крите, по словам Грефрата, «первую в истории войн воздушно-десантную операцию, целью которой является захват крупного острова с воздуха». 1 июня Крит оказался в руках немцев.

«Я намереваюсь грабить эффективно»

Завоевание Германией многих стран Европы привело к тому, что их экономика оказалась в сфере хозяйственной деятельности Геринга. Выступая на секретном совещании немецких рейхскомиссаров в оккупированных странах и областях, состоявшегося 6 августа 1942 г., Геринг говорил: «Боже мой! Вы посланы туда не для того, чтобы работать на благосостояние вверенных вам народов, а для того, чтобы выкачать все возможное с тем, чтобы мог жить немецкий народ… Вы должны быть как легавые собаки там, где имеется еще кое-что, в чем может нуждаться немецкий народ, – это должно быть молниеносно извлечено из складов и доставлено сюда… Я должен иметь здесь отчеты о том, что вы предлагаете поставить. Передо мной ваши отчеты о намеченных вами поставках; когда я рассматриваю ваши страны, то мне эти цифры представляются совершенно недостаточными. При этом совершенно безразлично, скажете ли вы или нет, что ваши люди умирают от голода».

Бразильский ученый Жозуэ де Кастро в своей книге «География голода» писал: «Наряду с расовой дискриминацией Германия установила продовольственную дискриминацию, разделив население Европы на категории хорошо питающихся, плохо питающихся, голодающих и умирающих от голода. Немцы были фактически единственной группой людей, относившихся к категории хорошо питающихся; благополучие всех остальных народов было принесено в жертву ради хорошего питания господствующей расы. Население союзных с Германией стран, участвовавших в решении ее жизненных или военных задач, получало такое количество продовольствия, которое позволяло ему до некоторой степени сохранять трудоспособность. Вражеские страны обрекались на режим жесточайшего голода с тем, чтобы подавить у них всякую волю к сопротивлению; а что касается некоторых расовых групп, как например, евреев, то они попросту были обречены на голодную смерть».

Сразу же после оккупации Польши в 1939 года из нее стали вывозить в огромных количествах продукты питания в Германию. Только из присоединенных к Германии областей Польши было вывезено 480 тысяч тонн пшеницы, 150 тысяч тонн ржи, 150 тысяч тонн ячменя, 80 тысяч тонн овса, 700 тысяч тонн свиней. Дневной рацион питания в Польше снизился до 700–800 калорий в день и, как писала Мария Бабичка в своем докладе «Текущая ситуация с питанием в Польше», поляки дошли до того, что «ели собак, кошек и крыс и варили похлебку из кожи павших животных и древесной коры».

Комиссия ученых, посетившая Польшу вскоре после окончания войны по поручению Организации по вопросам продовольствия и сельского хозяйства при ООН, обнаружила, что рост польских детей был на 3–6% меньше роста детей того же возраста до 1930 года, а вес – ниже на 10–14 %. Голодание поляков в период оккупации проявлялось также в остром малокровии, распространении заболеваний щитовидной железы и широком распространении рахита. К концу войны рахит в более или менее острой форме наблюдался у 70 % всех мальчиков и 58 % девочек. Жозуэ де Кастро писал: «Одним из самых серьезных последствий острого недоедания было снижение сопротивляемости организма всякого рода инфекционным заболеваниям. Туберкулез, подобно одному из всадников Апокалипсиса, стал уничтожать население страны. По окончании войны было обнаружено, что 80 % польских детей болели туберкулезом в скрытой форме, а 15 тысяч детей болели туберкулезом в открытой форме и являлись носителями бацилл Коха».

«В апреле 1940 года, – писал Ж. де Кастро, – наступила очередь Норвегии. До войны уровень питания ее населения был одним из самых высоких в Европе». Однако после вторжения немцев ситуация изменилась. В своем докладе «Положение с продовольствием в Норвегии» Эльза Маргрете Руд писала: «Они напали на нас, как саранча, пожирая все на своем пути. Нам пришлось не только кормить в Норвегии 300 или 400 тысяч прожорливых немцев; германские суда, доставившие их к нам, отплыли обратно, нагрузившись норвежским продовольствием и другими товарами… С тех пор с рынка постепенно исчезал один продукт за другим; сначала яйца, затем мясо, пшеничная мука, кофе, сливки, масло, молоко, шоколад, чай, рыбные консервы, фрукты и овощи и, наконец, сыр и свежая рыба – всё ушло в немецкую глотку».

«Подобная участь, – замечал Ж. де Кастро, – постигла Голландию… Только за первую неделю оккупации немцы конфисковали в Голландии около 8 миллионов кг масла – 90 % всего запаса масла в стране. В течение первых двух лет войны Голландия потеряла одну четверть поголовья скота, а значительная часть пастбищ была использована под посевы масличных культур. За это же время количество свиней сократилось с 1,8 миллионов до 490 тысяч, а домашней птицы – с 33 миллионов до 3 миллионов».

Однако на совещании 6 августа 1942 г. Геринг объявил, что данные о происходившем разграблении оккупированных стран не отвечают целям германского правительства. Он рассуждал: «У ворот Рурской области лежит богатая Голландия. Она могла бы послать в этот момент значительно больше овощей в эту измученную область, чем это делалось раньше. Что об этом думают господа голландцы, мне совершенно безразлично… Вообще же в оккупированных областях меня интересуют только те люди, которые работают на вооружение и на обеспечение продовольствием. Они должны получать столько, чтобы они только смогли выполнять свою работу. Являются ли господа голландцы германцами или нет, мне это полностью безразлично; так как если они ими являются, то тем они большие глупцы, а как следует поступать с глупыми германцами, уже показали в прошлом великие личности. Если во всех странах будет слышаться ругань, то все же вы действовали правильно, так как дело идет единственно о Германии».

В ходе выполнения указаний Геринга в 1943 году дневной рацион питания среднего голландца сократился до 1200 калорий, а зимой 1944–1945 годов упал до 800 калорий. Общее потребление белков составляло от 10 до 15 граммов в день, а дневное потребление жиров – до 2,5 граммов в день.

Оценивая рацион питания голландцев во времена немецкой оккупации, Ж. де Кастро писал: «Это был жестокий голод со всеми его последствиями – отеками всего тела, крайней слабостью и голодными поносами. Из типичных авитаминозных заболеваний самыми распространенными были болезни, вызываемые недостатком витамина А; кроме того, часто встречалось размягчение костей и острое малокровие… Изуродованные отеками лица служили свидетельством тяжелого голода. В результате уровень смертности, поднявшийся в первый год войны до 9, а во второй – до 17 на тысячу, достиг затем потрясающих размеров». В своей книге «Голодная зима в Амстердаме» Макс Норд писал, что умирало столько людей, что «не хватало гробов, и покойников складывали длинными рядами в церквах».

Такую же грабительскую политику проводил Геринг и в отношении других стран Западной Европы. 6 августа 1942 г. он говорил: «Я остановлюсь на западных областях Бельгии. Бельгия чрезвычайно позаботилась о себе. Это было очень благоразумно со стороны Бельгии. Но также и здесь, господа, я мог бы разгневаться. Если в Бельгии вокруг каждого дома растут овощи, то для этого они должны были иметь семена овощей. Германия, когда мы в прошлом году хотели провести крупное мероприятие по обработке земли, не имела и приблизительно того количества овощных семян, в котором нуждалась. Они не были поставлены ни Голландией, ни Бельгией, ни Францией, хотя я там на одной единственной улице Парижа смог насчитать более чем 170 мешков с овощными семенами. Очень хорошо, если французы возделывают овощи для себя. Это для них привычно. Но, господа, эти народы являются враждебными нам, и вы своими гуманными мероприятиями друзей среди них не завоюете. Люди очень милы в отношении нас, потому что они должны быть милыми, но стоит там только появиться англичанам, и вы увидите настоящее лицо французов. Тот самый француз, с которым вы попеременно друг у друга бываете в гостях, быстро втолкует вам, что француз ненавидит немцев. Такое положение повсеместно… Что касается Франции, то я утверждаю, что земля там обрабатывается недостаточно. Франция может обрабатывать землю совсем иначе, если крестьяне там будут несколько иначе принуждаться к работе. Во-вторых, в этой Франции население обжирается так, что просто стыд и срам».

Геринг продолжал: «Я рассматриваю Францию, которую мы ныне оккупировали, как завоеванную область. Раньше мне все же казалось дело сравнительно проще. Тогда это называли разбоем. Это соответствовало формуле – отнимать то, что завоевали. Теперь формы стали гуманнее. Несмотря на это, я намереваюсь грабить. Грабить эффективно. Я пошлю вначале в Голландию и Бельгию, а также во Францию ряд скупщиков с особыми полномочиями и у них до новогодних праздников будет время скупить в большей или меньшей мере всё, что вообще имеется там в изящных лавках и складах… Для меня неважно, что каждая француженка будет бегать вокруг, как размалеванная проститутка. Она в ближайшее время больше ничего не купит… За последний год Франция поставила 550 000 тонн хлеба, а теперь я требую 1,5 миллиона. В 14 дней представить предложение, как это будет производиться. Никаких дискуссий. Что произойдет с французами – безразлично: 1,5 миллиона тонн хлеба должно быть поставлено».

Ж. де Кастро замечал: «Миллионы людей в других странах переживали такие же муки голода, как голландцы. Более или менее острый голод свирепствовал в Бельгии, Норвегии, Дании, Италии, Греции и в других оккупированных странах, и везде он неумолимо уносил множество человеческих жертв». Ж. де Кастро писал: «Нацисты пользовались голодом как одним из средств истребления еврейского населения… Голод уничтожал в десятки раз больше людей, чем газовые камеры и расстрелы. Массовое уничтожение евреев во время последней войны осуществлялось преимущественно страшным оружием голода и сопутствующих ему бедствий и эпидемий».

«Новый порядок», который нацисты установили в оккупированных странах Западной Европы, представлял собой, по словам Ж. де Кастро, «один огромный и мрачный застенок. И действительно, продовольственные пайки гражданского населения мало чем отличались от пайков заключенных в лагерях смерти в Берген-Бельзене или Бухенвальде. Дневной паек не содержал и 1000 калорий и состоял почти исключительно из гнилого картофеля и недоброкачественного хлеба».

Геринг против СССР

Завершив покорение значительной части Европы и установив там жестокий оккупационный режим, Гитлер и его окружение стали готовить агрессию против СССР. Как и по отношению к другим странам, которые становились объектами германского нападения, Геринг рассматривал СССР, прежде всего, как объект разграбления. В приговоре Международного военного трибунала в Нюрнберге говорилось, что еще до завершения работы над «планом Барбаросса» от 18 декабря 1940 г., «Геринг сообщил об этом плане генералу Томасу – начальнику управления экономики ОКВ. Генерал Томас составил обзор экономических возможностей СССР, включая сырьевые ресурсы, энергетические мощности, транспортную систему и его производственную мощь в области вооружений. В соответствии с этим обзором под непосредственным руководством Геринга был создан экономический штаб по делам восточных территорий со многими военно-хозяйственными учреждениями (инспекторами, командами, группами). Совместно с военным командованием эти учреждения должны были добиться как можно более полной и эффективной экономической эксплуатации оккупированных территорий в интересах Германии».

29 апреля 1941 г. был создан экономический штаб особого назначения «Ольденбург», подчиненный Герингу. Было приказано создать в крупнейших городах СССР специальные хозяйственные инспекции и команды, перед которыми были поставлены задачи по разграблению советской промышленности и сельского хозяйства.

За месяц до нападения на нашу страну Геринг в своей директиве от 23 мая 1941 года об экономической политике на Востоке писал: «Германия не заинтересована в поддержании производительности на этой территории. Она снабжает продуктами питания только расположенные там войска… Население в этих районах, в особенности городское, обречено на голод. Необходимо будет вывозить это население в Сибирь». Геринг исходил из того, что «десятки миллионов людей станут в этих местах лишними». После нападения Германии на СССР эта программа Геринга стала осуществляться.

Выступая 6 августа 1942 г., Герман Геринг заявлял: «В настоящий момент Германия владеет от Атлантики до Волги и Кавказа самыми плодородными землями, какие только вообще имелись в Европе; страна за страной, одна богаче и плодородней другой, завоеваны нашими войсками». Перечисляя их, Геринг говорил: «Россия, «чернозем Украины по ту и эту сторону Днепра, излучина Дона с ее неслыханно плодородными и лишь незначительно разрушенными областями. Теперь наши войска уже оккупировали частично или полностью все плодородные области между Доном и Кавказом… Эта страна, со сметаной, яблоками и белым хлебом сможет прокормить нас».

На этом же совещании Геринг издевательски говорил о благополучии народов оккупированных республик СССР: «С радостью я услышал, что у рейхскомиссара в Прибалтике так хорошо и богато, что люди от полноты страдают легкой одышкой, когда выполняют свою работу. Во всяком случае, при всем моем заботливом обращении… я все же позабочусь, чтобы из бесконечного плодородия этой области кое-что могло быть отдано».

Это «кое-что» включало огромные количества промышленной и сельскохозяйственной продукции, вывезенной оккупантами из СССР. В сообщении чрезвычайной государственной комиссии СССР о материальном ущербе, причиненном немецко-фашистскими захватчиками государственным предприятиям и учреждениям, колхозам, общественным организациям и граждан СССР лишь при перечислении потерь в животноводстве было сказано, что оккупанты «зарезали, отобрали или угнали в Германию 7 миллионов лошадей, 17 миллионов голов крупного рогатого скота, 20 миллионов свиней, 27 миллионов овец и коз, 110 миллионов голов домашней птицы».

Ограбление оккупированных территорий СССР обрекало их население на недоедание, а то и на грань голодной смерти. Уже в конце 1941 г. продовольственный паек, выдаваемый по карточкам в Эстонии, лишь на одну треть удовлетворял потребность человека в пище. В конце 1942 г. и без того более чем скудные нормы выдачи питания были снижены. Теперь рабочему полагалось на день 243 грамма хлеба, 19 граммов жиров, 5 граммов сахара и 100 граммов соленой рыбы. Но и эти нормы снабжения часто нарушались. В это же время служащие немецкой национальности получали в Эстонии по 857 граммов хлеба, по 114 граммов мяса, по 26 граммов жиров в день.

В Латвии мясо, жиры и сахар, выдаваемые по карточкам, заменялись «эрзацами», а то и совсем не выдавались. Историк Е. Греска писал, что в Литве «из нормируемых продуктов питания население могло получить около 1/2–1/3 необходимого для жизни и поддержания трудоспособности количества калорий. К тому же выделявшиеся местному населению предметы потребления, особенно продукты питания, были низкого качества».

Массовое голодание приводило к росту заболеваемости, широкому распространению заразных болезней, резкому увеличению смертности среди населения. Даже издававшаяся оккупантами газета Литовского бецирка «Атейнис» признавала: «Смертность в нашем крае увеличивают не только заразные болезни. При ухудшившихся условиях питания организм человека становится менее устойчивым к любой болезни».

В письме инспектора по вооружениям на Украине от 2 декабря 1941 г., предъявленном на Нюрнбергском процессе, говорилось: «Изъятие из Украины сельскохозяйственных излишков в целях снабжения рейха… мыслимо при условии, если внутреннее потребление на Украине будет доведено до минимума. Это будет достигнуто следующими мерами: 1) Уничтожением лишних едоков (евреев, населения крупных украинских городов, которые, как Киев, вообще не получают никакого продовольствия). 2) Путем предельного сокращения продовольственной нормы украинцев – жителей городов. 3) Уменьшением продовольственного потребления крестьянского населения».

Безжалостное разграбление оккупированных республик СССР привело к резкому увеличению смертности от голода и болезней, вызываемых недоеданием. К тому же в 19 областях и автономных республиках РСФСР, полностью или частично подвергнувшихся оккупации, более 2,4 миллионов человек были угнаны в Германию. Особенно тяжелы были демографические потери в Великолукской, Калининской, Ленинградской, Псковской, Смоленской областях и Крыму, где оккупация длилась 2–3 года. Население колхозов в областях РСФСР, подвергшихся оккупации, сократилось на треть, а городское население – в 2,5 раза.

За три года оккупации Украины 5,3 миллиона ее жителей были убиты (один из шести), 2,3 миллиона человек были вывезены на работу в Германию. В Белоруссии было уничтожено свыше 2 миллионов человек – примерно четвертая часть населения республики. Свыше 380 тысяч жителей угнали на каторжные работы в Германию.

Отвечая на вопрос главного советского обвинителя Р. А. Руденко («Вы признаете, что, как уполномоченный по четырехлетнему плану, вы руководили насильственным угоном в рабство многих миллионов граждан оккупированных стран и что подсудимый Заукель был в своей деятельности непосредственно подчинен вам?»), Геринг заявил: «Я уже говорил, что несу ответственность за это в такой степени, в какой был осведомлен в этой области».

О том, что Геринг был достаточно хорошо осведомлен «в этой области», свидетельствовало его распоряжение относительно порядка содержания советских людей, пригнанных на каторжные работы в Германию. 7 ноября 1941 года он приказывал: «При применении мер поддержания порядка решающим соображением являются быстрота и строгость. Должны применяться лишь следующие разновидности наказания, без промежуточных ступеней: лишение питания и смертная казнь решением военно-полевого суда».

Историк Н. И. Кондакова писала: «Все граждане, угнанные на каторгу, носили номера и куски материи на груди с надписью «OST», продавались землевладельцам за несколько немецких марок. Члены семей разлучались, теряя друг друга, оставляя сиротами детей. От непосильного труда, постоянного голода, жестоких пыток и издевательств в гитлеровских лагерях смерти, на каторге погибли тысячи наших сограждан. А те, кто возвратились на Родину, как правило, были больны, измучены физически и психически. Таким образом, гитлеровцы, кичившиеся своей культурой, в годы Второй мировой войны фактически возродили рабовладельческие порядки, существовавшие в Европе много веков назад».

Нападение на СССР началось с бомбардировок, совершенных авиацией Геринга 22 июня 1941 г. Как и во время предыдущих нападений, немецкие бомбардировщики постарались нанести сокрушительный удар по самолетам в местах их расположения. В первый же день войны было уничтожено 1811 советских самолетов (из них 1489 – на земле). За этот день было сбито лишь 35 немецких самолетов и повреждено 100.

Высоко оценив успехи люфтваффе в первые дни после нападения на СССР, Гитлер 29 июня 1941 исправил указ о преемственности, еще более отметив особую роль Геринга в Третьем рейхе. Указ, подписанный Гитлером, гласил: «Если я окажусь скован в свободе действий, или если я стану недееспособен в других отношениях, рейхсмаршал Геринг должен стать моим представителем или преемником во всех официальных делах государства, партии и вермахта».

Военные сводки германского командования первых дней войны прославляли люфтваффе. В них утверждалось, что к 10 августа немцы уничтожили 10 тысяч советских самолетов (хотя Грефрат сомневается в точности этих данных). Как и в других странах, авиация Геринга разрушала города и села Советского Союза. Сильным бомбардировкам была подвергнута его столица. С 21 июля по 4 октября Москва подверглась 30 авианалетам, а с 4 октября по 6 декабря – 53. Одновременно постоянным бомбардировкам подвергались Ленинград, Ростов, Рыбинск, Горький и другие крупные города. Герфарт писал: «Не проходило ни одного дня без того, чтобы немецкие самолеты не совершали успешные налеты на корабли и портовые сооружения. Они наносили удары по железным дорогам в Донецком бассейне и Донской области, по районам сосредоточения войск противника на центральном участке фронте, на Валдайских высотах, к востоку от Ленинграда и в Карелии. Нередко в сводках встречалось выражение «по всему фронту». И впрямь, действия немецкой авиации распространились по всему Восточноевропейскому театру войны. Авиация стала чаще совершать налеты на Мурманскую железную дорогу, портовые сооружения Мурманска, а также на транспортные суда в Баренцевом и других северных морях».

Однако советская авиация все решительнее давала отпор люфтваффе. Грефрат признавал, что «потери немецкой авиации не были такими незначительными, как думали некоторые. За первые 14 дней боев было потеряно самолетов даже больше, чем в любой из последующих аналогичных промежутков времени. За период с 22 июня по 5 июля 1941 года немецкие ВВС потеряли 807 самолетов всех типов, а за период с 6 по 19 июля – 447. Эти потери говорят о том, что, несмотря на достигнутую внезапность, русские сумели найти время и силы для оказания решительного противодействия».

То, что советская авиация не была уничтожена в первые дни войны, как это случилось с военно-воздушными силами Франции, стало ясно после бомбардировки Берлина семью советскими самолетами в августе 1941 г. Хотя, по словам Грефрата, «на этом этапе войны русские ВВС были еще заметно слабее немецких, как командование, так и летный состав русской авиации стали гораздо опытнее… Большой неожиданностью для немцев было, например, появление у русских самолета-штурмовика Ил-2. Эта машина обладала хорошей броневой защитой и потому была трудноуязвима».

Правда, несмотря на неподготовленность к зиме, немецкие ВВС сыграли немалую роль в спасении войск советско-германского фронта от разгрома после начала неожиданного для немцев наступления Красной Армии. Они осуществляли снабжение окруженных частей, перебрасывая по воздуху в Демянск и Холм грузы. Хотя потери транспортной авиации в зимнюю кампанию были значительны (около 265 самолетов), они совершили свыше 14 тысяч вылетов, перевозя по 265 тонн грузов в день.

В то же время Грефрат признавал, что в ходе зимней кампании 1941–1942 гг. Красная Армия причинила ощутимый урон военной авиации Германии: «Зимой 1942 г. немецкой бомбардировочной авиации был нанесен первый сокрушительный удар». Однако Геринг игнорировал понесенные утраты и исходил из несокрушимости люфтваффе.

«Мы либо приведем люфтваффе в порядок, либо войну проиграем»

Переброска значительной части авиации на восток привела к тому, что Германия оказалась незащищенной от авиационных налетов с запада. Как писал А. Дж. П. Тейлор, сначала объектами английских массированных бомбардировок стали города, имевшие ценность с точки зрения их воздействия на общественное настроение. «Любек, который разбомбили 28 марта, и Росток, разбомбленный 24–28 апреля, не имели большого экономического значения. Но это были средневековые города, в которых было много деревянных домов, а они хорошо горели».

В ночь на 30 мая 1942 г. 140 английских самолетов нанесли мощный бомбовый удар по Кёльну. Налет длился полтора часа, в ходе которого было сброшено около 1500 бомб. Шпеер был свидетелем того, как Геринг реагировал на сообщения о бомбардировке. Он уверял, что «так много бомб не могло быть сброшено за одну ночь». Геринг связался по телефону с гауляйтером Кёльна Гроэ и отчитал его: «То, что сообщает ваш полицейский комиссар – это грязная ложь! Я, как рейхсмаршал, заявляю вам, что эти цифры слишком высоки. Как вы можете сообщать такой бред фюреру!.. Немедленно направьте другой доклад фюреру, пересмотрев цифры. Или вы хотите сказать, что я лгу? Я уже направил фюреру доклад с правильными цифрами».

А налеты английской авиации на Германию продолжались. Только за июнь и июль англичане сбросили на Германию до 13 тысяч бомб. С 17 августа налеты стала совершать американская авиация. Всего за 1942 год авиация союзников совершила около тысячи налетов, в том числе 17 крупных, в ходе которых сбрасывалось по 5 тысяч тонн бомб. Грефрат писал: «До удара по Кёльну в мае 1942 года действия английских бомбардировщиков против Германии можно было назвать «булавочными уколами»… И все же они по-прежнему не имели такой интенсивности и мощи, которые превратили бы их в решающий фактор ведения войны». А. Дж. П. Тейлор писал, что понесенный германской промышленностью в 1942 г. урон от бомбардировок не превысил 0,7 % от общего объема производства и 0,5 % от общего объема военного производства. Тейлор замечал: «Хотя эти данные не были известны в то время, было достаточно ясно, чтобы придти к бесспорному выводу о том, что сами по себе бомбардировки никоим образом не обеспечат победы над противником».

Однако психологический урон от бомбардировок был огромен. Мифы о превосходстве люфтваффе в небе и о неуязвимости Третьего рейха были развеяны. Гитлер узнал о налете на Кёльн на военном совещании, на котором не было Геринга. Тот был срочно вызван. Когда же рейхсмаршал прибыл, Гитлер подчеркнуто игнорировал его.

Новым поводом для острой критики Геринга Гитлером стали неэффективные действия германских ВВС на Восточном фронте. После окружения войск Паулюса, Геринг обещал направлять в Сталинград по 500 тонн грузов ежедневно. Однако быстрое продвижение советских войск на запад заставляло немецкую авиацию использовать все более отдаленные аэродромы. К тому же, советская авиация энергично уничтожала транспортные самолеты немцев, летевшие в Сталинград и из него. Очень скоро немецкие самолеты стали перебрасывать лишь по 100 тонн грузов ежедневно.

Гитлер нашел в Геринге удобного мальчика для битья, обвинив его в грандиозном поражении немецких войск под Сталинградом. По свидетельству очевидцев Гитлер на заседании ставки кричал: «Снова подвели люфтваффе… Лучше было бы вести войну без них. Не нужны мне эти трусы… Кончено! Их следует отдать под расстрел!». Адъютант Геринга был уверен, что, когда речь заходила о люфтваффе, Гитлер имел в виду Геринга.

Поражение под Сталинградом совпало с 10-й годовщиной прихода нацистов к власти. Гитлер отказался выступать с речью в этот день. Вместо него выступил Геринг. После Сталинграда Геринг одним из первых в окружении Гитлера осознал неизбежность поражения Германии и снова обратился к своим шведским друзьям в поисках посредничества для переговоров с западными державами. В этом он получил поддержку со стороны Геббельса и Гиммлера. Однако, когда Геринг сообщил о своих планах Гитлеру, тот сказал: «Еще один шаг в этом направлении, Геринг, и я тебя расстреляю!»

Поражение немецко-фашистских войск на Курской дуге лишний раз вскрыло слабость ВВС, не сумевших обеспечить господство в воздухе. В разгар боев на Курской дуге начальник штаба ВВС генерал-полковник Ешоннек получал противоречивые указания от Геринга и Гитлера относительно действий люфтваффе. Тогда Ешоннек заявил Гитлеру: «Мой фюрер, полагаю, что вы лично возьмете на себя командование люфтваффе, как вы уже сделали с армией. Только вы способны восстановить престиж наших военно-воздушных сил… С рейхсмаршалом невозможно связаться».

Через два дня о словах Ешоннека стало известно Герингу. Он предложил генерал-полковнику «найти способ выйти из положения», в котором он оказался. Ешоннек застрелился.

Между тем в 1943 г. бомбардировки Германии усилились. За 1943 год на территорию Германии было сброшено 136 тысяч бомб. Фришауэр писал: «За семь массированных налетов на Рур было сброшено десять тысяч тонн бомб. В следующем месяце шестнадцать тысяч бомб обильными «осадками» выпали на территорию Германии, еще девятнадцать тысяч – в августе 1943 г. За один только месяц восемнадцать ночных налетов совершили московские бомбардировщики, семь из них – на Берлин». Геринг, по словам Фришауэра, уже не успевал посещать все города, на которые падали бомбы. Он выступал в этих городах: «Нюрнберг, Мюнхен, Штутгарт, Бохум, Вильгельмсхафен, Киль, Мангейм, Падеборн».

Хотя число налетов и участвовавших в них англо-американских самолетов росло, их потери не увеличивались. Грефрат писал: «Составив к началу 1943 года в среднем 4 %, они снизились осенью этого года до 3 %». Это было вызвано тем, что бомбардировщиков обычно сопровождали истребители, а летные качества самолетов, бомбивших Германию, улучшались.

Раздражение Герингом в высших кругах рейха росло прямо пропорционально увеличению числа авианалетов на Германию. В своих мемуарах Риббентроп писал, что он «на следующий день после имевшего тяжелые последствия воздушного налета на Гамбург в июле 1943 г. сказал фюреру: «Мы либо приведем люфтваффе в порядок, либо войну проиграем». В присутствии генералов Гитлер так высказывался в адрес Геринга: «Этот слабовольный человек окружил себя женщинами и наслаждается домашним уютом». («Женщины», о которых говорил Гитлер, были жена и дочь Геринга, а также две сестры рейхсмаршала.) «Женщины! женщины! – восклицал фюрер. – Неудивительно, что люфтваффе – такая свиная лавка!»

Поражения германских войск на советско-германском фронте сопровождались растущими потерями немецких самолетов. Грефрат писал, что в 1944 года немецкую бомбардировочную авиацию «окончательно загубили в России». Поэтому к началу высадки союзников в Нормандию, германские воздушные силы были обессилены.

Успеху десанта союзников 6 июня 1944 года способствовало их превосходство в воздухе. К началу вторжения, писал К. Типпельскирх, «в распоряжении союзников имелось 5049 истребителей, 1467 тяжелых бомбардировщиков, 1645 средних и легких бомбардировщиков, включая самолеты-торпедоносцы, 2316 транспортных самолетов и 2591 планер. В то же время на французских аэродромах было сосредоточено лишь 500 немецких самолетов, из которых всего 90 бомбардировщиков и 70 истребителей были в полной боевой готовности». Как отмечал адмирал Маршалль, «в день высадки западные союзники подняли в воздух до 6700 самолетов, которым противостояли всего лишь 319 немецких машин».

Немецкий генерал-лейтенант Б. Циммерман указывал: «Превосходство западных союзников в авиации превратилось весной 1944 года в полное господство их в воздухе. Наступило такое время, когда авиация англо-американцев стала разрушать не только военные объекты, но и промышленные предприятия. В груды развалин превратились все наиболее важные железнодорожные узлы; вся транспортная система западных областей пришла в невообразимый хаос. Сообщение теперь удавалось поддерживать только при помощи различных ухищрений и временных мер. Внешнее кольцо парижского железнодорожного узла подвергалось таким ударам с воздуха, что иногда на несколько дней полностью выходило из строя… Действия истребителей-бомбардировщиков противника, проникавших далеко в глубь страны, исключали всякую возможность движения по дорогам днем и вызывали большие потери среди войск и гражданского населения».

Гитлер перестал считаться с Герингом. В августе 1944 г. без согласия Геринга Гитлер назначил генерал-полковника Штумпфа командующим военно-воздушными силами на Западе. Авторитет Геринга падал. Советы Геринга генералам о переброске всех войск на Восточный фронт, не были приняты во внимание. Просьбы Геринга, обращенные к руководителю тотальной мобилизации Геббельсу, не прибегать к разрушениям промышленных предприятий Германии, высказанные им по просьбе их владельцев, игнорировались.

«Меня зовут Мейер!»

И все же Гитлер не решался снять Геринга с поста руководителя ВВС. Возможно, для этого были некие скрытые причины. В своих мемуарах Риббентроп писал: «Однажды у меня возникло ощущение, что Гитлер испытывает некоторый страх перед Герингом. Особенно ярко это проявилось в 1944 г. в Бергхофе. Фюрер весьма несдержанно высказался насчет люфтваффе и имел по этому поводу разговор с Герингом, не возымевший, однако, никаких последствий. Поэтому я попросил у фюрера разрешения со своей стороны подействовать на Геринга, чтобы он отказался от поста главнокомандующего авиацией. Но Гитлер даже с каким-то оттенком страха удержал меня от этого: «Ради Бога, не делайте этого, иначе он нам однажды покажет!»

Очевидно, что для таких опасений были известные основания. После поражения под Сталинградом Геббельс, Шпеер, Лей и Функ предпринимали попытки ослабить позицию Гитлера, активизировав деятельность совета министров по обороне рейха, который возглавлял Геринг. Во время встречи с Геббельсом 2 марта 1943 г. Геринг говорил о том, что «фюрер постарел на пятнадцать лет за три с половиной года войны». Он поддержал попытки Геббельса «освободить фюрера от военного руководства», убрать из его окружения Бормана, Ламмерса и Кейтеля и передать руководство страны Совету министров обороны рейха во главе с Герингом. Однако тогда эти попытки были пресечены Борманом и Гиммлером.

В начале 1945 г. ряд руководителей Третьего рейха в поисках альтернативы Гитлеру вновь попытались обратиться к Герингу. Шпеер вспоминал: «Если бы Геринг, как второй человек в рейхе, присоединился к Кейтелю, Йодлю, Дёницу, Гудериану и мне и представил Гитлеру ультиматум, в котором мы бы потребовали сообщить его планы относительно завершения войны, то Гитлер был бы вынужден это сделать».

В середине февраля 1945 г. Шпеер направился к Герингу, чтобы изложить эти планы. Изучив предварительно размещение отдельных соединений вооруженных сил, Шпеер обнаружил, что вокруг Каринхалле размещена парашютная дивизия. В своей беседе с Герингом Шпеер откровенно поделился своим разочарованием в Гитлере. Геринг поддержал Шпеера. Однако из их переговоров ничего не последовало, а вскоре парашютная дивизия по приказу Гитлера была удалена из Каринхалле на фронт к югу от Берлина.

К этому времени Геринг превратился в постоянный объект нападок со стороны других руководителей рейха, верных Гитлеру. Его обвиняли, прежде всего, в неспособности военно-воздушных сил Германии дать отпор союзной авиации. 2 марта 1945 г. Геббельс записал в дневнике: «Безумные оргии воздушной войны не знают границ. Мы совершенно беззащитны. Рейх постепенно превращается в настоящую пустыню. Ответственность за это должен нести Геринг со своей военной авиацией. Она не в состоянии как-то проявить себя хотя бы в обороне». В последние месяцы существования Третьего рейха Геббельс каждый день обвинял Геринга в своем дневнике и эти обвинения он повторял Гитлеру.

22 марта Геббельс писал: «В ходе воздушной войны, включая данные за декабрь, мы потеряли 353 тысячи человек убитыми. Устрашающее число, которое производит еще более жуткое впечатление, если прибавить сюда 457 тысяч раненых. Это война внутри войны. Она принимает иногда еще более ужасные формы, нежели война на фронте. Оставшихся без крова вообще невозможно подсчитать. В результате войны рейх превращен в сплошную груду развалин». В этом Геббельс винил лично Геринга. Нападки Геббельса на Геринга достигали своей цели: Гитлер все чаще атаковал своего «премьер-министра».

1 апреля Геббельс писал: «В ходе совещания, на котором обсуждалась обстановка на Западном фронте, у фюрера снова была драматичная стычка с Герингом. Геринг опять оказался виновным в целой серии беспорядочных действий, которые просто выводят из себя. Я не могу понять, почему фюрер так долго терпит все это». Геббельс был не одинок в своих нападках на Геринга, получая активную поддержку со стороны Бормана и других.

В своих воспоминаниях Риббентроп писал что, «всего за неделю до смерти фюрера я имел беседу с ним, в которой он охарактеризовал проблему люфтваффе как военную причину нашего поражения». Гитлер, по словам Риббентропа, «вновь и вновь говорил об этом с Герингом, но Геринг никакой не специалист в технике, да и слишком мало разбирался в типах самолетов. Когда, например, было объявлено об американском четырехмоторном бомбардировщике «Летающая крепость», Геринг сказал ему: это именно тот тип самолета, который он так желал видеть на вооружении у врага, ибо его легче всего уничтожить». Риббентроп «целыми часами спорил с Герингом о типах самолетов и высказывал ему свои, совершенно расходившиеся с геринговскими, взгляды, но тот со всей силой своей крупной личности отстаивал собственные убеждения, которым он, фюрер, как неспециалист, не мог противопоставить соответствующие доводы. Начиная с 1940 г. люфтваффе, по его мнению, больше серьезно не развивалась. Министерство авиации обюрократилось. Производство и типы выпускаемых самолетов определялись отнюдь не техническими и хозяйственными знаниями, и в результате развитие застопорилось».

Однако помимо субъективных факторов значительную роль в ослаблении авиации сыграло продолжающееся отступление германских войск, что вело к резкому сокращению их материальной базы. 16 марта Геббельс признал: «К концу месяца военная авиация имела всего 30 тысяч тонн бензина. Часть бензина сохраняется как последний резерв на крайние случаи. Поступление значительного количества бензина ожидается лишь осенью. До этого времени с нынешнего дня бензин будет расходоваться для обеспечения войск. В соответствии с наличием бензина из нашей программы вооружений будут изъяты все типы самолетов, за исключением пяти».

Несмотря на усилия Геббельса, Бормана, Риббентропа и других, Гитлер не решался снять Геринга. Тем временем рейхсмаршал был занят эвакуацией своих сокровищ, которые были перевезены из Каринхалле в соляные копи под Зальцбургом. Геринг уговаривал Гитлера уехать с ним в Берхтесгаден и там организовать оборону. Фюрер отказался.

20 апреля Геринг присутствовал на праздновании дня рождения Гитлера. В тот же день Геринг выехал на машине на юг. Однако он не успел еще покинуть Берлин, когда начался авианалет. Герингу пришлось прятаться в бомбоубежище. Хотя Геббельс постоянно утверждал, что «к рейхсмаршалу люди питают настоящую ненависть», а «от его прежней популярности не осталось и следа», по словам Фришауэра, сопровождавший Геринга доктор Ондарза «был удивлен, как доброжелательно встретили люди под завывание бомб человека, обещавшего позаботиться об их безопасности. «Могу я представиться? – спросил Геринг и тем вызвал всеобщий смех. Сделав паузу, он сказал: «Меня зовут Мейер!» Народ загоготал. Появились люди из других, расположенных поблизости бомбоубежищ, они просили рейхсмаршала оказать им честь и зайти поговорить с ними!» Эти впечатления подтверждала и жена Геринга: «Когда мы потом направились на юг, его повсюду встречали приветливо, даже в Пильзене».

В Оберзальцберге, куда прибыл Геринг, люди из его окружения призывали рейхсмаршала действовать решительно. Они ссылались на рассказ генерала Йодля, который сообщал: «Гитлер… физически не способен бороться, он боится быть раненым и попасть в плен к русским. Когда мы предложили ему отправить на Восток все войска с Западного фронта, он сказал, что не в состоянии принять такое решение, пусть этим займется рейхсмаршал. Кто-то заметил, что ни один солдат не станет сражаться за рейхсмаршала, но Гитлер заметил, что речь идет не о борьбе. Когда дело дойдет до переговоров, то рейхсмаршал проведет их лучше».

После того, как генерал Колер передал Герингу эти слова Йодля, рейхсмаршал «казался растроганным». По словам Колера, Геринг «чувствовал себя в затруднительном положении. Он потребовал отчета о военном положении, и я доложил ему с помощью карт. Потом он спросил меня, считаю ли я, что Гитлер жив или же он уже, возможно, назначил своим преемником Мартина Бормана. Я сказал ему, что Гитлер был жив, когда я покидал Берлин… Не исключено также, что Гитлер изменил свои планы». Колер стал уговаривать Геринга: «Пришло время действовать вам, господин рейхсмаршал! Своим вчерашним решением Гитлер назначил себя командующим войсками Берлина и практически отказался от политического управления государством и командования вермахтом».

В ответ Геринг сказал: «Мои отношения с Гитлером были настолько напряженными… Мог ли Гитлер не назначить Бормана своим преемником? Борман – мой смертельный враг, он только и ждет удобного случая, чтобы расправиться со мной. Если я начну действовать, он назовет меня предателем; если же я буду бездействовать, он обвинит меня в том, что я проявил слабость в час испытаний!»

23 апреля Геринг направил следующую телеграмму Гитлеру: «Мой фюрер! Поскольку Вы решили остаться в Берлине, согласны ли Вы, чтобы я принял на себя общее руководство рейхом в качестве Вашего заместителя при полной свободе действий в стране и за ее пределами в соответствии с указом от 29 июня 1941 г.? Если до 10 часов вечера сегодня не последует ответа, я буду считать, что Вы утратили свободу действий, и буду действовать в высших интересах страны и нашего народа. Невозможно выразить то, что я чувствую в самый тяжелый час моей жизни. Да защитит Вас Бог, и, может быть, Вы покинете Берлин и приедете сюда, несмотря ни на что. Преданный Вам Герман Геринг».

Одновременно Геринг объявил людям из своего окружения свой план действий. На следующее утро он собирался полететь к Эйзенхауэру. Он поручил Колеру написать обращение к вооруженным силам Германии с призывом продолжать сражаться против Красной Армии.

Шпеер, находившийся в бункере, когда телеграмма от Геринга была вручена Гитлеру, свидетельствовал, что последний апатично прореагировал на нее. Но тут принесли новую радиограмму от Геринга. В ней говорилось:

«Рейхсминистру фон Риббентропу.

Я запросил фюрера дать мне инструкции к 10 часам вечера 23 апреля. Если к этому времени станет очевидным, что фюрер лишен свободы действий для того, чтобы вести дела рейха, то вступит в силу закон от 29 июня 1941 года, в соответствии с которым я вступаю в наследство всех его постов как его заместитель. Если к полуночи 23 апреля вы не получите никаких указаний прямо от фюрера или от меня, вы должны немедленно прибыть ко мне самолетом.

Рейхсмаршал Геринг».

Этой радиограммой воспользовался Борман. По словам Шпеера, Борман «возбужденно восклицал: «Геринг – изменник. Он уже направляет телеграммы членам правительства и объявляет, что на основе его прав он займет ваш пост в 12 часов ночи сегодня, мой фюрер».

Шпеер вспоминал: «Хотя Гитлер оставался спокойным, когда была получена первая телеграмма, Борман сейчас выиграл игру». Гитлер поддержал Бормана, закричав: «Мне было давно известно, что Геринг обленился. Он позволил развалить авиацию. Он разложился. Его пример сделал разложение возможным во всем государстве. Кроме того, он в течение многих лет является наркоманом!» Борман предложил расстрелять Геринга. Гитлер в ответ закричал: «Нет, нет, не то! Я лишу его всех должностей и права быть моим преемником».

В Оберзальцберг Герингу была направлена телеграмма от Гитлера: «Ваши действия представляют собой высшую степень предательства по отношению к фюреру и национал-социализму. Наказание за предательство – смерть. Но, принимая во внимание ваши прежние заслуги перед партией, фюрер не наложит это высшее наказание, если вы уйдете со всех своих постов. Отвечайте «да» или «нет».

В это же время Борман направил радиограмму руководителям СС в Оберзальцберге Франку и фон Бредову с приказом арестовать Геринга за государственную измену. Борман писал им: «Вы отвечаете за это своими жизнями». В измене был обвинен также статс-секретарь правительства Ганс Ламмерс, которого также было приказано арестовать.

Вскоре Гитлер направил и другое послание Герингу: «Указ от 29 июня 1941 года отменяется моим специальным распоряжением. Моя свобода действий не ограничена. Я запрещаю любые действия с вашей стороны в указанном направлении».

Получив эти послания из бункера, Геринг сообщил о них Гиммлеру, Йодлю и Риббентропу. Одновременно он им написал: «Фюрер информирует меня, что он сохраняет свободу действий. Сегодняшняя дневная телеграмма отменяется. Да здравствует Гитлер! Герман Геринг».

Между тем Франк и фон Бредов уже прибыли в помещение, где находился Геринг. В руках у них были револьверы. Прибывший к Герингу Колер не мог соединиться с ним. А затем рейхсмаршал был арестован. Арестованными оказались все люди из окружения Геринга. К началу переговоров Кребса с Чуйковым все они, включая Геринга, находились под арестом.

Так кончилась политическая карьера нациста № 2. Острая борьба за власть, присущая многим человеческим коллективам, имела в руководстве Третьего рейха специфику, так как сражавшиеся за «место под солнцем» участники конфликтов возглавляли важнейшие сферы деятельности государства. Они становились уязвимыми по мере того, как углубление кризиса рейха обнажало слабости основных рычагов государственной машины Германии, а не только личные недостатки ее руководителей.

Личные пороки и слабости Геринга считались терпимыми до начала войны. Однако в ходе войны Геринга стали оценивать, прежде всего, как создателя и руководителя военно-воздушных сил, за что он до сих пор получал пышные звания и награды. Между тем Германия не смогла создать воздушные войска, превосходящие в качественном и количественном отношении военную авиацию стран антигитлеровской коалиции. Военно-техническое поражение Германии в воздухе использовалось политическими противниками Геринга для его обвинений в непригодности к руководству страной.

В то же время Гитлер и его сообщники и не думали осуждать нациста № 2 за террор в Германии и убийства многих политических противников, бесчеловечные войны, развязанные против других стран, разграбление многих народов, обрекавшее их на голод и мучительную смерть. Этих обвинений не найти ни в одной строчке дневника Геббельса, воспоминаний Риббентропа, высказываний Гитлера.

Падение второго человека в руководстве Германии, который был одним из организаторов прихода нацистов к власти, предшествовавшая этому его деградация, всеобщее недовольство его руководством военно-воздушными силами, а также обстоятельства, сопутствующие его отстранению от власти, ярко свидетельствовали о распаде гитлеровского режима.

Глава 3. Зодчий военно-промышленного комплекса

В отличие от своей предшественницы, Вторая мировая война велась на значительно более высоком техническом уровне. Танковые и воздушные удары, особенно в первые дни боевых операций, во многом определяли их исход. Поэтому та страна, которая могла произвести больше современного оружия, имела больше шансов на победу. Милитаризация германской экономики перед началом мировой войны, а затем захват Германией промышленного потенциала Франции, Бельгии, Австрии, Чехословакии и других европейских государств открыл Третьему рейху огромные возможности для создания наиболее вооруженной армии мира. Отставка министра вооружений Альберта Шпеера в последние дни существования Третьего рейха, ярко свидетельствовала о том, что в наращивании своего военного потенциала нацистское государство также зашло в тупик.

С кульманом в высшие сферы власти

В отличие от других людей из ближайшего окружения Гитлера, Альберт Шпеер не принадлежал к тем, кто вступил в нацистскую партию в 20-х гг., так как был моложе их. Он родился 19 марта 1905 г. в городе Мангейм. Хотя в его роду был пожизненный рейхсмаршал граф Фридрих Фердинанд цу Паппенхайм (1702–1793), его отец и дед занимали более скромное социальное положение, являясь городскими архитекторами. Однако семья всегда стремилась принадлежать к высшему обществу Мангейма.

Детские впечатления Шпеера были связаны с Первой мировой войной: отдаленный грохот орудий, доносившийся порой от Вердена, привезенный в Мангейм «цеппелин», который использовался для бомбардировки Лондона, первые, хотя и незначительные бомбардировки Мангейма, его попытки спать на полу в подражание солдатам на фронте, отчаянная нехватка привычных благ даже в доме процветавшего архитектора и пищевой рацион, ограниченный репой.

Болезненный от природы Альберт укреплял свое здоровье физическими упражнениями и долгими прогулками. Во время одной из таких прогулок он в 17 лет познакомился с Маргарет Вебер, которая затем стала его женой и матерью его пяти детей.

Ухаживание за Маргарет не помешало занятиям Альберта. Он отлично успевал по всем предметам, особенно по математике. Однако отец Альберта настоял, чтобы он стал архитектором, подобно ему и его деду. А. Шпеер поступил в Институт технологии в Карлсруэ, а вскоре перешел в Институт технологии в Мюнхене, а затем – в такой же институт в Берлине.

Финансовые трудности во время бешеного роста цен и галопирующей инфляции в 1923–1924 гг. заставили родителей Шпеера продать часть своей собственности по дешевке. В то же время эти годы запомнились Шпееру велосипедными прогулками, которые он совершал вместе с Маргарет по Германии. Порой они отправлялись в горы, где жили в палатках. В своих мемуарах Шпеер даже не обратил внимание на «Пивной путч», который произошел в 1923 г. в Мюнхене. Ультраправые идеи, популярные в Германии в эти годы, не захватывали Шпеера. Он находился под влиянием идей О. Шпенглера, изложенные им в книге «Закат Европы». В 1925 г. он писал своей невесте: «Небольшая расовая примесь всегда полезна. И если сейчас мы идем вниз, то это не потому, что мы – смешанная раса. Мы были таковой уже в Средние века… Мы идем вниз, потому что мы истощили свою энергию. То же самое случилось в прошлом с египтянами, греками, римлянами. С этим ничего нельзя поделать».

Летом 1927 г. Шпеер получил диплом архитектора и стал ассистентом берлинского Института технологии. В своих мемуарах он писал: «Этот пост позволил мне жениться». Медовый месяц молодожены провели, катаясь на надувных лодках по озерам Мекленбурга. Во время турпохода Шпееры остановились у тюрьмы Шпандау, в которой Шпеер затем провел 20 лет.

В Институте технологии, в котором стал работать Шпеер, как и повсюду в Германии в эти годы, кипели политические страсти. Коммунисты посещали семинар, который вел профессор Плёциг. Нацисты предпочитали семинар под руководством профессора Тессенова. Хотя Тессенов не был нацистом, он проповедовал те установки, которые были близки сторонникам Гитлера. Он решительно отвергал «интернациональное» в архитектуре и превозносил «германские», «национальные» традиции. В 1931 г. профессор предрекал: «Кто-то должен придти, кто мыслит очень просто. Нынешнее мышление стало слишком сложным. Некультурный человек, крестьянин по своей сути, решит проблемы гораздо легче, потому что он будет неиспорченным. У него будет сила, чтобы осуществить простые идеи». Шпеер писал: «Для нас это было замечанием оракула, которое предвещало приход Гитлера».

В 1931 г. Шпеер посетил собрание, на котором выступал Гитлер. Фюрер нацистов выглядел не таким, каким его представлял Шпеер по плакатам и карикатурам. Он был одет в «хорошо сшитый синий костюм и выглядел очень респектабельным». Гитлер говорил спокойно. В этой аудитории он не стал произносить пламенную речь, а прочел лекцию.

Лекция Гитлера пришлась по вкусу Шпееру. Позже он вспоминал: «Тут была надежда. Тут были новые идеалы, новое понимание, новые задачи. Мне казалось, что мрачные прогнозы Шпенглера опровергнуты… Гитлер убеждал нас, что угрозу коммунизма, неумолимо нависавшую над нами, можно было остановить. Вместо безнадежной безработицы Германия двинется к экономическому восстановлению. Он упомянул еврейскую проблему, но лишь вскользь. Но эти замечания не смутили меня, хотя я не был антисемитом. У меня было немало еврейских друзей со дней школы и университета, как и у всех».

Через несколько дней Шпеер пошел на собрание в «Спортпалаце», на котором выступал Геббельс. Здесь царила другая атмосфера, а главный оратор вел себя по-иному. Шпеер вспоминал: «Много фразеологии, тщательно продуманная структура речи, точные формулировки; ревущая толпа, которую Геббельс взвинчивал до всё больших и больших проявлений энтузиазма и ненависти; настоящий ведьмин котел возбуждения, подобный которому я наблюдал лишь на финише велосипедных гонок. Я почувствовал отвращение. Позитивное воздействие, которое оказал на меня Гитлер, ослабло, хотя и не исчезло».

Казалось бы, Шпеер был выше этих «первобытных страстей». Но вот на его глазах полиция стала разгонять толпу, которая покидала «Спортпалац» и настроение Шпеера моментально поменялось: «С возмущением я наблюдал, как это происходило. До тех пор я никогда не был свидетелем подобных сцен. В тоже время я чувствовал общность с теми, кого разгоняли. Это чувство состояло из симпатии к толпе и оппозиции к власти… На следующий день я подал заявление о вступлении в Национал-социалистическую партию и в январе 1931 г. я получил партийный билет за номером 474 481». Нет сомнения в том, что «интеллектуал» Шпеер, презрительно осуждавший «дикую» толпу, во многом разделял ее настроения.

Говоря о своем «спонтанном» решении, Шпеер писал, что он не ознакомился толком с программными документами нацистской партии. Позже отвечая на вопрос советского следователя в ходе Нюрнбергского процесса, Шпеер признался, что не читал «Майн кампф». Такой ответ ведущего деятеля рейха был столь неожиданным, что следователь расхохотался.

Однако его незнание основ идеологии нацизма, его неприязнь к истерической атмосфере нацистских собраний, перевешивались одним обстоятельством: Шпеер считал, что нацизм является главной силой, способной остановить коммунизм. Шпеер писал: «Главное для меня состояло в том, что я должен был лично сделать выбор между коммунистической Германией и национал-социалистической Германией, так как политический центр, находившийся между этими антиподами, растворялся».

Вступив в партию, Шпеера познакомился с нацистами, которые в дальнейшем заняли видное положение в Третьем рейхе. Таким, например, стал Карл Ханке, будущий гауляйтер Бреслау и министр внутренних дел в правительстве Геббельса.

В 1932 г. Ханке предложил Шпееру переделать здание, в котором размещался берлинский штаб Геббельса. Шпеер успешно справился с этим заданием, и его работа была удостоена похвалы высших деятелей нацистов. А вскоре после прихода нацистов к власти в марте 1933 г. Ханке вызвал Шпеера в Берлин из Мангейма, где в это время работал архитектор. На сей раз Геббельс предложил Шпееру переделать здание, в котором должно было разместиться министерство пропаганды и образования. Это министерство только что возглавил Геббельс.

Во время работы над проектом министерства Шпеер был также привлечен Ханке для оформления массового митинга в Берлине 1 мая 1933 г. Шпеер вспоминал: «Я сделал эскиз большой платформы. За ней располагались три огромных знамени, каждое из которых было выше десятиэтажного дома. Они должны были быть укреплены на деревянных основах. Два знамени были черно-бело-красными, а между ними располагалось знамя со свастикой. (Идея была рискованной: в случае сильного ветра, эти знамена могли превратиться в паруса.) Они должны были быть освещены мощными прожекторами. Эскиз был тут же принят».

В июле 1933 г. Шпееру было поручено украсить поле в Нюрнберге, на котором должен был состояться парад нацистов во время их съезда. На сей раз вместо знамен он предложил водрузить над платформой гигантского орла со свастикой в когтях. Размах крыльев орла был в 30 метров. Шпеер представил свой эскиз лично Гитлеру и тот одобрил его работу.

Осенью 1933 г. Шпеера вместе с другими архитекторами привлекли к работе по переделке здания рейхсканцелярии. Гитлер взял его для осмотра здания, во время которого он долго беседовал со Шпеером. С этой беседы начался почти 12-летний период жизни Шпеера в постоянном общении с Гитлером.

Поскольку карьера архитектора осталась неосуществленной мечтой Гитлера, он принял личное активное участие в переделке рейхсканцелярии. При этом он с живым интересом выслушивал мнение Шпеера и давал ему все новые и новые поручения. Шпеера стали постоянно приглашать на обеды и ужины Гитлера, в которых принимали участие наиболее близкие к нему люди. Вечером после ужина Гитлер и его гости просматривали кинофильмы и часами выслушивали болтливого фюрера. Так, Шпеер вошел в круг приближенных Гитлера и вскоре тот стал брать архитектора с собой в его резиденцию в горах – в Оберзальцберг.

К этому времени ведущим архитектором Третьего рейха считался Пауль Троост, который был сторонником так называемого неоклассического стиля. Отвергая утверждения о чисто германском характере этого стиля, Шпеер ссылался на книгу Джона Буркхарта «Архитектура Америки». Ее автор, указывая на сходство между правительственными зданиями в гитлеровской Германии, рузвельтовских Соединенных Штатах и сталинском Советском Союзе, подчеркивал, что в 30-е гг. не было большой разницы в архитектурных стилях различных стран мира, вне зависимости от их политического строя. Для всех был характерен так называемый «неоклассический» стиль. Шпеер также был верен этому стилю, хотя старался сочетать его с более простым стилем Тессенова.

Смерть Пауля Трооста в августе 1934 г. превратила Шпеера в первого архитектора Германии. Теперь, находясь с Гитлером в Берлине или Оберзальцберге, Шпеер занимался разработкой архитектурных проектов различных государственных учреждений и резиденций высших лиц рейха. Шпеер был создателем нового здания рейхсканцелярии, помещения которой должны были подавлять посетителей своими грандиозными размерами.

Одновременно Шпеер продолжал заниматься оформлением массовых нацистских мероприятий и разработкой архитектурных проектов постоянных мест для их проведения. Именно Шпееру пришла в голову мысль создать необычные световые эффекты в ходе нацистского съезда в Нюрнберге. Шпеер убедил Гитлера передать в его распоряжение 130 противовоздушных прожекторов. Устремленные в небо лучи прожекторов создавали впечатление, по словам английского посла Гендерсона, гигантского «кафедрального собора изо льда».

Шпеер был автором германского павильона на Всемирной выставке в Париже 1937 года. Германский павильон был расположен напротив советского. Шпееру удалось посмотреть хранившийся в тайне эскиз советского павильона, который был увенчан знаменитой статуей В. И. Мухиной «Рабочий и колхозница». Шпеер вспоминал: «Скульптурная пара высотой в десять метров победоносно двигалась по направлению к германскому павильону. Поэтому я создал эскиз кубической массы, которая была поднята на мощные опоры. Казалось, что эта масса останавливает наступление фигур. В то же время на карнизе башни я поставил орла, который держал в когтях свастику. Орел сверху вниз смотрел на русскую скульптуру. Я получил золотую медаль выставки за павильон. Такой же награды удостоились и советские коллеги».

Гитлер так много уделял внимания зодчеству, что адъютанты фюрера просили Шпеера не приносить с собой слишком много архитектурных проектов. Ради них Гитлер забрасывал даже важные государственные дела. Порой он сам набрасывал эскизы отдельных зданий. Увлечение архитектурой усилилось после того, как Гитлер решил полностью перестроить Берлин, а также ряд других городов Германии.

По приказу Гитлера Шпеер разработал проекты зданий рейхсминистерств, гигантской Триумфальной арки, которые должны были стать главными сооружениями в перестроенном Берлине. Шпеер подготовил проект невиданного по размерам здания Великого Зала с гигантским куполом. Правда, Гитлер был обеспокоен тем, что в СССР собирались построить еще более грандиозный Дворец Советов. Поэтому после нападения на Советский Союз, Гитлер, по словам Шпеера, со злорадством заметил, что русским придется отложить сооружение Дворца Советов.

Неожиданное превращение в министра вооружений

Хотя с начала Второй мировой войны Шпеер занялся строительством зданий для армии и военно-воздушных сил, объем таких работ был не слишком велик: в них было занято 26 тысяч рабочих. Одновременно Шпееру пришлось заняться и восстановлением городских зданий, разрушенных бомбардировками, а также строительством бомбоубежищ.

В то же время Шпеер по-прежнему работал над проектами реконструкции городов Германии, которые обсуждал с ним Гитлер. Более того, в Германии развернулись работы по воплощению этих проектов в жизнь. Шпеер вспоминал, что даже «в середине сентября 1941 г., когда наше наступление в России стало заметно отставать от самоуверенных предсказаний, Гитлер заказал большие партии гранита в Швеции, Норвегии и Финляндии для моих больших берлинских и нюренбергских зданий. Контракты на сумму в 30 миллионов рейхсмарок были заключены с ведущими компаниями камнеобрабатывающей промышленности Норвегии, Финляндии, Италии, Бельгии, Швеции и Дании… Мои предложения о том, чтобы мы прекратили мирное строительства, были отвергнуты, несмотря на то, что признаки катастрофы зимой 1941 г. в России стали очевидными. 29 ноября 1941 г. Гитлер сказал мне: «Строительство должно продолжаться несмотря на то, что война еще идет. Я не позволю, чтобы война помешала осуществить мои планы».

Поэтому в ноябре 1941 г. Шпеер отправился на машине в Лиссабон на открывшуюся там выставку германской архитектуры. Находясь в Португалии, Шпеер узнал про положение на советско-германском фронте. Шпеер писал: «Советские войска в ходе своего отступления систематически уничтожали все паровозные депо, водокачки и другие технические сооружения своих железных дорог. Опьяненные успехами лета и осени, когда казалось, что «русский медведь уже кончен», никто не думал о необходимости принять заблаговременно технические меры в виду надвигавшейся русской зимы… Я предлагал Гитлеру направить 30 тысяч немецких строительных рабочих, которых я нанимал, чтобы они начали ремонтные работы на железных дорогах под руководством инженеров. Невероятно, но потребовалось две недели, прежде чем Гитлер заставил себя отдать соответствующее распоряжение. Лишь 27 декабря 1941 г. он подписал такой приказ».

В тот же день Шпеер встретился с доктором Фрицем Тодтом, министром вооружений и военных поставок. Под его началом была создана «Организация Тодта», которая осуществляла строительство оборонительных сооружений на Западе (так называемый «Западный вал» и верфи для подводных лодок), а также прокладку дорог на всех оккупированных территориях. Тодт только что вернулся с советско-германского фронта. Он с ужасом рассказывал Шпееру про раненых солдат, замерзших в госпитальных вагонах, про войска в занесенных снегами полях. На него произвело сильное впечатление отчаяние немецких солдат. Шпеер писал: «Находясь в сильной депрессии, он пришел к выводу, что мы физически и психологически обречены на разгром в России. «Это борьба, в которой примитивный народ окажется победителем, – продолжал Тодт. «Они могут вынести все, что угодно, включая суровость климата. Мы слишком изнежены и обречены на поражение. В конце концов, победят русские и японцы».

По предложению Тодта Шпеер возглавил проведение восстановительных работ на железных дорогах Украины. Выполняя это задание, Шпеер вылетел 30 января 1942 г. в Днепропетровск вместе с командующим танковым корпусом СС Зеппом Дитрихом. Шпеер вспоминал: «Мы, сгрудившись, сидели в бомбардировщике «Хейнкель», переделанном под пассажирский самолет. Под нами простиралась унылая, покрытая снегом равнина Южной России. На больших фермах мы видели сожженные амбары и сараи. Чтобы не сбиться с пути, мы летели над железнодорожным полотном. Не видно было ни одного поезда; станции были сожжены, депо разрушены. Редко попадались проселочные дороги, но на них не было ни машин, ни повозок. Огромные просторы земли, над которыми мы пролетали, пугали своим смертельным молчанием, которое чувствовалось даже внутри самолета. Только порывы метели вносили разнообразие в монотонность пейзажа, а может быть подчеркивали эту монотонность. Только тут я почувствовал, что означало для армий оказаться отрезанными от снабжения».

С трудом Шпеер и Дитрих добрались до железнодорожных путей, на которых стоял спальный вагон, прицепленный к паровозу. Топка паровоз непрерывно работала и время от времени кочегары выпускали пар внутрь спального вагона, чтобы согреть его обитателей – строителей из организации Тодта. Шпеер писал: «Русские уничтожили всё… Не было ремонтных мастерских, водокачки не были защищены от мороза… Простые вопросы, которые дома можно было решить телефонным звонком, здесь превращались в неразрешимую проблему. Не было даже гвоздей и досок».

«Тем временем снег падал и падал. Железнодорожное и автомобильное движение полностью прекратилось. Посадочную полосу аэропорта замело. Мы были отрезаны. Наш отъезд откладывался. Время заполняли встречами с нашими строительными рабочими… Дитрих выступал с речами и его приветствовали». Однако у Шпеера не нашлось слов для обращения к рабочим. Тогда те стали петь песни. Шпеер вспоминал: «Среди текстов песен, распространенных начальством армейского корпуса, были очень печальные. В них выражалось желание вернуться домой и говорилось о скучных русских степях… Характерно, что это были любимые солдатами песни».

Неожиданно вдали появилась группа советских танков. У собравшихся было достаточно оружия, чтобы отразить их нападение. Однако танки остановились, постояли на месте, а затем, развернувшись, повернули назад. Очевидно, танкисты и не подозревали, что на путях стоял вагон, в котором находилось важное немецкое начальство.

Так как снег основательно завалил аэродром, то всем немцам, включая Шпеера, пришлось лично принять участие в расчистке посадочной полосы наряду с украинскими рабочими. Вдруг один из них подошел к Шпееру и стал тереть ему снегом щеки. Оказалось, что архитектор Гитлера едва их не отморозил. Уже в Нюрнбергской тюрьме Шпеер вспоминал это неожиданное для него проявление человеческого сочувствия со стороны тех, кого Тодт и другие нацисты считали «примитивными людьми».

После недели пребывания в заснеженных степях Украины Шпеер прибыл в восточно-прусскую ставку Гитлера. Фюрер в это время проводил долгое совещание с Тодтом. Сразу после окончания совещания Тодт предложил Шпееру вылететь рано утром в Берлин.

Было уже поздно, когда Гитлер принял Шпеера. Тот рассказал главные события своего приключения в России. Узнав про «печальные песни», Гитлер насторожился. Он потребовал у Шпеера текст песен. Лишь после войны Шпеер узнал, что лица, ответственные за появление и распространение этих песен, были арестованы и преданы военному трибуналу. Беседа с Гитлером закончилась в 3 часа ночи. Шпеер попросил передать Тодту, что не полетит с ним, так как хочет выспаться.

Но долго спать Шпееру не пришлось. Рано утром его разбудил телефонный звонок. Личный врач Гитлера Брандт взволновано говорил: «Самолет Тодта только что разбился и он убит».

Это событие решительным образом изменило судьбу Шпеера. Хотя он подозревал, что часть дел, которыми ранее занимался погибший министр, перейдут к нему, Шпеер совершенно не ожидал, что произойдет, когда его вызвали к Гитлеру. Выслушав соболезнования Шпеера, Гитлер произнес: «Господин Шпеер, я назначаю вас преемником министра Тодта во всех его делах». Хотя Шпеер отвечал, что он ничего не знает об этих делах, Гитлер не слушал его возражений. Тогда Шпеер попросил, чтобы Гитлер приказал ему стать министром. Приказ был отдан. Едва избежав гибели вместе с Тодтом, Шпеер стал его преемником и руководителем мощной организации, которая обеспечивала производство вооружений, снабжение ими армии и военное строительство во всей Германии и в оккупированных ею странах.

Спешка с назначением Гитлером Шпеера стала понятна через несколько минут. Не успел Шпеер покинуть Гитлера, как на пороге появился адъютант Гитлера Шауб. Он сообщил, что Геринг просит аудиенции. Выразив соболезнование по поводу гибели Тодта, рейхсмаршал сказал: «Будет лучше, если я возьму на себя выполнение заданий Тодта в рамках четырехлетнего плана. Это позволит избежать трений и трудностей, которые мы имели в прошлом из-за того, что задания перекрещивались».

«Трения» и «трудности», о которых упомянул Геринг, означали непрекращавшуюся борьбу между Герингом и Тодтом за сферы влияния в экономике. Позже Шпеер узнал, что Геринг срочно прибыл специальным поездом из своего охотничьего дома в Роминтене, расположенного в 100 километрах от ставки Гитлера. В ответ на его предложение Гитлер сказал, что Шпеер был только что назначен преемником Тодта.

Поздравив Шпеера, Геринг заявил Гитлеру: «Я надеюсь, мой фюрер, вы поймете меня правильно, если я не буду присутствовать на похоронах Тодта. Вы знаете, какие баталии у меня с ним происходили. Вряд ли будет подходящим для меня, если я буду там присутствовать». Однако Гитлер настоял на присутствии Геринга на похоронах Тодта.

Для Шпеера стало ясно: «Геринг не будет моим союзником, но Гитлер, кажется, был готов поддержать меня, если у меня возникнут трудности с рейхсмаршалом». Шпеер вспоминал, что расследование крушения самолета с Тодтом, проведенное по приказу Гитлера министерством авиации, показало, что на борту произошел взрыв. Однако вывод комиссии, состоявшей из лиц, подвластных Герингу, гласил: «Возможность террористического акта исключается». Шпеер лишь напоминал, что незадолго до своей гибели, Тодт оставил большую сумму денег для своего секретаря. Министр сказал, что он делает это на тот случай, если с ним что-либо случится.

Скорее всего, ни гибель Тодта, ни появление Геринга в ставке Гитлера с целью овладеть сферой власти погибшего министра не были случайными событиями, а отражали острую борьбу в верхах Третьего рейха. Эта борьба продолжилась сразу же после похорон Тодта. Сначала Шпеер был вызван к Герингу. Рейхсмаршал сообщил Шпееру, что у него было письменное соглашение с Тодтом о разграничении сфер деятельности администрации четырехлетнего плана и министерства вооружений и военных поставок. Геринг сообщил, что подробности будут изложены на совещании руководящих деятелей промышленности и военных ведомств под руководством статс-секретаря министерства авиации фельдмаршала Мильха, Шпеер понял: «Так как четырехлетний план затрагивал все сферы экономики, то мои руки будут полностью связаны, если я буду следовать предложению Геринга».

К этому времени Шпеер уже достаточно хорошо ориентировался в мире дворцовых интриг. Поэтому перед началом совещания он направился к Гитлеру и сообщил о беседе с Герингом. «Очень хорошо, – ответил Гитлер, – Если против вас будут предприняты какие-либо шаги, или у вас возникнут трудности, прервите совещание и пригласите его участников в комнату для правительственных заседаний. Тогда я скажу этим господам всё, что нужно».

В совещании приняли участие киты германской индустрии: руководитель концерна «Объединенные сталелитейные предприятия» Альберт Фёглер, глава промышленной ассоциации Германии Вильгельм Занглер и другие. Тут же был командующий резервной армии Эрнст Фромм, адмирал Карл Витцель, глава отдела экономики и вооружений германского генштаба Георг Томас, министр экономики Вальтер Функ. Совещание вел представитель военно-воздушных сил фельдмаршал Эрхард Мильх.

Первым выступил Фёглер. Он говорил о том, что в экономике Германии имеются большие резервы, но они плохо используются из-за отсутствия должной концентрации усилий по руководству хозяйством. Необходимо, чтобы был человек, который бы направлял эти усилия. Для промышленников безразлично, кто это будет. Это мнение было поддержано и другими участниками совещания. В своем выступлении Вальтер Функ сказал, что таким человеком должен стать заместитель Геринга – фельдмаршал Мильх.

У Шпеера не было сомнений в том, что «всё было заранее согласовано». Тогда он прошептал Мильху о том, что Гитлер предложил продолжить совещание в кабинете для правительственных заседаний. Опытный маршал тут же понял смысл слов Шпеера, а потому поблагодарил Функа за предложение, но отклонил его. Затем он передал слово Шпееру. Тот пригласил всех участников совещания в кабинет к Гитлеру.

В течение часа Гитлер говорил о проблемах военного производства и необходимости его роста. В то же время он резко заявил о том, что Геринг «не может следить за вооружениями в рамках четырехлетнего плана». Поэтому, считал Гитлер, вооружения должны быть выделены из сферы администрации четырехлетнего плана и переданы под начало Шпеера.

18 февраля 1942 г. Шпеер провел совещание с теми же участниками, которые собирались под председательством Мильха. На нем он изложил планы реорганизации военного производства. Участники одобрили его предложения. Гитлер утвердил их.

Однако тут же Шпеер был вызван к Герингу в его поместье Каринхалле. Заставив Шпеера долго ждать, Геринг явился к нему в домашнем халате и тут же выразил свое возмущение тем, что он не был приглашен на совещание к Гитлеру. Он обрушился на Мильха и других за их «бесхребетность». По словам Шпеера, Геринг заявил, что он «не потерпит того, что у него по кусочкам отгрызают полномочия… Он пойдет к Гитлеру и подаст в отставку с поста руководителя администрации четырехлетнего плана».

Шпеер знал, что «такая отставка не нанесет вреда. Хотя в начале Геринг пробивал с большой энергией четырехлетний план, к 1942 году все знали, что он обленился и ненавидит работать. Он производил впечатление неустойчивого человека. Он подхватывал слишком много идей, постоянно менял курс и был постоянно нереалистичным». Однако Шпеер также знал, что Гитлер не захочет отставки Геринга, а потому будет искать компромисс. Такой компромисс мог быть достигнут за счет Шпеера. Поэтому Шпеер заявил, что он никак не хотел вторгаться в сферу четырехлетнего плана. Он сказал, что готов стать подчиненным Геринга в рамках администрации четырехлетнего плана.

Через три дня он снова приехал к Герингу с проектом соглашения, по которому Шпеер становился «главным представителем администрации четырехлетнего плана по вопросам вооружений». 1 марта 1942 г. Геринг подписал это постановление, а 16 марта Гитлер одобрил его.

Однако Геринг остался недоволен. В зарубежной печати появились сообщения, что его полномочия были ограничены. Геринг жаловался, что такие сообщения подрывают его авторитет среди ведущих деятелей промышленности Германии. Шпеер объяснял подоплеку этой жалобы: «Ни для кого не было секретом то, что роскошный образ жизни Геринга финансировали деятели промышленности. Мне кажется, он опасался, что падение его престижа приведет к сокращению субсидий со стороны промышленников». Шпеер опять решил схитрить. Он писал: «Я поэтому предложил, чтобы мы пригласили ведущих промышленников на совещание в Берлин, на котором он мог бы официально объявить о том, что я ему подчиняюсь».

Геринг ухватился за это предложение. В Берлин для участия в совещании прибыло около 50 представителей промышленности. По словам Шпеера, в своей речи Геринг говорил о важности военной промышленности, призывал участников совещания «прилагать максимум усилий» и повторял «прочие банальности». Однако, писал Шпеер, «он не упомянул о моем назначении ни в положительном, ни в отрицательном смысле. Благодаря летаргии Геринга, я мог работать свободно и не чувствовал себя связанным»

Нейтрализовав Геринга, Шпеер решил расширить свою сферу деятельности. 21 марта 1942 г. Гитлер подписал новое постановление, в котором говорилось: «Требования всей германской экономики должны быть подчинены производству вооружений». По словам Шпеера, «это постановление передавало мне диктаторскую власть в экономике».

Сомнительные достижения военного производства и их человеческая цена

Шпеер воспользовался неограниченными правами для того, чтобы реорганизовать военную промышленность. Он признавал, что в основу реорганизации он взял идеи, высказанные в свое время Тодтом и Мильхом, а еще ранее – министром иностранных дел Веймарской Германии Вальтером Ратенау. Эти идеи предусматривали специализацию предприятий, стандартизацию производства, активизацию обмена техническими новинками. Шпеер был убежден в том, что эти нововведения помогли Германии значительно увеличить военное производство.

Шпеер указывал, что по сравнению с февралем 1942 г. в августе 1942 г. производство артиллерийских орудий возросло на 27 %, танков – на 25 %, производство боеприпасов удвоилось. Производительность труда в военном производстве выросла на 59,6 %. За два с половиной года (с февраля 1942 г. по июль 1944 г.) военное производство выросло в 3,2 раза. При этом, как подчеркивал Шпеер, число рабочих выросло в этот период всего на 30 %.

Эти достижения военного производства Германии стали поводом для восхвалений Шпеера Гитлером, а также зависти и недоброжелательства со стороны Геринга и ряда других видных деятелей рейха.

После войны деятельность Шпеера на посту стала предметом многочисленных публикаций, авторы которых всячески превозносили министра вооружений Германии. Между тем подобный рост военного производства не был чем-то уникальным в то время. Например, советское военное производство показало гораздо более высокие темпы роста по сравнению с германскими. Несмотря на огромные потери, понесенные советской промышленностью в 1941 г. и отчасти в 1942 г., производство дивизионных пушек выросло в 1943 г. по сравнению с 1941 г. в 4,6 раза, танковых – более чем в 3 раза, танков, самоходно-артиллерийских машин – в 3,7 раза. В 1943 г. советская авиационная промышленность произвела на 37 % больше самолетов, чем в 1942 г.

Ускорение советского военного производства продолжалось и в 1944 году. Так, в 1944 г. было произведено 29 тысяч танков по сравнению с 24 тысячами в 1943 г., 40,3 тысяч самолетов по сравнению с 34,9 тысячами в 1943 г. Некоторое снижение производства орудий всех типов в СССР в 1944 г. по сравнению с 1943 г. (122,5 тысяч против 130,3 тысяч) объяснялось снятием с вооружения устаревших пушек и резким увеличением производства усовершенствованных артиллерийских систем.

Опережение Советским Союзом Германии в области военного производства отразилось в изменении соотношения сил двух армий. Если к началу войны СССР отставал от Германии по многим видам вооружений, а после отступления 1941 года это отставание существенно возросло, то ситуация изменилась к началу наступления советских войск под Сталинградом. К ноябрю 1942 г. (в первые девять месяцев деятельности Шпеера) германские вооруженные силы сосредоточили на советско-германском фронте свыше 70 тысяч орудий и минометов, 6600 танков и 3500 самолетов, а Красная Армия имела 77 734 орудий и минометов, 6956 танков и самоходных установок, а также 3254 самолетов. Очевидно, что между двумя армиями существовало почти равновесие в вооружениях. (Следует также учесть, что вооружения Красной Армии были поставлены в основном советской военной промышленностью. Советский историк Г. А. Куманев указывал, что в общем объеме советских вооружений «американские поставки боевой техники… составили: по орудиям – 1,4 %, по авиации – 9,8 %, по танкам и САУ – 6,2 %», по автоматам – 1,7 %, по пистолетам – 0,8 %, по снарядам 0,6 %, по минам – 0,1 %».)

Однако в дальнейшем соотношение между вермахтом и Красной Армии по их вооруженности менялось в пользу последней. К лету 1943 г. у Германии имелось 54 300 орудий и минометов, 5850 танков и штурмовых орудий, около 3 тысяч самолетов, а у СССР – 103 тысячи орудий и минометов, 9918 танков и самоходно-артиллерийских установок и 8357 самолетов. Очевидно, что несмотря на усилия Шпеера и других, Германия не поспевала за Советским Союзом в производстве вооружений.

К началу 1944 г. это соотношение изменилось еще больше в пользу СССР. Вермахт сосредоточил на советско-германском фронте 54 570 орудий и минометов, 5400 танков, 3073 самолетов. К этому времени на вооружении Красной Армии имелось 97 тысяч орудий и минометов, 5628 танков и самоходно-артиллерийских орудий, 8818 самолетов.

Шпеер признавал, что германское военное производство работало ниже своих возможностей: «Несмотря на технический и промышленный прогресс даже в разгар военных успехов в 1940 и 1941 гг. уровень производства вооружений Первой мировой войны не был превзойден. В течение первого года войны с Россией военное производство составляло лишь четверть уровня, достигнутого осенью 1918 года. Через три года, весной 1944 г., когда мы достигли максимального уровня производства, мы все еще отставали от уровня Первой мировой войны. И это несмотря на то, что к производству Германии добавилось производство Австрии и Чехословакии».

В отставании германской военной промышленности Шпеер винил, прежде всего, «чрезмерную бюрократизацию». 20 июля 1944 г., в день покушения на Гитлера, Шпеер направил ему меморандум, в котором, в частности, говорилось, что «американцы и русские знают, как применять простые методы организации, в то время как мы отягощены устаревшими формами организации и поэтому не можем добиться их достижений». В своих мемуарах он приводил примеры того, как пустяшная заявка на необходимый продукт могла путешествовать месяцами из ведомства в ведомство, пока потребность в изделии не пропадала. Хваленая четкость германской организации имела свою теневую сторону – чрезмерный формализм, губивший смысл деятельности, ради которой была создана организация.

В то же время, объясняя причины явного отставания военной промышленности Германии от требований Второй мировой войны, Шпеер подчеркивал, что Гитлер не решился потребовать от немцев слишком больших трудовых усилий и материальных жертв во имя победы. Шпеер писал: «Одна из странностей войны состояла в том, что Гитлер гораздо меньше требовал от своего народа, чем Черчилль и Рузвельт от своих наций… Германские руководители… пытались поддерживать моральный дух народа с помощью уступок. Гитлер и большинство его политических единомышленников принадлежали к поколению, которые, будучи солдатами, стали свидетелями Ноябрьской революции 1918 года и никогда этого не забывали. В личных разговорах Гитлер подчеркивал, что после опыта 1918 года нельзя не проявлять осторожность. Для того чтобы предотвратить недовольство, гораздо бо́льшие средства отпускались на производство потребительских товаров, на пенсии для военных или для женщин, потерявших кормильцев на фронте, чем в странах с демократическими правительствами. В то время как Черчилль обещал своему народу лишь кровь, пот и слезы, всё, что мы слышали от Гитлера во время войны это повторение его лозунга: «Победа неминуема». Это было свидетельством политической слабости. Это свидетельствовало о большой озабоченности по поводу возможной утраты популярности, что могло перерасти в бунтарские настроения».

Заняв министерский пост, Шпеер обнаружил, что в то время как во время Первой мировой войны 46,5 % производства стали шло на военные нужды, в Третьем рейхе лишь 37,5 % сталелитейного производства направлялось на военное производство. Шпеер, по его словам, «пытался осуществить заметное сокращение в производстве потребительских товаров, поскольку к 1942 г. уровень этого производства снизился лишь на 3 % по сравнению с довоенным. В 1942 г. я добился снижения лишь на 12 %». Однако вскоре партийные гаулейтеры стали оказывать давление на Шпеера. Даже Ева Браун, которая никогда не занималась государственными делами и старательно избегала общения с правительственными руководителями, написала Гитлеру протест против мер по сокращению производства косметики. В итоге 29 июня 1942 г. Гитлер распорядился «возобновить снабжение товаров широкого потребления населения». Протесты Шпеера не возымели действия.

Продолжая сравнение с Англией, Шпеер так объяснял причины, почему нацисты не пытались осуществить необходимую для военных условий мобилизацию трудовых резервов Германии: «Разрыв между тотальной мобилизацией труда в демократической Англии и небрежным отношением к этому вопросу в авторитарной Германии доказывал, что режим боялся изменений в настроениях народа…» В своей записке Заукелю от 28 января 1944 г. Шпеер писал: «Из сообщений печати я узнал, что занятость женщин в Англии продвинулась гораздо дальше, чем у нас… Из 17,2 миллиона женщин 7,1 миллионов работают полный рабочий день, а 3,3 миллиона заняты неполный рабочий день. Таким образом, 61 % заняты. Для сравнения, в Германии из 31 миллиона женщин в возрасте от 14 до 65 лет лишь 14,3 миллиона заняты полный или неполный рабочий день. Это означает 45 %».

Хотя 26 января 1943 г. Шпеер поставил задачу «перевести один миллион немцев в военную промышленность», она осталась невыполненной. Он привел следующие статистические данные по распределению рабочей силы в ряде отраслей, за счет которых могла быть решена эта задача.

Еще более разителен был контраст в мобилизацию трудовых ресурсов в Германии и СССР, о чем умолчал Шпеер. Несмотря на то, что с начала Октябрьской революции принцип «кто не работает, тот не ест» был закреплен в Конституции социалистической страны, несмотря на массовую мобилизацию трудовых сил страны в годы сталинских пятилеток, а также ужесточение трудовой дисциплины с 1940 г., 13 февраля 1942 г. был издан указ Президиума Верховного Совета СССР «О мобилизации на период военного времени трудоспособного городского населения для работы на производстве и строительстве». На основе этого указа для работы в промышленности, на строительстве и транспорте было мобилизовано в городах 565 тысяч человек и в сельских местностях – 168 тысяч. В течение 1941–1942 гг. 16 раз проводилась мобилизация молодежи в учебные заведения трудовых резервов. В 1941–1942 гг. трудовые резервы дали для промышленности свыше 1 миллиона квалифицированных рабочих. В 1942 г. женщины составляли 52 % от общего числа занятых в промышленности (в 1940 г. на их долю приходился 41 %).

Чтобы компенсировать нехватку рабочей силы, правительство Германии использовало людей, угнанных из оккупированных стран. Как указывалось в приговоре Международного военного трибунала, Шпеер направлял генеральному уполномоченному по использованию рабочей силы Фрицу Заукелю «заявки на общее число необходимых ему рабочих… Шпеер… знал, что они будут удовлетворены за счет иностранных рабочих, работавших по принуждению… Он участвовал в совещаниях от 10 и 12 августа 1942 года вместе с Гитлером и Заукелем, на котором было решено, что Заукель должен был насильственным порядком привозить рабочих с оккупированных территорий в том случае, когда это было необходимо для удовлетворения потребностей в рабочей силе тех отраслей промышленности, которыми ведал Шпеер. Шпеер также участвовал в совещании в ставке Гитлера 4 января 1944 года, на котором было принято решение, согласно которому Заукель должен был набрать «по меньшей мере, четыре миллиона новых рабочих с оккупированных территорий» с тем, чтобы удовлетворить требования Шпеера на рабочую силу».

В приговоре отмечалось, что «на совещании 1 марта 1944 года заместитель Шпеера очень подробно расспрашивал Заукеля о том, почему ему не удалось выполнить требование на 4 миллиона рабочих, которые должны быть доставлены с оккупированных территорий. В некоторых случаях Шпеер требовал рабочих из определенных зарубежных стран. Так, на совещании 10–12 августа 1942 года Заукеля было поручено доставить Шпееру «еще миллион русских рабочих для германской промышленности вооружения до истечения октября месяца 1942 года». На заседании центрального управления по планированию 22 апреля 1943 года Шпеер обсуждал планы набора русских рабочих для использования их в угольных шахтах и категорически отклонил предложение пополнить дефицит в рабочей силе на этих предприятиях за счет немецких рабочих».

В приговоре подчеркивалось, что Шпеер знал о жестокостях, применяемых «при проведении программы рабского труда. Так, например, на совещаниях центрального управления по планированию его информировали, что его заявки на рабочую силу столь велики, что они вызывают необходимость в применении насильственных методов при наборе рабочих. На заседании центрального управления по планированию 30 октября 1942 г. Шпеер высказал мнение, что многие из угнанных рабочих, которые утверждали, что они больны, на самом деле были симулянтами, заявил: «Нельзя ничего возразить против того, что СС и полиция предпринимают решительные меры и направляют увиливающих от работы в концентрационные лагеря».

Однако использование рабского труда на предприятиях военной промышленности Германии не обеспечило ей перевеса в производстве вооружений. Нацисты не смогли добиться от немецких квалифицированных рабочих такой самоотверженности, какая была характерна для миллионов советских тружеников тыла.

Мой отец часто рассказывал, как в начале осени 1941 г. он получил мандат за подписью И. В. Сталина, гласивший, что он, Емельянов Василий Семенович «является уполномоченным Государственного Комитета Обороны на заводе по производству танков» и что на него «возлагается обязанность немедля обеспечить перевыполнение программы по производству корпусов танков».

На уральском заводе, на который был командирован отец, только начинался монтаж оборудования для танкового производства. В обычных условиях такой монтаж должен был занять четыре-шесть месяцев. Отец пошел к монтажникам и объяснил им: «Немцы под Москвой. Нужны танки. Нам нужно точно знать, когда будет смонтирован цех». Монтажники попросили двадцать минут на размышление. Когда отец к ним вернулся, их бригадир сказал: «Распорядитесь, чтобы нам несколько лежаков поставили… Спать не придется, отдыхать будем, когда не сможем держать в руках инструменты. Скажите, чтобы еду из столовой нам тоже сюда доставляли, а то времени много потеряется. Если сделаете, что просим, то монтаж закончим через семнадцать дней». По словам отца, люди работали как единый человеческий организм. Рабочие выполнили задание за 14 дней, уложившись в невозможный по техническим нормам график монтажа оборудования ценой невероятного напряжения своих сил. Впрочем, как вспоминал отец, тогда такой труд в тылу был скорее правилом, чем исключением.

Этот подвиг в тылу совершался не только в цехах заводов и на полях страны. Подвиг совершали многие конструкторы, ученые, техники, трудившиеся над разработкой новых видов вооружений. Вспоминая работу над авиационным вооружением в конце 1942 г., советский оружейный конструктор А. Э. Нудельман писал: «Мы, Г. А. Жирных, А. Э. Нудельман, А. С. Суранов, наши механики прожили две недели в тире. Кровати, на которых спали по очереди по 3–4 часа в сутки, стояли в 4–5 метрах от стендов, где отстреливали пушки. Гильзы, вылетавшие из пушек при автоматической стрельбе, ударялись об эти кровати. Однако, несмотря на стрельбу, мы после 20 часов рабочего дня спали, и стрельба этому не мешала. Работа в тире ладилась, пушки уходили из тира одна за другой. Трудились с таким подъемом, что наша жизнь в тире, возле стреляющих пушек, в памяти осталась светлым праздником».

Видимо, идейные и политические цели нацистского государства не могли вызвать подобный трудовой подъем у рабочих, техников и ученых рейха. Несмотря на усилия германской военной промышленности, по ряду видов советские вооружения в качественном отношении опережали германские.

Гудериан писал, что еще в начале кампании на советско-германском фронте в Германии предпринимались попытки создать аналог танка Т-34: «В ноябре 1941 г. видные конструкторы, промышленники и офицеры управления вооружения приезжали в мою танковую армию для ознакомления с русским танком Т-34, превосходящим наши боевые машины; непосредственно на месте они хотели уяснить себе и наметить, исходя из полученного опыта ведения боевых действий, меры, которые помогли бы нам снова добиться технического превосходства над русскими. Предложение офицеров-фронтовиков выпускать точно такие же танки, как Т-34, для выправления в наикратчайший срок чрезвычайно неблагоприятного положения германских бронетанковых сил не встретили у конструкторов никакой поддержки. Конструкторов смущало, между прочим, не отвращение к подражанию, а невозможность выпуска с требуемой быстротой важнейших деталей Т-34, особенно алюминиевого дизельного мотора. Кроме того, наша легированная сталь, качество которой снижалось отсутствием необходимого сырья, также уступала легированной стали русских».

По словам Шпеера, «когда появился русский Т-34, Гитлер был в восторге, так как он утверждал, что давно требовал создания танка с длинноствольной пушкой». Гитлер постоянно приводил этот пример в качестве доказательства того, что его суждения были верными. Теперь он требовал создания танка с длинноствольной пушкой и тяжелой броней. Ответом на советский танк Т-34 должен был стать танк «тигр».

Шпеер вспоминал: «Первоначально «тигр» должен был весить 50 тонн, но в результате выполнения требований Гитлера его вес был доведен до 75 тонн. Тогда мы решили создать новый танк весом в 30 тонн, название которого «пантера» должно было означать бо́льшую подвижность. Хотя этот танк был легче, его мотор был такой же, как у «тигра», а поэтому он мог развивать бо́льшую скорость. Но в течение года Гитлер опять настоял на том, чтобы накрутить больше брони на танк, а также поставить на него более мощные пушки. В результате его вес достиг 48 тонн, и он стал весить как первоначальный вариант «тигра». Чтобы компенсировать эту странное превращение быстрой «пантеры» в медленного «тигра», мы предприняли еще одно усилие создать серию небольших легких подвижных танков. А для того, чтобы ублажить Гитлера, Порш предпринял усилия по созданию сверхтяжелого танка весом в 100 тонн. Поэтому его можно было создавать лишь небольшими сериями. По соображениям секретности это чудовище получило кодовое название «Мышь».

Первое же боевое крещение «тигров» прошло неудачно. Их испытали в ходе небольшой военной операции в болотистой местности Ленинградской области в сентябре 1942 г. По словам Шпеера, Гитлер заранее предвкушал, как снаряды советских противотанковых орудий будут отскакивать от брони «тигров», а те без труда подавят артиллерийские установки. Шпеер писал, что штаб Гитлера «указывал, что выбранная для испытания местность не годится, так как делает маневры танков невозможными из-за болот по обе стороны дороги. Гитлер отверг эти возражения с видом превосходства».

Вскоре стали известны результаты первого боя «тигров». Как писал Шпеер, «русские спокойно позволили танкам пройти расположение их противотанковых орудий, а затем нанесли удар в упор по первому и последнему «тигру». Остальные четыре танка не могли двинуться ни вперед, ни назад, ни повернуть в сторону из-за болот. Скоро их также прикончили».

И все же Гитлер и многие из его окружения возлагали на новые танки большие надежды. 22 января 1943 г. Гитлер опубликовал обращение «Ко всем работникам танкостроения». Гудериан писал, что «новые полномочия на расширение производства танков, предоставленные министру Шпееру, свидетельствовали о все растущей тревоге в связи с понижающейся боевой мощью германских бронетанковых войск перед лицом постоянно увеличивавшегося производства старого, но прекрасного русского танка Т-34».

В то же время курс на производство лишь «тигров» и «пантер» поставил бронетанковые войска Германии в тяжелое положение. Гудериан писал: «С прекращением производства танков Т-IV германские сухопутные войска должны были ограничиваться 25 танками «тигр», выпускаемыми ежемесячно. Следствием этого могло быть полное уничтожение германских сухопутных войск за очень короткий срок. Русские выиграли бы войну без помощи своих западных союзников и захватили бы всю Европу. Никакая сила на земле не смогла бы сдержать их».

В ходе Курской битвы германские войска бросили в бой огромное количество «тигров» и «пантер». Однако расчеты на их решающую роль провалились. Гудериан, посетивший фронт боевых действий на Курской дуге с 10 по 15 июля, вспоминал: «Мои опасения о недостаточной подготовленности танков «пантера» к боевым действиям на фронте подтвердились. 90 танков «тигр» фирмы Порше, использовавшихся в армии Моделя, также показали, что они не соответствуют требованиям ближнего боя; эти танки, как оказалось, не были снабжены в достаточной мере даже боеприпасами. Положение обострялось еще и тем, что они не имели пулеметов и поэтому, когда вырывались на оборонительные позиции противника, буквально должны были стрелять из пушек по воробьям. Им не удавалось ни уничтожить, ни подавить пехотные огневые точки и пулеметные гнезда противника, чтобы дать возможность продвигаться к пехоте. К русским артиллерийским позициям они вышли одни без пехоты».

Ставка Гитлера на новые танки провалилась. Только в битве на Курской дуге немецко-фашистские войска потеряли 1500 танков, включая немало «тигров» и «пантер».

Отставание в вооружениях Германии от СССР проявлялось и в других видах. Еще в начале 30-х годов в СССР был создан самый скорострельный авиационный пулемет в мире – ШКАС (Шпитального Комарицкого авиационный скорострельный). После войны Б. Г. Шпитальный писал: «Когда наши доблестные войска, взявшие штурмом Берлин, ворвались в канцелярию Третьего рейха, то среди многочисленных трофеев, захваченных в канцелярии, оказался на первый взгляд необычного вида образец оружия, тщательно накрытый стеклянным колпаком, и бумаги с личной подписью Гитлера. Прибывшие для осмотра этого образца специалисты с удивлением обнаружили под стеклом тульский авиапулемет ШКАС 7,62-мм и находившийся при нем личный приказ Гитлера, гласивший о том, что тульский пулемет будет находиться в канцелярии до тех пор, пока немецкие специалисты не создадут такой же пулемет для фашистской авиации. Этого, как известно, гитлеровцам так и не удалось сделать».

Отправившись на самый северный участок советско-германского фронта в конце 1943 г., Шпеер услыхал от солдат и офицеров «жалобы на нехватку легкого оружия. Особенно им не хватало автоматов. Солдатам приходилось полагаться на советские автоматы, которые они порой захватывали в качестве трофеев».

Лишь под конец войны немецкие оружейники смогли создать и производить оружие, которое сыграло известную роль в сдерживании наступления бронетанковых соединений Красной Армии и союзников. Таким оружием стали «панцерфаусты» (истребители танков), созданные на основе американских базук. В ноябре 1944 г. Германия произвела 997 тысяч панцерфаустов, в декабре 1944 г. – 1253 тысячи, в январе 1945 г. – 1200 тысяч. В середине марта 1945 г. части Красной Армии, по словам маршала Конева, впервые столкнулись с панцерфаустами, которые у нас называли «фаустпатронами». Маршал замечал: «В Верхней Силезии нам впервые за всю войну довелось встретиться с густым насыщением обороны противника фаустпатронами, методы борьбы с которыми были еще недостаточно отработаны». К началу битвы за Берлин, как отмечал Конев, «немцы были обильно вооружены таким опасным для танков оружием, как фаустпатроны». На берлинском направлении их было сосредоточено более 3 миллионов.

Между тем, по мере приближения к катастрофе, Германия нуждалась в таком оружии, которое было бы способно обеспечить решающий перелом в войне. Германские химики разрабатывали все новые и новые виды химического оружия. Ими был создан смертельно опасный газ «табун», который проникал через фильтры всех известных газовых масок. Хотя Гитлер, который под конец Первой мировой войны стал жертвой газовой атаки и едва не лишился зрения, не поддерживал идею применения ядовитых газов, не без основания полагая, что у его противников есть не менее эффективное оружие, он все же не исключал полностью такой возможности. Однажды уже под конец войны он на военном совещании высказал мнение о возможности применить табун на советско-германском фронте. По словам Шпеера, Гитлер считал, что «Запад примирится с использованием газов против Востока, потому что на этой стадии войны, британское и американское правительства заинтересованы в том, чтобы остановить продвижение русских». Однако это высказывание Гитлера не получило поддержки у генералов. Кроме того, Шпеер сообщил Гитлеру, что после бомбардировок союзниками предприятий химической промышленности к середине октября 1944 г. в Германии не осталось достаточного количества цианида и метанола, необходимых для производства табуна.

Теоретически обеспечить немцам перелом в войне могла атомная бомба. Внимание Шпеера на исследовательские работы в области ядерной энергии обратил командующий Резервной армии Фридрих Фромм, а затем глава сталелитейного концерна Альберт Фёглер. Под их влиянием Шпеер поставил вопрос о развертывании работ по созданию атомного оружия перед Гитлером и по распоряжению последнего 9 июня 1942 г. Геринг был назначен руководителем Имперского исследовательского совета.

В ходе встречи с ведущими физиками Германии Вернером Гейзенбергом и Отто Ганном Шпеер предложил использовать все возможности Германии для создания циклотрона таких же размеров, который имелся в США. Однако Гитлер не проявил большого интереса к возможностям атомных разработок. По мнению Шпеера, над ним слишком тяготели представления об оружии, свидетелем которого он был в Первую мировую войну. К тому же немецкие физики считали, что они смогут подойти вплотную к созданию атомного оружия не раньше, чем через три-четыре года. Сказывалась и ограниченность ресурсов, которыми располагала Германия, по сравнению с США. Не исключая теоретической возможности создания германской атомной бомбы к 1945 г., Шпеер замечал, что в этом случае «пришлось бы мобилизовать для этой цели все наши технические и финансовые ресурсы, все наши научные таланты. Пришлось бы отказаться от всех других проектов, таких как создание ракетного оружия».

Между тем, уже в 1942 году германские ученые-ракетчики под руководством Вернера фон Брауна на полигоне в Пенемюнде добились немалых успехов в создании ракет. Шпеер считал, что эти достижения надо было использовать для создания более эффективных средств защиты от бомбардировочной авиации путем создания многочисленных и легких ракет «земля-воздух». Однако вместо них Гитлер настаивал на создании мощных ракет, способных поражать цели в Англии. Шпеер писал: «Воздушные флоты вражеских бомбардировщиков в 1944 г. сбрасывали в среднем по 3000 тонн бомб ежедневно в течение нескольких месяцев. А Гитлер хотел ответить на это тридцатью ракетами, которые могли бы нести 24 тонны взрывчатки в Англию ежедневно». Обстрел Англии ракетами «Фау-2» не смог сыграть существенной роли в ходе войны.

Успехи немецких ученых и техников в разработке реактивных самолетов также не принесли Германии перелома даже в боевых операциях в воздухе. Ими был создан реактивный истребитель Ме-262 с двумя реактивными двигателями, равного которому не было в это время в мире. Однако Гитлер решил превратить истребитель в быстро движущийся бомбардировщик. Эти попытки привели лишь к созданию бомбардировщиков, не способных нести значительный бомбовый груз.

За техническое отставание Германии в производстве вооружений Шпеер возлагал вину главным образом на Гитлера: «Технические представления Гитлера, как и его общие представления, его взгляды на искусство, образ жизни, были ограничены Первой мировой войной. Его технические интересы были узко ограничены традиционными видами вооружений армии и флота. В этих областях он продолжал учиться и постоянно расширял свои знания, а потому часто предлагал убедительно обоснованные и полезные нововведения. Но он плохо воспринимал такие новые направления развития, как, например, радар, создание атомной бомбы, реактивные самолеты и ракеты».

Гитлер и многие из его окружения игнорировали отставание Германии в количественном и качественном развитии военного производства. В сентябре 1943 г. Шпеер провел совещание в экспериментальном центре военно-воздушных сил. На нем выступали Мильх и другие технические эксперты, которые представили данные о производстве американских самолетов. Шпеер писал: «Нас особенно обеспокоили данные о производстве четырехмоторных бомбардировщиков. Если эти данные были верными, то предпринимавшиеся нами усилия были лишь прелюдией к производству. Естественно встал вопрос о том, известны ли эти данные Гитлеру и Герингу. Мильх с горечью сказал, что в течение нескольких месяцев он пытался представить Герингу отчет о вооружении противника. Однако тот не желал слушать об этом. Фюрер сказал ему, что это всё – пропаганда… Мильх сказал, что ему не повезло, когда он попытался привлечь внимание Гитлера к этим данным. «Не заблуждайтесь, – отвечал он. – Это всё подтасованные цифры. Естественно, пораженцы из министерства авиации ухватились за них».

Однако объясняя провалы в вооружениях Германии лишь ошибками Гитлера, Шпеер не учитывал главного: экономический и научно-технический потенциал страны существенно отставал от возможностей его противников, что рано или поздно привело бы Третий рейх к военно-техническому отставанию.

Архитектор в паутине дворцовых интриг

Нараставший кризис экспансионистской политики Третьего рейха сопровождался усилением борьбы за власть в его верхах. Превращение Шпеера в одного из влиятельных деятелей Третьего рейха привело к тому, что он стал активным участником дворцовых интриг. В ходе них он, бывший соперник Геринга, стал его союзником. Логика борьбы столкнула его с влиятельнейшим Борманом и его союзниками – статс-секретарем Ламмерсом и Кейтелем. Более того, вместе с Геббельсом, Леем и Функом Шпеер пытался противопоставить Геринга как председателя учрежденного, но не работавшего Совета министров по обороне страны самому Гитлеру. Хотя эти попытки провалились, противостояние Шпеера с Борманом не прекращалось.

И все же значение военной промышленности для хода войны и активная роль Шпеера в ее развитии принуждала Гитлера укреплять положение министра вооружений, несмотря на противодействие Бормана. 2 сентября 1943 г. статус Шпеера был усилен. Теперь он стал не рейхсминистром вооружений и военного снабжения, а рейхсминистром вооружений и военного производства.

К этому времени Шпеер обрел немало влиятельных союзников в руководстве вооруженными силами Германии. Он вспоминал: «Моя работа позволила мне установить товарищеские контакты с руководством армии, авиации и флота: с Гудерианом, Цейтцлером, Фроммом, Мильхом, а затем и Дёницем. Даже в непосредственном окружении Гитлера я сблизился с антибормановскими силами. Их представляли адъютант Гитлера по вопросам армии генерал Энгель, адъютант Гитлера по вопросам авиации генерал фон Белов, адъютант Гитлера по вопросам вооруженных сил генерал Шмундт. Кроме того, врач Гитлера доктор Брандт, которого Борман считал личным противником, был близок мне».

В ходе встреч Шпеера с этими лицами, последние не раз давали ему понять, что готовы поддерживать его. Так во время встречи Шпеера с адъютантом Гитлера генералом Шмундтом, последний заявил: «Вы всегда можете положиться на армию, господин Шпеер. Она за вас».

Поддерживали Шпеера и ведущие промышленники Германии. Связи Шпеера с деловыми кругами Германии стали столь прочными, что, когда Гитлер собирался выступить перед ними, он обратился к Шпееру, чтобы тот дал ему совет, на что следует обратить первостепенное внимание в речи. По совету Шпеера, Гитлер заверил аудиторию в «нерушимости частной собственности». Гитлер подчеркнул: «Будущее не принадлежит коммунистическому идеалу равенства».

Летом 1943 г. начальник генерального штаба армии Цейтцлер сказал Шпееру: «Фюрер очень вами доволен. Недавно он сказал, что возлагает свои самые большие надежды на вас. Так что новое солнце взошло после Геринга». Отмечая положительное отношение к нему Гитлера, Шпеер писал: «В это время Гитлер, наверное, решал вопрос о том, кого выбрать своим преемником. Репутация Геринга была подорвана. Гесс исключил себя из этого списка. Авторитет Шираха был разрушен интригами Бормана. Сам Борман, а также Гиммлер и Геббельс не отвечали его представлениям об «артистическом типе», который хотел видеть Гитлер в фигуре руководителя. Возможно, Гитлер разглядел во мне те черты, которые он находил в себе. Он считал меня одаренным художником, который в короткое время добился впечатляющего положения в партийной иерархии. Наконец, мои достижения в сфере вооружений продемонстрировали мои особые способности в военной области. Только в области внешней политики я не преуспел. Возможно, что он считал меня художественным гением, который успешно переключился в политику, а потому я косвенным образом служил для него подтверждением его собственной карьеры».

Однако на пути дальнейшего возвышения Шпеера стоял Борман. Статс-секретарь Бормана Г. Клопфер позже писал: «Борман считал, что Шпеер является убежденным противником партии и рвется к тому, чтобы стать преемником Гитлера». Шпеер замечал: «Борман посвятил всю свою энергию для того, чтобы сократить мою власть. После октября 1943 г. гаулейтеры создали фронт борьбы против меня. Не прошло и года, как мне настолько трудно стало работать, что я часто хотел отступить и подать в отставку».

От гаулейтеров исходило сопротивление программе тотальной мобилизации экономики на нужды войны, проводимой Шпеером. 6 октября 1943 г. Шпеер выступил перед гаулейтерами с речью, в которой он постарался «развеять иллюзии о том, что скоро будет готова гигантская ракета». Одновременно он призывал: «Нельзя более терпеть то, что некоторые гау (округа. – Прим. авт.) препятствовали закрытию предприятий потребительской промышленности. Если гау не будут реагировать на мои просьбы в течение двух недель, я буду готов приказать их закрыть. И будьте уверены в том, что я готов прибегнуть к авторитету правительства рейха! Я говорил с рейхсфюрером СС Гиммлером, и отныне я буду действовать твердо по отношению к тем, кто не выполняет этих мер».

Упоминание Гиммлера подействовало на гаулейтеров. Некоторые из них тут же бросились к Шпееру, негодуя, что он грозил им концентрационными лагерями. На другой день участники совещания направились к Гитлеру в Растенбург. Перед началом встречи гаулейтеров с Гитлером Борман успел ему пожаловаться, что Шпеер угрожал им. Гитлер осудил Шпеера. «Отныне, – вспоминал Шпеер, – я не мог рассчитывать на поддержку Гитлера».

Тогда Шпеер обратился за поддержкой к Гиммлеру, послав ему записку о саботаже гаулейтеров. Однако Гиммлер медлил с ответом. Вскоре выяснилось, что попытки Гиммлера надавить на гаулейтеров через аппарат СС оказались безуспешными, так как Борман сумел убедить Гитлера в опасности такого вмешательства рейхсфюрера СС.

В конце 1943 г. у Шпеера возникли конфликты с Гитлером. Как-то в ноябре 1943 г. Цейтцлер позвонил Шпееру и сообщил об очередном военном совещании у Гитлера. Последний отстаивал необходимость обороны Никополя любой ценой. Гитлер утверждал, что без никопольского марганца производство стали в Германии прекратится. При этом фюрер ссылался на Шпеера, сказав, что три месяца назад ему пришлось прекратить производство вооружений из-за нехватки марганца. Между тем, как говорил Цейтцлер, немецким войскам под Никополем грозил новый Сталинград, если они не отступят.

Откликаясь на просьбу Цейтцлера, Шпеер провел совещание с руководителями сталелитейных компаний Рёхлингом и Роландом по вопросу о марганце. На основе полученных сведений Шпеер составил меморандум, который направил Цейтцлеру и Гитлеру. Из него следовало, что запасов марганца в Германии хватит на 12 месяцев. Но, в случае потери никопольского марганца, можно будет заменить марганец другими добавками, и тогда металлургическое производство будет продолжаться 18 месяцев.

Через два месяца после этого меморандума Шпеер прибыл в ставку Гитлера. Тот впервые заговорил с министром таким тоном, к которому Шпеер не привык: «Что за идея посылать начальнику штаба меморандум о положении с марганцем?» Шпеер старался успокоить Гитлера, сообщив, что ситуация не так уж плоха. В ответ он услыхал: «Вы вообще не смеете посылать начальнику штаба меморандумы. Если у вас есть какая-то информация, будьте добры пошлите ее мне. Вы поставили меня в невыносимое положение. Я приказал всем имеющимся силам сосредоточиться для обороны Никополя. Наконец, я получил причину, чтобы заставить группу армий сражаться! И тут Цейтцлер приходит с вашим меморандумом. Получается, что я обманщик! Если мы потеряем Никополь, это будет ваша вина. Я запрещаю вам раз и навсегда обращаться к кому бы то ни было, кроме меня! Вы понимаете это?! Я запрещаю!» Последние фразы Гитлер яростно выкрикивал.

Однако Шпеер направил новый меморандум Гитлеру, из которого опять следовало, что потребность в марганце не является наиболее критической для металлургической промышленности. Шпеер утверждал, что запасов марганца хватит на 19 месяцев. Хуже, писал министр, обстояло с запасами других важных ингредиентов для металлургического производства: вольфрама осталось на 10,6 месяцев, никеля – на 10 месяцев, молибдена – на 7,8 месяцев, кремния – на 6,4 месяца, хрома – на 5,6 месяцев. Шпеер пришел к выводу, что, если поступления хрома из Турции прекратятся, «придется остановить производство самолетов, танков, моторов, корпусов снарядов, подводных лодок и почти всей артиллерии… Это означало не больше и не меньше, что война закончится через десять месяцев после потери Балкан». Гитлеру не понравился новый меморандум Шпеера, и он никак его не прокомментировал.

У Шпеера возникали перепалки с Гитлером и по поводу восстановления военных заводов, разрушенных бомбардировками. Хотя немцы, как правило, сравнительно быстро восстанавливали разрушенные помещения, и производство возобновлялось, Гитлер требовал, чтобы оно было переведено в подземные бункеры. Шпеер говорил, что ни цемента, ни времени не хватит для сооружения таких подземных цехов. Он настаивал на том, чтобы строили больше истребителей для отражения налетов на германские города. Шпеер требовал, чтобы новые реактивные двигатели ставили на истребители, а не на бомбардировщики дальнего радиуса действия, как хотел Гитлер. «Цемент не защитит заводы, – утверждал министр. Гитлер был недоволен позицией министра и поручил строительство подземных заводов заместителю Шпеера Ксавиеру Доршу, который до этого занимался строительством на оккупированных территориях.

После ослабления позиций Шпеера, среди его подчиненных возникла интрига, направленная против него. Во главе интриганов стоял К. Дорш, тайный сотрудник гестапо и человек, связанный с Борманом. Однако попытки Шпеера добиться от Гитлера устранения из своего аппарата Дорша и его сторонников успеха не имели. На письма Шпеера Гитлер не отвечал.

Тем временем, Шпеер простудился во время командировки на никелевые предприятия в Петсамо (Печенга). Шпеер был направлен в госпиталь Красного Креста «Хохенлихен» на лечение под руководством доктора Гебхардта. Шпеер вспоминал: «Не зная этого, я отдал себя в руки врача, который был одним из ближайших друзей Генриха Гиммлера». Не сразу узнал Шпеер и того, что Гиммлер в это время стремился сотрудничать с Борманом.

Не сразу понял Шпеер и то, что к началу 1944 года его положение изменилось: «Я уже не был любимым министром Гитлера и одним из его возможных преемников. Несколько слов, которые нашептал Гитлеру Борман, и несколько недель болезни вывели меня из обращения».

А вскоре Шпееру сообщили, будто Гебхардт сказал, что, по мнению Гиммлера, министр вооружений стал опасен и его надо устранить. Затем жена Шпеера узнала, что Гитлер, ссылаясь на мнение Гебхардта, сказал, что министр вооружений в безнадежном состоянии и вряд ли поправится.

Однако Гитлер вернул благоволение к Шпееру. Последний же смирился с особым положением Дорша. Даже публикация в английской газете «Обсервер» от 9 апреля 1944 г., в которой заслуги Шпеера всячески превозносили, не была использована против него. Шпеер поспешил сам представить Гитлеру перевод статьи, в которой говорилось: «Шпеер является сейчас для Германии более важной фигурой, чем Гитлер, Гиммлер, Геринг, Геббельс и генералы. По сути, они лишь являются вспомогательными личностями для человека, который руководит гигантской машиной власти… Он олицетворяет успех «революции менеджеров». По словам Шпеера, ознакомившись со статьей, Гитлер «вернул ее мне без слов, но с выражением большого уважения».

Положение Шпеера вновь пошатнулось на первых порах после заговора 20 июля 1944 года. Хотя Шпеер не был участником заговора и даже оказался в министерстве пропаганды Геббельса в тот момент, когда войска, верные заговорщикам, окружили это здание, у него были тесные деловые контакты с Фроммом и другими заговорщиками. А вскоре в гестапо попал перечень членов будущего правительства, которое заговорщики намеревались создать после переворота. Шпеер должен был сохранить в нем свой пост.

Правда, на счастье Шпеера, против его фамилии стоял знак вопроса, и было сделано примечание о том, что с ним не беседовали на темы переворота и включении в новое правительство. К тому же к июлю 1944 г. военное производство Германии достигло наивысшей точки подъема. Правда, этот рост не отразился на увеличении военной мощи Германии. В своем выступлении на совещании гауляйтеров в Познани Шпеер говорил о том, что рост производства вооружений привел лишь к разбуханию складов в воинских частях. Услыхав это, Геббельс, участвовавший в совещании, выкрикнул с места: «Саботаж, саботаж!».

Положение Шпеера ненадолго укрепилось. По этой причине Шпеер постарался высвободить из застенков гестапо целый ряд лиц, с которыми он поддерживал хорошие отношения, в частности, генерала Шпейделя. Шпеер предотвратил аресты генералов Цейтцлера и Хейнрици, графа Шверина. Особо старался Шпеер остановить репрессии среди высших деятелей деловых кругов. Шпееру удалось уговорить шефа гестапо Кальтенбруннера не арестовывать руководителя сталелитейного концерна Фёглера, директора «АЭГ» Бюхнера, директора горного комбината «Гутенхофнуншютте» Рёша, а также промышленников Мейера, Стиннеса, Ханиеля, Рейтера, Майнена за «пораженческие разговоры».

Однако бурные события 20 июля 1944 г. и их последствия привели к переменам в расстановке сил в руководстве Третьего рейха. Возвышение Геббельса сопровождалось укреплением его связей с недавним противником – Борманом. Шпеер отмечал, что «Геббельс неожиданно стал вести себя не как министр правительства, а как партийный руководитель». По словам Шпеера, Геббельс при поддержке Бормана стал готовить широкий призыв в армию работников сферы производства вооружений. Поощряемые Борманом и Геббельсом гаулейтеры стали вмешиваться в производственную деятельность военных заводов.

20 сентября 1944 г. Шпеер направил Гитлеру жалобу на Геббельса и Бормана. Он возмущался тем, что они объявили его министерство «собранием реакционных капитанов промышленности», а может и откровенно «антипартийным». Шпеер потребовал прямого подчинения ему гаулейтеров и представителей аппарата Бормана по вопросам экономики в округах (гау). Однако следствием обращения Шпеера стало его подчинение Геббельсу как руководителю по тотальной мобилизации. Совершенно очевидно, что «любимый архитектор» Гитлера проигрывал в борьбе с более опытными политиканами Третьего рейха.

От любви до ненависти…

К этому времени Красная Армия и войска союзников подошли к границам Германии. 7 сентября 1944 г. «Фёлькишер беобахтер» опубликовала передовицу, в которой говорилось: «Ни одного германского колоска, чтобы питать врага, ни одного немецкого рта, из которого враг получил бы информацию, ни одной руки немца, протянутой ему ради помощи. Враг найдет каждый мостик уничтоженным, каждую дорогу заблокированной – ничего, кроме смерти, уничтожения и ненависти». Нацистское руководство намеревалось осуществить политику «выжженной земли».

Однако владельцы заводов и фабрик решительно выступали против этой программы. Они вовсе не собирались «выжигать» свои предприятия до основания. Шпеер стал проводником настроений деловых кругов Германии, приведших к молчаливому саботажу программы «выжженной земли». Еще 5 сентября он в своем письме гаулейтеру Мозеля Симону писал: «Следует разработать планы на тот случай, если район Минетт и другие промышленные районы попадут в руки неприятеля, фабрики будут лишь временно выведены из строя. Этого можно будет достичь, удалив различные элементы оборудования и взяв их с собой, не повреждая сами фабрики. Мы должны исходить из того, что мы вернем район Минетт, так как без него мы не сможем продолжать войну».

В дальнейшем Шпеер продолжал прибегать к этим аргументам. Он говорил, что полное уничтожение фабрик и заводов означает неверие в окончательную победу Германии. Став мастером политической интриги, Шпеер постарался заручиться санкцией Гитлера. Поэтому, прежде чем направлять подготовленную им инструкцию о выводе из строя предприятий военного производства для восьми гаулейтеров в западной части Германии, Шпеер послал ее на утверждение Гитлеру. Инструкция открывалась словами: «Фюрер заявил, что он скоро вернет утраченные территории. Так как западные области жизненно необходимы для продолжения борьбы, надо принять меры в связи с эвакуацией, чтобы сохранялась возможность полного восстановления функционирования промышленности в этих районах… Энергетические установки в горнодобывающих районах должны сохраняться, чтобы вода в шахтах удерживалась на допустимом уровне. Если выйдут из строя насосы, то выйдут из строя и шахты, и потребуется целые месяцы, чтобы они были восстановлены». Гитлер полностью одобрил текст инструкции, изменив лишь первую фразу, которая теперь звучала так: «Возвращение части территории, которая потеряна сейчас на Западе, отнюдь не исключается».

Шпеер возражал и против планов тотального призыва всех рабочих Германии в армию. Когда в начале января Геббельс на совещании с участием Гитлера выдвинул такую программу, Шпеер энергично выступил против нее, говоря, что такой призыв парализует экономику страны. В ответ Геббельс торжественно заявил: «Тогда на вас, господин Шпеер, ляжет ответственность за проигрыш в этой войне. Из-за вас нам не хватило нескольких сотен тысяч солдат!.. Вина ваша!» В ходе последовавшей дискуссии относительно военной промышленности Гитлер подчеркнуто игнорировал Шпеера и обращался лишь к его заместителю Зауру.

В свою очередь Шпеер вновь обратился к Герингу в попытках найти альтернативу Гитлеру. Однако, как и 1943 г., из этого ничего не вышло. Не получилось у Шпеера ничего и из его попыток начать откровенный разговор с Дёницем относительно судеб Германии. В беседе с помощником Геббельса Науманом Шпеер изложил план обращения Гитлера о готовности капитуляции, если победители гарантируют немецкому народу сносные условия существования.

Гудериан вспоминал, что в конце января 1945 г. Шпеер представил Гитлеру очередной меморандум, который начинался словами: «Война проиграна». Гудериан писал: «Прежде чем передать ее Гитлеру, он дал прочесть ее мне. С ее содержанием пришлось, к сожалению, согласиться. Гитлер, прочтя первое предложение этой докладной записки, запер ее в свой сейф вместе с другими бумагами такого же содержания».

Гудериан продолжал: «В эти мрачные дни я был свидетелем того, как однажды ночью после моего доклада о положении на фронтах Шпеер лично пытался попасть на беседу к фюреру. Гитлер отказался его принять: «Он снова будет мне говорить, что война уже проиграна и что я должен кончать ее». Шпеер не хотел уступать и снова послал адъютанта со своей докладной запиской к Гитлеру. Гитлер приказал молодому офицеру-эсэсовцу: «Положите эту бумажку в мой сейф». Обернувшись ко мне, он сказал: «Теперь вы понимаете, почему я не хочу никого не принимать для беседы с глазу на глаз. Тот, кто хочет говорить со мной с глазу на глаз, всегда намеревается сказать мне что-нибудь неприятное. Этого я не могу переносить».

По словам Шпеера, с начала 1945 г. Гитлер был особенно близок к Борману, Геббельсу и Лею. Лейтмотивом их речей стала фраза: «Мы ничего не оставим американцам, англичанам и русским, кроме пустыни». Тем временем к Шпееру в поисках поддержки продолжали обращаться представители деловых кругов Германии. Так, руководитель германской электротехнической промышленности доктор Люшен принес Шпееру два высказывания Гитлера из «Майн кампф», сказав, что они стали наиболее цитируемыми. В них говорилось: «Задача дипломатии состоит в том, чтобы нация не шла героически к разрушению, а сберегалась на деле. Следует использовать всякий способ, который ведет к такой цели, а неспособность следовать такому пути должен считаться преступным забвением долга… Государственная власть не может быть самоцелью. В противном случае любая тирания на Земле считалась бы священной и неприкосновенной. Если расовое сообщество ведут к своему року с помощью государственной власти, то восстание каждого отдельного представителя народа – это не только его право, но и его долг». Ни сказав больше ни слова, Люшнер покинул Шпеера.

Не раскрывая всех обстоятельств, которые вызвали его решение, Шпеер сообщал в мемуарах, что он «пришел к выводу о необходимости убрать Гитлера». Он признавал, что «его решение не пошло дальше первоначальных стадий и поэтому в нем было нечто смешное». Шпеер решил использовать систему вентиляции бункера рейхсканцелярии для того, чтобы пропустить через нее табун. Шпеер знал, что ни один фильтр не сможет задержать табун.

С этой целью Шпеер вступил в контакт с руководителем отдела военных поставок доктором Шталем. Он откровенно ему сказал о намерении использовать табун для пуска его в бункер рейхсканцелярии. Шталь узнал, что табун действует лишь после взрыва. Тогда Шпеер решил отказаться от табуна.

Шпеер вспоминал: «Было начало марта. Но я продолжал осуществлять свой план, потому что это был единственный путь, как можно было уничтожить не только Гитлера, но также Бормана, Геббельса и Лея одновременно во время их ночных бесед. Шталь заверил меня, что он скоро сможет достать мне один из обычных видов ядовитых газов». Одновременно Шпеер обратился к своему хорошему знакомому Хеншелю, главному инженеру здания рейхсканцелярии. Шпеер сказал ему, что фильтры в вентиляционной системе слишком долго были в употреблении и их надо обновить. Шпеер сказал, что Гитлер не раз жаловался на дурной воздух в бункере. Шпеер писал: «Быстро, слишком быстро, чтобы я успел что-то предпринять, Хеншель удалил фильтры и бункер остался без защиты».

Однако прежде чем Шпеер достал ядовитый газ, около вентиляционных труб была выставлена охрана из эсэсовцев. План Шпеера был сорван. Тогда он решил еще более активно действовать, чтобы сорвать программу превращения Германии в «выжженную землю», которую отстаивал Гитлер и его окружение. Шпеер вместе с Гудерианом разработал программу вывода из строя промышленных предприятий, что предусматривало сохранение значительной части транспортной инфраструктуры Германии. Однако как только Гудериан изложил это предложение, он был подвергнут уничтожающей критике со стороны Гитлера.

И все же Шпеер продолжал усиленно пропагандировать свои идеи среди членов правительства. 15 марта Геббельс записал в дневнике содержание беседы со Шпеером, вернувшемся из поездки по Западной Германии: «Он рисует мне… мрачную картину, считая, что в экономическом отношении война, так сказать, проиграна. Германская экономика сможет продержаться на нынешнем уровне производства еще четыре недели, а потом постепенно развалится. Шпеер весьма сожалеет, что от фюрера невозможно добиться решения по важнейшим вопросам. Он думает, что из-за физического недуга работоспособность фюрера сильно упала. Мысль Шпеера относительно сохранения жизненного баланса германского народа верна. Он резко критикует концепцию выжженной земли. Он заявляет, что в нашу задачу не может входить разрушение жизненных артерий германского народа в снабжении продовольствием и в экономике, что это должно входить в задачу врага. Он возражает и против подготовленных взрывов мостов и виадуков в Берлине. Если их осуществят, то, считает он, столица рейха погибнет от голода в очень короткое время. Я уже давно энергично выступаю против этих запланированных взрывов и дал указание военным сотрудникам в Берлине подготовить по этому вопросу еще один, более подробный доклад с тем, чтобы я мог при возможности принять необходимые меры».

Однако, соглашаясь во многом со Шпеером, Геббельс обвинял его в узости кругозора. Он писал, что Шпеер «смотрит на вещи… сквозь призму чистейшего хозяйственника и инженера» и утверждал, что у него нет «государственного подхода к нынешнему военному положению». Геббельс заявлял, что он не позволит «вводить себя в заблуждение свидетельствами так называемых очевидцев».

Отвергал мысли Шпеера и Гитлер. Отвечая Шпееру на его призывы сохранять материальную основу экономики Германии, Гитлер отвечал: «Если мы проиграем войну, народ тоже будет проигран. Нет необходимости беспокоится о том, в чем будет нуждаться немецкий народ для элементарного выживания. Напротив, лучше будет, если мы уничтожим даже эти вещи. Потому что нация оказалась слабой и будущее принадлежит лишь более сильной восточной нации. Во всяком случае, после борьбы уцелеют только те, кто был более низким, так как лучшие уже убиты».

На меморандумы Шпеера Гитлер ответил 19 марта своим приказом, в котором была изложена программа «выжженной земли». В приказе говорилось: «Все предприятия и сооружения, относящиеся к военной, транспортной, промышленной сфере, а также к сферам связи или снабжения, должны быть уничтожены». Шпеер писал: «Это был смертный приговор для немецкого народа. Он требовал применения принципа «выжженной земли» в самой своей крайней форме». Кроме того, исполнение этого приказа поручалось не Шпееру, а гаулейтерам.

В конце марта Шпеер выехал в Рур, чтобы обсудить с представителями делового мира Германии сложившуюся ситуацию. Вместе с руководителем промышленников Рура Роландом Шпеер провел совещание руководителей горнорудных компаний. На нем было решено собрать все взрывчатые вещества и выбросить их в болота. Шпеер выделил промышленникам 50 автоматов для охраны энергетических установок от подрывников, которые могут быть направлены гаулейтерами.

Затем Шпеер провел встречу с гаулейтерами Рура, уговаривая их не осуществлять действия по подрыву предприятий. Хотя он говорил о возможности вернуть потерянные территории, он снова и снова объяснял им, что «секретного оружия», которое спасет Германию в последнюю минуту от поражения, не существует. Он уговаривал гаулейтера Дюссельдорфа Флориана не подписывать его приказ о поджоге всех зданий в городе. Некоторые гаулейтеры прислушивались к его аргументам, другие говорили о необходимости выполнять приказ Гитлера.

Когда 28 марта 1945 г. Шпеер вернулся из поездки в Берлин, он узнал про отставку Гудериана. Одновременно он ознакомился с распоряжением командующего войсками связи, сделанном на основе приказа Гитлера. Было приказано уничтожить все провода и установки почтовых учреждений, железнодорожных и водных путей, линий электропередач. С помощью взрывов, огня или размонтирования должны были быть уничтожены все телефонные, телеграфные и телетайпные линии, мачты, антенны, передающие и приемные устройства. Чтобы помешать противнику предпринять хотя бы временные ремонтные работы в системах связи, все склады с запасными частями, проволокой, а также диаграммы систем и их описания должны были быть полностью уничтожены. Правда, ответственный за исполнение распоряжения генерал Альберт Праун дал понять Шпееру, что он будет «с умом» осуществлять этот приказ.

Через два дня Шпеер узнал о приказе командующего по транспорту. В нем говорилось: «Задача состоит в том, чтобы создать транспортную пустыню в оставляемой территории». Приказывалось уничтожать все мосты, пути, железнодорожные депо, ремонтные мастерские и их оборудование, шлюзы каналов, все паровозы, пассажирские и товарные вагоны, баржи. Каналы и реки должны были быть перегорожены затопленными судами. Для уничтожения оборудования предполагалось использовать взрывчатые вещества. В случае их отсутствия предлагалось прибегать к поджогам или механическому уничтожению оборудования.

Шпеер узнал и о том, что его собираются заменить Зауром на посту министра вооружений. Теперь Шпеера винили в военно-техническом отставании Германии. Констатируя то, что немецким летчикам «пришлось летать на немыслимо плохих машинах», Геббельс 28 марта записал в своем дневнике: «Часть вины за то, что мы все еще производим эти старые, никому не нужные машины, уступающие в тактико-техническом отношении самолетам противникам и не приносящие нам никакой пользы, несет также Шпеер. Фюрер противопоставляет его Зауру как более сильной личности. Заур – твердый человек, который выполнит данный ему приказ, применив для этого даже насилие, если будет нужно. В известном смысле он антипод Шпееру. Шпеер в большой мере художественная натура. У него, конечно, большой организаторский талант, но политически он слишком неопытен, чтобы в это кризисное время на него можно было целиком положиться».

Особое раздражение у Геббельса и Гитлера вызывало сопротивление Шпеера приказам о «превращении Германии в пустыню». В тот же день Геббельс писал: «Фюрер страшно негодует по поводу последних соображений, которые представил ему Шпеер. Шпеер поддался уговорам своих промышленников и теперь постоянно утверждает, что у него просто руки не поднимутся, чтобы перерезать пуповину, питающую немецкий народ. Это могут сделать только наши противники. Он же, по его словам, такую ответственность на себя не возьмет. Фюрер объяснял ему, что мы, так или иначе, должны нести ответственность и что теперь речь идет о том, чтобы довести борьбу нашего народа за свою жизнь до успешного завершения, а тактические вопросы играют сугубо подчиненную роль».

Геббельс утверждал, что «фюрер намерен вызвать к себе Шпеера сегодня пополудни и поставить его перед очень серьезной альтернативой: либо он должен приспособиться к принципам ведения современной войны, либо фюрер откажется от сотрудничества с ним. С большой горечью он говорит, что лучше бы ему сидеть в доме призрения или уползти под землю, чем поручать строить себе дворцы сотруднику, который подводит его в критическую минуту. Фюрер готов обрушиться на Шпеера с невероятным гневом. Я думаю, что в ближайшие дни Шпееру от него не поздоровится. Более всего фюрер хотел бы, чтобы Шпеер прекратил свои откровенно пораженческие разглагольствования».

Причины разногласий со Шпеером Геббельс видел в том, что он стал проводником идей видных промышленных кругов, которые искали быстрого и максимально безболезненного выхода из войны. Геббельс подчеркивал: «Во всяком случае, правильно, что фюрер хочет любым способом вырвать Шпеера из рук дурно влияющих на него промышленников. Нельзя более допускать, чтобы окружающие его промышленники играли им как мячиком».

Оправдывая курс на «выжженную землю», Геббельс писал: «Правильно и то, что фюрер решил не отдавать противнику ничего из нашего военно-промышленного потенциала, ибо иначе это будет в кратчайшее время использовано против нас. Утверждение, что мы не имеем права брать на себя ответственность за разрушение нашего военно-промышленного потенциала, – чистейшая чепуха. История нас оправдает, если мы выиграем войну, но откажет нам в оправдании, если мы ее проиграем, причем безразлично, по какой причине случится то или иное. Мы должны нести ответственность и обязаны быть достойными ее».

Когда, наконец, Шпеер прибыл к Гитлеру, последний встретил его словами: «Борман представил мне доклад о вашем совещании с гаулейтерами Рура. Вы пытались заставить не выполнять мой приказ и объявили, что война проиграна. Вы соображаете, что из этого следует?.. Если бы вы не были моим архитектором, я бы принял меры, которые необходимо принимать в подобном случае».

Гитлер предложил ограничиться отправлением Шпеера в отпуск для лечения. Шпеер возражал, что он здоров и готов уйти в отставку. Тогда Гитлер объявил: «Шпеер, если вы сможете убедить себя, что война не проиграна, я оставлю вас на прежнем посту». Шпеер отвечал: «Вы знаете, что я не могу быть в этом убежден. Война проиграна».

Чтобы переубедить Шпеера, Гитлер стал приводить примеры того, как он прежде выходил из казалось бы безвыходных положений. Он говорил о тяжелых для Гитлера временах борьбы нацистов за приход к власти, о разгроме войск под Москвой зимой 1941–1942 гг. Гитлер напоминал Шпееру о его собственных достижениях в преодолении кризиса с транспортом в России, успехах в развитии военной промышленности после того, как он стал министром.

Так как Шпеер не признал возможности победы Германии, то Гитлер дал ему 24 часа на размышление. Это время Шпеер потратил на размышления и подготовку письма Гитлеру. В нем он говорил о своем несогласии с приказом Гитлера от 19 марта о тотальном уничтожении оборудования, но выражал готовность оставаться на посту министра.

28 марта Гитлер встретил Шпеера вопросом: «Ну и что?» Шпеер вспоминал: «Некоторое мгновение я был в смятении. У меня не было готового ответа. Но, потом, просто потому, что мне надо было что-то сказать, я, не думая и не контролируя себя, произнес: «Мой фюрер, я безоговорочно стою с вами».

По словам Шпеера, «Гитлер не отвечал, но он был тронут. После некоторого колебания он пожал мне руки, как он никогда прежде не делал. Его глаза заполнили слезы, что бывало с ним редко последнее время. «Тогда всё – хорошо, – сказал он. Гитлер показал, что он ощутил облегчение. Снова создавалось впечатление, что мы вернулись к прежним отношениям».

После этого Шпеер подготовил документ о том, что реализация приказа Гитлера от 19 марта поручалась не гаулейтерам, а Шпееру. Гитлер подписал это распоряжение.

Получив такие полномочия, Шпеер стал предпринимать усилия по сохранению экономического потенциала Германии. Вскоре он узнал, что гаулейтер Гамбурга Кауфманн молчаливо саботировал приказ о взрыве дамб, шлюзов и мостов через каналы города. Отказался взрывать дамбы Голландии и Зейсс-Инкварт. Узнав об этих действиях, Шпеер отдал приказ, запретив уничтожение шлюзов, дамб и мостов через каналы.

В своих действиях по срыву программы тотального уничтожения хозяйственных ценностей Германии Шпеер опирался на поддержку ряда военных, включая нового начальника штаба сухопутных сил Кребса. Даже некоторые люди из аппарата Бормана, такие как Герхард Клопфер поддерживали Шпеера. Позже глава СД Оллендорф сообщил Шпееру, что он мешал отправке доносов с обвинениями министра в срыве политики «выжженной земли».

Шпеер вспоминал: «Я знал, что, если бы Гитлер узнал, что я делаю, он бы расценил мои действия как свидетельство измены. Я должен был представить себе, что я заслужил бы кару по полной мере. В те месяцы, когда я вел двойную игру, я следовал принципу: я старался быть как можно ближе к Гитлеру. Всякий случай моего отсутствия был бы причиной подозрений, но возникшее подозрение могло быть устранено только тем лицом, которое постоянно находится рядом. Я не был склонен к самоубийству. Я уже построил простой охотничий дом в 120 км от Берлина. Кроме того, Роланд содержал мне другой охотничий дом из тех многочисленных домов, принадлежавших князю Фюрстенбергу». Совершенно очевидно, что влиятельные и богатые люди Германии были готовы придти на помощь министру, который старался спасти их собственность от полного уничтожения.

Шпеер сообщал и о плане бегства в Гренландию. По его распоряжению был готов гидроплан с запасом еды, одежды и множеством книг. Гидроплан должен был доставить Шпеера и его семью в один из пустынных заливов этого ледяного острова. Там Шпеер собирался пережить какое-то время после неизбежного крушения рейха.

6 апреля Шпеер перевез свою семью в Голштинию в город Каппелн, подальше от крупных городов на Балтийском море. Однако в это время в бункере разразился скандал вокруг личного врача Гитлера доктора Брандта, который перевез свою семью в Тюрингию, а не в Оберзальцберг, куда ему полагалось эвакуироваться. Считалось, что Брандт сознательно направил своих родных в область, которую скоро должны были занять американцы. Началось расследование, которое лично вел Гитлер. Шпеер понял, что и его действия по спасению своей семьи могут расценить как изменнические.

Тем не менее, Шпеер стал разрабатывать план по захвату видных деятелей рейха, чтобы не позволить им покончить с собой и уйти от ответственности. Шпеер вспоминал: «В последние дни войны два из наиболее видных военно-воздушных офицеров, Бомбах и Галланд, вместе со мной разрабатывали сложный план… Мы установили, что каждый вечер Борман, Лей и Гиммлер уезжали за пределы Берлина в разные пригороды, которые щадили бомбардировки. Наш план был прост. Когда противник бросал сигнальную ракету на парашюте, все машины останавливались и все пассажиры покидали их, бросаясь в поля. Ракеты, выпущенные из сигнальных пистолетов, без сомнения произвели бы такой же эффект. Тогда группа солдат, вооруженная автоматами, могла легко одолеть отряд охраны из шести человек».

«Сигнальные ракеты были собраны у меня дома. Мы обсудили, каких солдат отобрать. Все детали были взвешены. В общем смятении было бы возможно привезти арестованных людей в надежное место. К моему удивлению, доктор Хупфауэр, бывший главный помощник Лея, настаивал на том, чтобы удар по Борману нанесли бы члены партии, которые долго были на фронте. Никого в партии так не ненавидели, как Бормана. Хупфауэр говорил, что гаулейтер Кауфманн лично жаждет лично убить «Мефистофеля Гитлера».

«Однако, услышав про эти наши фантастические планы, начальник штаба бронетанковых сил генерал Томас убедил меня в ходе ночного разговора, состоявшегося на отрытой дороге, чтобы мы не вмешивались в суд Божий». Трудно сказать, насколько точен был Шпеер в своих воспоминаниях, но приводимые им фамилии других свидетелей говорят, по крайней мере, о том, что под конец существования Третьего рейха грызня в его верхушке обострялась и принимала крайние формы.

Тем временем Борман продолжал расследовать «дело Брандта», считая, что именно через него Шпеер оказывал влияние на Гитлера. Распространились слухи, что коллега Шпеера Карл Хеттлаге – на грани ареста. В это время швейцарская газета опубликовала материал о том, что, по мнению союзников, единственные люди, с которыми можно договориться – это Шпеер и фон Браухич.

Положение Шпеера стало чрезвычайно шатким. Однако вооруженные силы его поддерживали. На всякий случай, Шпееру была выделена охрана из бывших фронтовиков-офицеров, вооруженных автоматами. У дома Шпеера постоянно находилась бронированная машина, готовая для вывоза его из Берлина.

16 апреля Шпеер с подполковником фон Позером отправились наблюдать с высоты начавшееся наступление советских войск на Берлин. В этот день Шпеер решил обратиться по радио с призывом запретить уничтожение хозяйственной инфраструктуры Германии, прибегая к вооруженному отражению отрядов подрывников. Одновременно он хотел призвать к оставлению городов без боя, выдаче политических заключенных и евреев, иностранных рабочих и военнопленных наступающим войскам противника. Он собирался также запретить отряды «Вервольф» – законспирированные вооруженные отряды, остававшиеся в тылу Красной Армии и союзников. В конце предполагаемой речи Шпеер собирался выразить уверенность в будущее германского народа.

Шпеер связался с главным управляющим Берлинской электросистемы доктором Фишером, который заверил его в возможности обеспечить током самую мощную радиостанцию в Кёнигвурстерхаузене. Оттуда Шпеер собирался произнести свою речь. Однако генерал Хейнрици заверил Шпеера, что радиостанция окажется в руках советских войск прежде, чем тот закончит речь. Он посоветовал Шпееру записать речь.

Однако нужной аппаратуры для записи не оказалось. Съездив в Берлин на день рождения Гитлера, Шпеер выехал в Гамбург. По предложению гауляйтера Гамбурга Кауфманна Шпеер записал свою речь на пластинки в радиостанции этого города. Шпеер поставил три условия для передачи своей речи: 1) убийство его людьми Бормана); 2) решение Гитлера расстрелять Шпеера; 3) смерть Гитлера. (Выступление Шпеера прозвучало по гамбургскому радио лишь в начале мая после самоубийства Гитлера.)

К этому времени, признавал Шпеер, «у меня не было работы. Производство вооружений перестало существовать». Хотя он уже мог принять меры для обеспечения собственной безопасности, он писал, что им овладело «непреодолимое желание увидеть» Гитлера еще раз. Вылетев на самолете из Мекленбурга, Шпеер приземлился у Бранденбургских ворот.

Борман, которого встретил Шпеер, спрашивал его: «Вы сумеете уговорить его вылететь в Берхтесгаден? Ему пора принимать командование в Южной Германии». Однако Шпеер посоветовал Гитлеру оставаться в Берлине. Он сказал: «Если Берлин падет, война будет проиграна… Мне кажется, что лучше, если вы кончите жизнь здесь в Берлине как фюрер, а не в вашем загородном доме».

Гитлер ответил, что он принял такое же решение. Вскоре Шпеер стал свидетелем бурной сцены в связи с телеграммами Геринга из Оберзальцберга и ответа Гитлера ему. В 3 часа ночи 24 апреля Шпеер попрощался с Гитлером. Прощание было холодным. Но, когда через несколько дней Шпеер узнал о самоубийстве Гитлера, он разрыдался.

В последнее правительство гитлеровской Германии Шпеер не был включен. Министром вооружений был назначен Карл Заур. Это прежде всего свидетельствовало о том, что на Шпеера возложили вину за провал попыток обеспечить Германии количественное и качественное превосходство в области вооружений. Хотя Шпеер не нес единоличной ответственности за это, было очевидно, что перед своим концом Гитлер уже не верил, что его личный архитектор был способен руководить военным производством. Легенда о необыкновенных талантах менеджера Шпеера, якобы способного преодолеть объективные условия общественного развития, рухнула.

Непосредственной же причиной для отставки Шпеера стал конфликт между гитлеровской верхушкой и деловыми кругами Германии. Предприниматели поняли смертельную угрозу, исходившую для их интересов в случае осуществления гитлеровского плана «выжженной земли». Хотя проводник их интересов Шпеер до последних дней рейха умело саботировал гитлеровскую программу, Гитлер решил убрать его из правительства и тем самым выступил против экономических хозяев Германии, которые привели его к власти.

Падение личного архитектора Гитлера символизировало также крушение нацистской культуры. Ведь в ней столь важное место занимали помпезные мероприятия, оформлением которых занимался Шпеер, и помпезные здания, которые он проектировал. Шпеер стал ненужным еще до того, как солдаты Красной Армии и войск союзников стали уничтожать гигантские изображения орлов на стадионах и здании рейхсканцелярии, созданных по его проектам. Его отставка подвела черту под планами Гитлера по созданию новых городов Германии, которые должны были стать величественными материальными воплощениями идеи «тысячелетнего рейха».

Наконец, то обстоятельство, что бывший долго близким человеком к Гитлеру Шпеер участвовал в интригах, направленных на отстранение его от власти, а затем планировал убийство некогда обожаемого им фюрера и уничтожение его ближайших сподвижников, демонстрировало глубину кризиса Третьего рейха.

Глава 4. Мифотворец XX века

Свидетельством того, что правительство Германии намеревалось не только захватить и разграбить, но и колонизовать советские земли стало создание в 1941 году министерства по делам оккупированных восточных территорий. Его возглавил один из главных идеологов Третьего рейха Альфред Розенберг. К концу апреля 1945 г. в ведение министерства осталась лишь Курляндия, где были окружены немецко-фашистские войска. Абсурдность сохранения этого министерского поста, как и самого министерства весной 1945 г. стала очевидной. В то же время исключение Розенберга из состава правительства означало фактическое признание его банкротства как государственного деятеля, а также созданных им расистских теорий, на основе которых осуществлялось закабаление народов мира.

Подданный Российской империи и советский гражданин

В своих воспоминаниях, написанных в нюренбергской тюрьме во время процесса, Альфред Розенберг сообщал, что он родился 12 января 1893 г. в Ревеле (Таллине). Он был единственным членом нацистского руководства, который в начале своей жизни был подданным российского самодержца, а после Октябрьской революции – советским гражданином. Семья Розенбергов принадлежала к так называемым остзейским немцам. Его дед был сапожником, а к концу жизни возглавлял одну из гильдий изготовителей обуви в Ревеле. Его отец, начав свой жизненный путь как ученик купца, в конечном счете стал главой отделения германской Коммерческой палаты в Ревеле. Мать умерла вскоре после рождения Альфреда и его воспитывала родная тетя.

Альфред Розенберг учился в реальном училище Ревеля, среди учеников которого преобладали немцы, но было немало и русских. Эстонцев было меньше всех и они, по словам Розенберга, всегда держались особняком. Лучше всего Альфред успевал в рисовании. По приказу инспектора училища Крученко его зарисовки эстляндской усадьбы Петра Первого были вставлены в богатые рамки и вывешены на стенах этого учебного заведения. Когда через 32 года рейхсминистр по оккупированным восточным территориям Розенберг приехал в Таллин, он обнаружил свои рисунки на прежнем месте.

По окончанию училища Альфред Розенберг поступил в Рижский технический университет, решив стать архитектором. Во время учебы он вступил в студенческое братство «Рубония». Розенберг вспоминал, что, в отличие от других студенческих обществ, в «Рубонии» были представители разных слоев населения и национальностей. Хотя, съездив в Германию, он полюбил эту страна, в ту пору ничто не свидетельствовало о «германском национализме» прибалтийского студента Розенберга. В это же время он восхищался и Санкт-Петербургом, который не раз посещал.

Во время поездки в Санкт-Петербург он познакомился с девушкой по имени Хильда, которая, по словам Розенберга, «находилась в более тесном контакте с русскими обычаями, нежели я, и принимала их с должной симпатией». Хильда играла на пианино и любила исполнять произведения Бородина и Римского-Корсакова. Под ее влиянием Розенберг стал читать романы Льва Толстого. Он отмечал, что благодаря Хильде, «косвенно узнал о России больше, чем большинство прибалтов за это время».

В 1915 г. Розенберг женился на Хильде. В том же году Рижский технический университет был эвакуирован в Москву. По словам Розенберга, университет «был разбросан по нескольким разным зданиям, поэтому часто приходилось преодолевать большие расстояния, чтобы перейти с одной лекции на другую». Находясь в Москве, Розенберг знакомился с достижениями русской культуры. Он писал: «Настоящим потрясением для меня стал роман «Братья Карамазовы». Он высоко оценивал Достоевского, заметив: «Как сможет человек получить способность заглянуть в души других людей, если не от величайшего знатока человеческой души?» С огромным вниманием был прочитан Розенбергом и «Дневник писателя» Достоевского.

В Москве Розенберг лучше узнал жизнь предреволюционной России. Он писал, что сначала пьеса Горького «На дне» показалась ему «неубедительной», но в Москве он «лицом к лицу столкнулся с описанным, наяву обнаружил лишения и страдания человека, среди которых снова и снова проглядывал луч новой надежды и веры». Розенберг жил в русской семье и общался с носителями оппозиционных взглядов. Он читал распространявшуюся тайком речь Милюкова 1 ноября 1916 года в Государственной Думе, в которой рефреном звучало его обращение к царским властям: «Что это – глупость или измена?»

После Февральской революции Розенберг читал регулярно газету меньшевиков «Вперед!», но порой и большевистскую газету «Правда». Однако он не принимал активного участия в политической жизни, усердно работая над дипломным проектом. Правда, болезнь его жены Хильды заставила его выехать с ней в Крым. Там у Хильды обнаружили туберкулез. В конце 1917 г. Розенберг вместе со своей больной женой решил вернуться в Эстляндию.

Все же сначала он съездил в Москву, где защитил дипломный проект и сдал дипломные экзамены. Профессор университета Кляйн предложил Розенбергу стать ассистентом и остаться в Москве. В нюренбергской тюрьме он вспоминал: «По правде говоря, ничто не могло быть более благоприятным для развития карьеры, нежели получить сразу после экзаменов, в тот же день да к тому же от самого экзаменатора предложение о должности архитектора в самом центре России». Не трудно представить себе, что, если бы Розенберг остался в Москве, то вполне возможным могло бы стать его участие в реконструкции столицы СССР.

Однако состояние его супруги и ее желание быть рядом со своими родными в Ревеле заставили Розенберга пожертвовать соображениями профессионального роста. По словам Розенберга, он «не колебался ни минуты. Я искренне поблагодарил его (профессора Кляйна. – Прим. авт.) и ответил, что должен как можно скорее вернуться в Ревель. Я отбыл тем же вечером. Приблизительно через две недели немецкие войска вошли в Эстонию». Из этого следует, что приезд Розенберга в Эстонию произошел в феврале 1918 года.

Идейная метаморфоза архитектора

Жизнь в оккупированной немцами Эстонии не была легкой для Розенберга. Он зарабатывал лишь нерегулярными уроками рисования и редкими продажами своих рисунков с изображением старого Ревеля. Тем временем его жена выехала в Германию для лечения туберкулеза.

Начавшийся вывод немецких войск из Прибалтики после завершения Первой мировой войны напугал Розенберга. Во-первых, он боялся создания независимого националистического эстонского государства, в котором неэстонцы стали бы объектом дискриминации. Очевидно, этот во многом оправдавшийся вывод он сделал в ходе пребывания в Таллине в 1918–1919 гг. Он писал о том, что всё «указывало на возможность основания независимого Эстонского государства в абсолютно непредсказуемой форме». Во-вторых, он боялся разлучиться с женой, находившейся в Германии. Так как у него не было германского гражданства, он с большим трудом уговорил оккупационные власти дать ему разрешение на выезд в Германию.

Сразу же после приезда в Берлин Розенбергу, по его словам, уже в подъезде гостиницы вручили несколько революционных брошюр. А вскоре он стал свидетелем возвращения немецких солдат с фронтов войны. «Солдаты с ледяными лицами сидели на оружейных подводах… Несколько с трудом различимых приветственных возгласов – ведь всем было хорошо известно, что означает подобное вступление. В этот самый момент великая скорбь немецкого народа снизошла на меня».

В то же время Розенберг не присоединился ни к тем, кто пылал огнем мщения за поражение в Первой мировой войне, ни к митингу, на котором социал-демократические лидеры страны обращались к фронтовикам. Не стал он читать и революционные брошюры. Он писал, что в ту пору он был «человеком абсолютно преданным искусству, философии и истории, никогда даже не мечтавшим вмешиваться в политику». Вскоре Розенберг поселился в Мюнхене, где тщетно пытался заинтересовать продавцов картин своими этюдами, а издателей – своим сочинением «Форма и содержание».

Объясняя свое душевное состояние того времени, Розенберг писал: «Моя беспечная юность заложила фундамент опыта, выходящего за границы обычного субъективизма; товарищеские отношения студенческих лет воспитали во мне неспособность оставаться сторонним наблюдателем бушующих событий. Но вершиной всего этого стало влияние многообразного окружающего мира: национальная напряженность на родине, благородство и щедрость Санкт-Петербурга, спокойная тишина родных лесов и красота морских просторов, порождение войной новых великих возможностей, московское своеобразие, огромные земли на Востоке. Затем немецкая оккупация, крушение, путешествие в рейх, и вид измотанных, обветшалых немцев».

Нет никаких оснований полагать, что будущий главный теоретик Третьего рейха уже в это время разделял положения расистских теорий. Но в послевоенной Германии мало кого интересовали рассказы о природе и культуре России, виды старого Ревеля и глубокомысленные размышления юного архитектора о форме и содержании предметов искусства. Зато в кругах ограниченных, самодовольных, озлобленных поражением в войне и напуганных революцией бюргеров Баварии, среди которых вращался Розенберг, он представлял интерес как человек, только что вернувшийся из «страшной» большевистской России.

Во время своих хождений по улицам Мюнхена Розенберг встретил давнюю знакомую своей жены. Розенберг поделился с ней своими недавними впечатлениями о жизни в Советской России. Судя по рассказу Розенберга, он не говорил о «благородстве и щедрости Санкт-Петербурга», «московском своеобразии», «тишине родных лесов». Он предпочел говорить на темы, модные в определенных кругах германского общества («угроза большевистской революции», «еврейские комиссары»). Розенберг сказал своей собеседнице, что мог бы даже «написать что-нибудь о большевизме и еврейском вопросе». Женщина посоветовала ему обратиться к поэту Дитриху Экхарту, издателю журнала «Ауф гут дейче» («На добром немецком»). Экхарт прославился своими переводами Ибсена и собственными националистическими поэтическими произведениями.

Статьи Розенберга понравились Экхарту, и он их опубликовал в своем журнале. Правда, опытный литератор Экхарт старался выправлять тексты Розенберга, чтобы придать современное звучание его книжному немецкому языку, принятому тогда в Прибалтике.

Познакомился Розенберг и с экономистом Готфридом Федером, который затем стал автором экономической части нацистской партийной программы. Одновременно Розенберг поддерживал контакты с кругом лиц, в которых вращался бывший «гетман Украины» Скоропадский и белые эмигранты из России. Он также продолжал вести переписку со своими друзьями, оставшимися в Эстонии. В это время Розенберг вступил в тайное мистическое «Общество Туле». Девизом членов общества были слова: «Помни, что ты – немец! Сохраняй чистоту крови!».

Разумеется, не только случайная встреча на улице с его знакомой стала причиной того, что аполитичный Розенберг вдруг попал в окружение воинствующих националистов. В это время многие люди в Германии, оказавшиеся ненужными и неустроенными, искали ответов на вопросы, волновавшие их и всю страну. Многие, как Розенберг, находили ответы в шовинистической идеологии. Другие немцы вставали в ряды быстро растущего коммунистического движения. Раскол в германском обществе проявился и в Баварии. 13 апреля 1919 г. власть в столице провинции – Мюнхене перешла к коммунистам и была провозглашена Баварская Советская Республика. Так, Розенберг вторично оказался в советской республике.

Вскоре после установления советской власти в Баварии, Розенберг случайно принял участие в уличной дискуссии, в ходе которой он атаковал большевизм и советскую власть в России. После этого выступления Розенберг вместе с единомышленниками направились в винный погребок. Там, взяв кусок картона, он написал на нем: «Долой большевиков!» Видимо, считая, что эта надпись исчерпывала смысл его речи, и он профессионально выполнил плакат, Розенберг не хотел больше выступать. Однако его единомышленники повели его на многотысячное собрание врагов баварской советской власти, на котором Розенберг снова выступил с антисоветской речью. Розенберг писал, что после этой речи на улице его стали узнавать в Мюнхене. Хотя «Общество Туле» было запрещено и его членов арестовывали, Экхарт, Розенберг, Гесс и ряд других ее членов избежали арестов, а 1 мая 1919 г. советская власть в Баварии была свергнута.

Вскоре Розенберг познакомился с создателем Рабочей партии Германии (РПГ) Антоном Дрекслером, бригадиром одного из железнодорожных цехов. Розенберг писал, что «эта встреча ознаменовала поворотный пункт в моем прежнем существовании: от жизни отдельно взятого индивида до жизни в среде политического единства». Розенберг с интересом прочел брошюру Дрекслера «Мое политическое пробуждение». Ее автор, по словам Розенберга, «обнаружил свой путь от неразберихи марксизма и союзной тарабарщины к националистическому способу мышления». Брошюра, написанная рабочим, оказалась созвучной взглядам молодого архитектора. Розенберг вспоминал: «Начав читать, я прочел памфлет до конца с огромным интересом, поскольку в нем отражалось то, что переживал я сам двенадцать лет назад».

Розенберг писал, что «через некоторое время я услышал о неком Адольфе Гитлере, который присоединился к РПГ и, к тому же, произносит превосходные речи. Он также приходил к Экхарту. Во время одного из этих визитов я познакомился с ним. Эта встреча целиком изменила мою судьбу, связав ее с судьбой германской нации в целом. Сам Мюнхен стал очагом нового политического движения, которое возглавил Гитлер».

Вспоминая свою первую встречу с Гитлером, Розенберг писал: «Между нами состоялся короткий разговор об угрозе большевизма и в ходе беседы он то и дело обращался к условиям, сложившимся в Древнем Риме. Он утверждал, что точно так же как христианство одержало победу тогда, коммунизм имеет все шансы на успех сейчас». Эти мысли, которые явно было по душе Розенбергу, свидетельствовали о том, что как в коммунизме, так и в христианстве, Гитлер видел роковых врагов цивилизации.

Розенберг присутствовал 24 февраля 1920 г. на публичном оглашении Гитлером программы партии, которая теперь называлась Национал-социалистическая рабочая партия Германии (НСДАП). В том же году вышла в свет первая брошюра Розенберга «След евреев в мировой политике», исходившая из противопоставления евреев как «антинации» немцам как «сверхнации». В ней автор излагал известные антисемитские сочинения, которые были давно широко распространены в Германии и Австро-Венгрии и с которыми Розенберг возможно лишь недавно познакомился после приезда в Мюнхен.

Вскоре Розенберг стал сотрудничать с центральным органом нацистской партии – газетой «Фёлькишер беобахтер». В его статьях постоянно повторялись следующие темы: страх перед Советской Россией, презрение и ненависть к евреям, призыв к национальному объединению для спасения страны от «красной угрозы». Провалы в логике, туманность и непоследовательность мысли прикрывались громогласной риторикой. Ясно было одно: автор статьи видел главные задачи Германию в уничтожении Советской страны и разгроме германских коммунистов.

В 1921 г. А. Розенберг вместе с руководителем штурмовиков Э. Ремом принял участие в съезде антисоветских эмигрантов. На нем он выступил в поддержку плана Скоропадского и Полтавца-Остраницы об отделении Украины от России. Розенберг предложил включить этот план во внешнеполитическую программу НСДАП.

В 1923 г. Розенберг стал главным редактором «Фёлькишер беобахтер». В том же году он развелся с Хильдой, вернувшейся ненадолго после лечения из Швейцарии. Женщина, которая сыграла значительную роль в знакомстве Розенберга с русской культуре, и из-за которой он покинул родину, ушла из его жизни через 4 года после того, как он последовал за ней в Германию. После развода Хильда уехала в Таллин к родителям, затем отправилась лечиться во Францию, где и умерла.

8-9 ноября 1923 г. Розенберг принял участие в мюнхенском «Пивном путче» и в шествии нацистов к центру города. После расстрела шествия Розенберг перешел на полулегальное положение и стал жить за городом. Розенберг вспоминал: «Каждый вечер я отправлялся в город, стоя на неосвещенной платформе трамвая, в надвинутой на глаза шляпе, чтобы встретиться с некоторыми товарищами. Незадолго до своего ареста, Гитлер написал своим соратникам несколько коротких записок. Я тоже получил написанное карандашом послание: «Дорогой Розенберг, с этого момента ты возглавишь движение».

Поскольку, как писал Розенберг, «Гитлер никогда раньше не доверял мне ничего, связанного с организационными вопросами», только тогда ему «стало очевидно, что тщательно организованная партия никогда на самом деле не существовала… В лучшем случае, она состояла из нескольких изолированных групп, со всё возрастающим числом приверженцев». Розенберг принимал меры для сохранения рядов партии. К тому же ему пришлось переходить нелегально германо-австрийскую границу, чтобы рассказать о положении в партии нацистам, эмигрировавшим в Австрию.

Однако в 1924 г. Розенберг был вынужден уступить руководство партии троим – Грегору Штрассеру, Людендорфу и Графе. Затем Гитлер был досрочно освобожден из тюрьмы, а Розенберг вернулся к руководству снова легализованной «Фёлькишер беобахтер». Одновременно он писал статьи в журнале «Национал-социалистише Монатсхефте» и различные книги и брошюры по вопросам нацистской идеологии.

Мифотворчество дилетанта

В это же время Розенберг работал над своей книгой «Миф XX века». По его словам, «основная мысль» его труда «восходит к 1917 году, он был в основном закончен уже к 1925 году, однако новые обязательные моменты дня все более затягивали его завершение. Труды о соратниках и противниках потребовали тогда рассмотрения вопросов, ранее отодвинутых на задний план». Книга вышла в свет в октябре 1930 г. Она стала главным произведением Розенберга и одновременно ведущим идеологическим пособием национал-социалистической партии, общий тираж которого к концу существования Третьего рейха превысил миллион экземпляров. По словам Розенберга, его книга вызвала «эффект разорвавшейся бомбы».

Хотя Розенберг показал рукопись книги Гитлеру еще до выхода ее в свет и получил его одобрение, в узком кругу фюрер не раз говорил о том, что «Миф XX века» – это совершенно нечитабельная книга, скучная и сумбурная. Хотя Гитлер не высказал подобной реалистичной оценки по отношению к собственной книге «Майн кампф», он имел основания для резкого осуждения труда Розенберга. Серж Ланг и Эрнест фон Шенк, прокомментировавшие воспоминания Розенберга, писали о «любопытных различиях между многочисленными владельцами, покупателями и фактическими читателями произведения, которое ни при каких обстоятельствах не может считаться легким для чтения. Книга распространялась партией по любому возможному поводу, а предложенные автором лозунги широко обсуждались. Но ее читали преимущественно национал-социалистические идеологи в поисках собственных лозунгов, или идеологи оппозиции, ищущие слабые места в оплоте нацизма».

Предпосылки для написания своей книги Розенберг достаточно справедливо определил в первых же строках «Введения»: «Рухнули все государственные системы 1914 года, даже если они частично и продолжают существовать. Но разрушились также социальные, религиозные, мировоззренческие сознание и ценности. Нет ни одного высшего принципа, ни одной самой высокой идеи, которые бы бесспорно овладели жизнью народов. Группа борется против группы, национальная ценность против международных научных положений, застывший империализм против распространяющегося пацифизма. Финансовый мир обвивает золотыми цепями государства и народы, экономика становится нестабильной, жизнь лишается корней. Мировая война как начало мировой революции во всех областях выявила тот трагический факт, что, несмотря на то, что миллионы пожертвовали своими жизнями, эта жертва пошла на пользу не тем силам, за которые массы были готовы умереть. Погибшие на войне являются жертвами эпохи катастрофы, потерявшей ценность…»

Подобным образом миллионы людей в Германии и за ее пределами воспринимали окружающий мир после окончания Первой мировой войны и, особенно после начала в 1929 г. великого кризиса. Обращаясь к тем, кто был убежден в крахе всех идейно-политических систем и духовных ценностей, Розенберг предлагал им выход. Он утверждал, что «в Германии начинают понимать, хотя и небольшое еще количество людей», что «жертвы катастрофы» – «это мученики нового дня, новой эры. Кровь, которая умерла, начинает оживать. В ее мистическом символе происходит новое построение клеток души германского народа. Современность и прошлое появляются внезапно в новом свете, а для будущего вытекает новая миссия. История и задача будущего больше не означают борьбу класса против класса, борьбу между церковными догмами и догмами, а означают разногласие между кровью и кровью, расой и расой, народом и народом. И это означает борьбу духовной ценности против духовной ценности».

К тому времени идеи расизма были широко распространены на Западе. Эти идеи были впервые оформлены в конце 30-х гг. XIX века американским антропологом С. Дж. Мортоном. Он выдвинул лжетеорию о «неравных возможностях» различных рас. Так Мортон старался оправдать рабовладение в южных штатах США. Работы Мортона популяризировали его американские ученики Дж. К. Нотт и Г. Р. Глиндон.

Главным теоретиком расизма стал французский дипломат Жозеф Гобино. В своем двухтомном труде «О неравенстве человеческих рас», вышедшем в свет в 1853–1855 гг. Гобино утверждал, что решающим фактором исторического развития человечества являются расовые особенности различных народов мира.

Развивая теорию Гобино, французский социолог и антрополог В.  де Лапуж в своих книгах «Социальный отбор» и «Ариец и его социальная роль», опубликованных в 90-гг. XIX века, доказывал, что господствующие классы Франции принадлежат к долицефалам (длинноголовым), а трудящиеся – к брахицефалам (короткоголовым). Английский биометрик К. Пирсон в своей книге «Грамматика науки» (1911 г.) уверял, будто конкурентное соперничество за мировые рынки – это следствие биологической борьбы рас за существование.

Во второй половине XIX века расистские труды стали распространятся и в Германии. Немец О. Аммон и англичанин Х. Чемберлен, являвшийся ярым германофилом, в 90-х гг. XIX века опубликовали в Германии свои работы, в которых развивались расистские теории.

Успеху расистских идей в Германии способствовала победа этой страны в ходе войны против Франции 1870 г. Поразительным образом идеи француза Гобино стали использоваться для обоснования превосходства «германской расы». Еще до издания книг Лапужа, Пирсона, Чемберлена Жюль Верн в своей книге «500 миллионов бегумы», вышедшей в свет в 1879 г., создал образ типичного для того времени немецкого профессора Шульце, который был известен «своими многочисленными трудами о различии рас – трудами, в которых он доказывал, что германская раса избрана поглотить все другие». По ходу действия романа Шульце то писал статью «Почему все французы в той или иной степени обнаруживают признаки постепенного вырождения?», то «стремился доказать мистеру Шарпу, англичанину, превосходство германской расы над всеми прочими».

В последующие десятилетия расистские представления широко охватили умы германского общества. Об этом, в частности, свидетельствует содержание романа Генриха Манна «Верноподданный», в котором описана Германия конца XIX века. Не только главный герой романа Дидерих Геслинг, но и окружающие его персонажи разделяли убеждения о преимуществе германской расы, были заняты выискиванием у своих знакомых примеси негерманской крови и определяли расовую чистоту по форме ушей.

Новым импульсом для популяризации расистских идей в Германии стала Первая мировая война и предшествующая ей шовинистическая пропаганда. Поэтому Николай Бердяев в своей книге «Судьба России» имел основание уже в 1915 году говорить о «религии германизма», в которой теория об «исключительных преимуществах длинноголовых блондинов» была, по словам русского философа, превращена в «нечто вроде религиозного германского мессианизма.»

Нет оснований считать, что до приезда в Германию Розенберг был знаком с трудами Чемберлена, Гобино и Лапужа. В своей книге он ни разу не ссылался на них. Розенберг мог пропитаться расистскими идеями в ходе разговоров со своими новыми друзьями в Мюнхене или чтения популярных брошюр с изложением этой человеконенавистнической идеологии. Но он смело уверял, что «расовое рассмотрение истории, есть сознание, которое вскоре станет естественным. Ему уже служат великие мужи… Пробудить к жизни расовую душу означает признать ее высшую ценность и при ее господстве указать другим ценностям их органичное место: в государстве, искусстве и религии. Задача нашего столетия – из нового жизненного мифа создать новый тип человека».

Путь к торжеству расового сознания, утверждал Розенберг, лежит через волевое усилие каждой личности. Он писал: «Для этого необходимо мужество. Мужество каждого отдельного лица, мужество всего подрастающего поколения, многих следующих поколений. Потому что хаос никогда не покоряется малодушным, и еще никогда мир не был покорен трусами. Кто стремится вперед, должен сжигать за собой мосты. Тот, кто отправляется в великое путешествие, должен оставить домашний скарб. Тот, кто стремится к высочайшему, должен подавить незначительное. И на все сомнения и вопросы новой жизни человек Первой Германской империи знает только один ответ: «Только Я хочу!»» Эти слова напоминали стиль Фридриха Ницше, все еще популярного в Германии тех лет.

Как и Ницше, Розенберг отвергал те ценности, которые веками господствовали в западной цивилизации: христианство и гуманизм. Он утверждал, что «знаком нашего времени является отказ… от ценности, стоящей выше естественного и органичного, которую однажды установил одинокий «я» с тем, чтобы добиться сверхчеловеческой общности всех мирным путем или с помощью насилия. Такой конечной целью было когда-то насаждение христианства в мире, а ее достижение предполагалось при помощи возвращения Христа. Другой целью была мечта о «гуманизации человечества». Оба идеала погребены в кровавом хаосе и в новой мировой войне…»

Розенберг объявлял войну «идеалам сил, лишенных жизни и воздуха, которые пришли к нам из Сирии и Малой Азии, и подготовили духовное вырождение. Распространившееся по всему миру христианство и человеколюбие проигнорировали поток кроваво-красной подлинной жизни, которая наполняла кровеносную систему всех истинных народов и настоящих культур».

Автор уверял, будто на основе археологических и даже геологических открытий возникла «новая богатая связями красочная картина человечества и земной истории». Исходя из правдивости мифов об Атлантиде и стране гипербореев (обитателей побережий Северного Ледовитого океана, свободного некогда ото льдов), Розенберг писал: «Совсем не исключено, что на том месте, где сейчас бушуют волны Атлантического океана и плавают айсберги, над волнами возвышался цветущий материк, где творческая раса создавала великую, широко распространявшуюся культуру и посылала своих детей в качестве мореходов и воинов в мир». Столь же фантастичны были и утверждения Розенберга о решающем вкладе нордических людей в развитие древних цивилизаций Египта, Индии, Персии, Греции и Рима.

Упадок же этих и других древних цивилизаций Розенберг объяснял исключительно проникновением в них «дегенеративных» рас. Культуре и этическим нормам нордических арийцев Розенберг противопоставлял культуру и мораль других древних народов. По оценке Розенберга нордические арийцы были носителями высокой культуры, образцами честности, прямоты, справедливости. Сирийцы же, этруски и другие древние народы распространяли, по его словам, низменную культуру, лживость, нечестность, обман.

Для противопоставления двух начал Розенбергу пришлось разделять пантеоны греческих и индийских богов, отделяя образы, рожденные фантазией «высшей» расы, от тех, что, по его мнению, были привнесены кошмарами, возникшими в головах «вырождающихся» рас. Он пытался выискивать германскую родословную у милых ему сердцу деятелей Возрождения и обнаруживать «сирийское» «этрусское» или иное «низменное» происхождение у тех художников и скульпторов, которые ему не нравились. Розенберг даже постарался разделить фараонов Египта на «арийцев» и «неарийцев», исходя из весьма произвольных оценок внешнего облика этих древних монархов, изображенных в изваяниях.

На протяжении всей книги осуждению подвергалась христианская церковь. Досталось Ватикану и католикам за преследования гугенотов, инквизицию и индульгенции. Острой критике был подвергнут апостол Павел, который, по словам Розенберга, внес иудейские начала в Новый завет. Розенберг писал: «Все христианские церкви создали учение о милости, как высшем таинстве христианства. Еврейское учение о «рабе Божьем», перешло в Рим… Оно еще цепляется за Павла, как непосредственного создателя этого учения».

Больше всего нападок Розенберг приберег для евреев: «При изучении истории и письменных памятников евреев не находишь ничего кроме усердной, бесконечной оборотливости, совершенно одностороннего сосредоточения всех сил на земном благополучии. Из этой, можно сказать, почти аморальной предрасположенности духа, вытекает и моральный кодекс, который знает только одно: выгоду для евреев. Отсюда следует допуск, даже одобрение, хитрости, воровства, убийства. Отсюда следует допускаемое религией и нравственностью лжесвидетельство, «религия Талмуда узаконенной лжи». Все естественно-эгоистические наклонности получают дополнительную энергию со стороны допускающей их «нравственности». Если почти у всех народов мира религиозные и нравственные идеи и чувства сдерживают чисто инстинктивный произвол и распущенность, у евреев же наоборот. Так уже 2500 лет мы видим вечно одну и ту же картину. Жадный до товаров мира еврей переезжает из города в город, из страны в страну и остается там, где меньше всего находит сопротивление суетливой паразитической деятельности. Его гонят, он приходит снова, один род истребляют, другой начинает ту же игру. Наполовину по-фиглярски и наполовину демонически, смешно и трагически одновременно, презираемый всей верховной властью и тем не менее чувствующий себя невиновным (потому что лишен способности понимать что-либо другое, кроме самого себя), тащится Агасфер как сын сатанинской породы по истории мира. Вечно под другим именем и тем не менее всегда лгущий, всегда верящий в свою «миссию» и тем не менее полностью обреченный на бесплодие и паразитизм, вечный жид составляет контраст Будде и Лао Цзы. Там покой, здесь хлопотливость, там доброта, здесь пронырливость, там мир, здесь глубочайшая ненависть против всех народов мира, там всепонимание, здесь полное отсутствие понимания».

Но из этого рассуждения не следовало, что Розенберг видел в восточной философии и религии нечто подходящее для Германии и Запада. Он спешил предупредить: «Нет ничего более неправильного, чем превозносить мудрость Востока, как соответствующую или превосходящую нас, что любят делать уставшие или потерявшие внутренний мир европейцы». Противопоставляя философию Лао Цзы германской философии, Розенберг писал: «Покой Гёте – это не покой Лао Цзы». Он ставил вопрос: «Не означает ли кажущийся красивым великий покой китайца внутреннюю невозмутимость души, оборотную сторону малоактивной внутренней жизни?» Осуждал он и индийскую философию. Он бил тревогу по поводу интереса на Западе к культуре Востока: «Мы должны быть защищены от людей, которые приходят сегодня и начинают высмеивать сущность великих Западной Европы, указывая на Индию и Китай как на величайшее, на которое мы, заблудшие европейцы, должны ориентироваться… Как бы льстиво не проникали в нас звуки, если мы на длительное время дадим им место, в духовном плане мы пропадем».

Отвергал Розенберг и культурное наследие России, с которым он был достаточно неплохо знаком с детства. В Мюнхене 20-х гг. знакомство Розенберга с русской культурой пригодилось ему лишь для того, чтобы привести свидетельства о «больной, сломленной русской душе». Инсаров был нужен Розенбергу, чтобы «доказать», что Тургенев не нашел в России русского героя. Он выхватил из романов Достоевского фразу о том, что «в России нет ни одного человека, который бы не лгал». Удивительным образом, что даже в своих атаках на Россию Розенберг называл «прекраснейшими» образы князя Мышкин и отца Зосимы. И все же он упоминал их лишь для утверждения о том, что христианские добродетели завели Россию в тупик. Он сослался на Чаадаева, писавшего о том, что «Россия не относится ни к Западу, ни к Востоку, что она не имеет твердых органичных традиций». Вслед за Чаадаевым он повторял, что «русский, единственный в мире, кто не внес ни одной идеи в множество человеческих идей и все, что он получил от прогресса, было им искажено».

Русскую историю России Розенберг излагал так, чтобы показать ущербность русского начала и созидательную роль нордического влияния. Повторяя азы «норманнской теории», Розенберг писал: «Однажды Россию основали викинги и придали жизни государственные формы, позволяющие развиваться культуре». Затем Розенберг постарался всемерно преувеличить вклад прибалтийских, остзейских немцев, то есть его соплеменников в развитии России. Он писал: «Роль вымирающей крови викингов взяли на себя немецкие ганзейские города, западные выходцы в России; начиная с Петра Великого, немецкие балтийцы, к началу XX века также сильно германизированные балтийские народы».

Розенберг утверждал, что этим «благотворным» влияниям «высшей» нордической расы противостояла деятельность «низменных» рас. Он писал: «Под несущим цивилизацию верхним слоем в России постоянно дремало стремление к безграничному расширению, неугомонная воля к уничтожению всех форм жизни, которые воспринимались как преграды. Смешанная с монгольской кровь вскипала при всех потрясениях русской жизни, даже будучи сильно разбавленной, и увлекала людей на поступки, которые постоянно повторяются в русской жизни и в русской литературе (от Чаадаева до Достоевского и Горького), являются признаками того, что враждебные потоки крови сражаются между собой и что эта борьба закончится не раньше, чем сила одной крови победит другую. Большевизм означает возмущение потомков монголов против нордической культуры, является стремлением к степи, является ненавистью кочевников против корней личности, означает попытку вообще отбросить Европу».

Чтобы охарактеризовать русский народ, Розенберг привел длинную цитату из Виктора фон Хена, посетившего Россию в XIX веке: «Они не молодой народ, а старый – как китайцы. Все их ошибки – это не юношеские недоработки, а вытекает из астенического истощения. Они очень стары, древни, консервативно сохранили все самое старое и не отказываются от него. По их языку, их суеверию, их праву наследования и т. д. можно изучать самые древние времена. Они бессовестны, бесчестны, подлы, легкомысленны, непоследовательны, не имеют чувства самостоятельности, но только в навязанных формах культуры, которые требуют развитой, самостоятельной субъективности; но неизменно нравственны, тверды, надежны, когда речь идет об их собственном древнеазиатском примитивном образе жизни. Они постоянный народ. Такой народ, по глубокому наблюдению Гёте, владеет техникой религии. И в древнерусских отраслях техники они действуют солидно во всем, где не требуется крепкой, основанной на самой себе индивидуальности, а требуется совместное производство, согласно унаследованным и предписанным каждому правилам: тогда они работают как бобры, муравьи, пчелы. Вся европейская промышленность в России до смешного убога: всё рассчитано только напоказ, на один момент, непрочно, приукрашено, все по новейшим высочайшим образцам на детский манер и в высшей степени несовершенно, грубо, с безвкусным подражанием». Люди-бобры, люди-пчелы, люди-муравьи, застывшие в своем эволюционном развитии и способные лишь неумело подражать настоящим людям, – вот таким представлялся Розенбергу русский народ.

Розенберг, недавно восторгавшийся книгами Достоевского и многими другими творениями русской культуры, теперь предупреждал о «губительности» их влияния на умы в Западной Европе. Он писал: «Достоевский имел успех у всех европейцев, которые находились в состоянии усталой расслабленности, у всех полукровок духовности большого города – и без учета его антисемитского мировоззрения – у еврейского мира писателей, которые в пустом пацифизме Толстого увидели еще одно благоприятное средство для разложения Запада. Художественная сила Достоевского бесспорна… спорить можно о созданных им образах как таковых и о его окружении, которое отражено в его книгах. «Человечным» с этого времени считалось все больное, сломленное, загнивающее. Униженные и преследуемые стали «героями», эпилептики – проблемами глубокого человеколюбия, такими же как неприкасаемые, как юродивые обленившиеся нищие Средневековья».

«Больным», «сломленным», «загнивающим» образам из романов Достоевского Розенберг противопоставлял те фигуры из мифов или реальной истории, которые были «человечными для жителя Запада» – «герой Ахиллес», «находящийся в творческом поиске Фауст». Розенберг писал, что «человечной является борьба, которую пережили Рихард Вагнер и Фридрих Ницше». Розенберг призывал: «От этого русского представления болезни, преступников в роли несчастных, дряхлого и гнилого как символов «человеколюбия», необходимо отделаться навсегда». Увлеченный еще недавно Достоевским, Розенберг призывал «отделаться навсегда» от наследия русского писателя как от страшной болезни.

Многочисленные упоминания о произведениях художественной литературы, живописи, архитектуры и музыки, различных событиях в мировой истории, а также высказывания различных историков, философов, религиозных проповедников, особенно мистика Эккехарта, ссылки на якобы безусловно доказанные истины из биологии, истории, геологии создавали впечатление необыкновенной эрудиции и оригинальности мышления автора.

На самом деле претенциозное сочинение представляло собой изложение публикаций и устных речей о превосходстве германской расы и «вырождающихся» расах, популярных в Германии уже в течение несколько десятилетий. В условиях глубокого общественного кризиса в Германии 20-х гг., когда утрачивалась вера в передовые идеи социального прогресса, общественную науку и мораль, расистские сочинения становились особенно популярными, даже если их авторы лишь излагали давно высмеянные и опровергнутые идеи о приоритете расовых начал в историческом развитии, а также фантастические версии атлантологов. Нет сомнения в том, что известные заделы в различных областях знаний, которыми обладал Розенберг, были, по меньшей мере, поверхностными и нуждались в существенном углублении и критическом переосмыслении. Однако, оказавшись в новой для него стране, какой была для него Германия, в необычной для него среде немецких националистов, выходец из Эстонии и выпускник Рижского университета, эвакуированного в Москву, Розенберг не пытался глубоко изучать предметы, о которых писал, а старался как можно быстрее овладеть набором идей и представлений, которые были общепринятыми в его мюнхенском окружении. При этом, как это часто бывает с вновь принятыми в тот или иной общественный круг, он старался не отстать от его участников и даже превзойти их, пытаясь охватить как можно больше модных тем и одновременно выставляя напоказ все свои только что обретенные и плохо переваренные познания.

К тому же новая для него журналистская деятельность в органе печати, рассчитанном на ненавидевшую революционные перемены аудиторию, заставляла Розенберга быть хлестким и ярким, а не основательным и глубоким в анализе проблем. Он старался шокировать, а не просвещать. Он пытался подавлять однозначными крикливыми суждениями, а не выносил на суд читателя все сложности и противоречия тех явлений и процессов, о которых он писал. Возглавляя центральный орган ультраправой националистической партии, Розенберг, прежде всего, старался призывать к экстремистским политическим действиям. Эти обстоятельства в значительной степени определяли характер книги Розенберга.

Экскурсы в геологию, биологию, археологию и историю и даже ссылки на Достоевского нужны были Розенбергу лишь для того, чтобы создать видимость глубины для обоснования политически конъюнктурных выводов. Розенберг так объяснял события последних лет в России: «Светлое великое желание Достоевского, ведущего борьбу с гибельными силами, очевидно. Восхваляя русского человека как путеводную звезду будущего Европы, он, тем не менее, видит, что Россия выдана демонам… В 1917 году с «русским человеком» было покончено. Он распался на две части. Нордическая русская кровь проиграла войну, восточномонгольская мощно поднялась, собрала китайцев и народы пустынь, евреи, армяне прорвались к руководству, и калмыко-татарин Ленин стал правителем. Демонизм этой крови инстинктивно направлен против всего, что еще внешне действовало смело, выглядело по-мужски нордически, как живой укор по отношению к человеку, которого Лотроп Штоддард правильно назвал «недочеловеком»… Русский эксперимент закончился как всегда: большевизм у власти мог оказаться в качестве следствия только внутри народного тела, больного в расовом и душевном плане, которое не могло решиться на честь, а только на бескровную «любовь». Тот, кто хочет обновления Германии, отвергнет и русское искушение вместе с его еврейским использованием».

И хотя заявления о «восточномонгольской крови», якобы поднявшейся в 1917 г., о значительной роли «китайцев» и «народов пустынь» в последовавших политических событиях России были пустой болтовней, борьба нацистов против коммунистов Германии, их планы в отношении России обретали мнимую обоснованность с помощью ссылок на неизвестных немецких ученых и великих русских писателей.

Словесная эквилибристика позволяла Розенбергу скрыть очевидные логические натяжки, фабрикации и откровенную ложь. Открытый им «миф XX века» он объявлял «старо-новым». Он излагал недавние события в мире, прибегая к мифологическим образам: «Этому новому и в то же время старому мифу крови, многочисленные фальсификации которого мы испытали, угрожали в тылу отдельной нации, когда темные сатанинские силы всюду вступили в действие за побеждающими армиями 1914 года, когда Фенвир разорвал цепи, Хель с запахом тления пронеслась над миром, и мидгардский змей взволновал мировой океан…» Розенберг уподоблял Первую мировую войну концу света, описанному в германо-скандинавском мифе. Гигантский волк Фенвир, змей Ёрмунганд из мирового океана, окружающего «среднюю», обитаемую часть мира («Мидгард»), их сестра Хель, являющаяся хозяйкой царства мертвых, остаются долго обузданными богами. Лишь по мере приближения конца света эти чудовища вырываются на свободу, неся смерть и разрушение.

Розенберг уверял, что ««старо-новый миф» приводит в движение и обогащает миллионы человеческих душ. Сегодня тысячью языков он говорит, что мы не «кончились в 1800 году», а с возросшим сознанием и взволнованной волей впервые хотим стать самими собой как целый народ, «единый с самим собой», чего добивался мастер Эккехарт… Сегодняшний миф точно так же героичен, как образы поколений, живших 2000 лет тому назад. Два миллиона немцев, которые во всем мире умирали за идею «Германия», вдруг обнаружили, что могут отбросить весь XIX век, что в сердце простого крестьянина и скромного рабочего старая сила, создающая миф нордической расовой души, жива так же, как она была жива в германцах, когда они переходили через Альпы… Место роскошной униформы заняла почетная одежда защитного серого цвета, прочная стальная каска. Ужасные распятия времен барокко и рококо, которые на всех углах улиц демонстрируют растерзанные члены, вытесняются постепенно строгими памятниками воинам… Святой час для немца наступит тогда, когда символ пробуждения и знамя со знаком возникающей жизни станет единственной господствующей верой в империю». («Знак возникающей жизни» означал свастику.)

Сумбурная, но яркая риторика Розенберга отражала сумбур в головах многих немцев после окончания Первой мировой войны. Его призывы находили отклик в их сердцах, кипящих эмоциями. Можно поверить автору, когда он писал: «Когда в октябре 1930 года была опубликована книга «Миф XX века», то, с одной стороны, ее приветствовали бурными овациями». В то же время автор признавал, что «с другой стороны» его книга была встречена «безжалостными атаками».

Нет свидетельств, чтобы эти атаки были вызваны осуждением Розенбергом увлечения индуизмом и китайской философией. Не слишком были слышны голоса, осуждавшие русофобию Розенберга. Очевидно, что Розенберга не слишком волновало и осуждение его антисемитизма. Однако Розенберг затронул тему, которая оказалась болезненной для многих немцев, в том числе и нацистов – отношение к христианской церкви. Он вспоминал: «В католических кругах сомнения возникли даже в рядах партии… Особенно тяжело дело обстояло с некоторыми из католических клерикалов, которые считали приемлемыми лишь ограниченное число социальных требований партии. В особенности это касалось старого доброго аббата Шахлейтнера. Он привлек внимание некоторых партийных функционеров к тому факту, что, по его мнению, я был угрозой всему националистическому движению. В связи с этим я написал письмо Гитлеру, прося его абсолютно со мной не считаться, и если это будет необходимо, полностью освободить меня от исполнения партийных обязанностей. Если мне не изменяет память, он ответил на том же листе бумаги, что не станет даже думать об этом».

Грызня у кормила власти

Видимо, еще до отправки своего письма Розенберг был уверен в прочности своего положения. За несколько месяцев до своего письма Гитлеру, в сентябре 1930 г. он стал одним из 107 депутатов рейхстага от Национал-социалистической партии. В депутатской фракции Розенберг руководил ее внешнеполитической деятельностью. Розенберг знал, что, исходя из политиканских соображений, Гитлер занимал более осторожную позицию в церковных вопросах в своих публичных заявлениях и действиях, но на деле разделяет взгляды Розенберга.

И все же после прихода нацистов к власти Розенберг, игравший значительную роль в партии с первых дней ее существования и являвшийся, наряду с Гитлером, ее виднейшим идеологом, не вошел в состав правительства Германии. Его антихристианские высказывания делали его неудобной фигурой как на международной арене, так и внутри страны. В то же время после нацистского переворота положение Розенберга внутри партии укрепилось. В апреле 1933 г. он был назначен рейхсляйтером и заведующим управлением внешней политики партии (АПА). Новое управление создавалось с помощью финансовых поступлений от Круппа фон Болена и других видных промышленников Германии.

Вскоре последовало заявление А. Розенберга, в котором он подчеркивал готовность нацистов к соглашению с западными странами и объявлял о наличии «восточной проблемы», которую следует безотлагательно решать. Розенберг говорил: «Наше внимание обращено теперь на восток Европы. Там находятся будущие рынки Германии».

В статье «Бредовый план Розенберга» газета «Правда» от 14 мая 1933 года изложила заявление нацистского руководителя внешней политики: «Новый план Розенберга сводится к следующему: 1) Германия поглощает Австрию; 2) объединенная Германия и Австрия либо целиком поглощают Чехословакию, либо отторгают от нее Моравию, Словакию и Прикарпатскую Украину; 3)… «исправляются» польские западные границы, причем к Германии отходит не только Польский коридор, но и Познанское воеводство… 4) «попутно» Германия поглощает прибалтийские страны – Литву, Латвию и Эстонию; 5) реорганизованная таким образом Германия… начинает борьбу за отторжение Украины от Советского Союза». На основе анализа заявления Розенберга «Правда» в целом правильно предсказала основные этапы экспансии Германии в последовавшие восемь лет.

Определяя основные этапы внешней политики Германии, Розенберг чувствовал себя, по словам историка де Йонга, «вторым Бисмарком, государственным деятелем, обладавшим уникальными знаниями и даром предвидения, исключительными способностями к организации ловких интриг».

Однако претензии Розенберга на роль руководителя внешней политики нацистской Германии были встречены в штыки многими видными деятелями рейха. Как писал де Йонг, «основные руководители национал-социалистической партии и государства смотрели на Розенберга как на бестолкового и суетливого человека, автора книг и докладов, которые все часто хвалили, но никто не читал. Военные считали его мечтателем. Риббентроп его ненавидел за претенциозность (эта ненависть была взаимной), а Гитлер иногда не прочь был послушать его рассуждения в течение получаса или около этого – и только. Во время свиданий с фюрером Розенберг обычно перечислял свои заслуги, критиковал министерство иностранных дел и доказывал, что он, Розенберг, мог бы выполнить задачи последнего гораздо лучше; на этом аудиенция обычно заканчивалась».

Распри Розенберга с Риббентропом усилились после назначения последнего рейхсминистром иностранных дел 4 февраля 1938 г. В письме Розенберга от 6 февраля 1938 г. он просил включить его в состав тайного имперского совета и дать ранг рейхсминистра. Предъявив это письмо Розенберга Международному трибуналу, советский обвинитель Р. А. Руденко заявил Розенбергу: «В этом письме вы высказали свою обиду в связи с назначением подсудимого Риббентропа министром иностранных дел. Правда это?» Розенберг: «Да, да». Руденко: «Вы считали, что таким министром иностранных дел гитлеровского кабинета могли быть вы. Это правда?». Розенберг: «Да. Я не считаю чем-либо порочащим меня то, что после стольких лет деятельности я выразил желание быть использованным на государственной службе… Я сообщил, что я говорил с товарищем по партии Герингом об этом назначении, так как фюрер поручил мне идеологическое воспитание партии, и существовал еще внешнеполитический отдел партии; при тогдашних условиях создалось бы впечатление, что фюрер отклоняет мою кандидатуру. Поэтому я попросил фюрера дать мне этот пост». Однако усилия Розенберга не увенчались успехом.

Еще в январе 1934 г. Гитлер назначил Розенберга своим заместителем по вопросам всесторонней духовной и идеологической подготовки членов НСДАП. Однако амбиции Розенберга были не удовлетворены. Розенберг не скрывал своего раздражения возвышением Геббельса за его счет. В своих воспоминаниях он писал: ««Законодательный документ», подписанный Гитлером, сделал Геббельса исполнительным главой над всей службой новостей Германии и ответственным за «массовое просвещение» народа. Я никогда не скрывал того, что считаю эти нововведения ошибочными, но еще большее заблуждение вижу в том, чтобы отдать этот важнейший инструмент государственной власти в руки человека, подобного Геббельсу».

Розенберг уверял, что «за все эти годы доктор Геббельс так и не высказал ни единой оригинальной или творческой мысли об искусстве, а вместо этого произносил избитые фразы о лавровых венках на головах артистов, а также тщательно переработанные, но маловразумительные новые трактовки старых высказываний фюрера. Ни в этой, ни в одной из других областей Геббельс так и не смог добраться до сути проблемы или обрисовать ее достаточно гибко. Когда Бальдур фон Ширах попытался возразить против такой характеристики, настаивая на том, что Геббельс все-таки не писатель, я ответил ему: «Разумеется, он всего лишь писака».

Как и его коллеги по руководству Германии, Розенберг не гнушался мелких интриг в борьбе за власть. Розенберг писал: «В ходе войны Геббельс обязательно писал передовицы для солидного еженедельника «Дас Райх» (и получал по 4 тысячи марок за каждую статью), которая дважды звучала в эфире всех радиостанций… И когда бы мне не приходилось преодолевать охватывающее меня отвращения, чтобы прочесть одну из этих статей просто из чувства долга, то неизменно натыкался на такую бессодержательную и дешёвую полемику против наших врагов, что даже дважды посылал Герингу письмо протеста. Я говорил ему, что, все-таки, в его обязанности как председателя Совета министров входит следить за тем, чтобы министр пропаганды Германии не выставлял себя невеждой… Позднее Геринг сказал мне, что показал это письмо фюреру и Гитлер ответил, что Розенберг абсолютно прав: то, что писал Геббельс, по большому счету, представляло собой пустую болтовню. Но ничего так и не было предпринято в связи с этим».

Заодно Розенберг сваливал на Геббельса ответственность за многие злодеяния нацистов, изображая свою непричастность к ним и даже говоря о своем протесте против них. Розенберг уверял, что он боролся против «политики Геббельса». Он писал: «Снова и снова я испытывал внутреннее отвращение к тому курсу, которого придерживался Геббельс, поскольку не видел в нем разумного подхода к тому, что было полезно и необходимо. Однажды я честно признался в этом фюреру и сказал ему, что другие придерживаются того же мнения. Ответом мне было лишь воцарившаяся за столом гнетущая тишина и повышенное внимание Гитлера к своей вегетарианской пище».

Розенберг: «Я никогда не слышал, чтобы за столом у Гитлера Геббельс сказал о ком-то хотя бы одно доброе слово; зато он всегда был горячим сторонником критики, в какой бы форме она ни была выражена». Неизвестно, знал ли Розенберг о нелестных характеристиках, которые высказывал Геббельс в его адрес за обеденным столом у Гитлера. Рассказывая о коллективных трапезах в рейхсканцелярии, Шпеер вспоминал: «Любимой мишенью шуток Геббельса и предметом его бесконечных анекдотов был Розенберг, которого Геббельс называл «философом рейха». Геббельс наверняка знал, что Гитлер разделял его взгляды на этот счет. Геббельс так часто поднимал эту тему, что его рассказы выглядели как тщательно отрепетированные театральные постановки, в которых каждый исполнитель ожидал произнесения своих реплик. Почти всегда Гитлер произносил свою реплику: ««Фёлькишер беобахтер» также скучна, как и ее редактор Розенберг. Вы знаете, у нас есть так называемый юмористический журнал «Бреннесель». Скучнее трудно что-либо вообразить! Но зато «Фёлькишер беобахтер» не представляет собой ничего иного, как юмористическое издание».

Вероятно зная о шутках Геббельса, Розенберг не жалел черной краски для характеристики министра пропаганды. Но не одного его. Он писал: «Я не хотел обидеть Мефистофеля, когда называл Геббельса злым гением Гитлера, поскольку он так и не достиг его уровня. По правде говоря, он всего лишь был одним из многих. Через некоторое время их было уже трое: Йозеф Геббельс, Генрих Гиммлер и Мартин Борман».

Министр разграбления и уничтожения советских людей

Переход Германии к реализации захватнических планов, изложенных Розенбергом в мае 1933 г. и Гитлером 5 ноября 1937 г., сопровождался назначением «философа рейха» в январе 1940 г. руководителем «Хоэ Шуле» (научно-исследовательского института идеологии и воспитания). При этом институте был организован «Эйнзатцштаб Розенберга». В обязанности этой организации входила конфискация содержимого государственных и частных музеев, галерей и частных коллекций. В своем письме Борману от 23 апреля 1941 г. Розенберг писал: «Я передал вам фотокопию моего соглашения с СД, которое было заключено с согласия группенфюрера Гейдриха… Речь шла о произведениях искусства в первую очередь». Розенберг подчеркивал, что в соответствии с распоряжением Гитлера «все научное и архивное имущество идеологических противников предоставлялось в мое распоряжение».

«Имущество идеологических противников» включало также мебель, принадлежавшую евреям. Только в ходе осуществления мероприятия «М» (мебель) ведомством Розенберга было разграблено на Западе 69 619 еврейских домов. Для вывоза мебели в Германию понадобилось 26 984 железнодорожных вагонов. Так на практике осуществлялось воплощение Розенбергом в жизнь его «теоретических» положений. «Честные», «справедливые» нордические арийцы грабили ненавистных им «лживых» евреев, не брезгуя их мебелью.

2 апреля 1941 г. Розенберг представил меморандум в связи с запланированной войной против СССР. Полагая, что он обладал «даром предвидения», «теоретик рейха» провозглашал: «Вооруженный конфликт с СССР приведет к чрезвычайно быстрой оккупации важной и обширной территории СССР. Вполне возможно, что военные действия с нашей стороны в короткое время приведут к военному краху СССР. Тогда оккупация этих территорий будет представлять не столь военные, сколь экономические и административные трудности». Поэтому Розенберг предлагал создать «центральный департамент для оккупированных территорий СССР». Это учреждение должно было «обеспечить важное для ведения войны снабжение империи со всех оккупированных территорий».

В соответствии с приказом Гитлера от 20 апреля 1941 г. Розенберг был назначен уполномоченным по центральному контролю над проблемами, связанными с восточно-европейским районом. Еще до начала военных действий на территории СССР, бывший советский гражданин Розенберг с энергией принялся за разработку порядка управления советскими землями, которые должны были быть оккупированы после вторжения германских войск. В апреле и мае 1941 г. он подготовил ряд проектов инструкций по вопросам создания администрации оккупированных восточных территорий.

В своем меморандуме от 8 мая 1941 г. Розенберг писал: «На долю национал-социалистического движения выпало осуществить завет фюрера, изложенный в его книге, и навсегда уничтожить военную и политическую угрозу с Востока. Поэтому эта огромная территория должна быть разделена в соответствии с ее историческими и расовыми признаками на рейхскомиссариаты, каждый из которых имеет различное политическое предназначение».

«Так, например, перед имперским комиссариатом Остланд, включающим Белоруссию, будет стоять задача подготовиться путем постепенного превращения его в германизированный протекторат к более тесной связи с Германией. Украина станет независимым государством в союзе с Германией, а Кавказ с прилегающими к нему северными территориями станет федеральным государством с германским полномочным представителем. Сама Россия должна занимать только принадлежащую ей территорию».

20 июня 1941 г. Розенберг выступил с речью перед своими помощниками по вопросам, связанным с будущей оккупацией. Он подчеркивал: «Задача обеспечения продовольствием германского народа стоит в этом году, вне всякого сомнения, на первом месте в списке притязаний на Востоке. Южные территории и Северный Кавказ должны будут создать запасы продовольствия для германского народа. Мы не видим абсолютно никакой причины для каких-либо обязательств с нашей стороны снабжать также и русский народ продовольственными продуктами с этой добавочной территории. Мы знаем, конечно, что это жестокая необходимость, лишенная какого-либо чувства».

Очевидно, что Розенберг считал теоретически обоснованным грабить «народы степей», чтобы обеспечить благосостояние «нордических арийцев» и предоставить им «жизненное пространство». Бесстрастный грабеж, обрекавший миллионы людей на голодную смерть, видимо, считался Розенбергом проявлением высшей культуры и морали «нордических арийцев».

План «Ост», составленный на основе расистских и геополитических принципов нацистов, предусматривал не только разграбление, но и разрушение Советской страны, а также русского народа. В своих примечаниях к плану «Ост» Розенберг писал: «Речь идет не только о разгроме государства с центром в Москве. Достижение этой исторической цели никогда не означало бы полного решения проблемы. Дело заключается скорей всего в том, чтобы разгромить русский народ, разобщить его». С этой целью разрабатывались планы переселения значительной части русского населения на восток страны.

«Эвакуация в широких масштабах – писал Розенберг, – станет необходимостью, вне всякого сомнения, и, ясно, история уготовила в ближайшем будущем весьма тяжелые годы для русских. В дальнейшем надо будет принять решение относительно той степени, в которой можно будет сохранять промышленность (производство вагонов и т. д.). Подготовка и проведение этой политики в России представляет для германской империи и ее будущего огромную и, вне всякого сомнения, отнюдь не отрицательную задачу, как это может показаться, если принимать во внимание только лишь жестокую необходимость эвакуации… Обратить движение русских сил на Восток является задачей, которая требует сильных характеров. Может быть, это решение будет одобрено позднее будущей Россией; это будет не через 30, но, может быть, через 100 лет». Таким образом, Розенберг объявлял, что, изгоняя миллионы русских людей из Европы на Восток, он поступает во благо своих бывших соотечественников и сограждан, и полагал, что их дальние потомки оценят эти действия немецких оккупантов с благодарностью.

17 июля 1941 г. Розенберг был назначен рейхсминистром по делам оккупированных восточных территорий, отвечая за деятельность гражданской администрации на захваченных немцами советских землях. Мечта Розенберга стать членом правительства Германии сбылась.

Оккупация советских земель сопровождалась расширением масштабов деятельности «Эйнзатцштаб Розенберга». В отчете начальника специального штаба изобразительного искусства Роберта Шольца говорилось: «За период с марта 1941 года по июль 1944 года специальный штаб изобразительного искусства направил в империю 29 больших партий грузов, в том числе 137 товарных вагонов, груженных 4100 ящиками с произведениями искусства».

В приговоре Международного военного трибунала говорилось: ««Эйнзатцштаб Розенберга», особый батальон Риббентропа, имперские комиссары и представители военного командования захватывали культурные и исторические ценности, принадлежавшие народам Советского Союза, и отправляли их в Германию. Таким образом, имперский комиссар Украины вывез все картины и произведения искусства из Киева и Харькова в Восточную Пруссию. Редкие издания книг и произведения искусства из Петергофа, Царского Села и Павловска были вывезены в Германию. В своем письме к Розенбергу от 5 октября 1941 г. имперский комиссар Кубе заявлял о том, что ценность произведений искусства, вывезенных из Белоруссии, исчисляется миллионами рублей. О масштабах грабежа видно также и из письма, посланного заведующим отделом Розенберга фон Мильде-Шреден, в котором говорится о том, что в течение лишь октября месяца 1943 года было вывезено в империю около 40 товарных вагонов, нагруженных культурными ценностями». Хотя в грабеже участвовало не только министерство Розенберга, он, как лицо, отвечавшее за действия Германии на оккупированных территориях СССР, нес прямую ответственность за это.

Подводя итог деятельности Розенберга во главе рейхсминистерства по восточным оккупированным территориям, приговор Международного военного трибунала гласил: «Розенберг был осведомлен о зверском обращении и терроре, которые применялись по отношению к народам восточных областей. Он указывал на то, что на оккупированных восточных территориях Гаагские правила ведения сухопутной войны были неприменимы. Он был осведомлен об опустошении восточных территорий и принимал в нем деятельное участие, отсылая в Германию захваченные на этих территориях сырье и продукты питания».

Отвечая за положение на оккупированных советских территориях, Розенберг санкционировал их разграбление. В своем письме Борману от 17 октября 1944 г. Розенберг указывал, что только подотчетное ему Центральное торговое общество Востока по сбыту и потреблению товаров сельского хозяйства (ЦО) со времени своего основания по 31 марта 1944 г. собрало и направило в Германию: 9200 тысяч тонн злаковых, 622 тысячи тонн мяса и мясопродуктов, 950 тысяч тонн масличных семян, 208 тысяч тонн масла, 400 тысяч тонн сахара, 2500 тысяч тонн объемного фуража, 3200 тысяч тонн картофеля, 141 тысячу тонн семян, 1200 тысяч тонн прочих продуктов, 1075 тысяч штук яиц. Поэтому Розенберг внес немалый вклад в разграбление советской страны, лишение населения оккупированных территорий пищи. Обрекая население оккупированных советских земель на голод и порожденные им массовые заболевания. Розенберг воплощал в жизнь свои теоретические установки о «неполноценных» расах, которые должны были уступить место «высшей» «арийской» расе.

На оккупированных землях Розенберг реализовал также свои теоретические антисемитские установки. В своем меморандуме «Указания к решению еврейского вопроса» Розенберг писал: «Первой основной целью немецких мер, проводимых в этом вопросе, должно быть строжайшее отделение евреев от остального населения. При проведении этой меры, прежде всего, нужно проводить захват еврейского населения путем введения приказа о регистрации и подобных ей мер. Все права на свободу должны быть отняты у евреев, они должны помещаться в гетто и в то же время должны быть разделены согласно полу. Наличие целых еврейских общин и поселений в Белоруссии и Украине делает это особенно простым. Более того, следует избирать места, где будет удобнее применять еврейскую рабочую силу в том случае, если будет потребность в ней. Эти гетто могут быть помещены под командование еврейского самоуправления, с еврейскими чиновниками. Однако охрана этих гетто и отделение их от остальной местности должны быть поручены полиции. Также в тех случаях, когда еще нельзя устроить гетто, следует проследить, чтобы были введены суровые меры, которые бы запрещали продолжение смешения крови между евреями и остальным населением». Такие гетто создавались во многих городах, оккупированных немцами.

В приговоре Международного трибунала отмечалось, что декреты Розенберга «предусматривали окончательную изоляцию евреев в гетто. Подчиненные ему лица принимали участие в массовых убийствах евреев, а его гражданская администрация на Востоке считала необходимым очистить восточные территории от евреев. В декабре 1941 года он внес предложение Гитлеру о том, что при расстреле 100 заложников следует отбирать только евреев».

Такие установки исходили, разумеется, не только от Розенберга. По этой причине оккупация сопровождалась массовым уничтожением еврейского населения. По оценке двух американских историков прибалтийского происхождения Р. Мисиунаса и Р. Таагапера из 250 тысяч евреев, проживавших в Прибалтике до войны, уцелело лишь 10 тысяч. Всему миру известен массовый расстрел киевских евреев в Бабьем Яру, сожжение еврейских местечек в Белоруссии вместе с их жителями и сожжение живьем евреев, согнанных в синагоги в Прибалтике.

На землях, которые контролировало ведомство Розенберга, уничтожению подвергались не только евреи и цыгане, но и представители других народов СССР. Помимо 8,6 миллионов советских воинов, погибших в ходе войны, жертвами германского нашествия стали около 18,5 миллионов мирных граждан. Подавляющее большинство из них погибло в оккупированных областях в ходе операций по уничтожению населения, а также вследствие голода и вызванных им болезней. Это означает, что более одной пятой части советских людей, оказавшихся в оккупации, была уничтожена.

Еще выше была доля уничтоженных оккупантами среди военнопленных. Из 4 миллионов 559 тысяч военнослужащих Красной Армии, попавших в плен, на Родину вернулось только 1 миллион 836 тысяч человек. Как отмечал историк Г. А. Куманев, «остальные в своем большинстве погибли в плену от рук фашистских палачей в результате их сознательного массового истребления расстрелами, голодом, холодом, истязаниями».

Розенберг знал о бесчеловечном обращении с советскими пленными. Так, 10 июля 1941 г. Розенберг получил от министерского советника Дорша «Отчет о лагере для военнопленных в Минске». В нем, в частности, говорилось: «Заключенные ютятся на такой ограниченной территории, что едва могут шевелиться и вынуждены отправлять естественные потребности там, где стоят. Этот лагерь охраняется командой кадровых солдат, по количеству составляющей роту. Такая недостаточная охрана лагеря возможна только при условии применении самой жестокой силы. Военнопленным, проблема питания которых с трудом разрешима, живущим по 6–7 дней без пищи, известно только одно стремление, вызванное зверским голодом, – достать что-либо съедобное».

«Единственно доступным средством недостаточной охраны, день и ночь стоящей на посту, является огнестрельное оружие, которое оно беспощадно применяет. Помочь этому хаотическому состоянию военные власти не могут вследствие огромной потребности в транспорте и людях, вызванной наступлением». Таким образом, Дорш объяснял умерщвление людей в лагере для пленных объективными условиями войны. Правда, он указывал на возможность облегчить обстановку в лагере использованием части его обитателей на тяжелых работах. Обращаясь к Розенбергу, Дорш подчеркивал, что он соблюдал принципы расовой теории: «Из числа гражданских заключенных организация Тодта в качестве опыта отобрала полноценных в смысле расы квалифицированных рабочих и успешно использовала их».

В то же время Дорш подчеркивал: «В недалеком будущем не может быть и речи о роспуске или сокращения лагеря». Однако страх перед эпидемиями, источниками которых могли стать лагеря, заставлял его требовать введения «строгого карантина в массовом лагере Минска, который, вероятно, не один в таком состоянии».

Многочисленные факты свидетельствовали о том, что в положении советских военнопленных ничего не изменилось после того, как Розенберг ознакомился с отчетом Дорша. Среди советских военнопленных, попавших в окружение под Уманью в августе 1941 г., оказался советский поэт Евгений Долматовский, который вспоминал: «В историю фашистского палачества, в черную книгу мук и страданий нашего народа вписан концлагерь на украинской земле – Уманская яма… Леденящее душу название его – Уманская яма – неизвестно как родилось, но распространилось мгновенно… Фабрика смерти начала работать в первых числах августа 1941 года. Пленники под открытым небом на голой земле…». Долматовский привел показания на Нюрнбергском процессе командира роты охранного батальона этого лагеря, в которых он признавал: «Кухни при круглосуточной работе могли приготовить пищи примерно на 2 тысячи человек… А в лагере было более 70 тысяч… Обычное питание военнопленных было совершенно недостаточное. Дневная норма составляла один хлеб на 6 человек, который, однако, нельзя было назвать хлебом… Ежедневно в лагере умирало 60–70 человек».

В ноте В. М. Молотова от 25 ноября 1941 г. говорилось: «В немецких лагерях для советских военнопленных больные и раненые красноармейцы не получают никакой медицинской помощи и обречены на вымирание от тифа, дизентерии, воспаления легких и других болезней. В германских военных лагерях царит полный произвол, доходящий до крайнего зверства. Так, в Прохоровском лагере пленных красноармейцев круглые сутки держат под открытым небом, несмотря на холодную погоду. Рано утром их поднимают ударами палок и дубинок и выгоняют на работы, не считаясь с состоянием здоровья. Во время работы охрана, состоящая из финских и немецких солдат, непрерывно подгоняет пленных плетьми, а заболевших и ослабевших красноармейцев забивает палками до смерти».

В ноте сообщалось: «Пленных красноармейцев морят голодом, по неделям оставляя без пищи или выдавая ничтожные порции гнилого хлеба или гнилой картошки… Стремясь к массовому истреблению советских военнопленных, германские власти и германское правительство установили в лагерях для советских военнопленных зверский режим. Германским верховным командованием и министерством продовольствия и земледелия издано постановление, которым для советских военнопленных установлено питание худшее, чем для военнопленных других стран как в отношении качества, так и количества подлежащих выдаче продуктов. Установленные этим постановлением нормы питания – например, 600 граммов хлеба и 400 граммов мяса на человека в месяц, – обрекают советских военнопленных на мучительную голодную смерть». Следствием этого стала гибель множества советских военнопленных. В 1942 году генерал-лейтенант Китцингер докладывал Гитлеру, что только на Украине умирает 4300 пленных в день.

Подобное обращение с советскими военнопленными логично вытекало из трудов Розенберга, убеждавшего своих читателей, что народы СССР – это недочеловеки, что это – люди-муравьи, люди-бобры, которых нельзя ставить в человеческие условия.

Крах «мифа XX века» и его создателя

«Пророчество», высказанное 2 апреля 1941 г. глашатаем «мифа XX века» о «чрезвычайно быстрой оккупации важной и обширной территории СССР», не сбылось. Не реализовалось и убеждение Розенберга о том, что достаточно перестрелять «комиссаров» в соответствии с приказом Гитлера от 6 июня 1941 года, как «больная, сломленная русская душа» покорно подчинится власти оккупантов. «Теоретик рейха» мог обнаружить, насколько его книжные представления о «старческом» «астеническом истощении» русского народа не отвечали сообщениям об упорном сопротивлении захватчикам.

Даже планы тотального разграбления СССР приходилось пересматривать из-за упорного сопротивления тех, кого он до сих пор считал «сломленными» людьми. Так, на совещании у Геринга в августе 1942 г. рейхскомиссар Прибалтики и Белоруссии Лозе заявил, что он мог бы поставлять больше продуктов Германии, «но для этого должны быть созданы предпосылки. Действительно, урожай у меня хорош. С другой стороны, на большей части территории Белоруссии, где хорошо проведены посевные работы, вряд ли может быть убран урожай, если теперь, наконец, не будет покончено с бандитскими и партизанскими бесчинствами. Я четыре месяца кричу о помощи…»

Его перебил Геринг, заявив: «Ваша область такая крепкая. Неужели вы не сможете обеспечить известную защиту от партизан?». В ответ Лозе воскликнул: «Как это можно сделать?! Это полностью исключено!» После этого он рассказал о размахе партизанского движения в управляемом им крае.

Сталкиваясь с растущим повсеместным сопротивлением, Розенберг не мог не придти к выводу о том, что надо хотя бы отчасти менять методы управления, которые могли лишь вызвать ненависть к оккупантам. В приговоре Международного военного трибунала говорилось: «В отдельных случаях Розенберг возражал против эксцессов и зверств, совершавшихся его подчиненными и особенно Кохом». В письме Розенберга Кейтелю от 28 февраля 1942 года, приведенном на Нюрнбергском процессе, говорилось, что бо́льшая часть советских военнопленных «умерла от голода или погибла от суровых климатических условий. Тысячи также умерли от сыпного тифа. Начальники лагерей запретили гражданскому населению передавать заключенным пищу, они предпочитали обрекать их на голодную смерть. Во многих случаях, когда военнопленные не могли больше идти от голода и истощения, их расстреливали на глазах охваченного ужасом населения, а тела их не убирали. Во многих лагерях пленным вообще не предоставляли никакого жилища, они лежали под открытым небом во время дождя и снегопада. Им даже не давали инструментов для того, чтобы вырыть ямы или пещеры». В то же время в приговоре Международного трибунала подчеркивалось, что «эти эксцессы продолжали иметь место, и Розенберг оставался на своем посту до конца».

Розенберг оставался на своем посту, потому что он по-прежнему направлял усилия на уничтожение тех, кто стоял во главе всенародного сопротивления страны. В своем выступлении 18 декабря 1942 г. на совещании в министерстве по делам оккупированных территорий на Востоке Розенберг говорил: «При завоевании русских областей основной идеей является вылечить русский народ от большевизма».

На территории, «освобожденной от большевизма», Розенберг ощущал себя хозяином «огромных земель на Востоке», которыми он восхищался еще в юности, а теперь собирался освоить. В 1943 г. он с явным удовольствием демонстрировал оккупированные земли двум гауляйтерам в ходе поездки по Украине и Крыму. По словам Розенберга, его спутники «были изумлены, когда из окон моего личного поезда, увидели широкие восточные просторы. Всё виденное ими просто выбивалось за рамки привычных измерений: пшеничные поля, Таврические степи, вишнёвые сады… Затем мы посетили расположенный в степях заповедник Аскания-Нова… Некоторое время спустя мы уже были в Крыму, среди его великолепных ботанических садов, а мирными, тихими вечерами наслаждались сладким местным вином. Мы посетили Ливадию… Мы проехали и через Симеис, где я провел лето двадцать шесть лет назад, и смотрели вниз на Черное море с Байдарских ворот».

В этих заметках Розенберга не нашлось ни единого слова об обитателях этих просторных и прекрасных краев. Он лишь упоминал Фальцфейна, бывшего владельца Аскании-Нова, и архитектора Шинкеля, который планировал создать замок у берегов Черного моря. Казалось, что эта пустая земля была отдана во владение немцам и лично Розенбергу.

Однако находясь в нюренбергской тюрьме, Розенберг пытался изобразить себя «защитником славянских народов». В своих нюренбергских воспоминаниях Розенберг писал, что он вел «трудную борьбу за более рациональное отношение к роковым проблемам Востока». Он утверждал, что «Мартин Борман решительно поддерживал «интересы рейха» против «интересов мягкотелого Розенберга», который испытывает больше сочувствия к славянским народам, чем того требует восточная политика в военное время, а Гиммлер подкреплял подобное отношение, настаивая на исключительных полномочиях в том, что касалось борьбы с партизанами».

На деле Розенберг проявлял заботу лишь о предателях своего народа, готовых служить оккупантам. В 1942 г. Розенберг первым стал поддерживать генерала Власова в качестве руководителя сил коллаборационистов в России. В Нюрнбергской тюрьме Розенберг уверял, что его попыткам укрепить положение Власова мешали Гиммлер и Борман. Однако даже из содержания жалоб Розенберга следовало, что Гиммлер просто соперничал с ним в стремлении взять под свой контроль «Российскую освободительную армию» (РОА) Власова. Розенберг писал: «Когда из жителей восточных территорий стали формироваться добровольные батальоны, Гиммлер сделал всё возможное, чтобы взять их под свой контроль».

Конкурентная борьба за контроль над захваченными землями, а не «мягкотелость» Розенберга, была одной из причин разногласий в руководстве рейха. Розенберг писал: «Гиммлер, Кох и Борман вмешивались абсолютно во всё». Розенберг жаловался и на Гейдриха. «Возглавив министерство восточных территорий, я постоянно ощущал политическое противостояние со стороны Гиммлера и Гейдриха. Несмотря на мои протесты, гестапо превратилось в независимую единицу. Все связи с моим ведомством были разорваны полностью, а исполнялись лишь приказы, о которых я впервые услышал только здесь в Нюрнберге. Стало более чем очевидно, что все это было частью методичной кампании, призванной подорвать авторитет «теоретика Розенберга». Сваливая на Гиммлера большую часть вины за преступления нацистов, Розенберг писал: «Великая идея была извращена мелкими людишками. И Гиммлер был ее злым гением».

Конкуренция с Гиммлером распространялась и на «теоретические» изыскания, которые вел Розенберг и подчиненные ему структуры.

В своих мемуарах он жаловался на попытки Гиммлера «подчинить всех уважаемых ученых воле СС». Розенберг утверждал, что Гиммлер «не позволял свободным от его влияния ученым работать в библиотеках, контролируемых его ведомством, и снова заставил полицию работать над исследованиями. Все это, несомненно, таило в себе огромную духовную угрозу, и мои отношения с Гиммлером приобрели еще более рискованный характер».

Неприязнь к Гиммлеру Розенберга объяснялась, прежде всего, стремлением последнего оградить сферу своей деятельности от вторжения конкурента. Поэтому он старался ограничить деятельность рейхсфюрера СС. Розенберг утверждал: «Когда в 1942 году мне в последний раз представилась возможность поговорить с фюрером наедине, я сказал ему, что Гиммлер взвалил на себя слишком много обязанностей и поэтому не сможет выполнять каждую из них достойно… Фюрер понял меня правильно, но лишь коротко ответил, что до сего дня Гиммлер всегда находил возможность улаживать возникающие проблемы».

Против Розенберга был настроен и Геринг. Говоря об оценке Герингом Розенберга, высказанной им 2 марта 1943 г., Геббельс записал: «У него самое низкое мнение о Розенберге. Как и я, он удивлен, почему фюрер продолжает держаться за него, и дает ему власть, хотя он не компетентен, чтобы ею пользоваться. Розенберг должен находиться в башне из слоновой кости, а не в министерстве, которое должно следить за почти сотней миллионов людей… Розенберг, следуя свой склонности суетиться из-за вещей, в которых он ничего не смыслит, создал в министерстве гигантский аппарат, который он не в состоянии контролировать».

Из воспоминаний Розенберга следует, что он так и не понял причины поражения рейха. Он считал, что лишь из-за вмешательства в сферу его деятельности Гиммлера, Бормана и других, в ходе осуществления оккупации «многими важными аспектами просто пренебрегали… драгоценное, незаменимое время было упущено».

Поражение гитлеровской Германии на советской земле заставило немецких оккупантов покинуть «огромные земли на Востоке», а рейхсминистерство по оккупированным восточным территориям оказалось без предмета своей деятельности. Словно потеряв представление о реальности, 17 октября 1944 г. Розенберг направил Борману письмо, в котором предлагал «предотвратить безусловно нежелательные также и для вас, помехи и медлительность в развертывании контролируемых мною обществ». С этой целью он уведомлял начальника партийной канцелярии, что «речь идет не о частных фирмах, а о торговых организациях империи». Он писал: «Мною будут контролироваться следующие общества: а) центральное общество Востока по сбыту и потреблению товаров сельского хозяйства (ЦО); б) общество ведения сельского хозяйства Остланда и Украины; в) заготовительное общество Востока; г) фермы Востока».

Розенберг просил Бормана иметь в виду, что «следующие контролируемые мною банки также не являются частными фирмами: д) центральный эмиссионный банк Украины; е) эмиссионный банк Остланда; ж) центральный экономический банк Украины; з) союз экономических банков на Украине; и) общественный банк Остланда и Белоруссии». К этому времени ни Украина, ни Прибалтика, ни Белоруссия, ни области РСФСР, уже не являлись подвластными «обществам» и «банкам», которые контролировались Розенбергом. Правда, Розенберг указывал, что личный состав Центральной организации (ЦО) к октябрю 1944 г. был уменьшен с 7 тысяч до 681 человек. Какие продукты и где заготовляли эти труженики контор Розенберга после изгнания оккупантов с советской земли, не было ясно. Вплоть до последних дней рейха он продолжал держаться за призрачную власть рейхсминистра.

16 марта 1945 г. Геббельс записал в дневнике: «Рейхсминистр Розенберг все еще отказывается распустить свое министерство. Он называет его теперь не министерством по делам оккупированных восточных областей, ибо это звучало бы слишком смешно, а только восточным министерством. Он хочет сосредоточить в этом министерстве всю нашу восточную политику. С таким же успехом я мог бы создать западное или южное министерство. Это явная глупость. Но Розенберг отстаивает свой престиж и не признает моих аргументов о том, что давно уже является ненужным. Таким образом, решение по этому вопросу должен принять фюрер».

Однако ни Геббельс, ни Розенберг не осознали, что банкротство потерпело не только рейхсминистерство без территорий, но и расистская теория, апологетом которой выступал главный «философ рейха». Нацистским вождям так и не пришло в голову, что «нордическая, арийская» армия была разбита не дикими «детьми степей». Они не желали понять, что «нордические, арийские» ученые, техники и рабочие не смогли создать подобие танка Т-34, сконструированного и выпущенного советскими учеными, техниками и рабочими. «Нордические арийцы» не смогли повторить достижения «астенической и сломленной русской души» или носителей «монгольской крови», сумевших произвести бронированный штурмовик Ил-2. «Арийцы» не сумели создать реактивные минометные установки БМ-13, названные впоследствии «катюшами». Они оказались не в состоянии выполнить приказ Гитлера и воссоздать подобие тульского авиапулемета ШКАС 7,62-мм. Немецкие «арийские» генералы, офицеры и солдаты оказались разбиты теми, кого Розенберг презрительно считал «дикой степной ордой».

Хотя в течение какого-то времени теории Розенберга, отражая широко распространенные националистические представления немецких обывателей, могли способствовать их сплочению в агрессивном походе против других народов мира, они же привели к тому, что народы СССР и значительная часть человечества поднялись на решительную борьбу против гитлеровской Германии, вооруженной расистскими установками. Падение Розенберга незадолго до капитуляции Германии свидетельствовало о крахе провозглашенного им расистского «мифа XX века».

Глава 5. Глава внешнеполитического ведомства

Утрата гитлеровской Германией ее завоеваний стало следствием не только поражений на полях сражений ее войск, отставания в области вооружений и банкротства ее расистской идеологии, на основе которой были предприняты попытки поработить народы мира. Поражение потерпела и гитлеровская внешняя политика, которая прокладывала путь агрессии. В конце войны Третий рейх оказался в почти абсолютной международной изоляции. Невольным признанием крушения гитлеровской дипломатии стала отставка Иоахима фон Риббентропа с поста рейхсминистра иностранных дел и замена его Артуром Зейсс-Инквартом в последние дни существования рейха.

Виноторговец становится дипломатом

Выходец из дворянской семьи (отец был премьер-лейтенантом артиллерийского полка; мать была дочерью саксонского помещика), Иоахим фон Риббентроп в своих предсмертных воспоминаниях, написанных в нюренбергской тюрьме, с гордостью писал о древности своего рода, заметив, что один из его представителей «подписал Вестфальский мир» 1648 года.

Родившись 30 апреля 1893 г. в небольшом городке Везеле на Рейне, Риббентроп получил разностороннее образование. В детстве он обучался игре на скрипке и даже «подумывал о том, чтобы стать виолончелистом». Риббентроп свободно владел английским и французским, практикуясь в этих языках еще в юные годы во время продолжительных периодов пребывания во Франции, Швейцарии, Англии, США, Канаде. Однако в высших учебных заведениях Риббентроп никогда не обучался и в возрасте 17 лет поступил клерком в банк в Монреале, где и проработал полтора года. Затем он работал в фирме по строительству мостов и железнодорожных сооружений в Квебеке.

Проведя несколько месяцев в больнице из-за туберкулеза почки, которая была удалена, Риббентроп вернулся в Германию. Но вскоре он снова выехал в Северную Америку, где некоторое время жил в США, работая газетным репортером. Затем Риббентроп опять переехал в Канаду, где занялся самостоятельным бизнесом, о природе которого он не стал рассказывать в мемуарах, но не исключено, что он был связан с торговлей вином.

Однако после начала Первой мировой войны, оставив все свое имущество и тяжелобольного брата в Канаде, Риббентроп выехал в Германию, чтобы пойти на фронт. Находившиеся на борту судна, на котором ехал Риббентроп, были интернированы в Англии. Однако с помощью обмана и подкупа Риббентроп сумел выбраться в Германию. В годы Первой мировой войны Риббентроп служил на Восточном, а затем на Западном фронте, был несколько раз ранен и награжден «Железным крестом» I степени. Возвращаясь в Германию из Турции, Риббентроп попал в Россию и каким-то образом оказался вовлеченным в «уличные бои в Одессе», о которых потом вскользь упоминал в мемуарах.

После женитьбы в 1920 г. на Анелизе Хенкель, дочери состоятельного предпринимателя, Риббентроп основал свою импортно-экспортную фирму, которая, по его словам, «стала одной из крупнейших в своей области». Риббентроп умалчивал в своих воспоминаниях, что этой «областью» была виноторговля, хотя многие впоследствии говорили об этом.

Разразившийся в конце 1929 г. мировой экономический кризис ударил по экспортно-импортной фирме. Риббентроп воспринимал происходившие события как свидетельства надвигающейся катастрофы существовавшей общественной системы, в которой он до тех пор процветал. Риббентроп писал: «Зимой 1930/31 гг. стало ясно, что Германия окажется во власти коммунизма. Было очевидно, что ни буржуазные партии, ни обе церкви не в состоянии надолго воспрепятствовать этому. Единственным шансом остановить коммунистов был, по моему убеждению, национал-социализм. Я был тогда близок к Немецкой народной партии и с ужасом наблюдал упадок буржуазных партий… Когда я в 1931/32 гг. увидел, что Германия приближается к пропасти, то приложил все свои усилия, дабы помочь образованию национальной коалиции буржуазных партий и национал-социалистов».

Летом 1932 г. Риббентроп был посредником в переговорах между рейхсканцлером Папеном и Гитлером о создании коалиционного правительства. Однако Гитлер требовал себе пост рейхсканцлера, на что Папен не соглашался. В январе 1933 г. к Риббентропу обратился Гиммлер с просьбой вновь стать посредником в переговорах между Папеном и Гитлером. Многодневные переговоры, которые увенчались приходом Гитлера к власти, происходили при участии Риббентропа и порой в его доме в берлинском пригороде Далеме. В их ходе Риббентроп постоянно встречался также с Герингом, Фриком и другими видными нацистами.

Вскоре после прихода нацистов к власти, Риббентроп в феврале 1933 г. устроил у себя дома праздничный ужин, на который был приглашен Гитлер. Вспоминая высказывания Гитлера на этом ужине, Риббентроп писал: «Позиция Гитлера в отношении Советской России характеризовалась острейшей враждебностью. Здесь сказывалась его четырнадцатилетняя внутриполитическая борьба против лозунгов Москвы. В разговоре на эту тему лицо его стало жестким и неумолимым. В этом пункте – мне бросилось в глаза уже тогда – Гитлер был преисполнен фанатической решимости ликвидировать коммунизм до конца. И тогда, и позже при таком внутреннем возбуждении глаза его темнели, а речь приобретала удивительную резкость».

С первых же дней пребывания нацистов у власти Риббентроп выполнял не раз дипломатические поручения Гитлера на неофициальном, а затем и на официальном уровне. С весны 1934 г. Риббентроп стал уполномоченным по вопросам разоружения и в качестве такового встречался с видными деятелями Великобритании и Франции. Риббентроп создал свой аппарат из 200–300 сотрудников, которые собирали информацию о зарубежных странах.

С мая 1935 г. Риббентроп стал послом по особым поручениям. В этой должности он участвовал в подготовке англо-германского соглашения по военно-морскому флоту, чрезвычайно выгодного для Германии. Заметив, что Риббентроп был «тщеславным и бестактным», У. Ширер утверждал, что в начале переговоров он заявил своим британским партнерам, что «предложения Гитлера не подлежат обсуждению. Их либо следует принять, либо отвергнуть». Ширер писал: «Англичане приняли их».

11 августа 1936 г. Риббентроп был назначен послом Германии в Великобритании. Ширер полагал, что это был «наихудший выбор», так как, по мнению этого историка, он был «некомпетентным и ленивым, тщеславным как индюк, надменным и лишенным чувства юмора». По словам Ширера, такую оценку разделяли и многие в нацистском руководстве. Ширер приводил слова Геринга: «Когда я стал высказывать фюреру свои сомнения в пригодности Риббентропа для должности посла в Англии, Гитлер указал мне, что Риббентроп лично знаком с лордом Имярек и министром Имярек. На это я ему ответил: «Да, но трудность в том, что они знают Риббентропа».

Возможно, что в своих оценках Ширер опирался, прежде всего, на мнение «доброжелательных» коллег Риббентропа, вроде Геринга, которые никогда не упускали случая, чтобы сказать какую-нибудь гадость про своих товарищей по нацистскому руководству. Тем не менее, Ширер был вынужден признать, что Риббентроп на самом деле имел немало влиятельных друзей в Лондоне: «Среди них была миссис Симпсон, подруга короля». Впоследствии всем стала известна симпатия короля Эдуарда VIII к нацистской Германии.

В своих воспоминаниях Риббентроп писал: «При вручении моих верительных грамот король Эдуард VIII, одетый в адмиральский мундир и сопровождаемый министром иностранных дел Иденом, был исключительно любезен. Он расспрашивал меня о фюрере и в ясной форме повторил свое желание иметь хорошие германо-английские отношения. Это желание он высказал мне еще раньше, на одном приеме по случаю моего предыдущего визита в Лондон… Эдуард VIII к тому времени не раз показывал свое весьма дружелюбное расположение к Германии. Так, он тепло поддержал подготовленную мной встречу руководителей германской и английской организаций солдат-фронтовиков. По этому случаю он произнес речь, в которой высказал мысль: никто не способен содействовать развитию добрых отношений между Англией и Германией сильнее, чем люди, которые когда-то находились в окопах друг против друга. Речь эта привлекла к себе тогда большое внимание, тем более, что английский монарх, как известно, с речами вообще-то выступает редко».

После этого выступления заметно активизировалось сотрудничество организаций ветеранов Первой мировой войны Великобритании и Германии. Риббентроп писал: «Эдуард VIII принял немецких ветеранов, а Адольф Гитлер – английских. Таким образом, это стало одной из актуальных тем тех лет. Двусторонние встречи ветеранов, а также основанное мною Германо-английское общество в Берлине с его многочисленными филиалами, и Англо-германское братство в Лондоне, поставившие своей задачей заботу о развитии германо-английской дружбы, стали оказывать гораздо более широкое воздействие». Риббентроп вспоминал и активизацию культурных обменов между двумя странами. Очевидно, что новый посол немало сделал для сближения двух держав. Также ясно, что этому благоприятствовала позиция короля.

Риббентроп признавал, что «никто из нас не предчувствовал тогда, что этот столь популярный монарх вскоре отречется от трона. Правда, до нас дошло однажды, что своей речью, произнесенной перед рабочими Уэльса, он вызвал возмущение влиятельных английских кругов и что ему ставили в упрек его симпатию к Германии». Ныне авторитетные историки считают, что не намерение короля вступить в брак с разведенной американкой Симпсон, а явная пронацистская ориентация короля вызвала кампанию против него: слишком тесное сближение с Германией не было в интересах правящих классов Великобритании.

Узнав о развернутой кампании против короля, Риббентроп, по его словам, «ломал голову над тем, нельзя ли еще что-нибудь сделать с целью повлиять на ход событий. Эдуард VIII показал себя возможным поборником германо-английского взаимопонимания. Поэтому, естественно, в наших интересах было, чтобы он остался королем. Но что тут мог поделать иностранный посол?.. За несколько недель до отречения Эдуарда VIII от престола никакого особого контакта с ним я установить не мог. Это не зависело ни от короля, ни от меня, события развивались слишком стремительно. Несколько раз я встречался с Эдуардом в обществе, но это происходило в довольно широком кругу, а потому беседы были весьма краткими. Доверительная беседа с королем, которую хотели устроить мои друзья, так и не состоялась. Каждый раз этому мешало что-нибудь непредвиденное».

Риббентроп вспоминал: «Вскоре мы услышали по радио усталый голос покорившегося судьбе короля: Эдуард VIII возвестил британскому народу и всему миру о своем отречении от престола. С отречением Эдуарда VIII дело германо-английского сближения лишилось одного из шансов на успех».

И все же Риббентроп продолжал свои усилия по укреплению англо-германского сотрудничества. Одновременно он в 1936 году принял активное участие в подготовке Антикоминтерновского договора, в который первоначально вошли Германия и Япония. В своих мемуарах Риббентроп отмечал: «По этим причинам под договором стоит и моя подпись». Привлечение Риббентропа к работе над Антикоминтерновским пактом в значительной степени объяснялось желанием Гитлера добиться включения в этот пакт Великобритании. Риббентроп вспоминал, что «после подписания Италией Антикоминтерновского пакта… у меня состоялась беседа по этому поводу с английским министром иностранных дел Иденом. Я хотел доказать ему значение этого идеологического сплочения для всего культурного мира… Я указал, что этот пакт не направлен ни против кого другого, кроме мирового коммунизма, и что он открыт для вступления в него и Британии». Правда, Риббентроп признавал: «Разумеется, Антикоминтерновский пакт скрывал в себе и политический момент, причем момент этот был антирусским».

В приговоре Международного военного трибунала говорилось, что Риббентроп «2 января 1938 г., будучи все еще послом в Англии, направил Гитлеру меморандум, в котором изложил свою точку зрения относительно того, что изменение статус-кво на Востоке так, как этого хочет Германия, может быть достигнуто только путем применения силы, и внес свои предложения относительно методов, которые могут помешать Англии и Франции вмешаться в европейскую войну, ведущуюся с целью достижения этого изменения». Было очевидно, что, поддерживая курс на захваты соседних с Германией территорий, Риббентроп в это время считал крайне опасным вовлечение рейха в войну с Англией и Францией.

Прибегая к блефу и шантажу

4 февраля 1938 г. Риббентроп был назначен рейхсминистром иностранных дел Германии. Вскоре после своего назначения Гитлер, как говорилось в приговоре Международного трибунала, сообщил Риббентропу, «что Германия все еще предстоит разрешить четыре проблемы: Австрия, Судетская область, Мемель и Данциг, и указал на возможность… «разрешения военным путем» этих проблем». Если реализация военного варианта возлагалась на вооруженные силы Германии, то рейхсминистерство иностранных дел должно было добиться осуществления целей с помощью давления и угроз. В то же время рейхсминистерство Риббентропа должно было обеспечить дипломатическое прикрытие для военных акций Германии.

На новом посту Риббентроп активно участвовал в проведении агрессивного курса Третьего рейха, что проявилось в методах давления на страны, являвшимися объектами гитлеровских экспансионистских планов. Вскоре после своего назначения Риббентроп оказался причастным к осуществлению аншлюса Австрии. 12 февраля 1938 г. он стал участником встречи А. Гитлера с австрийским канцлером Куртом фон Шушнигом в резиденции фюрера в Берхтесгадене. Обвинения Гитлера Шушнига в проведении антигерманской политики чередовались с угрозами. Гитлер кричал: «Вы что, всерьез рассчитываете, что вы можете задержать меня хотя бы на полчаса?! Я хочу спасти Австрию от такой судьбы, потому что может пролиться кровь! После того, как двинутся армия, штурмовики и «Австрийский легион», никто не сможет остановить их законную месть – даже я!»

Риббентроп представил проект соглашения между Германией и Австрией, в соответствии с которым нацистская партия в Австрии становилась легальной, все нацисты, находившиеся в тюрьмах, освобождались, сторонник нацистов Артур Зейсс-Инкварт назначался министром внутренних дел, другой сторонник нацистов – Эдмунд фон Гляйзе-Хорстенау – министром обороны. В соответствии с проектом соглашения австрийская и германские армии должны были установить тесные отношения и направлять до 100 офицеров для службы в армию другой страны. «Будут приняты меры, – гласил проект соглашения. – для ассимиляции австрийской экономики в германскую экономическую систему». Для этого австрийским министром финансов должен был стать еще один сторонник нацистов – доктор Фишбёк.

Под давлением Шушниг согласился подписать соглашение, но он предупредил Гитлера, что это соглашение нуждается в утверждении президентом Австрии. Гитлер дал австрийскому канцлеру три дня на принятие решения. 15 февраля президент Австрии В. Миклас утвердил соглашение Шушнига с Гитлером. Однако уступки Гитлеру лишь спровоцировали его новые требования, увенчавшееся аншлюсом. 13 марта Риббентроп подписал закон о включении Австрии в германский рейх.

Риббентроп участвовал и в осуществлении грубого давления на Чехословакию. На совещании 28 мая, на котором был Риббентроп, Гитлер приказал командованию вооруженных сил приступить к военным приготовлениям против Чехословакии. Гитлер объявил о своем намерении «стереть Чехословакию с географической карты». В то же время Гитлер рассчитывал добиться отторжения от Чехословакии Судет без применения силы. Он исходил из того, что ни Франция, ни Англия не решатся выступить в защиту Чехословакии.

По мере развития чехословацкого кризиса в 1938 г., Риббентроп поддерживал тесный контакт с руководителями судетских нацистов. В августе 1938 г. он принял участие во встрече с представителями Венгрии, добиваясь от этой страны соучастия в разделе Чехословакии. Однако Венгрия отказалась от этого, ссылаясь на свою неподготовленность к военным действиям. К тому же организованное сторонниками Гитлера в Судетах восстание было подавлено властями Чехословакии в считанные часы.

Во время встречи Гитлера и Чемберлена в Берхтесгадене 15 сентября 1938 г., в которой принял участие Риббентроп, германская сторона проявила готовность к компромиссу. Однако поступившие в Берлин сведения о том, что Франция и Англия не намерены применять оружие, а Польша и Венгрия готовы принять участие в дележе Чехословакии позволили Гитлеру проявлять бо́льшую жесткость во время его второй встречи с Чемберленом 22–23 сентября в годесберге.

Шантаж Гитлера возымел свое действие. Запад капитулировал.

Риббентроп принял участие в совещании в Мюнхене и подготовке Мюнхенского соглашения о передаче Судетской области Германии. Одновременно он стал участником переговоров Гитлера с Чемберленом в Мюнхене 1 октября, в ходе которого было подписано англо-германское соглашение. Риббентроп вспоминал: «В этом дополнительном соглашении между Англией и Германией обе стороны договаривались о том, что договор о военно-морских флотах должен оставаться прочным как символ решимости обоих наших народов никогда не воевать друг против друга».

Тем временем Чехословакия доживала последние месяцы. Опираясь на поддержку Германии, правительство Словакии, возглавлявшееся католическим прелатом Иозефом Тисо, потребовало отделения от Чехии. 13 марта Риббентроп присутствовал на встрече Тисо с Гитлером в Берлине. После возвращения Тисо в Братиславу, парламент, состоявший из его сторонников, провозгласил независимость Словакии. 15 марта Тисо направил Гитлеру прошение взять Словацкое государство под защиту Третьего рейха.

В ответ на события в Словакии президент Чехословакии Эмиль Гаха добивался встречи с Гитлером. По поручению Гитлера Риббентроп известил Гаху о готовности Гитлера принять его. Было уже за полночь 15 марта, когда Гитлер сообщил прибывшим из Праги гостям, что еще 12 марта он отдал приказ германским войскам вступить в Чехословакию и включить ее в Германский рейх. Он сказал, что 15 марта в 6 часов утра немецкие войска войдут на чешскую территорию, а германские военно-воздушные силы захватят чешские аэродромы. Гитлер потребовал согласия на включение Чехии в Третий рейх.

Было 2.15 ночи, когда Гитлер выпроводил гостей. В соседней комнате на них стали оказывать давление Геринг и Риббентроп. Гаха и Хвалковский отказывались подписать соглашение. По словам французского посла в Берлине Кулондра, Геринг и Риббентроп «были безжалостными. Они буквально гонялись за Гахой и Хвалковским вокруг стола, на котором лежали документы, подсовывали им ручки, постоянно повторяя, что, если они будут упорствовать в своем отказе, то половина Праги будет лежать в развалинах через два часа».

Президент Чехословакии 66-летний Гаха не выдержал давления и упал в обморок. После того, как с помощью инъекции какого-то медикамента, Гаха был приведен в чувство, Риббентроп заставил его поговорить по телефону с правительством Чехословакии в Праге. Гаха рассказал своим коллегам о том, что от него требовали Гитлер и другие. Он высказался за то, чтобы капитулировать. 15 марта в 3 часа 55 минут Гаха и Хвалковский подписали навязанные им документы. В тот же день 15 марта 1939 г. Риббентроп подписал закон об учреждении протектората Богемии и Моравии.

20 марта 1939 г. Риббентроп приступил к осуществлению еще одного пункта плана, объявленном ему Гитлером год назад – аннексии Мемеля (Клайпеды). Он встретился с министром иностранных дел Литвы Юозасом Урабайсом, который возвращался на родину из Рима. Риббентроп потребовал, чтобы Литва передала Германии Мемель и прилегавший к нему округ. В противном случае, предупредил рейхсминистр, фюрер «будет действовать с молниеносной скоростью».

20 марта статс-секретарь рейхсминистерства Вайцзеккер заявил правительству Литвы, что «нельзя терять время», потребовав немедленной отправки полномочной правительственной делегации этого прибалтийского государства для подписания акта о передаче района Мемеля Германии.

20 марта представители литовского правительства прибыли самолетом в Берлин. В тот же день из Свинемюнде отплыло боевое судно «Дейчланд», на борту которого находились Гитлер и адмирал Редер. Судно взяло курс на Мемель. Операция была задумана таким образом, чтобы Гитлер появился в Мемеле после капитуляции литовцев.

Однако литовская делегация проявила некоторое упрямство и переговоры затягивались. Страдавший от морской болезни Гитлер посылал в Берлин одну радиограмму за другой, но Риббентроп не мог дать положительного ответа. Лишь в 1.30 ночи 23 марта литовцы капитулировали. Риббентроп направил Гитлеру послание на борт судна. В 2.30 дня 23 марта Гитлер уже выступал в Мемеле с балкона городского здания, провозглашая «освобождение» «германской земли», утраченной после подписания Версальского договора.

«Новый Бисмарк»?

Теперь наступил черед последнего пункта плана, изложенного Гитлером Риббентропу при его назначении на пост министра иностранных дел, – присоединение Данцига. Свободный город Данциг, в котором подавляющая часть населения составляли немцы, обрел свой статус под контролем Лиги наций после 1919 года. Между тем это обстоятельство, как и вся польско-германская граница, проведенная в соответствии с Версальским договором и состоявшимся затем плебисцитом в Силезии, вызывали постоянное недовольство значительной части населения Германии, так как создание независимой Польши привело к тому, что в ее пределах оказалось значительное число немцев. (По польским данным их было около 750 тысяч; по немецким – более 1 миллиона.) В Германии постоянно говорили о дискриминации немцев в Польше.

Однако требования о пересмотре польско-германской границы и, прежде всего, включения Данцига в рейх, сдерживались в нацистской Германии в первые годы ее существования, поскольку польско-германские отношения регулировались совместной декларацией от 26 января 1934 года «о мирном разрешении споров». С тех пор две страны сотрудничали на международной арене. Польша и Германия совместными усилиями сорвали подписание Восточного пакта, направленного на обуздание гитлеровской агрессии. Польша и Германия действовали согласовано и в ходе раздела Чехословакии. В то время как в Судетскую область вступали германские войска, 2 октября 1938 г. Польша захватила земли Тешинской Силезии, принадлежавшие Чехословакии.

Злобная и близорукая антисоветская политика Варшавы на протяжении всего существования польского независимого государства с 1918 г., вновь проявилась в подготовке германо-польского похода на Украину в конце 1938 года. При этом плацдармом для нападения была избрана Карпатская Русь (или Закарпатская Украина), отделенная от Чехословакии. Французский посол в Берлине Кулондр писал в декабре 1938 года: «Что касается Украины, то на протяжении последних десяти дней о ней говорят все национал-социалисты… Похоже, что пути и средства еще не определены, но цель, по-видимому, точно установлена – создать Великую Украину, которая станет житницей Германии. Для достижения этой цели надо будет подчинить Румынию, убедить Польшу, отторгнуть земли у СССР. Германский динамизм не останавливается ни перед одной из этих трудностей, и в военных кругах уже поговаривают о походе на Кавказ и Баку».

24 октября 1938 г. в беседе с польским послом Иозефом Липским Иоахим Риббентроп говорил о необходимости разработать совместную польско-германскую позицию по отношению к СССР. Польше было предложено присоединиться к Антикоминтерновскому пакту. (К тому времени участниками пакта были лишь Германия, Япония и Италия.) Правда, одновременно Риббентроп потребовал, чтобы Польша передала Германии Данциг (Гданьск) и экстерриториальную полосу для сооружения автострады и многоколейной железной дороги между Западной и Восточной Пруссией.

В ноябре 1938 г. представители министерства иностранных дел Германии вновь запросили польских руководителей: «Не имеет ли Польша проектов в отношении кавказской нефти и вообще существует ли у Польши план экономического проникновения в Россию?»

В Варшаве охотно откликались на эти запросы и посулы. В это время Германия принимала меры по расширению внешнеполитического фронта против СССР. 24 февраля 1939 г. к Антикоминтерновскому пакту присоединились Венгрия и созданный японскими оккупантами марионеточный режим Маньчжоу-го, а 27 марта – франкистская Испания.

Прибыв в Варшаву накануне 5-й годовщины германо-польской декларации от 26 января 1934 г., Риббентроп в своем выступлении в Варшаве 25 января 1939 г. заявил: «Основной частью внешней политики Германии является неуклонный прогресс и укрепление дружественных отношений с Польшей на базе существующего между ними соглашения, что находится в соответствии с твердой волей фюрера… Таким образом, Польша и Германия могут смотреть в будущее с полным доверием, основываясь на своих взаимоотношениях».

Руководители Польши также выражали готовность укреплять сотрудничество с Германией. Они согласились признать Данциг немецким городом и обеспечить связь Восточной Пруссии с остальной Германии. Однако польское правительство не пожелало включения Данцига в состав рейха.

21 марта 1939 г. Риббентроп вновь предъявил германские требования к Польше относительно Данцига и создании экстерриториальной дороги, но на сей раз значительно резче. В то же время он подчеркивал, что соглашение между Германией и Польшей должно иметь «определенную антисоветскую направленность».

Отказ Польши согласиться на передачу Данцига Германии привел к тому, что территориальные требования к этой стране превратились в первоочередные внешнеполитические задачи рейха. Переход «от любви к ненависти» в германо-польских отношениях был резким и быстрым. По распоряжению Гитлера в штабе верховного командования была подготовлена директива о подготовке нападения на Польшу (операция «Вайс»). 3 апреля 1939 г. В. Кейтель отдал распоряжение о том, чтобы проведение «операции Вайс» стало возможным «в любое время, начиная с 1 сентября 1939 г.» В то же время английский историк А. Тейлор прав, полагая, что Гитлер, как и в предыдущих случаях, стремился на первых порах добиться успеха без применения силы, а с помощью запугивания.

Враждебные действия Германии по отношению к Польше вызвали острый международный кризис. Объективные наблюдатели отмечали безвыходность положения Польши в случае развязывания войны. Военный атташе Великобритании в Варшаве Суорд, замечая, что Польша с трех сторон окружена Германией, вряд ли сможет выстоять. Атташе подчеркивал, что у Польши лишь 600 самолетов, которые не идут ни в какое сравнение с немецкими. Он указывал, что польская сухопутная армия плохо оснащена в техническом отношении. Суорд писал, что поляки не смогут защитить Данцигский коридор и будут вынуждены отступать до Вислы. Единственная страна, которая могла защитить Польшу, был СССР. Суорд подчеркивал, что «дружественная Россия жизненно необходима для Польши».

Однако ни Польша, ни Великобритания, ни другие западные страны не желали участия СССР в мерах по обузданию германской агрессии. А. Тейлор отметил сходство в позициях Польши и Великобритании: «Обе страны выиграли от удивительного совпадения обстоятельств, при которых завершилась Первая мировая война, когда и Германия, и Россия потерпели поражения. Этим обстоятельством Польша была обязана своей иллюзорной независимостью; благодаря им Англия приобрела величие и авторитет, которые можно было поддержать без особых усилий. Обе страны хотели, чтобы мир оставался таким же, каким он стал в 1919 году. Польша не желала пойти и с Германией, и с Советской Россией. Англичане не желали и думать о решающей победе любой из них».

Давно стремясь развязать войну между Германией и СССР, Великобритания хотела воспользоваться международным кризисом вокруг Польши для того, чтобы втянуть СССР в неминуемый конфликт. В то же время она не желала такого участия СССР в будущей войне, которая бы привела нашу страну к победе. А. Тейлор отмечал, что правители Великобритании «хотели, чтобы русскую помощь можно было включать и выключать поворотом крана, а они, и, может быть, поляки, имели бы возможность поворачивать его».

И все же, несмотря на проводимую Западом политику в отношении СССР, Советское правительство 17 апреля выступило с новой инициативой, направленной на обуздание агрессора. В этот день нарком иностранных дел М. М. Литвинов внес предложение о пакте взаимопомощи между Англией, Францией и СССР, к которому могла бы присоединиться и Польша.

Однако 9 мая правительство Чемберлена отвергло советское предложение о пакте взаимопомощи. В том же месяце польское правительство отказалось принять и советский проект двустороннего договора о взаимной помощи, а летом не пожелало пропускать Красную Армию к германским границам вопреки просьбам правительств Англии и Франции. Эта позиция польского правительства в значительной степени способствовала срыву переговоров СССР с Англией и Францией и оставила польскую армию без реальных союзников наедине с хорошо вооруженным вермахтом.

Риббентроп принимал участие в разработке дипломатических мероприятий в ходе подготовки нападения Германии на Польшу. 12 августа 1939 г. он вел переговоры с Италией, чтобы добиться ее участия в возможной общеевропейской войне.

В то же время, опасаясь войны на два фронта, германское руководство стало изыскивать возможности договориться с советским правительством. В своих мемуарах разработчик «антирусского» (по его же признанию) Антикоминтерновского пакта утверждал: «Искать компромисса с Россией было моей сокровенной идеей». Он доказывал свой приоритет в принятии усилий, направленных на создание договора о ненападении. Риббентроп привел текст телеграммы, направленной им германскому послу в Москве Шуленбургу 14 августа 1939 г. В ней, в частности, говорилось: «В результате ряда лет идеологической вражды Германия и СССР сегодня действительно испытывают друг к другу недоверие. Еще предстоит убрать много накопившегося мусора. Но можно констатировать, что и за это время естественная симпатия немцев ко всему истинно русскому никогда не исчезала. На этом можно строить политику обоих государств».

Риббентроп вспоминал: «Сначала я предложил послать в Москву не меня, а другого полномочного представителя – я подумал прежде всего о Геринге. Принимая во внимание мою деятельность в качестве посла в Англии, мои японские связи и всю мою внешнюю политику, я считал, что для миссии в Москве буду выглядеть деятелем слишком антикоммунистическим. Но фюрер настоял на том, чтобы в Москву направился именно я, сказав, что это дело «я понимаю лучше других». Возможно, что Гитлер учитывал участие Риббентропа в боевых действиях на Восточном фронте и его появление на юге Украины в разгар Гражданской войны. К тому же не исключено, что Риббентроп не знал того, что Геринг в это время готовился к вылету в Лондон для подписания там соглашения между Германией и Великобританией, подобного Мюнхенскому.

К этому времени московские переговоры СССР с представителями Англии и Франции о коллективном отпоре гитлеровской Германии зашли в тупик. Перед СССР возникла реальная возможность «нового Мюнхена». При этом сделка между Германией и Англией могла приблизить войну к советским границам, когда бои на Халхин-Голе достигли решающей стадии. 17 августа 6-я японская армия, численностью 75 тысяч человек, имея 500 орудий, 182 танка и 500 самолетов, развернула новое наступление против советских и монгольских частей. 20 августа наши войска начали контрнаступление на японские позиции, но его исход еще никто не мог предугадать.

21 августа Сталин получил просьбу Гитлера принять Риббентропа 22 или 23 августа. Советской разведке было известно, что 23 августа ожидается прибытие Геринга в Лондон для ведения переговоров с Чемберленом. В случае если бы Сталин отказался принять Риббентропа 23 августа, в этот же день начались бы переговоры Геринга в Лондоне, которые могли бы увенчаться сделкой за спиной СССР и за его счет. Тогда Германия могла бы напасть на Польшу, в считанные дни оккупировать ее, а затем захватить страны Прибалтики и оказаться на западных рубежах СССР. Между тем СССР не был готов к войне, а расстояние от западных границ СССР до Москвы и Ленинграда было довольно коротким. В то же время проект договора с Германией о ненападении позволял нашей стране получить известный выигрыш во времени. Обсуждавшееся в переписке соглашение о разделе сфер влияния между СССР и Германией позволяло бы остановить немцев на достаточно большом расстоянии от Москвы, Ленинграда и Киева. Исходя из этого, Сталин 21 августа дал согласие Гитлеру на прибытие в Москву Риббентропа 23 августа.

23 августа 1939 года Иоахим фон Риббентроп прибыл в Москву и после краткого визита в германское посольство направился в Кремль. По словам Риббентропа, в переговорах приняли участие помимо него и посла графа Ф.-В. фон дер Шуленбурга, И. В. Сталин, В. М. Молотов, а также два переводчика от каждой из сторон. Первым высказался Риббентроп. «Затем, – по его словам, – заговорил Сталин. Кратко, без лишних слов. То, что он говорил, было ясно и недвусмысленно и показывало, как мне казалось, желание компромисса и взаимопонимания с Германией… Сталин с первого же момента нашей встречи произвел на меня сильное впечатление: человек необычайного масштаба. Его трезвая, почти сухая, но столь четкая манера выражаться и твердый, но при этом и великодушный стиль ведения переговоров показывали, что свою фамилию он носит по праву. Ход моих переговоров и бесед со Сталиным дал мне ясное представление о силе и власти этого человека, одно мановение руки которого становилось приказом для самой отдаленной деревни, затерянной где-нибудь в необъятных просторах России, – человека, который сумел сплотить двухсотмиллионное население своей империи сильнее, чем какой-либо царь прежде».

В ночь с 23 на 24 августа 1939 года после переговоров, длившихся без перерыва несколько часов, советско-германский договор о ненападении был подписан. Статья 3 договора гласила: «В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу». Договор был заключен сроком на 10 лет и автоматически мог быть продлен на следующие пять лет за год до истечения этого срока.

Договор о ненападении с Германией был, по сути, соглашением о перемирии, заключенным примерно за неделю до начала войны. Хотя этого тогда не знали, но благодаря договору СССР получил временную передышку на 22 месяца, что позволило нашей стране наращивать свой военный потенциал. Кроме того, договор сопровождался подписанием соглашения об экономическом сотрудничестве с Германией. Это соглашение позволило СССР приобрести в Германии немало промышленного оборудования для своих заводов, в том числе и военных.

Как и всякие подобные соглашения, это предвоенное перемирие сопровождалось договоренностью и о демаркационной линии между двумя сторонами, которая поставила предел продвижению германских войск на восток. Вследствие этого, несмотря на крупные поражения наших войск летом 1941 года, германским войскам понадобилось два месяца, чтобы добраться до бывшей советско-эстонской границы. Лишь в конце сентября они сумели взять Киев. Германским и румынским войскам потребовалось более полутора месяца, чтобы овладеть Молдавией.

Заключение советско-германского договора о ненападении в ночь с 23 на 24 августа 1939 г. Гитлер счел выдающимся дипломатическим успехом. Именно тогда Гитлер назвал Риббентропа «новым Бисмарком».

Просчет Риббентропа

В эти дни Риббентроп не исключал возможности «нового Мюнхена». 25 августа Риббентроп, по его словам, предложил Гитлеру «еще раз предпринять попытку в отношении Англии». Одновременно он попросил Гитлера отменить приказ о начале нападения на Польшу 26 августа 1939 года в 4 часа 30 минут утра. Приказ был аннулирован за несколько часов до начала военных действий.

Ситуация во многом напомнила ту, что существовала перед заключением Мюнхенского соглашения. Вооруженные силы Германии были приведены в состояние полной боевой готовности. Запад явно не желал воевать. СССР был нейтрализован. (Правда, если в ходе кризиса из-за Судет, чехословацкое правительство лишь под давлением Запада отказалось от советской помощи, то в 1939 году правительство Польши пренебрегло советами стран Запада и вопреки им и здравому смыслу добровольно отказалась пропустить советские войска для отражения немецкого нападения на польско-германской границе. Если в ходе судетского кризиса западные державы угрожали войной против СССР вместе с Германией в случае, если бы он стал помогать Чехословакии, то в 1939 году Англия и Франция стремились столкнуть СССР и Германию в смертельной схватке, а сами остаться в стороне.)

Отличия же от кризиса осенью 1938 года были в пользу Гитлера. На сей раз генералы не были готовы свергнуть Гитлера в случае начала военных действий. Среди заговорщиков лишь шли разговоры о том, чтобы выступить в случае, если военные действия примут неблагоприятный для Германии характер.

Теперь после мюнхенского успеха, а затем – захвата Чехии, правительство рейха было уверено в повторении недавних достижений. Как и несколько месяцев назад, Данциг и экстерриториальная дорога служили лишь удобным предлогом для гораздо бо́льших захватов в Польше. Те земли, которые вошли в состав Польши по Версальскому миру, и на которых проживало около 1 миллиона немцев, могли быть захвачены рейхом. Становилось вероятным и превращение остальной Польши в такой же протекторат, каким стала после 15 марта 1939 года Чехия.

Задача гитлеровской дипломатии состояла в том, чтобы убедить страны Запада в необходимости еще раз капитулировать и согласиться с немецкими захватами польских земель. Как это было в 1938 г. с Чехословакией, эта капитуляция должна была сопровождаться давлением Англии и Франции на Польшу. В случае же, если бы Польша отказалась подчиниться такому давлению, Германия могла бы смело начать военные действия, зная, что западные страны, которые уговаривали Польшу принять немецкие требования, не вступятся за нее. Даже после начала военных действий Германия могла вновь предложить Западу сделку, которая могла бы постфактум признать ее поглощение Польши. В любом случае невмешательство Запада в германо-польский конфликт казалось вероятным.

Исходя из этих соображений, германская дипломатия в последние дни августа предпринимала шаги для того, чтобы убедить западные державы оказать давление на Польшу и заставить ее пойти на уступки. Пытаясь оправдать проводившуюся им политику, Риббентроп в Нюрнбергской тюрьме старался доказать, что не он и Гитлер, а правительства Англии и Польши своими действиями внесли решающий вклад в развязывание войны. Риббентроп вспоминал, что 25 августа Гитлер встретился с английским послом Гендерсоном и объявил ему о готовности заключить договор о взаимной помощи между Германией и Великобританией «после урегулирования германо-польского вопроса». Гендерсон вылетел в Лондон с этим предложением Гитлера.

С 25 по 28 августа британское правительство обсуждало предложения Гитлера. 28 августа Лондон запросил Варшаву: уполномочивает ли она сообщить германскому правительству, что Польша готова немедленно вступить в прямые переговоры с Германией. Казалось, все шло по мюнхенскому сценарию.

В своих воспоминаниях Риббентроп писал: «Переданный Гитлеру меморандум британского правительства содержал следующую констатацию: «Правительство Его Величества уже получило окончательное заверение польского правительства, что последнее готово на этой основе вступить в обсуждение данного вопроса». Однако Риббентроп указывал на то, что «в опубликованной после начала войны британским правительством «Голубой книге» бросается в глаза отсутствие этого упомянутого заверения польского правительства. Поскольку запрос был сделан в 14 часов, а Гендерсон вылетел из Лондона в 17 часов, оно должно было поступить в Лондон именно в этот промежуток времени. До сих пор сохраняемый в тайне дословный текст ответа польского правительства имеет решающее значение для оценки дальнейшего развития событий».

Указывая на то, что «эти важные документы отсутствуют», Риббентроп утверждал: «Этот бросающийся в глаза факт можно объяснить только тем, что польское правительство ясного «да» как раз и не сказало, т. е. такого «да», которое и практически тоже означает немедленные переговоры, а не то пресловутое «да» дипломатов, которое представляет лишь замаскированную перифразу «нет». Польская позиция 30 и 31 августа оправдывает предположение, что Польша вопреки утверждению британского меморандума от 28 августа за действительное начало немедленных прямых переговоров не высказалось». Видимо, памятуя о недавних событиях, польское правительство не спешило идти на переговоры, которые подозрительно напоминали те, что привели к захватам Судет, остальной Чехии и Клайпеды.

Риббентроп вспоминал: «Поздним вечером 28 августа, в 22 час. 30 мин., посол Гендерсон передал меморандум британского правительства Адольфу Гитлеру. Обращало на себя внимание, что в этом документе предложение о заключении германо-английского пакта о взаимопомощи затрагивалось совершенно бегло. С другой стороны, примечательно, что британское правительство было согласно с Гитлером в том, что и оно тоже видело одну из главных опасностей возникшей между Германией и Польшей ситуации в сообщениях об обращении с меньшинствами. (Речь шла о преследованиях немцев, проживавших в Польше. – Прим. авт.) В третьем абзаце меморандума английское правительство указывало на то, что всё зависит от способа решения существующих между Германией и Польшей спорных вопросов, а также от метода, который будет применен… Британское правительство… заявляло, что, по его мнению, в качестве следующего шага между германским и польским правительствами должны быть начаты прямые переговоры, отвечающие вышеназванным принципам. Британское правительство надеется, говорилось в меморандуме, что германское правительство со своей стороны тоже будет готово согласиться на такую процедуру». Ничто в ответе английского правительства не свидетельствовало о готовности дать решительный отпор германскому давлению на Польшу.

В присутствии Риббентропа Гендерсон передал меморандум британского правительства Гитлеру. Риббентроп, по его словам, «напомнил, что Чемберлен в свое время сказал, что его «самое горячее желание» – достигнуть взаимопонимания с Германией». Министр уверял, что его «реплика способствовала ослаблению напряженной атмосферы, и, в конце концов, фюрер сказал, что изучит ноту».

В воспоминаниях Риббентропа говорится: «Во второй половине следующего дня (29 августа) Гендерсона попросили прибыть к 18 час. 45 мин. в Имперскую канцелярию. Британский посол вел себя во время этого обсуждения весьма резко и даже позволил себе ударить кулаком по столу. Такое поведение чуть было не побудило фюрера, как он позже сказал Гессу, немедленно прекратить всякое обсуждение, но мне удалось вовремя вмешаться и, переведя разговор на другую тему, охладить вспыхнувшие страсти, не допустить срыва переговоров. В конце концов, Гитлер передал Гендерсону свой ответ в письменной форме».

Риббентроп так изложил этот меморандум: «Германское имперское правительство… 1) несмотря на скептическую оценку перспектив таких прямых переговоров с польским правительством, желает согласиться на предложение английского правительства; 2) принимает предложенное посредничество британского правительства в вопросе о направлении в Берлин наделенного соответствующими полномочиями представителя польского правительства и рассчитывает на его прибытие в среду 30 августа; 3) во всех своих предложениях никогда не имело намерения затрагивать жизненно важные интересы Польши или ставить под вопрос существование независимого Польского государства; 4) готово немедленно выработать предложения для приемлемого решения и (если удастся, сделать это еще до сообщения о направлении польского представителя) предоставить их в распоряжение британского правительства».

Комментируя этот меморандум, А. Тейлор в своей книге «Истоки Второй мировой войны» писал: «Это было отступлением от позиции, которую Гитлер занимал с 26 марта и затем ревностно подтверждал: он никогда не будет вести прямые переговоры с поляками. Хотя Гендерсон жаловался, что это требование опасным образом приближается к ультиматуму, он был готов его принять; он считал, что «это – единственный шанс предотвратить войну». Однако ценой предотвращения войны были бы переговоры с Гитлером, который наверняка потребовал бы от Польши существенных территориальных и иных уступок.

Риббентроп вспоминал: «Посол Гендерсон передал своему правительству германский ответ еще вечером 29 августа по телеграфу. Донесение его… поступило в Лондон в 0 час. 15 мин. Первой непосредственной реакцией английского правительства была направленная в Берлин телеграмма следующего содержания: ожидать прибытия польского представителя для начала переговоров ранее чем через 24 часа «неразумно». Гендерсон 29 августа сообщил лорду Галифаксу по телеграфу о передаче по назначению этой поступившей ему телеграммы. При этом он процитировал замечание Гитлера, что от Варшавы до Берлина можно долететь за полтора часа. В качестве собственного комментария Гендерсон добавил в своей телеграмме: сам он за то, «чтобы польское правительство в последний час все же проглотило пилюлю этой попытки, дабы установить непосредственные отношения с Гитлером, пусть даже ради одного того, чтобы убедить весь мир, что оно со своей стороны готово принести жертву для сохранения мира…» Таким образом, Англия, как и во время судетского кризиса, занялась уговариванием правительства другой страны в пользу переговоров с Гитлером.

Тейлор писал: «Гендерсон давил на свое правительство. Он убеждал французское правительство, чтобы то немедленно добилось визита Бека в Германию. Он особенно был настойчив в отношении посла Липского. Однако Липский никак на это не реагировал. Кажется, что он не удосужился сообщить о требовании Гитлера в Варшаву. Французское же правительство отреагировало живо: французы сказали Беку, чтобы тот направлялся в Берлин немедленно. Но решение зависело от британского правительства. Англичане получили то, что они хотели и на что постоянно намекали Гитлеру: прямые переговоры между Польшей и Германией. Гитлер выполнил то, что от него хотели; а поляки не смогли это сделать. У англичан были серьезные сомнения в том, что поляки появятся в Берлине по приказу Гитлера. Сообщая о настроениях Чемберлена в Вашингтон, посол США Джозеф Кеннеди писал: «Откровенно говоря, думая о том, кто проявит больше рассудительности, он более сомневается в поляках, чем в немцах». В Берлине знали об этих настроениях и не сомневались, что Польша оказалась в полной изоляции, и ее никто не будет поддерживать на Западе.

Однако, как отмечал Риббентроп, «инициативе своего берлинского посла – в любом случае не отвергать наотрез предложение Гитлера – британское правительство не последовало. Оно не передало немедленно ответную ноту Германии польскому правительству и тем самым замедлило вручение ему германского приглашения к переговорам. Хотя оно незамедлительно проинформировало британского посла в Варшаве сэра Кеннарда, но при этом дало ему указание не сообщать польскому правительству ответ Гитлера до получения им новых инструкций из Лондона». Гитлер и Риббентроп не учитывали того, что после захвата Чехии, мюнхенское соглашение подвергалась острой критике со стороны широкой оппозиции на Западе. На сей раз Великобритания не спешила оказывать слишком жесткое давление на другую страну, оказавшуюся в ситуации, схожей с той, в какой была Чехословакия в сентябре 1938 года. Поэтому вновь пойти точно по мюнхенскому сценарию история не могла. Однако поведение правительства Чемберлена опасно приближалось к мюнхенскому образцу.

Обвиняя британскую дипломатию в двуличии и коварстве, Риббентроп писал: «Огромнейший исторический интерес представляет выяснение вопроса о том, какая взаимосвязь существует между инструкциями британского правительства своему послу в Варшаве и тем фактом, что в течение того же 30 августа было принято, хотя еще и не объявлено, решение провести в Польше всеобщую мобилизацию. Момент этой мобилизации, о которой нам в тот же день было конфиденциально сообщено, имеет для общей оценки кризиса крупнейшее значение. Она резко противоречит мнимому заверению Польши о ее готовности к прямым переговорам с Германией». Пытаясь доказать, что объявление мобилизации в Польше стало причиной войны, Риббентроп словно забывал о том, что уже с весны 1939 года в Германии полным ходом шла подготовка нападения на Польшу по плану «Вайс» и лишь по его просьбе это нападение было отложено на неделю.

По словам Риббентропа, в течение 30 августа «британское правительство… явно обдумывало, как найти укрытие в зарослях затяжных тактических процедур. Особенно отчетливо это проявилось в телеграмме, которую Галифакс направил вечером в 18 час. 50 мин. 30 августа послу Гендерсону… В ней Гендерсону дается указание предложить германскому правительству через польское посольство сначала пригласить Варшаву обсудить «инициативу проведения переговоров», хотя германское имперское правительство уже с 28 августа имело британо-польское обещание немедленной готовности к переговорам и ответило на него предложением их конкретной даты!».

Риббентроп вспоминал: «Нота британского правительства, содержащая ответ на заявление Адольфа Гитлера от предыдущего дня (29.8), поступила в английское посольство в Берлине 30 августа между 20 и 23 часами. Посол Гендерсон договорился со мной о встрече в 23 часа. Учитывая позднее поступление ноты, беседа могла состояться только в полночь. В меморандуме, который Гендерсон захватил с собой и передал мне, британское правительство отступило от своей позиции, занятой им двумя днями раньше (28.8). Тогда оно потребовало «немедленных прямых переговоров» в качестве «логичного следующего шага»; теперь же лондонский кабинет поддерживал предложение о проведении германо-польских переговоров хотя и «со всей срочностью», но «не сегодня же». При этом британское правительство явно желало германо-польской дискуссии уже не о предмете самого спора, а о «способе установления контакта и о подготовке обсуждения».

«При передаче мне британской ноты посол Гендерсон в соответствии со своими инструкциями сообщил, что его правительство не в состоянии рекомендовать польскому правительству согласиться с предложенной германским правительством процедурой переговоров. Оно рекомендует вести их нормальным дипломатическим путем, т. е. начать передачей своих предложений польскому послу и тем самым дать ему возможность с согласия своего правительства приступить к подготовке прямых германо-польских переговоров. В случае же если бы германское правительство направило эти предложения также и британскому правительству и последнее пришло бы к мнению, что эти предложения представляют собой разумную основу для урегулирования подлежащих обсуждению проблем, оно употребило бы свое влияние на Варшаву в духе их решения». Таким образом, британское правительство не видело в германских предложениях о переговорах ничего угрожающего интересам Польши, но лишь отказывалось принуждать Варшаву принять их.

Риббентроп писал: «Я со своей стороны указал Гендерсону на то, что, согласно поступившим к нам конфиденциальным сообщениям, в течение этого дня уже было принято решение о польской всеобщей мобилизации. Я обратил, далее, его внимание на тот факт, что германская сторона тщетно ожидала прибытия польского представителя, а потому вопрос эвентуального предложения больше не может сохранять свою актуальность. Но дабы предпринять еще одну попытку решения, я зачитал и подробно пояснил послу подготовленные германские предложения, которые Адольф Гитлер лично продиктовал мне с точными указаниями».

После войны англичане, доказывая, что они не имели возможность толком ознакомиться с немецкими предложениями, обвиняли Риббентропа в том, что он слишком быстро их зачитал. Однако переводчик Пауль Шмидт в своей книге воспоминаний «Statist auf diplomatischer Buhne» писал: «Риббентроп зачитал Гендерсону предложения на немецком языке, однако, вопреки неоднократным позднейшим утверждениям без какой-либо спешки, а, наоборот, давая при этом пояснения по некоторым пунктам». Комментируя эти претензии англичан, Риббентроп писал: «Британский посол совершенно правильно понял все основные пункты германских предложений и сообщил их своему правительству. В своих воспоминаниях «Failure of a Mission» (p. 273) Гендерсон сообщает на сей счет, что он сам сразу после беседы с польским послом Липским в 2 часа утра назвал в качестве главных пунктов германских предложений аншлюс Данцига к рейху и проведение народного голосования на территории коридора. Гендерсон замечает по этому поводу, что он охарактеризовал их как не слишком неприемлемые и порекомендовал Липскому, чтобы его правительство предложило немедленную встречу маршала Рыдз-Смиглы с Герингом». Таким образом, английский посол не только понял суть германских предложений, но, от имени своего правительства высказал Польше свое положительное отношение к ним.

После встречи с Гендерсоном Риббентроп, по его словам, «доложил фюреру, что Гендерсон был очень озабочен и мое убеждение, что английская гарантия Польше вступит в силу, еще более усилилось. Я рекомендовал дополнительно передать Гендерсону сообщенные мною устно германские предложения также и в письменном виде. Гитлер это предложение отклонил, но сделал так, что 31 августа в первой половине дня текст их через Геринга и Далеруса все же попал в руки британского посла».

Тем временем, после окончания встречи с Риббентропом, Гендерсон, по словам Тейлора, «в 2 часа ночи связался с Липским и предложил ему встретиться с Риббентропом. Липский не отреагировал на это и пошел спать».

Одновременно английское правительство, по словам Риббентропа, передало в Варшаву содержание своей ноты германскому правительству. Риббентроп писал: «Из данной телеграммы видно, что британское правительство продолжает следовать своей тактике затягивания, советуя польскому правительству «без промедления» быть «при определенных условиях» готовым к прямым переговорам. Но совет этот дан не с целью, скажем, быстрого урегулирования кризиса, а – как многозначительно говорится в той же телеграмме – «с учетом внутреннего положения в Германии и мирового общественного мнения»! Однако под ссылкой на «внутреннее положение в Германии», согласно показаниям свидетеля Гизевиуса на Нюрнбергском процессе, можно подразумевать только наличие крупного заговора, участники которого в сотрудничестве с Англией намеревались свергнуть германское правительство».

Ссылаясь на показания Гизевиуса, Риббентроп пояснял: «Группа немецких заговорщиков (к которым принадлежали, в частности, министры, начальник генерального штаба, генералы, высшие чиновники) заклинала в эти дни Англию не поддаваться германским желаниям, а «оставаться твердой», ибо тогда возникнет война, армия откажется повиноваться Гитлеру и Англия сможет вместе с ней ликвидировать национал-социализм и убрать Гитлера». Последующие события показали, что, хотя Англия не поддержала Германию, заговорщики не выступили.

По словам Тейлора, после долгих проволочек «англичане… направили требование Гитлера в Варшаву 31 августа в 12.25, то есть через двадцать пять минут после истечения ультиматума, если такой имел место. Англичане не ошиблись в оценке польского упрямства. Бек, которому сообщили про требование Гитлера, немедленно ответил: «Если меня пригласят в Берлин, я конечно не поеду. У меня нет намерения, чтобы со мной обошлись как с президентом Гаха». Для таких подозрений у Бека были веские основания.

31 августа к переговорному процессу был подключен Геринг и Далерус. Последний прибыл в английское посольство с текстом германских предложений. По словам Риббентропа, «Гитлер еще раз ожидал вмешательства Англии или появления наделенного необходимыми полномочиями польского представителя». Возможно, что Гитлер все еще рассчитывал на возможность повторения Мюнхена, но, скорее всего, он был вполне удовлетворен позицией Англии, а добровольная капитуляция Польши ему уже не была нужна.

Тем временем посол Гендерсон позвал к себе Липского. Тот отказался придти. Далерус и советник английского посольства Огливи-Форбс направились к Липскому. Тот был непоколебим. Он отказался даже взглянуть на германские условия. Когда Далерус покинул польское посольство, Липски сказал, что не надо было прибегать к этому посреднику, а «германские предложения – это ловушка».

Германские спецслужбы внимательно следили за перемещениями по Берлину Далеруса и Гендресона. Тейлор писал: «К каким выводам они могли придти? Было ясно, что Гитлер сумел вбить клин между Польшей и ее западными союзниками. В конце 31 августа Гендерсон писал: «После германского предложения война совершенно не оправдана… Польское правительство должно завтра объявить, что направляет полномочного представителя». В это же время Галифакс телеграфировал в Варшаву: «Я не понимаю, почему польское правительство испытывает трудности в том, чтобы поручить польскому послу принять документ у германского правительства». Гитлер и Риббентроп добились своего: Англия не только не выражала готовности поддерживать Польшу, но осуждала поведение ее правительства. Естественно, что после этого у Гитлера возросла уверенность в том, что Лондон не вступится за Варшаву после начала операции «Вайс».

Объясняя, почему немцы не продолжили дипломатическую игру и дальше, Тейлор писал; «Гитлер стал пленником графика. В то время как его генералы со скептицизмом ожидали его приказа, он не мог вновь отложить нападение на Польшу, если он не мог предъявить им нечто серьезное». Это соображение весомое: Гитлер боялся, что, отсрочив еще раз нападение на Польшу, придется воевать в Польше после начала осенних дождей, а это помешает передвижениям его механизированным армиям.

Правда, Тейлор в данном случае без нужды обвинил правительство Польши в ненужном упрямстве, сказав, что своим отказом «поляки лишили» Гитлера «возможности» для новой отсрочки нападения. На самом деле не позиция Польши привела к развязыванию войны, к которой Германия была готова на 100 %. Справедливым является другое объяснение причины отказа от новых переносов срока нападения. Тейлора указывал: «Разрыв между Польшей и его союзниками открыл ему возможность. Он решил сделать на это рискованную ставку». Действительно, этот «разрыв» убедил Гитлера и Риббентропа в том, что теперь Запад не будет выполнять свои договорные обязательства по отношению к Польше.

Вот теперь, когда попытки добиться точного повторения Мюнхенской сделки зашли в тупик, но Запад продемонстрировал свое одобрение «разумными» «мирными» предложениями Гитлера, он мог дать сигнал к началу военных действий. На сей раз попытки добиться территориальных приращений блефом и шантажом провалились. Дипломатическая игра Риббентропа, в ходе которой, как казалось немцам, Запад оказался нейтрализован, была завершена. 31 августа в 12.40 Гитлер назначил нападение на Польшу на завтрашний день.

Остальные эпизоды в польско-германских дипломатических отношениях, на которые ссылался Риббентроп, уже не могли изменить ход событий. Через 20 минут после приказа Гитлера в 1 час дня Липский попросил встречи с Риббентропом. В 3 часа дня статс-секретарь министерства иностранных дел Вайзсекер запросил Липского, имеет ли он полномочия для ведения переговоров. Ответ был отрицательным.

Риббентроп вспоминал: «Вечером 31 августа в 18 час. 30 мин. польский посол Липский имел разговор со мной. Он заявил, что польское правительство – «за предложение британского правительства»; официальный ответ германское правительство получит «вскоре». На вручение ему германских предложений, а тем более на какие-либо фактические переговоры или же только обсуждение Липский полномочий не имел, и он категорически подчеркнул это в беседе со мной».

«В тот же день, – писал Риббентроп, – польский министр иностранных дел устно заверил британского посла в Варшаве Кеннарда, что польский посол в Берлине не был уполномочен получить германские предложения».

Вечером 31 августа Гитлер приказал передать германские предложения по радио. Они были переданы 31 августа в 21 час 15 минут. Риббентроп утверждал, что «немедленный ответ варшавского радио звучал открытой провокацией». Варшава отвергала «бесстыдные предложения» Германии и, с возмущением отказываясь вести переговоры, объявляла, что в Берлине «напрасно ждали посланца Польши».

Обвиняя Великобританию и Польшу в срыве переговоров, Риббентроп писал: «Британское правительство не только не сделало в Варшаве ничего имеющего важное значение для решения германо-польской проблемы, но даже назвало возможный визит польского министра иностранных дел Бека в Берлин «нежелательным». Это говорит о явной боязни, что в результате обмена мнениями с Адольфом Гитлером Бек мог еще пойти на мирное урегулирование. Посол Липский, явно информированный о планах германских оппозиционных кругов, придерживался мнения, что «как только начнется война, в Германии произойдет путч», «Адольф Гитлер будет устранен» и польская армия самое позднее через 6 недель окажется в Берлине».

Хотя совершенно ясно, что позиция правительства Польши на протяжении всех событий международного кризиса 1939 года была нереалистичной, ответственность за развязывание войны несла нацистская Германия, агрессивные действия которой прикрывал «мирными» предложениями Риббентроп и его министерство.

В соответствии с приказом Гитлера от 31 августа нападение на Польшу началось 1 сентября в 4 часа 45 минут утра. Англия и Франция выразили в нотах свои протесты и сообщали Германии о возможных негативных последствиях ее действий. Тем временем стало известно о предложении Муссолини созвать конференцию 5 сентября для решения спорных вопросов. Дуче выдвигал в качестве условия для созыва передачу Данцига Германии. В Париже и Лондоне положительно прореагировали на инициативу Муссолини, но потребовали прекращения военных действий в Польше и отвода германских войск на свою территорию. Гитлер заявил, что даст ответ 3 сентября в полдень. Опять, казалось, что дело идет к новому Мюнхену, хотя и после начала военных действий.

Но тут произошли события, которые изменили поведение правительства Великобритании. В течение 2 сентября Чемберлен говорил в палате общин о возможности переговоров с Гитлером в случае отвода германских войск с польской земли. Однако члены палаты общин проявляли возмущение капитулянтской политикой Чемберлена. По словам Тейлора, «Галифакс предупредил Чемберлена, что его правительство будет отправлено в отставку, если оно не направит ультиматум Гитлеру». Лишь оказавшись перед угрозой падения, Чемберлен, несмотря на возражения французского правительства, направил Германии ультиматум. Такой резкий и неожиданный поворот в политике британского правительства стал следствием банкротства «мюнхенцев» и их политики по отношению к Германии.

В последние дни августа и в начале сентября 1939 г. Риббентроп, как знаток Англии, уверял Гитлера в том, что обещания Лондона выступить в защиту Польши – это пустые слова. Однако 3 сентября посол Великобритании в Германии Гендерсон прибыл в 9 часов утра в рейхсминистерство иностранных дел для вручения британской ноты, в которой содержалось требование прекращения военных действий Германии против Польши к 11 часам утра. В противном случае Великобритания заявляла о намерении объявить «состояние войны между двумя странами».

С текстом ноты переводчик рейхсминистерства П. Шмидт прибыл в рейхсканцелярию. Шмидт вспоминал: «Когда я вошел в комнату, Гитлер сидел за столом, а Риббентроп стоял у окна. Оба с выжидающим видом смотрели на меня. Я остановился на некотором расстоянии от стола Гитлера и затем медленно перевел британский ультиматум. Когда я закончил перевод, воцарилась тишина. Гитлер сидел недвижим, смотря перед собой остановившимся взглядом… После паузы, которая показалась мне вечностью, он повернулся к Риббентропу, который продолжал стоять у окна. «Ну и что теперь? – спросил Гитлер с перекошенным от ярости лицом. Всем своим видом он показывал, что министр иностранных дел ввел его в заблуждение относительно вероятной реакции Англии. Риббентроп спокойно ответил: «Я предполагаю, что французы вручат аналогичную ноту через час».

Покинув кабинет Гитлера, Шмидт попал в окружение других видных деятелей рейха, которым пересказал содержание английской ноты. Услыхав слова Шмидта, Геринг воскликнул: «Если мы проиграем эту войну, то пусть Бог смилуется над нами!» По словам Шмидта, «Геббельс стоял в углу, явно погруженный в мрачные размышления. Все остальные выглядели удрученными».

Чтобы компенсировать провал своей политики по отношению к Западу, Риббентроп стал требовать от СССР принять участие в войне с Польшей. Однако это требование никак не вытекало из советско-германского договора о ненападении, который не сделал Германию и СССР союзниками. Поэтому Советское правительство неизменно отвергало настойчивые требования рейхсминистра. Объясняя же причины вступления советских войск на земли Западной Украины и Западной Белоруссии, В. М. Молотов 17 сентября говорил о распаде польского государства, стремлении защитить братских украинцев и белорусов, а не о желании воевать против Польши.

Расширить число своих союзников Германии не удалось. Правда, успешно проведенные Риббентропом новые переговоры в Москве в конце сентября 1939 г. увенчались подписанием договора о границе и дружбе между Германией и СССР. Но и этот договор не связал Советский Союз обязательствами по отношению к Германии.

На Риббентропа, который всего месяц назад был объявлен «новым Бисмарком», теперь возлагалась ответственность за грубый просчет, в результате которого Германия получила войну с Францией и Великобританией. Когда же война приняла неблагоприятный для Германии оборот, обвинения в адрес Риббентропа становились все более резкими.

До конца жизни, даже в ожидании смертного приговора в Нюрнбергской тюрьме, бывший рейхсминистр старательно собирал свидетельства, чтобы оправдаться перед всем светом и свалить вину на других за развязывание Второй мировой войны.

Прикрытие военных нападений дипломатическими нотами

Однако победы гитлеровской армии в начале Второй мировой войны позволяли забыть о грубой ошибке рейхсминистра иностранных дел.

В 1940–1941 гг. рейхсминистерство Риббентропа обеспечивало дипломатическое прикрытие нападения Германии на ряд стран Европы. Давая инструкции своим дипломатам, Риббентроп подчеркивал важность соблюдения точности в сроках вручения ультиматумов. 9 апреля 1940 г. в 5.20 утра по центральноевропейскому времени послы Германии в Дании и Норвегии, которые за 20 минут до этого разбудили министров иностранных дел этих стран, вручили им свои ноты, схожие по содержанию. Как отмечал Ширер, «ультиматум, пожалуй, был самым наглым документом, из тех, что до сих пор сочиняли Гитлер и Риббентроп, эти великие мастера дипломатического обмана». В нотах содержались требования немедленно и без сопротивления принять «защиту рейха». В ноте к правительству Норвегии утверждалось, что «германские военные операции направлены исключительно на то, чтобы защитить север от намеченной оккупации норвежских баз англофранцузскими войсками».

Посол Германии в Дании фон Ренте-Финке вручил ноту об объявлении войны, когда германские войска уже перешли датскую границу. Позже Ренте-Финке сообщал в Берлин: «Датчане оказались совершенно неподготовленными к тому, чтобы понять суть моего посещения… Заявление о том, что немецкие войска уже перешли датскую границу и начинают высаживаться в Копенгагене, показалось им таким неожиданным, что они вначале попросту не хотели этому верить». В 8.34 утра Ренте-Финке сообщал Риббентропу, что датчане «приняли требования, хотя выразили протест».

Посол в Норвегии Курт Брэуер сообщил в 5.52, что норвежское правительство отвергло ультиматум, заявив: «Мы не сдадимся добровольно: борьба уже началась». Риббентроп был в ярости и требовал от посла новых представлений правительству Норвегии. Однако правительство уже покинуло Осло.

Схожим образом действовало рейхсминистерство и по отношению к нейтральным странам на западной границе Германии. Уже 25 августа 1938 г. военное руководство рейха пришло к выводу: «Бельгия и Нидерланды, находясь в руках Германии, будут представлять собой исключительное преимущество в воздушной войне против Великобритании». 23 мая 1939 г. на совещании с военными Гитлер заявил: «Воздушные базы Бельгии и Голландии должны быть оккупированы. Заявления о нейтралитете следует игнорировать. В данном случае рассуждения о том, правильны или неправильны договоры, не имеют никакого значения. Армия должна будет занять те позиции, которые важны для военно-воздушного и военно-морского флота. Если Бельгия и Нидерланды будут успешно оккупированы и оккупация будет закреплена, если Франция будет также побеждена, то основные условия для успешной войны против Англии будут обеспечены».

Риббентроп вспоминал: «При вступлении в Нидерланды, Бельгию и Люксембург министерству иностранных дел… непосредственно перед началом военных операций поручались передача меморандумов правительствам этих стран и вручение соответствующего материала.

От имени германского имперского правительства я сообщал правительствам Бельгии и Голландии о непосредственно предстоящем нападении Англии и Франции на Германию через бельгийскую и голландскую территории. Я довел до их сведения, что Бельгия и Голландия не выполнили те условия, при которых Германия в начале войны была бы обязана соблюдать их нейтралитет… Правительству Люксембурга мне пришлось сообщить, что наступление Англии и Франции, решение о котором принято по согласованию с Бельгией и Нидерландами, включило бы и область люксембургского государства. Поэтому имперское правительство вынуждено распространить начатые операции и на территорию Люксембурга. Я указал на то, что летом 1939 г. ведшиеся между участвующими в конфликте державами переговоры о нейтрализации Люксембурга были внезапно прерваны Францией, заметив, что этот привлекший к себе тогда внимание инцидент теперь нашел свое объяснение».

К. Типпельскирх писал: «Оба нейтральные государства, Бельгия и Голландия, были поставлены перед совершившимся фактом: лишь после того, как немецкие войска перешли границу им в одинаковых по содержанию нотах, между прочим, было поставлено в упрек то, что они с самого начала войны якобы все более открыто и широко нарушали нейтралитет».

Позже, когда в 1943 г. Риббентропу исполнилось 50 лет, его коллеги по работе решили преподнести ему подарок: в шкатулку, украшенную полудрагоценными камнями, были помещены тексты договоров, которые он подписал. В своих воспоминаниях Шпеер заметил, что за пределами его министерства над Риббентропом потешались: почти все эти договоры были вероломно нарушены Германией.

Победа Германии на Западном фронте сопровождалась расширением глобальных амбиций правительства Третьего рейха. Риббентроп принял участие в разработке пакта трех держав (Германия, Япония и Италия), который был подписан 27 сентября 1940 г. Как признавал Риббентроп, «в этом договоре взаимно признавалось главенство Германии и Италии в создании нового порядка в Европе и главенство Японии в создании нового порядка в «Великоазиатском пространстве». Учитывая наличие советско-германского договора о ненападении, в договоре подчеркивалось сохранение «политического статуса, который существует в настоящее время между заключившими настоящий договор сторонами и Советской Россией».

Готовя нападение на Грецию в соответствии с директивой верховного командования германскими вооруженными силами от 12 ноября 1940 г., рейхсминистерство иностранных дел во главе с Риббентропом предпринимало меры, чтобы сделать Югославию своей союзницей. Усилия Риббентропа увенчались успехом: 24 марта 1941 г. Югославия присоединилась к Тройственному пакту. Правда, как вспоминал Риббентроп, после подписания соответствующего протокола Гитлер сказал ему, что церемония присоединения показалась ему «похожей на погребение», имея в виду проявленную югославскими министрами позицию».

Однако 27 марта в Белграде произошел переворот. Правительство Д. Цветковича, присоединившееся к Тройственному пакту, было свергнуто. На трон был возведен король Петр II, а новое правительство Д. Симовича обратилось 30 марта к Советскому Союзу с предложением заключить военно-политический союз. 6 апреля 1941 г. в 3 часа ночи в Кремле был подписан договор о дружбе и ненападении между СССР и Югославией. Однако через 2 часа после этого события Югославия подверглась нападению германских войск.

Оправдывая нападение на Югославию, Риббентроп в своих воспоминаниях писал, что «назначение… путчистского правительства Симовича… после свержения союзного нам правительства Цветковича было равносильно объявлению войны Германии».

В нотах, направленных правительствам Югославии и Греции, утверждалось, что они совершили ряд враждебных по отношению к Германии актов. На самом деле, вторжение германских войск в Югославию и Грецию было в значительной степени обусловлено стремлением германского правительства обеспечить надежный тыл в ходе запланированной военной кампании против СССР.

В своих воспоминаниях И. Риббентроп уверял, что он противостоял влиянию тех кругов в германском руководстве, которые выступали против советско-германских договоров 1939. Он утверждал, что на Гитлера «определенное антирусское влияние оказывали… военные». Риббентроп писал: «Я со всей серьезностью заявлял тогда фюреру, что, по моему убеждению, ожидать нападения со стороны Сталина нельзя… Я сосредоточил все свои усилия и силы на прояснении и интенсификации наших отношений с Россией. Прежде всего, я хотел устроить встречу Сталина и Гитлера. План сорвался, потому что Сталин, как думал фюрер, не мог выехать из России, а Гитлер – из Германии. Поэтому я написал Сталину подробное письмо, в котором обрисовал общее положение… и пригласил министра иностранных дел Молотова в Берлин».

Поскольку Риббентроп не прекращал усилий, чтобы вовлечь СССР в орбиту внешней политики Германии, в своем письме он предложил обсудить вопрос о согласовании долгосрочных политических целей Германии, Японии, Италии и СССР и «разграничив между собой сферы интересов в мировом масштабе, направить по правильному пути будущее своих народов». Советскому Союзу предлагалось присоединиться к заключенному 27 сентября 1940 года Берлинскому тройственном пакту Германии, Японии и Италии.

21 октября 1940 года Сталин в своем ответе на это письмо Риббентропа поддержал его предложение о поездке Молотова в Берлин и о его новом визите в Москву. В то же время Сталин осторожно оценил идею Риббентропа о присоединении СССР к союзу Германии, Японии и Италии, заметив: «Что же касается обсуждения ряда проблем совместно с Японией и Италией, то в принципе не возражая против этой идеи, я считаю, что этот вопрос должен будет подвергнуться предварительному рассмотрению».

12-13 ноября 1940 года В. М. Молотов провел в Берлине переговоры с А. Гитлером и И. Риббентропом, а также имел встречи с Г. Герингом и Р. Гессом. Однако переговоры зашли в тупик. Советской делегации не удалось получить от германской стороны ясных ответов, почему немецкие войска находятся в Румынии и Финляндии. В свою очередь советская сторона уклончиво отвечала на предложение Германии присоединиться к союзу трех держав. Риббентроп в своих мемуарах констатировал: «Визит Молотова в Берлин не стоял под счастливой звездой, как я того желал».

Анализируя итоги переговоров в Берлине на заседании Политбюро 14 ноября 1940 года, Сталин заявил: «Позиция Гитлера во время переговоров, в частности, его упорное нежелание считаться с естественными интересами безопасности Советского Союза, его категорический отказ прекратить фактическую оккупацию Финляндии и Румынии – все это свидетельствует о том, что, несмотря на демагогические заявления по поводу не ущемления «глобальных интересов» Советского Союза, на деле ведется подготовка к нападению на нашу страну».

Хотя, как утверждал Риббентроп, он «все чаще указывал фюреру на политику Бисмарка в отношении России и не упускал ни одной попытки, чтобы добиться окончательного германо-русского союза… в течение зимы и весны 1941 г. при всех моих докладах по русскому вопросу Адольф Гитлер постоянно занимал все более отрицательную позицию». Риббентроп писал: «У меня уже тогда было такое чувство, что в своей русской политике я одинок».

Есть основания полагать, что среди министров гитлеровского правительства Риббентроп первым осознал гибельность для Германии нападения на СССР. Но по иронии судьбы именно ему пришлось зачитать советскому послу В. Г. Деканозову декларацию об объявлении войны через час после начала нападения германских войск на советскую территорию. В течение предшествовавших часов советское посольство тщетно пыталось связаться с рейхсминистром, чтобы вручить ему ноту протеста против непрекращавшихся нарушений германской стороной договора о ненападении.

Переводчик советского посла Валентин Бережков вспоминал, что после того, как советские дипломаты вошли в кабинет министра, Риббентроп «встал, молча кивнул головой, подал руку и пригласил пройти за ним в противоположный угол зала… У Риббентропа было опухшее лицо пунцового цвета и мутные как бы остановившиеся глаза. Он шел впереди нас, опустив голову и немного пошатываясь. «Не пьян ли он? – промелькнуло у меня в голове. После того, как мы уселись за круглый стол и Риббентроп начал говорить, мое предположение подтвердилось. Он, видимо, действительно основательно выпил».

Риббентроп не дал возможности Деканозову изложить ноту советского правительства, заявив, что «сейчас речь пойдет совсем о другом. Спотыкаясь чуть ли не на каждом слове, он принялся довольно путано объяснять, что германское правительство располагает данными относительно усиленной концентрации советских войск на германской границе… Далее Риббентроп пояснил, что он кратко излагает содержание меморандума Гитлера, текст которого он нам тут же вручил». Комментируя содержание германской ноты, Уильям Ширер писал: «Это было обычное заявление об объявлении войны, напичканное избитыми лживыми утверждениями и вымыслом, в сочинении которых так навострились Гитлер и Риббентроп всякий раз, когда они оправдывали акт неспровоцированной агрессии. И все же… на сей раз нынешнее заявление превосходило все предыдущие по своей наглости и лжи».

Валентин Бережков вспоминал: «Риббентроп сказал, что создавшуюся ситуацию германское правительство рассматривает как угрозу для Германии, когда та ведет не на жизнь, а на смерть войну с англосаксами. Все это, заявил Риббентроп, расценивается германским правительством и лично фюрером как намерение Советского Союза нанести удар в спину немецкому народу. Фюрер не мог терпеть такой угрозы и решил принять меры для ограждения жизни и безопасности германской нации. Решение фюрера окончательное. Час тому назад германские войска перешли границу Советского Союза».

По словам Валентина Бережков, Деканозов в ответ заявил: «Это наглая, ничем не спровоцированная агрессия. Вы еще пожалеете, что совершили разбойничье нападение на Советский Союз. Вы еще за это жестоко поплатитесь…» Бережков вспоминал: «Мы повернулись и направились к выходу. И тут произошло неожиданное. Риббентроп, семеня, поспешил за нами. Он стал скороговоркой, шепотком уверять, будто лично был против этого решения фюрера. Он даже якобы отговаривал Гитлера от нападения на Советский Союз. Лично он, Риббентроп, считает это безумием. Но он ничего не мог поделать. Гитлер принял это решение, он никого не хотел слушать. «Передайте в Москву, что я был против нападения», – услышали мы последние слова рейхсминистра, когда уже выходили в коридор…»

Хотя Бережков с недоверием оценивал заявление Риббентропа, очевидно, что сказать такие слова официальным представителям враждебной державы, против которой только что началась война, мог лишь человек, охваченный глубокими сомнениями относительно ее исхода.

О том, что опасения Риббентропа по поводу последствий нападения на СССР усугубились в первые же дни после начала войны, свидетельствует телеграмма, которую направил 28 июня 1941 года Риббентроп германскому послу в Токио генералу Югену Отту. Рейхсминистр приказывал, чтобы тот сделал всё возможное для того, чтобы Япония напала на СССР. А ведь до 22 июня 1941 г. Риббентроп рассуждал по-иному. В марте-апреле 1941 г. Гитлер и Риббентроп уговаривали министра иностранных дел Японии Мацуоку, чтобы тот подписал договор о нейтралитете с Советским Союзом. Тогда лидеры Третьего рейха были уверены в том, что они одержат победу над СССР без помощи Японии. Они хотели направить вооруженные силы Японии против Англии и США и не желали участия своего японского союзника в разделе одной шестой части земного шара. 29 марта Риббентроп заявил Мацуоке, что, если Германии придется ударить по СССР, то лучше будет, если «японская армия воздержится от нападения на Россию».

В своих воспоминаниях Риббентроп писал: «До германо-русской войны я думал прежде всего о том, что Япония возьмет Сингапур и тем самым нанесет Англии решающий удар. После же начала войны, летом 1941 г. я попытался склонить Японию к вступлению в войну против России и побудить ее отказаться от своих намерений в отношении Сингапура». Хотя Риббентроп поддерживал официальную позицию правительства, делая публичные заявления о скором поражении СССР, он продолжал бомбардировать своего посла в Токио, призывая его добиться вступления Японии в войну. Однако, видя те трудности, с которыми столкнулся вермахт в СССР, японское правительство не спешило присоединиться к антисоветскому походу.

9 июля Риббентроп принял японского посла в Берлине Осиму и заявил ему: «Сейчас возник вопрос величайшей важности в связи с необходимостью совместно вести войну. Если Япония чувствует себя достаточно сильной в военном отношении, может быть, именно сейчас наступил момент для нападения Японии на Россию. Он считает, что если Япония сейчас ударит по России, это вызовет моральное поражение России, во всяком случае, это ускорит крах ее теперешнего строя. Так или иначе, никогда больше Японии не представится такой удобный случай уничтожить раз и навсегда русского колосса в Восточной Азии».

10 июля Риббентроп направил в Токио новую телеграмму послу Отту, в которой говорилось: «Я прошу вас, примите все меры для того, чтобы настоять на скорейшем вступлении Японии в войну против России… Наша цель остается прежней: пожать руку Японии на Транссибирской железной дороге еще до начала зимы. После поражения России положение держав Оси будет таким прочным, что разгром Англии или полнейшее уничтожение Британских островов явится только вопросом времени».

14 июля Риббентроп вновь писал Отту в телеграмме: «Я пытаюсь всеми средствами добиться вступления Японии в войну против России в самое ближайшее время… Считаю, что, судя по военным приготовлениям, вступление Японии в войну в самое ближайшее время обеспечено».

По словам Риббентропа, Гитлер «серьезно упрекнул» его за телеграммы в Токио. Фюрер по-прежнему рассчитывал в одиночку справиться с Советским Союзом. Риббентроп обратил внимание Гитлера на ошибочность его расчетов, «когда исход битвы за Москву в военном отношении решили сибирские дивизии».

Как привести страну к международной изоляции

Впрочем, в начале битвы за Москву Риббентроп сам разделял оптимизм Гитлера. 25 ноября 1941 г. Риббентроп заявил в Берлине, что русские потерпели поражение, имеющее значение для исхода войны. Он уверял, что, ввиду недостатка обученных резервов и военных материалов, русские никогда уже не смогут оправиться.

Исходя из этого, рейхсминистерство иностранных дел во главе с Риббентропом приняло участие в разграблении оккупированных советских земель. В ходе допроса Риббентропа на Нюрнбергском процессе Р. А. Руденко предъявил ему показания Нормана Пауля Ферстера. В них говорилось: «В августе 1941 года я прибыл по указанному адресу в город Берлин и узнал, что я назначен в зондеркоманду СС министерства иностранных дел. Прежде в команде было 80–100 человек, а потом 300–400 человек личного состава. Позднее зондеркоманда была переименована в батальон особого назначения министерства иностранных дел. Бароном фон Кюнстбергом я был принят в помещении, принадлежавшем министерству иностранных дел, где была размещена зондеркоманда. Он мне разъяснил, что зондеркоманда создана по указанию министра иностранных дел Германии фон Риббентропа. По указанию фон Риббентропа, – говорил Кюнстберг, – наша зондеркоманда должна следовать на оккупированные территории с передовыми частями, с таким расчетом, чтобы сохранить культурные ценности (музеи, библиотеки, научно-исследовательские институты, картинные галереи и т. д.) от разгрома и уничтожения немецких солдат, с тем, чтобы затем все эти ценности реквизировать и вывезти в Германию…»

«…5 августа 1941 г. вечером в присутствии Ницше, Паульзена, Либера, Крадена, Роша… и других, фон Кюнсберг показал личный приказ фон Риббентропа основательно прочесывать в России все научные учреждения, институты, библиотеки, дворцы, перетрясти архивы, забирать все, что имеет определенную ценность…»

Оправдываясь, Риббентроп говорил: «Фон Кюнстберг является человеком, который вместе с некоторыми сотрудниками уже задолго до русской кампании получил поручение (речь шла тогда о Франции) – собирать важные документы, которые могут иметь значение для нас, реквизировать их». Не отрицая наличие такой зондеркоманды и приказа об установлении контроля над культурными ценностями, Риббентроп пытался уверить, будто он не отдавал приказа «направлять эти вещи в Германию». Тогда Р. А. Руденко предъявил ему письмо Геринга Розенбергу, в котором говорилось: «После долгих поисков я особенно приветствовал, когда, наконец, было избрано место для коллекций… В первую очередь, это относится к имперскому министру иностранных дел, направившему уже несколько месяцев назад циркуляр во все инстанции».

Ожидая скорой победы над Красной Армией, Риббентроп за две недели до начала советского контрнаступления под Москвой организовал церемонию вступления в Антикоминтерновский пакт новых членов. 25 ноября 1941 г. к нему присоединились Финляндия, Хорватия, Дания, Румыния, Словакия, Болгария, а также прояпонское марионеточное правительство Ван Цзинвэя, созданное на оккупированной японцами части Китая. Получалось, что число участников Антикоминтерновского пакта выросло более чем в 2 раза – с 6 до 13. На деле, одни участники Антикоминтерновского пакта представляли собой марионеточные режимы, установленные оккупантами, другие – сохраняли нейтралитет по отношению к СССР. Из 13 членов Антикоминтерновского пакта лишь семь объявили войну СССР.

Хотя Франко направил на советско-германский фронт «Голубую дивизию», Испания так и не объявила о своем участии в войне на стороне Германии, на чем постоянно настаивали руководители Третьего рейха. Попытки Германии добиться участия Турции в войне против СССР также не увенчались успехом. Даже болгарское правительство не решилось объявить войну СССР.

Поэтому летом 1942 года Риббентроп вновь возобновил давление на Токио, с целью добиться вовлечения Японии в войну против Советского Союза. Когда немецко-фашистские войска «подходили к Кавказу», Риббентроп «через посла Осиму снова указал Токио, что теперь наступил тот момент, когда Япония должна напасть на Россию, если она чувствует себя достаточно сильной для этого… Но и этот шаг не возымел никакого действия на Токио». В своих воспоминаниях Риббентроп сожалел, что «наши связи с Токио были и оставались не жестко закрепленными… Никакого военного сотрудничества Германии с Японией не существовало».

В дальнейшем гитлеровскую военно-политическую коалицию продолжали разъедать все более глубокие противоречия. Риббентроп признавал: «Мы убедились в том, насколько трудно побудить друзей и союзников пойти на по-настоящему серьезные военные усилия. Это относилось в первую очередь к Италии, ведение войны которой постоянно саботировалось влиятельными кругами этой страны. В Венгрии же постоянно думали о сепаратном мире, а в Румынии нам создавали все новые и новые трудности. К тому же в Будапеште и Бухаресте желали в самый разгар мировой войны вести приватную войну из-за Трансильвании. Венгерские сепаратные стремления зашли так далеко, что Гитлер в 1944 г. был серьезно озабочен тыловыми коммуникациями своей армии, защищавшей Венгрию, и поэтому хотел ее оккупировать… В конце концов, германские войска смогли с согласия Хорти вступить в Венгрию, но это отнюдь не положило конец политическим стремлениям Будапешта. Когда русские приблизились к Венгрии, Хорти вел с ними переговоры, а в это же самое время германские войска ожесточенно сражались против них… Фюрер постоянно верил в личную враждебность к нему Хорти и часто называл его великим интриганом, который, в частности, пытался вызвать разногласия между ним и Муссолини. Словакия тяготела к России, а в Финляндии давали себя знать такие же стремления к сепаратному миру, как и в Будапеште. Испания бросила нас на произвол судьбы в один из важных моментов войны».

Опираясь на поддержку лишь небольшого числа не слишком надежных союзников, Германия противостояла 26 государствам мира, подписавшим в Вашингтоне 1 января 1942 г. «Декларацию Объединенных наций». Их число затем увеличилось в ходе войны. Хотя вклад многих из участников Декларации в военные действия был невелик, соотношение в мире между силами противоборствующих военно-политических блоков было не в пользу Германии и ее союзников.

Рейхсминистра винили в том, что по его вине Германия оказалась в международной изоляции. Так в своей беседе с Геббельсом 2 марта 1943 г. Геринг, дав низкую оценку Риббентропу, обвинил последнего в том, что он «не сумел привлечь Испанию на нашу сторону». Разумеется, заметил Геринг, «Франко труслив и нерешителен, но германская внешняя политика могла бы найти способ вовлечь его в наш лагерь». Обвинял Геринг Риббентропа за то, что «он никогда не предпринял ни одной серьезной попытки договориться с Англией». По словам Геббельса, Геринг считал, что «война – дело рук Риббентропа». Судя по записям Геббельса, тот соглашался с этими оценками.

Однако личная вина Риббентропа в развязывании войны и международной изоляции Германии была преувеличена. Помимо того, что главной причиной изоляции Германии стали объективные факторы, следует также учесть, что многие важнейшие внешнеполитические акции разрабатывались без участия Риббентропа. Геринг пытался сам втянуть Испанию в войну на стороне Германии. Риббентроп оказался отстраненным от попыток договориться о мире с английским правительством, которые предпринимал Гитлер с помощью Гесса. Главным же творцом внешней политики рейха был Гитлер.

В то же время, сознавая опасность сложившегося положения, Риббентроп пытался добиться сепаратного мира с Великобританией и США еще зимой 1941–1942 гг. С этой целью он предложил созвать европейскую конференцию, чтобы «констатировать и гарантировать самостоятельность и целостность государств Европы. В окончательном заключении мира с Францией, Бельгией, Голландией, Норвегией, Балканскими государствами и восстановленной Польшей я видел первую предпосылку, вероятно, все же возможного позже взаимопонимания с Англией». Однако против его предложения выступил Гитлер. Он считал, что, пока идет война, «вопросы захваченных нами областей могли рассматриваться лишь с военной и стратегической точек зрения, а германским войскам приходилось не только поддерживать внутренний порядок в этих областях, но и защищать их от нападений извне».

Весной 1942 г. произошел первый серьезный конфликт между Гитлером и Риббентропом. Повод для столкновения был мелким (вопрос о награждении сотрудников рейхсминистерства иностранных дел), но он перерос в спор о компетенции рейхсминистра, а затем затронул другие проблемы. В ходе спора Риббентроп заявил о своей отставке. Когда, по словам Риббентропа, он «вознамерился выйти из кабинета», Гитлер «в резких выражениях бросил мне упрек, что, постоянно противореча ему, я совершаю преступление, ибо этим подрываю его здоровье. Он выкрикнул это тяжкое обвинение с таким ожесточением, что оно глубоко потрясло меня и заставило в тот момент опасаться, как бы с ним не случилось какого-нибудь припадка». Объясняя поведение Гитлера, Риббентроп писал, что тот «в те дни находился под сильным впечатлением катастрофы первого отступления в России».

Обострялись отношения между Гитлером и Риббентропом также по поводу полномочий министерства иностранных дел. Риббентроп вспоминал: «После начала войны против России министерство иностранных дел от всех вопросов, касающихся Советского Союза, было отстранено. Весь Советский Союз рассматривался Гитлером как более не существующий». Сначала это проявилось в сравнительно мелком вопросе о судьбе здания бывшего советского посольства в Берлине. Риббентроп писал: «Когда я захотел передать здание советского посольства в Берлине под охрану, мне было отказано, и по указанию фюрера оно было предоставлено в распоряжение министерства по делам восточных территорий… В конечном счете, Гитлер желал своего рода разделения нашей внешней политики на восточную и западную, чтобы такие страны, как Финляндия, Турция, а также страны Ближнего Востока и некоторые другие больше министерством иностранных дел не курировались».

Несмотря на протесты Риббентропа, он признал, что «из всей сферы Советского Союза мы были исключены». Рейхсминистр не исключал того, что против него действовали какие-то лица из ближайшего окружения Гитлера: «Не знаю, что и кто тогда постоянно настраивал Гитлера против меня лично и против министерства иностранных дел. Но фактом остается, что после начала войны против России он говорил начальнику имперской канцелярии имперскому министру Ламмерсу: на Востоке сейчас идет война, а во время вой ны у министерства иностранных дел, собственно, никакой функции нет, она появляется вновь только при заключении мира. Это высказывание показывает отношение Гитлера к министерству иностранных дел как правительственному органу: он отвергал его, он даже, пожалуй, ненавидел его, и я, к сожалению, не сумел тут что-либо изменить».

В результате, как утверждал Риббентроп, «в Восточном пространстве имелась политика министерства по делам восточных областей, которая, однако, не являлась единой: существовала и политика вермахта, и гиммлеровская политика, а также политика министерства пропаганды и т. п., и т. д.».

В то же время Риббентроп признавал, что «министерство иностранных дел в ходе развития военных событий в Европе политически все больше и больше» отстранялось не только от дел в «захваченных областях, но и в отношении к союзническим государствам».

В значительной степени ограничение полномочий Риббентропа объяснялось не недоверием к нему лично, а параллелизмом в работе государственных учреждений, характерном для управленческой организации Третьего рейха. Министерство иностранных дел не контролировало деятельность так называемой «Заграничной организации национал-социалистической партии», или АО, объединявшей в 1941 г. 28 тысяч членов. АО возглавлял Э. В. Боле, ставший еще при Нейрате статс-секретарем рейхсминистерства иностранных дел. После назначения рейхсминистром Риббентропа последний стал конфликтовать с Боле и его организацией.

Плохо разграничены были сферы деятельности между рейхсминистерством иностранных дел и внешнеполитической службой Национал-социалистической партии (АПА), возглавлявшейся Розенбергом. В результате, как вспоминал Риббентроп в Нюрнбергской тюрьме: «Постоянные разногласия существовали с внешнеполитическим ведомством рейхслейтера Розенберга».

Описал Риббентроп также интригу, устроенную против возглавляемого им министерства Герингом: «Когда Геринг из-за гнусной шпионской истории с «Красной капеллой», в которой были замешаны несколько военнослужащих люфтваффе, попытался замять дело, он сделал это очень просто: взял и переложил вину на совершенно непричастного к этому сотрудника министерства иностранных дел. Фюрер при своей обычной неприязни к моему министерству сразу же согласился с Герингом, и мне пришлось долго и энергично протестовать, пока все не выяснилось».

Изменялись и отношения с Гиммлером, хотя после прихода нацистов к власти Риббентроп числился одним из высших эсэсовцев. Уже в мае 1933 г. Риббентроп вступил в СС, получив ранг штандартенфюрера. 20 апреля 1935 г. он стал бригаденфюрером, 13 сентября 1936 г. – группефюрером, 20 апреля 1940 г. – обергруппенфюрером. Поэтому в своих воспоминаниях он признавал, что «сначала отношения с Гиммлером у меня были хорошие, поскольку я поддерживал его идею создания элиты руководителей-фюреров».

Однако деятельность Риббентропа наталкивалась на стремление руководства СС сохранять независимость в своих зарубежных делах от рейхсминистерства иностранных дел. В 1937 г. ведомство Гиммлера взяло под свой контроль службу связи с немецкими национальными меньшинствами. Зарубежная деятельность гестапо игнорировала действия немецких дипломатов и все чаще вторгалась в их компетенцию. Риббентроп жаловался: «Вследствие все более сильного вторжения его органов в область внешней политики, между мною и Гиммлером возникла очень серьезная скрытая вражда. Я неоднократно пытался преодолевать противоречия, поскольку сотрудничество с ним было необходимо в интересах рейха. Его становившееся все более могущественным положение вело к тому, что он пытался добиться исключительного влияния на внешнюю политику. Примирение с Гиммлером так и не удалось; напротив, его поведение по отношению ко мне становилось лишь враждебнее».

В ноябре 1942 г. произошло новое столкновение между Гитлером и Риббентропом. Обсуждая вопрос о высадке англо-американского десанта в Северной Африке, Риббентроп предложил Гитлеру принять меры для предотвращения войны на два фронта. С этой целью Риббентроп советовал начать мирные переговоры с Советским Союзом. Он попросил у Гитлера «немедленно предоставить» ему «полномочия для установления через советского посла в Стокгольме мадам Коллонтай контакта со Сталиным с целью заключения мира – причем, раз того уже не миновать, со сдачей большей части завоеванных на Востоке областей».

Однако Гитлер и слышать не желал об этом. Риббентроп вспоминал: «Едва я заговорил о сдаче захваченных областей, как фюрер тут же отреагировал на это самым бурным образом. Лицо его налилось кровью, он вскочил, перебил меня и с неслыханной резкостью заявил, что желает разговаривать со мной исключительно об Африке, и ни о чем ином! Форма, в какой все это было сказано, не позволила мне в тот момент повторить свое предложение».

После разгрома немецко-фашистских войск под Сталинградом Риббентроп написал памятную записку Гитлеру, в которой «снова предложил немедленно провести мирный зондаж в отношении Москвы. Участь этой памятной записки, которую я передал через посла Хавеля, оказалась бесславной. Хавель сказал мне: фюрер и слышать не желает об этом и отбросил ее прочь». В другом месте своих мемуаров Риббентроп, ссылаясь на Хавеля, который постоянно поддерживал связь между ставкой Гитлера и рейхсминистерством, процитировал слова Гитлера, которые тот просил передать Риббентропу: «В борьбе против большевизма никакому компромиссу места нет. Торгашескую политику Риббентропа я одобрить не могу. Исход этой войны дипломатическими средствами решен быть не может!»

«В дальнейшем, – писал Риббентроп, – я еще несколько раз заговаривал об этом с Гитлером. Он отвечал мне: сначала он должен снова добиться решающего военного успеха, а уж тогда посмотрим, что нам делать дальше. Его точка зрения и тогда, и позже была такова: наш зондаж в поисках мира является признаком слабости».

После капитуляции Италии Риббентроп вновь обратился к Гитлеру с аналогичным предложением. По словам Риббентропа, «на этот раз Гитлер занял позицию уже не столь отрицательную. Он вместе со мной подошел к карте и сам показал на ней демаркационную линию, на которой можно было договориться с русскими. Когда же я попросил полномочий, он решил отложить этот вопрос до утра и еще поразмыслить. Однако на следующий день опять ничего не произошло. Фюрер сказал мне, он должен это дело еще раз поглубже продумать. Я испытал большое разочарование. Я чувствовал, что здесь действуют те силы, которые постоянно укрепляют Гитлера в его несгибаемой позиции противодействия договоренности со Сталиным».

И все же поздней осенью 1943 г. во время встречи с Муссолини, освобожденным диверсионной группой Скорцени, Гитлер, по словам Риббентропа, «совершенно неожиданно для меня заявил: он хочет договориться с Россией. На мою высказанную затем просьбу дать мне соответствующее указание, я, однако, снова никакого определенного ответа не получил. А на следующий день Гитлер опять запретил мне установление любого контакта с Россией. Он явно заметил, насколько сильно я удручен этим, ибо вскоре посетил меня в моей ставке и как бы мимоходом вдруг сказал: «Знаете ли, Риббентроп, если я сегодня договорюсь с Россией, то завтра снова схвачусь с ней, иначе я не могу!» Я в полной растерянности ответил: «Так никакой внешней политики вести нельзя, ведь тогда всякое доверие к вам будет потеряно».

Наконец, как писал Риббентроп, «в январе 1945 г. я решил предпринять последний натиск. Я сказал фюреру: я готов вместе со своей семьей полететь в Москву, чтобы априори убедить Сталина в честности наших намерений; таким образом, я и моя семья послужим своего рода залогом в его руках. На это Гитлер ответил: «Риббентроп, не устраивайте мне никаких историй вроде Гесса».

Все эти инициативы о переговорах с Советским Союзом не означали, что Риббентроп занимал просоветскую позицию. Он был и оставался последовательным врагом СССР. В одном из своих прощальных писем к своей жене из нюренбергской тюрьмы он так объяснял свою в целом положительную оценку фюреру: «Адольф Гитлер войдет в историю прежде всего как человек, который пробудил нации Европы на борьбу с опасностью, грозящей с Востока». Стремясь сначала не допустить войны с Советским Союзом, затем вовлечь в поход против него Японию, а затем – прекратить военные действия против СССР, Риббентроп лишь проявлял реалистическое представление о мощи нашей страны и невозможности Германии победить ее.

О том же свидетельствовали и попытки Риббентропа заключить сепаратный мир с западными державами за спиной СССР. В своих мемуарах Риббентроп сообщал, что 30 августа 1944 г. он «снова передал фюреру памятную записку с просьбой уполномочить меня немедленно предпринять зондаж во всех направлениях (выделено Риббентропом) с целью заключения мира». Риббентроп утверждал, что «и эта памятная записка успеха не возымела, а полномочий, которые я просил, мне так и не было дано».

Однако этому заявлению узника нюрнбергской тюрьмы противоречили свидетельства о том, что в это время рейхсминистерство организовало целый ряд миссий, направленных на поиск сепаратного мира с западными державами. С этой целью в Ватикан был направлен статс-секретарь рейхсминистерства Вайцзеккер, в Швейцарию – советник рейхсминистерства фон Шмиден. Все эти миссии провалились.

17 марта 1945 г. Геббельс писал в своем дневнике о «миссии сотрудника Риббентропа Хессе, с которой он находился в Стокгольме. Ему поручалось установить какой-нибудь контакт с западным противником». Сам Геббельс скептически относился к этой миссии и поэтому не без злорадства писал: «Мирный зондаж господина фон Риббентропа полностью провалился. Его единодушно отвергают как американцы, так и англичане. К тому же он был и очень плохо организован».

Не осуждая миссию Хессе в принципе, Геббельс считал, что Риббентроп и его ведомство не способны сделать что-либо дельное. 22 марта Геббельс писал: «Хессе… действовал довольно неуклюже. Он не вел непосредственных переговоров с англичанами, а лишь беседовал со своими знакомыми шведами, которые, правда, передали его мнение англичанам. Английский посланник в Стокгольме намеревался побеседовать непосредственно с Хессе, но у Хессе не хватило для этого мужества».

1 апреля Геббельс записал: «Хессе – типичный риббентроповец, не пользующийся, прежде всего в английских политических кругах, ни малейшим доверием. Если англичане и захотели бы вообще разговаривать с немцами, то уж, во всяком случае, не с Риббентропом».

Через неделю Геббельс опять возвращается к этой теме: «Министерство иностранных дел вело себя в этих переговорах довольно неуклюже, пользуясь услугами старых опытных дипломатов, совершенно не подходящих для того, чтобы разъяснить национал-социалистическую точку зрения лагерю противника. Да и чего иного можно было бы требовать от министерства иностранных дел? Риббентроп публикует в газетах фотоснимки, на которых он изображен в окопах одерского фронта. При взгляде на эти фотоснимки каждому сразу придет в голову, что немецкому министру иностранных дел следовало бы сейчас заниматься более важными делами, чем ездить на одерский фронт».

Риббентроп не подозревал, что в верхах германского руководства многие считали его, наряду с Герингом, виновником вероятного поражения Германии. 5 марта 1945 г. Геббельс писал, что Риббентроп «превратил внешнюю политику в тайную науку, которую понимал только сам, а теперь терпит провал с этой своей наукой». Для подтверждения своей мысли Геббельс приводил слова ближайшего соратника Риббентропа, посла Хавеля, который считал «довольно бесперспективными наши попытки внести какой-то политический вклад в наш успех». Геббельс подчеркивал: «Главная вина за это лежит на Риббентропе. Мне не нравится, когда Хавель говорит, что Риббентроп в настоящее время обескуражен. Риббентроп заслужил более серьезной кары, чем уныние и депрессия. Он был злым духом фюрера, толкал его из одной крайности в другую».

Попытки Геббельса и других свалить на Риббентропа вину за внешнеполитическое поражение Германии несостоятельны. Столь же сомнительны попытки У. Ширера, который, кажется, исчерпал словарный запас английского языка, подбирая очередной синоним слова «идиот» для характеристики Риббентропа. Внешнеполитическое поражение гитлеровской Германии объяснялось не ошибками или глупостью рейхсминистра иностранных дел, а глубокой порочностью нацистского режима. Вместе с другими руководителями гитлеровской Германии Риббентроп нес такую же ответственность за политику рейха и так же виновен в преступлениях нацизма. Отстранение Риббентропа от руководства министерства иностранных дел в последние дни существования Третьего рейха отражало закономерный крах внешней политики гитлеровской Германии, последовательным и верным проводником которой был рейхсминистр.

Глава 6. Агроном во главе машины террора

Одним из основных устоев гитлеровского режима являлась система репрессивных органов, во главе которой стоял Генрих Гиммлер. Лицо этого человека с небольшими усиками и в пенсне стало олицетворением злодеяний, невероятных по своим жестокостям и масштабам. Усиление позиций Гиммлера к концу войны свидетельствовало о том, что нацизм мог удерживаться лишь с помощью террора. Поэтому падение Гиммлера в последние дни войны, о котором узнали лишь после окончания войны, еще раз свидетельствовало о глубоком кризисе нацистского режима.

«Веселый, забавный парень, который обо всех заботится»

Знаменитый психолог Эрик Фромм в своем исследовании «Анатомия человеческой разрушительности» посвятил рейхсфюреру СС целый раздел главы. Фромм обнаруживал садистические черты Гиммлера буквально в каждом эпизоде его жизни, начиная с ранних лет. Он находил их в том, как педантично вел дневник Гиммлер с детства. Скрытый садизм у Гиммлера Фромм обнаруживал в том, что тот навещал своих заболевших коллег и «докучал» им своими «нудными» разговорами. В каждом поступке Гиммлера, даже самом тривиальном, психолог видел свидетельства патологической жестокости. Правда, подход Фромма напоминает известный всякому школьнику прием: подгонять решение задачи под готовый ответ, написанный в конце задачника.

На самом деле ничто в детстве и юности Гиммлера не предвещало его будущей карьеры. Ничто не свидетельствовало о том, что второй сын профессора и преподавателя гимназии Гебхардта Гиммлера и его жены Анны Гиммлер, родившийся 7 октября 1900 г., станет олицетворением вселенского ужаса. Гиммлеры жили в небольшом городке Ландсгуте, расположенном в нескольких десятках километров от Мюнхена. Первая запись Гиммлера в дневнике была им сделана, когда ему было 9 лет. Он записал, что принял ванну, и в этот день отмечалась 13-я годовщина свадьбы «моих дорогих родителей».

В отличие от многих вождей Третьего рейха Гиммлер не участвовал в Первой мировой войне по причине юного возраста. В своем дневнике он описал прибытие на железнодорожную станцию Ландсгута состава с ранеными: «Вся станция заполнена любопытными ландсгутцами. Они громко возмущались и даже затеяли драку, когда хлеб и воду начали раздавать раненным французам, которым приходится все же хуже, чем нашим парням, так как они пленные». Ясно, что в ту пору Генрих не был лишен сочувствия даже к пленным французам, так ненавидимым большинством немцев.

Высмеивал 14-летний Генрих и традиционные в Европе страхи перед казаками: «Глупые старухи и мелкие буржуа в Ландсгуте… распространяют идиотские слухи о казаках, которые, по их мнению, отрубят им руки и ноги». Однако тут же он высказывал типичное для обывателей презрение к иностранцам и одновременно радость по поводу увеличения числа русских пленных, написав: «Они размножаются, как паразиты».

Хотя Генрих был прилежным учеником, занятия давались ему нелегко. Он рос болезненным ребенком, но с детства мечтал стать военным, а потому усиленно занимался физическими упражнениями. В 1917 г. Гиммлер поступил на кадетские офицерские курсы и проходил подготовку в 11-м Баварском пехотном полку. Однако 18 декабря 1918 г. он был уволен с действительной службы, так и не получив свидетельства об окончании курсов.

Гиммлер хотел поступить в рейхсвер, но материальные трудности семьи, возросшие в Германии после окончания Первой мировой войны, заставили его изменить планы. Он решил изучать сельское хозяйство. Сначала он работал на ферме возле Ингольштадта, куда переехал его отец. Затем он поступил на сельскохозяйственное отделение Мюнхенского университета. В это время он познакомился с некоей Майей, дочкой хозяйки дома, в котором столовался, и подружился с ней. В дневнике записано: «Я так счастлив, что могу назвать эту чудесную девушку своей подругой. Долго говорил с ней о религии. Она много рассказывала о своей жизни. Мы беседовали и немного пели». Но Майя осталась лишь подругой Генриха. Позже он знакомится и с другими девушками, но поддерживая с ними исключительно платонические отношения.

Разделяя взгляды на отношение к женщинам, характерные для многих мужчин Германии того времени, Гиммлер пишет в дневнике: «Настоящий мужчина любит женщину трояко. Во-первых, как милого ребенка, которого следует воспитывать, даже наказывать, когда он капризничает, но также защищать и лелеять, потому что он слаб. Во-вторых, как жену и верную подругу, которая помогает ему в жизненной борьбе, находясь рядом с ним, но никогда не портит ему настроения. В-третьих, как женщину, чьи ноги он жаждет целовать и которая благодаря своей детской чистоте придает ему силу, позволяющую не дрогнуть в самой жестокой битве».

Во время учебы в университете Гиммлер стал изучать русский язык. Есть сведения о том, что он думал заняться сельским хозяйством в России или в Грузии. О том, что в этих краях происходили бурные события, не слишком благоприятствовавшие ведению сельского хозяйства приезжими из Германии, Гиммлер возможно не знал. Затем он поменял планы и захотел отправиться в Турцию, чтобы заняться там сельским хозяйством. И опять его выбор игнорировал те общественно-политические потрясения, которые переживала в это время эта страна. Судя по этому, в ту пору Гиммлер был крайне аполитичен и плохо информирован относительно положения в странах за пределами Германии.

Одновременно Гиммлер мечтал о возвращении в армию. В 1920 г. он записал в дневнике: «Думаю, что приближаются серьезные времена. Мне не терпится снова надеть форму». Однако он был полон сомнений относительно самого себя: «Я не вполне уверен, для чего работаю, во всяком случае – сейчас. Я работаю, потому что это мой долг, потому что нахожу в работе душевный покой… и преодолеваю свою нерешительность».

Юный Гиммлер не был лишен амбиций и не раз выдвигал свою кандидатуру на выборах, происходивших в студенческих организациях. Однако он всякий раз получал лишь незначительную поддержку. В дневнике он так объяснил свои неудачи на выборах: «Мне по-прежнему недостает того природного высокомерия в поведении, которое я бы хотел приобрести». Он критически оценивал различные стороны своего характера и поведения, осуждая себя за «излишнюю болтливость», «чрезмерное мягкосердечие», «недостаток самоконтроля», отсутствие «аристократической уверенности в манерах».

В то же время он был доволен тем, что его «считают веселым, забавным парнем, который обо всех заботится». Зная его стремление помогать людям, навещать больных, утешать стариков и бывать дома со своей семьей, о нем говорили: «Хайни (так его называли в семье) за всем проследит».

Хотя еще в начале учебы в университете у Гиммлера появились сомнения в вере в Бога, он регулярно ходил в церковь. В декабре 1919 г. он писал в дневнике: «Думаю, я вхожу в конфликт с моей верой, но что бы ни случилось, я всегда буду любить Бога и молиться Ему, оставаясь преданным католической церкви и защищая ее, даже если буду от нее отторгнут». В феврале 1924 г. он упомянул в дневнике о своих сомнениях в главных церковных постулатах и все же продолжал регулярно ходить в церковь.

«Охранные отряды» нацистов

В последний год пребывания в университете 18 января 1922 г. Гиммлер вместе с другими студентами-националистами присутствовал на церемонии, посвященной годовщине основания Германской империи. Через 8 дней он посетил собрание стрелкового клуба в Мюнхене, где познакомился с капитаном Эрнстом Ремом. Гиммлер записал в дневнике, что Рем «держался весьма дружелюбно» и относился «к большевизму крайне отрицательно». Встреча с Ремом сыграла решающую роль в оформлении политических взглядов Гиммлера.

Эрнст Юлиус Рем был старше Генриха Гиммлера на 13 лет. По окончанию в 1908 г. военного училища он получил офицерский чин. Во время Первой мировой войны он служил командиром роты 10-го королевского баварского полка и был награжден Железным крестом 1-го класса. После трех тяжелых ранений он был назначен на должность штабного офицера 12-го баварского пехотного полка. Поражение Германии в Первой мировой войне стало шоком для Рема. Как и многие другие офицеры, он объяснял случившееся «предательством» и вступил в националистическую вооруженную организацию «Добровольческий корпус». Виктор Кузнецов в своей книге «Ночь длинных ножей» так описал Рема: «Невысокого роста, склонный к полноте, с изувеченным пулей красноватым лицом, он питал слабость к молодым мужчинам. Людей делил на военных и гражданских, друзей и врагов».

5 августа 1922 г. Гиммлер окончил Мюнхенский университет и получил диплом агронома. Вскоре он стал лаборантом в фирме по производству удобрений, находившейся в городе Шляйсхайм вблизи Мюнхена. В ходе своих посещений Мюнхена Гиммлер участвовал в мероприятиях союза «Имперское военное знамя» во главе с Ремом, в который он вступил вместе со своим старшим братом Гебхардтом. В августе 1923 г. Гиммлер вступил в нацистскую партию.

Во время мюнхенского «Пивного путча» Гиммлер был знаменосцем отряда Рема, который не принял участия в шествии трех тысяч нацистов к центру города, а двинулся к зданию баварского военного министерства. Отряду удалось завладеть зданием. Сохранилась фотография, на которой у баррикады из колючей проволоки и бревен можно увидеть Гиммлера рядом с Ремом. Гиммлер держал в руках традиционное имперское знамя.

После разгрома путча Рем, как Гитлер, Гесс и ряд других нацистов, был арестован. Гиммлер был оставлен на свободе, но за двухдневный прогул без уважительных причин, он был уволен с работы. К огорчению своего отца, Гиммлер не стал искать работу, а занялся политической деятельностью, выступая в поддержку кандидатов националистического движения в ходе выборов в мае 1924 г. в рейхстаг. Благодаря усилиям таких как Гиммлер, Рем, который вскоре был освобожден из тюрьмы, а также еще 31 нацист были избраны в германский парламент.

2 августа 1925 г. Гиммлер вновь вступил в уже легализованную нацистскую партию. В это же время он стал секретарем на фармацевтическом предприятии, принадлежавшем братьям Штрассерам, Грегору и Отто. К этому времени Грегор Штрассер стал одним из главных лидеров нацистской партии. Вышедший из тюрьмы Гитлер вынужден был пойти на компромисс с этим конкурентом в борьбе за лидерство.

В 1925 г. Гиммлер встретился с Геббельсом, который также сотрудничал с братьями Штрассерами, но жил в Берлине. Вскоре Гиммлер получил пост помощника Штрассера по организации партийной работы в Нижней Баварии. Однако эта работа потребовала его одновременного подчинения к сопернику Штрассера – Гитлеру.

В 1925 г. Гиммлер стал заместителем командира вооруженной группы из 200 человек, получившей название «Охранный отряд» (Schutzstaffel), или СС. Он отвечал за сбор пожертвований и распространение плакатов с рекламой газеты «Фёлькишер беобахтер». А на следующий год Гиммлер стал заместителем начальника департамента пропаганды.

Во время своих поездок в Берлин в 1927 г. Гиммлер познакомился с Маргарет Концежовой, полькой по происхождению, владелицей небольшой лечебницы, в которой предпочтение отдавалось гомеопатии и траволечению. Очевидцы говорили о большом сходстве в их характерах, позволявшем преодолевать разницу в возрасте: Маргарет была на семь лет старше Генриха. Они поженились в начале июля 1928 г. На следующий год у Гиммлеров родилась их единственная дочь – Гудрун.

После продажи лечебницы Маргарет купила земельный участок в Вальтрудеринге, расположенном вблизи Мюнхена. На этом участке молодожены держали около 50 кур. Они продавали яйца и овощи с огорода, что прибавляло денег к жалованию Гиммлера в 200 марок в месяц.

6 января 1929 г. Гитлер назначил его рейхсфюрером СС, отправив в отставку Эрхарда Хайдена, заместителем которого до тех пор был Гиммлер. Хотя официально организация СС входила в штурмовые отряды (СА), главной ее обязанностью была охрана Гитлера и других вождей нацистской партии во время массовых мероприятий.

В 1930 г. Гиммлер стал одним из депутатов рейхстага, но его деятельность в германском парламенте не была значительной.

К этому времени Гиммлер познакомился с Вальтером Дарре, который считался главным специалистом нацистской партии по сельскому хозяйству, и увлекся его книгой «Кровь и почва», изданной в 1929 г. Уроженец Аргентины и выпускник британского королевского колледжа в Уимблдоне, Дарре работал до 1929 г. в министерстве сельского хозяйства Пруссии. В своей книге он объявил германское крестьянство источником жизни арийской расы. Аргументы в пользу расистских теорий Дарре, оперировавшего понятиями из сельского хозяйства, были агроному Гиммлеру ближе, чем рассуждения архитектора Розенберга, опиравшегося главным образом на представления из области искусства. Под влиянием Дарре Гиммлер разработал закон о браке для членов СС, который вступил в силу 31 декабря 1931 г.

Закон обязывал каждого члена СС, пожелавшего жениться, предварительно получить свидетельства о пригодности для него невесты. Она или ее родители должны были предъявить доказательства ее физического и психического здоровья. Врачи СС должны были обследовать невесту на предмет ее способности к деторождению. Арийское происхождение невесты должно быть установлено вплоть до 1750 года: следовало доказать, что в течение 180 лет у нее не было предков, принадлежавших к «низшим» расам.

Одновременно Гиммлер основал школы для невест эсэсовцев, в которых давали уроки политического образования, ведения домашнего хозяйства, гигиены родов, воспитания детей. Так сентиментальное и в то же время снисходительное отношение к женщинам, характерное для юного Гиммлера, постепенно обрело форму жестких правил и норм поведения, опиравшихся на расистскую идеологию.

Одновременно проводился тщательный отбор членов СС на основе расистских принципов. По словам Гиммлера, эсэсовец должен быть «солдатом национал-социалистского ордена арийской расы». Гиммлер лично просматривал портретные снимки кандидатов в СС, выявляя «примеси чуждой крови, чрезмерно выдающиеся скулы». Минимальный рост эсэсовца составлял 170 см. В своих показаниях Международному военному трибуналу в Нюрнберге Гизевиус сообщал: «Члены СС должны были принадлежать к так называемому нордическому типу… Если я не ошибаюсь… признаки, по которым мужчин и женщин отбирали на службу, включали сотни характеристик, доходя чуть не до проверки химического состава пота в подмышках».

Придирчивый отбор членов СС и их супруг создавал впечатление элитарности этой организации. Это обстоятельство привлекло в ее ряды некоторых немецких аристократов. В своих показаниях Международному военному трибуналу в Нюрнберге фон Эберштейн, вступивший в СС в 1928 г., заявил: «До 1933 г. в СС вступали многие аристократы и германские принцы». Он упомянул принца фон Вальдека, принца фон Мекленбурга, принца Липпе-Бистерфильда, генерала графа фон Шуленбурга, архиепископа Грёбрера Фрайбургского, архиепископа Брунсвикского, принца Гогенцоллерн-Зигмарингена.

С просьбой принять на работу в СС к Гиммлеру обратился в 1931 г. недавно уволенный из флота гросс-адмиралом Редером военно-морской офицер Рейнгард Гейдрих. Выходец из семьи профессиональных музыкантов, Гейдрих блестяще играл на скрипке, но отказался от музыкального поприща, отдав предпочтение службе во флоте. Являясь воплощением представлений о «нордическом арийце», Гейдрих был привлекательным молодым человеком для многих юных немок. Это видимо способствовало тому, что он запутался в своих любовных связях. Хотя Гейдрих отдал предпочтение блондинке Лине фон Остен, Редер приказал ему жениться на другой блондинке – подруге Гейдриха, которая была дочерью крупного промышленника и друга гросс-адмирала. Гейдрих женился на фон Остен, и ему пришлось покинуть любимую им службу. А вскоре Гиммлер назначил его руководителем вновь созданного отдела СС, который занимался разведывательной деятельностью в отношении членов нацистской партии и штурмовиков. Отдел получил название «служба безопасности» (Sicherheitsdienst), или СД.

Ночь длинных ножей

После прихода Гитлера к власти, Гиммлер был назначен полицай-президентом Баварии. Вскоре он распустил правительство Баварии и создал баварское гестапо, поставив во главе этой организации Гейдриха. Следуя примеру Геринга, Гиммлер учредил первый концентрационный лагерь в Баварии – в Дахау, первоначально вместивший 5 тысяч заключенных. Охрану лагеря несло вновь созданное подразделение под названием «Мертвая голова» (Totenkopf). Члены подразделения носили эмблемы в виде черепа и скрещенных костей. Среди охранников были Адольф Эйхман и будущий начальник лагеря в Освенциме Рудольф Хёсс.

Но одновременно Гиммлер вступил в соперничество со всесильным Герингом, который на первых порах руководил осуществлением нацистского террора после прихода к власти. Биографы Гиммлера Роджер Мэнвелл и Генрих Френкель имели основание написать: «Если воспользоваться спортивной терминологией, можно сказать, что в гонке за создание единых полицейских сил Геринг сделал мощный стартовый рывок, но ему не хватило выносливости, чтобы победить. С октября Гиммлер начал прибирать к рукам управления и отделы политической полиции в остальных германских землях и к марту следующего года успешно завершил этот процесс».

При этом назначение эсэсовцев главами местных отделений гестапо проходило без согласования с министром внутренних дел Германии Вильгельмом Фриком. Р. Мэнвелл и Г. Френкель писали: «Фрик пытался запретить землям создавать новые посты и службы без его прямого согласия, но Гиммлер ловко обходил запрет, принуждая министров финансов провинциальных правительств субсидировать действующие на их территориях подразделения СС и концентрационные лагеря или прибегая к иным, столь же изощренным приемам. Очень скоро эта политика принесла свои плоды: паутина, которую плел Гиммлер, накрыла собой всю Германию, и только в Пруссии авторитет Геринга все еще был достаточно высок».

Для того чтобы избежать прямого столкновения с Герингом и в то же время добиться распространения своего контроля над полицией всей Германии, Гиммлер с помощью Гейдриха объявил о раскрытии «коммунистического заговора» с целью убийства Геринга. После произведенных эсэсовцами арестов Гиммлер убедил Гитлера в необходимости передать под контроль СС все полицейские силы Германии. С согласия Геринга прусское министерство внутренних дел было объединено с аналогичным рейхсминистерством. 20 апреля 1934 г. Генрих Гиммлер был назначен новым руководителем гестапо. Его заместителем стал Гейдрих.

Известно, что борьба за власть зачастую ведет к резкому развороту фронта и созданию коалиций со вчерашними врагами. Уже в первые же дни после победы среди нацистов усилились разногласия. Особенно обострились противоречия между нацистской верхушкой и руководством СА. Пребывавший с 1928 г. в Боливии, где он был военным советником в чине полковника, Рем в 1931 г. вернулся в Германию. Гитлер, который к этому времени сам возглавлял штурмовые отряды, предложил Рему стать начальником штаба СА. Рем энергично взялся за реорганизацию штурмовых отрядов, готовя их к гражданской войне в Германии. Мощная организация штурмовиков сыграла большую роль в массовом терроре против коммунистов и других левых сил еще до прихода нацистов к власти.

Организация штурмовиков заметно выросла после 30 января 1933 г. и насчитывала более 3 миллионов человек. Многие вступали в СА, чтобы избежать безработицы и в надежде получить блага, которые, по их мнению, причитались победителям 1933 г. Однако вскоре штурмовики обнаружили, что приход Гитлера к власти не принес им ощутимых плодов, и требовали «второй революции». Эти надежды усилились после того, как в декабре 1933 г. Рем стал членом правительства. Играя на настроениях рядовых штурмовиков, Рем в своих выступлениях атаковал деятелей рейхсвера и некоторых руководителей нацистской партии за их «консерватизм».

В то же время штурмовики под руководством Рема выходили из-под контроля Гитлера. Поскольку же СС формально входили в структуру СА, то Рем вмешивался в дела эсэсовцев, производя назначения без ведома Гиммлера. Публично Гиммлер не протестовал против этих действий Рема, но с помощью службы Гейдриха собирал информацию о положении в СА и руководстве штурмовиков. Так логика борьбы за власть заставила Гиммлера вступить в противостояние с человеком, который ввел его в ультраправое националистическое движение, а затем в нацистскую партию.

К этому времени против Рема и СА выступали многие в Германии, возмущенные бесчинствами штурмовиков. Недовольны ими были также кадровые военные, видевшие в СА соперницу рейхсвера. Их недовольство разделяли многие влиятельные люди в руководстве нацистской партии, видевшие в Реме и штурмовиках опасных конкурентов. Соперничество Геринга и Фрика с Гиммлером за контроль над полицейским аппаратом отходило на второй план по сравнению с борьбой против Рема и СА. Еще в начале 1933 г. Геринг посетовал, что тщеславие начальника штаба СА угрожает нацистскому строю. В конце года он вместе с Фриком стал предпринимать усилия для обуздания Рема. Активно выступил против своего бывшего наставника и Гиммлер.

К этому времени Гейдрих сумел собрать достаточно информации, на основе которой была составлена версия о заговоре Рема с участием бывшего рейхсканцлера Шляйхера и Грегора Штрассера. Выступив против Рема, Гиммлер с неменьшей легкостью был готов обвинить своего бывшего шефа Штрассера в государственной измене. Хотя многие утверждали, что версию о заговоре Рема изложил Гитлеру Геринг, на Нюрнбергском процессе Фрик показал, что именно Гиммлер убедил Гитлера принять решительные меры против руководства СА во главе с Ремом. Неизвестно, поверил ли Гитлер этой версии или ему было удобно поверить в нее, но он согласился с ней.

На протяжении июня 1934 года Гейдрих готовил списки штурмовиков, подлежавших аресту. Руководители СА были взяты под наблюдение. 6 июня 1934 г. СД была объявлена разведывательной службой партии.

20 июня Гиммлер утверждал, что его автомашина подверглась обстрелу неизвестными лицами, и он сообщил об этом Гитлеру. 24 июня Гиммлер провел совещание верховного командования СС. На другой день 25-я армия была приведена в состояние боевой готовности.

Поскольку Гитлер колебался, Гиммлер решил внести нотку драматизма. 25 июня он неожиданно появился на свадьбе эссенского гаулейтера Тербовена, на которой присутствовали Гитлер и Геринг. Посовещавшись с ними, Гиммлер вместе с Герингом покинули свадьбу и вернулись в Берлин, создавая впечатления чрезвычайности положения. Под давлением Геринга и Гиммлера Гитлер согласился «решительно» поговорить с Ремом.

В ночь 30 июня Гитлер прибыл к Рему, который находился в небольшом городе Висзее. Гитлер позже уверял, что застал Рема в постели с мальчиком. После короткой, но бурной беседы Рем был арестован. Ему была предоставлена возможность покончить жизнь самоубийством, но он ей не воспользовался и 2 июля был застрелен в тюремной камере.

В Берлине Гиммлер и Геринг сами творили расправу. Когда Гитлер прибыл в Берлин, его встретила эта пара. По словам очевидца Гизевиуса, Геринг и Гиммлер подали Гитлеру списки казненных и тех, кого еще собирались казнить. Гитлер пробежал глазами эти списки, а Геринг и Гиммлер что-то ему нашептывали.

Хотя 13 июля 1934 г. в своем выступлении в рейхстаге Гитлер уверял, будто были расстреляны 71 человек, включая 50 высших и старших чинов СА, есть сведения о том, что число расстрелянных было больше. Виктор Кузнецов в книге «Ночь длинных ножей» считает, что было расстреляно 191. В. Герлиц и Г. Квинт в книге «Адольф Гитлер. Биография» написали, что было расстреляно 1076 человек, а 1124 человек были арестованы.

«Мы более ценны, чем другие»

Гитлер высоко оценил заслуги СС в разгроме Рема и других его потенциальных соперников. 26 июля 1934 г. Гитлер предоставил СС статус организации, пользующейся исключительными правами. Теперь организация СС отчитывалась за свои действия только перед Гитлером.

К этому времени СС стала многочисленной организацией. В ее ряды старались вступить многие, рассчитывавшие обрести выгодное социальное положение и известные материальные привилегии. Поэтому в 1934–1935 гг. Гиммлер организовал чистку рядов СС, отчислив около 60 тысяч. Даже после этой чистки в СС состояло около 200 тысяч человек.

Существенно укрепив свое положение в руководстве рейха после «ночи длинных ножей», Гиммлер добился того, что 2 мая 1935 г. деятельность гестапо вышла из-под юрисдикции министерства внутренних дел, возглавляемого Фриком. 10 февраля 1936 г. Гитлер подписал постановление о том, что гестапо является особой полицейской организацией. В июне 1936 г. Гиммлер стал начальником германской полиции при министерстве внутренних дел. Хотя Фрик оставался формально начальником Гиммлера, но он утратил возможность контролировать действия своего подчиненного.

Одновременно под влиянием идей, изложенных в книге Дарре, Гиммлер занялся исследованием расовых истоков современных немцев. С этой целью было создано общество «Аненербе» («Наследие предков»). Президентом общества стал Гиммлер. Общество «Аненербе» осуществляло археологические раскопки древнегерманских руин в Науэне и Альткристене и даже направило экспедицию в Тибет.

Излагая свои взгляды в статье, опубликованной в 1936 г., Гиммлер писал: «Я, рейхсфюрер СС, сам являющийся крестьянином по наследию, крови и плоти, хотел бы заявить вам, немецким крестьянам: идея чистоты крови, с самого начала поддерживавшаяся СС, была бы обречена, не будь она неразрывно связана с ценностью и святостью почвы».

Гиммлер предупреждал: «Я знаю, что в Германии есть люди, которых тошнит при виде нашей черной формы. Мы понимаем причину этого и не рассчитываем, что нас полюбят все без исключения. У тех, кто нас боится, нечиста совесть перед фюрером и нацией. Из-за этих людей мы и создали организацию, именуемую секретной службой… Мы будем безжалостно действовать карающим мечом правосудия… Каждый из нас знает, что он не одинок, что за его спиной – двести тысяч человек, связанных клятвой, и это придает каждому из нас огромную силу… Согласно неизменным законам истории, мы объединились в национал-социалистический военный союз арийской расы, и это сообщество связанных нерушимой клятвой людей будет двигаться вперед в далекое будущее… Мы – основа грядущих поколений, необходимая для вечной жизни немецкого народа».

За чистотой крови эсэсовцев осуществлялся придирчивый контроль. Тех, у кого обнаруживалась примесь «нежелательной крови», отчисляли из СС. По своему обыкновению, Гиммлер выражал сочувствие этим людям, но в силу другой черты своего характера – склонности педантично соблюдать правила – он не возвращал исключенных в ряды СС. Направляя письмо одному из исключенных из СС, Гиммлер писал: «Я хорошо представляю себе ваше положение и разделяю ваши чувства. Что же касается чистоты нашей крови, то я определил год окончания Тридцатилетней войны (1648) как рубеж, начиная с которого каждый из нас обязан быть уверенным в своем происхождении. Человек, среди предков которого после указанного года были евреи, должен покинуть СС… Сообщая вам это, я надеюсь, что вы поймете, какую великую жертву я вынужден заставить вас принести… Ведь в глубине души вы все еще принадлежите к нашей организации, все еще ощущаете себя членом СС».

Гиммлер не исключал и себя из перечня тех, чья кровь подлежала исследованию на предмет принадлежности к арийской расе. Сведения о дальних предках Гиммлера поступали в находившемся в замке Вавельсбург центре «Аненербе», в котором осуществлялись подобные «исследования».

Такому же обследования подверглась родословная Марго Гиммлер. Погруженность в работу отдаляла Гиммлера от его семьи и его супруга, продолжавшая жить на ферме вне Берлина, нередко жаловалась ему в своих письмах на одиночество.

Напряженная работа сопровождалась ухудшением физического состояния Гиммлера. Его мучили желудочные колики и головные боли. Перепробовав различные способы лечения, Гиммлер остановился на модном в ту пору финском массажисте Феликсе Керстене, который стал лечить рейхсфюрера. По словам Керстена, массаж легко снимал недомогания Гиммлера. И это свидетельствовало о том, что природа недугов рейхсфюрера была не органическая, а психологическая. Возможно, что бывшему агроному, недавно мечтавшему о размеренной жизни и работе на ферме или в сельскохозяйственной лаборатории, гордившемуся такими добродетелями, как помощь ближним, забота о несчастных и больных, было все труднее совмещать свои былые идеалы и черты характера с жесткой дисциплиной современной организации, требовавшей полной самоотдачи и беспощадности к конкурентам, верой в расистские теории, уверенностью в необходимость применения самых бесчеловечных средств ради торжества «высшей расы».

Стремясь дать эсэсовцам пример требовательности к себе, Гиммлер, несмотря на плохое самочувствие, сдал спортивные нормы на учрежденный им же спортивный значок СС. Он заявлял, что каждый немец в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет должен тренироваться, чтобы сохранять форму.

В своем выступлении перед офицерами вермахта в январе 1937 г. Гиммлер подчеркивал: «Мы более ценны, чем другие, которые превосходят, и всегда будут превосходить нас численно. Мы более ценны, потому что наша кровь позволяет нам создавать больше, чем остальным, и быть лучшими вождями для нашего народа, чем остальные». Вместе с тем Гиммлер связывал быстрое увеличение населения Германии с расширением господства рейха над миром и его непрерывным участием в кровопролитных захватнических войнах. В сентябре 1940 г. он говорил: «Если хорошая кровь не будет воспроизводить сама себя, мы не сможем править миром… Нация, имеющая в среднем четырех сыновей на семью, может рискнуть вести войну, если двое сыновей погибнут, двое других останутся для продолжения рода».

С целью увеличения численности «арийской расы» Гиммлер в 1936 г. приказал СС взять шефство за родильными домами «Лебенсборн» (Lebensborn – «Источник жизни»). Было приказано, чтобы каждый эсэсовец отчислял часть своего жалования на родильные дома.

Позже Гиммлер принял и другие меры для повышения рождаемости среди «нордических арийцев». 28 октября 1939 г. он издал приказ по «Лебенсборну», в котором говорилось: «Отныне величайшей задачей немецких девушек и женщин с хорошей кровью является рожать детей от солдат, отправляющихся на войну… вне рамок буржуазных законов и обычаев, которые сами по себе могут быть необходимыми, даже вне брачных уз – не из легкомыслия, а во имя высшего морального долга. На мужчин и женщин, остающихся дома по приказу государства, нынешнее время более чем любое другое налагает священную обязанность снова и снова становиться отцами и матерями». Гиммлер обещал от своего имени и от имени СС заботиться обо всех детях с «чистой кровью», как законнорожденных, так и появившихся на свет вне брака.

Через 5 лет Гиммлер пояснял: «К концу 1939 года… я издал приказ», который гласил: «Каждый эсэсовец перед уходом на фронт должен зачать ребенка. Приказ казался мне простым и достойным, и теперь после многих лет ужасных потерь, которые несет немецкий народ, его по достоинству оценят те, кто не сумел сделать этого раньше. Я сам много и серьезно раздумывал над этими вопросами, и вот какие соображения пришли мне в голову: согласно закону природы, нация, не производящая потомства, теряет лучшую кровь. Само собой разумеется, что самые лучшие люди с точки зрения расовой полноценности являются храбрейшими воинами и чаще гибнут в бою. Нация, которая за двадцать пять лет потеряла миллионы лучших сыновей, просто не может позволить себе подобную потерю. Следовательно, если эта нация хочет выжить, нужно что-то делать, чтобы эту потерю восполнить».

Трудно сказать: появились ли эти мысли у Гиммлера под влиянием сообщений о гибели немецких солдат на фронтах Второй мировой войны, или же презрение к «буржуазным законам и обычаям» и сочувствие к тем, кто вступает во внебрачные связи, возникли у него, после того, как он сам вступил в связь со своей личной секретаршей Хедвиг? В течение войны он стал отцом двух внебрачных детей – сына Хельге и дочери Нанетты-Доротеи. Правда, в соответствии со своим приказом, он продолжал заботиться о своей законной жене – Маргарет и дочери Гудрун.

Став отцом трех детей и супругом двух женщин, Гиммлер видимо счел себя достаточно компетентным в вопросах семейной жизни. В своих приказах по «Лебенсборну» он давал подробные указания относительно диеты матерей: им предписывалось на завтрак есть овсянку и фрукты, так как подобная диета, утверждал рейхсфюрер, нормализует кровяное давление. Измерение кровяного давление в центрах «Лебенсборна» было организовано по указанию Гиммлера.

Гиммлер создал специальную службу по отбору детей из оккупированных стран, данные которых соответствовали расистским представлениям Гиммлера. Часто таких детей отбирали у родителей. В июне 1941 г. Гиммлер изложил свой план отбора таких детей. Он писал: «Я считаю весьма желательным забирать подходящих с расовой точки зрения детей из польских семей, чтобы обучать их в специальных (и не слишком больших) детских садах и домах. Изъятие детей можно объяснить соображениями здоровья. Дети, не достигшие особых успехов, должны возвращаться родителям».

В своей речи от 14 октября 1943 г. Гиммлер так определил политику по отношению ко всем славянам: «Очевидно, что в той смеси наций и народностей, которую на деле представляют собой славяне, не могут не появляться расово полноценные типы. Я считаю нашим прямым долгом изымать подобных детей из их окружения, в случае необходимости похищая их… Мы либо заполучим хорошую кровь, которую мы сможем использовать для себя и дать ей место среди нашего народа… либо уничтожим эту кровь».

Р. Мэнвелл и Г. Френкель описали похищение детей, осуществленное лично Гиммлером: «В начале 1943 года Гиммлера совершенно очаровали два светловолосых голубоглазых русских мальчика, которых он увидел в Минске. Эти дети были практически усыновлены рейхсфюрером СС и его адъютантами. После необходимой гигиенической и дисциплинарной подготовки их самолетом отправили к Гиммлеру, с которым они долгое время разъезжали в поезде… Впоследствии обоих поместили в школу для подобающего детям рейха обучения».

Однако представителям других народов, не обладавшим признаками принадлежности к «высшей расе», был уготован жестокий жребий. В своем выступлении в январе 1937 г. Гиммлер говорил: «Давайте раз и навсегда уясним себе, что следующие десятилетия будут означать борьбу, ведущую к уничтожению во всем мире всех тех недочеловеков, которые противостоят немцам – главному народу арийской расы, единственному носителю мировой культуры».

Первоначально «недочеловеки» изгонялись. Давление на евреев в Германии привело к их массовой эмиграции, начиная с 1933 г. После захвата нацистами Австрии Гиммлер, по предложению своего сотрудника Эйхмана, создал в Вене Бюро еврейской эмиграции. Желавшие покинуть Австрию должны были отказаться от всего имущества и дать обязательство никогда туда больше не возвращаться. К началу Второй мировой войны около 100 тысяч евреев покинули Остмарк, как теперь стали именовать Австрию.

В 1938 г. в Германии широко обсуждался так называемый «Мадагаскарский проект», в соответствии с которым предполагалось выселить 4 миллиона евреев из разных стран мира на Мадагаскар, создав там по соглашению с Францией что-то вроде резервации.

Другие «недочеловеки» обрекались Гиммлером на рабский труд или уничтожение. В этой же речи Гиммлер охарактеризовал заключенных в лагерях как «отребье, преступников и уродов». Он говорил, что, с одной стороны, необходимо «изгнать эти негативные элементы из рядов немецкого народа», а, с другой – «использовать их на благо нашего великого общества, например, для добычи камня или обжига кирпичей, дабы фюреру было из чего воздвигать свои величественные здания».

«Трудная и тайная работа» СС

Расширение концентрационных лагерей, созданных впервые в 1933 г., продолжалось. В 1937 г. вблизи Веймара был создан лагерь Бухенвальд. Под Берлин-Ораниенбургом был учрежден лагерь Заксенхаузен. Захват Австрии Германией в марте 1938 г. сопровождался увеличением числа заключенных в концентрационных лагерях. Арестами руководили Гиммлер и Гейдрих, а также шеф СС Австрии с 1935 г. Эрнст Кальтенбруннер. Уже в первые недели после аншлюса только в Вене было арестовано 79 тысяч человек. Многие из них были направлены в Дахау и другие концентрационные лагеря в Германии. Одновременно по распоряжению Гиммлера на австрийской земле был создан концентрационный лагерь в Маутхаузене. Если до аншлюса в германских лагерях находилось около 20 тысяч заключенных, то к апрелю 1939 г. их было 280 тысяч.

В дальнейшем концлагерей стало более ста. Были созданы такие крупные лагеря как Гросс-Розен, Равенсбрюк (женский), Освенцим (Аушвиц), Майданек (возле Люблина), Натцвайлер, Берген-Бельзен. Р. Мэнвелл и Г. Френкель писали: «По оценке Когона, в период войны во всех лагерях содержалось одновременно около миллиона человек, причем число это колебалось в сторону уменьшения или увеличения по мере того, как машина истребления ускоряла или замедляла свою работу». Число погибших в концлагерях не было установлено точно; называли цифру в несколько миллионов.

В приговоре Международного военного трибунала приводился отрывок из донесения военной прокуратуры 3-й армии США, обследовавшей условия содержания заключенных в одном из таких концентрационных лагерей: «Фленсбургский концентрационный лагерь можно лучше всего описать как фабрику смерти. Хотя на первый взгляд основным назначением лагеря являлось использование массового рабского труда, он имел другое назначение – уничтожение людей путем применения специальных методов при обращении с заключенными. Голод и голодная смерть, садизм, плохая одежда, отсутствие медицинского обслуживания, болезни, избиения, виселицы, замораживание, вынужденные самоубийства, расстрелы и т. п.; преднамеренные убийства евреев были обычны; впрыскивание яда, расстрелы в затылок были ежедневными событиями; свирепствующие эпидемии брюшного и сыпного тифа, которым предоставляли неистовствовать, служили средством уничтожения заключенных; человеческая жизнь в этом лагере ничего не значила. Убийство стало обычным делом, настолько обычным, что несчастные жертвы просто приветствовали смерть, когда она наступала быстро».

В приговоре Международного военного трибунала говорилось: «В некоторых концентрационных лагерях были оборудованы газовые камеры для массового уничтожения заключенных и специальные крематории для сжигания трупов убитых. Некоторые из лагерей фактически использовались для уничтожения евреев, как один из методов «окончательного решения» еврейского вопроса. Большинство заключенных неевреев использовалось на работе, причем условия, при которых они работали, делали эту работу почти равносильной смерти. Тех заключенных, которые заболевали и не были в состоянии работать, либо уничтожали в газовых камерах, либо посылали в специальные изоляторы, где они не получали никакого медицинского обслуживания, а их пища была еще хуже, чем у работавших заключенных, и таким образом они были обречены на смерть».

Масштабы бесчеловечных пыток над заключенными расширялись в ходе проведения так называемых «экспериментов» над людьми, к которым подключился созданный при «Аненербе» по приказу Гиммлера институт практических исследований в военной науке. Его директор Зиверс писал в письме: «Рейхсфюрер СС хотел бы услышать от вас больше подробностей, касающихся начальной стадии ваших экспериментов с ипритом». Опыты включали нанесение на тело человека жидких отравляющих веществ, вызывавших ожоги и язвы, которые с каждым днем становились все больше. Гиммлер санкционировал проведение опытов по изучению состояния людей в камерах с низким давлением. Из 200 человек, подвергнутых этим «экспериментам», более 70 умерли.

13 апреля 1942 г. Гиммлер писал доктору Зигмунду Рашеру, руководителю этих «экспериментов»: «Последние открытия, сделанные в ходе ваших экспериментов, крайне меня заинтересовали… Опыты необходимо повторить на других людях, приговоренных к смерти… Учитывая, как долго работает сердце, условия проведения экспериментов следует модифицировать таким образом, чтобы выяснить, нельзя ли оживить этих людей. В случае успеха приговоренный, разумеется, должен быть помилован и отправлен в концентрационный лагерь для пожизненного заключения».

Считая, что его ученые могут помочь спасти немецких летчиков, попавших в холодное море, Гиммлер выдвинул идею согревания замерзшего человека теплотой человеческого тела, сославшись на случаи, о которых ему довелось слышать. В октябре 1942 г. Рашер приступил к подобным опытам. Испытуемых одевали в летную форму или раздевали догола, а затем погружали в ледяную воду на срок до полутора часов. Для согревания замерзшего мужчины чаще всего использовали цыганок. В ходе таких «опытов» погибло несколько десятков людей. Хотя Рашер в своем рапорте из Дахау сообщал, что замерзшие люди плохо поддавались оживлению, Гиммлер требовал продолжения «экспериментов». Одновременно он возмущался теми, кто критиковал деятельность Рашера: «Я рассматриваю как виновных в измене тех, кто даже сегодня отвергает эксперименты на людях, обрекая на смерть отважных немецких солдат».

По заданию Гиммлера проводились «эксперименты» по стерилизации с помощью рентгеновского облучения. Поскольку по приказу Гиммлера врачи заставляли пить морскую воду цыган, то рейхсфюрер приказал для сравнения внести в список подопытных «нормальных людей».

Уничтожение населения совершалось и вне концентрационных лагерей. В приговоре Международного военного трибунала говорилось: «Примерно за четыре недели до вторжения в Россию части специального назначения Зипо и СД, называемые эйнзатцгруппами, были созданы на основании приказа Гиммлера, и их назначение было следовать за германскими армиями в Россию, ведя борьбу с партизанами и членами групп сопротивления, а также уничтожая евреев и коммунистов-руководителей, а также другие группы населения. Вначале были созданы четыре таких эйзанцгруппы: одна из них действовала в Прибалтике, другая – на Московском направлении, третья – на Киевском и последняя – на юге России. Олендорф, бывший начальник III Управления РСХА, руководивший четвертой группой, заявил в своем письменном показании:

«Когда немецкая армия вторглась в Россию, я командовал эйзатцгруппой «Д» в южном секторе, и в течение года моего пребывания на этой должности эйзанцгруппа «Д» уничтожила приблизительно 90 000 мужчин, женщин и детей. Большинство уничтоженных были евреи, но имелись также среди них партийные работники-коммунисты».

Тотальное уничтожение евреев совершалось на всей оккупированной территории СССР в ходе осуществления программы «окончательного решения еврейского вопроса». 31 июля 1941 г. Геринг направил Гейдриху директиву, в которой говорилось: «В дополнение к порученной вам 24 января 1939 года задаче, состоявшей в том, чтобы добиться решения еврейской проблемы через эмиграцию и эвакуацию, которые в достаточной степени соответствовали тогдашним условиям, вам предписывается предпринять все необходимые меры, касающиеся организационной, финансовой и материальной сторон полного решения еврейского вопроса в районах германского влияния в Европе… Далее вам надлежит как можно скорее представить генеральный план подготовительных и иных мероприятий, необходимых для окончательного решения еврейского вопроса».

На совещании высших эсэсовцев в Ванзее 20 января 1942 г., которое проводил Гейдрих, было решено «окончательно решить» судьбу 11 миллионов евреев и лиц «с еврейской кровью». Они должны были быть брошены в концлагеря для выполнения тяжелой физической работы, и там их следовало подвергнуть стерилизации или немедленному истреблению. Смерть временно не грозила лишь тем евреям, которые были заняты на военных работах.

План стал осуществляться в том же году. Когда массажист Керстен узнал от Гиммлера о плане Гитлера, рейхсфюрер «принялся с жаром доказывать, что евреев давно пора истребить, так как они были и будут причиной раздоров и вражды в Европе. Как американцы уничтожили индейцев, так немцы должны стереть с лица земли евреев, утверждал Гиммлер. Правда, совместить претензии на возвышенность морали «арийцев» с этими планами рейхсфюрер не смог, а поэтому заметил, что «уничтожение целого народа – это не по-немецки». Впрочем, эти сомнения не помешали Гиммлеру, Гейдриху, Эйхману и другим приступить к выполнению гитлеровского плана.

Одним из многочисленных эпизодов «окончательного решения еврейского вопроса» стало уничтожение по инициативе Гиммлера 300 тысяч обитателей еврейского гетто в Варшаве в ходе бесчеловечной расправы в апреле-мае 1943 г.

Уничтожение населения осуществлялось также и для «освобождения» земли для немцев. В нюренбергском приговоре говорилось: «Из представленных доказательств явствует, что, во всяком случае, на Востоке массовые убийства и зверства совершались не только в целях подавления оппозиции и сопротивления германским оккупационным войскам. В Польше и Советском Союзе эти преступления являлись частью плана, заключавшегося в намерении отделаться от всего местного населения путем изгнания и истребления его для того, чтобы колонизовать освободившуюся территорию немцами… Этот план был совершенно ясно изложен Гиммлером в июле 1942 года, когда последний заявил: «В наши задачи не входит германизация Востока в том смысле, как это понималось раньше, т. е. германизация, заключающаяся в обучении населения немецкому языку и немецким законам; мы хотим добиться того, чтобы на Востоке жили исключительно люди чистой немецкой крови».

В своем выступлении 14 октября 1943 г. Гиммлер говорил: «Меня ни в малейшей степени не интересует судьба русского или чеха… Вопрос о том, процветает ли данная нация или умирает с голоду, интересует меня лишь постольку, поскольку представители данной нации нужны нам в качестве рабов для нашей культуры; в остальном их судьба не представляет никакого интереса. Если 10 тысяч русских женщин будут работать до полного истощения, копая противотанковый ров, мне интересны они лишь постольку, поскольку противотанковый ров для Германии будет сооружен».

В создании великого германского государства, господствующего над миром, важную, если не важнейшую роль, по мысли Гиммлера, играла эсэсовская организация. Выступая перед офицерами в сентябре 1940 г., Гиммлер с пафосом говорил о том, как эсэсовцам «в Польше при сорока градусах мороза приходилось вывозить тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч». Он уверял, что «нам приходилось проявлять твердость, чтобы… расстреливать тысячи способных стать лидерами поляков и таким образом избежать мести, которая неминуемо обрушилась бы на нас какое-то время спустя… Гордые солдаты говорили об этих обязанностях: «Боже мой, почему мы должны выполнять эту мерзкую работу?»

Во время посещения одного из концентрационных лагерей Гиммлеру решили показать казнь ста заключенных. Нервы рейхсфюрера, который прежде бестрепетно подписывал приказы об уничтожении тысяч людей, не выдержали и он чуть не упал в обморок. Однако это отнюдь не привело его к осознанию чудовищности злодеяний, совершаемых эсэсовцами. Напротив, после этой жуткой сцены он произнес речь, в которой превозносил высокие моральные качества эсэсовцев: «Большинство из вас знает, что такое увидеть сотню трупов, лежащих рядом один за другим, или пятьсот таких трупов, или тысячу. Видеть это и в то же время… остаться приличными парнями закалило нашу волю. Эта страница славы в нашей истории, подобной которой никогда не было написано».

Гиммлер был уверен, что «труд» эсэсовцев не оценен еще должным образом в вооруженных силах Германии. Он заявлял: «Конечно, гораздо легче идти в атаку со своей ротой, чем подавлять непокорное, не обладающее достаточно высоким уровнем культуры население, осуществлять казни, переселять народы, выбрасывать из домов плачущих женщин… Вы должны рассматривать работу СД или полиции безопасности как важную часть нашего общего дела, как непреложный факт, подобный вашему умению воевать. Вы – люди, которым можно только позавидовать, так как… если подразделение завоюет славу в бою… оно может быть награждено публично. Гораздо труднее приходится тем, кто… занимается этой трудной и тайной работой».

Гиммлер считал, что «трудная и тайная работа» СС необходима для лучшего будущего Германии. Он говорил: «Окончание этой войны будет означать для нас открытую дорогу на восток, расширение германского рейха, превращение его тем или иным образом… в дом для тридцати миллионов человек, в чьих жилах течет одна кровь, чтобы при нашей жизни мы могли стать народом, чья численность составит сто двадцать миллионов германских душ. Это означает, что мы сможем стать единственной мощной державой в Европе и отодвинуть границу германского государства еще на пятьсот километров к востоку».

В своих беседах с массажистом Керстеном Гиммлер делился своими далеко идущими планами. Он говорил о создании экономической конфедерации европейских и североафриканских государств под руководством Германии с населением, в три раза превышающим население Соединенных Штатов. Гиммлер собирался разделить СССР между Германией, Великобританией и Соединенными Штатами. Германия должна была получить земли от польской границы до реки Обь; англичане – земли между Обью и Леной; американцы – земли к востоку от Лены, включая Камчатку и Охотское море. Знаменательно, что Гиммлер даже не упоминал Японию в качестве страны, которая могла бы принять участие в дележе СССР. Вероятно, в этом проявлялся расизм Гиммлера, исходившего из того, что хозяевами планеты должны были стать «нордические» народы.

Расширяя сферу своей власти

Амбициозные планы Гиммлера очевидно предполагали его значительную роль в руководстве грядущей «великой Германии». Переход гитлеровской Германии к захватам сопровождался расширением деятельности Гиммлера за пределами рейха. Гитлер, который к этому времени всецело доверял ему и даже стал называть «верным Генрихом», стал отправлять Гиммлера в заграничные поездки для ведения переговоров. Р. Мэнвелл и Г. Френкель писали: «Успехи Гиммлера на дипломатическом поприще можно объяснить тем, что, начиная с 1938 года, он применял против министерства иностранных дел и верховного командования ту же тайную стратегию, которой пользовался для ограничения власти Геринга над полицией. Поддерживая дружеские отношения с Риббентропом, Гиммлер одновременно вторгался в сферу деятельности МИД, дублируя ее через шпионскую сеть СД за границей. Например, после беседы с Гитлером, во время которой прозвучала мысль о возможности использования западными державами Северной Африки как плацдарма для контратаки на Европу (после того, как Германия ее захватит), Гиммлер отправил Шелленберга – самого толкового агента из числа людей Гейдриха – в Западную Африку с рискованным заданием наблюдать за морскими портами… Уже в январе 1939 года Гиммлер сделал своему штабу доклад о беседах с японским послом, касающихся укрепления Трехстороннего пакта и попытках заслать в СССР диверсантов, которые должны были убить Сталина. В мае 1939 года Чиано доложил, что Гиммлер посоветовал Италии установить свой протекторат в Хорватии, что противоречило политике Риббентропа, желавшего, чтобы Югославия оставалась неприкосновенной».

В 1940 г. возникли противоречия между Гиммлером и Риббентропом по поводу политики в отношении Румынии. Гиммлер предпринял также самостоятельные действия с тем, чтобы помимо германского МИДа, втянуть Испанию в мировую войну.

Обострились и отношения Гиммлера с Герингом после того, как выяснилось, что оценки рейхсмаршала относительно возможностей британских ВВС были сильно занижены, а выводы шефа внешней разведки СД В. Шелленберга оказались реалистичными.

Гиммлер вступил в конфликт и с военными в период подготовки захвата Судетской области. За четыре дня до Мюнхенского соглашения Гиммлер сообщил лидеру судетских немцев Генлейну, что тот переходит в распоряжение рейхсфюрера СС, а шесть батальонов «Мертвая голова» выдвинулись к чехословацко-германской границе. Эти действия были предприняты без санкции военных. Верховное командование отменило приказ Гиммлера и переподчинило батальоны «Мертвая голова» военным. В распоряжении Браухича говорилось: «Требуется, чтобы все дальнейшие решения принимались совместно командующим армией и рейхсфюрером СС».

После Мюнхенского соглашения Гиммлер активизировал усилия по созданию самостоятельных эсэсовских военных формирований. К сентябрю 1939 г. в подчинении Гиммлера находилось 18 тысяч эсэсовцев, прошедших военную подготовку. Хотя к началу мировой войны войска СС не играли существенной роли в вооруженных силах Германии, Гиммлер принял участие в разработке плана нападения на Польшу. Им была разработана операция «Гиммлер». Операция предусматривала провокационное нападение уголовников, одетых в польскую форму, на радиостанцию в немецком пограничном городе Гляйвиц. Уголовникам, которых условно именовали «консервы», были введены смертельные дозы яда, чтобы избавиться от них после окончания операции. За проведение операции отвечал шеф гестапо Генрих Мюллер.

В 1940 году эсэсовские части получили название Waffen SS. Правда, попытки Гиммлера расширить их, натолкнулись на непредвиденные препятствия. С одной стороны, Гитлер решил ограничить численность войск СС максимум пятью процентами от общей численности вооруженных сил Германии. С другой стороны, критерии отбора в войска СС были столь высоки, что нашлось немного немцев, которые бы отвечали им. Тогда в 1940 г. Гиммлер и начальник штаба Ваффен СС Бергер объявили, что в эти войска могут быть зачислены не только немцы, но и все представители «нордической расы». К концу 1940 г. в рамках Ваффен СС была создана дивизия «Викинг», в состав которой стали принимать добровольцев из Голландии, Дании, Норвегии, Финляндии.

После нападения Германии на СССР Гиммлер все чаще находился на оккупированной советской территории. Его штаб-квартира разместилась в Житомире. Гиммлер контролировал действия четырех дивизий СС на советско-германском фронте («Адольф Гитлер», «Рейх», «Мертвая голова», «Викинг»), а также эйзантцкоманды.

Тем временем первый помощник Гиммлера Гейдрих стал все активнее играть самостоятельную роль. После завершения польской кампании Гейдрих возглавил только что созданное Главное управление имперской безопасности (РСХА), взявшее под свой контроль гестапо, криминальную полицию и СД. В конце 1941 г. он был назначен Гитлером имперским протектором Богемии. В сообщении от 27 сентября 1941 г. из Праги Гейдрих писал, что «все политические рапорты и донесения будут передаваться им через рейхсляйтера Бормана», а не через Гиммлера. В беседе с Шелленбергом Гейдрих дал понять, что Гитлер готовит ему еще более высокий пост, в случае его успеха в Праге. Говорили, что это возвышение Гейдриха вызывало ревность у Гиммлера.

Однако благоволение Гитлера к Гейдриху было недолгим. В беседе с Шелленбергом весной 1942 г. Гейдрих пожаловался, что Гитлер «все больше полагается на Гиммлера, который… может использовать свое влияние на фюрера в личных интересах». Осложнились и отношения Гейдриха с Борманом.

В ночь на 27 мая 1942 г. на Гейдриха было совершено покушение двумя членами подпольной организации «Свободная Чехословакия», заброшенными из Англии. Гейдрих был тяжело ранен и через три недели умер от гангрены, вызванной ранением. В отместку за уничтожение Гейдриха мужское население небольшой деревни Лидице было истреблено, женщины из этой деревни были брошены в концлагеря. 90 детей из Лидице были подвергнуты обследованию на предмет германизации. Те, кто не отвечал расовым требованиям, были вывезены в концлагеря на территории Польши.

После смерти Гейдриха Гиммлер, по приказу Гитлера, временно принял на себя руководство РСХА. Лишь 30 января 1943 г. руководство РСХА, а также СД взял на себя Эрнст Кальтенбруннер. Однако до прихода Кальтенбруннера Гиммлер успел внимательно ознакомиться с данными его слежки за руководителями рейха. В конце 1942 г. Гиммлер, по словам его массажиста Керстена, ознакомился с досье о состоянии здоровья Гитлера, который тайно составил Гейдрих. Из содержания досье следовало, что Гитлер, возможно, страдал прогрессирующим параличом. Гиммлер говорил Керстену: «Теперь вы понимаете, как я обеспокоен». Он был уверен, что в случае смерти Гитлера «между партией и армией начнется бешеная грызня из-за наследства». По словам Керстена, Гиммлер сказал, что он «никогда не выступит против фюрера первым, так как в этом случае его мотивы сочли бы эгоистическими и заподозрили бы в стремлении захватить власть». Гиммлер выразил надежду, что Гитлер сумеет справиться с болезнью. Между тем Гиммлер, как и другие очевидцы, видели, что в 1943 г. физическое состояние Гитлера ухудшилось и к концу года у него появились признаки болезни Паркинсона.

Поиск сепаратного мира и борьба за власть

Еще большее беспокойство Гиммлера вызывало положение на советско-германском фронте. Страх поражения от Красной Армии заставлял его искать пути к заключению сепаратного мира с западными державами. Участник антигитлеровского заговора среди военных Хассель писал в сентябре 1941 г.: «Совершенно ясно, что окружение Гиммлера всерьез обеспокоенно и ищет выхода». Весной 1942 г. Чиано в своем дневнике записал, что Гиммлер «ощущает пульс страны и хочет компромиссного мира».

Видимо, зная о настроениях своего шефа, начальник разведки СД Шелленберг спросил его в августе 1942 г.: «Не обдумал ли он альтернативные способы завершения войны?». Шелленберг убеждал Гиммлера, что добиться выгодного для Германии возможно сейчас, пока ее руководители могут действовать с позиции силы.

Гиммлер согласился с доводами Шелленберга и приказал ему немедленно приступить к подготовке тайных переговоров. Гиммлер и Шелленберг решили, что Германия могла бы отказаться от большей части оккупированных территорий, но сохранить власть в регионах, считавшихся ими исконно германскими. По словам Шелленберга, Гиммлер дал ему «честное слово, что к Рождеству Риббентроп лишится своего поста».

Гиммлер, по свидетельству Шелленберга, «пытался потихоньку создать новое руководство рейха, естественно, с одобрения Гитлера. Гиммлер был убежден, что все, кто займет руководящие посты в правительстве, промышленности, коммерции и торговле, науке и культуре рейха… должны быть членами СС».

Во второй половине 1942 г. Гиммлер настаивал на использовании адвоката Лангбена и его связей в поисках сепаратного мира. Хассель записал в дневнике, что в декабре «Лангбен имел беседу с английским официальным лицом в Цюрихе и американским чиновником Хоппером в Стокгольме с одобрения СД». В качестве посредника в переговорах между Гиммлером и американским дипломатом Хьюиттом выступал и массажист Керстен. В ходе своих попыток сепаратного мира Гиммлер установил контакт даже с одним из лидеров антигитлеровского заговора министром финансов Пруссии Попитцем.

Однако разоблачение группы заговорщиков среди сотрудников военной разведки (абвера) заставило Гиммлера, с одной стороны, избавиться от Лангбена и тот был арестован. С другой стороны, Гиммлер взял абвер под свой контроль, подчинив его подразделениям СД и гестапо.

В 1943 г. под началом Гиммлера находился аппарат СС, насчитывавший 40 тысяч человек, а аппарат РСХА – 60 тысяч.

Одновременно Гиммлер расширял границы своей власти, не отказываясь от обязанностей, которые фюрер возлагал на «верного Генриха». 20 августа 1943 г. Гиммлер был назначен рейхсминистром внутренних дел, заняв место Фрика. Считалось, что это назначение, сделанное по распоряжению Гитлера, несколько ослабит возраставшую власть Бормана.

В 1943 г. Гитлер снял ограничения на рост численности Ваффен СС, и в том году было сформировано восемь новых дивизий. К концу войны существовало 35 дивизий Ваффен СС, значительная часть которых была набрана за счет населения оккупированных стран.

Гиммлер пытался взять под свой контроль разработку новых вооружений, которые могли бы нанести огромный урон антигитлеровской коалиции. Поэтому в 1943 г. он попытался отстранить Шпеера от контроля над испытательным полигоном, на котором разрабатывались первые немецкие ракеты «Фау-2».

В это время в нацистских верхах усиливалась борьба за влияние на Гитлера. В ходе беседы в начале ноября 1943 г. Гиммлер и Геббельс осудили «негибкую» политику Риббентропа и некомпетентность военачальников. Одновременно Гиммлер рассказал Геббельсу о заговоре, в котором участвуют Попитц и Гальдер. Гиммлер сообщил Геббельсу, что заговорщики стремятся войти в контакт с Англией. Очевидно, Гиммлер решил пожертвовать Попитцем ради усиления своего влияния на Гитлера. После этой встречи Геббельс записал в дневнике: «Гиммлер проследит, чтобы эти господа не причинили особого вреда своим трусливым пораженчеством. У меня сложилось впечатление, что внутренняя безопасность страны находится в надежных руках Гиммлера».

Шпеер был свидетелем разговора Гиммлера с Гитлером осенью 1943 г. Гиммлер говорил Гитлеру: «Тогда вы согласны, мой фюрер, что я должен поговорить с Серым Преосвященством, притворяясь, что я иду с ними?» В ответ Гитлер кивнул головой. «Предпринимаются какие-то темные заговорщические действия. Возможно, что, если я сумею завоевать их доверие, то я сумею больше узнать от них. Но тогда, мой фюрер, если вы услышите что-то от третьей стороны, вы будете знать мотивы моих действий». Фюрер жестом выразил свое согласие, добавив: «Конечно, я полностью вам доверяю». Услыхав этот разговор, Шпеер решил узнать у адъютантов Гитлера, кого называют «Серым Преосвященством». Адъютант ответил: «Это – Попитц, министр финансов Пруссии».

Нам не всё известно о хитрой игре Гиммлера. Несмотря на то, что накануне 20 июля 1944 г. по всей Германии распространились слухи о готовящемся покушении на Гитлера, несмотря на то, что видные заговорщики, с которыми общался Гиммлер, точно знали об этом, очевидно, что Гиммлер не предупреждал Гитлера о возможности его убийства. То ли Гиммлер на самом деле не был поставлен в известность Попитцем и другими о готовившемся покушении, то ли рейхсфюрер СС решил не делиться секретом с Гитлером. Известно, что ни Гиммлер, ни Геринг не присутствовали на военном совещании в Растенбурге, хотя обычно участвовали в подобных мероприятиях. В то же время оба находились неподалеку от Растенбурга. Геринг работал в своем штабе в 100 км от Растенбурга, а Гиммлер проходил курс лечения у Керстена на вилле Хагенвальд-Хохвальд в Биркенвальде.

Узнав о покушении на Гитлера, рейхсфюрер СС почему-то не спешил вылететь в Берлин, где действиями по разгрому заговора руководил Геббельс. Вместо того чтобы отправиться в столицу рейха, Гиммлер выехал в свою восточно-прусскую резиденцию и занялся уничтожением каких-то бумаг. Шпеер вспоминал: «Удивительным образом, в эти критические часы Геббельс не мог связаться с Гиммлером. Ведь лишь у него имелись надежные части, которые могли раздавить путч. Совершенно очевидно, что Гиммлер удалился, и Геббельса это все более и более беспокоило, потому что он не мог найти никакого объяснения для такого поведения. Несколько раз он выражал свое недоверие рейхсфюреру СС и министру внутренних дел. Свидетельством неопределенной ситуации тех часов стало выражение Геббельсом сомнений в надежности такого человека как Гиммлер».

Шпеер вспоминал: «Было уже за полночь, когда Гиммлер, которого никто не мог найти до сих пор, прибыл в резиденцию Геббельса. Прежде чем его кто-то стал расспрашивать, он стал подробно объяснять причины своего отсутствия». Затем он стал высмеивать заговорщиков, которые не смогли хорошо организовать переворот. Геббельс прервал его рассуждения и попросил Шпеера выйти.

Оставшись наедине, Гиммлер и Геббельс создали следственную комиссию, которая заседала в резиденции последнего. Затем к допросам заговорщиков, которые продолжались всю ночь с 20 на 21 июля, присоединился Кальтенбруннер.

Уничтожение компрометировавших его бумаг, а затем активное участие в следствии позволили Гиммлеру скрыть свои связи с заговорщиками. 3 августа в своем выступлении перед гаулейтерами, собравшимися в Познани, Гиммлер так объяснил свои контакты с Попитцем и Лангбеном: «Мы позволили этому посреднику болтать сколько влезет, и вот, в общих чертах, что он нам сказал: «Войну нужно остановить. Для этого – учитывая сложившуюся ситуацию – мы должны заключить мирный договор с Англией, но главным условием подобного мира является отстранение фюрера и его почетная ссылка». Он уверял, что давно знал о заговоре и рассказывал о нем Гитлеру. Впоследствии, по требованию Гиммлера, Попитца и Лангбена судили на закрытом заседании суда. Оба были приговорены к смертной казни и казнены.

После ареста командующего Резервной армией Фридриха Фромма как участника заговора 20 июля 1944 г., Гитлер назначил Гиммлера на освободившееся место. Эта армия состояла главным образом из пожилых, но продолжавших носить форму офицеров, раненых, но не комиссованных солдат, и стажеров-новичков, еще не принимавших участие в боевых действиях, В это же время Гиммлер при поддержке Бормана учредил «Фольксштурм» – организацию из добровольцев, которые должны были принять участие в боевых действиях на территории Германии. Им же был разработан план создания «Вервольф» – подпольных вооруженных частей, готовых действовать на оккупированных землях Германии.

На этой почве Гиммлер еще более сблизился с Геббельсом, который с лета 1944 г. был назначен Гитлером ответственным за осуществление «тотальной войны». Биографы Гиммлера Роджер Мэнвелл и Генрих Френкель подчеркивали: «Высшее армейское командование находилось в опале, и эти двое – всю жизнь остававшийся сугубо гражданским человеком министр пропаганды и шеф тайной полиции, который никогда не командовал на поле боя даже взводом, – поделили между собой ответственность за будущие боевые действия. По свидетельству помощника Геббельса фон Овена, в ноябре Геббельс заявил: «Армия – Гиммлеру, а мне – гражданские аспекты войны! Вдвоем мы сумеем переломить ход кампании и добиться решающего перевеса!»

К этому времени Геббельс уже перестал рассчитывать на поддержку Геринга, а начал систематическое наступление на него, не прекращая также атак на Риббентропа. В своих нападках на Геринга и Риббентропа Геббельс искал поддержки у Гиммлера. 7 марта 1945 г. Геббельс так описал беседу близкого к нему Альвенслебена с Гиммлером: «Они обсудили общее военное и политическое положение и при этом резко критиковали Геринга и Риббентропа. Гиммлер выразил пожелание как можно скорее еще раз переговорить со мной. (Значит, такие разговоры уже велись ранее. – Прим. авт.) Я свяжусь с ним вечером, и мы договоримся о встрече у него в течение завтрашней среды. Я хочу еще раз обсудить с ним не только военное положение, но и прежде всего кадровые вопросы политического и военного руководства рейха. Мне кажется, что пришло время внести ясность в проведение мероприятий во всех сферах. Нам нельзя больше терять слишком много времени».

На другой день, 8 марта встреча с Гиммлером состоялась, несмотря на болезнь рейхсфюрера СС. В тот же день Геббельс записал: «Гиммлер… перенес тяжелую ангину… Вид у него немного надломленный. Тем не менее, мы можем весьма обстоятельно поговорить по всем актуальным вопросам. В целом Гиммлер держится очень хорошо. В двухчасовом разговоре с ним я могу констатировать, что в оценке общего положения наши взгляды полностью совпадают, так что мне нет надобности что-то добавлять к этому. Он в резких выражениях отзывается о Геринге и Риббентропе, которых считает повинными во всех ошибках в нашем общем руководстве войной, и здесь он абсолютно прав. Но и он не знает, как побудить фюрера расстаться с ними обоими и заменить их новыми, сильными личностями. Я сообщаю ему о своем предпоследнем разговоре с фюрером, – разговоре, в котором обратил внимание фюрера на то, что, в частности, если Геринг останется, то это угрожает привести, если не привело, к государственному кризису. Гиммлер подробно расспрашивает, какое впечатление произвели эти слова на фюрера. Хотя они и произвели на фюрера сильное впечатление, он, тем не менее, пока еще не сделал выводов».

Поговорив о тяжелом военном положении Германии, оба собеседника пришли к единому выводу: «Успешному военному руководству повсюду мешают Геринг и Риббентроп». Однако они не знали, что следует предпринять: «Ведь, в конце концов, нельзя же силой заставить фюрера расстаться с обоими».

Оба собеседника признавали безнадежность военного положения Германии и искали выхода из него путем дипломатических маневров. Геббельс записал: «Гиммлер правильно обрисовывает ситуацию: разум подсказывает ему, что у нас мало шансов выиграть войну в военном отношении, но инстинкт говорит ему, что рано или поздно откроется политическая возможность, которую еще можно будет употребить в нашу пользу. Гиммлер видит эту возможность больше на Западе, чем на Востоке. Он думает, что Англия образумится, в чем я несколько сомневаюсь. Гиммлер, как следует из его высказываний, полностью ориентируется на Запад; от Востока он вообще ничего не ожидает».

Создается впечатление, что в эти дни Геббельс доверял Гиммлеру. Подводя итог встречи, Геббельс писал: «Атмосфера в окружении Гиммлера очень милая, скромная и совершенно национал-социалистская. Она воздействует исключительно благоприятно. Можно только радоваться, что по крайней мере у Гиммлера еще преобладает прежний национал-социалистский дух».

Геббельс видел то, что он хотел видеть. По-иному оценивали «скромную», «милую» и «совершенно национал-социалистскую» атмосферу люди, наблюдавшие жизнь окружения Гиммлера изнутри. Так в письме, направленном Гиммлеру анонимным корреспондентом 14 января 1944 г., говорилось о взяточничестве, мошенничестве и грабежах, в которых были замешаны многие высокопоставленные руководители СС. Автор письма назвал по именам около десятка высших офицеров СС, которые вели роскошный образ жизни.

Кроме того, Геббельс, так высоко оценивавший свой ум и свою проницательность, не догадывался, что «скромный» «верный Генрих» уже давно плел интригу с целью захвата власти. На определенном этапе рейхсфюрер СС искал поддержки у Риббентропа. В своих комментариях к мемуарам Риббентропа его вдова писала: «До окончательного разрыва моего мужа с Гиммлером дело дошло зимой 1941/42 г., когда рейхсфюрер СС попытался в длительной беседе привлечь его к созданию клики в собственных интересах. При этом возникла ситуация, которая дала моему мужу повод бросить реплику: «Гиммлер, я этого никогда не сделаю, я останусь лояльным фюреру!»

Гиммлер умело скрыл от Геббельса и свое подлинное отношение к Герингу. В конце апреля, когда Гитлер еще был жив, Гиммлер рассказал Альберту Шпееру про Геринга: «Мы давно с ним договорились, что я буду у него премьер-министром. Даже без Гитлера, я сделаю его (Геринга) главой государства… Естественно, принимать решения буду я». Поддерживая выпады Геббельса в адрес Геринга, Гиммлер в то же время старался показать своему собеседнику невозможность осуществить перемены в руководстве страны, так как против этого выступает Гитлер, а к силе прибегать против воли Гитлера для Гиммлера немыслимо.

Скрыл Гиммлер и то, что его готовность начать переговоры о мире с Западом, давно привели к установлению соответствующих контактов с английской и американской разведкой. «Проницательный» Геббельс высмеивал в своем дневнике появившиеся в западной печати сообщения о том, что Гиммлер ведет мирные переговоры с западными державами. 17 марта Геббельс писал: «Просто смешно, что в подобных сообщениях гарантом мира со стороны Германии вместо фюрера называют Гиммлера. Утверждается, что могущественная германская клика предложила голову фюрера в качестве залога. В этом, конечно, нет ни слова правды».

Неудачный дебют в качестве военачальника

Продолжая утрачивать веру в профессиональных военных, Гитлер 10 декабря 1944 г. назначил Гиммлера командующим группой армий «Верхний Рейн». Как отмечали Р. Мэнвелл и Г. Френкель, «фактически Гиммлер стал военным министром, хотя Гитлер и не назначал его на этот пост официально. Фюрер, впрочем, оказал ему особую честь, поручив выступить 9 ноября в Мюнхене на ежегодном праздновании годовщины партии. (На самом деле – годовщины «Пивного путча». – Прим. авт.) Это свидетельствовало о том, что в глазах Гитлера Гиммлер занимал одно из первых мест в нацистском руководстве».

Между тем, завоевывая одну важную позицию в управлении Германии за другой, Гиммлер, в соответствии с «законом Питера», быстро достиг своего верхнего предела компетентности. В то время как его деятельность во главе различных полицейских органов Германии не вызывала нареканий у Гитлера, попытки Гиммлера сыграть роль полководца сразу же оказались неудачными. В ходе наступления германских войск на Западном фронте в конце 1944 – начала 1945 г. рейхсфюрер попытался взять Страсбург. Однако, как отмечали Р. Мэнвелл и Г.  Френкель, Гиммлер «потерпел серьезное поражение. От позора его спасло лишь назначение на пост командующего группой армий «Висла». 23 января Гиммлер уехал на Восток, забрав с собой Скорцени. По насмешливому свидетельству начальника штата Рундштедта генерала Вестфаля, рейхсфюрер СС оставил после себя «целый ворох не разосланных приказов и отчетов».

Вспоминая о назначении Гиммлера командующим группой армий «Висла», начальник генерального штаба Г. Гудериан писал: «Фюрер утверждал, что Гиммлер хорошо проявил себя в качестве командующего группой армий «Верхний Рейн» и что под его началом находится Резервная армия; следовательно, он в любой момент может вызвать подкрепления… Это нелепое предложение повергло меня в ужас».

В своих мемуарах Гудериан писал: «Что же могло заставить Гиммлера, полного невежду в военном деле, лезть на новую должность? То, что он ничего не понимал в военных вопросах, было известно не только ему, но также и нам, и Гитлеру. Что же побудило его стать военным? Очевидно, он страдал чрезмерным тщеславием. Прежде всего, он стремился получить рыцарский крест. Кроме того, он, как и Гитлер, недооценивал качества, необходимые для полководца… Он безответственно взялся за выполнение непосильной для него задачи, а Гитлер безответственно возложил на него эти обязанности».

По словам Гудериана, приступив к новым обязанностям Гиммлер «отдал приказ об оставлении Торна (Торунь), Кульма (Хелмно) и Мариенвердера (Квидзинь)… Такое самоуправство Гиммлера привело к потере оборонительного рубежа на Висле. Теперь противник в течение нескольких дней мог отрезать от фронта армию, находившуюся восточнее реки… В штабе Гиммлера уже давала знать плохо организованная работа; не работала связь. Об этом я доложил Гитлеру. Но он не обратил никакого внимания на мое замечание».

Р. Мэнвелл и Г. Френкель писали, что новая «штаб-квартира Гиммлера на восточном фронте расположилась в Фалькенбурге, на роскошной вилле, принадлежавшей руководителю Германского трудового фронта Роберту Лею. Здесь рейхсфюрер зажил привычной для себя размеренной жизнью государственного служащего, которому все равно, что строчить отчеты, что руководить боевыми действиями. Он вставал между восемью и девятью часами утра и делал массаж либо у Керстена, если тот оказывался на вилле, либо у Гебхардта, чья частная лечебница находилась неподалеку в Гогенлихене. Между десятью и одиннадцатью часами Гиммлер просматривал боевые сводки и принимал решения. После обеда он отдыхал, потом снова совещался со своими штабными офицерами. К вечеру Гиммлер уже не мог сосредоточиться, поэтому после ужина сразу ложился. После десяти часов вечера рейхсфюрер обычно уже спал». Узнав, что Гиммлер не может работать по ночам, как работали Гитлер и Борман, последний написал своей жене: «Гиммлер пришел в ужас от нашего нездорового образа жизни. Он говорит, что должен ложиться спать не позже полуночи. А мы работаем до четырех утра, хотя утром спим немного дольше».

Однако сибаритскому образу жизни Гиммлера пришел скоро конец. 13 февраля 1945 г. на совещании у Гитлера Гудериан предложил предпринять наступление на советские позиции в Западной Пруссии. Гудериан вспоминал: «Я понимал, что как Гитлер, так и Гиммлер будут решительно выступать против моих предложений, так как они оба испытывали инстинктивный страх перед этим решением, выполнение которого должно было показать явную неспособность Гиммлера как командующего. Гиммлер в присутствии Гитлера защищал точку зрения, что наступление необходимо отложить, так как незначительная часть боеприпасов и горючего еще не поступила на фронт». На самом деле войска группы «Висла» получали все необходимое. Генерал Вестфаль позже утверждал: «Гиммлер получал больше снаряжения, чем другие участки фронта, так как все боялись, что в противном случае он позвонит Гитлеру и потребует направить все эшелоны с боеприпасами и снаряжением на свой участок фронта».

Протестуя против затяжки наступления, Гудериан заявил: «Мы не можем ждать, пока разгрузят последнюю бочку бензина и последний ящик со снарядами. За это время русские станут еще сильнее». Кроме того, Гудериан потребовал, чтобы к Гиммлеру прикомандировали генерала Венка, «иначе нет никакой гарантии на успех в наступлении». На это Гитлер ответил: «У рейхсфюрера достаточно сил, чтобы справиться самому». Гудериан возражал: «У рейхсфюрера нет боевого опыта и хорошего штаба, чтобы самостоятельно провести наступление. Присутствие генерала Венка необходимо». Гитлер возмущенно выкрикнул: «Я запрещаю вам говорить мне о том, что рейхсфюрер не способен выполнять свои обязанности». Гудериан же твердил: «Я все же должен настаивать на том, чтобы генерала Венка прикомандировали к штабу группы армий, и чтобы он осуществлял целесообразное руководство операциями».

После бурной двухчасовой дискуссии Гудериану удалось преодолеть яростные протесты Гитлера, и тот принял план начальника штаба сухопутных сил. Повернувшись к рейхсфюреру СС, Гитлер сказал: «Итак, Гиммлер, сегодня ночью генерал Венк приезжает в ваш штаб и берет на себя руководство наступлением». Однако по пути к Гиммлеру Венк попал в автомобильную аварию и в тяжелом состоянии был доставлен в госпиталь. Вместо него к Гиммлеру был направлен генерал Кребс.

Приказ о наступлении поверг Гиммлера в нервное расстройство. 17 февраля Гиммлер вернулся в Гогенлихен, в клинику Гебхардта. По словам Мэнвелла и Френкеля, «пребывая на грани нервного срыва», Гиммлер «отдал своим войскам нелепейший приказ: «Вперед по грязи! Вперед по снегу! Вперед днем! Вперед ночью! Вперед за освобождение нашей германской земли!»

Начавшееся 17 февраля наступление быстро захлебнулось. 24 февраля на позиции немецко-фашистских войск стали наступать войска 2-го Белорусского фронта. 26 февраля они вклинились в немецкую оборону на 50 километров в глубину и 60 километров в ширину. Маршал Советского Союза Рокоссовский вспоминал: «Отходящему противнику все же удалось занять заблаговременно подготовленный Гданьско-Данцигский укрепленный район… Данциг – сильнейшая крепость. Прочные, хорошо замаскированные форты держали всю местность под обстрелом своих орудий. Старинный крепостной вал кольцом охватывал город. А перед этим валом – внешний пояс современных капитальных укреплений. На всех командных высотах – железобетонные и камнебетонные доты. Система долговременных сооружений дополнялась позициями полевого характера, а территория, прилегавшая с юга и юго-востока, затапливалась. Не менее сильными были укрепления и на подступах к Гдыне, являвшейся тоже первоклассной крепостью. Сухопутная оборона подкреплялась огнем с моря: в Данцигской бухте стояли шесть крейсеров, тринадцать миноносцев и десятки более мелких кораблей. Нужно было учитывать и то, что, преодолев все укрепления, нам придется еще штурмовать и сами города, где каждый дом превращен в огневую точку». Рокоссовский замечал, что противнику также «помогали условия местности и весенняя распутица. Отступая, гитлеровцы разрушали и минировали дороги, спустив плотины, затопляли целые районы».

Гиммлер прилагал усилия, чтобы удержать Данциг и другие города Гданьской бухты с помощью привычных для него репрессивных мер. Мэнвелл и Френкель писали: «В последние дни германского правления в Данциге деревья на Гинденбургской аллее превратились в виселицы для молодых парней с табличками на шее: «Я повешен за то, что оставил свою часть без разрешения». Такие меры в это время применялись повсюду в гитлеровской армии, и Геббельс выражал удовлетворение ими. Он записал в дневнике 12 марта: «Я докладываю фюреру о радикальных методах, применяемых Шёрнером… Дезертиры не находят пощады. Их вешают на ближайшем дереве, а на шею прикрепляют щит с надписью: «Я дезертир. Я отказался защищать германских женщин и детей, и за это повешен». Такие методы, естественно, действуют».

Как только войска 2-го Белорусского фронта подошли к оборонительным укреплениям Данцига, Рокоссовский принял решение начать штурм Данцига, не тратя времени на перегруппировку войск. 14 марта штурм начался. К 22 марта войска 2-го Белорусского фронта прорвали оборонительные рубежи Дацигско-Гдыньского укрепленного района, овладели городом Сопот и вышли к побережью Данцигской бухты. 28 марта была взята Гдыня. 30 марта был завершен разгром данцигской группировки, а Данциг был взят.

В ходе Восточно-померанской операции войска 1-го Белорусского фронта уничтожили более 75 тысяч немецких солдат и офицеров, захватили большое количество боевой техники врага, взяли в плен свыше 27 тысяч солдат и офицеров, захватили 188 танков и штурмовых орудий, а также другие трофеи.

Гудериан вспоминал: «После ранения генерала Венка Гиммлер совершенно растерялся, когда началось наступление из района Арнсвальде (Пила). Дела в его штабе ухудшались с каждым днем». Р. Мэнвелл и Г. Френкель утверждали: «Гиммлер вот уже несколько недель находился в состоянии близком к полной невменяемости. Появление советских войск в непосредственной близости от Берлина, угроза нового наступления, истерические упреки и приказы фюрера, которые он не мог выполнить, довели его до нервного срыва».

Характеризуя положение на фронте у Гиммлера, Гудериан писал: «Я никогда не получал ясных сводок с его фронта и поэтому не мог ручаться за то, что там выполняются приказы главного командования сухопутных войск. Поэтому в середине марта я выехал в район Пренцлау, в его штаб, чтобы получить представление об обстановке. Начальник штаба Гиммлера Ламмердинг встретил меня на пороге штаба следующими словами: «Вы не можете освободить нас от нашего командующего?» Я заявил Ламмердингу, что это, собственно, дело СС. На мой вопрос, где рейхсфюрер, мне ответили, что Гиммлер заболел гриппом и находится в санатории Хоэнлихен, где его лечит личный врач, профессор Гебхардт. Я направился в санаторий. Гиммлер чувствовал себя сносно; я в такой напряженной обстановке никогда не бросил бы свои войска из-за легкого насморка. Затем я заявил всемогущему эсэсовцу, что он объединяет в своем лице слишком большое количество крупных имперских должностей: рейхсфюрера СС, начальника германской полиции, имперского министра внутренних дел, командующего армией резерва и, наконец, командующего группой армий «Висла», Каждая из этих должностей требует отдельного человека, тем более в такие тяжелые дни войны, и хотя я ему вполне доверяю, все же это обилие обязанностей превосходит силы одного человека. Он, Гиммлер, вероятно, уже убедился, что не так-то легко командовать войсками на фронте. Вот почему я предлагаю ему отказаться от должности командующего группой армий и заняться выполнением других своих обязанностей».

По словам Гудериана, «Гиммлер на этот раз был не так самоуверен, как раньше. Он начал колебаться: «Об этом я не могу сказать фюреру. Он не даст своего согласия». Это давало мне некоторые шансы: «Тогда разрешите, я скажу ему об этом». Гиммлер вынужден был согласиться…Впервые получив задачу, выполнение которой проходило на глазах всего мира, которую нельзя было решить, оставаясь где-нибудь за кулисами и ловя рыбу в мутной воде, этот человек обанкротился».

Гудериан вспоминал: «В этот же вечер я предложил Гитлеру освободить сильно перегруженного разными должностями Гиммлера от должности командующего группой армий «Висла» и на его место назначить генерал-полковника Хейнрици, командующего 1-й танковой армией, находившейся в Карпатах. Гитлер неохотно согласился. 20 марта Хейнрици получил новое назначение».

Хотя Гудериан приписывал себе заслугу в отстранении Гиммлера от руководства группой армий «Висла», факты свидетельствуют о том, что как только стало известно о разгроме немецко-фашистских войск в Померании, отношение Гитлера ко всесильному рейхсфюреру СС изменилось. 12 марта Геббельс записал в своем дневнике: «Фюрер еще раз подчеркивает, что, по его мнению, у Советов нет намерения идти на Берлин. Он уже давно постоянно твердит это своим генералам, однако они не хотят его слушать. Если бы они его слушали, трагедии в Померании удалось бы избежать. Силы были сосредоточены перед Берлином, а их следовало перебросить в Померанию и отразить там ожидавшийся советский удар».

«Значительную долю вины фюрер возлагает непосредственно на Гиммлера. Он говорит, что не раз требовал от Гиммлера перебросить наши войска в Померанию. Гиммлер позволил ввести себя в заблуждение неоднократными донесениями отдела иностранных армий, он поверил в то, что удар будет наноситься на Берлин, и в соответствии с этим и действовал. Я спрашиваю фюрера, почему он по таким важным вопросам ведения войны просто не отдает приказы. Фюрер отвечает, что в этом мало пользы, ибо, даже когда он отдает четкие приказы, их выполнение постоянно приостанавливается путем скрытого саботажа. В этой связи он сильно упрекает Гиммлера. Он ясно приказал создать в Померании сильный противотанковый заслон, но необходимые для этого противотанковые орудия не прибыли или прибыли слишком поздно и уже не смогли помочь. Итак, Гиммлер, очевидно, уже при первых своих шагах в качестве военачальника стал жертвой генштаба. Фюрер упрекает его в прямом неподчинении и намерен при следующей встрече высказать ему свое мнение и разъяснить, что если подобное повторится, то между ними произойдет непоправимый разрыв. Гиммлеру надо извлечь из этого урок, и я сам хочу поговорить с ним в этом смысле».

Хотя Геббельс в середине марта осуждал решение Гитлера назначить Гиммлера командующим группой армий «Висла», до этого он никогда не возражал против этого назначения. Вопреки фактам он писал 12 марта: «Я вообще считал неправильным поручать Гиммлеру командование группой армий». В то же время Геббельс не желал конфликта между Гиммлером и Гитлером. Он писал: «Из-за этого может возникнуть угроза разрыва между ним и фюрером. Гиммлер не оправдал пока доверия как военачальник. Фюрер весьма недоволен им… Фюрер считает, что… вину должен взять на себя Гиммлер». Геббельс явно хотел выгородить Гиммлера, свалив вину на военных, которым он «доверился». Однако Гитлер по-прежнему подчеркивал свое разочарование в Гиммлере. Геббельс писал: «Фюрер возражает мне на это, что у него нет человека, который, например, мог бы сейчас возглавить наши сухопутные войска. Он прав, говоря, что если бы он назначил на этот пост Гиммлера, то катастрофа была бы еще большей, чем нынешняя».

С течением времени Геббельс все в большей степени соглашался с осуждением Гитлером Гиммлера. 15 марта он записал в дневнике: «Фюрер не совсем не прав, когда заявляет о его (Гиммлера. – Прим. авт.) исторической ответственности за то, что Померания и значительная часть ее населения попали в руки Советов».

Узнав о намечавшемся отстранении Гиммлера с поста командующего группой армий «Висла», Геббельс не только поддержал это решение, но осудил Гиммлера за провал в Померании. 22 марта Геббельс писал: «Задача Гиммлера… заключалась в том, чтобы как-то заткнуть дыру на фронте группы армий «Висла». Он, к сожалению, соблазнился возможностью увенчать себя военными лаврами, что ему ни в коей мере не удалось. В конечном счете, на этом поприще он может только испортить себе политическую репутацию».

К этому времени произошло еще одно событие, подорвавшее авторитет Гиммлера. В начале марта немецко-фашистские войска должны были развернуть контрнаступление в Западной Венгрии. Бывший начальник штаба армии «Е» Эрих Шмидт-Рихберг позже писал: «Это была… последняя отчаянная попытка спасения германского Юго-востока. Если бы наступление имело хотя бы частичный успех, то это могло бы повлечь за собой временную разрядку обстановки и в Югославии». Главный удар в ходе контрнаступления должна была нанести крупная группировка, включавшая 8-й армейский корпус 3-й венгерской армии, 6-я немецкая армия и 6-я танковая армия СС. Наступление началось 6 марта. Особенно тяжелые бои развернулись 10–13 марта.

Однако полностью прорвать оборону Красной Армии и войск ее союзников немцы не сумели. Гудериан вспоминал: «Исчезли все шансы на крупный успех. Был утрачен сохранявшийся до сих пор высокий боевой дух эсэсовских дивизий. Под прикрытием упорно сражавшихся танкистов вопреки приказу отступали целые соединения. На эти дивизии уже нельзя было больше полагаться».

Типпельскирх писал: «В этот момент произошло событие, поразившее Гитлера точно гром среди ясного неба. Части использовавшихся в этом наступлении дивизий СС, в том числе отряды его личной охраны, на которые он полагался как на каменную гору, не выдержали: у них истощилась вера. В припадке беспредельного бешенства Гитлер приказал снять с них нарукавные знаки с его именем».

Гудериан вспоминал, что Гитлер хотел отправить в Венгрию его для исполнения этого приказа. Но Гудериан «отказался выполнять это распоряжение, предложив возложить эту миссию на находившегося как раз здесь рейхсфюрера СС, непосредственного начальника войск СС и, в первую очередь, ответственного за состояние их дисциплины, чтобы он лично ознакомился там с положением. До последнего времени рейхсфюрер противился всякому вмешательству представителей армии в дела его соединений, а теперь он стал изворачиваться, но так как у меня были другие обязанности, ему пришлось согласиться. Особой любви в войсках СС выполнением этой задачи он не заслужил».

Геббельс явно сочувствовал Гиммлеру. 28 марта он записал: «Когда я представляю себе, как Гиммлер снимает шевроны с личного состава дивизий СС, у меня темнеет в глазах. На войска СС это подействует как шок». Геббельс даже позволил себе осудить решение Гитлера: «Фюрер в своих действиях больше ориентируется на материально-технические вопросы, нежели на проблему личных качеств людей. Из-за этого у него постоянно возникают конфликты с ближайшими сотрудниками. Вот и теперь, к примеру, Гиммлер… попал в опалу. Куда это приведет? Что останется у нас, в конечном счете?»

Наказание имело последствия, далеко идущие за пределы проштрафившихся эсэсовских дивизий. 8 апреля Геббельс признал в дневнике: «Больше всего меня удручают меры фюрера против дивизий СС, разумеется, угнетающе подействовавшие также на всех офицеров СС из моего окружения. Невозможно себе представить, какое у них теперь настроение. Очень хотелось бы им помочь, но не знаю, что могу сделать. При случае я все-таки обращусь к фюреру и попрошу его несколько смягчить эту меру».

31 марта Геббельс признал, что «авторитет Гиммлера в глазах фюрера существенно упал». Однако, в отличии от своих суждений по поводу ответственности Геринга за приближение Германии к катастрофе, Геббельс был склонен объяснять поражения, за которые нес вину Гиммлер, не его личными качествами, а объективными обстоятельствами. Он писал: «Нельзя не признать и того, что мы вообще попали в полосу неудач. И эти неудачи нужно относить не только за счет неспособности помощников фюрера, но и за счет недостаточности средств, которыми мы располагаем».

«Сейчас я должен готовить новое правительство»

Тем временем Гиммлер возобновил старые контакты с западными державами. Через генерала Вольфа Гиммлер вел переговоры в Швейцарии с Алленом Даллесом и представителями английской разведки. Одновременно подобные переговоры велись через начальника зарубежной разведки Шелленберга, который установил контакт с представителем Международного Красного Креста графом Бернадоттом в Швеции.

17 февраля 1945 г. Бернадотт прибыл в Германию. Официально переговоры велись относительно судьбы шведов, находившихся в немецких концлагерях, и в них первоначально участвовали Риббентроп и Кальтенбруннер, а лишь затем состоялась встреча графа с Гиммлером. Рейхсфюрер не стал скрывать от Гитлера факта этих переговоров, но фюрер скептически оценил их значение, заметив: «С помощью такой ерунды в тотальной войне ничего не добьешься».

Правда, Гитлер не стал препятствовать этим переговорам, а потому в марте 1945 г. Бернадотт снова прибыл в Германию для окончательного решения вопроса о заключенных. Одновременно в марте 1945 г. в Швейцарию был направлен генерал Вольф для переговоров с Алленом Даллесом. Эти переговоры велись в тайне от Кальтенбруннера.

2 апреля Гиммлер лично встретился с графом Бернадоттом. Гиммлер согласился на освобождение части скандинавских заключенных. Одновременно Гиммлер попросил Бернадотта связаться с союзниками от его имени, «если с Гитлером что-нибудь случится».

В эти дни Гиммлера одолевали сомнения, которыми он делился с Шелленбергом. Он говорил: «Шелленберг, по-моему, Гитлер уже не может предпринять ничего путного». На это он услыхал: «Все его последние поступки указывают на то, что пришло время действовать». «Но я не могу застрелить Гитлера, – жаловался Гиммлер Шелленбергу, – Я не могу и арестовать его, потому что тогда вся военная машина перестанет функционировать». В ответ Шелленберг сказал: «Многие высшие руководители СС все еще преданы вам, они выполнят любые ваши приказы. Вы достаточно сильны, чтобы арестовать его. Ну, а если не будет другого выхода, в дело вмешаются врачи».

20 апреля Гиммлер принял участие в приеме по случаю дня рождения Гитлера, состоявшемся в бункере рейхсканцелярии. На следующий день 21 апреля в Берлине Гиммлер тайно от Гитлера вел переговоры с директором шведского отдела Всемирного еврейского конгресса Норбертом Мазуром, пытаясь наладить через него контакт с Эйзенхауэром, чтобы капитулировать на Западном фронте.

Узнав 23 апреля об аресте Геринга, Гиммлер, по словам Шпеера, не придал большого значения случившемуся. Он говорил: «Сейчас Геринг станет преемником… Я уже вступил в контакт с рядом лиц, которые войдут в мой кабинет. Скоро меня посетит Кейтель».

Гиммлер был уверен в прочности своего положения и своей незаменимости. Он изрекал: «Европа не сможет справиться без меня в будущем. Я буду нужен как министр полиции. Мне достаточно провести час с Эйзенхауэром, и он это поймет. Они скоро осознают, что они зависят от меня. Иначе их ждет безнадежный хаос». По словам Шпеера, Гиммлер «говорил о своих контактах с графом Бернадоттом, в ходе которых речь шла о передаче концентрационных лагерей под контроль Международного Красного Креста». Шпеер замечал: «Теперь я понял, почему я увидел столь много машин Красного Креста в Саксенвальде вблизи от Гамбурга. Раньше всегда говорили о том, что следует уничтожить всех политических заключенных. Теперь Гиммлер пытался вступить в сделку с победителями».

В заключении беседы Гиммлер предложил Шпееру войти в его новое правительство. В свою очередь Шпеер предложил Гиммлеру свой самолет, чтобы слетать в Берлин и попрощаться с Гитлером. Но тот отказался от предложения. «Мне некогда, – сказал он. – Сейчас я должен готовить новое правительство. Кроме того, моя личность слишком значительна для будущего Германии, чтобы рисковать ей в ходе полета».

Беседа была прервана появлением Кейтеля. Шпеер писал: «Уходя, я слышал, как фельдмаршал тем же твердым голосом, каким он обычно провозглашал свои напыщенные и сентиментальные слова верности Гитлеру, теперь заверял Гиммлера в своей безоговорочной преданности и говорил ему, что он в полном его распоряжении».

23 апреля Гиммлер встретился в Любеке с шведским графом Бернадоттом в консульстве Швеции. По воспоминаниям Шелленберга, Гиммлер сказал графу: «Нам, немцам, остается провозгласить себя побежденными, и я прошу передать мои слова через шведское правительство генералу Эйзенхауэру, чтобы все мы могли избежать дальнейшего ненужного кровопролития. Для нас, немцев, и в особенности для меня, невозможно капитулировать перед русскими. Против них мы будем продолжать сражаться, пока на место немецкого фронта не встанет фронт западных держав».

Бернадотт записал такие высказывания Гиммлера: «Чтобы спасти от вторжения русских как можно большую часть Германии, я намерен капитулировать на западном фронте. Тогда западные союзники смогут развернуть свои войска на восточном фронте. Но я не готов к капитуляции на восточном фронте. Я всегда был и остаюсь заклятым врагом большевизма… Согласны ли вы передать мое официальное предложение министру иностранных дел Швеции, чтобы он известил о нем западных союзников». Граф заверил Гиммлера, что «готов передать ваше официальное сообщение министру иностранных дел Швеции только при условии, если вы пообещаете включить в предложение о капитуляции Данию и Норвегию». (Имелось в виду прекращение немецкой оккупации этих двух стран.)

Шелленберг вспоминал: «Гиммлер указал, что имеет право принимать решение по этому вопросу, так как гибель Гитлера – дело двух-трех дней. По крайней мере, Гитлер погибнет в борьбе, которой он посвятил свою жизнь – борьбе против большевизма».

После долгой дискуссии Гиммлер написал письмо министру иностранных дел Швеции Христиану Гюнтеру с просьбой передать декларацию Гиммлера о прекращении войны руководству англо-американских войск и правительствам США и Великобритании.

В своих воспоминаниях Б. Л. Монтгомери писал, что 27 апреля он узнал от военного министерства Великобритании об этом предложении Гиммлера. Фельдмаршал писал: «Гиммлер утверждал, что Гитлер безнадежно болен, а он (Гиммлер) находится в положении, позволяющим ему взять всю полноту власти в свои руки». Хотя Монтгомери утверждал, что он «не придал большого значения этому сообщению», он замечал далее: «Продолжавшееся русское наступление было более опасным, чем разбитые немцы. Я знал, что с немцами практически покончено. Самая существенная и непосредственная задача состояла в том, чтобы со всей скоростью двигаться на запад и прорваться к Балтийскому морю, а затем создать фланг, повернутый на восток. Это было единственным способом не пустить русских в Шлезвиг-Голштинию, и таким образом – в Данию». Таким образом, готовность Гиммлера капитулировать на западе вполне отвечала планам Монтгомери.

Монтгомери умалчивал о директиве, полученной им от Черчилля в эти дни: «Тщательно собирать германское оружие и складывать его, чтобы его легко можно было раздавать германским солдатам, с которыми нам пришлось бы сотрудничать, если бы советское наступление продолжилось».

Несколько иные заботы были у американцев. В своей книге военных мемуаров «Крестовый поход в Европу» генерал Дуайт Эйзенхауэр писал, что по мере завершения военных действий в Европе «подошло время взяться за выполнение второй задачи. По всему миру силы союзников привлекались для операции против восточного союзника держав оси. Россия официально все еще находилась в состоянии мира с японцами». Эйзенхауэр подчеркивал, что в США с надеждой восприняли «информацию», согласно которой «генералиссимус Сталин говорил Рузвельту в Ялте, что в пределах трех месяцев со дня подписания капитуляции Красная Армия вступит в войну с Японией». Поэтому американцы не только стремились не обострять отношений с СССР, но и старались ускорить капитуляцию Германии, чтобы быстрее стал истекать трехмесячный период до вступления Советского Союза в войну с Японией. Эта позиция американского правительства повлияла, в конечном счете, и на политику Великобритании, хотя тайная директива Черчилля для Монтгомери относительно немецких солдат и их оружия не была отменена.

25 апреля в день встречи советских и американских войск на Эльбе, министр иностранных дел Великобритании Э. Иден и государственный секретарь США Э. Стеттиниус сообщили У. Черчиллю и Г. Трумэну о предложениях Гиммлера. Премьер-министр Великобритании и президент США расценили их как попытку посеять раздор между союзниками. Они заявили, что капитуляция возможна лишь перед всеми тремя союзниками одновременно.

Через два дня, 27 апреля на неофициальной встрече английской делегации, прибывшей в Сан-Франциско для участия в учредительной конференции Организации Объединенных Наций, Энтони Иден как бы невзначай заметил: «Кстати… из стокгольмских источников нам стало известно, что Гиммлер сделал через Бернадотта предложение о безоговорочной капитуляции Германии перед американцами и нами. Разумеется, мы сообщили об этом русским».

Умело организованная «утечка информации» была тут же подхвачена средствами массовой информации. Присутствовавший на этой встрече директор Британской информационной службы в Вашингтоне Джек Уинокавр передал эту новость Полу Рэнкину из агентства Рейтер, но просил не указывать ее источник. Рано утром 28 апреля эта новость появилась в лондонских газетах.

В 9 часов вечера 28 апреля из радиопередачи Би-Би-Си Гитлер узнал о переговорах Гиммлера с графом Бернадоттом. По словам очевидцев, Гитлер «побагровел, и его лицо исказилось до неузнаваемости». Потом он в бешенстве кричал о низком предательстве человека, которому он доверял больше всех. Он объявил о лишении Гиммлера всех его званий. Прославленная летчица Германии Ханна Рейч, отличавшаяся склонностью произносить длинные и эмоционально насыщенные монологи, впоследствии красочно описала этот приступ ярости фюрера. Она потом не раз повторяла приказ Гитлера, отданный им ей и Риттеру фон Грейму, только что назначенному вместо Геринга главнокомандующим военно-воздушными силами Германии: немедленно вылететь из Берлина, чтобы «арестовать Гиммлера как предателя».

Выполнить это было нелегко: фон Грейм был ранен в ногу и передвигался на костылях. Поэтому хотя он был посажен на борт легкого самолета, им управляла Ханна Рейч. Она подняла самолет в воздух прямо от Бранденбургских ворот. Под огнем советской зенитной артиллерии, Рейч сумела вырваться из осажденного Берлина и направила самолет в Плён, где располагалась штаб-квартира Дёница.

Авторы биографии Гиммлера Роджер Мэнвелл и Генрих Френкель писали: «В Плёне Дёниц… и Гиммлер… делили власть». По свидетельству Шверина фон Крозига, эти двое, в конце концов, договорились, что «будут верно служить признанному преемнику Гитлера, причем Дёниц явно рассчитывал, что место фюрера займет Гиммлер, а сам он станет рейхсфюрером».

Дёниц не получил четкого указания из Берлина об аресте Гиммлера, а лишь туманное распоряжение Бормана: «Немедленно и безжалостно покарать изменников». Р. Мэнвелл и Г. Френкель подчеркивают: «Только Грейм имел недвусмысленный приказ арестовать Гиммлера, однако он не мог его выполнить без поддержки Дёница, а тот всё ждал, что Гиммлер вот-вот сам станет фюрером. Нет никаких сведений о том, как прошла встреча Грейма с Дёницем, что они сказали друг другу, какое решение приняли». Очевидно одно: приказ Гитлера не был выполнен.

Правда, Рейч уверяла, будто она лично встретилась с Гиммлером и сурово отчитала его за «предательство фюрера». С явным недоверием к ее рассказу, британский историк Х. Р. Тревор-Роупер писал: «Нас осчастливили ярким, но возможно неточным отчетом о беседе Рейч с Гиммлером. Главная героиня, словно на театральной сцене, произносит страстные обличения, но они не трогают толстокожего негодяя из этой театральной постановки. А затем весьма кстати подоспевший воздушный налет драматично прерывает этот спор». Что бы ни говорила Рейч, ясно, что она вряд ли пыталась арестовать Гиммлера. Да и она не могла это осуществить физически.

В Берлине же козлом отпущения был избран представитель Гиммлера в бункере Германн Фегеляйн. Он пытался скрыться, был обнаружен в берлинском квартале, который вот-вот должны были занять советские войска, и был приведен в бункер. То обстоятельство, что Фегеляйн был женат на сестре Евы Браун, не спасло его. 28 апреля он был расстрелян в саду рейхсканцелярии.

Тем временем ничего не подозревавший о событиях в Сан-Франциско и в бункере Гиммлер 28 апреля обсуждал с Шелленбергом ход переговоров с графом Бернадоттом. По воспоминаниям Шелленберга, Гиммлер дал ему «разрешение обсудить вопрос с графом о прекращении германской оккупации Норвегии и об интернировании в Швеции германских оккупационных войск до конца войны. Гиммлер заявил, что он готов пойти на такое же урегулирование и для Дании, но что окончательное решение будет принято позднее… В то время он продолжал считать само собой разумеющимся, что через день-два он в качестве преемника Гитлера сможет разрешать эти вопросы без каких-либо затруднений».

Между тем приказ Гитлера об аресте Гиммлера и проклятия в его адрес в «Политическом завещании» стали еще одним свидетельством распада Третьего рейха. Человек, который отвечал за безопасность в государстве и порядок в стране, вступил в переговоры с противником и готовил захват высшей власти. Нацистский режим, внушавший значительной части человечества ужас и отвращение, прежде всего, благодаря полицейскому террору, олицетворением которого был Гиммлер, лишился своей мощной опоры.

* * *

Несмотря на немалые различия между теми, кто был «удален с поля», многое было схожим в обстоятельствах, обусловивших низвержение видных деятелей рейха с нацистского Олимпа. Хотя некоторые из них, став подсудимыми на Нюрнбергском процессе, всячески отмежевывались от злодеяний гитлеровского режима, ссылались на незнание о них или старались переложить вину за них исключительно на Гитлера, на деле нет никаких свидетельств того, что кто-либо из отвергнутых Гитлером в последние дни Третьего рейха, выступал против его преступлений или требовал положить им конец. Не было свидетельств и того, что Гитлер осуждал кого-либо из вышеупомянутых за подобные преступления.

Эти люди долго находились в ближайшем окружении Гитлера и разделяли вместе с ним ответственность за бесчеловечные деяния гитлеризма, сурово осужденные в Нюрнберге. Гитлер их высоко ценил и выдвигал на наиболее ответственные посты. Розенберг исполнял роль заместителя Гитлера еще в первые годы существования нацистской партии, а затем считался главным теоретиком нацистской партии. Геринг был официальным престолонаследником Гитлера. Риббентроп был провозглашен Гитлером «новым Бисмарком», а в Шпеере видели «восходящую звезду рейха». По воле Гитлера Гиммлер получал все новые и новые властные полномочия. Хотя положение Гудериана было скромнее, вряд ли случайно Гитлер поручил ему руководить штабом сухопутных сил в последний год существования Третьего рейха.

Однако на различных этапах существования гитлеровского строя все вышеупомянутые лица вступили в острую борьбу между собой. Эта борьба началась сразу после прихода нацистов к власти и сопровождалась созданием противостоящих клик, которые сражались друг с другом или заключали временные союзы для атаки других группировок. Постоянно фрондировали против нацистской партии и Гитлера видные военачальники. При этом некоторые из них готовили заговоры с целью захвата власти. Не прекращалось соперничество и между отдельными руководителями рейха. Геринг ревниво воспринимал рост влияния Шпеера. Он же, а также Розенберг и Гиммлер вторгались в сферу деятельности Риббентропа. Почти все руководители рейха дружно третировали Розенберга и считали его ненужным членом команды.

Эта борьба усиливалась по мере ухудшения военного положения Германии и неизбежно привела к столкновению с Гитлером. При поддержке своих коллег по руководству Геринг уже в 1943 году предпринимал усилия по ограничению власти Гитлера. В частных беседах «верный Генрих» Гиммлер ставил вопрос об аресте Гитлера. «Любимец фюрера» Шпеер вел подготовку к арестам или убийствам Лея, Геббельса, Бормана, Гиммлера и Гитлера. Лишь неосведомленность Гитлера о попытках отстранить его от власти предотвратила его расправу над этими людьми из его окружения. Об этом свидетельствовало то обстоятельство, что даже преждевременная заявка Геринга на вступление в действие закона о преемнике, от которой он поспешил отказаться, привела к его аресту.

Хотя Гудериан не входил в состав нацистского руководства, этот военачальник отражал противоречивое отношение верхов германской армии к нацизму: они поддерживали политику милитаризации и активно участвовали в успешных агрессивных войнах, но они же начинали высказывать опасения чрезмерным авантюризмом Гитлера и страхи, когда вермахт стал терпеть сокрушительные поражения. Хотя Гудериан возвысился благодаря тому, что не участвовал в заговоре 20 июля 1944 года, он в последние месяцы войны оказался вовлеченным в правительственные интриги, вступив в конфликт с Гиммлером, а затем попытавшись через Риббентропа найти мирный выход из войны. Гитлер предупредил генерала, что повторение подобных попыток будут для него плачевны.

Стремление прекратить войну, чтобы удержать хотя бы часть завоеванных земель, высказывали не только Гудериан и Риббентроп, но также Шпеер, Геринг, Гиммлер. Хотя Гитлер сознавал безнадежность дальнейшей борьбы, он понимал, что любые попытки заключения мира будут означать лишение его власти и жестокое наказание, а потому видел в них выступление против себя лично. По этой причине Гиммлер, уличенный в таких попытках, был немедленно предан опале и был отдан приказ о его аресте.

Однако Гитлер объяснял опалу, а затем и отставки людей из его окружения прежде всего тем, что они не справились с государственными задачами, за решение которых они отвечали. Гудериан был отправлен в отставку за военные поражения армии. Отношение к Гиммлеру резко изменилось после того, как рейхсфюрер СС не справился с обязанностями командующего группы армий «Висла». Геринг впал в немилость, так как люфтваффе оказалась неспособной спасти 6-ю армию Паулюса, а затем – дать отпор налетам союзной авиации. Шпеер был обвинен в неспособности организовать военное производство. Риббентроп был избран ответственным за внешнеполитическую изоляцию Германии. О никчемности Розенберга Гитлер вспомнил лишь после утраты Германией «восточных земель», за управление которыми отвечал рейхсминистр.

На деле вина этих людей за провалы гитлеровской политики была не меньшей, чем самого Гитлера. Однако он не желал признавать неизбежного банкротства своего изначально порочного идейно-политического курса.

Часть II

Гитлеровская команда: признанные безупречными

Заклеймив «изменников» Геринга и Гиммлера, отправив без комментариев в отставку Розенберга, Шпеера и Риббентропа, а ранее – Гудериана, Гитлер в то же время оставил ряд лиц из прежнего политического и военного руководства рейха в сформированном им правительстве. Таким образом, он счел последних достойными продолжателями нацистского дела. В своем «Политическом завещании» Гитлер не высказал ни единого упрека по отношению к этим лицам. Воздержался он и от самокритичных высказываний в свой адрес. Казалось, что Гитлер старался создать впечатление, что в поражении рейха были виновны лишь те, кого изгнали из правительства. Получалось, что те, кто остался у власти, а также он лично, были безупречными.

Глава 7. Подводный гросс-адмирал всплывает на поверхность

Одним из неожиданных последних решений Гитлера был восстановлен пост рейхспрезидента страны, на который был назначен гросс-адмирала Карл Дёниц. Казалось, уходя из жизни и с политической сцены, Гитлер восстанавливал положение, которое существовало к моменту прихода нацистов к власти. Как и в 1933 г. президентом страны становился беспартийный военный, а рейхсканцлером стал один из ведущих руководителей нацистской партии.

Дёниц был единственным, кто сохранил руководство своим родом войск: в «Политическом завещании» он был назван «главнокомандующим военно-морских сил». Кроме того, Дёниц был назначен военным министром Германии. Это было беспрецедентным решением: никогда прежде в истории Германии адмирал не возглавлял вооруженные силы страны.

Как Дёниц стал «фюрером подводного флота»

Карл Дёниц родился 16 сентября 1891 г. в состоятельной семье в городе Грюниц под Берлином. Отец его работал инженером во всемирно известной фирме «Карл Цейс». Мать Карла умерла, когда тому было 4 года. В 1910 году, окончив «Стоическое учебно-воспитательное заведение» в Йене, Дёниц в том же году поступил служить на военно-морской флот.

Пройдя годичный курс военно-морской школы, Дёниц поступил 1 октября 1912 года на малый крейсер «Бреслау». В самом начале Первой мировой войны германский военный флот, уступавший англо-французскому флоту, не вел активных действий. Несмотря на последовавшие затем отдельные удачные операции германский флот понес немалые потери, и английские корабли успешно блокировали побережье Германии.

Еще в начале войны союзники попытались уничтожить германский и австрийский флоты в Средиземном море. Однако крейсер «Бреслау» прорвался через блокаду союзного флота и вместе с судном «Гебен» 10 августа вошел в Дарданеллы. В это время Османская империя еще соблюдала нейтралитет. После напряженных переговоров было принято решение включить оба судна в состав турецкого флота под названиями «Султан Селим Явуз» и «Мидилли». На них были подняты флаги Османской империи, а члены команд одели турецкие фески.

Появление в составе турецкого флота двух немецких военных кораблей чрезвычайно встревожило страны Антанты. Требуя выдачи немецких судов, Россия и Франция обещали даже выступить с декларацией, в которой бы содержалась гарантия территориальной целостности Османской империи. Однако Англия не поддержала этот план. Тем временем немецкая дипломатия оказывала нажим на турецкое правительство с целью заставить его вступить в войну на стороне Германии. В правительстве султана не было единодушия на этот счет и его переговоры с воюющими сторонами не прекращались почти три месяца.

Чтобы положить конец этому тупику, германское правительство приказало своим судам, хотя и входившим в состав турецкого флота, приступить к боевым действиям. 28 октября «Гебен» и «Бреслау» вошли в Черное море. Вскоре они обстреляли Одессу, Севастополь, Феодосию и потопили российскую канонерку. 4 ноября 1914 года Россия объявила войну Османской империи, а на следующий день к ней присоединились Франция и Великобритания.

18 ноября 1914 г. русская эскадра вступила в бой с «Мидилли» («Гебеном») и «Султаном Селимом Явузом» («Бреслау») и нанесла «Гебену» значительные повреждения. Суда вернулись в турецкие порты для ремонта, но вскоре возобновили свои боевые действия.

В перерывах между морскими сражениями Дёниц познакомился с дочерью генерала Вебера, который служил военным советником при турецкой армии. Вскоре Ингебор Вебер стала женой Дёница.

Не достигнув существенных успехов в сражениях на морской поверхности, Германия с февраля 1915 г. перешла к «беспощадной подводной войне» с целью сорвать морское снабжение Великобритании. Немецкие подлодки топили военные и торговые суда без предупреждения. Правда, после торпедирования в 1915 году парохода «Лузитания», на борту которого находилось 1198 человек, включая граждан нейтральных США, и последовавших бурных возмущений в мире, Германия отказалась от нападений на невоенные суда.

Новые поражения Германии в морских сражениях, особенно в Ютландской битве, сорвали попытки кайзеровского правительства освободиться от английской военно-морской блокады. Вновь германские стратеги решили сделать ставку на подводный флот. 1 февраля 1917 года Германия официально объявила неограниченную подводную войну. За один февраль немецкими подлодками было потоплено несколько судов, общий тоннаж которых составлял 781 тыс. тонн. (За весь 1916 год тоннаж потопленных подлодками судов был равен 1125 тыс. тонн.) В марте 1917 г. были потоплены суда водоизмещением в 885 тыс. тонн; в апреле 1917 г. – 1091 тыс. тонн.

18 марта 1917 г. пришли сообщения о потоплении германскими подводными лодками трех американских судов. 20 марта правительство США приняло решение вступить в войну, а 6 апреля 1917 года конгресс США объявил войну Германии.

Это решение не остановило германское правительство, продолжившее неограниченную подводную войну. Еще до ее провозглашения Дёниц 1 октября 1916 г. был переведен в подводный флот. После прохождения учебы он был назначен капитаном подводной лодки, действовавшей в Средиземном море.

К этому времени союзники стали разрабатывать более эффективные методы борьбы с подводными лодками: торговые суда получили соответствующее вооружение, их сопровождали военные корабли, создавались минные и сетевые заграждения против подлодок. В этом Дёниц скоро смог лично убедиться.

В ходе атаки на британский конвой в районе Сицилии 4 октября 1917 г. подводная лодка, на борту которой находился Дёниц, была взята в плен. Утверждали, что перед сдачей в плен Дёниц выстроил команду и приказал матросам прокричать троекратное «ура» в честь кайзера. Это отвечало духу верноподданности монарху на значительной части флота.

Однако далеко не все экипажи военных судов Германии сохраняли верность императору. Ноябрьская революция 1918 года в Германии началась с восстания моряков в Киле. Дёниц узнал о перемирии, находясь в английском плену. Он вернулся в Германию лишь в июле 1919 года.

К этому времени уже был подписан Версальский договор, в соответствии с которым Германии разрешалось иметь лишь 6 старых линкоров, 6 старых легких крейсеров, 24 эсминца и миноносца. Германии запрещалось иметь тяжелые боевые корабли, морскую авиацию, тяжелую береговую артиллерию и подводный флот.

Поэтому подводник Дёниц стал с августа 1919 г. служить в отделе кадров военно-морской базы в Киле. Лишь 1 марта 1920 г. он был назначен командиром старого миноносца в Киле.

После завершения учебы в Академии Генштаба Дёниц многократно менял места работы. В 1924-м он работал в главном штабе военно-морских сил в Берлине, штурманом легкого крейсера «Нимфа», командиром 4-го полуфлота 1-го дивизиона миноносцев в Северном море. К этому времени относится характеристика, составленная его начальником адмиралом Вильгельмом Канарисом на Дёница: «Очень честолюбив и тщеславен… Неуравновешен, беспокоен. Ставит излишне завышенные требования к окружающим и к себе. Не дает самостоятельности подчиненным».

В 1930 г. Дёница снова вернули на работу в главный штаб ВМС, где он пребывал до 1934 г. В 1932 г. Канарис дал ему иную характеристику: «Чересчур спокойно воспринимает происходящее и не предъявляет слишком высоких требований ни к себе, ни к окружающим его людям». Хотя Канарис опять отрицательно характеризовал Дёница, на сей раз обвинения в его адрес были диаметрально противоположными. Возможно, различия в этих характеристиках отражали перемены в Дёнице. Но не исключено, что адмирал Канарис недостаточно глубоко вникал в душевный мир своего подчиненного, или, скорее всего, предвзято к нему относился.

В феврале 1933 г., после прихода нацистов к власти, Дёница направили в длительную поездку по странам Юго-восточной Азии. Поскольку Дёниц путешествовал в штатском, можно предположить, что его поездка носила разведывательный характер.

В 1934 г. Дёниц стал капитаном 2-го ранга и в качестве такового совершил кругосветную поездку на военном судне «Эмден». Скорее всего, это путешествие также осуществлялось с разведывательными целями.

В соответствии с подписанным 18 июня 1935 г. англо-германским соглашением, Германия получила право иметь общий тоннаж военно-морских судов, равный 35 % от английского военного флота и общий тоннаж подводных лодок, равный 45 % от подводного флота Британской империи. Германия могла иметь 45 подводных лодок. 1 октября 1935 г. Дёниц был поставлен во главе вновь создаваемого подводного флота рейха, а в 1936 г. был назначен «фюрером подводных сил Германского рейха».

Организатор неограниченной подводной войны

Несмотря на ускоренное строительство военных судов к началу войны германский военно-морской флот по своему общему водоизмещению уступал британскому в 7 раз и в 3 раза – французскому. В то же время развитие подводного флота в Германии шло более быстрыми темпами, чем это было предусмотрено военно-морским соглашением 1935 г. К началу Второй мировой войны Германия приблизилась к Великобритании по числу подводных лодок (57 и 65) и по их тоннажу.

Но Дёниц был недоволен. Исходя из неудачного опыта Первой мировой войны, он считал, что для успешных действий в Атлантике Германия должна иметь не менее 300 подводных лодок. Дёниц требовал, чтобы ежемесячно строилось 29 подводных лодок. Однако возможности германских верфей не позволяли осуществить эту задачу.

Дёниц указывал Гитлеру, что из 57 германских подводных лодок лишь 18 являются боеспособными. Это означало, что в районе боевых действий могли находиться не более 6 подводных лодок, а остальные – были в пути или на базах. Для нанесения существенного урона противнику этих сил было явно недостаточно.

3 сентября 1939 г. главное командование военно-морского флота Германии направило меморандум в правительство рейха, в котором говорилось: «Командование военно-морского флота пришло к заключению, что максимальный ущерб Англии может быть нанесен, принимая во внимание наличие сил, только в случае, если подводным лодкам разрешат неограниченное использование оружия без предупреждения против неприятельских и нейтральных судов в запретной зоне, указанной на прилагаемой карте. Военно-морское командование при этом учитывает, что: а) тем самым Германия открыто откажется от соглашения 1936 года относительно ведения экономической войны; б) военные операции такого рода не смогут быть оправданы на основании общепринятых до настоящего времени принципов международного права». Отсюда следовал вывод: игнорировать Протокол 1936 года относительно зон боевых действий на море и принципы международного права.

При этом главное командование ВМФ Германии признавало, что «при массированном применении подводных лодок против кораблей сопровождения невозможно уделить должное внимание спасению экипажа торпедированного судна». Главнокомандующий ВМФ Германии Э. Редер и фюрер подводного флота К. Дёниц знали, что своими действиями они обрекали на мучительную смерть моряков противника, а также невоенных лиц, оказавшихся на торпедированных судах.

Подводная война, которой руководил К. Дёниц, наносила немалый урон странам антигитлеровской коалиции. После войны немецкий адмирал флота в отставке Вильгельм Маршалль писал: «Главная тяжесть борьбы на морских коммуникациях Англии и Франции выпала на долю немецких подводных лодок. Но, несмотря на это, именно они и добились в этом деле наибольших успехов… Этим лодкам удалось до конца 1939 года потопить большое количество судов противника, общий тоннаж которых составил около 420 тыс. брутто-регистровых тонн. Чтобы представить себе этот тоннаж более наглядно, напомним, что обычный товарный железнодорожный вагон вмещает 15 тонн. Иначе говоря, чтобы перевезти 504 тыс. тонн груза, соответствующих 420 тыс. брутто-регистровых тонн, потребовалось бы 672 товарных состава по 50 вагонов в каждом».

Подводные лодки уничтожали и пассажирские суда. Маршалль признал, что уже на второй день после начала войны с Великобританией немецкая подводная лодка уничтожила английский пассажирский пароход «Атения», заметив, что ее гибель вызвала «немало волнений». «Волнения», о которых писал адмирал, были вызваны трагической гибелью около 100 мирных пассажиров. В ходе следствия перед началом Нюрнбергского процесса Дёниц признал, что после его встречи с командиром подводной лодки «У-30», потопившей «Атению», он отдал приказ, чтобы «этот инцидент остался в тайне». Адмирал Маршалль умалчивал, что атакой на «Атению» уничтожения немецкими подводными лодками пассажирских судов не ограничились.

В приговоре Международного военного трибунала говорилось: «Обвинение утверждает, что 3 сентября 1939 г. германский подводный флот начал вести неограниченную подводную войну в отношении всех торговых судов как вражеских, так и нейтральных, цинично пренебрегая правилами Протокола (имеется в виду Протокол 1936 г. – Прим. авт.); оно также утверждало, что сознательно предпринимались усилия в течение войны скрыть этот факт лицемерными ссылками на международное право и нарушения его, якобы совершавшиеся союзниками».

Приговор гласил: «Когда полученные им (Дёницом) отчеты показывали, что британские торговые суда использовались для передачи информации по радио, вооружались и нападали на подводные лодки, он приказал своим подводным лодкам 17 октября 1939 года нападать на все вражеские торговые суда и без предупреждения на том основании, что ожидалось нападение с их стороны. Уже 21 сентября 1939 года были изданы приказы о нападении на все суда, в том числе нейтральные, плавающие без огней в Английском канале (Ла-Манше. – Прим. авт.)».

«24 ноября 1939 года германское правительство издало предупреждение нейтральным судам о том, что в связи с частыми стычками, происходившими у берегов Британии и у французского побережья между подводными лодками противника и союзными торговыми судами, которые были вооружены и имели инструкции применять оружие, а также таранить подводные лодки, безопасность нейтральных судов в этих водах не может быть гарантирована».

«1 января 1940 года командование германским подводным флотом, действуя по указаниям Гитлера, приказало подводным лодкам атаковать все греческие суда в зоне вокруг Британских островов, которая была по распоряжению правительства Соединенных Штатов запрещенной для всех судов, а также торговые суда всех национальностей в запретной зоне Бристольского канала. Через пять дней после этого был издан еще один приказ по подводному флоту о «немедленном и неограниченном применении оружия против всех судов» в одном из районов Северного моря, границы которого были указаны».

«Наконец, 18 января 1940 г., подводные лодки получили право топить без предупреждения все суда «в тех водах у вражеского побережья, в отношении которых можно сослаться на то, что они были минированы». Следовало делать исключение лишь для судов Соединенных Штатов, итальянских судов, японских судов и судов советского флота».

В то же время в приговоре было сказано: «Вскоре после начала войны британское адмиралтейство, в соответствии с руководством и инструкциями торговому флоту от 1938 года, вооружило все торговые суда, во многих случаях выделило для сопровождения их вооруженный конвой и дало приказания о передаче оперативных донесений в случае появления подводных лодок, включив, таким образом, торговые суда в систему сигнализации военно-морской разведки. 1 октября 1939 года британское адмиралтейство объявило, что британские торговые суда получили указания таранить подводные лодки, когда это возможно».

«Рассматривая конкретные обстоятельства данного дела, – говорилось в приговоре, – Трибунал не намерен считать Дёница виновным в ведении подводной войны против вооруженных британских торговых судов». Хотя получалось, что «превентивные меры» Дёница против британских торговых судов были оправданными, этого нельзя было сказать относительно действий немецкого подводного флота по отношению к судам других стран, за исключением судов Италии и Японии, а также СССР до середины 1941 года, и США до декабря 1941 года.

Другое обвинение, выдвинутое против Дёница в Нюрнберге, касалось неоказания помощи утопающим. Приговор гласил: «Утверждается также, что германский подводный флот не только не выполнял правил о предупреждении и спасении утопающих, содержащихся в Протоколе, но и что Дёниц преднамеренно приказал убивать людей, спасшихся после потопления судов, независимо от того, были ли они вражескими или нейтральными. Обвинение предоставило множество доказательств в связи с двумя приказами Дёница – оперативным приказом № 154, изданном в 1939 году и так называемым приказом «Лакония» от 1942 года».

«Защита утверждает, – говорилось далее в приговоре, – что эти приказы и подтверждающие их доказательства не доказывают существования такой политики, и представила много доказательств, свидетельствующих об обратном. Трибунал придерживается мнения, что доказательства не устанавливают с несомненностью, требуемой в данном случае, того факта, что Дёниц намеренно приказал убивать людей, спасшихся с потопленных судов. Приказы были, несомненно, двусмысленными и заслуживают серьезнейшего осуждения».

Приговор гласил: «Доказательства далее устанавливают, что правила о спасении утопающих не выполнялись Германией и что подсудимый приказал не выполнять их. Утверждение защиты сводится к тому, что безопасность подводной лодки, – что является основным правилом на море, – стоит выше, чем спасение людей, и что развитие воздушного флота сделало спасательные операции невозможными. Это, возможно, и правильно, но Протокол весьма точен в формулировках. Если командир не может проводить спасательных операций, он, в соответствии с условиями Протокола, не может топить торговое судно и должен дать ему возможность безопасно пройти перед перископом. В таком случае эти приказы доказывают, что Дёниц виновен в нарушении Протокола».

Однако следующее положение приговора опять напоминало о нарушении союзными державами правил ведения подводной войны, что опять служило обоснованием для смягчения вины Дёница: «Учитывая все доказанные факты и в особенности приказ британского адмиралтейства, объявленный 8 мая 1940 г., о том, что все суда, появившиеся в Скагеракке ночью, должны быть потоплены, а также ответы адмирала Нимица на опросный лист, которые гласят, что Соединенные Штаты вели в Тихом океане неограниченную войну с первого дня вступления этого государства в войну, мера наказания Дёницу определяется на основании нарушения им международного права в области подводной войны». Очевидно, что ответственность Дёница за мучительную гибель многих жертв немецких подводных лодок была смягчена лишь потому, что союзники сами прибегали к таким жестоким методам ведения войны.

Руководство Третьего рейха высоко ценило заслуги Дёница в ведении подводной войны, наносившей урон «владычице морей» – Британии. Отставной адмирал Маршалль отмечал личный вклад Дёница в разработку новых тактических приемов подводной войны. По его инициативе было внедрено централизованное управление «стаями» подводных лодок. В результате, как с удовлетворением отмечал Маршалль, «в 1940 г. общий объем потопленного тоннажа был доведен до 2,2 млн. тонн». Такой же результат был достигнут и в 1941 г. При этом, по словам Маршалля, «потери подводного флота были сравнительно небольшими; в среднем они составляли 2–3 лодки в месяц».

О том, что подводный флот, руководимый Дёницом, приносил огромный вред странам антигитлеровской коалиции, свидетельствовали строки приговора Международного военного трибунала: «В первые годы войны надводный флот совершил немало рейдов, хотя они и были эффективными, основной ущерб противнику был нанесен почти исключительно подводными лодками Дёница, как об этом свидетельствуют факты потопления кораблей союзных и нейтральных стран, общим водоизмещением в миллионы тонн. Этими военными операциями ведал исключительно Дёниц».

Количество подводных лодок постоянно росло. Только за 1942 г. их было построено 280. Среднее количество подводных лодок, находившихся в море ежедневно, увеличилось до 75. Летом 1942 года ежемесячно спускали на воду около 30 новых подводных лодок. Германский подводный флот постоянно расширял границы своих действий. В 1942 г. подводные лодки Третьего рейха орудовали у берегов Бразилии, в районе Фритауна (Западная Африка), в районе мыса Доброй Надежды, у берегов Восточной Африки и в глубине Индийского океана. 11 подводных лодок действовали в районе Антильских островов, 15 – в центральной части Атлантического океана, 12 – в Карибском море, 15 – в Мексиканском заливе, 21 – у восточного побережья Северной Америки.

От действий немецких подводных лодок гибло немало американских торговых и пассажирских судов у берегов США. Американский историк Р. Шервуд писал, что в начале 1942 г. немецкие подводные лодки «подходили на столь близкое расстояние, что с них можно было видеть зарево огней Бродвея, и топили суда в нескольких сотнях ярдов (то есть в нескольких сотнях метров. – Прим. авт.) от восточного побережья… За два месяца подводные лодки затопили в западной части Атлантики 132 парохода». Профессор Моррисон в своем учебнике по военно-морскому делу писал: «Бойня, устроенная подводными лодками вдоль нашего атлантического побережья в 1942 году, принесла стране такое бедствие, как если бы диверсанты уничтожили полдюжины наших крупнейших военных заводов».

Маршалль писал: «За 1942 год немецкие подводные лодки уменьшили общий тоннаж торгового флота противника на 6,3 млн. тонн». Общее количество грузов на судах, потопленных подводными лодками Германии в 1942 г. составило более 7 миллионов тонн.

Правда, потопление 1160 судов союзников в 1942 году было оплачено гибелью 32 немецких подводных лодок. К тому же потери немецкого подводного флота стали возрастать после появления у союзников в 1942 году радара. Подводные лодки Дёница не смогли сорвать операцию «Факел», в ходе которой был произведен десант союзных войск в Северной Африке. Им удалось потопить лишь 13 судов союзного конвоя, направлявшегося из Сьерра-Леоне.

Активные боевые операции германских подводных лодок были не раз отмечены Гитлером и 30 января 1943 г. Дёниц стал главнокомандующим военно-морским флотом Германии, получив одновременно воинское звание гросс-адмирала. В то же время Дёниц продолжал по совместительству руководить подводным флотом. В 1943 г. в Германии было спущено на воду 260 подводных лодок и ежедневно в море находилось до 100 подводных лодок. Однако расширявшееся применение радиолокаторов наносило существенный урон подводному флоту Третьего рейха. Только в мае 1943 г. союзники потопили 31 немецкую подводную лодку. Потери германского подводного флота возросли до 35 % от общего числа лодок, находившихся в море. Тогда Дёниц отдал приказ убрать все подводные лодки, находившиеся южнее Азорских островов.

В 1943 г. серьезные потери понес и надводный флот Германии. 22 сентября 1943 г. английские подводные лодки вывели из строя линкор «Тирпиц». 22 декабря 1943 г. в ходе морского боя у берегов Норвегии был потоплен последний крупный боевой корабль Германии – «Шарнгорст».

Военные поражения Германии на суше также отражались на состоянии военно-морского флота. Существенные трудности для операций немцев на море создавала растущая нехватка горючего. Действия германского подводного флота наносили все меньше ущерба странам антигитлеровской коалиции. Маршалль признавал: «В течение всего 1944 года немецкий подводный флот продолжал нести значительные потери, добиваясь лишь весьма ограниченных успехов. Тоннаж потопленных за это время судов противника составил всего лишь 800 тысяч брутто-тонн». Между 1 июня и 31 декабря 1944 г. немецкими подводными лодками было потоплено 113 судов антигитлеровской коалиции. За тот же период немцы потеряли 138 подводных лодок.

Адмирал констатировал также серьезные потери в надводном военно-морском флоте Германии в 1944 г. Он признал поражения немецких кораблей, как надводных, так и подводных, в боевых действиях против советского военно-морского флота в Балтийском море, в Северном Ледовитом океане, на Черном море. Германский флот не смог предотвратить десант союзников в Нормандии в июне 1944 г. Немецкие моряки были биты и в Средиземном море.

Поражения на море Дёниц компенсировал рапортами о традиционной верноподданности флота. В конце 1944 г. Дёниц «отмечал с большим удовлетворением, что в военно-морском флоте в ряды клятвопреступников встали только капитан третьего ранга из верховного главнокомандования и его бывший начальник по военно-морской базе на Северном море адмирал Канарис». Очевидно, неприязнь двух адмиралов друг к другу была взаимной, и Дёниц мог считать, что вопреки былым неблагоприятным служебным характеристикам, данным ему Канарисом, не он, а его бывший начальник оказался ненадежным слугой рейха.

Положение германского военно-морского флота ухудшилось с начала 1945 г. Маршалль писал: «Если уже в 1944 году немногочисленные уцелевшие силы немецкого флота оказались не в состоянии справиться со всеми задачами войны, то в новом 1945 году их роль свелась главным образом к прикрытию побережья Северного и Балтийского морей и берегов Норвегии… Положение с горючим на флоте резко ухудшилось из-за систематических бомбардировок нефтеперегонных заводов и топливных складов, а также в связи с потерей нефтяных промыслов Румынии. Все корабли, работавшие на жидком топливе, были большей частью принуждены бездействовать… Поскольку возможности использования ВМС на море все более сокращались, главнокомандующий военно-морским флотом сформировал из моряков сухопутные части».

Правда, некоторые подводные лодки Германии продолжали наносить удары по силам антигитлеровской коалиции. Маршалль отмечал, что «до 8 мая 1945 года немецкие подводные лодки успели потопить суда общим тоннажем примерно в 270 тысяч тонн».

Почему Гитлер выбрал Дёница в президенты Германии?

До конца своей жизни Гитлер продолжал высоко оценивать деятельность Дёница по руководству военно-морским флотом, особенно подводным. Вероятно, для этого были основания. В официальном британском отчете «Битва за Атлантику» говорилось: «Немецкий подводный флот сохранял дисциплину и боеспособность до самого конца войны. Не замечалось ни ослабления усилий, ни стремления уклониться от опасности».

По данным адмирала Маршалля, подлодками Дёница за годы войны «было потоплено примерно 3000 судов общим тоннажем примерно 14,5 миллионов брутто-тонн, а также 178 военных кораблей и 11 вспомогательных крейсеров». Эти цифры запечатлели огромный материальный урон, нанесенный странам антигитлеровской коалиции, и множество человеческих жертв подводной войны.

В то же время очевидно, что основные боевые сражения Второй мировой войны происходили не на море. Поэтому ни успехи военно-морских сил Германии в первые годы войны, ни резкое сокращение их активности, ни их потери в конце войны не могли повлиять на ее исход. Более того, с самого начала войны было ясно, что ни подводный, ни надводный флот Германии не в состоянии выполнить те задачи, которые представлялись для них необходимыми в ходе боевых действий. Количество подлодок и крупных надводных кораблей рейха так и не достигло того уровня, которое считалось необходимым для превращения Германии в ведущую морскую державу. Военно-морские силы рейха не только не смогли блокировать страны антигитлеровской коалиции, но даже сорвать постоянные морские перевозки, которые осуществлялись между этими странами.

Однако то обстоятельство, что на море не происходило крупных сражений, создавало впечатление, будто поражения военно-морского флота Германии не носили грандиозных масштабов, подобных разгромам сухопутных армий или люфтваффе. Поэтому в верхах рейха до последних дней его существования противопоставляли «блистательные» действия военно-морского флота и их руководителя командующим других родов войск. Так, 28 февраля 1945 года в своем дневнике Геббельс, объявив Геринга «не национал-социалистом, а сибаритом», противопоставлял ему Дёница. Геббельс писал: «Дёниц, напротив, держится с таким благородством и внушает такое уважение. Он, как заявил мне фюрер, лучший специалист в своем деле. Сколькими удачами всегда радовал нас его военно-морской флот!»

В последние месяцы войны, когда сухопутные армии Германии отступали на всех фронтах, а авиация рейха была почти уничтожена, гитлеровцы обнаружили, что значительная часть военно-морского флота, и, особенно подводного, еще уцелела. По этой причине в нацистских верхах стали возникать преувеличенные надежды на успешные действия германского подводного флота. 9 марта Геббельс писал в дневнике: «Единственную большую надежду мы возлагаем сейчас на подводную войну, которая доставляет западному союзнику значительное беспокойство; он не ожидал, что именно теперь наши подводные лодки снова активизируются, и это ему исключительно неприятно, ибо с морским тоннажем – в частности, в результате расширения войны на Тихом океане – у англичан и американцев так плохо, что они не могут терять ни одного корабля».

Преувеличивая значимость действий немецкого подводного флота, Геббельс писал 11 марта: «Доклад Черчилля и Рузвельта о подводной войне на этот раз выдержан в несколько более мрачных тонах, чем в предыдущий. Хотя оба военных преступника и говорят о незначительном числе своих потопленных судов, тем не менее в их заявлении сквозит растущее беспокойство в связи с возобновлением активности наших подводных лодок, которые ухудшают и без того тяжелое положение с тоннажем во флоте противника».

И все же, хотя Гитлер и ближайшие к нему люди высоко ценили Дёница и даже поговаривали о том, чтобы поручить ему взять под контроль люфтваффе вместо обленившегося рейхсмаршала, гросс-адмирал не считался возможным преемником фюрера. Гитлер сохранял настороженное отношение не только к армии, но и флоту. Своим приближенным Гитлер любил говорить, что флот Германии – кайзеровский, армия – христианская, и лишь авиация – национал-социалистская. Вероятно, по этой причине он даже не пытался добиться вступления Дёница в ряды нацистской партии.

Даже во время встречи с Гитлером 20 апреля 1945 г. на его дне рождения Дёницу не было ничего сказано о выборе фюрера. Лишь через два дня, перед отъездом из Берлина в свою ставку в городе Плён, когда стало ясно, что встреча Красной Армии и войск западных союзников в центре Германии неминуема, Дёницу было приказано возглавить северную группу германских вооруженных сил. Одновременно было решено, что южной группой войск будет командовать фельдмаршал Кессельринг. Но из этого решения отнюдь не следовало, что Кессельринг и Дёниц становились главами Южной и Северной Германии.

Вопрос, почему произошло назначение гросс-адмирала президентом рейха, интересовал многих. На допросе Дёница на заседании Международного Военного Трибунала в Нюрнберге 9 мая 1946 года, заместитель Главного обвинителя от СССР Покровский спросил его: «Задавали вы себе вопрос, почему именно на вас пал выбор Гитлера?». Дёниц ответил: «Да. Этот вопрос я задал себе, когда получил эту телеграмму (имелась в виду радиограмма из бункера рейхсканцелярии с сообщением о решении Гитлера назначить Дёница своим преемником. – Прим. авт.), и я пришел к заключению, что, после того, как рейхсмаршал сошел со сцены, я был старшим солдатом самостоятельной части вооруженных сил и что это было причиной моего назначения».

Однако Покровского не удовлетворил ответ Дёница. Заместитель Главного обвинителя от СССР спросил Дёница: «Не считаете ли вы, что именно потому, что вы проявили себя фанатичным последователем фашизма, фашистской идеологии, на вас как на своем преемнике и остановился Гитлер, которому вы были известны как его фанатичный последователь, способный призвать армию к любому преступлению в духе гитлеровских заговорщиков и называть эти преступления чистым идеализмом? Вы поняли мой вопрос?»

Советский обвинитель имел основание для своего вопроса. «Беспартийный» гросс-адмирал не раз подчеркивал свою преданность идеям нацизма. На Нюрнбергском процессе были приведены отрывки из выступлений Дёница, когда он был главнокомандующим ВМС Германии: «Весь офицерский состав должен быть настолько пропитан доктринами, чтобы он чувствовал себя полностью ответственным за национал-социалистское государство в целом. Офицер является представителем государства; пустая болтовня о том, что офицер должен быть совершенно аполитичен, является полнейшим абсурдом… Что было бы с нашей родиной, если бы фюрер не объединил нас под знаменем национал-социализма? Разбитые на различные партии, осаждаемые распространяющимся ядом еврейства и не имея никаких средств защиты, мы бы давно уже надломились под тяжестью этой войны и предали бы себя врагу, который бы нас безжалостно уничтожил».

Отвечая Покровскому, Дёниц сказал: «На это я могу лишь ответить, что я этого не знаю. Я уже объяснил вам, что законным преемником был рейхсмаршал, но что в результате прискорбного недоразумения, возникшего за несколько дней до моего назначения, он был исключен из игры, и после него я был следующим старшим по чину солдатом из самостоятельной части вооруженных сил. Я думаю, что этот момент был решающим. То, что фюрер доверял мне, возможно, также играло при этом некоторую роль».

Дёниц уклонился от признания себя наиболее верным и последовательным гитлеровцем. Если это было на самом деле так, то дела гитлеризма были плохи: Гитлер не смог выбрать из членов высшего руководства и даже среди нацистов никого, кто мог бы стать наиболее достойным кандидатом на первый пост в постгитлеровской Германии. И это само по себе свидетельствовало о глубочайшем кризисе нацизма.

В то же время в рассуждениях Дёница была своя логика, хотя она несколько хромала. Дёниц исходил из того, что во время войны у власти в Германии мог находиться лишь главнокомандующий одного из трех родов войск. Указывая на то, что рейхсмаршал, то есть Герман Геринг, главнокомандующий военно-воздушными силами Германии был отправлен в опалу «за несколько дней» до составления гитлеровского «Завещания», Дёниц опускал в своем логическом построении то обстоятельство, что главнокомандующий наиболее важным родом войск – Адольф Гитлер собирался покончить жизнь самоубийством. Действительно, получалось, что из трех главнокомандующих родов войск остался лишь один. Правда, Дёниц игнорировал то обстоятельство, что в своем «Завещании» Гитлер назначил новых главнокомандующих военно-воздушными силами (Риттера фон Грейма) и сухопутными силами (генерала Шёрнера), каждый из которых мог также стать рейхспрезидентом, по логике Дёница.

Хотя в «Политическом завещании» Гитлер говорил о «бесчисленных подвигах… солдат на фронте» и их «самопожертвовании» в годы Второй мировой войны, он высказал глухое недовольство армейскими офицерами, противопоставив им поведение военно-морских офицеров. Он писал: «Пусть в будущем станет особой честью, присущей германским офицерам, – как это уже имеет место в нашем флоте, – чтобы вопрос сдачи местности или города даже не рассматривался. А самое важное, командиры должны показывать пример верного выполнения долга до самой смерти». Было очевидно, что перед своим самоубийством Гитлер считал, что армейские офицеры не отвечали его представлениям о воинском служении.

Скорее всего, Дёниц был избран Гитлером не из-за своего «фанатичного фашизма» и не за то, что он был единственным из руководителей родов войск, который был оставлен на прежнем посту, а потому что возглавляемый гросс-адмиралом военно-морской флот Гитлер решил противопоставить другим родам войск. Выше уже говорилось, что в нацистских верхах сложилось впечатление, что силы, возглавляемые Дёницом, показали себя лучше, чем другие рода войск. Но главным для Гитлера было не восхваление военно-морского флота, а унижение других родов войск. Английский историк Аллан Баллок писал: «Избрав офицера флота, а не армии… главой государства и верховным главнокомандующим… Гитлер умышленно оскорбил военную касту, которую винил в проигрыше войны». Таким образом, это назначение носило демонстративный характер, подчеркивая желание Гитлера взвалить на армию (а возможно и авиацию) ответственность за поражение в войне.

Глава 8. Первый алкоголик Третьего рейха

В новое правительство Германии вошли лишь трое из прежних крупных руководителей рейха – Лей, Геббельс, Борман. Именно они, по наблюдениям Шпеера, были постоянными собеседниками и сотрапезниками Гитлера в последние месяцы его жизни. Возглавляя многомиллионную организацию «Трудовой фронт», Лей был известен как организатор умелого манипулирования настроениями германских трудящихся и часто выступал перед рабочими аудиториями, несмотря на свое хроническое заикание.

Лей был известен не только своей любовью к публичным выступлениям. В Германии ни для кого не было тайной неудержимая привязанность Лея к спиртному. Поэтому Борис Ефимов изобразил Лея, стоящим в неустойчивой позе с характерной ухмылочкой пьянчужки. Из кармана Лея высовывалась бутылка, а он словно разговаривал сам с собой.

Своеобразной эпитафией этого демагога и алкоголика стали слова Германа Геринга, сказанные им американскому психиатру Дж. Джилберту после самоубийства Роберта Лея в нюренбергской тюрьме 24 октября 1945 г.: «Хорошо, что он мертв. Я не был уверен в его поведении на суде. Он всегда был таким рассеянным. Он всегда выступал с такими фантастическими, выспренними речами. Думаю, что на процессе он устроил бы настоящий спектакль. В общем, я не очень удивлен, что он умер, потому что он бы и так спился бы до смерти».

Однако вряд ли Геринг в период расцвета Третьего рейха мог ожидать, что его коллегу по руководству Германии обнаружат привязанного за шею лентами из полотенца к канализационной трубе в камере нюренбергской тюрьмы.

Разработчик искусственного каучука становится нацистом

Роберт Лей родился за 55 лет до этого события 15 февраля 1890 г. в семье некогда состоятельных помещиков. Правда, к моменту рождения сына, его родители Фридрих и Эмилия Лей безнадежно запутались в долгах. Всё же они сумели предоставить Роберту Лею возможность получить неплохое образование, которое по окончании гимназии, он продолжил на химических факультетах университетов Йены и Бонна.

После начала Первой мировой войны Лей пошел добровольцем на фронт. Сначала он служил артиллеристом, а затем, как и Геринг, стал летчиком. За боевые заслуги Лей получил Железный крест 2-го класса. Однажды во время выполнения боевого задания, в июле 1917 г. самолет Лея был сбит над французской территорией и он два года провел в плену.

Вернувшись с фронта, Лей женился на сестре Рудольфа Гесса – Маргарите. А вскоре он защитил докторскую диссертацию по исследованиям в области искусственного каучука. После чего он стал работать на предприятие мощного химического концерна «ИГ Фарбен», который позже оказывал финансовую поддержку нацистам.

Несмотря на родство с Гессом, Лей вступил в нацистскую партию лишь в 1924 г. после разгрома мюнхенского «Пивного путча» и под влиянием чтения речей Гитлера в ходе судебного процесса в феврале 1924 г.

Уже в следующем 1925 году доктору химии нацисты доверили руководство партийной организации земли Рейнланд. Роберт Лей стал гаулейтером в Кёльне. Поддержку Лею оказывал крупный кёльнский предприниматель Отто Вольф.

В ходе конфликта между Штрассером и Гитлером, Лей стал на сторону последнего. В это время он враждовал с Геббельсом, который поддерживал Штрассера. 30 сентября 1925 г. Геббельс записал в дневнике: «Доктор Лей – дурак и, возможно, интриган». Во время совещания 24 гауляйтеров Северо-запада Германии, состоявшемся в Ганновере 22 ноября 1925 г., лишь Роберт Лей и Готфрид Федер выступили за Гитлера. По мере же усиления Гитлера преданность фюреру Лея обеспечила ему быстрый рост по ступеням партийной иерархии.

После того, как в нацистских верхах узнали о тайных переговорах Шляйхера со Штрассером о включении последнего в правительство в качестве вице-премьера, Лей один из первых забил тревогу. В ходе борьбы против Штрассера руководство Политической организации НСДАП, до этого возглавлявшееся им, было разогнано, а ее новым начальником стал Роберт Лей.

Во главе «Трудового фронта»

После захвата нацистами власти Роберт Лей по приказу Гитлера занялся подготовкой разгрома профсоюзного движения Германии. 21 апреля 1933 г. Лей подписал приказ, содержавший инструкции отрядам СС и СА по захвату помещений профсоюзов и аресту их руководителей.

За многие десятилетия упорной борьбы рабочее движение Германии добилось немалых успехов в отстаивании прав трудящихся. Порой выступления рабочего класса принимали революционный характер.

Со времени возникновения первых профсоюзов в 20-х – 30-х гг. XIX века рабочее движение Германии объединилось в мощные организации. Генеральная конфедерация германских профсоюзов (АДПГ) состояла из 28 профсоюзов, а генеральная независимая конфедерация служащих (АФА) включала 13 профсоюзов. В этих объединениях имелось 4 500 000 членов профсоюзов. Кроме того, в «Христианских профсоюзах» было 1 250 000 членов.

Как и во многих странах мира, германские профсоюзы проводили митинги и демонстрации в день международной солидарности трудящихся 1 мая. Постоянно твердя о своей заботе о людях труда, правительство Гитлера объявило 1 мая праздничным «днем национального труда».

1 мая 1933 г. профсоюзные руководители из различных частей Германии были приглашены в Берлин. Выступая на берлинском аэродроме Темпельгоф перед 100 тысячами рабочих, Гитлер заявлял: «Вы увидите, как лживы и несправедливы заявления о том, что революция направлена против германских рабочих. Напротив!» Гитлер выкрикивал: «Почитайте труд и уважайте рабочего!» Он обещал, что день 1 мая в честь германского труда «будет отмечаться веками».

На другой же день 2 мая помещения профсоюзов, входивших в АДПГ и АФА, по всей стране были заняты отрядами штурмовиков и эсэсовцев. Все фонды профсоюзов, включая пенсионные и благотворительные, были изъяты. Эти профсоюзы были распущены, а их руководители арестованы. В соответствии с инструкцией Лея «предварительному тюремному заключению» должны были быть подвергнуты все председатели и районные секретари профсоюзов и директоры отделений рабочих банков. Многие из них были избиты и брошены в концентрационные лагеря. Хотя руководители АДПГ Теодор Лейпарт и Петер Грассман объявили о том, что они готовы сотрудничать с нацистами, они были арестованы. В своем выступлении Роберт Лей заявил, что профсоюзные лидеры «могут лицемерно заявлять о своей верности фюреру, но лучше, если они окажутся в тюрьме».

Обращаясь к рабочим Германии в своем выступлении 2 мая, Лей говорил: «Вы можете говорить, что вам угодно, но вы являетесь абсолютной силой. Это верно, что власть в наших руках, но мы еще не имеем за собой всего народа. Мы не имеем ста процентов вас – рабочих, а мы хотим иметь именно вас за собой. Мы не оставим вас в покое, пока вы нас не признаете искренне и окончательно».

В соответствии с приказом Лея 24 июня 1933 г. были захвачены помещения христианских профсоюзов.

Вместо разогнанных профсоюзов был создан «Трудовой фронт» во главе с Робертом Леем. Вскоре «Трудовой фронт» был объявлен частью нацистской партии. Лей заявлял, что произошла «ликвидация ассоциативного характера профсоюзных организаций и ассоциаций служащих, которые мы заменили понятием «солдаты труда». В своем первом обращении Лей писал: «Рабочие! Ваши учреждения священны для национал-социалистов». «Я сам сын бедного крестьянина и знаю, что такое бедность», – писал этот выходец из помещичьей семьи. Лей продолжал: «Я знаю, что такое эксплуатация со стороны анонимного капитализма. Рабочие! Я клянусь вам, что мы сохраним не только то, что существует, но и усилим защиту прав рабочих в дальнейшем».

Однако уже через три недели, 19 мая был принят закон, по которому была отменена существовавшая практика заключения коллективных договоров. Теперь сам Гитлер назначал «уполномоченных», которые должны были регулировать вопросы положения рабочих на предприятиях и поддерживать «трудовой мир». Забастовки были фактически запрещены. Лей обещал «восстановить абсолютную власть естественного руководителя предприятия – его владельца… Только он может все решать. Многие владельцы предприятий годами жаждали стать «хозяевами в своем доме». Теперь они снова могут стать «хозяевами в доме»». В 1935 году Роберт Лей объявил: «В Германии нет места классовой борьбе!»

Позже, 29 января 1934 г. был принят «Закон о национальном труде», в соответствии с которым владелец предприятия становился высшей инстанцией для рабочих при решении всех производственных вопросов. Как отмечалось во вступительном слове главного обвинителя от США на Нюренбергском процессе Роберт Джексон, этот закон «ввел принцип фюрерства в промышленность. Им предусматривалось, что собственники предприятий должны являться фюрерами, а рабочие – руководимой ими массой. Предпринимателям-фюрерам давались полномочия «принимать решения за рабочих и служащих во всех вопросах, касающихся предприятия». Закон от 15 мая 1934 г. и последующие законы ограничили возможности труженика менять свое рабочее место.

Закон от 26 июня 1935 г. ввел в Германию обязательную трудовую повинность для юношей и девушек с 18 до 25 лет. Отлучка с места работы без уважительных причин каралась наказанием от штрафа до тюремного заключения.

Закон от 24 октября 1934 г. о «Трудовом фронте» определял его как «организацию творческих немцев мозга и кулака». Ее членами становились не только трудящиеся, но и предприниматели. Вскоре было объявлено, что в «Трудовой фронт» входит 25 миллионов членов. В уставе «Трудового фронта» говорилось, что его цель состоит в том, чтобы «создать подлинное социальное и производительное сообщество всех немцев… Каждая личность должна… осуществлять максимум трудовых усилий». В законе говорилось, что руководящими деятелями «Трудового фронта» могут быть лишь члены НСДАП, СА и СС. Лей объявил «Трудовой фронт» «инструментом партии».

Жесткий контроль, установленный над трудящимися, помогал нацистам постоянно снижать заработную плату. В соответствии с данными германского статистического бюро, если в 1932 г. средняя оплата труда составляла 20,4 центов в час, то в середине 1936 г. она снизилась до 19,5 центов. Несмотря на то, что безработица в Германии была сведена к минимуму, доля германских рабочих в национальном доходе снизилась с 56,9 % в 1932 г. до 53,6 % в 1938 г. Правда, благодаря снижению безработицы общий доход от заработной платы вырос за эти годы на 66 %. Правда и то, что наибольшую выгоду от экономической политики правительства получили предприниматели. Их доходы увеличились на 146 %.

Чтобы смягчить жесткие условия труда и пребывания на рабочем месте, по инициативе Лея была создана организация «Сила через радость» (Kraft durch Freude), или KdF, получавшая огромные государственные субсидии. Членами этой организации стали миллионы немецких трудящихся, получившие возможность для дешевого отдыха. Уильям Ширер, находившийся в Германии в качестве американского корреспондента в 30-е гг., писал, что организация «Сила через радость» обеспечивала, например, «туристские поездки по земле и морю за ничтожную цену… Например, поездка на Мадейру стоила 25 долларов… Доктор Лей построил два судна водоизмещением в 25 тысяч тонн, одно из которых было названо в его честь, и нанял еще десять судов, чтобы осуществлять океанские круизы в рамках программы организации «Сила через радость»… На пляжи морей и озер выезжали тысячи отдыхающих… Специальные лыжные зимние экскурсии в Альпы стоили 11 долларов в неделю, включая стоимость машины, комнаты в отеле, аренды лыж и стоимости занятий с лыжным инструктором».

«Сила через радость» организовывала занятия спортом и физкультурой, в которых принимали участие 7 миллионов людей. Пропагандируя здоровый образ жизни, доктор Лей объявил первую в истории Германии кампанию по борьбе с пьянством. В своих выступлениях Лей особо подчеркивал важность воздержания от пьянства для семейного бюджета. Неизвестно, знал ли Лей слова Марка Твена: «Кто пишет проникновенные воззвания насчет трезвости и громче всех вопит о вреде пьянства? Люди, которые протрезвятся только в гробу». Но, очевидно, в Третьем рейхе, в котором любитель поесть ненормально толстый Геринг призывал отказаться немцев от масла в пользу пушек, не находили удивительным то, что вечно пьяный Лей требовал побороть «зеленого змия».

«Сила через радость» занималась и приобщением миллионов немцев к высокой культуре. Ее члены получали дешевые билеты в театры, в том числе оперные, на концерты. Организация владела своим симфоническим оркестром, который постоянно гастролировал по стране, часто останавливаясь в маленьких городах и поселках. В распоряжении организации было также около 200 учреждений образования для взрослых.

Лей стал соучастником осуществления гитлеровского плана создания дешевого автомобиля «Фольксваген» (то есть, «народный автомобиль»). В то время в США один автомобиль приходился на пять жителей этой страны, а в Германии – один – на пятьдесят. Гитлер поставил задачу обогнать США в производстве легковых автомобилей. Гитлер обещал, что автомобиль будет стоить 990 марок, или 396 долларов по официальному курсу. За осуществление проекта взялся австрийский автомобильный инженер Фердинанд Порше.

Однако частное производство не могло создать столь дешевый автомобиль. Тогда «Трудовой фронт» начал строительство завода в городе Фалерслебен, недалеко от Брауншвейга. Он должен был стать «величайшим автозаводом в мире» и производить 1,5 миллиона машин в год. «Трудовой фронт» выделил на строительство завода 50 миллионов марок. Одновременно Лей распорядился, чтобы рабочие вносили от 5 до 15 марок в неделю для приобретения автомобиля. После того, как рабочий вносил 750 марок, он получал номер, который резервировал за ним право на автомобиль, как только он сойдет с конвейера завода. Однако до конца существования Третьего рейха ни один автомобиль так и не был произведен. С 1939 г. завод занялся военным производством. Однако многие рабочие продолжали вносить деньги за право получить свой «фольксваген», производство которого было налажено лишь после поражения и оккупации Германии.

Всеобъемлющий контроль за поведением рабочих, а также подачки им в виде услуг организации «Сила через радость» и посулов собственного «фольксвагена» сыграли свою роль в том, что рабочее движение Германии было нейтрализовано. Среди трудящихся Германии широко распространились иллюзии классового мира и представления о том, что «рабочая» нацистская партия и «Трудовой фронт» заботятся об их благосостоянии.

К этому времени «Трудовой фронт» стал богатейшей организацией. Доход фронта от членских взносов составлял 160 миллионов долларов в 1937 г. и 200 миллионов долларов к началу войны. 10 % от взносов поступали на содержание организации «Сила через радость». Несмотря на дешевизну услуг этой организации только в 1938 г. организация получила 1 миллиард 250 миллионов долларов за ее туры, билеты и прочее. Часть из полученных средств «Трудовой фронт» тратил на содержание своих десятков тысяч служащих. Считалось, что они поглощали до 25 % всех расходов «Трудового фронта».

Известное внимание к материальным и социальным проблемам немцев нацистских руководителей не мешало им прежде всего заботиться о собственном благополучии. Еще во время поездки с Гитлером по стране на машине в 1937 г., личный водитель фюрера сообщал Шпееру, что народ не доволен тем, что гауляйтеры и прочие партийные руководители живут гораздо лучше рядовых членов партии и беспартийных немцев. Уже тогда роскошный стиль жизни Геринга стал предметом пересудов. Недовольство различиями в образе жизни верхов нацистской Германии и остальной части ее населения стало особенно остро проявляться во время войны.

«Фюрер всегда прав. Подчиняйтесь фюреру»

Начало мировой войны не вызвало восторга у подавляющего большинства немцев. У. Ширер в своем «Берлинском дневнике» писал 3 сентября 1939 г.: «Насколько я знаю, возбуждение в Берлине в первый день Первой мировой войны было огромным. Сегодня нет ни возбуждения, ни «ура», ни здравиц, ни забрасывания цветами, ни военной лихорадки, ни военной истерии. Даже нет ненависти к французам и англичанам – несмотря на различные обращения Гитлера к народу, партии, Восточной армии, Западной армии, в которых «английских поджигателей войны и капиталистических евреев» обвиняли в начале войны». В то же время Ширер свидетельствовал, что ложные сообщения о заключении мира с Англией и Францией в сентябре 1939 г. вызвали бурю восторга в Берлине.

С началом войны была введена карточная система распределения различных продуктов, как продовольственных, так и промышленных. Уже 26 сентября 1939 г. Ширер записал в своем дневнике о новых распоряжениях по экономии продуктов. Так, при кройке ткани портной должен уложиться точно в размеры костюма. Кожаные ботинки заменялись эрзацами. Для бритья отпускали либо один кусок мыла, либо один тюбик мыльного крема на 4 месяца. 13 ноября была введена система рационирования отпуска текстильных товаров. Обладатель карточки имел в ней 100 пунктов в год. Новое пальто или новый костюм требовали по 60 пунктов. Ширер подсчитывал: «С 1 декабря по 1 апреля я смогу купить две пары носков, два носовых платка, один шарф и пару перчаток. С 1 апреля по 1 сентября – одну рубашку, два воротничка и набор нижнего белья. В оставшиеся месяцы – два галстука и одну нижнюю рубашку».

Эти трудности вызывали глухой ропот, а поэтому под Рождество Р. Лей выступил с «патриотической» речью. Он говорил: «Бог не наказывает нас этой войной, он дает нам возможность доказать, что мы достойны своей свободы… Фюрер всегда прав. Подчиняйтесь фюреру». Одновременно Лей старался объяснить цели войны и поднять боевой настрой немцев. Он писал в «Ангрифф» в январе 1940 г.: «Мы знаем, что эта война – это идеологическая борьба против мирового еврейства. Англия объединилась с евреями против Германии… Англия духовно, политически и экономически вместе с евреями… Для нас Англия и евреи – общие враги». В другой статье в «Ангрифф» в том же месяце он писал: «Наше предназначение – принадлежать высшей расе. Раса низшего уровня требует меньше места, меньше одежды, меньше пищи и меньше культуры, чем раса высшего уровня».

Однако питание и другие материальные блага «высшей расы» оставляли желать лучшего. 9 января 1940 г. Ширер записал: «Сегодня один из самых холодных дней, которые я когда бы то ни было испытал в Европе. Десятки тысяч домов и многие учреждения лишены угля». 11 января: «Холод. За моим окном пятнадцать градусов по Цельсию. Половина населения мерзнет в своих домах, учреждениях и цехах, из-за нехватки угля… Все ворчат. Холод – это самый эффективный способ вызвать упадок духа».

23 февраля 1940 г. Ширер жаловался на швейцарских таможенников, которые конфисковали у него при переезде в Германию «шоколад, мыло, консервы, кофе и бутылку виски». Прибыв в Берлин, он констатировал: «Прибыв утром в пятницу, я обнаружил, что это – день без мяса. Пища отвратительная. Из-за холодов нет рыбы. Даже в отеле «Алдон» я смог получить лишь картошку и консервированные овощи… Мои друзья говорят, что мне повезло, потому что в течение нескольких дней они не могли получить и картошку, так как из-за холодов были проблемы с ее транспортировкой… После этой холодной зимы дух явно упал, но, в то же время, кажется, что они все еще покорны как коровы». 1 мая Ширер записал, что из-за нехватки бензина в Берлине простаивает 300 такси из 1600.

Победы на Западном фронте и последовавшие за ними захваты и разграбление нескольких западноевропейские стран, не сразу привели к улучшению снабжения немцев. В своей книге «Повседневная жизнь Берлина при Гитлере» Жан Марабини писал: «Килограмм мяса и 200 граммов в месяц (то и другое – по продовольственным карточкам), слишком мягкий хлеб, который быстро покрывается плесенью и становится несъедобным, – вот что приводит в отчаяние берлинцев в те дни, когда немецкие армии одерживают блестящие победы на Западе».

И все же усилия Лея и других, направленные на укрепление здоровья значительной части населения и развитие спорта, не прошли даром. Повидав английских военнопленных, Ширер отмечал 20 мая их плохой физический вид: «Это – печальное зрелище… Явно чувствуется хронически плохое питание, отсутствие свежего воздуха и физической подготовки». По сравнению с этими солдатами немецкие выглядели значительно лучше. Ширер описал победный парад у Бранденбургских ворот 18 июля 1940 г., когда «загорелые, выглядевшие крепкими и сильными, войска прошли гусиным шагом как автоматы».

Однако в августе 1940 г. начались бомбардировки Берлина английскими самолетами. 29 августа появились первые жертвы таких налетов. Ширер писал: «Мне кажется, что на население Берлина произвело наибольшее впечатление то, что английские самолеты смогли проникнуть в центр Берлина. Впервые война пришла к берлинцам. Если англичане будут так продолжать, то это окажет сильное воздействие на мораль здешних людей». Бомбардировки становились регулярными и все более мощными.

Сохранялись и трудности в снабжении немцев. Однако Ширер записал 25 сентября 1940 г.: «Зарубежные сообщения о том, что люди здесь голодают, сильно преувеличены. Они не голодают. После года блокады они получают достаточно хлеба, картошки и капусты, что позволяет им долго продержаться. Взрослые получают фунт мяса в неделю и четверть фунта масла. Американцы вряд ли смогли бы просуществовать на таком рационе питания. Но тела немцев в течение веков привыкли к большим количествам картофеля, капусты и хлеба, а потому они на этом держатся. Хотя они получают меньше мяса и жиров, чем они привыкли, их количество достаточно для того, чтобы они сохраняли форму».

«Остро не хватает фруктов. Суровые морозы в прошлую зиму уничтожили урожай фруктов в Германии. Мы не видели апельсинов и бананов в прошлую зиму и вряд ли увидим их в предстоящую. Оккупация Дании и Голландии позволила временно увеличить запасы овощей и молочных продуктов… Нет сомнения в том, что немцы разграбили все имевшееся продовольствие в Скандинавии, Голландии, Бельгии и Франции… Совершенно ясно, что Британия не выиграет войну в ближайшие два или три года, уморив голодом немецкий народ… А Гитлер, который никогда не проявлял сентиментальности по отношению к ненемцам, постарается сделать так, чтобы скорее каждый из ста миллионов людей на оккупированных землях умер от голода, прежде чем от него умрет хотя бы один немец. В этом мир должен быть уверен».

Если немцев питали и обеспечивали одеждой и топливом за счет покоренных народов, то нацистские верхи старались урвать себе наибольший кусок из материальных благ своего народа. Уверяя, что «германские руководители не желали требовать жертв от народа», Шпеер писал, что они также и «не желали сами приносить жертвы… За девять лет пребывания у власти руководство так разложилось, что даже в критические дни войны они не могли поступиться своим роскошным образом жизни. Якобы ради «представительских целей» руководители требовали себе большие дома, охотничьи угодья, дворцы, много слуг, богатый стол, винный погребок, наполненный избранными сортами вин».

Когда Шпеер потребовал мобилизации всех ресурсов страны для военной промышленности, он был шокирован потоком заявок от высших людей страны с просьбой сделать для них исключение. В 1942–1943 гг. были построены новые специальные поезда для Лея, Кейтеля и других. На эти цели расходовались ценные и дефицитные материалы. Гиммлер соорудил загородный замок для своей любовницы. Лей потребовал выделить деньги для строительства свинарника на его показательной ферме. В 1942 г. Гитлер потребовал строительства гостиницы в Познани и реставрации замка, в котором проходили встречи гауляйтеров.

Шпеер вспоминал: «Они были озабочены сохранением своей жизни. Сам Гитлер, куда бы он ни направлялся, прежде всего, издавал приказы о строительстве бункеров для личной безопасности. Толщина крыш возрастала по мере увеличения калибра бомб, пока она не превысила пяти метров. В конце концов, были созданы системы бункеров в Растенбурге, Берлине, Оберзальцберге, Мюнхене, в гостевом доме возле Зальцбурга, в штабе в Наухайме, на Сомме. В 1944 г. он приказал создать в скалах два подземных штаба в Силезии и Тюрингии. Это строительство осуществляли сотни высококвалифицированных инженеров и тысячи рабочих».

Подобные стройки осуществляли и другие руководители рейха. Шпеер писал: «Геринг создал огромную систему подземных сооружений в Каринхалле. Убежище было создано даже в замке Вельденштейн возле Нюрнберга, который он почти никогда не посещал. Путь от Каринхалле до Берлина длиной в 80 км был оснащен множеством бомбоубежищ. Когда Лей узнал о последствиях бомбардировки общественного бомбоубежища, его заинтересовало лишь то, насколько крыша разбомбленного бомбоубежища толще, чем крыша его личного бункера в пригороде Грюневальде. Более того, по приказу Гитлера, гаулейтеры, которые были убеждены в своей незаменимости, стали строить дополнительные убежища для себя».

Очевидное неравенство в распределении материальных благ бросалось в глаза многим немцам. Но, было очевидно, что давно забывшие о бытовых трудностях вожди рейха старались этого не замечать. Роберт Лей, считавший себя благодетелем трудового народа, в своих статьях, которые он постоянно публиковал в газете «Ангрифф», призвал рабочих трудиться энергичнее, умножая свои усилия во имя увеличения военного производства.

Статьи Лея не всегда приходились по вкусу вождям рейха не из-за содержавшихся в них призывов «трудиться больше», а потому что руководитель «Трудового фронта» вторгался в сферы деятельности других «фюреров». 13 февраля 1942 г. Геббельс писал в дневнике, что Гитлер «ругал Лея за его статьи об увеличении производства, так как они содержат скрытые нападки на министерство вооружений и военных поставок. В моем присутствии фюрер отругал Лея» за вмешательство в дела этого министерства.

По словам Геббельса, Лей, полагаясь на свои впечатления от встреч с рабочими в ходе постоянных поездок по заводам и фабрикам, «жил в иллюзиях… и занимался самообманом». Скорее всего, эти встречи рейхсляйтера были организованы со специально отобранными рабочими и были заранее хорошо отрепетированы. Полагаясь на более достоверную информацию, получаемую, в частности, из вскрываемых писем, Геббельс имел более реалистическое представление о том, что на самом деле думали рядовые немцы. В своем дневнике Геббельс записал 17 апреля 1942 г., что Лей «не имеет ни малейшего представления о том, что творится с народом». Геббельс «счел своим долгом открыть ему глаза и сделал это довольно успешно».

Однако «успех» Геббельса был мнимым. 2 мая 1942 г. Геббельс писал о раздражении Гитлера обращением Лея к рабочим по случаю 1 мая. Гитлер говорил, что стиль Лея напоминает школьнический. Он сказал Геббельсу, что «не намерен стать учителем Лея» и просил Геббельса, чтобы «такие упражнения не попадали к нему, пока они не будут отвечать элементарным правилам грамматики».

Надежды на «лучи смерти» и корпус «Адольф Гитлер»

Поражение под Сталинградом оказалось более эффективным методом «пробуждения» Лея, чем поучения Геббельса и разносы Гитлера. Он примкнул к тем, кто хотя бы отчасти осознал гибельность гитлеровского руководства. Весной 1943 г. Лей вместе с Функом и Шпеером поддержал попытки Геббельса, направленные против группировки Бормана – Ламмерса – Кейтеля и на ограничение власти Гитлера путем активизации деятельности Совета министров по обороне во главе с Герингом. После успешных переговоров с Герингом Геббельса, последний проинформировал Лея и Функа о них. По словам Геббельса, «они были довольны результатом. Однако у них остались некоторые сомнения относительно того, удастся ли организовать так, как мы хотим, без столкновений. К сожалению, Геринг несколько неактивен и инертен и потребуется немало усилий, чтобы вернуть его к действиям. Лей буквально плакал у меня на плече, говоря о пассивности в партии. Это – заноза в его сердце. Нет сомнений в том, что это – следствие насаждаемых Борманом чрезмерно бюрократических методов управления партийными делами». К этому времени Лей фактически утратил руководство партийным аппаратом, которое он осуществлял после падения Грегора Штрассера с декабря 1932 г.

Срыв планов Геббельса и других вызвал разочарование у Лея. 20 апреля 1943 г. Геббельс записал: «Доктор Лей не очень доволен атмосферой в Оберзальцберге. Он не верит, что Геринг обладает волей, чтобы сыграть ведущую роль в делах рейха. Кроме того, воздушная война так много требует от него, что у него нет ни энтузиазма, ни силы для осуществления других планов».

Все же очевидно, что усилия Геббельса, Лея и других по преодолению всевластия троицы (Борман, Ламмерс, Кейтель) не оказались бесплодными. 9 мая Геббельс отметил, что Гитлер обсуждал новые назначения не только с Борманом, но также с ним и Леем.

Сотрудничество с Леем Геббельса способствовало тому, что последний стал терпимее относиться к идеям руководителя «Трудового фронта». 22 мая 1943 г. Геббельс писал в дневнике: «Лей опять оказался мудрым наблюдателем. Он не такой уж экстремист, как можно подумать, читая его статьи. Напротив, его мысли весьма реалистичны… Он считает, что политика Бакке приведет к тому, что у нас будет разрушено поголовье скота. Он пришел к этому выводу на основе экспериментов, которые он провел на своей ферме в западной Германии… Я считаю, что он прав, утверждая, что Бакке – слишком теоретик и становится все более непрактичным».

Постепенно Лей восстанавливал свою репутацию и в глазах Гитлера. 15 сентября 1943 г. Лей был назначен главой администрации по восстановлению жилья, разрушенного бомбардировками. Геббельс писал: «Наконец, у Лея появляется шанс добиться результатов на большой должности». Правда, зная Лея, Геббельс иронично замечал: «В прошлом он всегда старался получить властные полномочия и энергично за них сражался. Однако, получив желаемое, он не умел этим воспользоваться, а начинал борьбу за новые властные полномочия».

Геббельс по-прежнему считал, что Лей плохо знает обстановку, но теперь более терпимо относился к этому, стараясь лишь отчасти «просвещать» его. 19 сентября 1943 г. Геббельс записал: «В полдень беседовал с Леем. Он хотел получить информацию о последних событиях. У него довольно странные идеи относительно наших намерениях на востоке и на юге. Он мог понять, что значительная часть информации, которая имеется в моем распоряжении, удерживается от него. В противном случае, он бы оценивал ситуацию более реалистично и не позволял бы своему воображению разыграться». Геббельс цинично добавлял: «Но это хорошо, что люди, которые часто выступают перед массами, не знают неприятные новости. Это придает им больше уверенности в себе, когда они говорят с народом».

По мере ухудшения положения на фронтах войны Лей продолжал выступать на митингах, по-прежнему не владея информацией о реальной обстановке. Он часто позволял своему «воображению разыграться» и буквально фонтанировал новыми идеями «чудесного спасения» Германии. Шпеер вспоминал, как в начале апреля 1945 г. Лей стал рассказывать в рейхсканцелярии Борману и адъютантам Гитлера о том, что якобы изобретены «лучи смерти». Лей уверял, что «это простой аппарат, который мы можем производить в больших количествах. Я изучил документы. В них нельзя усомниться. Это станет решающим оружием!». При поддержке Бормана Лей, заикаясь как обычно, стал обвинять меня: «Но конечно ваше министерство отвергло изобретателя. К счастью, он написал мне. Но сейчас вы должны лично осуществить этот проект. Немедленно. В настоящий момент нет ничего более важного».

Шпеер вспоминал: «Лей начал рассуждать о некомпетентности моей организации, которая забюрократизирована и склеротична. Всё это выглядело так абсурдно, что я даже не возражал. «Вы совершенно правы, – сказал я. – А почему бы вам самим не заняться этим лично? Я был бы рад предоставить все полномочия, какие нужны для «комиссара по лучам смерти».

Лей был в восторге от этого предложения. «Конечно, я возьмусь за это. В этом деле я буду даже рад быть вашим подчиненным. В конце концов, я начинал как химик».

Я предложил устроить эксперимент, порекомендовав, чтобы Лей использовал своих кроликов. Часто бывает, что результаты фальсифицируют, потому что в опытах прибегают к специально обработанным животным, сказал я. Через несколько дней мне позвонил адъютант Лея. Он передал мне список электрического оборудования, которое было необходимо для эксперимента».

Мы решили довести фарс до конца. Я рассказал всё моему другу Люшену, главе нашей электротехнической промышленности. Я попросил его собрать всё электрическое оборудование, которое хотел получить изобретатель. Он скоро вернулся и сообщил мне: «Я смог достать всё, за исключением автоматического выключателя тока. У нас нет устройства, обладающего такой скоростью отключения тока, как требуется. Но «изобретатель» требует именно такой выключатель. Вы знаете, что я обнаружил? – продолжал, смеясь, Люшен. – Вы просто не поверите тому, что я узнал. Этот автоматический выключатель тока не производится уже в течение сорока лет. Он упомянут в старом издании учебника по физике Граетца для учащихся средних школ, опубликованном примерно в 1900 году»».

Утрата чувства реальности у вождей рейха отразилась и в том, что Лей, наряду с Борманом и Геббельсом, вошел в тесный круг людей, постоянно находившихся с Гитлером почти до последних дней рейха. В этой среде Лей выдвигал странные идеи, как превратить поражение в победу Германии, используя примеры из древней истории. Шпеер вспоминал: «На полном серьезе Лей выдвинул следующую теорию: «Когда русские двинут на нас с востока, то поток немецких беженцев будет настолько мощным, что он будет давить на Запад, как во времена «переселения народов» и мы тогда захватим Запад». По словам Шпеера, «даже Гитлер высмеял эту идиотскую теорию, выдвинутую рабочим лидером. И все же в последнее время Гитлер держал его вблизи себя».

15 марта 1945 г. Геббельс рассказал в дневнике о новых идеях Лея, которые тот изложил в трех докладных записках Гитлеру после своей поездки на Западный фронт. В них он предлагал «предоставить больше полномочий командующим армиями или группами армий для проведения чистки в тыловых районах». Геббельс считал, что «докладные записки нереальны».

30 марта у Лея возник острый конфликт с Геббельсом на почве очередных инициатив доктора химии. В этот день Геббельс записал: «В полдень мне нанес визит доктор Лей, чтобы подробно изложить свои планы создания добровольческого корпуса «Адольф Гитлер». У нас с ним дошло до серьезной ссоры. Если следовать установкам, предложенным доктором Леем в качестве основы формирования корпуса, то ничего не выйдет. Он убедил фюрера подписать указ, по которому в этот корпус должны вступить все активисты партии и функционеры фольксштурма. Если это действительно произойдет, то, например, в Берлине да и во многих других гау фольксштурм вообще потеряет свой костяк, и в военном отношении не будет представлять уже никакой ценности. Кроме того, мне кажется, планируемая доктором Леем организационная структура добровольческого корпуса имеет очень слабую основу. Доктор Лей принялся за дело с большим воодушевлением; но известно, как быстро его воодушевление иссякает. Натура у него пылкая, но он очень быстро остывает, и нужно обязательно позаботиться о том, чтобы планируемое им объединение активистов воплотилось в солидную и серьезную форму. Боюсь также, что и в личном плане он недостаточно авторитетен, чтобы увлечь активистов последнего решительного боя. Все это я высказываю ему без обиняков, с тем, чтобы он серьезно поразмыслил над моими возражениями, которые, между прочим, разделяет и рейхсляйтер Борман».

И все же, учитывая то обстоятельство, что идея Лея получила поддержку Гитлера, Геббельс предложил лидеру «Трудового фронта» продолжить работу над своим проектом, но постарался взять руководство над его реализацией. Геббельс писал: «Доктор Лей обещает мне переработать распоряжения, которые он хочет отдать, и вечером мы их снова обсуждаем. В переработанном виде распоряжения, которые он кладет мне на стол, уже примерно соответствует моим представлениям о намечаемом к созданию добровольческом корпусе. Объявление о начале его формирования должно быть передано не по радио, апеллирующему ко всей общественности, а через мои ежедневные циркуляры для гауляйтеров. Гауляйтеры же сами в состоянии выделить 10 тысяч активистов, требуемых для добровольческого корпуса». Так Геббельс собирался перехватить у Лея инициативу в руководстве еще не созданного корпуса «Адольф Гитлер».

Однако Геббельсу не удалось отстранить Лея от руководства престижным корпусом «Адольф Гитлер». Он записал: «Фюрер придерживается той точки зрения, что доктор Лей – ярко выраженный фанатик и что его можно с известными оговорками использовать на таких делах, которые требуют истинного фанатизма. Поэтому-то он и передал ему дело формирования добровольческого корпуса «Адольф Гитлер». Так или иначе, подчеркнул фюрер, смысл всех наших усилий в том, чтобы постепенно снова совладать с ситуацией на западе».

Тем временем Геббельс решил опять атаковать очередные писания Лея. 9 марта в своем дневнике Геббельс утверждал: «Безудержную ярость повсеместно вызвала последняя статья доктора Лея, в которой он заявил, что воздушная война настолько разорила нас, что мы в известной степени воспринимаем это как избавление, и к последним бомбардировкам Дрездена германское население отнеслось с заметной легкостью. В статьях доктора Лея всегда очень легко разгадать, что он имеет в виду; но, к сожалению, высказывает он это в таких тактически неверных выражениях, что вызывает сильнейшее возражение общественности. Публицист не должен быть таким». Речь шла о статье Лея «Без багажа», автор которой, по словам Геббельса, утверждал, что «германский народ воспринял уничтожение Дрездена со вздохом облегчения, ибо мы потеряли теперь и наш последний культурный центр».

Через день Геббельс обсудил эту статью Лея с неким Марренбахом. Судя по дневнику, Геббельс обвинил Лея в «нетерпимом легкомыслии». Геббельс говорил, что «трактовать воздушную войну подобным образом, конечно, нельзя. Пожелай я признать этот тезис, и мне пришлось бы сделать вывод, что лучше всего было бы вообще отдать рейх противнику; тогда нам не надо было бы тащить с собой никакого багажа».

В конце марта Лей был потрясен тем, что увидел и услышал в ходе своей поездки в прифронтовые районы Германии. По словам Геббельса, «он выглядит словно бы нокаутированным… Еще четыре дня назад он писал в «Ангриффе», что кризис на Западе – хорошее оздоровительное средство для нас… Но он теперь и слышать ничего не хочет. Он намерен идти к фюреру и просить у него разрешения сформировать добровольческий корпус из стойких членов партии». Геббельс считал это вздорной идеей и писал, что «этот корпус обещает быть дикой ордой… В остальном все предложения, которые Лей выдвигает для преодоления наших нынешних трудностей, исключительно наивны… Под влиянием последних событий Лей стал несколько истеричен. Оказывается, он от природы не столь уж сильная личность. Он силен лишь тогда, когда появляются какие-то внешние предпосылки к успеху. Когда же этого нет, и наступают трудные, критические времена, он колышется как тростник на ветру».

31 марта Геббельс в беседе с Гитлером сделал «довольно резкое замечание о статьях доктора Лея. Прежде всего, я обращаю внимание фюрера на то, что доктор Лей постоянно ссылается на похвальные отзывы о своих статьях со стороны самого фюрера, который якобы считает их верхом журналистского искусства убеждать. Фюрер со смехом объявляет, что он вообще никогда не читал статей доктора Лея, не говоря уже о том, что ни разу не говорил, будто считает его статьи хорошими. Тогда я передаю фюреру краткое содержание двух последних статей Лея – о Дрездене и об обстановке на Западном фронте, которые произвели на общественность прямо-таки катастрофическое воздействие». Интриганский выпад Геббельса в адрес Лея увенчался успехом.

Он записал: «Фюрер дает мне поручение в будущем подвергать строгой цензуре подобные статьи и позаботиться о том, чтобы разные глупости, встречающиеся в последнее время в статьях доктора Лея, больше не публиковались».

Исходя из поручения Гитлера о необходимости подвергать цензуре письменные выступления Лея, Геббельс приказал 8 апреля не публиковать его статью о «Вервольфе». Геббельс утверждает, что «статья совершенно невыносима». Он записал: «Доктор Лей поручает своему сотруднику Килю, занимающемуся прессой, за ночь написать новую статью; это будет первая толковая статья за его, Лея, подписью. Было бы вообще целесообразно, чтобы доктор Лей в будущем поручал писать свои статьи сотрудникам; это гарантировало бы отсутствие в его опусах нелепостей».

Хотя Геббельс постоянно атаковал Лея в дневнике и высказывал Гитлеру свои насмешливые замечания относительно него, руководитель «Трудового фронта» в последние дни продолжал входить в число лиц, наиболее приближенных к Гитлеру. Несмотря на то, что он не стал членом триумвирата, составленного из главных наследников Гитлера, он вошел в правительство Геббельса в качестве рейхсминистра и руководителя «Трудового фронта».

Казалось бы, социальная политика, за проведение которой отвечал Лей, потерпела сокрушительное поражение. За ликвидацию безработицы и некоторые материальные блага, полученные главным образом за счет оккупированных народов Европы, немецкие трудящиеся заплатили дорогую цену – гибель на фронтах войны или от бомбардировок, нужду, вызванную нехваткой продуктов и сырья в последние месяцы существования рейха. Однако Гитлер был вполне доволен вечно пьяным и фантазирующим демагогом. Какие бы трудности ни переживала Германия, немецкие рабочие, находившиеся в рядах «Трудового фронта», не создавали проблем для нацистского руководства.

Правда, как признавал в своем дневнике Геббельс, вождь «Трудового фронта» превратился в последние месяцы рейха в любимую мишень для устной критики, наряду с Герингом и Риббентропом. Однако забастовки, демонстрации, митинги протеста рабочего движения, революционные выступления в городах, которые потрясали кайзеровскую и Веймарскую Германию ушли в прошлое при нацистах. Это объяснялось не только страхом перед гестапо и концлагерями, но и активной деятельностью организаций «Трудового фронта» во главе с Леем. То обстоятельство, что рабочий класс Германии не выступил против гитлеризма даже в дни отчаянного кризиса, сыграло немалую роль в том, что Роберт Лей был оставлен Гитлером в составе нацистского руководства.

Глава 9. Тень Гитлера

Одной из самых загадочных фигур Третьего рейха считают Мартина Бормана, который долгое время не привлекал к себе внимания со стороны мировой общественности. В своем «Берлинском дневнике за 1934–1941 гг.» Ширер, многократно упомянув ведущих вождей рейха и даже таких фигур, как министры В. Дарре и Б. Руст, ни слова не сказал о Бормане. Даже карикатуристы мира не удостоили Бормана своим вниманием. В то же время было очевидно, что в последние годы существования Третьего рейха Борман превратился в одного из его ведущих деятелей.

Убийца становится хранителем партийных средств

Будучи ровесником Гиммлера (Борман родился 17 июня 1900 года), он, как и будущий рейхсфюрер СС, не участвовал в Первой мировой войне, хотя и был мобилизован в артиллерийские войска. Уроженец небольшого городка Гальберштадт в Нижней Саксонии, Борман рос в семье трубача военного оркестра. После смерти отца мать Бормана вышла замуж за банковского работника.

Отслужив восемь месяцев в артиллерийских войсках, Борман вскоре стал бухгалтером, а затем управляющим крупным помещичьим имением Херцберг в Мекленбурге, принадлежавшем фон Трейнфельду. Борман входил в состав вооруженной группы охранников во главе с будущим комендантом Освенцима Рудольфом Хёссом. Как и Хёсс, Борман вступил в подпольную наемную гвардию помещиков – «Союз сельскохозяйственного профессионального обучения», которая возглавлялась неким Россбахом. Затем эта организация стала именоваться «Немецкая народная партия свободы» (ННПС). Борман вошел в эту партию и вскоре стал одним из руководителем местной организации ННПС. Еще раньше, в 1920 г. Борман вступил в организацию «Союз против подъема еврейства».

Летом 1923 г. в городке Пархим, расположенном недалеко от поместья Херцберг, было совершено убийство учителя Вальтера Кадова. Было известно, что Кадов взял взаймы небольшую сумму денег (равную современным 3 евро) из кассы охранной группы Хёсса и не вернул их во время. Позже было установлено, что именно Борман предложил беспощадно расправиться с Кадовым. Тот был схвачен, жестоко избит, а затем убит. Его изувеченное тело было найдено в лесу.

Позже была выдвинута «патриотическая» версия убийства. Якобы Борман узнал, что Кадов выдал властям националиста Лео Шлагетера, совершавшего теракты против французских оккупантов Рура, и поэтому было решено казнить доносчика. На самом деле имела место обычная бандитская расправа с человеком, которого «поставили на счетчик».

Убийцы были арестованы и преданы суду. Однако они отделались мягкими приговорами. Хёсс получил 10 лет тюрьмы, а Борман – один год. Вскоре после вынесения приговора, Бормана выпустили на свободу, так как его пребывание в заключении во время предварительного следствия было зачтено за начало его тюремного наказания.

После освобождения из тюрьмы Борман стал участвовать в деятельности нацистской партии, а в 1927 г. стал ее членом. Борман сблизился со многими видными нацистами и в 1928 г. женился на Герде – дочери председателя партийного суда Вальтера Буха. На их свадьбе присутствовал Гитлер в качестве свидетеля. Вскоре у Мартина и Герды родился сын, названный в честь Гитлера Адольфом. К маю 1945 г. у супругов было десять детей.

На первых порах Борман был штабным офицером в главном командовании штурмовых отрядов. 25 августа 1930 г. Борман стал начальником «кассы помощи НСДАП», или «штаба заместителя фюрера», то есть Рудольфа Гесса. Одновременно Борман возглавил «фонд Адольфа Гитлера». В своей книге «По следам Мартина Бормана» историк Лев Безыменский писал: «Все нити, которые шли из промышленных фирм к Гитлеру, проходили через… штаб заместителя фюрера». Среди тех фирм, кто вносил деньги в «кассу помощи НСДАП», Безыменский упоминал «ИГ Фарбениндустри», стальную империю Круппа, Рейнско-Вестфальский угольный синдикат (только в 1931 г. этот синдикат передал нацистам 6,5 миллионов марок).

По словам Шпеера, «Гитлер хвалил Бормана за его искусство в сфере финансов. Однажды он рассказал, как Борман оказал существенную услугу партии в трудный 1932 год, когда он ввел обязательное страхование от несчастных случаев для всех членов партии. Доход от этого фонда страхования намного превосходил расходы, говорил Гитлер, и партия смогла использовать разницу для других целей».

После прихода нацистов к власти поступления от промышленников стали регулироваться специальным соглашением. Безыменский отмечал: «14 июня 1933 года… Крупп – от имени Имперского объединения немецкой индустрии и Карл Кеттген – от имени Объединения немецких работодателей разработали циркуляр о создании «фонда немецкой экономики имени Адольфа Гитлера». Согласно этому циркуляру каждый немецкий предприниматель должен был четыре раза в год отчислять в пользу коричневой партии определенную сумму. В качестве минимума указывалось 5 % от суммы выплаченной заработной платы за 1932 год… Эти деньги шли через Мартина Бормана. Фактически он был их неограниченным хозяином… Борману на первых порах выпала бухгалтерия и финансы. Иными словами, в период деятельности на посту начальника штаба Гесса Мартин Борман приобщился к тому действительному аппарату управления гитлеровской Германии, который был скрыт за пышным фасадом Третьего рейха… За кулисами подлинные хозяева Германии решали судьбы немецкого народа. Приобщившись же к «тайному тайных» коричневой диктатуры, Борман смог быстро делать карьеру».

Рассказывая об этом «фонде», Шпеер писал, что Борман «был достаточно умен, чтобы отдавать часть таких поступлений другим лидерам партии «от имени фюрера». Почти все высшие партийные руководители получали дары из этого фонда. Власть, позволявшая ему повышать доходы гауляйтеров и рейхсляйтеров, не привлекала большого внимания; но, по сути, это обстоятельство позволило ему иметь такую власть, какой не обладал никто в существовавшей иерархии».

По словам Шпеера, Борман «способствовал тому, что он избавил Гитлера от беспокойств по поводу финансовых дел… Вместе с личным фотографом Гитлера Гоффманом и его другом Онезорге, который был назначен министром почт, Борман решил, что у Гитлера есть право на воспроизведение его портрета на почтовых марках и поэтому ему нужно платить компенсацию за его изображения. Процент от стоимости марок был ничтожно мал, но, так как голова фюрера появлялась на всех марках, миллионы марок потекли в частную копилку, которой управлял Борман».

Приход нацистов к власти открыл Борману новые возможности выбивания материальных богатств. Безыменский подчеркивал, что Борман «скупал для Гитлера по дешевке земельные участки, угрожая владельцам застенком. Именно Борман скупил землю и организовал постройку дома для резиденции Гитлера в Берхтесгадене», или Оберзальцберге.

Кроме Гитлера, лишь Геринг, Шпеер и Борман имели свои личные дома в Оберзальцберге. Шпеер писал: «Борман был подлинным хозяином в Оберзальцберге. Он вынудил продать ему фермы, которые существовали здесь сотни лет, и уничтожил их дома. Аналогичным образом были уничтожены часовни, несмотря на протесты прихожан. Он конфисковал государственные леса, пока частное владение не простерлось до вершины горы высотой в 2 километра. Забор вокруг этой территории тянулся на 6 километров».

«С полной бесчувственностью к естественному окружению Борман проложил сеть дорог через этот великолепный ландшафт. Он превратил лесные дорожки, которые до сих пор были покрыты сосновыми иглами, в мощенные прогулочные тропы. Здесь… возникло огромное здание гаража, отель для гостей Гитлера, комплекс для постоянно разраставшегося числа обслуживающего персонала. По склонам горы были построены бараки, где спали строительные рабочие. Постоянно с шумом ехали грузовики со строительным материалом. По ночам различные стройки освещались, потому что работа шла в две смены. Порой долину оглашали звуки взрывов». Так прокладывали пути в скалах для новых дорог.

«На вершине личной горы Гитлера Борман соорудил дом, который был роскошно обставлен в стиле океанского лайнера, перемещенного в деревню. Вы подъезжали к нему по крутой дороге, которая завершалась лифтом. Он был построен после взрывных работ в скале. Борман потратил от 20 до 30 миллионов марок лишь на строительство подъездов к этому орлиному гнезду, которое Гитлер посетил всего несколько раз. Циники из окружения Гитлера говорили: «Борман создал атмосферу золотой лихорадки. Только он не находит золота, а тратит его». Гитлер… лишь замечал: «Это всё дело Бормана. Я не хочу в него вмешиваться».

Имея в руках огромные денежные средства и распределяя их по своему усмотрению, создавая дорогостоящие угодья для Гитлера, Борман старался делать так, чтобы Гитлер не заметил его растущей власти и влияния. По словам Шпеера, «с характерным для него упорством Борман следовал простому принципу постоянно находиться в непосредственной близости от источника милости и благосклонности. Он сопровождал Гитлера в Бергхоф и в его поездки, а также в рейхсканцелярию, никогда не отходя от него, пока Гитлер не укладывался спать в ранние утренние часы. Таким образом, Борман стал постоянно трудящийся, надежный и в конечном счете необходимый секретарь. Он притворялся готовым быть полезным всем и почти все обращались за услугами Бормана, зная, что он явно служил Гитлеру самоотверженно. Даже его непосредственный начальник Рудольф Гесс обнаружил, как удобно иметь все время Бормана возле Гитлера».

Шпеер вспоминал, что свой день Гитлер начинал с выслушивания отчета Бормана. «Тогда он принимал первые решения», – писал Шпеер. К обеду Гитлер и его окружение шли к столу с дамами. Как отмечал Шпеер, «с 1938 года у Бормана была привилегия вести к столу Еву Браун. Это само по себе свидетельствовало о его доминирующем месте при дворе». За обедом или вечерами Гитлер пускался в длинные рассуждения. На этот случай у Бормана были карточки, которые он заполнял, чтобы запечатлеть мысли, которые он считал особо ценными.

Шпеер отмечал, что никто из высших деятелей рейха, таких как Геринг, Геббельс, Розенберг, Лей, Гиммлер не видели опасности для себя в Бормане. «Он сумел сделать так, что его воспринимали как незначительное лицо. А он тем временем укреплял свои позиции». 30 сентября 1937 г. Борман получил звание группенфюрера СС, а в апреле 1940 г. – высшее эсэсовское звание: он стал обергруппенфюрером СС.

Полет Гесса в Шотландию в мае 1941 г. привел к дальнейшему укреплению положения Бормана. Заменив Гесса, Борман, согласно декрету от 29 мая 1941 года возглавил партийную канцелярию. 29 января 1942 года полномочия Бормана были расширены и он получил право контроля над всеми законами и директивами, издающимися Гитлером.

Организатор геноцида покоренных народов

С началом Второй мировой войны Борман принимал активное участие в обсуждении политики по отношению к населению оккупированных стран. На Нюрнбергском процессе был предъявлен меморандум М. Бормана, в котором излагались принципы германской политики в Польше, превращенной в генерал-губернаторство. Приняв участие в беседе Гитлера с генерал-губернатором Г. Франком, М. Борман записал, что фюрер «подчеркнул, что поляки, в противоположность нашим немецким рабочим, рождены специально для тяжелой работы; нашим немецким рабочим мы должны предоставлять все возможности выдвижения: по отношению к полякам об этом не может быть и речи. Даже нужно, чтобы жизненный уровень в Польше был низким, и повышать его не следует… Если поляк будет работать 14 часов, то, несмотря на это, он должен зарабатывать меньше, чем немецкий рабочий».

Борман писал: «Фюрер разъяснил, что… будет совершенно правильным, если в губернаторстве будет избыток рабочей силы, тогда необходимые рабочие будут действительно ежегодно поступать оттуда в империю. Непременно следует иметь в виду, что не должно существовать польских помещиков; там, где они будут, – как бы жестоко это ни звучало, – их следует уничтожить… Фюрер подчеркнул еще раз, что для поляков должен существовать только один господин – немец; два господина, один возле другого, не могут и не должны существовать; поэтому должны быть уничтожены все представители польской интеллигенции. Это звучит жестоко, но таков жизненный закон».

Излагая программу действий по отношению к церкви в Польше, Гитлер, по словам Бормана, сказал: «Будет правильным, если поляки останутся католиками; польские священники будут получать от нас пищу, за это они станут направлять своих овечек по желательному для нас пути.

Священники будут оплачиваться нами, и за это они будут проповедовать то, что мы захотим. Если найдется священник, который будет действовать иначе, то разговор с ним будет короткий. Задача священника заключается в том, чтобы держать поляков спокойными, глупыми и тупоумными. Это полностью в наших интересах».

Борман не только записывал мысли Гитлера, но и разрабатывал решения на их основе. Действуя на основе указаний Гитлера, Борман принял участие в совещаниях, на которых были приняты решения о вывозе 60 тысяч евреев из Вены в Польшу. 31 мая 1941 г. Борман распространил действие антисемитских Нюрнбергских законов на оккупированные территории.

Вскоре после нападения на СССР, 16 июля 1941 г. Борман принял участие в секретном совещании, на котором помимо него были Гитлер, Кейтель, Розенберг, начальник имперской канцелярии Ламмерс. Совещание, посвященное задачам войны на территории СССР, продолжалось 5 часов. На основе результатов обсуждения Борман составил «секретный меморандум». В его первых фразах подчеркивалось, что не стоит публично раскрывать подлинные цели. Они излагались лишь для посвященных: «Крым следует очистить от всех инородцев. Бывшая австро-венгерская Галиция подлежит включению в рейх… В Прибалтике должна быть взята под управление территория до Двины… Приволжская колония должна стать частью рейха, равно как и район вокруг Баку. Этот район должен стать немецкой концессией (военным поселением)».

«Финны хотят заполучить Восточную Карелию, однако из-за наличия большого никелевого месторождения на Кольском полуострове, последний отойдет к Германии. Крайне осторожно надо начать подготовку присоединения Финляндии в качестве федерального государства. Финны претендуют на район Ленинграда. Однако фюрер хочет сравнять Ленинград с землей, а затем отдать его финнам».

«…Нельзя допустить существование каких-либо вооруженных сил западнее Урала – даже если для достижения этой цели нам пришлось бы вести войну сто лет. Все преемники фюрера должны знать: безопасность рейха обеспечена лишь тогда, когда западнее Урала нет чужеземной военной силы. Охрану этого района от всех возможных угроз берет на себя Германия. Железный принцип на веки веков: никому, кроме немца, не должно быть дозволено носить оружие!.. Только немец может носить оружие – не славянин, не чех, не венгр, не казак, не украинец!»…Из завоеванных восточных областей мы должны сделать для себя райский сад. Они для нас жизненно важны».

Борман всецело поддерживал идею о том, что СССР надо превратить в жизненное пространство для немцев. Население же советских земель должно уничтожаться. 5 ноября 1941 г. Борман направил директиву относительно погребения русских: «Для перевозки и погребения гробов не предоставлять. Трупы должны полностью прикрываться крепкой бумагой (промасленной, просмоленной или, если возможно, асфальтовой бумагой) или каким-либо другим подходящим материалом. Перевозка и погребение должны производиться незаметно. Если нужно похоронить несколько трупов, то должна быть вырыта братская могила. В этом случае тела должны быть захоронены рядом, а не друг на друге, в соответствии с местными обычаями относительно глубины могил. В тех случаях, когда захоронение происходит на кладбищах, следует выбирать отдаленное место. Обряды или украшение могил не допускать». Русские должны были исчезнуть с лица русской земли и упокоиться без гробов в безымянных могилах.

8 мая 1942 г. Борман участвовал в совещании с Гитлером и Розенбергом по вопросу о принудительном переселении голландцев в Латвию, а также о проведении на оккупированной территории СССР программы её экономической эксплуатации и уничтожения её населения.

22 июля 1942 г. Борман прибыл в ставку к Гитлеру в Винницу, а затем поехал по украинским деревням. В поездке его сопровождал личный врач Гитлера Брандт. Как писал Лев Безыменский, «Борман совершил это путешествие и вечером изложил Гитлеру некоторые мысли, которые у него возникли. Первое, что бросилось рейхсляйтеру в глаза, – это были дети… Борман заметил, что в деревнях очень мало мужчин и очень много детей. Второе: он увидел мало детей в очках и у всех были хорошие зубы. Гитлер слушал очень внимательно и сделал несколько замечаний».

Другим следствием поездки Бормана по деревням и селам Украины стала директива Розенбергу относительно принципов обращения с населением Советского Союза:

«1. Если женщины и девушки на оккупированных восточных территориях производят аборты, то мы должны это только приветствовать. Немецкие юристы не должны против этого возражать. По мнению фюрера, следует допустить в оккупированных восточных областях интенсивную торговлю противозачаточными средствами, так как мы не заинтересованы в росте ненемецкого населения…

…

3. Немецкие органы здравоохранения ни в коем случае не должны действовать на оккупированных восточных территориях. Не может быть и речи о производстве прививок ненемецкому населению и о других профилактических медицинских мерах.

4. Ненемецкое население не должно получать иного образования, кроме низшего. Если мы совершим эту ошибку, то сами родим будущее сопротивление. По мнению фюрера, вполне достаточно, если лица ненемецкой национальности, в том числе так называемые украинцы, научатся читать и писать.

5. У ненемецкого населения мы ни в коем случае и никакими мерами не должны воспитывать «чувство господ». Необходимо обратное.

6. Вместо нынешнего алфавита впредь подлежит ввести в школах нормальный алфавит».

Кроме этого Борман предписывал Розенбергу: немцы на Украине не должны жить в украинских городах, им следует сооружать специальные поселки. Немецкие поселения должны всем отличаться от русских – вплоть до внешнего вида. Украинские и русские города не подлежат благоустройству.

Комментируя эту директиву, Лев Безыменский справедливо писал: «Можно задуматься: если только одна поездка Бормана имела такие последствия, то сколько чудовищных планов обсуждались Гитлером и Борманом в часы их многочисленных бесед с глазу на глаз! Результатом было появление зловещего «генерального плана Ост», который предусматривал уничтожение на первых порах около 35 миллионов советских граждан, а затем – переход к «полному биологическому уничтожению русских».

Летом 1942 г. Борман разработал план вывоза из Украины в Германию 400–500 тысяч женщин. 12 августа 1942 Борман своим приказом подчинил все партийные агентства делу выполнения проводившейся рейхом программы принудительного переселения и германизации населения оккупированных стран. В своем циркуляре от 5 мая 1943 г. по корпусу руководителей, разосланном до ортсгруппенлейтеров включительно, Борман дал инструкции об обращении с иностранными рабочими. В циркуляре указывалось на то, что они из соображений безопасности должны находиться в ведении СС. Борман дал указания гаулейтерам докладывать о всех случаях мягкого обращения с военнопленными. 29 февраля 1944 г. он подписал декрет, по которому военнопленные изымались из-под юрисдикции вооруженных сил и передавались в ведение СС.

В своем приказе от 9 октября 1942 г. Борман писал, что проблема окончательного устранения евреев с территории Великой Германии не может больше разрешаться путем эмиграции, а лишь путем применения «грубой силы» в специальных лагерях на Востоке. 1 июля 1943 г. Борман подписал указ, лишавший евреев защиты судов и передававший их в ведение гестапо.

На основе доказанных на суде преступлений Бормана Международный военный трибунал в Нюрнберге, сочтя представленные «доказательства о смерти» Бормана «не убедительными», приговорил его заочно к смертной казни.

Пробиваясь к высшей власти в рейхе, за несколько часов до его краха

Хотя с первых же лет пребывания нацистов у власти Борман неотлучно находился возле Гитлера, лишь 12 апреля 1943 г. он был официально назначен «секретарем фюрера». Казалось бы, эта должность не была связана с высоким положением в нацистской иерархии. К тому же многие из гитлеровских вождей низко оценивали способности Бормана.

Подчеркивая слабость интеллекта Бормана, Розенберг писал: «Когда бы мне ни доводилось беседовать с ним лично, я не услышал от него ни одного вразумительного утверждения… Он предпочитал уклоняться от четких решений». Уверяя, что он почувствовал антипатию к Борману с первого взгляда, Шпеер писал: «Даже среди многих безжалостных людей он выделялся своей жестокостью и грубостью. У него совершенно не было культуры, которая могла бы оказывать на него сдерживающее воздействие. В каждом случае он выполнял то, что Гитлер приказал ему, или же то, что он уловил из намеков Гитлера. Подчиненный по своей природе, он относился к своим подчиненным, как будто он имел дело с коровами или быками».

Однако гитлеровские министры явно недооценили Бормана. Во-первых, являясь сначала неформально, а затем став официально личным секретарем Гитлера, Борман сохранил пост начальника партийной канцелярии. А это позволяло ему держать под контролем партийный аппарат и местных гаулейтеров. Во-вторых, он сохранил контроль над всевозможными фондами, а, стало быть, над денежными средствами нацистской партии.

Наконец, секретарская должность лишь усиливала его власть. Ежедневный доступ к уху верховного правителя рейха сразу же после его пробуждения позволял Борману формировать мнение Гитлера по вопросам внутренней и внешней политики Германии, отношение к различным событиям и деятелям, особенно ведущим руководителям страны. Вечерами же, когда Гитлер часами беседовал со своим окружением, Борман был единственным, кому было позволено выходить за пределы тем, установленные неписанным регламентом Гитлера. Шпеер вспоминал, что во время вечерних бесед «следовало избегать событий на фронте, политики, критики лидеров… Только Борману позволялось делать провокационные замечания».

Нашептывая Гитлеру новости и бросая «провокационные» замечания, Борман способствовал удалению из окружения Гитлера его былых сподвижников, особенно тех, с кем не ладил рейхслейтер. А не ладил он почти со всеми. Враждебное отношение Бормана к Розенбергу даже стало предметом обсуждения на Нюрнбергском процессе, когда защитник задал Розенбергу вопрос: «Борман, глава партийной канцелярии, по всей видимости, был очень серьезно настроен против вас. Была ли причиной этому, скажем, личная вражда?» В ответ Розенберг сказал: «Трудно сказать, какие причины были тому виной. То, что вражда между нами зашла слишком далеко, как это стало очевидно из отношения к проблемам на Востоке, я понял уже очень поздно – слишком поздно».

Постоянно атаковал Борман и Лея, который первоначально стоял во главе организационного отдела НСДАП. 13 февраля 1942 г. Геббельс писал в дневнике, что Борман «очень критически настроен по отношению к Лею, который своими статьями наломал немало дров». К этому времени Борман фактически отстранил Лея от руководства партийными делами.

Борман постоянно намекал Гитлеру на заговорщическую деятельность против него в ближайшем окружении фюрера. Особенно часто Борман возбуждал подозрения Гитлера по отношению к Герингу. Эмма Геринг впоследствии говорила, что ее муж давно знал о враждебности к нему Бормана.

В своих воспоминаниях Риббентроп упомянул «сильные трения», которые у него «существовали все эти годы с Партийной канцелярией, возглавлявшейся Борманом».

Но Борман вступал в конфликты не только с ветеранами нацистской партии и гитлеровского правительства. Он старался убрать из окружения Гитлера и «новичков», вроде Шпеера. Последний называл Бормана «человеком с садовыми ножницами». Шпеер писал про Бормана: «Он всегда использовал свою энергию, хитрость и грубость для того, чтобы помешать росту кого-либо выше определенного уровня».

Как опытный интриган, Борман не вел одновременно кампании против всех своих политических соперников. Он умело блокировался с некоторыми из них, чтобы нанести удар по другим, а затем наносил удары против своих вчерашних сподвижников. В начале 1943 г. он сумел объединить силы с Ламмерсом и Кейтелем, чтобы не пропускать к Гитлеру «ненужную информацию». Когда же против него выступила группировка из Геббельса, Шпеера, Лея и Функа, ориентировавшаяся на Геринга, Борман сумел заручиться поддержкой Гиммлера и нейтрализовать действия своих противников.

Борман не всегда действовал успешно. Так, в ходе попытки государственного переворота 20 июля 1944 г. он решил, что настало время торжества аппарата нацистской партии над армией. Сразу после покушения на Гитлера Борман приказал всем гаулейтерам нейтрализовать армейское командование в своих зонах ответственности. Гиммлер поспешил остановить его, а сам Борман, видимо осознав опасность огульных репрессий против армии в ходе войны, стал призывать к осторожности в отношении офицеров. Однако эти колебания не прошли незамеченными. Выражая настроения военных, Гудериан считал Бормана «врагом армии» и признавал, что это «не способствовало оздоровлению атмосферы в главной ставке фюрера». В результате неумелых действий Бормана после событий 20 июля 1944 г. на первый план в нацистском руководстве выдвинулись Геббельс и Гиммлер, а не он.

И все же продолжая вести свою интригу против военачальников, Борман старался поставить создававшийся с осени 1944 г. «фольксштурм» под контроль партийного аппарата. Однако, не имея опыта в руководстве вооруженными войсками, Борман и его подчиненные в партийном аппарате не сумели превратить фольксштурм хотя бы в подобие военизированного соединения. Фольксштурм, по словам Гудериана, «был непомерно раздут, не хватало ни обученных командиров, ни оружия, не говоря уже о том, что руководство национал-социалистической партии выдвигало на руководящие посты не опытных командиров, а партийных фанатиков».

Тогда Борман стал сближаться с Гиммлером, видимо исходя из непобедимости союза партийного аппарата с СС. Розенберг вспоминал: «Борман вступил в тайный альянс с Гиммлером… Оба в равной степени стремились не допустить, чтобы кто-либо проник в близкое окружение Гитлера, дабы на корню пресечь властные амбиции рейхсляйтеров и министров… Мало-помалу я прозревал относительно затеянной ими игры».

Борман постарался установить личные связи с Гиммлером. Борман писал жене из Берлина, как он и «дядя Генрих» проводили вечера вместе с Фегеляйном и генералом Бургдорфом (эти двое были представителями силовых структур в ставке Гитлера; первый отвечал за связь с СС, второй – за связь с верховным командованием вооруженных сил): «Мы до слез хохотали над этими двумя чудаками – они вели себя как расшалившиеся мальчишки». Казалось, что Гиммлер, Борман и их коллеги – это закадычные друзья.

Любовница Гиммлера Хедвиг подружилась с женой Бормана. Бывая дома у Бормана, Гиммлер проводил время в играх с многочисленными детьми всесильного руководителя партийного аппарата. В октябре 1944 г. Борман в своем письме жене писал: «Генрих сказал, что вчера вешал картины, занимался домашними делами и весь день играл с детьми. Он не отвечал на телефонные звонки и полностью посвятил себя семье». Жена Бормана отвечала мужу: «Трудно себе представить, что произойдет, если вы с Генрихом не позаботитесь обо всем. Фюреру одному не справиться. Поэтому вы оба должны беречь себя, ведь фюрер – это Германия, а вы – его верные товарищи по оружию».

Однако 20 февраля 1945 г. Борман понял, что Гиммлер серьезно проштрафился. Он писал жене: «Наступление дяди Генриха не увенчалось успехом… Это значит, что вместо продуманного плана придется импровизировать».

Поддерживая до поры до времени союз с Гиммлером, Борман одновременно старался укрепить отношения с Геббельсом и Леем, как с ветеранами нацистского руководства. То, что еще два года назад он конфликтовал с ними, было забыто. Теперь эта троица дневала и ночевала в рейхсканцелярии Гитлера по мере того, как советско-германский фронт приближался к Берлину.

Однако внутри троицы не было единства. Геббельс беспрестанно атаковал Лея. Одновременно Геббельс постоянно высказывал недовольство партийным аппаратом, возглавляемым Борманом. Он возлагал на нацистскую партию ответственность за продолжавшееся отступление.

29 марта Геббельс писал в дневнике: «Партия преждевременно оставила города и деревни». 1 апреля он писал: «Плохие примеры поведения членов партии… производят на население исключительно отталкивающее впечатление. Вследствие этого, партия, как явствует из докладов и писем, в значительной мере растеряла свой престиж».

Геббельс обрушивался на местных партийных руководителей – гауляйтеров, находившихся под контролем Бормана. 4 апреля: «У наших гауляйтеров на западе и на востоке укоренилась дурная привычка: после потери своих гау они пытаются защитить себя при помощи пространных докладных записок и доказать, что они в этом совершенно неповинны. Такую докладную представил теперь Гроэ. Она совершенно неубедительна. Несмотря на торжественные заверения, Гроэ не защищал свой гау. Он покинул его еще до эвакуации гражданского населения, а теперь разыгрывает из себя большого героя».

«Поведение наших гауляйтеров и крайсляйтеров на западе привело к значительному подрыву доверия к ним населения. Население верило в возможность того, что наши гауляйтеры будут сражаться в своих гау и, если необходимо, сложат там свои головы. Этого отнюдь не произошло. В результате влияние партии на западе в значительной мере ослаблено… Ни вермахт, ни партия не смогут доказать вину друг друга в катастрофе: оба в полной мере ответственны за нее».

Атаковал Геббельс и самого Бормана. 4 апреля он писал в дневнике: «От Бормана снова поступает громадное количество новых предписаний и распоряжений. Он сделал из партийной канцелярии бумажную. Ежедневно он рассылает целую гору писем и документов, которые нынешний воюющий гауляйтер фактически даже не может прочесть. Частично это совершенно бесполезные бумаги, которые невозможно использовать в борьбе. И в партии у нас нет четко разбирающегося во всем и тесно связанного с народом руководства».

В конце апреля настал долгожданный час для Бормана, когда он добился падения Геринга. Видимо не без согласия Бормана в завещании Гитлера в состав нового правительства не были включены и другие его политические противники – Розенберг, Риббентроп, Шпеер.

В то же время вряд ли Борман догадывался о союзе Гиммлера с Герингом. Возможно, что опала Гиммлера была неожиданностью для Бормана. Поэтому, если приказ об аресте Геринга был четким и определенным, то приказ из Берлина на север Германии «покарать изменников», который направил Борман с Греймом и Рейч был туманным. В то же время логика борьбы неумолимо толкала Бормана к беспощадности по отношению к «дяде Генриха».

После самоубийства Гитлера на пути к высшей власти у Бормана стояли лишь его партнеры по триумвирату – Геббельс и Дёниц. Но главным препятствием к торжеству Бормана была Красная Армия, которая стояла в сотнях метров от бункера рейхсканцелярии. Финансовый комбинатор и интриган почти достиг своей цели в дни, когда крушение нацистского рейха стало неминуемым.

Глава 10. Последний рейхсканцлер

Назначение бессменного министра пропаганды Третьего рейха доктора Йозефа Геббельса рейхсканцлером Германии было неожиданным. Путь Геббельса в круг наиболее верных сторонников Гитлера был извилист. Были годы, когда Геббельс находился в стане политических конкурентов Гитлера. И хотя после прихода нацистов к власти он входил в ближайшее окружение Гитлера, даже в 1940 году Уильям Ширер в своем «Берлинском дневнике» считал, что Геббельс утратил свое положение «нациста номер три», уступив Гиммлеру. В дальнейшем Геббельс предпринимал попытки ослабить власть Гитлера, но, в конечном счете, остался с ним, когда фюрера бросили те, кого он прежде считал наиболее преданными ему.

Столь же неожиданным для советских военных и государственных руководителей стало обращение Геббельса к «вождю советского народа» в первые часы 1 мая 1945 г. Даже в недолгий период существования советско-германского договора о ненападении Геббельс, в отличие от Гитлера, Риббентропа, Геринга и Гесса, никогда не встречался с советскими руководителями. Вряд ли советские военные и государственные деятели СССР в течение тех недолгих часов 1 мая 1945 года успели познакомиться с информацией о том, что в 20-х годах Геббельс выступал за союз с коммунистами, СССР и даже восхвалял Ленина. В нашей стране Геббельс был известен как ее злобный враг, постоянно клевещущий на советский строй.

Еще до начала войны Геббельса часто изображали в советских карикатурах как создателя всевозможных «газетных уток». На карикатуре В. Фомичева, опубликованной в «Правде» 7 февраля 1937 г., Геббельс был изображен в виде барона Мюнхгаузена, летящим на утках. На карикатуре художников Кукрыниксов, опубликованной в «Правде» 9 февраля 1937 г., Геббельс сидел верхом на огромной утке перед строем людей, державших гигантские ручки в руках. На их головах были шлемы с утками. Геббельс перед ними выкрикивал: «К очередному вранью готовсь!!!» Карикатура называлась «Парад фашистских вралей».

«Исключить из партии… мелкого буржуа Адольфа Гитлера!»

Не только в СССР, но и в значительной части земного шара Геббельс стал олицетворением лживой нацистской пропаганды. Вряд ли его родители, будучи добропорядочными католиками, могли предвидеть, что их сын, родившийся 29 октября 1897 г., обретет такую мировую «славу». Также маловероятно, что выходец из рабочей среды, управляющий небольшой текстильной фабрики в рейнском городке Рейдт Фриц Геббельс и его жена Мария-Катарина могли предположить, что улица, на которой был расположен их дом, будет в течение десятка лет именоваться в честь их сына «Пауль-Йозеф-Геббельсштрассе». Вряд ли они вообще ожидали от сына каких-либо необычных свершений. Еще в возрасте пяти лет Йозеф заболел воспалением костного мозга, и ему была сделана операция на левом бедре. После нее его левая нога стала на десять сантиметров короче правой, и он был вынужден носить особую обувь и сложные ортопедические приспособления.

Лишенный возможности вести подвижный образ жизни, в детстве и юности Геббельс много читал. В гимназии Йозеф увлеченно изучал латынь и древнегреческий, а его мать считала, что он станет священником. В ходе многочасового собеседования с юным Геббельсом один из руководителей Католического общества Альберта Великого пришел к выводу, что юноша – один из самых умных людей из всех тех, кого он до сих пор встречал. Однако вывод священника был неутешителен: «Мой юный друг, ты не веришь в Господа». Несмотря на это, католическое общество выделило Геббельсу стипендию на оставшиеся два года учебы в гимназии.

Как и у его коллег по нацистскому руководству, на формирование взглядов Пауля-Йозефа Геббельса во многом повлияла Первая мировая война. В августе 1914 года он в 16 лет пошел записываться в армию добровольцем, но был отвергнут из-за своей хронической хромоты. Он тяжело переживал решение медкомиссии, но вскоре продолжил учебу. Геббельс учился в Гейдельбергском и Мюнхенском университетах, изучал основоположников немецкого романтизма и защитил докторскую диссертацию на тему «Вильгельм фон Шютц. Вклад в историческую драму романтической школы». Помимо чтения произведений германских романтиков и соответствующей литературоведческой литературы, он увлекался произведениями Достоевского и писал пьесы. Получив соответствующее образование и имея склонность к литературному анализу, Геббельс все же не стал профессиональным литературоведом.

Геббельс остро переживал поражение Германии в войне, разорение страны, обострение социальных и политических проблем. Он был возмущен оккупацией французскими и бельгийскими войсками Рура в 1923 г. Казнь националиста Лео Шлагетера в мае 1923 г. за взрыв железной дороги между Дюссельдорфом и Дуйсбургом вызвала негодование Геббельса. Перед различным аудиториями Геббельс произносил страстные речи о Шлагетере. Знаменательно, что в это время некоторые деятели международного коммунистического движения считали, что возвеличивание Шлагетера поможет созданию в Германии единого фронта борьбы против международного империализма и иностранной интервенции. По этой причине член ЦК РКП(б) Карл Радек посвятил Лео Шлагетеру специальное выступление на заседании Исполкома Коминтерна.

Хотя в 1922 году Геббельс вступил в нацистскую партию, он отошел от нее после подавления «Пивного путча» и разгрома нацистов. Тогда Геббельс поступил на работу секретарем депутата от Партии народной свободы Франца Вигерсхауса. Партия ставила амбициозную цель поглощения всех националистических партий Германии. Геббельс стал писать статьи для партийной газеты «Фёлькише фрайхайт», в которых атаковал все другие правые партии, включая нацистскую, как бесперспективные и мешающие вступлению националистов Германии в Партию народной свободы. Порой Геббельс излагал свои идеи в речах на собраниях.

Однажды выступление Геббельса услыхал Грегор Штрассер, который прилагал усилия по восстановлению нацистской партии, пока Гитлер сидел в тюрьме. После завершения речи Геббельса, Штрассер познакомился с ним и сказал: «Вы превосходный оратор. Возможно, придет день, когда мы будем работать вместе».

Уже в 1925 г. Геббельс покинул Франца Вигерсхауса и Партию народной свободы, став секретарем Грегора Штрассера и снова вернувшись к нацистам. А вскоре он стал заниматься пропагандистской работой в земле Северный Рейн – Вестфалия. В том же году Геббельс под руководством братьев Штрассеров стал издавать информационный бюллетень «Письма национал-социалиста», выходивший раз в две недели. В то же время он продолжал выступать на собраниях и митингах. В своем дневнике он записал: «Между 1 октября 1924 года и 1 октября 1925 года я выступил 189 раз. От такой нагрузки можно свалиться замертво».

В ту пору Геббельс выступал за единый фронт с коммунистами против буржуазии, а в «Письмах национал-социалиста» ратовал за союз будущей нацистской Германии с Советским Союзом. Отвергая марксизм, Геббельс восхвалял Ленина как «национального освободителя своей страны». Он считал, что «советская система твердо стоит на ногах не потому, что она большевистская, марксистская или интернациональная, а потому, что она национальная, русская. Ни один царь не смог бы пробудить национальное чувство русских, как это сделал Ленин», – писал Геббельс. Тогда он заявлял, что Германия никогда не пойдет в наемники к капиталу, чтобы развязать «священную войну против Москвы».

Эти высказывания Геббельса вызывали подозрения у Розенберга и других нацистов из Мюнхена. Хотя Геббельс в это время буквально боготворил Гитлера, он вступил в конфликт с его «мюнхенским» окружением. 21 августа 1925 г. он писал в дневнике: «Штрассер… рассказывает ужасные вещи про Мюнхен. У руководства стоят неумелые и продажные люди… Гитлера окружает сброд». 26 сентября 1925 г. он возмущался: «Мюнхенское движение отвратительно. Я ненавижу мюнхенскую клику». Запись за 11 февраля 1925 г. гласила: «Мюнхену больше никто не верит. Истинной Меккой немецкого социализма станет Эберфельд», в котором действовали братья Штрассеры. И, наконец, 22 февраля 1926 г. Геббельс записал: «Я не могу безоглядно верить самому Гитлеру».

Камнем преткновения стал вопрос о проведении плебисцита об экспроприации собственности кайзера и его семьи. На этом настаивали коммунисты и социал-демократы. Однако это семейство оказывало финансовую поддержку нацистской партии. Против плебисцита выступали и крупные промышленные круги Германии, от материальной помощи которых также зависели нацисты. Поэтому Гитлер резко выступил против плебисцита.

В ответ Геббельс писал: «Мы не достигнем успеха, если будем учитывать интересы только имущих и образованных слоев населения». Такую же позицию занимали и братья Штрассеры. Вместе с ними Геббельс занялся пересмотром устава нацистской партии. Исходя из того, что Гитлер не согласится на пересмотр устава и отказ от поддержки привилегированных кругов общества, Геббельс и Штрассеры решили отстранить его от руководства партии, превратив в почетного председателя и поселив в его доме в Берхтесгадене. Геббельс обещал: «Мы будем навещать его раз в году и будем с ним очень любезны».

22 ноября 1925 г. в Ганновере состоялось совещание 24 гаулейтеров северо-запада Германии. Их речи были сочинены заранее Геббельсом, а потому они единодушно поддержали предложения о пересмотре устава партии. Против выступил лишь Роберт Лей, который заявил, что такие вещи нельзя решать без Гитлера. Тогда Геббельс вспылил и заявил с трибуны: «Вношу предложение исключить из Национал-социалистической рабочей партии Германии мелкого буржуа Адольфа Гитлера!»

Хотя предложение Геббельса не было поставлено на голосование, разногласия в нацистской партии углублялись. Воззвание от 22 января 1926 г., написанное братьями Штрассерами и Геббельсом, провозгласило, что нацисты севера Германии выступают за проведение плебисцита. Для разрешения конфликта Гитлер предложил встретиться в баварском городке Бамберге. 6 февраля 1926 г. Геббельс писал в дневнике: «В следующее воскресенье в Бамберге… Мы должны встать и драться. Приближается время решительных действий». 12 февраля он записал: «Завтра едем в Бамберг. Гитлер обратится к местным руководителям. План нашей кампании готов… Наша задача заставить людей возмутиться».

На совещании в Бамберге 14 февраля Гитлер, по словам Геббельса, «произнес речь на два часа. Я совершенно изнемог. Ай да Гитлер! Не реакционер ли он? Он путается и колеблется. По русскому вопросу он не прав от начала и до конца. Италия и Англия – наши естественные союзники! Бред! Наша задача – сокрушить большевизм! Наш долг – уничтожить Россию!.. Компенсация дворянству. Справедливость должна остаться справедливостью. Более того, нельзя даже затрагивать вопрос о дворянских владениях. Ужасно! Гитлеровская программа полностью удовлетворяет мюнхенскую шайку. Федер кивает. Штрейхер кивает. Лей кивает… Потом короткое совещание. Говорит Штрассер. Он заикается, голос дрожит. Бедный, честный Штрассер. Я не в силах вымолвить ни слова. Я словно потерял голову. Мы едем на вокзал. Штрассер растерян. Мы ссоримся и спорим. Всё это очень тяжело. Прощаюсь с Штрассером. Послезавтра мы встретимся в Берлине».

23 февраля Геббельс долго совещался с Г. Штрассером. Он записал: «Итог: мы не должны завидовать мюнхенцам из-за их пирровой победы. Необходимо работать и разворачивать борьбу за социализм».

Однако Гитлер и его окружение в это время стали предпринимать усилия, чтобы ослабить позиции Штрассеров. Геббельс был приглашен Гитлером в Мюнхен для выступления 8 апреля. Геббельс записал в дневнике: «Четверг 8 апреля. Звонил Гитлер. Он хочет приветствовать нас и будет через четверть часа. Высокий, полный сил и здоровья. Я влюблен в него. Он удивительно добр после всего, что произошло в Бамберге, и нам стало стыдно. После обеда он предоставляет нам свою машину. В 2 часа мы едем в «Бюргербрау». Гитлер уже там. У меня сердце было готово выскочить из груди. Вхожу в зал. Толпа приветственно ревет».

«А потом я говорил два с половиной часа. Я вложил в речь всю душу и сердце. Толпа бушевала. В конце Гитлер обнял меня. В его глазах стояли слезы. Как бы там ни было, я счастлив. Мы прошли сквозь толпу к машине… Гитлер всегда будет на моей стороне». Геббельс был в восторге от Гитлера: «Он говорил со мной три часа… Потрясающе! Я преклоняюсь перед величием политического гения».

В день рождения Гитлера 20 апреля 1926 Геббельс написал ему письмо: «Дорогой и многоуважаемый Адольф Гитлер! Я столь многому научился у Вас! В свойственной Вам дружеской манере Вы открыли мне новые пути и пролили на меня свет… Может быть, наступит день, когда всё рухнет, когда чернь возопит: «Распни его!» Тогда мы все станет твердо и непоколебимо вокруг и возгласим: «Осанна»!

В тот же день он так писал в дневнике о Гитлере: «Ему тридцать семь… Адольф Гитлер, я люблю Вас. Вы великий и простой. Это черты гения».

В августе 1926 г. Геббельс опубликовал письмо в «Фёлькишер беобахтер», в котором он отмежевался от участников совещания гаулейтеров в Ганновере. В том же месяце он писал в дневнике: «Письмо от Штрассера и письмо к нему. Наши отношения дали трещину. Но мы их исправим». 20 сентября Геббельс записал: «Штрассер мне завидует. Иначе нельзя объяснить его неуклюжие выпады против меня. Но я буду хранить порядочность, даже если по его милости протяну ноги».

В середине октября 1926 г. Гитлер неожиданно назначил своего главного соперника в партии Грегора Штрассера руководителем нацистской пропаганды, то есть на пост, которого домогался Геббельс. Последний был этим обескуражен. Но 26 октября Геббельс был назначен Гитлером гауляйтером Берлина.

«Удушить веймарский дух с его же помощью»

Нацистская организация в столице Германии была небольшой (тысяча человек на 4-миллионный город). Никто не платил членские взносы. Партийное хозяйство было запущено. Для начала Геббельс исключил 400 членов из 1000. Затем он начал наводить порядок в организации. Главное внимание уделялось привлечению в ряды партии рабочих Берлина, которые в значительной степени симпатизировали коммунистам.

Первый массовый митинг, проведенный Геббельсом в Берлине 11 февраля 1927 г., состоялся в «Фарус-Зеле», в котором обычно выступали коммунисты. Зал был украшен темно-красными плакатами: «Государству буржуазии приходит конец! Мы должны построить новое государство! Рабочие, судьба германской нации в ваших руках!» Плакаты были похожи на коммунистические.

Митинг начался с потасовки между коммунистами и нацистами. В ходе ее дюжина штурмовиков и 75 коммунистов были ранены. По словам Курта Рисса, автора биографии Геббельса, во время потасовки он «спокойно стоял на трибуне со скрещенными на груди руками… Он не пытался укрыться, не изменился в лице, у него не задрожали колени. На штурмовиков это произвело впечатление… Он завоевал их уважение, и с тех пор ему дали прозвище Доктор».

Пока выносили раненных, Геббельс начал речь. Курт Рисс писал: «Его речь звучала в темпе стаккато. Он прошел хорошую школу и за годы почти ежедневных выступлений стал мастером ораторского искусства… Слова лились ровным потоком, а голос, некогда ломкий и лишенный теплоты, обрел новые оттенки и мог выразить любые чувства: презрение, негодование, ярость, боль, горечь… Его речь отличалась от речей Гитлера и других нацистов. Она была рациональной. Он пользовался рубленными фразами. Он становился бесподобным, когда прибегал к иронии и пренебрежению, тогда он хлестал слушателей словами словно бичом. Может быть, ему и не удавалось доводить людей до экстаза, как это делал Гитлер, может быть, они приходили в исступление, но сохраняли толику здравого смысла и Геббельс убеждал их по-настоящему».

Позже, излагая суть его метода работы над выступлением, Геббельс в учебнике по ораторскому искусству писал: «Всякая речь должна быть вначале написана, но производить впечатление импровизации… В противном случае она не вызовет особого доверия у слушателей».

В 1932 году корреспондент Ассошиэйтед Пресс Луи П. Лохнер попытался разгадать Геббельса и его метод управления настроениями людей. Он писал: «Когда я слушал доктора Геббельса в первый раз, я был поражен тем (и это заставило меня наблюдать за ним в последующем внимательно), что этот крохотный человек, один из самых ловких искусителей, которые когда-либо существовали в Германии, был абсолютно холоден и контролировал себя, создавая в то же время впечатление того, что он глубоко взволнован и его несет свое собственное красноречие. Его голос, казалось, дрожал от эмоций. Его жесты выглядели страстными. Можно было подумать, что он настолько захвачен своим фанатичным настроением, что забыл о времени и будет говорить до тех пор, пока не выскажет то, что хотел донести до аудитории».

«Однако я заметил кое-что еще: его красивые руки производили жесты без малейшей дрожи и выдавали фальшь дрожавшего голоса. Его жесты казались произвольными, потому что он всегда принимал удобную позу для каждого жеста еще до того, как он начинал его делать. Перед ним лежали часы, на которые он порой исподтишка поглядывал, и я понял, что он следит за временем. Короче говоря, передо мной был актер, который точно знал, что он будет делать в каждый момент, и точно рассчитывал заранее эффект каждого произнесенного слова и каждого жеста… Я чувствовал, что Геббельс защищал бы коммунизм, монархию и даже демократию с тем же фанатизмом, если бы его идол Гитлер решил бы поддержать что-либо из них».

Вскоре Лохнер узнал о том, как резкие перемены в своих политических ориентациях отразились в исключительной способности этого блестящего демагога и циничного политика убедительно доказывать правоту совершенно противоположных идейно-политических взглядов. Знакомый Лохнеру нацист рассказал о своем посещении собрания, на котором «Геббельс забавлял присутствующих тем, что произносил речи, призывая то реставрировать монархию, то восстановить Веймарскую республику, то установить коммунизм в Германском рейхе, то укреплять дело национал-социализма». «Я уверяю вас, – заявлял очевидец, – что в конце каждой речи я готов был поддержать каждое дело, за которое выступал Геббельс. У него были мощные и убедительные аргументы за каждую из этих форм правления».

Лохнер верно отметил характерную черту Геббельса. Этот непревзойденный демагог ловко имитировал самозабвенную страсть, но никогда не отдавался сам этой страсти. Эрудиция и способность к аналитическому мышлению сочетались у Геббельса с презрением к тем, кому он адресовал свои страстные речи и статьи. Однако он умело скрывал свои подлинные чувства под личиной казалось бы неконтролируемых эмоций.

Через три дня после митинга 11 февраля 1927 г. в нацистскую организацию Берлина подали заявления 2600 человек с просьбой принять их в партию. Одновременно около 500 человек попросило принять их в штурмовики. Никто не сомневался, что главной причиной такого притока в НСДАП и СА стало выступление Геббельса.

Быстрый рост рядов нацистов и штурмовиков, их нападения на коммунистов и социал-демократов привели к запрету НСДАП в Берлине. Геббельсу было запрещено выступать на всей территории Пруссии. Он был вызван в полицию. Тогда Геббельс стал возрождать нацистские ячейки под видом спортивных клубов с невинными названиями: «У тихого озера», «Чудесный желудь», «Перелетные птицы 27-го года».

Одновременно обострились его отношения с братьями Штрассерами. В то время как братья выпускали свою ежедневную газету «Берлинер абендцайтунг», Геббельс стал издавать свою еженедельную газету «Ангрифф» («Штурм»). Порой распространители геббельсовской «Ангрифф» избивали распространителей штрассеровской газеты. Геббельс уверял братьев, что эти избиения – дело рук коммунистов.

Работая над газетой, Геббельс не утруждал себя поиском материалов. Рисс утверждал, что Геббельс и его сотрудники «переписывали содержание коммунистической «Вельт ам абенд», адаптировали его под себя и обращались к рабочим. В четвертом номере Геббельс адресовал свои слова исключительно им и закончил следующим образом: «Мы настаиваем на запрете эксплуатации! Требуем создать германское государство рабочих!» Вся газета пестрела статьями в поддержку рабочих и против их хозяев: «Жилье немецким рабочим и солдатам!» «Мы бросаем вызов нашим капиталистическим палачам!».

В 1928 г. запрет на деятельность нацистской партии в Пруссии был отменен. Став после выборов 20 мая 1928 г. депутатом рейхстага, Геббельс заявил: «Мы идем в рейхстаг, чтобы в арсенале демократии вооружиться ее собственным оружием. Мы становимся депутатами, чтобы удушить веймарский дух с его же помощью. Если демократия настолько глупа, что предоставляет нам для этой медвежьей услуги бесплатные билеты на проезд и парламентские дотации, то это ее дело. Для нас годится любой способ, чтобы ниспровергнуть нынешнюю систему… Не думайте, что мы капитулируем перед парламентом! Мы приходим как враги! Мы приходим, как волк, который врывается в овечье стадо!»

Ораторские способности Геббельса и умелая организация им пропаганды были высоко оценены Гитлером. 9 января 1929 г. Геббельс был назначен руководителем нацистской пропаганды вместо Грегора Штрассера. Правда, последний получил пост руководителя организационным департаментом и стал вторым по значению лицом в партии после Гитлера.

В отделе пропаганды Геббельс создал особое подразделение, состоявшее из ораторов. Геббельс разработал порядок проведения митингов, которые открывались «парадом знаменосцев». Курт Рисс замечал: «В целом митинг превратился в ритуал, где знамена, музыка, специально отобранные люди и шествия служили декорациями и играли отведенные им роли». В своей лекции «Познание и пропаганда» Геббельс поучал: «Пропаганда есть не что иное, как предтеча организации. А когда появляется организация, она становится предтечей государства. Пропаганда есть средство к достижению цели».

Он подчеркивал: «Хороша та пропаганда, которая приводит к желательным результатам и наоборот. Не важно, насколько она занимательна, дело пропаганды не развлекать, а добиваться нужного эффекта… Поэтому такие аспекты, как излишняя грубость, жестокость, неразборчивость, глупость и несправедливость пропаганды, мы не будем рассматривать».

Видимо, руководствуясь этими принципами, точнее исходя из моральной беспринципности, Геббельс сумел превратить уголовное дело об убийстве сутенера Хорста Весселя своим конкурентом по бизнесу, другим сутенером Али Хеллером в событие, окруженное героическим ореолом. Хотя нацист Хорст Вессель одно время активно участвовал в уличных потасовках с социал-демократами и коммунистами, он задолго до своей гибели отошел от партийной деятельности. Однако Геббельс изобразил Весселя жертвой «красного террора». Геббельс писал в «Ангрифф»: «Штурмовики – это Хорст Вессель. Где бы ни была Германия, ты будешь с нами, Хорст Вессель!». На похороны Весселя Геббельс сумел собрать многотысячную толпу и выступил там с пламенной речью. В конце речи Геббельс выкрикнул, словно командир части на воинской проверке: «Хорст Вессель!?» В ответ он услыхал: «Здесь!» 16 стихотворных строк, написанных когда-то Весселем и опубликованных в «Ангриффе», были положены на старую мелодию. Эту «Песню Хорста Весселя» пели участники траурного собрания. Она стала партийным гимном, который постоянно исполнялся на всех нацистских мероприятиях.

Эта песня стала всё чаще звучать по мере роста популярности нацистской партии. На муниципальных выборах 17 ноября 1928 г. нацисты получили более 20 % мест в городском совете Берлина. Этот успех связывали с пропагандистской деятельностью Геббельса.

Начало экономического кризиса, разорение мелких предпринимателей, рост безработицы усиливали социальную и политическую напряженность в Германии. Росла популярность коммунистической партии Германии и одновременно – нацистской партии. Перед выборами в рейхстаг 14 сентября 1930 г. Геббельс развил бешеную активность. К. Рисс писал: «Геббельс разработал для своих ораторов по-военному четкий план мобилизации, чтобы они ни минуты не сидели без дела. Он организовал шесть тысяч митингов. Он натягивал гигантские тенты и собирал под ними десятки тысяч людей. Он устраивал сборища по вечерам на открытом воздухе при свете горящих факелов. Миллионы плакатов покрывали стены домов в городах. Вся нацистская пропаганда объединилась под его единым командованием. Он лично следил за тем, как журналисты освещают его митинги, и по утрам во всех нацистских газетах по всей стране появлялись репортажи-близнецы. Нераспроданный тираж раздавался бесплатно. Пятьдесят тысяч экземпляров нацистских газет превратились в полмиллиона».

Успех нацистов значительно превзошел прогнозы их противников. Вместо 800 тысяч в 1928 г., теперь за них проголосовало 6 400 000. В Большом Берлине число сторонников нацистов возросло за два года с 50 000 до 550 000 – в 11 раз!

Положение Геббельса в партии укреплялось. Стало стабильным и его семейное положение: в конце 1931 года он, известный ловелас, женился. Его избранницей была Магда Квандт, урожденная Ричель. От первого брака у нее был десятилетний сын Харальд.

Весной 1932 г. должны были состояться очередные президентские выборы. Геббельс чуть ли не в одиночку убеждал Гитлера выдвинуть свою кандидатуру на пост президента. После долгих колебаний Гитлер принял это предложение. 22 февраля 1932 г. во время своего выступления в «Спортпалаце» Геббельс, по его словам, «в течение часа подготавливал аудиторию. Затем я провозгласил, что фюрер будет баллотироваться в президенты. Толпа пришла в восторг, и следующие десять минут превратились в непрерывное чествование фюрера. Все вскочили с мест и кричали от ликования. Казалось, что рухнет крыша».

Позже Геббельс писал: «У меня возникло желание сделать из кампании того года шедевр пропагандистского искусства. Мы творили чудеса нашими плакатами, наша агитация работала безукоризненно. Вся страна сидела и слушала». В последние две недели перед выборами Геббельс выступал по три раза за вечер в разных местах.

Однако выборы 13 марта не принесли победу Гитлеру. Гинденбург получил 18 661 тысяч голосов, кандидат коммунистов Эрнст Тельман – 5 миллионов голосов, Гитлер – 11 338 тысяч. В ходе второго тура за Гинденбурга проголосовало более 19 миллионов, а за Гитлера – 13 417 тысяч. Несмотря на поражение, было очевидно, что число сторонников Гитлера и его партии растет с каждыми выборами.

Сразу же после завершения президентской кампании Геббельс занялся предвыборной агитацией в связи с выборами в ландтаги. Он предложил канцлеру Брюнингу устроить публичную полемику. Канцлер отказался. Тогда Геббельс использовал запись выступления Брюнинга на собрании в Кёнигсберге. При этом Геббельс время от времени останавливал запись речи Брюнинга и язвительно «отвечал» ему. В дневнике Геббельс утверждал: «Публика сходила с ума. Успех был потрясающий».

К. Рисс писал: «С технической точки зрения кампания была проведена блестяще, в ритме крещендо от одного этапа к другому. Геббельс выдавал одну за другой тысяч и идей, и все они были направлены на то, чтобы усилить воздействие на людей, пробудить еще больший энтузиазм. Геббельс производил оглушающий шум, но сказать ему было практически нечего. Сила его механизма легко подавляла всех прочих, за его трезвоном уже никто не мог разобрать, что говорят другие. С полной уверенностью можно сказать, что Геббельс знал свою аудиторию. Небывало грубый уровень его кампаний очень хорошо показывает, что он думал об интеллекте обывателей. Так о чем же говорил Геббельс эти месяцы? О том, что у них дурное правительство, что оно не может восстановить порядок, не говоря уж о том, чтобы добиться процветания. Это было верно».

Усилия Геббельса вновь принесли нацистам свои плоды. Их представительство в местных органах власти возросло многократно. В ландтаге Баварии они получили 43 места против 9 в прежнем составе, в Пруссии – 162 против 9, в Вюртемберге – 23 против одного.

3 июня 1932 г. рейхстаг был снова распущен, а новые выборы назначены на 31 июля. Геббельс опять постоянно выступал на предвыборных митингах. 1 июля он писал: «Мы должны делать наше дело везде: когда стоим, идем, едем в машине или летим в самолете. Можно вести дискуссии везде: на лестнице, в коридорах, в дверях или по дороге на вокзал. Ни минуты отдыха. Мы облетим и исколесим всю Германию вдоль и поперек. Мы прибудем за полчаса до митинга, а может, и позже. Мы взойдем на трибуну и будем говорить. Публике наплевать, что было с оратором до того, как он открыл рот. Ей станет скучно, если он будет не в форме, если в его речи не будет задора, если он не найдет нужных слов. А он все время изнемогает от жары, пытается собрать воедино мысли. Акустика отвратительна, не хватает воздуха, голос становится хриплым. Но на другой день ушлые газетчики напишут, что оратор, к сожалению, «был вялым даже больше обычного».

«По окончании выступления вы чувствуете себя так, словно парились в бане в теплой шубе. Вы бросаетесь в машину, трясетесь еще два часа по скверным дорогам, прибываете на место в два часа ночи, до четырех обсуждаете партийные дела, а в шесть садись в берлинский поезд. И тут болтливый сосед разбудит вас, чтобы дружеской беседой развеять вашу скуку».

«Назад в Берлин… Два дня я диктую тексты для плакатов, брошюр, статей. Я падаю с ног от усталости. А еще пишу речь для радио».

9 июля Геббельс выступил на самой большой берлинской площади Люстенгартен. Как и раньше, он атаковал Веймарскую республику, но особенно доставалось новому правительству Папена: «Я прошу немецкий народ задуматься над последними четырнадцатью годами стыда и позора, упадка и политического унижения… Что изменилось за прошедшие несколько недель? Ничего! Единственное отличие лишь в том, что у тех, кто нами правит, теперь другие лица. А с экономикой дела обстоят по-прежнему – хуже некуда. Новое правительство не приняло никакой программы общественных работ. Нищета растет, и голодный не знает, где ему удастся поесть в следующий раз».

В ходе выборов нацисты существенно укрепили свои позиции. Теперь они стали самой крупной фракцией в рейхстаге. Геббельс был в восторге. 1 августа он записал в дневнике: «Теперь нам осталось все взять в свои руки. Надо сделать короткую передышку, чтобы укрепить позиции, а затем мы покажем, как мы умеем управлять». Через несколько дней он писал: «Раз уж мы взяли власть, мы никогда ее не отдадим. Разве что нас вынесут отсюда вперед ногами».

Однако расходы на предвыборные кампании истощили финансовые средства нацистской партии, несмотря на постоянную поддержку со стороны сильных мира сего. Между тем надвигалась новая кампания по выборам в рейхстаг. 16 сентября Геббельс записал в дневнике: «Эта кампания будет самая тяжелая. Партийная касса пуста. Предыдущие кампании съели все наши фонды». Но Геббельса беспокоило и другое: «От слишком многих речей люди тупеют до бесчувственности… Наши противники надеются, что мы выдохнемся».

Его предчувствия оправдались. Хотя после выборов 6 ноября 1932 г. социал-демократы немного уменьшили свое представительство в рейхстаге – с 133 до 121, коммунисты увеличили число мандатов – с 89 до 100. А нацистов в новом рейхстаге стало меньше: с 230 до 196. Они потеряли голоса более чем 2 миллионов избирателей. Геббельс признавал: «Нам нанесли ощутимый удар». Кроме того, нацистам грозило финансовое банкротство: они были в долгах, а никто не решался выдавать новые кредиты партии, потерпевшей поражение.

Геббельс развернул новое пропагандистское наступление. С одной стороны, он хотел отвоевать тех избирателей, которые проголосовали за коммунистов. Поэтому он атакует «аристократов», собравшихся вокруг Папена. С другой стороны, он пугает немцев «красной угрозой».

Тем временем Гинденбург поручил сформировать правительство генералу Шляйхеру. В переговоры с генералом вступил Грегор Штрассер. Он считал, что Гитлер должен пойти на компромисс и войти в состав правительства Шляйхера. Геббельс и Геринг усиленно отговаривали от этого колебавшегося Гитлера. Под их влиянием Гитлер отверг предложение Штрассера. Последний не воспользовался возникшим положением. Он отказался от борьбы с Гитлером и отошел от дел. Функции Штрассера и его партийного аппарата были переданы другим видным нацистам, включая Геббельса.

Хотя угроза раскола нацистской партии была устранена, ее положение оставалось ненадежным. Многие видные политические деятели Германии были в этом абсолютно уверены. Принимая 15 января 1933 г. министра юстиции Австрии Шушнига, новый канцлер Шляйхер заявил: «Господин Гитлер уже не является проблемой. Его движение перестало представлять политическую опасность. Вся проблема решена. Это – дело прошлого».

В этих условиях Геббельс решил воспользоваться выборами, которые происходили в ландтаг Липпе – самой крохотной земли Германии (ее 150 тысяч жителей обитали на площади в 1200 квадратных километров.) Геббельс непрерывно выступал перед избирателями Липпе, хотя его аудитории нередко насчитывали не более нескольких десятков человек. В дневнике он писал: «В первый же вечер я выступал трижды, преимущественно в маленьких деревнях. Собирались все жители… Все идет прекрасно, лучшего нельзя и желать. Я снова общаюсь с людьми… Я говорю просто и убедительно».

15 января нацисты одержали победу в Липпе. За них проголосовало 39 % избирателей, увеличив на 17 % число голосов по сравнению с прошлыми выборами. Геббельс развернул шумную пропаганду, уверяя, что избиратели Германии вновь повернулись к нацистам. 20 января он писал в «Ангрифф»: «Выбор граждан Липпе – далеко не местное дело. Это проявление чувств, которые охватили граждан всей страны. Огромные массы опять пришли в движение, и движутся они к нам».

Вскоре после выборов в Липпе промышленники Германии во главе с Тиссеном согласились погасить долги нацистов. Одновременно начались закулисные переговоры Гитлера с Папеном, а затем и с сыном Гинденбурга. Наконец, Шляйхер подал в отставку, и Гинденбург поручил формирование правительства Гитлеру.

Мимо рейхсканцелярии шли сотни тысяч нацистов, распевавших «Песню Хорста Весселя». 30 января 1933 г. Геббельс писал в дневнике: «Это похоже на сон». В этот день он провозглашал: «Родился новый рейх! Четырнадцать лет труда принесли нам победу. Мы достигли цели. Германская революция началась».

Правда, через 4 дня Геббельс был более осторожен в своих оценках. Он писал в дневнике: «Партия одержала великую победу, но эта победа не окончательная. У нас есть правительство, программа, воля к возрождению, недостает только доверия немецкой нации». Для последнего замечания были основания: в рейхстаге у нацистов даже в блоке с националистами было менее половины мандатов: 247 из 583. Поэтому на 5 марта 1933 г. были назначены выборы в рейхстаг.

Геббельс писал в дневнике: «Во время совещания у фюрера было решено, что я останусь свободным от министерского поста, чтобы полностью посвятить себя приближающейся кампании. В Берлине были собраны все гаулейтеры. Я ознакомил их с тактикой и техникой предвыборной борьбы. Мы поставили перед собой цель добиться абсолютного большинства».

Для таких надежд были веские основания. Геббельс писал: «Стало намного легче, так как мы можем направить на наши цели всю мощь государства. Печать и радио в нашем распоряжении. Мы покажем, что такое министерство в политической агитации. В средствах мы не ограничены». Еще со времен Веймарской республики радио находилось под контролем государства. Поэтому Геббельс заменил прежних руководителей местных радиостанций на нацистов.

Однако Геббельс не полагался лишь на пропаганду. Из опубликованного после его смерти письма бригаденфюрера СА Карла Эрнста известно, что он в середине февраля провел совещание штурмовиков, на котором был изложен план поджога рейхстага. Эрнст объяснил, что перед штурмовиками поставлена задача: поджечь здание, в стенах которого «слишком много болтают» и обвинить в поджоге коммунистов. Курт Рисс писал, что Геббельс «провел подготовительную беседу с Карлом Эрнстом 18 февраля, это он занимался отбором людей для операции, это он показал помещения в рейхстаге, которые надо было поджечь в первую очередь. Но самое главное, это он уверил Эрнста в том, что полиция не сунется в подземный переход между рейхстагом и домом Геринга». (После «ночи длинных ножей» Карл Эрнст был расстрелян эсэсовцами.) Одновременно Геббельс лично инструктировал 24-летнего голландского коммуниста Мариуса ван дер Люббе, который был затем схвачен полицией на месте пожара.

27 февраля тщательно подготовленный пожар начался. К рейхстагу прибыли Гитлер, Геринг, Геббельс, Папен. Геббельс писал в дневнике, что, побывав на пожарище, «мы с фюрером поехали в редакцию «Фёлькишер беобахтер», чтобы без задержки готовить редакционные статьи и воззвания». В своей газете «Ангрифф» Геббельс писал: «Теперь мы просто обязаны пресечь коммунистическую угрозу. Чего еще ждать, когда двадцатичетырехлетний иностранный коммунист, нанятый русскими и немецкими заговорщиками, мечтающими разнести чуму по всему миру, смог поджечь рейхстаг? Разве мы не должны судить их шайку как закоренелых уголовников? Разве мы не вправе воздать им по заслугам? И разве Провидение не вознаградит тех немцев, которые освободят родину от этого наказания Божьего?»

Геббельс требовал немедленно повесить ван дер Люббе перед зданием рейхстага. Такая спешка объяснялась просто: Геббельс опасался нежелательных показаний голландца в ходе судебного следствия и процесса. Хотя это желание Геббельса не было удовлетворено, кто-то позаботился о том, что в ходе последовавшего Лейпцигского процесса ван дер Люббе пребывал в состоянии близком к невменяемости. Подозревали, что он находился под воздействием сильных наркотиков.

Тем временем Геббельс пустил пропагандистскую машину нацистов на полную мощь. Ее деятельности благоприятствовали запрещение коммунистической партии, разгон социал-демократических митингов. К тому же, как подчеркивал У. Ширер, «имея в своем распоряжении ресурсы национального и прусского правительств, а также огромное количество денег из сундуков большого бизнеса, нацисты развернули такую предвыборную пропаганду, подобной которой Германия не знала прежде. Впервые в истории государственное радио донесло голоса Гитлера. Геринга и Геббельса до каждого уголка страны. Улицы, украшенные флагами со свастиками, гремели от поступи штурмовиков. Происходили массовые собрания, факельные шествия, гремели громкоговорители. На досках были яркие нацистские плакаты, а по ночам – на холмах горели костры. Электорату сулили обещания германского рая, его запугивали коричневым террором на улицах и одновременно – «откровениями» о «коммунистической революции».

Прусское правительство уверяло, будто обладает «коммунистическими документами», в которых содержались указания о том, что «государственные здания, музеи, особняки и главные предприятия должны быть сожжены… Женщин и детей будут ставить перед участниками террористических групп… Поджог рейхстага должен был стать сигналом для кровавого восстания и гражданской войны… Известно, что сегодня по всей Германии осуществляются террористические акты против отдельных лиц, против частной собственности, против жизни и здоровья мирного населения, ради начала гражданской войны».

И все же даже проведенные в такой обстановке выборы 5 марта 1933 г. не принесли нацистам «абсолютного большинства», на которое рассчитывал Геббельс. Хотя нацисты получили 17 277 180 голосов, это составляло лишь 44 % от общего числа. Несмотря на запрет компартии, коммунисты собрали 4 848 058 голосов. Лишь вместе с примкнувшими к ним в рейхстаге националистами нацисты получили на 16 мест более половины мандатов.

13 марта Геббельс возглавил только что учрежденное министерство национального просвещения и пропаганды. В своем выступлении 16 марта 1933 г. Геббельс так определил задачи нового министерства: «Правительство, подобное нашему, должно принять меры, преследующие далеко идущие цели… Оно должно усилить свою пропагандистскую работу, чтобы привлечь людей на свою сторону… Просвещение общества пассивно по своей сути, пропаганда всегда активна… Наше предназначение работать с массами до тех пор, пока они не придут к нам».

451 градус по Фаренгейту

В начале своего знаменитого романа Рей Брэдбери написал: «451 градус по Фаренгейту – температура, при которой бумага книги загорается и горит». Эти слова были еще не известны в 1933 года, когда Геббельс организовал в центре Берлина массовое сожжение книг, объявленных «антигерманскими».

Первое сожжение было проведено 10 мая 1933 г. Тысячи студентов, собравшиеся на площади возле здания берлинского университета после факельного шествия, зажгли груду книг. Среди сжигаемых книг были произведения Томаса и Генриха Маннов, Лиона Фейхтвангера, Арнольда и Стефана Цвейгов, Эрих Марии Ремарка, Джека Лондона, Эптона Синклера, Герберта Уэллса, Эмиля Золя, Марселя Пруста. На площади выступил Геббельс. Он выкрикивал: «Душа немецкого народа снова сможет себя выразить! Это пламя не только освещает конец старой эры, она также зажигает свет новой эры!»

Одновременно Геббельс развернул пропаганду против «критиканов» и «маловеров». Своих главных противников Геббельс называл немецкими словами «Miessmacher» и «Kritikaster». Первое слово употреблялось для обозначения раздражительного и желчного человека, который во всем видел дурную сторону. Второе слово обозначало брюзгу. Кампания против «мисмахеров» и «критикастеров» длилась два месяца. Курт Рисс писал: «По стране прокатилась волна в две тысячи митингов, после чего никто не хотел, чтобы его заподозрили в сходстве с немецкими словами «Miessmacher» и «Kritikaster». А меньше всего этого хотели журналисты».

Подчиненные Геббельсу печать и кинематограф рекламировали своего шефа и его семью. В течение их совместной жизни Магда родила Йозефу шестеро детей. Старшая Хельга родилась в 1932 г., Хильда – в 1934 г., его единственный сын Хельмут – в 1935 г., Хольде – в 1937 г., Хедда – в 1938 г., Хейде – в 1940 г. (По необъяснимой причине имена всех детей, как и сына Магды от первого брака, начинались с латинской буквы «H».)

Розенберг писал: «Как только Геббельс занял пост министра пропаганды, публика стала регулярно, через равные промежутки времени лицезреть его фотографии: Геббельс и Гитлер у камина в Оберзальцберге, на рождественской ярмарке в сопровождении дочери Геббельса, за рабочим столом во время рабочих конференций, произносящим речи в Берлине, Кёльне, Гамбурге и т. д.» Особое раздражение «теоретика партии» вызвал документальный фильм о семье Геббельсов, выпущенный во время войны: «Семья Геббельсов в Шваненвердере, подобострастные слуги, преисполненные королевского величия дети в окружении бесчисленных шёлковых подушечек и игрушек, катающиеся на очаровательных маленьких осликах… Попытка выплеснуть на публику подобное высокомерное самолюбование служила доказательством того, что этот человек постепенно терял всякое чувство достоинства и такта».

Миф об идеальной семье главного пропагандиста Третьего рейха скрывал кризис в отношениях между Магдой и Йозефом. Последний постоянно изменял своей супруге, а затем у Магды Геббельс завязался роман с видным деятелем нацистской партии Карлом Ханке. Этим воспользовались коллеги-соперники Геббельса по руководству партии. Гиммлер стал готовить компромат на Геббельса. На место Геббельса прочили Бальдура фон Шираха, руководителя «Гитлерюгенда», или Альфреда Розенберга. Тогда в дело вмешался Гитлер, потребовавший примирения супругов.

Несмотря на семейные неурядицы, Геббельс не прекращал работы по мобилизацию населения Германии на решение главных задач рейха. Он неустанно создавал новые и новые лозунги, которые можно было прочесть на плакатах и в заголовках газет, услыхать в речах нацистских ораторов. Среди них были: «Пробудись, Германия!», «Наша беда – евреи!», «Народу необходимо жизненное пространство!», «Кровь и грязь!». Заголовки газет создавали впечатление, будто Германия находится под угрозой коварного нападения: «Против большевистско-еврейской мировой опасности», «Евреи – подстрекатели мировой революции», «Наемники иностранного легиона Коминтерна». Тон публикаций в газетах, материалов кинохроники и радиопередач становился все более взвинченным по мере обострения международной обстановки во второй половине 30-х гг.

Но, как и прежде, Геббельс полагался не только на словесные приемы. 7 ноября 1938 г. подоспел подходящий случай. Польский еврей Гершель Гриншпан ворвался в посольство Германии в Париже и застрелил посольского секретаря Эрнста фон Рата. Потом Гриншпан заявлял, что таким образом он мстил за притеснения своих родных, живших в Германии.

Геббельс тут же отреагировал на это убийство. Он писал: «Где находился Гриншпан последние три месяца? Кто ему помогал? Кто его снабдил паспортом? Кто научил его стрелять? Нет, и не может быть сомнений в том, что еврейские организации прятали его у себя в подполье и планомерно готовили его к хладнокровному убийству. В каком закулисье должны мы искать этих людей? Неделями и месяцами крупные еврейские газеты за рубежом подстрекали мир объявить войну Германии и начать с убийства видных представителей национал-социалистического режима». Читатели, возбужденные риторикой Геббельса, вряд ли задумывались о том, что секретарь посольства фон Рат не был «видным представителем» нацистского режима.

После завершения ежегодного торжества в честь мюнхенского «Пивного путча» вечером 9 ноября Геббельс разослал секретные инструкции для проведения «стихийных демонстраций». Их непосредственную организацию осуществлял Р. Гейдрих.

В ночь на 10 ноября по всей Германии начались погромы. По данным Гейдриха было уничтожено 815 магазинов, принадлежавших евреям. Были сожжены 119 синагог, 171 жилой дом. 36 человек было убито и 36 тяжело ранено. Все убитые и раненые были евреями. Около 20 тысяч евреев было арестовано.

Геббельс так комментировал погромы: «Взрыв народного негодования показал, что чаша терпения немцев переполнилась». Во многих странах за пределами Германии события, получившие название «хрустальная ночь» из-за огромного числа разбитых витрин, вызвали огромное возмущение.

Пропаганда как боевое оружие

У Геббельса не было сомнений в правоте захватнической политики.

После вступления германских войск в Чехию он писал: «Области Богемия и Моравия ныне возвращаются под сень Германского рейха… Это всего лишь завершение исторического процесса, который начался еще в 1000 году, когда древнейший богемский летописец Козьма Пражский признал, что Богемия – часть Германии».

Он даже находил «классовые» обоснования для агрессивной политики Германии и Италии весной 1939 г. В своем дневнике от 20 мая 1939 года он писал: «Германия и Италия – два самых пролетарских народа в Европе. Целые страны и континенты находятся под игом богатых наций, которые скопили бесчисленные богатства путем бесцеремонного и подлого грабежа». В своей статье «Классовая борьба наций» он писал: «Есть такие, что не в силах потребить всё, что они произвели, в то время как нуждающиеся сидят на голодном пайке… Вот причина кризиса и напряженности, которые так тревожат Европу». В другой статье он жаловался: «Немецкий народ принадлежит к так называемым неимущим нациям. У англичан есть империя совершенно несоразмерных масштабов… А наша собственная территория слишком мала, чтобы прокормить наш народ».

Одновременно Геббельс запугивал немцев, без конца повторяя об «окружении» Германии враждебными странами. 20 мая 1939 г. он опубликовал статью «В осаде», 27 мая – статью «Еще раз про осаду», а 1 июля он подробно разбирал, что он имеет в виду, говоря об «окружении Германии».

И все же в 1939 г. Геббельс рассчитывал, что Германия сможет добиться разгрома Польши, не ввязавшись во Вторую мировую войну. Он говорил своему заместителю Фриче: «Вся эта болтовня о войне – совершенный вздор. Конечно, наш удар направлен против Польши, но это не будет войной против Запада. У Англии сдадут нервы, и получится новый Мюнхен». Для того чтобы у Англии и других стран Запада «сдали нервы» Геббельс запугивал мир ужасами новой войны. В своей статье «Кто хочет войны?» Геббельс писал: «Если в черный час истории разразится новая европейская война, во всем мире должен раздаться крик: «Евреев к ответу!»

Однако анализируя западную печать, Геббельс первым из нацистских руководителей пришел к выводу, что на сей раз Запад не пойдет на заключение очередного капитулянтского соглашения. Против его вывода возражали Риббентроп и Гитлер.

После заключения советско-германского договора о ненападении 23 августа 1939 г. пропаганда Геббельса совершила резкий разворот. На 25 августа в Мюнхене должна была быть прочитана лекция «Обвиняется Москва – коминтерновский план мировой диктатуры». Ее должны были транслировать по радио. Лекцию заменили концертом русской музыки. 24 августа Геббельс писал в «Ангрифф»: «Мир перед совершившимся фактом: два народа, исходя из общей позиции в международной политике и продолжительной традиционной дружбы, создали основу для взаимопонимания».

Одновременно в геббельсовской печати развернулась антипольская пропаганда. Заголовки немецких газет гласили: «Убит офицер СС!», «Застрелены двое штурмовиков!», «Избита ни в чем не повинная семья!», «Вся Польша в военной лихорадке!», «Хаос в Верхней Силезии!»

В то же время Геббельс одним из первых осознал трудности предстоявшей войны. Он говорил Фриче: «Давайте не будем тешить себя иллюзиями, война будет долгой и упорной».

С начала войны Геббельс стал готовить пропагандистский аппарат к освещению боевых действий. Прежде всего он постарался извлечь уроки из Первой мировой войны. Он писал: «Еще со времен мировой войны мы прекрасно помним, как журналисты бестолково бродили поодаль от передовой, слонялись среди солдат и подслушивали то здесь, то там обрывки разговоров, а потом сочиняли свои истории, настолько далекие от действительности, что у читателей в тылу складывалось совершенно превратное представление о военных действиях».

По приказу Геббельса для освещения боевых действий отбирались журналисты, которых направляли на военные курсы. Они получали минимум знаний о военном деле и их учили искусству писать военные репортажи. После курсов они сдавали экзамены.

Особое внимание Геббельс уделял кинорепортажам. Он раздражался всякий раз, когда считал, что корреспонденты «осторожничали» и не «лезли в гущу боевых действий», и приходил в восторг от таких съемок, которые показывали, что оператор подвергал себя смертельному риску ради нескольких кадров.

В своих сообщениях с фронта германская пропаганда старалась не сильно искажать реальные события. Так Геббельс добивался доверия слушателей и читателей. Одновременно шел учет искажений, которые допускала западная пропаганда. По данным Фриче, только за первые семь недель войны набралось 108 подобных случаев. Геббельс утверждал, что информация, передаваемая по германскому радио, более достоверна, чем западная. Геббельс подчеркивал: «Как солдат не имеет права наносить себе умышленное увечье, чтобы избежать отправки на фронт, так и гражданское население Германии не должно калечить свое моральное состояние, слушая ложь, состряпанную пропагандой противника за рубежом. Нельзя ни на минуту терять веру в нашу военную мощь».

С целью укрепить доверие немецкого народа к официальной пропаганде Геббельс добился в мае 1940 г. выпуска еженедельника «Дас Райх». В этом издании Геббельс, по словам К. Рисса, «намеревался беседовать с немецким народом как бы в неформальной обстановке и неофициальным тоном разъяснять и комментировать злободневные вопросы дня, чтобы установить более тесные отношения с миллионами своих читателей. Как Геббельс сам сказал своим сотрудникам, он хотел разговаривать с народом как журналист, а не как член правительственного кабинета».

Эти усилия, направленные на завоевание доверия немцев, сопровождались не менее активными усилиями по разложению противника. Подчеркивая, что Геббельс использовал неясность для населения Англии и Франции целей войны, Рисс писал, что в пропаганде на Запад «неприятелю на все лады задавали один и тот же вопрос: «Какого чёрта вы ввязались в дурацкую войну?»

Геббельс развернул «войну слухов» против Франции. Тысячи лиц получали письма, в которых содержались выпады против англичан. Назойливо внушалась мысль, что «Англия полна решимости вести войну до последнего француза». В окопах французских солдат распространялись порнографические фотографии, смысл которых сводился к следующему: пока французские солдаты находятся на фронте, их жены изменяют с англичанами.

Французским солдатам были подброшены десятки тысяч поддельных экземпляров бельгийского журнала «Ля герр де 1939». Содержание материалов в них было подлинным, а кроссворды и шарады – продуктами немецкой пропаганды, в ответах которых был заложен деморализующий смысл. На окопы противника сбрасывали листовки с предсказаниями Нострадамуса, из которых якобы следовало, что Германия обязательно победит в этой войне.

Психологическая война велась и военными Германии. Рисс писал: «Если французские солдаты покидали укрытие, противник не открывал по ним огонь. Немецкие офицеры с бесстрастным видом позволяли им уйти невредимыми… Иногда по ночам французским солдатам приходилось восстанавливать разрушенные фортификационные укрепления, и тогда внезапно то место, где они сгрудились, заливал ослепительный свет прожектора, а усиленные громкоговорителями голоса призывали напуганных французов ничего не бояться, дескать, немцы не собираются стрелять, а только хотят помочь их работе освещением».

Тон пропаганды изменился после начала наступления германских войск 10 мая 1940 г. Тогда Геббельс писал: «Теперь на западные государства плутократов обрушилась лавина германских войск. Теперь их армии, наивно веровавшие, что им предстоит только сидеть в ожидании на «линии Мажино» или вольготно прогуливаться вдоль «линии Зигфрида», волей-неволей сойдутся с нами в жестокой и кровавой битве».

С 10 мая по германскому радио стали передавать «специальные радиосообщения». После обращения к слушателям: «Внимание! Внимание! Прослушайте специальное сообщение службы радиовещания!» раздавался гром фанфар. Звучал оркестр из ста музыкантов. Лишь затем следовало очередное триумфальное сообщение.

Во время торжественного празднования в рейхстаге победы на Западе, Гитлер особо отметил заслуги «рейхсминистра доктора Геббельса, организовавшего пропаганду, эффективность которой была неизмеримо выше в сравнении с уровнем мировой войны».

Однако высокая оценка Геббельса Гитлером лишь способствовала обострению интриг против рейхсминистра пропаганды со стороны его коллег по руководству. Риббентроп добился того, что все интервью, которые давал Геббельс иностранным корреспондентам, подвергались предварительной цензуре в министерстве иностранных дел. Так, интервью, которое дал Геббельс корреспонденту газеты «Пополо д'Италия», было сокращено Риббентропом на несколько страниц. При этом Геббельсу было сказано, что сокращение санкционировано Гитлером.

Стычки с Риббентропом не прекращались. «Уж лучше бы он занимался виноделием, – раздраженно говорил Геббельс своим коллегам.

«Тотальная мобилизация – вот веление времени!»

В последние дни перед началом войны против СССР Геббельс предпринимал энергичные усилия по распространению дезинформации. Он писал в своем дневнике 25 мая: «Что касается России, то нам удалось организовать грандиозный поток ложных сообщений. Газетные «утки» не дают загранице возможности разобраться, где правда, а где ложь. Это та атмосфера, которая нам нужна». Геббельс рекомендовал распространять слухи: «Мир с Москвой, Сталин приезжает в Берлин, вторжение в Англию предстоит в самое ближайшее время».

13 июня Геббельс опубликовал статью в «Фёлькишер беобахтер» под названием «Пример Крита». В ней говорилось: «События на Крите убедительно показывают, что в ограниченном морском пространстве эффективность действий люфтваффе ничуть не ниже, а то и выше, чем у морского флота, даже, если бой ведется в неблагоприятных условиях. Корабли теряют свое превосходство, и море становится кладбищем… Сегодня британцы взволнованно обсуждают падение Крита. Поставьте на место Крита Англию, и вы поймете, в чем причины их беспокойства… Фюрер сам произнес замечательные слова о том, что отныне больше нет островов… Если бы два месяца тому назад мы сказали мистеру Черчиллю, что в начале июня завладеем Критом, он бы только посмеялся, не удостоив нас ответом. Однако сегодня Крит в наших руках. Если же сегодня мы скажем ему, что произойдет через два месяца, он опять рассмеется в ответ, но потом ему придется паковать чемоданы и бежать».

Была разыграна постановка с целью создать впечатление, будто этой статьей Геббельс проговорился и выдал заветные планы. Через два часа после того, как номер «Фёлькишер беобахтер» поступил в продажу, его стали конфисковывать в киосках агенты гестапо.

14 июня Геббельс с удовлетворением констатировал в своем дневнике, что «английское радио уже заявляет, что наш поход против России является блефом». 15 июня он писал: «Наша игра полностью удалась». Геббельс лично опровергал слухи о подготовке нападения на СССР. Он заявлял журналистам: «Я знаю, господа, что некоторые из вас думают, что мы готовимся к войне с Россией, но я должен заявить вам ответственно, что на самом деле мы намерены продолжить сражение с Англией. Вторжение необходимо и неминуемо. Прошу вас, стройте свою работу сообразно с моими словами».

Жертвами этой дезинформации становились и советские разведчики. Так представитель ТАСС в Германии И. Ф. Филиппов сообщал в Москву в июне: «Мы твердо убеждены, что Гитлер затеял гигантский блеф. Мы не верим, что война может начаться завтра… Ясно, что немцы намереваются оказать на нас давление в надежде добиться… выгод, которые нужны Гитлеру для продолжения войны». Об этом же шла речь в донесении разведгруппы Харро Шульце – Бойзена из Берлина, в котором говорилось, что «началу военных действий должен предшествовать ультиматум Советскому Союзу с предложением о присоединении к пакту трех».

В ночь с 21 на 22 июня Геббельс собрал руководителей своих отделов и сообщил им о том, что должно было произойти через несколько часов. Им не разрешалось покидать здание и пользоваться телефоном. Через несколько часов после пресс-конференции Риббентропа, на котором было объявлено о начале войны против Советского Союза, Геббельс лично зачитал по радио обращение Гитлера в этой связи.

Одновременно Геббельс распространил свои пропагандистам тайное «указание № 13», озаглавленное «Ответ Германии на предательство еврейско-большевистского Кремля». В инструкциях говорилось: «Вопрос о важности большевистского государства как источника продовольствия и промышленного сырья для Германии не обсуждать и даже не затрагивать… Война ведется не против народов страны большевиков, а против еврейского большевизма и тех, кто его представляет… Еврейско-большевистские главари нарушили договор… Необходимо обращать внимание на неоднократные усилия фюрера, направленные на поиски мира, и на его долготерпение по отношению к постоянным нарушениям договора большевиками».

В своих первых заявлениях после нападения Германии на СССР Геббельс писал о «советских недочеловеках» и предрекал скорый крах Красной Армии. Однако как человек, знакомый с русской культурой и внимательно изучавший советскую систему, в своем дневнике он достаточно трезво оценивал перспективы войны с СССР. Он также понимал, что, благодаря его пропаганде, немцы не знали правды о войне в России. 22 июля 1941 г. он писал: «Операции на Восточном фронте еще не настолько развились, чтобы можно было говорить правду. Вследствие этого мы вынуждены в течение нескольких тяжелых дней скрывать от народа истинную картину». 31 июля Геббельс записывал: «Сопротивление русских очень упорно. Они стоят насмерть… Приблизительное определение советской боеспособности было ошибочно и ввело нас в заблуждение». 10 сентября он писал: «Мы должны постепенно приготовить народ к продолжительной войне». (Видимо, ряд отечественных авторов и пропагандирующие их труды российские СМИ до сих пор верят официальной геббельсовской пропаганде и твердят о разгроме Красной Армии в первые месяцы войны и ее паническом отступлении. Автор же этих утверждений, Геббельс, не принимал всерьез сочиненную им чушь.)

Когда 9 октября 1941 г. после беседы с Гитлером в его ставке Отто Дитрих объявил журналистам на пресс-конференции, что «кампания против большевиков подходит к концу», Геббельс пришел в ярость. Он кричал о «немыслимой безответственности» и о «грубейшей пропагандистской ошибке» за всю войну. Он запретил печатать речь Дитриха в газетах и передавать ее по радио. На следующий день Геббельс высказал более осторожную оценку: «Сегодняшние сражения, которые ведутся на центральном и южном направлении в России, предопределили исход кампании. Однако это нельзя понимать как окончание войны».

В октябре Геббельс провел совещание пропагандистов и журналистов. Рисс писал: «Он объяснил им, какие требования они обязаны неукоснительно выполнять: их репортажи должны быть максимально реалистичными, ничто не должно приукрашиваться, никакие трудности, с которыми сталкиваются войска, не должны затушевываться. Он ставил задачу заставить население в тылу понять, что значит идти вперед по крови и грязи, что значит вспыхнувший от вражеского снаряда танк, что значит голод и трескучие русские морозы. Он требовал от своих людей очистить свои репортажи от показного героизма, ему нужна более или менее правдивая картина тяжелой войны».

Геббельс нервничал. У него открылась язва желудка. Он страдал от бессонницы и вызывал среди ночи массажиста, чтобы массаж успокоил его. Вопреки запрету Гитлера он вылетел в его ставку, где предложил развернуть массированную пропагандистскую кампанию на оккупированных советских территориях. Гитлер отослал Геббельса к Розенбергу, но тот снисходительно заявил, что он знает, как обращаться с русскими.

Узнав о начале советского контрнаступления под Москвой, Геббельс не скрывал тревоги. В циркуляре для пропагандистов он писал: «Потери на фронте невозможно восполнить». В одной из своих статей он утверждал: «Сегодня у немецкого народа есть шанс – самый большой, но в то же время последний… Победа принесет всем нам процветание, а поражение – гибель всему народу».

21 декабря 1941 г. Геббельс обратился к населению Германии сдавать теплые вещи. В этом обращении он признавал, что тыловые службы не смогли обеспечить германские войска подходящей одеждой. Геббельс писал: «Но наш фронт в тылу поможет спасти своих отцов и сыновей от жестокой зимы. Если у вас дома есть какие-то теплые вещи, отправьте их на фронт».

Это обращение вызвало недовольство военачальников. Они считали, что сбор теплых вещей будет шоком для страны. Однако Геббельс добивался именно такого эффекта. Своим сотрудникам он говорил: «Я привел людей в шок, когда сказал им, катастрофа неминуема, если они не начнут тотчас же действовать… Я привел весь народ в состояние шока, и люди, осознав опасность, застыли, как парализованные. Затем загремел наш призыв: «Сдавайте теплую одежду!» И все они, как один, побежали к нам с шерстяными и меховыми вещами, лыжами и бог знает, чем еще. Но испуг уже прошел!»

Перед началом летнего наступления германских войск 1942 г. Геббельс попытался повторить операцию по дезинформации советского руководства. После того, как Гитлер сообщил ему о планах наступления к Волге и Кавказу, Геббельс сообщил своим помощникам: «Начинаем бить в барабаны. Пусть все поверят, что группа армий «Центр» скоро будет задействована в решающем прорыве на Москву. А потом, когда мы убедим противника, что так оно и будет, мы внезапно нападем с юга. Днем я пошлю в издательства за доктором Кригом, расскажу о наших планах и отправлю на Балканы. Криг человек общительный и болтливый, его стараниями все узнают, что мы готовим наступление на Москву».

Разгром немецко-фашистских войск под Сталинградом подействовал на Геббельса отрезвляюще. В своей статье «Горький урок», опубликованной 7 февраля 1943 г., Геббельс писал: «Мы слишком хорошо жили, несмотря на войну… Сегодня фронт нуждается не столько в теплой одежде, сколько в людях… В бесчисленных письмах буквально от всех слоев немецкой нации звучит настойчивое требование перейти к тактике тотальной войны».

Геббельс воспользовался выступлением в «Спортпалаце» 18 февраля 1943 г. для изложения программы «тотальной войны». Свое выступление Геббельс начал словами: «Сталинград был и остается великим тревожным знаком Судьбы германского народа!» Он запугивал собравшихся «ужасами ГПУ» и заявлял: «Решается судьба всей западной цивилизации, чья история насчитывает две тысячи лет». Геббельс обращался не только к присутствующим. По словам Шпеера, Геббельс фактически «умолял Запад помнить об опасности, которая угрожала всей Европе с Востока».

Шпеер считал, что эта тема позволяла Геббельсу «дополнить чисто военную политику Гитлера внешнеполитическими усилиями… В это время Геббельс стремился занять пост министра иностранных дел. С присущим ему красноречием он как-то попытался настроить Гитлера против Риббентропа и, казалось, преуспевал в этом. По крайней мере, Гитлер слушал молча его аргументы, не переводя разговор на более приятную для него тему, как это было для него обычно. Геббельс считал, что он удачно провел дело, когда Гитлер неожиданно стал хвалить блестящую работу Риббентропа и его талант в переговорах с союзниками Германии. Он закончил разговор знаменательным заявлением: «Вы совершенно неправы относительно Риббентропа. Он один из величайших людей, которые у нас есть. История когда-нибудь поднимет его выше Бисмарка». Кроме этого, Гитлер запретил Геббельсу закидывать удочки на Запад, как он попытался это сделать в своей речи 18 февраля.

Однако в речи 18 февраля главный акцент был сделан на тотальной мобилизации ресурсов Германии для нужд войны. Он требовал: «Тотальная мобилизация всех людских и промышленных ресурсов на войну – вот веление времени! Мы добровольно откажемся от многих благ, чтобы увеличить нашу военную мощь так быстро и так значительно, насколько это возможно… Самые суровые меры нельзя считать слишком суровыми, когда на карту поставлена победа». «Тотальная мобилизация» предполагала направление всех мужчин на фронт, а всех женщин – на военное производство.

Очевидцы свидетельствовали: «Геббельс говорил почти час, и его аудитория пришла в полное исступление». Собравшиеся выкрикивали яростно: «Да!», одобряя один за другим требования «тотальной мобилизации». В заключении речи Геббельс подвел итог: «Народ готов на всё. Фюрер приказывает, а мы должны ему подчиняться… Если когда-либо наша вера в победу была твёрдой и непоколебимой, то это сегодня, в час национального единения и внутренней решимости. Мы видим впереди победу и должны завоевать её. Поэтому наш лозунг таков: «Вставай, народ, иди на бой и обрети свободу!» В порыве энтузиазма слушатели подхватили Геббельса на плечи и унесли его с трибуны.

Но верил ли Геббельс тому, что он говорил? Очевидцы утверждают, что эта памятная речь Геббельса была для него лишь упражнением в управлении эмоциями массовой аудитории. Вернувшись домой, он сказал жене: «Невероятное, кошмарное безумие! Если бы я приказал им броситься из окна, они бы даже не задумались!»

Геббельс вместе с Герингом против Бормана

Поражение под Сталинградом способствовало обострению борьбы за власть в Третьем рейхе. Шпеер вспоминал: «Высшее руководство рейха, которое и так разъедали разногласия, зависть и ревность, не сплотило ряды перед лицом угрозы, которая нависла над нами. Напротив, в этом гнезде интриг, которое создал Гитлер, расколов все центры власти, азартные игроки начали вести игру, лишь увеличивая ставки».

По словам Шпеера, во время «сталинградского кризиса», Борман, Кейтель и статс-секретарь Ламмерс «решили более жестко окружить Гитлера. Теперь все приказы, подписанные главой государства, должны были проходить через эту троицу. Предполагалось, что таким образом будет остановлен поток непродуманных решений и положен конец путанице в руководстве. Гитлер был удовлетворен тем, что последнее слово оставалось за ним. Таким образом, противоположные взгляды различных отраслей правительственных учреждений «просеивал» этот комитет Трех».

Против усиления позиций Бормана, Кейтеля и Ламмерса выступил Геббельс. Уже в декабре 1942 г. он собрал вокруг себя группу лиц, которые были готовы помочь ему – Вальтера Функа, Роберта Лея, Альберта Шпеера. Поражение под Сталинградом продемонстрировало крах гитлеровских планов. Во время встречи четверки в начале 1943 г. Геббельс говорил о том, что военные успехи в начале войны были достигнуты без пересмотра серьезных недостатков в системе рейха. Геббельс говорил, что англичанам помог Дюнкерк, так как заставил их мобилизовать экономику для военных нужд. «Сталинград – это наш Дюнкерк!»

Геббельс обращал внимание на ту информацию, которую он получил из писем рядовых немцев. Их авторы призывали покончить с производством предметов роскоши, которые не идут на цели войны. Шпеер предлагал сократить расходы на деятельность контролирующих органов. На совещании четверых говорили и о необходимости удлинить рабочий день административных служащих и тем самым высвободить людей для работы в сфере вооружений. Был поставлен вопрос и о сокращении культурно-развлекательной сферы. Однако попытки Геббельса донести эти предложения до Гитлера были сорваны «комитетом Трех». На стороне «троицы» выступили Фрик и Заукель.

По приказу Геббельса как гаулейтера Берлина в столице рейха были закрыты роскошные рестораны и места развлечений. Геббельс не сделал исключения и для ресторана «Хорхер», из которого Геринг постоянно получал пищу.

Как только Геринг услышал об этом приказе Геббельса, он бросился звонить ему в министерство пропаганды. В телефонном разговоре, длившемся три четверти часа, Геббельс настаивал на полном исполнении приказа. Разъяренный Геринг ответил: «Если вы сегодня закроете ресторан «Хорхер», я завтра открою его под маркой клуба воздушного флота!» На это у Геббельса не нашлось возражения. Но он организовал «стихийную уличную демонстрацию» около ресторана «Хорхер». Демонстранты разбили одну из больших витрин ресторана. На следующий день у дверей ресторана стояли часовые люфтваффе с примкнутыми к оружию штыками. Этот конфликт осложнил отношения между двумя влиятельными деятелями рейха.

Но конфликт длился недолго. Вскоре после речи Геббельса в «Спортпалаце» состоялось совещание, в котором приняли участие помимо Шпеера, Лея и Функа, фельдмаршал Мильх, министр юстиции Тирак, статс-секретарь министерства внутренних дел Штукарт, статс-секретарь Кёрнер. На совещании было одобрено предложение Мильха и Шпеера об использовании полномочий Геринга как «председателя совета министров по обороне рейха», чтобы укрепить тыл Германии во имя войны.

На последовавшем совещании со Шпеером, Леем, Функом, Геббельс говорил: «Так не должно больше продолжаться. Мы здесь сидим в Берлине, а Гитлер не слышит, что мы говорим о существующем положении. Я не могу оказать на него влияние в политическом отношении. Не могу даже сообщить о самых настоятельных мерах в моей области. Все идет через Бормана. Гитлера надо убедить чаще приезжать в Берлин». По словам Шпеера, Геббельс говорил, что «внутренняя политика выскользнула из рук Гитлера. Ее контролирует Борман. Борманом двигают лишь личные амбиции. Его жесткий доктринерский подход представляет большую угрозу для эволюции политики. Прежде всего, надо уменьшить его влияние!»

Геббельс подверг критике и Гитлера. «У нас не кризис руководства, у нас кризис Руководителя! – говорил он. Геббельс считал ошибочным, что Гитлер забросил дела политического руководителя, занявшись военными делами. Шпеер писал: «Его критика показала, что означал Сталинград. Геббельс стал сомневаться в звезде Гитлера, а поэтому и в его победе. И мы также сомневались вместе с ним». Было повторено предложение восстановить деятельность Геринга как председателя совета министров для обороны рейха, как это было предусмотрено постановлением, принятым в начале войны. При этом Геринг получал возможность принимать постановления без согласования с Гитлером. Шпеер подчеркивал: «С этого поста можно было сокрушить власть, узурпированную Борманом и Ламмерсом».

Участники совещания попросили Геббельса направиться к Герингу и помириться с ним после инцидента из-за ресторана «Хорхер». В это время Геринг, обиженный нападками на него Гитлера за провалы люфтваффе, пребывал в Оберзальцберге. Первым к Герингу прибыл Шпеер, который изложил суть решений участников неофициальных встреч и предложил ему принять Геббельса. Во время долгой беседы Геринг жаловался Шпееру, что Борман стремится стать наследником Гитлера и не остановится ни перед чем, чтобы обойти его, Геринга.

1 марта Геббельс записал в своем дневнике, что Шпеер «проделал замечательную подготовительную работу. Если бы я преуспел в том, чтобы переубедить Геринга проводить совершенно новую политику в области войны, то это было бы положительным достижением, значение которого трудно переоценить».

Встреча Геббельса и Геринга состоялась 2 марта и длилась 4 часа. Оба решили забыть о недавних обидах и остановились на том, что их объединяло. Прежде всего, оба решили отстранить от власти самозваный «комитет Троих» из Бормана, Ламмерса и Кейтеля, который взял под контроль информацию, поступающую к Гитлеру. Поставил Геббельс вопрос и об отставке Риббентропа.

Одновременно, по словам Геббельса, было решено, что «надо принять меры для того, чтобы прекратить отсутствие руководства в нашей внутренней и внешней политике. Не надо беспокоить фюрера всеми делами. Фюрера надо освободить от военного руководства». Демагогически Геббельс писал: «Как всегда было во время кризисов в партии, долг ближайших друзей фюрера в минуты опасности сплотиться вокруг него и создать прочную фалангу. Те душевные муки, которые мы сейчас испытываем, пройдут; то, что мы делаем, чтобы преодолеть наши трудности, сохранится».

«Долг друзей» сводился к тому, чтобы значительную часть полномочий Гитлера передать Совету министров по обороне рейха. Геббельс писал: «Этот Совет будет состоять из сильных людей, которые помогали фюреру в революции: они должны собрать силу, необходимую для того, чтобы довести войну до победного конца». Геббельс предложил Герингу собрать заседание совета министров для обороны рейха, сказав: «Вы должны выйти из своего убежища и действовать, как подобает вождю». Геринг, в свою очередь, пообещал добиться поддержки Гиммлера.

С одной стороны, Геббельс старался придать Герингу боевой настрой, а, с другой стороны, стал призывать его к осторожности. Он говорил: «Не сомневайтесь, господин Геринг, мы откроем глаза фюреру на Бормана и Ламмерса. Только мы не должны заходить слишком далеко. Вы знаете фюрера… По крайней мере, нам лучше не говорить слишком открыто с другими членами совета министров. Нет нужды сообщать им, что мы собираемся медленно проткнуть комитет Трех. Мы действуем из соображений лояльности фюреру. Но если каждый из нас поддержит других, то мы скоро возьмем ситуацию под контроль и сможем создать твердую ограду вокруг фюрера».

В начале марта 1943 г. Геббельс и Шпеер отправились в Растенбург. Они решили поставить вопрос относительно возобновления работы совета министров во главе с Герингом, хотя только что произошла очередная бомбардировка союзниками немецких городов, и Гитлер мог опять обвинять Геринга в некомпетентности. В течение целого дня то Шпеер вместе с Геббельсом, то только Геббельс были наедине с Гитлером. Было уже за полночь, когда Геббельс решился подойти к нужному для него вопросу. Однако Гитлер, очевидно предупрежденный Борманом, догадался, куда клонит Геббельс, и неожиданно вызвал представителя люфтваффе при ставке генерала Боденштаца. Гитлер обрушился с бранью на люфтваффе и Геринга. Геббельс и Шпеер пытались успокоить фюрера. Поэтому Геббельс не решился высказать согласованное предложение о Геринге.

18 марта Геббельс, Функ, Лей и Шпеер посетили Геринга. Опять Геббельс и Геринг возмущались триумвиратом из Бормана, Ламмерса и Кейтеля. Геббельс заявил, что надо сделать гаулейтеров подотчетными не Борману, а совету министров во главе с Герингом.

12 апреля была предпринята новая попытка поставить вопрос о совете министров перед Гитлером во время совещания в Берхтесгадене. Было решено начать с атаки на Заукеля, сторонника Бормана, обвинив его в фальсификации данных о поставках рабочей силы. Однако неожиданно Геббельс не явился на это заседание. Зато на него прибыли Гиммлер, Борман и Кейтель. Геринг же почему-то вдруг стал защищать Заукеля. Позже маршал Мильх говорил Шпееру, что гестапо представило Гитлеру доказательства наркомании Геринга, а рейхсмаршалу дали об этом знать. Так рухнул заговор Геббельса в союзе со Шпеером, Леем и Функом против триумвирата Бормана, Ламмерса и Кейтеля.

После этого Геббельс стал искать союза с Борманом и прекратил сотрудничество с Герингом.

«Фюрер жив!»

Поражение немецких войск на Курской дуге и капитуляция Италии заставили Геббельса задуматься о неизбежности поражения Германии. Находясь в ставке Гитлера в Растенбурге, он записал 10 сентября 1943 г. в своем дневнике суть своих рассуждений о сепаратном мире: «Перед нами стоит проблема, к какой стороне мы должны повернуть сначала – к русским, или к англо-американцам. Мы должны признать, что будет трудно вести войну против тех и других одновременно». В беседе с Гитлером Геббельс спросил фюрера, «не стоит ли что-либо предпринять по отношению к Сталину».

Однако его собеседник не поддержал Геббельса. Вероятно, тут сказывались как вера Гитлера в расистские лжетеории, так и убежденность в том, что его главная миссия – уничтожить советскую систему и коммунизм. Еще в июле 1941 года Гитлер говорил на правительственном совещании: «Перед историей я предстану как человек, уничтоживший большевизм». К тому же Гитлер не собирался «уходить».

По словам Геббельса, Гитлер «ответил, что пока ничего не надо делать. Фюрер заявил, что было бы легче договориться с англичанами, чем с Советами. В настоящее время, верит фюрер, англичане могут легче придти в себя… Я же считаю, что Сталин доступнее, так как Сталин является более практическим политиком, чем Черчилль. Черчилль – романтический авантюрист, с которым трудно разговаривать разумно».

После беседы с Гитлером, Геббельс утверждал, что резко изменил свою позицию. Он писал: «Я убежден, что англичане не хотят большевистской Европы в любом случае. Поэтому делая выбор между национал-социалистической и большевистской Европой, они, конечно, выберут национал-социалистов. В настоящее время они лелеют надежду установить господство над Европой после того, как Национал-социалистический рейх и Советский Союз обескровят себя. Как только они поймут, что это невозможно и что им надо делать выбор между большевизмом и некоторым смягчением отношения к национал-социализму, они без сомнения проявят склонность к компромиссу с нами. Я даже склоняюсь к тому, что для нас не было бы выгодно, если бы Черчилля отстранили от власти в Англии. Без сомнения, его преемником был бы Иден. Однако Иден более заражен большевистской идеологией, чем Черчилль. Черчилль – старый антибольшевик, и его сотрудничество с Москвой объясняется сложившейся ситуацией». Геббельс уже был готов забыть свои суждения о том, что Черчилль – «романтический авантюрист» и был готов вести с ним переговоры о сепаратном мире против большевика Сталина, хотя и считал его «более практическим политиком».

В апреле 1944 г. после очередных поражений на советско-германском фронте Геббельс представил Гитлеру меморандум на сорока страницах, в котором доказывал, что надеяться на победу в войне бесполезно. Он вновь предлагал Гитлеру договориться с советским правительством. При этом он был готов уступить СССР Финляндию, северную часть Норвегии и Балканские страны. Гитлер ничего не отвечал на предложения Геббельса. Через три недели Геббельс узнал, что Борман не пропустил меморандум Геббельса к Гитлеру, «исходя из того, что положение на фронте не оправдывает таких крайних мер».

После десанта союзников в Нормандии Геббельс стал направлять основные пропагандистские усилия на запугивание населения Германии и зарубежных стран теми «ужасами», которые якобы ожидали их в случае крушения Третьего рейха. Геббельс предложил некоему литератору Бохову сюжет романа-прогноза, в котором описывалось скорое будущее: «Сталин с триумфом входит в Германию. Происходит стремительная большевизация Европы. Америка и Англия пытаются сопротивляться, но тщетно. Британия превращается в страну с коммунистическим режимом… Мир в ужасе и недоумении вопрошает себя: «Разве этого мы хотели?»

16 июля 1944 г. Геббельс писал: «Победа наших противников принесет не мир, а бесконечные страдания и все возрастающее обнищание не только народам Европы, но и народам всего земного шара. Человеческое существование потеряет смысл, а жизнь превратится в адские мучения».

Геббельс не догадывался, что через 4 дня его собственная жизнь окажется под угрозой. Он, единственный из высшего руководства Германии, оказался в Берлине во время попытки переворота 20 июля 1944 г. А. Шпеер свидетельствовал, что вечером ему позвонил Геббельс и попросил немедленно прибыть к нему в его резиденцию у Бранденбургских ворот. Когда в 5 часов Шпеер прибыл к Геббельсу, тот сообщил: «Я только что получил сведения из штаба, что во всем рейхе происходит путч. В этой ситуации я хотел бы, чтобы вы были рядом со мной. Я иногда действую слишком поспешно. Вы сможете уравновесить это вашим спокойствием. Мы должны предпринять взвешенные решения».

Шпеер вспоминал: «Через несколько минут после моего прибытия я увидел хорошо вооруженных солдат в стальных шлемах с ручными гранатами на поясах и автоматами в руках. Они передвигались к Бранденбургским воротам небольшими группами, готовыми к бою. Они поставили пулеметы у ворот и остановили уличное движение. Тем временем два хорошо вооруженных человека подошли к калитке парка и остановились там. Я позвал Геббельса. Он сразу понял смысл происходившего. Он тут же ушел в спальню, взял несколько пилюль из ящика и положил их в карман костюма, заметив: «На всякий случай!»

Геббельс распорядился узнать, почему у калитки выставлена охрана. Охранники ответили, что им приказано никого не впускать и никого не выпускать из здания.

Геббельс обзванивал всех, до кого мог дозвониться. Он узнал, что войска из Потсдама и других пригородов перемещаются к Берлину. Однако, исходя из того, что телефон и радио работали, Геббельс решил, что заговорщики еще не достаточно хорошо контролируют ситуацию.

К Геббельсу вошел заместитель гаулейтера Берлина Шах, который сообщил, что отрядом, окружившим резиденцию, командует майор Ремер. Шах уверял, что Ремер – преданный нацист. Геббельс тогда пригласил Ремера к себе.

Шпеер вспоминал: «Вошел майор Ремер. Казалось, Геббельс держал себя под контролем, но был напряженным. Было видно, что он сознавал, что всё зависит от этого, судьба восстания, его собственная судьба… Прежде всего, Геббельс напомнил Ремеру о его клятве верности фюреру. Ремер подтвердил свою верность Гитлеру и партии. Однако сказал он, Гитлер мертв. Поэтому он должен выполнять приказы своего командира генерал-лейтенанта Пауля фон Хаазе. Геббельс ответил звенящим голосом: «Фюрер жив!» Увидев, что Ремер был ошарашен, а затем охвачен сомнениями, Геббельс добавил: «Он жив. Я разговаривал с ним несколько минут назад. Честолюбивая небольшая клика генералов начала этот военный путч. Грязный трюк. Самый грязный в истории».

«Известие о том, что Гитлер всё еще жив, вызвало огромное облегчение у этого удивленного молодого человека. Ведь только что он получил необъяснимый приказ окружить правительственный квартал. Обрадованный, но все еще недоумевающий Ремер во все глаза смотрел на нас. Геббельс объяснил Ремеру, что это исторический час, что огромная ответственность перед историей ложится на его плечи. Редко когда судьба давала одному человеку такой шанс. Геббельс сказал, что в руках Ремера воспользоваться этим шансом или упустить его».

«Достаточно было взглянуть на Ремера, чтобы увидеть перемену в нем под влиянием сказанного и понять, что Геббельс уже выиграл. Но теперь министр пропаганды сбросил свой самый крупный козырь. «Сейчас я поговорю с фюрером, и вы тоже можете поговорить с ним. Фюрер может дать вам приказ, отменяющий приказ генерала, не так ли?» – завершил Геббельс на саркастической ноте. Потом он связался с Растенбургом».

«В его министерстве была прямая связь со штабом фюрера. Через считанные секунды Гитлер был у телефона. После нескольких замечаний Геббельс передал трубку майору. Ремер немедленно узнал голос Гитлера и, держа трубку в руках, встал на стойку «смирно». Мы могли слышать только повторявшиеся им слова: «Jawohl, mein Fuehrer… Jawohl!»

«Тогда Геббельс взял трубку, и Гитлер ему сказал, что все улажено. Вместо генерала Хаазе, майору поручалось осуществить необходимые военные меры в Берлине. Кроме того, он должен был выполнять инструкции Геббельса».

Однако к этому времени к Бранденбургским воротам подошла танковая бригада. Танкисты объявили солдатам Ремера, что тот, кто не подчиниться им, будет уничтожен. Шпеер и Геббельс решили, что бригада подчиняется Гудериану, а тот примкнул к заговорщикам. Непосредственным начальником был полковник Болбринкер. Шпеер лично знал его и связался с ним по телефону. Оказалось, что Болбринкер, как и Гудериан, выступили против заговорщиков.

Геббельс решил обратиться к солдатам, стоявшим в саду его резиденции. По свидетельству Шпеера, он произнес речь, которая оказала «магнетическое воздействие» на солдат.

Вскоре Геббельс узнал, что захваченный заговорщиками, а затем освобожденный фельдмаршал Фромм собирается подвергнуть их военному трибуналу. Геббельс понял, что в этом случае будут утрачены важные свидетели заговора. Вместе с Ремером и Болбринкером Шпеер отправился к Фромму, чтобы предотвратить казни.

Тем временем в резиденцию Геббельса стали прибывать сторонники Гитлера, вооруженные гранатами и автоматами. Лишь после этого генерал-лейтенант Хаазе явился к Геббельсу, чтобы арестовать его. Однако он сам был арестован. Затем Геббельс стал вызывать тех офицеров, которых он заподозрил в причастности к заговору. Они прибывали в его резиденцию и их арестовывали.

Геббельс выступил с обращением к народу по поводу путча. Лишь после полуночи выступил Гитлер. Он явно нервничал, и Геббельс был расстроен его речью. Он спрашивал коллег: «Почему Гитлер не посоветовался со мной, прежде чем выступить?» Затем дал интервью майор Ремер. Геббельс прослушал запись интервью и приказал вырезать те части, которые счел неудачными.

Геббельс придавал большое значение тому, как освещался заговор и его разгром. Он старался создать впечатление, что заговор – дело мелких лиц, недостойных упоминания. О Роммеле, Клюге и других не говорилось ни слова.

Поведение Геббельса в дни генеральского путча и его активная роль в следствии по делу заговора 20 июля заметно укрепили его положение. 25 июля 1944 г. Геббельс был назначен имперским руководителем по проведению тотальной мобилизации. Этот пост открывал ему возможность распоряжаться людскими ресурсами всей Германии.

По приказу Геббельса многих рабочих с производства отправляли на фронт. Отчасти их заменяли угнанные люди из оккупированных Германией стран. С 28 июля на работу должны были отправиться все женщины в возрасте до 50 лет. Выдача пособий неработающим женщинам отменялась. Инвалидов войны также привлекали к посильному военному производству. Временно прекращались занятия в школах для подростков старше 14 лет. Их направляли в части противовоздушной обороны. Молодые актеры театра и кино направлялись в цеха по производству оружия. Мелкие театры, газеты, издательства закрывались. Вводилась 60-часовая рабочая неделя. Почта стала доставляться лишь один раз в день. Поездки по стране допускались лишь в случае крайней необходимости. Хотя Геббельс был под большим впечатлением советского документального фильма «Ленинград сражается» и видел в героической стойкости жителей северной столицы Советской страны пример для подражания, его действия были явно запоздалыми. Лишь за несколько месяцев до крушения Третьего рейха, его руководители стали осуществлять те мобилизационные меры, которые были осуществлены в СССР с первых дней войны.

Одновременно Геббельс осуществлял среди мобилизованного населения пропагандистские мероприятия. Для служащих различных категорий были изданы специальные брошюры, в которых рассказывалось, почему их труд особенно важен для достижения окончательной победы.

Решение Гитлера создать «фольксштурм» было поручено выполнять Геббельсу. Согласно декрету, подписанному Геббельсом, каждый мужчина в возрасте от 16 до 60 лет становился членом этой новой военизированной организации. Ополченцам давали нарукавные повязки с надписью «Фольксштурм».

Кризис германского духа и попытки его преодолеть

Однако когда бои развернулись на территории Германии, Геббельс был вынужден признать 5 марта в своем дневнике: «Я верил, что фольксштурм будет сражаться лучше, чем было на самом деле». Впрочем, стали сражаться хуже и солдаты вермахта.

Дисциплина в армии падала. 3 марта Геббельс заметил в дневнике, что «ослабла дисциплина отдания чести… Случаи дезертирства также значительно участились. Предполагают, что в больших городах рейха находятся десятки тысяч солдат, будто бы отбившихся от своих частей, однако на самом деле укрывающихся от фронтовой службы».

Деградация дисциплины нарастала. 4 апреля Геббельс сообщал, что в гау Везер-Эмс «солдаты расхаживают неорганизованными группами, частично побросав оружие. Они подрывают дух и гражданство населения этого гау, в общем упорного и способного сопротивляться. Моральному состоянию народа наносится здесь большой урон. Иногда эти группы солдат даже занимаются грабежом. Их лозунг – «Домой к матерям!»… Руководитель отдела имперской пропаганды Зайффе настоятельно просит передать в его распоряжение отряды полевой жандармерии, чтобы с их помощью задерживать деморализованных, бегущих с фронта солдат».

Вопреки усилиям нацистской пропаганды солдаты на Западном фронте не только дезертировали, но и сдавались в плен. 29 марта Геббельс писал: «К настоящему времени, как заявляет Эйзенхауэр, англо-американцы захватили в плен на Западном фронте 250 тысяч человек. Это совершенно постыдное для нас число, от которого у каждого немца должна броситься в лицо кровь. Если бы в свое время последовали моему совету и вышли из Женевской конвенции, то дело приняло бы совершенно другой оборот».

Упадок духа наблюдался повсеместно в рейхе. 11 марта Геббельс писал: «Моральный дух наших войск и населения на западе исключительно сильно упал». 13 марта Геббельс повторял: «Настроение германского народа, как в тылу, так и на фронте все больше падает. Органы пропаганды рейха постоянно жалуются на это в своих донесениях. Народ чувствует нашу полную бесперспективность в войне». 24 марта 1945 г. Геббельс записал в дневнике: «Присылаемые на мое имя письма отражают глубокую апатию и покорность судьбе».

В тот день Геббельс был вынужден признать: «Население в районах, оккупированных англо-американцами, как откровенно признают гаулейтеры, в ряде случаев вывешивало белые флаги». Он пытался найти этому объяснение в том, что «население очень сильно пострадало от воздушных налетов, и было совершенно сломлено. Таким образом, когда оно немного придет в себя, вероятно, оно опять станет вести себя по-прежнему. Во всяком случае, англо-американцы чрезвычайно рекламируют такое отношение к нему населения. Однако они не сознают, что проявляемое дружелюбие – притворство».

Геббельс находил и другое объяснение поведению гражданского населения: «Но это следует объяснить тем, что люди не хотят терять последние остатки своих домов и квартир… Каждому хочется, чтобы война, если уж она подошла к его дому, как можно скорее прогромыхала дальше. О таких же настроениях сообщают имперские отделы пропаганды из всех районов рейха. Вера в победу у большинства немецкого народа окончательно улетучилась. Люди задают себе вопрос, возможно ли вообще какое-то контрнаступление на востоке».

Наконец, Геббельс, считал, что капитулянтские настроения на Западе вызваны однобокостью нацистской пропаганды. 28 марта он писал: «До сих пор мы в нашей пропаганде относились к англо-американцам слишком снисходительно… Вследствие этого моральный дух наших войск на западе не только не поднялся, а, скорее, понизился. В то же время наша пропаганда ужасов большевиков позволила нам снова укрепить боевой дух наших войск на Восточном фронте и призвать гражданское население к абсолютной готовности к самообороне. На западе этого не случилось в первую очередь потому, что значительная часть немецкого населения, как и наши войска, считает, будто англо-американцы станут обращаться с ними снисходительно. Внешне это, может быть, и будет так, но на самом деле западный лагерь относится к нам куда враждебнее, чем восточный. Чтобы пропаганда опять возымела свое действие, нам нужно внедрить новую систему ее ведения, при которой больше внимания обращалось бы на более подробное описание деталей и тем самым приковывалось внимание к врагу… Выходит, что моральный дух на западе сейчас еще ниже, чем он был в свое время на востоке. Думаю, это объясняется в первую очередь тем, что наши солдаты и население ожидают от англо-американцев более гуманного обращения, чем от большевиков».

1 апреля Геббельс замечал: «Я уже неоднократно отмечал, что наш народ не испытывает перед англо-американцами такого страха, как перед Советами; наоборот, многие радуются их приходу, считая, что тем самым немцы будут защищены от Советов. Жители левобережных районов Рейна, безусловно, проявили очень слабую политическую выдержку. Они были деморализованы продолжительными вражескими бомбардировками и теперь бросаются в объятия англо-американцев – иногда с воодушевлением, а иногда все-таки не без внутреннего сопротивления. Частично, по крайней мере, в некоторых городах и деревнях, население даже активно выступает против наших войск, если те оказывают сопротивление противнику, что, разумеется, действует на наши войска крайне угнетающе. И в самом деле, сегодня, конечно, уже нельзя говорить о сколько-нибудь существенном общем сопротивлении. Правда, кое-где еще держатся отдельные группки, но они, естественно, не имеют никакого значения для продолжения военных операций».

Нежелание гражданского населения воевать многие военачальники считали главной причиной ослабления боеспособности немецкой армии. 27 марта Геббельсу сообщали, что Кессельринг «очень серьезно озабочен признаками морального разложения среди населения в непосредственной близости от фронта… Здесь население выходит навстречу американцам с белыми флагами; некоторые женщины опускаются до того, что приветствуют и даже обнимают американцев. При таких обстоятельствах войска не хотят больше сражаться и отходят назад без сопротивления или сдаются противнику в плен».

Ссылался Геббельс и на доклад Мюллера, составленный по поручению главнокомандующего немецкими войсками на западе. По словам Геббельса, Мюллер «сваливает всю вину за катастрофу только на гражданское население, что вполне соответствует политике генерального штаба, который хочет оправдать и командование сухопутных войск, и особенно себя за события на Западном фронте… В докладе Мюллера подчеркивается, что население встречает англо-американцев с белыми флагами и нередко в деревнях и городах происходит нечто вроде торжественных встреч… А население теперь начало заниматься грабежом. Оно предается панике, вызываемой страхом перед танками противника».

Однако эти выводы военных не разделял Гитлер. Он считал, что «дурное» влияние оказывает не население на армию, а наоборот – армия на население. 28 марта Геббельс писал, что, по мнению Гитлера, «моральный дух в тылу в общем не так уж низок», но он «подвергается дурному влиянию пошатнувшегося боевого духа на фронте». По словам Геббельса, Гитлер «придерживается мнения, что кризисное развитие на Западном фронте является результатом предательства наверху».

22 марта Геббельс писал: «Фюрер полагает, что на западе, несмотря на 20 июля, все еще, по-видимому, действует клика предателей. Только этим, как он думает, можно объяснить тот факт, что такой исключительно мощный рубеж, как Трирский укрепленный район с его долговременными оборонительными сооружениями, почти без боев попал в руки врага. Я с этим не соглашаюсь. Я уверен, что фюрер слишком просто объясняет себе эти события. Я считаю, что их следует объяснить скорее тем, что наши войска, а также их командиры не хотят больше сражаться, что они утратили мужество из-за того, что каждый день и каждую ночь испытывают на себе превосходство противника в воздухе в таких подавляющих масштабах, что уже не видят шансы на победу».

В конечном счете, Геббельс пришел к выводу, что моральный кризис переживает и армия, и гражданское население. Он писал: «Фюрер прав, заявляя, что боевой дух войск и моральный дух народа в стране оказывают влияние друг на друга. Но верно и то, что низкий боевой дух войск во много раз сильнее воздействует на население, и что моральный дух наших войск низок, потому что они не были воспитаны в национал-социалистском духе».

29 марта Геббельс приводил новые свидетельства падения морального духа населения и солдат. Он писал: «Ни народ, ни войска, не желающие больше сражаться, уже нельзя спасти никаким увеличением количества оружия или числа солдат. В Зигбурге, например, у городской военной комендатуры состоялась демонстрация женщин, которые требовали сложить оружие и капитулировать. В своей радиограмме Гроэ отрицает, что эта демонстрация приняла значительные размеры, и заявляет, что командование немецкими войсками на западе искусственно раздуло сообщение об этом событии; тем не менее ясно, что подобные явления, пусть даже и меньших масштабов, все-таки имеются».

Геббельс писал: «В докладе, представленном мне подполковником Бальцером после его возвращения с запада, также обращается внимание на эту общую тенденцию. Весь смысл доклада сводится к тому, что на западе началась исключительно серьезная деморализация, что огромная масса разрозненных и деморализованных частей и подразделений двинулась на восток, что поезда, идущие в восточном направлении, забиты вооруженными солдатами, что о каком-либо сплошном и прочном фронте нечего и говорить, что теперь на запад эпизодически направляются в пешем строю лишь части фольксштурма, тогда как регулярные войска уходят на восток. Это, конечно, создает исключительно опасную ситуацию и вызывает самую серьезную тревогу».

Сталкиваясь с явными свидетельствами того, что недавние нацисты, оказавшись в оккупационной зоне союзников, отрекались от своих взглядов, Геббельс не скрывал своего возмущения. 11 марта он писал: «Больше всего меня раздражает поведение жителей моего родного города Рейдта… Господин Фогельзанг, известный мне в прошлом, как явный национал-социалист предложил себя американским оккупационным властям в качестве обер-бургомистра. При этом он заявил, что вступил в партию только под нажимом с моей стороны, но не имеет с ней ничего общего. Я вплотную займусь этим господином. Я готовлю акцию, чтобы при первой возможности убрать его с данного поста. Эту акцию должны провести берлинские партийные коллеги, которые уже набили себе руку на подобных делах… Эта акция, как я надеюсь, произведет впечатление, с одной стороны, на вражеские оккупационные власти, а с другой – на население левого берега Рейна».

На другой день Геббельс изложил Гитлеру свой план, каким образом можно «убрать посаженного американцами обер-бургомистра Фогельзанга с помощью создаваемой мною берлинской террористической группы. Фюрер вполне согласен с этим. Вообще мы перейдем теперь к активизации партизанской деятельности в оккупированных противником районах. Я могу положить этому хорошее начало в Рейдте».

Особую ненависть у Геббельса вызвали священники, сотрудничавшие с англо-американскими оккупационными властями. Он писал: «Прежде всего на службу к англо-американцами перешли священники. Здесь будет широкое поле деятельности для наших террористических групп. Впрочем, фюрер намерен, если мы опять вернем захваченные районы, предать этих священников военно-полевому суду, о котором они никогда не забудут».

Исчезали и надежды Геббельса на начало полномасштабного сопротивления оккупационным силам союзниками по мере ухудшения материального положения немецкого населения. Рассказывая о положении в оккупированном Кёльне, Геббельс 16 марта писал: «В городе уже свирепствует голод, а за ним стоят по очереди эпидемии… Население впало в апатию». Теперь Геббельс винил жителей Кёльна за то, что они остались в городе: «Эти немцы вынуждены теперь дорого расплачиваться за неподчинение нашим распоряжениям об эвакуации».

29 марта Геббельс писал: «Конечно, американцы могут сообщать, например, что жители Лимбурга приветствовали их манифестациями дружбы и цветами. Я лично полагаю, что подобные сообщения сильно преувеличены, как и вообще все сообщения с Западного фронта, в том числе и наши; тем не менее, кажется, лимбуржцы не забросали американцев камнями. Как показывает опыт, борьба против оккупационных властей начинается лишь тогда, когда население более или менее приходит в себя».

4 апреля Геббельс признавал, что «население Франкфурта показало себя чрезвычайно трусливым и покорным. Противник публикует об этом сообщения, вызывающие краску стыда. Вступившие во Франкфурт американцы были встречены массовыми демонстрациями и лозунгами: «Давайте расцелуемся и будем добрыми друзьями!» Целоваться-то американцы наверняка согласятся – особенно с франкфуртскими женщинами, но что касается призыва стать добрыми друзьями, то время терпит… От таких сообщений просто тошнит».

Пытаясь объяснить себе, почему на оккупированных территориях не развертывается вооруженное сопротивление, Геббельс утешал себя: «Ведь и в занятых нами в свое время вражеских областях дело обстояло так же: партизанская деятельность разворачивалась лишь спустя некоторое время, но потом нарастала». С этой целью Геббельс прилагал усилия для создания организации «Вервольф».

29 марта Геббельс писал: «Отрадно слышать, что назначенный англо-американцами бургомистр Ахена Оппенхоф расстрелян в ночь на среду тремя немецкими партизанами. Я полагаю, что бургомистра города Рендта Фогельзанга в ближайшее время ждет такая же участь. И все-таки я недоволен деятельностью нашей организации «Вервольф». Ее акции развертываются очень уж медленно, что очевидно, объясняется недостаточным нажимом на нее сверху. Во время очередного доклада фюреру я по возможности постараюсь добиться, чтобы руководство ею перешло в мои руки. Я придам ее действиям совсем иной размах, чем это было до сих пор».

1 апреля Геббельс надеялся на то, что «в Западной Германии постепенно начинается партизанская война». Однако он признал, что руководивший до тех пор созданием «Вервольфа» Прюцман не оправдал его надежд. Оправдываясь, Прюцман говорил Геббельсу, что «население в захваченных противником западных немецких областях все еще ведет себя пассивно и настроено против партии». Геббельс отвергал эти объяснения, требуя от Прюцмана «быть очень энергичным». Кроме того, Геббельс рассчитывал активизировать деятельность «Вервольфа» «с помощью пропаганды, которую мы развернем, используя создаваемую нами новую радиостанцию».

2 апреля Геббельс писал: «Деятельность нашей организации «Вервольф» уже вызвала в стане врага немалый испуг. Появился явный страх перед Германией, охваченной партизанской войной, что, как полагают наши противники, заставит Европу еще долгие годы пребывать в состоянии величайшего беспокойства».

3 апреля Геббельс писал о намерении взять в свои руки руководство «Вервольфом». Он это объяснял так: «Я не то чтобы считаю себя склонным к подобной деятельности, а просто полагаю, что для руководства движением «Вервольф» необходимы темперамент и энтузиазм. Это мероприятие не должно быть лишь делом СД с организационными возможностями которого многого теперь уже не достигнешь: время слишком далеко ушло вперед».

Утешая себя, Геббельс 8 апреля привел оценки английской прессы о том, что «упорство немецкого народа выше похвал». Геббельс был удовлетворен и тем, что «в англо-американских кругах теперь чрезвычайно серьезно относятся к действиям организации «Вервольф» – настолько серьезно, что Эйзенхауэр задумывается над тем, не применить ли против ее групп газы… В Лондоне больше всего боятся возникновения хаоса в Германии, из-за которого пришлось бы отложить умиротворение Европы до греческих календ. Зачатки такого оборота событий видят прежде всего в акции «Вервольф»; опасаются, что в результате могла быть перечеркнутой вся англо-американская концепция войны».

Однако и в германском тылу становилось неспокойно. 8 апреля Геббельс признал факт антигитлеровских восстаний в Вене по мере приближения к австрийской столице Красной Армии. Он писал: «В прежних красных предместьях города возникли бунты в таких масштабах, что Ширах был вынужден просить войска взять его под защиту… Само собой разумеется, не следует слишком драматизировать венские события… Но доводить до этого не было нужды».

В тот же день Геббельс записал: «В Берлине-Рангсдорфе впервые с начала войны произошли небольшие беспорядки. 200 мужчин и женщин ворвались в две булочные и взяли себе хлеба. Я сейчас же решаю принять жесткие меры против этого, ибо такие симптомы внутренней слабости и зарождающегося пораженчества ни при каких обстоятельствах не могут быть терпимы. Хотя снабжение продуктами питания сейчас далеко от совершенства, никоим образом нельзя мириться с подобными эксцессами, ибо, если они повторятся, мы так или иначе погибнем. Поэтому я требую, чтобы дело о зачинщиках беспорядков было тотчас же рассмотрено в военно-полевом суде Берлина». Геббельс сообщал, что двое «зачинщиков» будут приговорены к смертной казни: «Я прикажу обоих… обезглавить. О приговоре и ликвидации обоих зачинщиков я велю оповестить население Рангсдорфа плакатами и сообщу берлинскому населению по радиотрансляционной сети с соответствующими комментариями. Полагаю, это подействует весьма отрезвляюще».

Признавая прогрессирующий упадок морального духа в Германии, Геббельс всё больше полагался на террор. 11 марта Геббельс сообщал, что Гитлер «направил на запад генерала Хюбнера, наделив его самыми широкими полномочиями. Теперь там еще можно чего-то добиться только при помощи жестоких мер, иначе будет потерян контроль над развитием событий».

И все же наибольшие надежды Геббельс по-прежнему возлагал на пропаганду. 16 марта Геббельс провел совещание по вопросам пропаганды. Он призывал: «Надо больше заниматься индивидуальной работой, больше импровизировать и придавать нашей деятельности более целеустремленную систематичность. Наши пропагандистские учреждения слишком полагаются на государственный аппарат, которые все еще выделяет им достаточно денег и предоставляет свободу действий, но наша работа становится несколько похожей на плакаты, воздействующие больше на массу, чем на отдельного человека. Такое положение надо срочно исправлять. Мы должны заняться такой пропагандой, какую мы вели в лучшие времена нашей борьбы за власть. Тогда у нас было мало денег и людей для проведения такой пропаганды. Тем не менее, она была великолепной и привела, в конечном счете, к победе».

4 апреля Геббельс включил в дневник свои директивы по пропаганде, подготовленные им накануне. Он подчеркивал: «Вся немецкая политика в области пропаганды и информации должна служить исключительно тому, чтобы укрепить сопротивление, увеличить военные усилия и поднять боевой дух родины и фронта… Главная задача прессы и радио – разъяснять немецкому народу, что западный противник вынашивает те же гнусные цели и те же дьявольские планы уничтожения немецкого народа, что и восточный, и только для видимости пользуется более цивилизованными методами, чтобы обмануть немецкий народ и поймать его на удочку… Следует ярко показывать и комментировать подвиги людей на фронте и на родине. Их нельзя расценивать как отдельные примеры, они должны быть стимулом для всех и призывом ко всей нации следовать светлым образцам в борьбе за нашу свободу». Геббельс призывал разъяснять читателю, «что наша борьба не на жизнь, а на смерть требует напряжения всех сил и мобилизации всех человеческих и моральных ресурсов».

«Революционная» борьба Геббельса за власть

Моральный кризис в Германии сопровождался падением доверия к начальству любого уровня. 3 марта Геббельс признавал: «Слишком ругают офицеров. На них пытаются возложить вину за все неудачи, что приводит в войсках к серьезному подрыву их авторитета». Однако, как справедливо признавал Геббельс, критикой офицеров дело не ограничивалось. В тот же день он писал: «В поступающих ко мне письмах резкой критике подвергается наше военное руководство в целом, а теперь, и лично фюрер». 13 марта Геббельс повторял: «Критикуя в целом военное руководство, он (народ. – Прим. авт.) уже не щадит и фюрера. Его упрекают прежде всего в том, что он не принимает решений по главным военным вопросам, и в первую очередь кадровым».

Чтобы преодолеть кризис Геббельс предлагал «революционные перемены». 28 марта Геббельс писал: «Теперь очень важно, чтобы мы, в руководстве и в ближайшем его окружении, боролись, держались и были стойкими. Следует мыслить по-революционному и прежде всего, действовать по-революционному. Пришел час, когда нужно сбросить последнюю буржуазную скорлупу. Никакие половинчатые меры теперь уже не помогут. Пробил час людей, не знающих полумер, и действий, свободных от всякой половинчатости. Даже если обстановка действительно ужасна, с ней все же можно справиться, приложив все наши силы».

Геббельс объявлял, что даже видные руководители правительства и нацистской партии являются «наполовину бюргерами». К ним он относил не только Шпеера, Геринга, но и Бормана. 28 марта он писал: «Теперь же к власти нужно привести революционеров. Я обращаю на это внимание фюрера, однако фюрер говорит мне, что в его распоряжении очень немного таких людей. Даже наши гаулейтеры на западе во многих случаях оказываются совершенно беспомощными людьми».

Эта «революционная» демагогия нужна была Геббельсу для оправдания своих действий, направленных на отстранение от власти тех, кого он объявлял «бюргерами». Особые усилия Геббельс прилагал для смещения Геринга, который номинально оставался преемником Гитлера. Последние страницы дневника Геббельса пестрят выпадами в адрес руководителя ВВС. 28 февраля 1945 г. Геббельс, восхваляя Гитлера и объявляя его «стоиком и верным последователем Фридриха Великого», писал: «Это должно быть образцом и для всех нас… Если бы только Геринг не был такой белой вороной. Он не национал-социалист, он просто сибарит, не говоря уже о том, что он не последователь Фридриха Великого». Затем сравнив Геринга с Дёницом в пользу последнего, Геббельс замечал: «Жалко, что такой человек не представляет партию, а ее представляет Геринг, у которого столько же общего с партией, сколько у коровы с исследованием радиации. Но… эту проблему нужно решить. Нет смысла замалчивать факты, и, если хотят щадить фюрера молчанием, это не принесет никакой пользы».

Через несколько фраз Геббельс опять возвращался к Герингу. Он писал: «Если кто-нибудь, вроде Геринга, идет совсем не в ногу, то его нужно образумить. Увешанные орденами дураки и некоторые надушенные фаты не должны быть причастны к ведению войны. Либо они исправятся, либо их надлежит устранить. Я не успокоюсь, пока фюрер не наведет здесь порядка. Он должен изменить Геринга внутренне и внешне или выставить его за дверь».

Он был уверен, что рейхсмаршал «грубо нарушает правила приличия, повсюду появляясь при нынешнем военном положении, как первый офицер рейха, в своей серебристо-серой форме. Как по-женски ведет он себя перед лицом событий! Надо надеется, что фюреру теперь удастся сделать из Геринга человека».

Объектами атак Геббельса были даже жена Геринга и люди из окружения рейхсмаршала. Геббельс писал: «Фюрер рад, что жена Геринга переселилась теперь в Оберзальцберг; она всегда оказывала на него только плохое влияние. Да и вообще все окружение Геринга не стоит ломаного гроша. Оно не только не обуздывало его тягу к изнеженности и наслаждениям, а, наоборот, побуждало его предаваться им еще больше».

Геббельс не ограничивался излияниями своей неприязни к Герингу на страницах дневника. Надиктованное им было повторением того, что он высказывал Гитлеру накануне. При этом он учитывал, что, помимо Гитлера, его слушают и близкие к фюреру люди. Он завершал рассуждения о Геринге словами: «У меня сложилось впечатление, что эта беседа с фюрером попала в точку. Мы разговариваем так громко, что адъютанты могут слышать нас у двери. Они очень обрадованы. Эти бравые молодые люди заинтересованы только в том, чтобы партии вернули ее подлинную сущность, потому что только в этом заложена возможность изменить ход войны. Все эти молодые люди стоят на моей стороне и видят во мне человека, который без обиняков выскажет фюреру то, что они думают и что должно быть высказано».

5 марта 1945 г. Геббельс записал, что в беседе с Гитлером он еще раз вернулся «к вопросу о нашей военной авиации». Рейхсминистр получил поддержку: «Фюрер разражается безудержной критикой в адрес Геринга и наших ВВС. Он видит в Геринге подлинного виновника развала авиации». Геббельсу этого было мало, и он задал Гитлеру «вопрос, почему же он тогда не позволяет сменить командование ВВС». Ответ Гитлера («нет подходящего преемника») не удовлетворил Геббельса.

12 марта Геббельс записал: «Фюрер снова несколько раз говорил с Герингом, но безуспешно. Как личность Геринг совершенно опустился и впал в летаргию. Фюрер говорит об этом весьма недвусмысленно. Но невозможно побудить его произвести какие-либо кадровые перемещения в нашей авиации или хотя бы навязать Герингу трудолюбивого статс-секретаря, что я неустанно предлагаю сделать. Фюрер не ждет от этого человека слишком многого; кроме того, он утверждает, что у него нет человека, который мог бы подойти для такого поста. Я возражаю, что такой статс-секретарь, по крайней мере, мог бы навести порядок в неразберихе военной авиации; но фюрер считает, что если такой человек вообще захочет попытаться сделать это, то Геринг его быстро усмирит, ибо не потерпит возле себя видной личности; да, впрочем, у Геринга нет оснований опасаться такого человека, поскольку фюрер никогда не откажется от своего рейхсмаршала. Какая трагедия с нашей военной авиацией! Она пришла в полный упадок, и не видно возможности снова поднять ее. Она попросту утратила почву под ногами».

Но Геббельс не сдавался: «Продолжая разговор с фюрером, я очень энергично критикую лично Геринга и военную авиацию в целом. Я задаю фюреру недвусмысленный вопрос: неужели немецкий народ, в конечном счете, должен погибнуть из-за развала военной авиации, ибо все наши поражения, в общем-то, объясняются именно ее развалом? Фюрер все это признает, но, как я уже подчеркнул, не позволяет склонить себя на кадровые перемещения в военной авиации. Я прошу его хотя бы устранить разрастающуюся там коррупцию. Он считает, что этого нельзя сделать одним махом, а надо действовать постепенно, надо пытаться все больше подрывать мощные позиции Геринга и добиваться превращения его в декоративную фигуру».

Геббельс прибегал ко все новым аргументам в борьбе против Геринга: «Я не скрываю от фюрера того факта, что развал военной авиации постепенно ведет к самым серьезным последствиям и для него самого. Народ упрекает его в том, что он не принимает никакого решения по проблеме воздушной войны, ибо каждый ведь знает, что в создании этой проблемы виноват Геринг. Народ с его нынешними бедами, конечно, невозможно убедить, приводя тот довод, что фюрер должен сохранить германскую верность по отношению к Герингу, о чем он постоянно говорит. Такой довод неубедителен, ибо, в конце концов, не можем же мы погибнуть из-за этого принципа. Я сообщаю фюреру некоторые подробности о военной авиации, которые стали известны только в результате проверки подготовки к тотальной войне. Большинство их фюрер знает, они его совсем не волнуют, а только завершают картину, которую он составил себе о Геринге и военной авиации. Несмотря на это, я считаю, что должен настойчиво действовать и дальше в этом направлении по принципу: капля камень точит».

На другой же день после того, как союзные самолеты разбомбили рейхсминистерство пропаганды, 13 марта Геббельс возобновил атаку на Геринга. Геббельс писал: «Все, кто видел пожар, в один голос выражают презрение и ненависть к Герингу. Все то и дело спрашивают, почему, наконец, фюрер не принимает решительных мер в отношении и его, и военной авиации».

Об этом Геббельс поспешил рассказать Гитлеру. Он писал: «Фюрер приглашает меня к себе для краткого разговора. Мои слова производят на него очень сильное впечатление. Я рассказываю ему о причиненных разрушениях… Я не могу умолчать также о резкой критике по адресу Геринга и военной авиации. Но когда начинаешь говорить на эту тему с фюрером, то всегда слышишь одну и ту же песню. Он приводит причины развала военной авиации, но не может решиться сделать из этого выводы. Он рассказывает мне, что со времени последнего разговора с ним Геринг совершенно сломлен. Но какая от этого польза! Я не испытываю никакого сострадания к нему. Если он в одном из последних столкновений с фюрером, возможно, и утратил выдержку, то это лишь незначительное наказание ему за ужасные страдания, которые он причинил и продолжает причинять немецкому народу».

«Я еще раз прошу фюрера решительно вмешаться наконец в это дело, ибо дальше так продолжаться не может. Мы не можем, в конце концов, губить народ лишь потому, что не обладаем решимостью вырвать корни нашего несчастья. Фюрер рассказывает мне о постройке новых истребителей и бомбардировщиков, от которых он кое-что ожидает. Но мы уже так часто слышим об этом, что просто нет больше сил возлагать на них особую надежду. Кстати, уже довольно поздно, чтобы не сказать – слишком поздно, ждать решительных успехов от подобных мер».

«Фюрер добавляет, что он еще до войны постоянно требовал создания скоростных бомбардировщиков, поскольку скоростные бомбардировщики, прежде всего типа «москито», обещали достижение большого успеха в бомбардировке вражеских городов. Но этого не сделали, как и многого другого, и нет никакого проку в том, что фюрер говорит сегодня, что хотя он и настаивал на нужных вещах, но не добился их осуществления. Тут, добавляет фюрер, Геринг всегда разбирался во всем лучше».

Геббельс не упускал ни одного удобного случая для атак на Геринга. 19 марта после очередного массированного налета союзной авиации на Берлин, Геббельс передал помощнику Гитлера Шаубу сводку о последствиях этого налета, снабдив «его на дорогу доброй порцией критики в адрес военной авиации и Геринга».

На другой день Геббельс нашел новый повод для своих атак на Геринга. 20 марта он писал: «Как сообщает «Иоахимсталер цайтунг», Геринг застрелил зубра и передал его в распоряжение беженцев. Это сообщение полно психологических просчетов и, пожалуй, представляет собой кульминационный пункт в моральном смятении Геринга и его окружения. Я передаю это сообщение фюреру и приписываю от себя, что оно напоминает об одной принцессе из дома Бурбонов, которая, видя массы, штурмующие Тюильри с криком «Хлеба!», наивно спросила: «А почему эти люди не едят пирожные?» Фюрер подхватывает этот комментарий и чрезвычайно резко отчитывает Геринга во время очередного обсуждения обстановки, а потом еще довольно долго беседует с ним с глазу на глаз. Можно себе представить, чего он там наговорил. Но какая от этого польза? Общественность ничего об этом не узнает, она видит только полный крах военной авиации и неспособность Геринга и его сотрудников справиться с этим позором. Фюреру придется назначить нового главнокомандующего военно-воздушными силами».

И тут Геббельс называл неожиданную кандидатуру, которая могла бы заменить Геринга: «Различные круги предлагают на этот пост Дёница, и я бы не считал, что это предложение такое уж нелепое. Дёниц показал – в восстановлении свободы действий подводного флота, – что он способен справиться даже и с таким серьезным техническим кризисом. Это солидный и честный работник, и он наверняка поставил бы военно-воздушный флот, пусть и в его нынешнем уменьшенном составе, на ноги».

Одновременно Геббельс прибегал к прозрачным историческим аналогиям, чтобы подсказать Гитлеру необходимые действия по отношению к Герингу. 20 марта он писал: «Что касается вопроса о Геринге, то я намерен послать фюреру одну главу из Карлейля, где рассказывается, как поступил Фридрих Великий с принцем прусским Августом-Вильгельмом, когда тот совершенно испортил ему циттауское дело. Фридрих устроил над своим родным братом расправу, которую я считаю образцовой. Свое родство он при этом совершенно игнорировал, И когда Август-Вильгельм пригрозил ему, что уедет в Дрезден, он лишь коротко известил его письменно, что ближайший конвой в Дрезден отбывает в тот же вечер. Как известно, Август-Вильгельм вскоре после этого с горя скончался, но Фридрих ничуть не был этим смущен и не чувствовал никаких угрызений совести. Вот это я называю «по-фридриховски»! Так следовало бы действовать и нам, чтобы разделаться с людьми, явно неспособными выполнять свой долг в партии, в государственной сфере или же в рядах вермахта. Во всяком случае, колебания в отношении Геринга привели нацию к тяжелейшим бедам».

Свои исторические экскурсы Геббельс подкреплял и деловыми аргументами в пользу радикальной перестройке люфтваффе. Он писал: «Я посылаю фюреру меморандум по вопросу о реформе военно-воздушных сил. Сейчас военная авиация действует в ограниченном радиусе, а содержит столь громоздкий аппарат, который никак не соответствует стоящим перед ней задачам. Возможности ее крайне ограниченны; следовательно, нужно привести в соответствие с ними и аппарат. В составе военно-воздушных сил в настоящее время все еще находится полтора миллиона человек. Я считаю, что тут вполне достаточно 300–400 тысяч, тем более что значительная часть зенитной артиллерии передана фронту, а оставшиеся орудия располагают лишь очень незначительным количеством боеприпасов».

Гитлер поддержал заявление Геббельса. По его словам, «всё, что фюрер рассказывает о ВВС, звучит как сплошное обвинение против Геринга. И, тем не менее, он не может отважиться на решение вопроса о самом рейхсмаршале. Поэтому его обвинения совершенно беспредметны, поскольку они не влекут за собой никаких выводов. И я говорю ему об этом совершенно открыто. Ведь народу ничего не известно о том, что думает фюрер о ВВС. Так что и его жалобы на них не имеют никакой психологической ценности, Но фюрер твердо остается на своей точке зрения. Мне не удается поколебать его даже в самой незначительной степени. Он все еще держится за Геринга, хотя в чисто человеческом плане, а также в том, что касается его практической деятельности, он его осуждает самым резким образом. Таких отрицательных суждений я не слышал ни об одном коллеге из его окружения. Его критика принимает самый острый характер». Казалось бы, Геббельс должен был испытывать удовлетворение. «Однако – констатирует Геббельс, – выводов из этого пока не делается».

Геббельс вновь напомнил Гитлеру о том, как Фридрих II «обошелся со своим братом и наследником прусского престола Августом-Вильгельмом, когда тот вывел из сражения свою потрепанную циттаускую армию». Однако опять Гитлер разочаровал Геббельса: «Этот пример не произвел на фюрера никакого впечатления. Он говорит, что условия Семилетней войны были иными, нежели сейчас, и что он не может себе позволить на нынешней стадии войны столь радикальные перемены в личном составе. Кроме того, у него якобы нет в распоряжении человека, который мог бы заменить Геринга».

Геббельс опять возражал: «Но и это не так. У нас есть по крайней мере дюжина людей, которые в любом случае действовали бы лучше, чем действует в настоящее время Геринг». И тут он опять предложил кандидатуру Дёница. Однако, по словам Геббельса, «фюрер полагает, что у Дёница так много хлопот с подводным флотом, что он не сможет взять на себя дополнительную заботу о военной авиации».

Тогда Геббельс вернулся к истории про зубра. Геббельс уверял, что «эта история наделала много шуму и доставила Герингу большие неприятности». Однако и эта история не помогла Геббельсу «сдвинуть дело с места».

Но неутомимый интриган тут же рассказал Гитлеру о том, как Геринг «на двух специальных поездах отправился в Оберзальцберг, чтобы навестить свою жену». Геббельс подчеркивал: «Страшно даже подумать, что человек, ответственный за германские ВВС, находит время заниматься личными делами».

В борьбе против своих политических противников Геббельс обращался к общественному мнению. За неимением данных социологических опросов он использовал письма, которые направляли ему подданные рейха. 24 марта Геббельс записал в дневнике, что «повсеместно совершенно открыто говорят о кризисе руководства. Геринг, Лей и Риббентроп вызывают решительное осуждение у всех авторов писем. К сожалению, даже и фюрера теперь все чаще упоминают в критических высказываниях. Если в письмах, адресованных мне, я выгляжу несколько лучше, то это не следует переоценивать». Геббельс уверял, будто «все наши неудачи люди единодушно объясняют превосходством англо-американцев в воздухе. Считают, что с Советами мы бы справились, если бы, по крайней мере, очистили воздушное пространство рейха от противника».

26 марта Геббельс для оценки настроений населения Германии использовал сведения, которыми поделился с ним вернувшийся из поездки по югу страны его заместитель Вернер Науман. Геббельс писал: «Повсюду задают один и тот же вопрос: когда наконец фюрер предпримет персональные изменения в высшем руководстве рейха, которых требует весь народ? Критика – и это известно всем – направлена главным образом против Геринга и Риббентропа. Поскольку фюрер упорно отказывается предпринять здесь какие-либо изменения, это постепенно порождает не только кризис руководства, но и настоящий «кризис фюрера».

Однако 28 марта Геббельс опять с огорчением признал, что Гитлер «не делает никаких перестановок в личном составе – ни в правительстве рейха, ни в дипломатическом корпусе. Геринг остается на своем посту, Риббентроп тоже. Все неудачники – по крайней мере, в высшем руководстве – сохраняют свои посты, а, по-моему, очень нужно было бы заменить некоторых людей именно здесь, поскольку это имело бы решающее значение для поднятия морального духа нашего народа. Я все настаиваю, и настаиваю, однако никак не могу убедить фюрера в необходимости предлагаемых мною мер. В общем, мне снова придется отложить свои планы до следующего раза».

1 апреля Геббельс с явным удовлетворением обратил внимание на доклад начальника имперского управления пропаганды Родде. В нем, по словам Геббельса, «очень верно оценивается нынешнее отношение немецкого населения к нашей военной авиации и к Герингу. В этом докладе и в других многочисленных письмах, прежде всего, поднимается вопрос о том, почему за неисполнение приказа о разрушении моста через Рейн у Ремагена были вынесены драконовские приговоры, которые были немедленно приведены в исполнение, тогда как лиц, ответственных за катастрофу в войне в воздухе, не привлекли ни к какой ответственности. Требуют, например, военно-полевого суда над Герингом с вынесением ему смертного приговора. Авторы писем теперь совершенно не скрывают своих настроений и даже не стесняются ставить под письмами свои имена и полные адреса».

Вряд ли можно понять быструю и резкую реакцию Гитлера на радиограммы Геринга, приведшие к аресту рейхсмаршала, если не учесть, что этому предшествовали долгая и упорная кампания Геббельса против престолонаследника. Добился Геббельс и отстранения от власти других лиц, которых он постоянно очернял в глазах Гитлера – Риббентропа, Розенберга, Шпеера. Правда, ему не удалось добиться исключения из правительства «бюргера» Бормана и неоднократно критикуемого им Лея. Но зато Дёниц, которого он не раз восхвалял, был назначен Гитлером рейхспрезидентом. «Революционер» же Геббельс добился того поста, который занял Гитлер 30 января 1933 года.

В последний день своего пребывания в бункере Шпеер встретил Геббельса. По словам Шпеера, тот «сказал, что его жена и его шестеро детей живут в бункере как гости Гитлера для того, чтобы окончить свои жизни в этом историческом месте». Однако, как отмечал Шпеер, «в отличие от Гитлера, Геббельс, казалось, полностью контролировал свои мысли и эмоции. Он не проявлял ни единого признака человека, который решил свести счеты с жизнью». То обстоятельство, что Геббельс не свел счеты с жизнью одновременно с Гитлером или спустя некоторое время, а стал активно исполнять обязанности главы правительства, обратившись с письмом к И. В. Сталину, подтверждали впечатления Шпеера.

* * *

Признав безупречными ряд деятелей из своего окружения, Гитлер противопоставил их тем, кого он изгнал из последнего правительства рейха. Возможно, он исходил из того, что, в отличие от «проштрафившихся» руководителей Германии, эти лица не допустили таких грандиозных провалов, которые были допущены сухопутной армией, авиацией, внешнеполитическим ведомством и другими властными структурами рейха. Как говорилось выше, Гитлер противопоставлял военно-морской флот, руководимый Дёницем, другим вооруженным силам Германии. Возможно, что, несмотря на свое недовольство публичными выступлениями Лея, он высоко оценил его деятельность на посту руководителя Трудового фронта, так как в Германии не было случаев массовых рабочих выступлений против режима. По схожей причине Гитлер мог считать эффективным контроль Бормана над партийным аппаратом. В то время как в армии, а в последние дни существования рейха и в СС, возникли заговоры против его власти, аппарат нацистской партии оставался верен своему фюреру. Наконец, Гитлер мог быть доволен деятельностью Геббельса и его пропагандистского аппарата. Несмотря на глухое недовольство руководством рейха, немцы до последних дней продолжали в целом верить официальным заявлениям и идти на жертвы и смерть во имя уже проигранного дела.

Однако эти достижения были весьма относительны. «Успехи» военно-морского флота, возглавлявшегося Дёницом, выглядели таковыми лишь на фоне поражений сухопутной армии и авиации Германии. Как и все вооруженные силы Германии, военно-морские соединения рейха терпели поражения, а на последнем этапе войны их деятельность была фактически парализована. Несмотря на то, что открытых забастовок и иных выступлений трудящихся Германии не происходило, ропот среди рабочих на предприятиях рейха нарастал. При этом особую ненависть среди рабочих вызывал вождь Трудового фронта Роберт Лей. Хотя нацистская партия избежала расколов, к концу существования рейха многие гаулейтеры игнорировали приказы Гитлера и указания Бормана об уничтожении германского хозяйства. Даже «успехи» Геббельса в управлении массовым сознанием немцев были ненадежными. Сам рейхсминистр признавал сильный упадок духа, как среди гражданского населения, так и среди военнослужащих.

Непрочность нацистского режима проявилась в поведении немцев на оккупированных союзниками землях. Немецкое население демонстрировало свое нежелание сражаться против оккупационных властей, охотно шло на сотрудничество с ними, а в ряде случаев даже приветствовало приход союзников. Ни Лею, ни Борману, ни Геббельсу не удалось организовать подпольной борьбы против оккупационных властей, если не считать отдельных терактов, совершенных членами «Вервольфа». Поражение Германии вскрыло внутреннюю гнилость нацистского режима и всех его звеньев, а не только тех, что возглавляли Геринг, Гиммлер, Риббентроп и военачальники. Решение Гитлера наказать одних и возвысить других свидетельствовало о его неспособности к объективной оценке, которая требовала бы признания коренной порочности возглавляемого им строя и всей его политической и государственной деятельности.

Глава 11. Зарвавшийся игрок

Уничтожение трупа Гитлера в пламени среди развалин горящего Берлина подвело черту под его государственной деятельностью, начавшейся с факельного шествия торжествующих нацистов 30 января 1933 года и пылающего рейхстага. Жизнь и политическая карьера Гитлера наглядно доказала, что афоризм Наполеона («От великого до смешного – один шаг») и афоризм Карла Маркса («История совершается сначала как драма, а затем повторяется как фарс») можно прочесть по-иному. После Гитлера стало ясно, что порой история может начинаться как фарс, а завершаться как трагедия, а от смешного до грандиозного может быть также совершен небольшой по историческим меркам шаг.

Начало политической карьеры Гитлера сопровождалось появлением множества анекдотов и карикатур. Путч 9 ноября 1923 года в Мюнхене, в ходе которого Гитлер объявил о захвате власти, стреляя в потолок в пивной и затолкав в подсобное помещение членов баварского правительства, казался абсурдным фарсом. Даже внешне Гитлер напоминал персонажа из комедий Чарли Чаплина. Однако парадоксальным образом человек, начинавший свою политическую карьеру с произнесения истерических речей в пивных, впоследствии заставил весь мир с трепетом прислушиваться к его публичным заявлениям, которые порой вызывали острейшие международные кризисы. Рассуждения автора «Майн кампф» на страницах этой книги как лучше организовать побоища в питейных заведениях, имели продолжение в разработках грандиозных военных операций, которые несли смерть миллионам людей и разрушения тысячам городов и сел. Продолжение гитлеровского фарса увенчалось грандиозной глобальной трагедией.

И все-таки даже в часы своего зловещего величия Гитлер не переставал быть объектом насмешек. Не случайно, когда гитлеровские войска стояли под Москвой, Сталин сравнил Гитлера с котенком, попытавшимся повторить деяния «льва» Наполеона. Во всем мире художники продолжали рисовать карикатуры на Гитлера, актеры пародировали его истерические речи, поэты придумывали эстрадные куплеты о фюрере, а Чарли Чаплин изобразил его в сатирическом фильме «Диктатор».

В то же время Гитлер оставался предметом серьезного внимания со стороны мирового сообщества, по крайней мере, с начала 1933 г. по май 1945 г. От его заявлений зависели состояние международных отношений и безопасность соседних с Германией государств. Для многих миллионов людей во всем мире человек, объявивший себя фюрером германского народа, отнюдь не казался веселым клоуном, а был воплощением вселенского зла. В то же время для миллионов немцев и сторонников фашистских идей за границами Германии Гитлер был предметом обожания, и они связывали с его именем свои чаяния и надежды.

Огромная власть, которую сосредоточил в своих руках Гитлер, заставляла и его обожателей, и его противников связывать политику Германии с его личностью. При жизни Гитлера и после его смерти его личными качествами нередко объясняли политику нацистского государства, историю Третьего рейха и Второй мировой войны. При этом забывали, что Гитлер был порождением социальных и политических процессов, происходивших как в Германии, так и за ее пределами. Приход Гитлера к власти не столько был следствием черт его характера, сколько свидетельством того, что качества, которые он обрел к началу политической деятельности, оказались востребованными той средой, которая выдвинула его к руководству.

Превращение в «бандитов, убийц, дьяволов»

Анкетные данные Гитлера вряд ли позволяют понять, почему он смог занять руководящее положение в нацистской партии. По сравнению со своими коллегами по руководству у Гитлера было лишь одно небольшое преимущество. Рожденный 20 апреля 1889 года он был старше по возрасту многих из них. Из упомянутых выше ведущих деятелей государственного и военного руководства, он был старше всех, за исключением Гудериана. В то же время он еще не был старым, и празднование его пятидесятилетия 20 апреля 1939 года пришлось на пик его правления.

Судя же по остальным данным его биографии, создается впечатление, что происхождение Гитлера могло помешать, а не помочь ему выдвинуться в партии, отличавшейся крайним национализмом. Ведь будущий фюрер Германского рейха долго не имел германского гражданства, так как родился в небольшом австрийском селении Браунау, расположенном на границе с Германией.

Среди руководителей рейха были такие, кто имел предков, известных в германской истории со времен Тридцатилетней войны. Исследователи же родословной Гитлера приходили к выводу, что уже в начале XIX века сведения о Гитлерах терялись, а эта фамилия имела богемские корни и скорее всего, принадлежала чешским крестьянам.

Некоторые же журналисты в 30-х годах утверждали, что происхождение Гитлера было не только скромным, но даже сомнительным. Тогда им удалось выяснить, что отец Гитлера Алоиз имел сначала фамилию Шикльгрубер. Это было вызвано тем, что Алоиз был внебрачным сыном Анны Шикльгрубер и носил до 40 лет фамилию матери. Журналисты объявили, что поэтому и сына Алоиза Адольфа следует именовать Шикльгрубером.

Лишь позже историки А. Баллок, У. Ширер, Й. Фест и другие подробно рассказали про обстоятельства рождения Гитлера. Они доказали, что в 1877 году за 12 лет до рождения будущего фюрера некий Георг Гитлер признал Алоиза своим сыном, рожденным вследствие его внебрачной связи с Анной Шикльгрубер. Однако, получив фамилию Гитлер и затем женившись, Алоиз стал отцом Адольфа, который с рождения также стал обладателем этой фамилии. И тем не менее, легенда о том, что первоначально Гитлера звали Шикльгрубер, прижилась и укоренилась вопреки усилиям историков. Так, например, статья «Гитлер» в 4-м томе «Советской исторической энциклопедии» (М., 1963) открывалась замечанием о том, что «настоящая фамилия – Шикльгрубер». Давно опровергнутую версию продолжали повторять различные авторы и позже (например, небезызвестный Виктор Резун-Суворов).

Правда, скромное происхождение не было минусом, а плюсом в партии, в название которой было слово «рабочая». Поэтому сын управляющего текстильной фабрики Геббельс говорил о своих «крестьянских корнях», а сын помещика Лей говорил о том, что он – выходец из народа. Однако, как они, а также другие ведущие деятели рейха, Гитлер не имел ни крестьянского, ни рабочего происхождения, так как был сыном таможенного чиновника.

Гитлер уступал большинству из деятелей рейха по уровню образования, столь необходимого для руководства Германией в XX веке. Гудериан и Дёниц имели специальное военное образование. Дипломы об окончании высших учебных заведений имели все упомянутые выше деятели рейха, за исключением Гитлера, Бормана и Риббентропа. Правда, хорошая общеобразовательная подготовка будущего рейхсминистра иностранных дел в период его детства и юности отчасти компенсировала отсутствие у него высшего образования.

У Гитлера не было такого компенсирующего фактора. В реальном училище он лоботрясничал и плохо учился: у него были неудовлетворительные оценки или «тройки» по всем предметам, кроме гимнастики, поведения и рисования. В 16 лет после смерти своего отца Гитлер впервые принял решение, которое резко изменило ход его жизни: он бросил реальное училище, так и не получив аттестат зрелости. К этому времени Гитлер вообразил, что образование ему не нужно, так как он обладает талантами художника и музыканта. Его мать даже купила ему рояль, и четыре месяца он учился играть, но вскоре музыкальные занятия ему наскучили.

Но Гитлер не прекратил рисовать. В октябре 1907 г. он пытался поступить в Венскую Академию художеств, но его пробный рисунок был отвергнут, и он не был допущен к экзаменам. Позже Гитлер подрабатывал продажей собственных акварелей с видами знаменитых зданий Вены. Выбор объектов для его рисунков, возможно, объяснялся тем, что в это время он мечтал стать архитектором. Не исключено, что последнее обстоятельство способствовало в последующем его сближению с архитекторами по образованию Розенбергом и Шпеером.

Не исключено, что если бы у Гитлера было больше художественного таланта, то во время своего пребывания в Вене, когда он рисовал городские здания, а в часы досуга любил подолгу рассуждать о судьбах германских народов, он вполне мог бы сойти за живое воплощение образа австрийского художника Алоиза Гарца, созданного Джоном Голсуорси в повести «Вилла Рубейн». Выходец из горной части Австрии Алоиз Гарц был склонен к страстным монологам о борьбе тирольцев за независимость. Даже внешние черты Гарца были схожи с Гитлером в молодости: «худое лицо», «серо-голубые глаза», «длинный тонкий нос», «шапка темных волос». Сходство было и в одежде Гарца и Гитлера. Наверное, это сходство объяснялось тем, что как и Гитлер, герой повести был этническим австрийцем, а в период пребывания в Вене Гитлер старался подражать манерам столичных художников. Правда, повесть была написана в 1900 году, когда Адольфу Гитлеру было 11 лет и он еще жил в деревне Браунау, вдали от Вены. Однако даже таким малоизвестным художником, каким был герой повести Голсуорси, Гитлер не стал.

Второй раз попытавшись поступить в академию и снова потерпев неудачу, юный Адольф, ожидая, когда мир признает его талант художника, продолжал бездельничать. Сначала он жил в Линце, куда переехал с матерью. После смерти матери в конце 1907 г. он окончательно переселился в Вену, Последовавшие пять лет Гитлер назвал «самым печальным временем своей жизни». В то время как его коллеги в этом возрасте поступали в высшие учебные заведения или находили постоянную работу, Гитлер ограничивался поиском случайных заработков. Позже в 1938 году, прибыв после аншлюса в венский отель «Империал», Гитлер вспоминал, как выбивал ковры в этом гостиничном заведении.

Про эти годы Гитлер писал: «Пять лет нужды и горя были уготованы мне этим городом-сибаритом. Пять лет, в течение которых мне пришлось зарабатывать себе на кусок хлеба, – сперва разнорабочим, а затем маленьким художником; это был поистине скудный кусок, и его никогда не хватало, чтобы утолить хотя бы привычный голод. А голод был моим верным сторожем, единственным, кто почти никогда не покидал меня».

Комментируя это заявление Гитлера, историк И. Фест писал: «Точный подсчет его доходов доказывает, что в начальный период его пребывания в Вене из причитавшейся ему части отцовского наследства, а также из наследства, оставленного матерью, и из страховой пенсии по сиротству, не считая его собственных заработков, складывалась ежемесячно сумма в 80-100 крон. Это равнялось жалованию юриста в чине асессора, а то и превышало его». Не удивительно, что по воспоминаниям очевидцев, Гитлер был модно одет, много проводил времени в кафе, часто посещал спектакли оперы и оперетты, а также симфонические концерты. Любовь к музыкальным представлениям Гитлер сохранил до конца жизни. При этом его пристрастие к Вагнеру сочеталась с любовью к опереттам Штрауса и Кальмана.

Однако тогда мало кто знал про образ жизни Гитлера в его венские годы и источники его доходов. Пережив суровые годы войны, лишения во время инфляции 20-х годов, а затем мировой кризис, немецкие читатели «Майн кампф» сопоставляли свою собственную горькую судьбу, полную лишений, с биографией Гитлера и сочувствовали его рассказу о вечно голодном изгое в богатой Вене. При этом они не замечали, что за годы своего пребывания в австрийской столице, то есть до 24 лет будущий фюрер так и не удосужился приобрести какую-либо профессию, или пройти какой-нибудь учебный курс, кроме школьного, который он также толком не освоил. Не предпринимал он и попыток завести семью.

Тот образ жизни, который вел Гитлер в Вене, характерный отчасти для художнической богемы, отчасти для люмпен-пролетариев, отучил его от регулярной работы и привил привычки проводить дни в праздности и болтовне. Его соседи по общежитию рассказывали, что он мог часами витийствовать на разные темы. Эти привычки оказались устойчивыми. В период своей политической деятельности до 1933 года, а затем занимая высший государственный пост в стране, Гитлер мог подолгу отдыхать в построенной для него шикарной резиденции в Альпах. Многие очевидцы рассказывали об однообразном ритме в распорядке дня Берхтесгадена с непременными прогулками, долгими обедами и ужинами, во время которых фюрер без конца разглагольствовал обо всем на свете. Эти монологи, которые могли длиться за полночь, чрезвычайно утомляли его собеседников. В то же время предпринимались попытки записать эти словоизвержения Гитлера. На основе этих записей была даже издана книга Генри Пикера «Застольные беседы Гитлера». Порой беседы прерывались для просмотра кинофильмов, часто одних и тех же, или прослушивания любимых пластинок Гитлера. Так Гитлер реализовал свои представления о богатой жизни, которой он был лишен в Вене, в то же время сохранив многие свои привычки тогдашнего времяпровождения.

Богемно-люмпенизированный образ жизни Гитлера был нарушен в 1913 году венскими властями, призвавшими его в армию. Позже Гитлер уверял, будто он отказался служить в австрийской армии, так как испытывал жгучую неприязнь к габсбургской монархии, которая якобы проводила политику поощрения славянских народов. Однако биографы Гитлера установили, что будущий верховный главнокомандующий рейха бежал в мае 1913 года из Австро-Венгрии в Мюнхен, чтобы там скрыться от призыва. Так Гитлер вновь решил резко изменить свою судьбу.

Правда, благодаря усилиям австрийской полиции, Гитлер был вызван в консульство Австрии в Мюнхене и, в конечном счете, ему пришлось вернуться на родину и пройти военную комиссию в Зальцбурге. Решение комиссии гласило: «Негоден к несению строевой и вспомогательной службы, слишком слаб. Освобожден от воинской службы». Гитлер вернулся в Мюнхен, где, вращаясь в обществе художников, вновь занялся рисованием акварелей, которые старался продавать.

Начало мировой войны вновь толкнуло Гитлера к тому, чтобы резко изменить свою жизнь. Казалось, что он постоянно вносил в нее драматические повороты, мешавшие ее размеренному течению. Случайно Гитлер оказался запечатленным на фотографии центральной площади Мюнхена – Одеонсплац в день объявления Германией войны России 1 августа 1914 года. И. Фест писал: «На фотографии хорошо видно его лицо с полураскрытым ртом и горящими глазами – этот день освободил его от всех затруднений, от бессилия и одиночества бытия». Через пару дней, 3 августа Гитлер обратился с прошением к королю Баварии принять его добровольцем в армию. На другой же день Гитлер был принят в 16-й резервный баварский полк.

Рожденное эмоциональной вспышкой решение стало главным переломным моментом в жизни Гитлера. Не случайно, Гитлер, начал свое «Политическое завещание» рассказом о своем участии в Первой мировой войне. Этим воспоминанием он часто открывал свои многочисленные речи. Свое участие в этой войне Гитлер рассматривал как начало собственной сознательной общественной жизни.

Впрочем, в это время многие молодые немцы принимали подобные решения. Судя по их биографиям, с энтузиазмом откликнулись на начало войны не только служившие к этому времени в армии и флоте Гудериан, Геринг и Дёниц, но также Гесс, Риббентроп, Лей и другие будущие нацистские руководители. Впоследствии они сражались на фронтах Первой мировой войны и получили награды за это от кайзеровской Германии. Хотя Гиммлер и Борман по молодости, а Геббельс – из-за хромоты не были участниками войны, в те годы они предпринимали усилия, чтобы попасть на фронт. В это время многие юноши шли добровольцами на фронт, одурманенные угаром воинствующего шовинизма. Немцы и австрийцы были готовы сокрушить Россию, французы, англичане и русские – Германию и Австро-Венгрию. При этом отъезжавшие и провожавшие их были уверены, что война продлится пару месяцев.

Под напором шовинистических настроений в Германии и других европейских странах произошла почти повсеместная резкая перемена в позиции мировой социал-демократии. Идеи революции во имя установления строя социального равенства, которые до 1914 года разделяли миллионы людей на Западе, были отвергнуты большинством социал-демократических партий во имя планов захвата чужих земель. Лозунги пролетарского интернационализма, которые поддерживали миллионы членов этих партий до 1914 года, были забыты, и их заменила ненависть к другим народам и стремление к их порабощению. Торжество милитаризма и ксенофобии над принципами социализма было следствием постепенного развития империалистической идеологии в общественном сознании ведущих стран Запада.

Империалистическая Первая мировая война стала продолжением многочисленных войн за раздел, а затем передел разделенного мира, которые велись с невероятной жестокостью. Бесчеловечность, проявленная в ходе колониальных войн XIX века, была умножена в Первой мировой войне.

Покорение других стран мира колониальными державами оправдывался политическими декларациями об их «законных» интересах на «жизненное пространство», а угнетение народов опиралось на расистские лжетеории. В своей книге «Майн кампф» Гитлер уверял, что отвращение к евреям, славянам и другим ненемцам у него возникло уже в ходе пребывания в Вене до начала Первой мировой войны. Немалую роль в формировании взглядов Гитлера сыграла ксенофобская и антисемитская агитация лидера Христианской социальной партии Австрии и постоянного бургомистра Вены Люгера. Повлияла на молодого Гитлера и агитация пангерманистов, твердивших о необходимости «жизненного пространства» для всего говорящего на немецком языке населения Европы.

И все же решающую роль в формировании идей Гитлера сыграла Первая мировая война. Претензии на господствующую роль своей нации, оправдание беззастенчивого грабежа целых народов и бесчеловечных расправ с населением других стран расцвели в ходе беспрецедентной до тех пор по своим масштабам Первой мировой войны, которая стала необычайно кровопролитной и жестокой. Применение огнестрельных орудий небывалой мощности, боевых самолетов, танков, а также газов привело к многомиллионным жертвам, бесчисленным увечьям.

Не случайно многие участники той войны, став писателями, запечатлели в своих произведениях адские кошмары тогдашних боевых действий, прибегая к лексике, использовавшейся для описания царства дьявола. Рассказывая об артподготовке, участник войны – английский писатель Ричард Олдингтон писал: «Дьявол-постановщик этого спектакля был мастером, по сравнению с которыми все другие создатели величественного и ужасного были просто младенцами. Рёв пушек превосходил остальной шум – он был полон мощной, ритмичной гармонии, супер-джазом громадных барабанов.

Это был «полёт валькирий», исполненный тремя тысячами пушек… Ничто не могло остаться в живых в зоне действия этого шторма, разве что благодаря чудесному случаю. Уже за полчаса этой бомбардировки сотни и сотни людей были жестоко убиты, раздавлены, разорваны, раздолблены, раздроблены, покалечены».

Другой участник этой войны французский писатель Анри Барбюс в романе «Огонь» свидетельствовал: «Вокруг нас дьявольский шум. У меня небывалое ощущение беспрерывного нарастания, бесконечного умножения всемирного гнева… Черная огненная гроза не стихает никогда, никогда. Уже больше пятнадцати месяцев, уже пятьсот дней в этом уголке мира перестрелка и бомбардировка идут непрестанно: с утра до вечера и с вечера до утра. Мы погребены в недрах поля вечной битвы…»

Постоянное пребывание в аду не могло не деформировать психику солдат. Еще один участник войны, немецкий писатель Э. М. Ремарк писал: «Мы превратились в опасных зверей. Мы не сражаемся, мы спасаем себя от уничтожения. Мы швыряем наши гранаты не в людей, – какое нам сейчас дело до того, люди или не люди эти существа с человеческими руками и в касках?.. Сжавшись в комочек, как кошки, мы бежим, подхваченные этой неудержимо увлекающей нас волной, которая делает нас жестокими, превращает нас в бандитов, убийц, я сказал бы – в дьяволов, и, вселяя в нас страх, ярость и жажду жизни, удесятеряет наши силы… Мы утратили всякое чувство близости друг к другу, и когда наш затравленный взгляд останавливается на ком-нибудь из товарищей, мы с трудом узнаем его. Мы бесчувственные мертвецы, которым какой-то фокусник, какой-то злой волшебник вернул способность бегать и убивать».

Не удивительно, что в ходе Первой мировой войны армии прибегали к крайней жестокости по отношению как к своим противникам на поле боя, так и к мирному населению. Захваченных в плен уничтожали с особой жестокостью. В своем романе «На Западном фронте без перемен» участник войны писатель Э. М. Ремарк рассказал, каким жестоким пыткам подвергали немецкие солдаты захваченных французов. Мой отец, командированный для работы в 30-х годах на заводах Круппа, вспоминал рассказы крупповских рабочих, которые участвовали в Первой мировой войны. Захватывая в плен сенегальцев, они связывали их, а затем вкладывали им в рты гранаты, которые подрывали. Это считалось веселым развлечением.

В первые же дни войны мир был шокирован сообщениями о взятии немецкими войсками в заложники тысяч граждан Бельгии и их последующего уничтожения. Историк Барбара Тачмэн в своей книге «Пушки августа» писала, что в ответ на сопротивление бельгийского народа вероломной и наглой агрессии, командующий 1-й германской армией генерал фон Клюк с самого начала своего вступления в Бельгию «счел необходимым принять, говоря его собственными словами, «суровые и безжалостные репрессии», включая «расстрел людей и сожжение домов». Тачмэн писала: «Сожженные деревни и убитые заложники стали вехами на пути германской армии». В небольшом городке Аэршот было расстреляно 150 жителей. «Число жертв в аналогичных случаях росло, – отмечала Тачмэн, – по мере того, как эти действия повторяла армия фон Бюлова в Арденнах. В городе Динант армией Хауссена было расстреляно 664 жителя. Прибегали к следующей процедуре: жителей собирали на главной площади, женщин отводили в одну сторону, мужчин – в другую. Из мужчин выбирали каждого десятого, или каждого второго, или же забирали всех мужчин, в зависимости от прихоти того или иного офицера. Их вели в ближайшее поле или на пустырь у железной дороги и расстреливали. В Бельгии до сих пор много городов с кладбищами, на которых находятся бесконечные ряды камней. На них стоят надписи с именами и одинаковыми надписями: «Расстрелян немцами»». В Бельгии было уничтожено 100 тысяч домов.

Если Олдингтон, Барбюс, Ремарк, Хемингуэй, Дос Пасос и другие, пережив адские кошмары боевых действий и став свидетелями ужасных расправ с людьми, стали решительными противниками войн, то для Гитлера и ряда других фронтовиков, четырехлетний опыт участия в Первой мировой войне оказал прямо противоположное воздействие. Кажется, что то превращение «в бандитов, убийц… дьяволов», которое, по словам Ремарка, совершалось с фронтовиками в разгар боев, законсервировалось у Гитлера и его единомышленников после окончания войны.

В отличие от пребывания в реальном училище Гитлер добросовестно прошел уроки военной школы, пробыв на фронте почти всю войну. Он прослужил вестовым, передавая сообщения от командования своей роты в штаб полка и обратно. За свое участие в первых боях своего полка в ноябре 1914 г. Гитлер был награжден Железным крестом второй степени. А позже – Железным крестом первой степени. В октябре 1916 г. Гитлер был ранен в ногу и впервые отправлен в военный госпиталь в тылу. Вторично он попал в госпиталь, когда стал жертвой химической атаки в ходе боев под Ипром в октябре 1918 г. Гитлер временно утратил зрение и находился в госпитале в ноябре этого года.

Хотя «Майн кампф» заполнена искажениями фактов о его личной жизни, возможно, что Гитлер в ней правдиво описал свою болезненную реакцию на известия о ноябрьской революции и подписании перемирия со странами Антанты, полученные им в госпитале. По его словам, он испытывал острую боль за поражение Германии и жгучую ненависть к тем, кто, по его убеждению, «предал армию». Он жаждал мстить тем, кто прервал дьявольский спектакль и лишил его лавров победителя.

Дилетант на политической арене

По окончании лечения Гитлер не покинул армию, а стал охранять лагерь военнопленных на границе с Австрией. Однако к концу января 1919 г. пленные русские и англичане отправились по своим домам, а Гитлер вернулся в Мюнхен.

Почти неизвестно, что делал Гитлер во время недолгого существования Баварской Советской Республики, но после свержения Советской власти он вновь вернулся в армию, поступив в бюро по делам печати и информации политического отдела 7-го (мюнхенского) командования. Вскоре, впервые после реального училища, Гитлер прошел краткосрочный курс «политического просвещения». После этого он получил должность «офицер-инструктор». В этой должности Гитлер выступал перед солдатами с беседами о Версальском договоре, который он сравнивал с Брестским миром, доказывая порочность первого и справедливость последнего. Здесь впервые Гитлер проявил себя как оратор, выступавший перед массовой аудиторией.

В сентябре 1919 года Гитлер получил задание от руководства политического отдела собрать информацию о возникшей в Мюнхене Германской Рабочей партии, во главе которой стоял рабочий Антон Дрекслер. Следствием этого задания стал очередной неожиданный поворот в жизни Гитлера – он стал членом, а затем руководителем партии, которую вскоре возглавил и переименовал в Национал-социалистическую рабочую партии Германии (НСДАП).

К этому времени в Германии, а также в различных странах Европы стали создаваться экстремистские националистические организации. Победа в России большевистской партии, разделявшей идеи социальной справедливости и пролетарского интернационализма, и последовавший затем подъем коммунистического движения в Западной Европе свидетельствовали о возрождении тех сил, которые казалось были окончательно сломлены в ходе Первой мировой войны. Революционные события в Баварии, Венгрии, Словакии, опасения того, что коммунисты, в отличие от склонных к реформизму социал-демократов, смогут быстро смести власть буржуазии во всех странах мира, ослабевшую после войны, заставлял правящие круги поддерживать новорожденный антипод коммунистического движения – фашизм.

Антикоммунистическая контрреволюция оформилась в виде фашистских движений в различных странах Европы, а затем и Америки. Являясь врагами социального равенства и интернационализма, фашисты возрождали дух воинствующего шовинизма, царивший в годы Первой мировой войны. Многие из них требовали пересмотра послевоенных мирных договоров. Даже в Италии, находившейся в лагере победителей, фашисты были недовольны Версальским договором, который не удовлетворил их захватнических аппетитов. В своих территориальных требованиях фашисты также получали поддержку правящих кругов своих стран, недовольных условиями послевоенного передела мира.

Наиболее крупное фашистское движение возникло в Италии. Оно получило название по своему символу – древнеримской фашине с топориком. Связанные вместе прутья должны были символизировать единство членов нового движения. Дуче (вождь) фашистов Муссолини, был, как и Гитлер, фронтовиком и собрал вокруг себя бывших ветеранов Первой мировой войны. В то же время в первых рядах сторонников Муссолини оказались поэт-символист Габриэль д'Аннунцио, художники-футуристы, видевшие в выступлениях фашистов возможность эпатировать публику.

Ненависть к «ноябрьским предателям» и фронтовой опыт объединяли Гитлера со многими членами нацистской партии. Сначала активно сотрудничал с нацистами один из ведущих генералов кайзеровской армии Эрих Людендорф. Многие рядовые участники нацистского движения также были бывшими фронтовиками. Из ветеранов войны с 1921 г. нацисты стали создавать свою «армию» – «штурмовые отряды» – Sturmabteilung (SA). Командирами штурмовиков были ветераны Первой мировой войны, такие как Эрнст Рем. В то же время, как и в Италии, к нацистам присоединялись люди из творческой интеллигенции, вроде поэта Экхарта, Розенберга и Геббельса. Они воспринимали шовинистические идеи через призму художественных образов и находили взаимопонимание с художником-самоучкой Гитлером.

Помимо них в то время в Германии многие люди испытывали жгучую ненависть к Версальскому договору и Веймарской республике, осуждали отторжение от Германии земель, на которых жили немцы, в пользу Франции, Бельгии, Дании, а также вновь созданной Польши. Сокрушались и по поводу утраты колоний в Африке и Океании. Германия понесла ощутимые экономические потери от непосильной контрибуции, наложенной странами Антанты. Оккупация Рура, осуществленная для взыскания германских долгов, вызвала в стране массовое сопротивление.

Миллионы немцев воспринимали происходящие события как злобную месть великой стране. Они испытывали национальную гордость за свои достижения в создании высокоразвитой цивилизации. Они по праву гордились великими учеными, мыслителями, композиторами, поэтами, драматургами, художниками и другими деятелями германской культуры. Заслуженно гордились они и сильными сторонами немецкого национального характера с его дисциплинированностью, организованностью, трудолюбием.

В то время в Германии уже давно была ликвидирована массовая неграмотность, существовал сравнительно высокий уровень образованности и росла тяга к пополнению знаний. У многих немцев давно сложились привычки постоянного чтения книг, газет и журналов. Переводчик «Майн кампф» на английский язык Ральф Мангейм обращал внимание на широкое знакомство немецких читателей с серьезной литературой: «Германия была страной высокой общей культуры, в которой существовала самая большая читательская аудитория в мире. В низах среднего класса существовала большая тяга к образованию. Тогда как в других странах такие люди читали легкие романы и популярные журналы, здесь поглощали работы по искусству, науке, истории, и, прежде всего, философии. Некоторые философские понятия стали газетными клише».

Однако, как и у многих других народов, эти бесспорные достоинства имели свои теневую сторону. Сравнительно высокий уровень образованности и информированности создавал у многих людей иллюзию всезнайства. Информация, которую поглощали многие немцы через чтение книг, зачастую делала их пленниками определенных концепций. Они не замечали ограниченность своего круга чтения и свою неспособность дать адекватную оценку тем или иным воззрениям. Уверенность в том, что они широко информированные и глубоко образованные люди, тормозила развитие способности критически оценивать собственные знания, суждения, моральные установки, а также поступки. Многим из образованных и информированных немцев, как и интеллигентам во всех странах мира, казалось, что они обрели иммунитет от лжеучений, дешевой демагогии и собственных предрассудков. Они не замечали, как исподволь их националистические и социальные предрассудки обрели непробиваемую броню в виде ссылок на вычитанное из книг, журналов, газет, речей государственных деятелей.

Между тем освященные национальным характером жесткие установки на необходимость нести бремя тяжелого труда, самодисциплины и правил общественной организации могли незаметно порождать внутреннее раздражение. Порой их отрицательные эмоции находили выход в жгучей неприязни, а то и ненависти к тем народам, которые, как казалось миллионам немцев, не несли такого бремени и, тем не менее, жили в свое удовольствие. Хорошо информированные о достижениях германской культуры, они имели порой лишь поверхностные знания о культурах других народов, а потому у них возникала склонность преуменьшать достижения других наций, истолковывать их культурные особенности с точки зрения своих национальных традиций или просто игнорировать их. Вследствие этого развивалось презрение ко многим народам мира, которые, по их мнению, не сумели создать столь великолепные цивилизации, так как якобы не умели, или не желали трудиться, были недисциплинированными и неорганизованными. Они считали, что лишь немецкий народ в состоянии достойно руководить освоением земных просторов, а потому обрел право управлять другими народами мира.

Зараженные национальной гордыней, злобой и презрением к другим народам миллионы немцев были потрясены поражением Германии, считая, что это стало возможным лишь вследствие предательства и коварного обмана. После 1918 года по всей Германии стали создаваться националистические организации и клубы, называемые «фёлькише». В них царила воинствующая ксенофобия. Идеи о необходимости передела мира в пользу Германии были широко распространены в этой стране. Мой отец, рассказывал, как рабочие Эссена, выражавшие недовольство своим материальным положением и ненавидевшие капиталистических хозяев, в то же время порой, глядя на карту мира, спрашивали его, почему у СССР так много земли, а у Германии так мало, и говорили о том, что было бы справедливо отдать часть советских земель немцам. Разумеется, далеко не все немцы поддерживали эти идеи. Даже после прихода Гитлера к власти на выборах 5 марта 1933 года большинство немецких избирателей не поддержало расистскую и шовинистическую программу нацистской партии.

Гитлеру было 30 лет, когда он возглавил нацистскую партию, которая менее чем через полтора десятка лет стала правящей в Германии. Вероятно, он видел в превращении в вождя нацистской партии не только возможность еще раз резко изменить свою судьбу, но и судьбу страны. Но что мог предложить немцам тот, кого стали называть фюрером? Как и в мирной жизни, в ходе своей воинской службы он не обрел никакой профессии и никаких технических навыков, а его продвижение по воинской службе остановилось на ефрейторском чине. На основе долгого общения с Гитлером Альберт Шпеер пришел к такому выводу: «Он никогда не изучал какую-либо профессию и, по сути, оставался сторонним наблюдателем во всех областях, которыми он занимался. Как многие самоучки, он не имел представлений о том, что такое специализированное знание… Дилетантство – это одна из главных черт Гитлера».

Поскольку его деятельность до 30 лет сводилась к исполнению несложных операций, не требующих какой-либо квалификации, а его рисунки были творениями необученного любителя, Гитлер к моменту вступления в Рабочую партию просто не понимал, что такое квалифицированный труд и профессиональные знания. Его личный опыт не опирался на представления о том, что для создания совершенных изделий и разработки сложных решений требуются разносторонние специализированные знания, накапливаемые в ходе долгих занятий. Он не был приучен к совершенствованию своих знаний и навыков путем постоянной учебы и критического переосмысления собственного трудового и житейского опыта. Он полагался лишь на сложившуюся у него с годами склонность оценивать различные стороны человеческой жизни и общественной организации так, как ему они представлялись с точки зрения его ограниченного житейского опыта. Вследствие этого его представления о человеческом обществе были заведомо поверхностными или ошибочными.

Однако, указывая на дилетантство необразованного Гитлера, Шпеер умолчал о том, что подавляющее большинство нацистских деятелей, включая его самого, были такими же дилетантами, несмотря на наличие у них дипломов о высшем образовании. Руководя экономикой Германией в рамках четырехлетнего плана, профессиональный летчик Геринг плохо разбирался в проблемах современного хозяйства. Опыт виноторговли вряд ли помог Риббентропу стать профессиональным дипломатом. Не имел опыта разведывательной и контрразведывательной деятельности, а также правовой подготовки шеф полиции и министр внутренних дел агроном Гиммлер. Как известно, министерство, которое возглавлял публицист Геббельс, ведало не только пропагандой, но и образованием, хотя его глава никогда не был педагогом. Разработчик искусственного бензина Роберт Лей, возглавив «Трудовой фронт», никогда прежде не имел отношения к профсоюзной деятельности и не занимался решением социальных проблем. Архитектор Шпеер совершенно не разбирался в вооружениях, когда возглавил министерство, отвечавшее за военную промышленность в годы войны. Аналогичные примеры можно привести и по фашистской Италии.

Рождение фашистских партий в различных странах мира было следствием быстрой и во многом спонтанной реакции на подъем революционного движения. На волне контрреволюции наверх поднялись люди, прежде не занимавшиеся государственной или хозяйственной деятельностью, не участвовавшие в политической деятельности. Порой среди них оказывались люди до того разделявшие взгляды, полярно отличные от фашистских. Поэтому во главе фашистского движения Италии оказался бывший редактор центрального органа социалистической партии «Аванти» Муссолини, который еще летом 1914 года в своих статьях призывал итальянский пролетариат «идти вперед к коммунизму».

Правда, как и фашисты Италии, германские нацисты настаивали на том, что они – революционеры и осуществляют национальную революцию в Германии. При этом нацисты, как и фашисты в других странах Европы, стремясь перехватить популярные требования глубоких общественных преобразований, выдвигали программы социальных реформ, отчасти напоминавшие советские. В демагогических целях они требовали обуздания всесилья капитала, особенно иностранного или еврейского. На деле их программные требования никогда не касались коренного изменения форм собственности. За свои усилия по укреплению капиталистического строя нацисты получали всестороннюю поддержку со стороны наиболее влиятельных капиталистов Германии.

Однако помимо полярных отличий в идейно-политических установках от революционеров России и других стран, приходивших к власти под лозунгами борьбы за социальную справедливость и интернациональную солидарность, путь будущих нацистов в их партию принципиальным образом отличался от становления революционеров-марксистов. Еще до вступления в свои партии социалисты и коммунисты старательно изучали основные произведения Карла Маркса, Фридриха Энгельса и их продолжателей. Марксистская теория опиралась на тогдашние достижения общественных наук в немецкой философии, английской политэкономии и французской политической мысли.

В отличие от коммунистов, нацисты, опираясь на близкие им антинаучные воззрения, не старались изучать их. Гитлер и его сподвижники никогда не цитировали основоположников расизма – Гобино, Чемберлена, Лапужа, прежде всего потому, что толком не знали их сочинений. Они весьма поверхностно знали даже лжетеорию о «жизненном пространстве», хотя без конца ссылались на нее. Она была разработана преподавателем Мюнхенского университета и одним из ведущих геополитиков Германии генералом Карлом Хаусхофером. Работая вместе с Гитлером в тюрьме после разгрома «Пивного путча» над «Майн кампф», Рудольф Гесс, который лично знал профессора Хаусхофера, постарался использовать его идеи.

Давая показания следователю в ходе Нюрнбергского процесса, Карл Хаусхофер сообщил, что он часто навещал Гесса в Ландсбергской тюрьме, приносил ему книги по геополитике и давал советы по вопросам, которые Гесс обсуждал с Гитлером. Хаусхофер также неоднократно беседовал с Гитлером.

На вопрос следователя («Вам не кажется, что Гесс в значительной степени повлиял на Гитлера?») Хаусхофер ответил: «Об этих вещах Гитлер знал так же мало, как и Гесс. Но у меня сложилось впечатление, и я полностью убежден, что Гитлер так и не понимал их до конца. У него не было достаточного кругозора, чтобы понять их».

Следователь задал вопрос: «Но Гитлер, будучи человеком необразованным, много распространялся на такие темы, как «жизненное пространство» и «геополитика». Не кажется ли вам, что эти идеи он позаимствовал у Гесса?» «Да, – ответил Хаусхофер. – Эти идеи Гитлер почерпнул у Гесса, но он их никогда по-настоящему не понимал и никогда не знакомился с ними из первоисточников. Подобные книги он не читал».

Гитлеровская идеология и складывавшаяся на ее основе политика представляли собой эклектический сумбур. Выступая на заседании Политбюро 14 ноября 1940 г. в ходе обсуждения только что состоявшегося визита В. М. Молотова в Берлин, Сталин, по словам управляющего делами Совнаркома СССР Я. Е. Чадаева, говорил: «История еще не знала таких фигур как Гитлер. В действиях Гитлера не было единой целенаправленной линии. Его политика постоянно перестраивалась, часто была диаметрально противоположной. Полная путаница царила и царит в теоретических положениях фашизма».

Будучи враждебны научно обоснованной теории, нацисты противопоставляли общественной науке сочинения, отражавшие мировоззрение и уровень мышления среднего немца. Они выдвигали в качестве подобия теоретического труда биографию Гитлера, в которой рассказ о себе перемежался с субъективными рассуждениями об истории, географии, политике, или работу Розенберга, в котором вместо науки предлагалась импровизация на темы древних мифов и новейших шарлатанских бредней. Однако и эти, не обремененные теоретическими мыслями, сочинения остались непрочитанными многими нацистами, включая их руководителей. Как указывалось выше, Шпеер не удосужился даже прочесть «Майн кампф» за все время своего пребывания в нацистской партии и в правительстве. И это было не исключением из правила, а обычным случаем.

И все же хотя вожди нацизма плохо разбирались в трудах идеологов расизма и геополитики, они разделяли популярные среди значительной части немецких обывателей идеи о превосходстве немецкой расы и «праве» немцев на жизненное пространство. К тому же они умели излагать свои идеи на языке, приемлемом в тогдашней Германии. Не только Геббельс и Лей, обладавшие докторскими степенями, но и Гитлер умел оперировать понятиями, с помощью которых немцы рассуждали на темы общественной жизни. Ральф Мангейм отмечал, что в «Майн кампф» Гитлер постоянно говорит о «концепциях», о «вещах в себе». Эти понятия Гитлер почерпнул из знакомства с популярными брошюрами и газетами, в которых, как отмечал Мангейм, философские понятия давно стали журналистскими клише. Вожди нацистов лишь умело жонглировали этими и другими понятиями в ярких, запоминающихся речах, вроде того выступления Гитлера перед молодыми архитекторами, которое на всю жизнь запомнилось А. Шпееру.

Помогала Гитлеру и его блестящая память на цифры. В своих речах он приводил бесконечно много статистических данных, которые немцы приучились видеть на страницах газет, журналов и нехудожественных книг. В потоке цифр, который обрушивался на их уши, они могли не заметить и явно сфальсифицированные сведения.

Превращение Гитлера в фюрера Германии, как и превращение Муссолини в дуче Италии, объяснялись в значительной степени их ораторскими талантами. Гитлер, Геринг, Геббельс, Лей и многие другие деятели рейха были блестящими ораторами, умевшими захватить настроения публики. Они говорили то, что желала услышать их аудитория, которая приходила на нацистские собрания, как на захватывающий театральный спектакль.

Объясняя в «Майн кампф» суть своего ораторского метода, Гитлер писал: «Мне кажется, что выступающий… если он блестящий популярный оратор, не будет повторять тот же самый подход и ту же самую суть дважды в той же форме. Он всегда позволит, чтобы его несли большие массы таким образом, чтобы подходящие слова произносились его губами, для того, чтобы они дошли до сердец его слушателей. И если он ошибается, даже немного, перед ним находится живая аудитория, которая его поправит… Во-первых, он может читать по выражению лиц своей аудитории, понимают ли они то, что он говорит, во-вторых, полностью ли следят они за его речью, и, в-третьих, убедил ли он в правильности того, что он сказал… Он сам произнесет их возражения, которые он уловил, хотя они и не были высказаны, и будет их опровергать и уничтожать, пока поведение и выражение лиц тех, кто ему возражал, не позволит ему сделать вывод, что они признали свою капитуляцию перед лицом его аргументов».

Жесткие рамки теории, и даже лжетеории, были тесны для нацистских ораторов, и они следовали тому алогичному мышлению, которое было характерно для возбужденной толпы, собравшейся для яркого представления. Собравшиеся на митинги слушатели не ждали вдумчивого рассмотрения сложных проблем, а ярких ответов на них. Им нравилось, что нацистские ораторы предлагали простые и быстрые пути их решения. Нацисты объявляли себя «революционерами». Но одновременно слушатели требовали восстановления довоенного порядка, а потому им нравилось, когда нацисты призывали обуздать социалистов и коммунистов. В обстановке всеобщего возбуждения они не замечали, что нацистские лозунги были контрреволюционными. Слушатели хотели обещаний мира и одновременно поддерживали требования расширения границ Германии. Эти противоречивые требования, характерные для антинаучного мировоззрения обывателей, казались убедительными во взвинченной обстановке митинга.

Вспоминая выступления нацистских ораторов, Шпеер размышлял: «Конечно, Геббельс и Гитлер знали, как дойти до инстинктов своих аудиторий; но в глубоком смысле они черпали всё свое существование из этих аудиторий. Конечно, массы орали в такт ритму, который задавали Гитлер и Геббельс. Однако не они были подлинными дирижерами. Тему определяла толпа. В качестве компенсации за нищету, утрату безопасности, безработицу, безнадежность, анонимное собрание часами барахталось в бесовстве, дикости, отклонении от норм поведения… В течение нескольких, быстро проходивших часов личное несчастье вытеснялось яростью, которая требовала жертв. Гитлер и Геббельс бросали им эти жертвы. Атакуя своих противников, клевеща на евреев, они давали выражение и выход ярости, первобытным страстям». В создании этих дьявольских спектаклей участвовали не только режиссеры-постановщики и опытные актеры, но и сама аудитория.

Поразительным образом, участники таких собраний, как правило, были теми, кто проявлял рассудительность и трезвость в принятии каждодневных решений в трудовой активности и в быту. Однако, зачастую их привычка серьезно относиться к своим ежедневным делам, не проявлялась в их суждениях о делах общественных и политических. Может быть, это происходило потому, что они считали свои дела заслуживающими немалых знаний и опыта, а дела общественные и политические рассматривали как предметы, которые можно решать на основе их житейского и производственного опыта, не пытаясь осмыслить их достаточно глубоко. Поверхностно освоенные и некритически осмысленные утверждения, взятые из прочтенной литературы или периодики, лишь создавали у них ощущение глубины в оценках. На деле же не только нацисты, но и представители многих политических партий Германии, а также немецкая печать приучили значительную часть населения к упрощенному взгляду на общественную жизнь, проблемы разных народов и разных времен.

На своих собраниях нацисты излагали оценки общественной жизни и свои программные требования не только в упрощенной, но и истерической форме. Страсть, с которой Гитлер произносил свои речи, требовала от него такой отдачи, что порой он сильно терял в весе после выступления, а его нижняя рубашка, если она была цветная, раскрашивала его взмокшее от пота тело. Порой после выступлений верные ему люди уносили его в машину в полуобморочном состоянии. Но к этому времени его слушатели были им покорены. Отчасти виной была ошибка, рожденная немудрящим житейским опытом: людям трудно было поверить, что оратор, который говорит так страстно, может откровенно лгать.

Успеху гитлеровской демагогии способствовали и привычки, сложившиеся в предшествующие десятилетия. Немецкий народ уже наслушался в свое время немало поджигательских речей кайзера Вильгельма II, которые вызывали бешеный энтузиазм не только у Дидериха Геслинга, но и у миллионов немцев.

Яростные страсти, которые кипели на нацистских собраниях, не были лишь «выпусканием пара». Эти эмоции заряжали людей ненавистью. Они жаждали избивать своих противников, мучить и истреблять их. Так уже было в годы Первой мировой войны и не только в Германии. Являясь бывшими фронтовиками, нацистские лидеры возрождали настроения агрессивности и ксенофобии, царившие в ведущих странах мира в Первую мировую войну.

Жестокость, с которой итальянские фашисты и германские нацисты избивали своих политических оппонентов еще до прихода к власти, была рождена бесчеловечным опытом Первой мировой войны. Бандитские методы расправ стали основным орудием фашизма и нацизма. Отряды штурмовиков, составленные из бывших фронтовиков, нападали на коммунистов и социал-демократов. Число их жертв росло по мере того, как в Германии еще до 1933 года фактически началась гражданская война между фашистами и антифашистами. С начала 20-х годов вооруженные дубинками фашистские ветераны войны Италии постоянно избивали коммунистов, социалистов и активистов профсоюзного движения.

Но фронтовой опыт не сводился лишь к жестокости в бою. Опыт боев развил также дисциплинированность, товарищескую взаимопомощь и способность к смекалке. Привычки к дисциплине и умению взаимодействовать в дружном коллективе способствовали созданию прочных и эффективно действовавших военизированных фашистских организаций. Смекалка, рожденная постоянно менявшимися условиями боевых действий, заставляла постоянно искать неординарные импровизационные решения.

Будучи дилетантом, Гитлер не был жестко связан догматами теории или былого опыта, которые уже не отвечали реальностям настоящего. Как и всякий дилетант, Гитлер подменял основательное знание предмета аналогиями из других областей своего жизненного опыта, в том числе военного. Порой такие аналогии оказывались более годными для истолкования быстро менявшейся обстановки современной войны, чем следование шаблонным представлениям о войнах прошлого.

Не скованный теоретическими познаниями и опытом руководства боевыми действиями, Гитлер значительно активнее, чем многие его генералы, поддерживал новаторские методы ведения войны, поощрял применение новой техники, особенно танков и авиации.

Критикуя дилетантство Гитлера, Альберт Шпеер в то же время отмечал и сильные стороны этой черты его характера: «Не имея представлений о сложности любой большой задачи, он смело брался за то или иное направление. Не будучи обремененным стандартными идеями, его быстрый ум иногда рождал необычные меры, до которых специалист бы не додумался… Он знал, как отличать ключевые дела от второстепенных. Он поражал всех быстротой, с которой он делал выбор из нескольких альтернатив и объяснял свой выбор. Без усилий он разбирался в технических процессах, планах, наметках планов. Его вопросы показывали, что в ходе короткого объяснения он сумел схватить суть проблемы».

Не обремененный знаниями о других странах и опытом работы в сфере международных отношений, Гитлер охотно применял окрик, грубый шантаж и блеф по отношению к ведущим государственным деятелям различных стран, что было бы немыслимо для дипломатов с большим опытом работы.

В неординарных ситуациях тех лет эти сильные стороны Гитлера порой приносили ему успех. Шпеер писал: «Победы первых лет войны можно приписать незнанию Гитлером правил игры и энтузиазму в принятии решений, характерному для дилетанта. Так как противоборствующая сторона была приучена применять правила, которые самоуверенный ум самоучки Гитлера не знал, то он добивался неожиданных результатов. Эта дерзость в сочетании с военным преимуществом были основой его ранних успехов».

Однако Шпеер признавал ограниченность успеха, основанного лишь на дерзком решении: «У этой способности была теневая сторона, о которой он не подозревал. Он слишком быстро схватывал сердцевину проблемы, а потому не мог понять всю проблему достаточно основательно… Как только случались поражения… его незнание правил проявлялось в некомпетентности другого рода. Его слабости больше не являлись источником силы. Чем больше были провалы, тем более упрямо он держался за свой неизлечимый дилетантизм. В то время как его склонность к диким решениям прежде была источником его силы, теперь она ускоряла его падение».

В то же время Гитлер научился подавлять сомнения, высказываемые знающими людьми. Он умело пользовался тем, что хороший специалист своего дела не всегда ясно представлял вопросы за пределами своего круга знаний. Поэтому Гитлер старался усилить сомнения своих собеседников или слушателей его речей в достаточности их познаний, позволяющим им подняться над имевшимися у них узко специализированными сведениями. Пуская пыль в глаза фактами из других областей знаний или абстрактными рассуждениями, Гитлер умело создавал впечатление, что он свободно владеет таким инструментом мышления, который позволяет ему игнорировать знания специалиста, ссылаясь на некие «истины», недоступные ему. Обладая неизмеримо более глубокими и точными знаниями в целом ряде предметов, многие собеседники Гитлера или слушатели его речей, терялись под напором его пустопорожних рассуждений о расе, законов ее развития, геополитических детерминантах и жизненном пространстве. Легкость, с которой Гитлер жонглировал заведомо сомнительными теориями, создавала у них впечатление о его интеллектуальном превосходстве. Это впечатление многократно усиливалось всякий раз, когда прогнозы профессионалов оказывались ошибочными, а его рискованные предположения сбывались. В этих случаях люди готовы были принять шарлатанские заявления Гитлера гениальными.

Порой сталкиваясь с хорошо обоснованными возражениями, Гитлер прибегал к нечестным способам ведения дискуссий. Шпеер вспоминал: «Когда Гитлер пытался кого-либо переубедить, он далеко уходил в сторону и пытался вести дискуссию на уровне общих понятий. Он почти не позволял собеседнику вставить слово. Если в ходе дискуссии возникал спорный вопрос, то Гитлер искусно уходил от него, откладывая решение до следующего совещания».

Пользуясь своим начальственным положением, Гитлер нередко обрывал возражения в самой резкой и грубой форме. Посетители его кабинета были нередко свидетелями того, как Гитлер кричал на собеседника, швыряя на стол карандаши и другие предметы или потрясая кулаками перед его носом. Лишь редкие собеседники, вроде Гудериана, продолжали в таких случаях возражать Гитлеру. О том, что истерическое поведение Гитлера было сознательным приемом для подавления своих собеседников, свидетельствовал его личный камердинер. Он уверял, что Гитлер никогда не кричал на своих слуг, а приберегал взрывы эмоций для деловых бесед. К таким случаям камердинер уже заранее готовил хорошо отточенные карандаши.

Дорогой авантюр

Дилетант, то есть человек, занимающийся делом без специальной подготовки и имеющий лишь поверхностное знакомство с соответствующей областью знаний, обречен на авантюризм, то есть склонность к чрезвычайно рискованным деяниям. С одной стороны, он может довести себя и доверившихся ему людей до катастрофы. С другой стороны, авантюрист может гораздо быстрее и энергичнее воспользоваться удачным случаем, в то время как вдумчивый человек будет тратить время на взвешивание всех «за» и «против». Авантюриста не будут сдерживать сомнения, которые останавливают осторожных людей, а потому его заведомо рискованные предприятия могут приносить успех. Вера в возможность совершить невероятное определяла многие действия Гитлера. Шпеер утверждал: «Кредо Гитлера было: «невозможное можно сделать возможным»». При этом Гитлер полагался не на применение передового научного или технического опыта, а на везение, интуицию, благоволение к нему судьбы. В то же время, как всякий авантюрист, Гитлер сознавал ненадежность этих опор для принятия решений, а потому порой его ум зависал в состоянии нерешительности и он часто отменял уже принятые и согласованные планы авантюристических действий.

Авантюристический стиль мышления широко распространился среди политических и государственных деятелей начала XX века. Великие достижения науки и техники, позволявшие поверить тому, что «невозможное можно сделать возможным», совершались одновременно с появлением шарлатанов и авантюристов в различных сферах жизни, суливших быстрое обогащение и решение всех острых проблем человечества. Грандиозные финансовые аферы, разорявшие одних и обогащавшие других и приведшие к мировому экономическому кризису, невольно толкали людей к другим авантюристам, обещавшим им спасение от общественной катастрофы. Лживые посулы стали обычными для предвыборных программ многих политических партий, лидеры которых были, по сути, авантюристами, прибегавшими к обману, провокациям и интригам. Авантюризм был характерен и для военно-политических планов многих государств того времени.

В этой нездоровой обстановке методы Гитлера и его команды, которые игнорировали не только профессиональные требования, но также нормы права, морали и человечности, находили поддержку в правящих кругах Германии и среди значительной части германского населения. Рост популярности нацистской партии, которая в начале своей деятельности в ноябре 1923 г., организовала антиконституционный путч, а затем прибегала к бандитским нападениям на своих политических противников, стал возможным в стране, до основания потрясенной поражением в войне и последовавшими экономическими трудностями. Мировой же экономический кризис стал питательной средой для превращения нацистской партии в ведущую партию Германии.

Выбор в пользу нацистов был сделан миллионами германских избирателей добровольно и в условиях соблюдения норм западной демократии. Многих избирателей не смутила ни явная провокация с поджогом рейхстага, ни запрет коммунистической партии, ни аресты коммунистов, ни откровенно лживая демагогическая пропаганда Гитлера, Геринга, Геббельса. Затем немцы не возражали против запрета социал-демократической партии и всех других партий, кроме нацистской, против разгона профсоюзов.

Отчаявшиеся люди были готовы поддержать любую политическую силу, которая могла осуществить чрезвычайные меры по контролю над экономикой страны и решению острейших социальных проблем. На первых порах нацисты были в меньшинстве в правительстве Гитлера, но с ними активно сотрудничали высокопрофессиональные политические и государственные деятели, такие как Папен, Шахт, Нейрат. Активно поддержали Гитлера и военные.

Вера в необходимость чрезвычайных мер, которые проводились во всем мире в это время, была широко распространена. В начале 1933 года вступивший на пост президента США Ф. Д. Рузвельт также вводил неординарные меры для спасения американского капитализма, и они оказались плодотворными. К чрезвычайным мерам прибегали и в других капиталистических странах.

Как и в других странах Запада, чрезвычайные меры по преодолению экономического кризиса и его социальных последствий принесли Германии позитивные результаты. Мало, кто задумывался о том, что срок успешной деятельности гитлеровского правительства в мирное время был не столь уж долгим и во многом его успехи объяснялись тем, что мировая экономика повсеместно выходила из кризисной фазы своего развития. Однако многие немцы увидели в Гитлере уникального творца экономического чуда. Этому в немалой степени способствовала умелая пропаганда, которая велась по всей Германии под руководством нового рейхсминистерства во главе с Геббельсом.

Используя ненависть подавляющего большинства немцев к унизительному для Германии Версальскому договору, в стране была развернута гонка вооружений под лозунгом «Пушки вместо масла». И это также не вызывало раздражения большинства людей, так как милитаризация экономики сопровождалась поддержанием почти полной занятости. В то же время искусная социальная политика способствовала снятию многих очагов напряженности в обществе.

Поддержка со стороны промышленных верхов и руководства вооруженных сил усилилась после разгрома Гитлером руководителей штурмовиков. Промышленники успокоились, увидев, что исчезла угроза «второй революции», о необходимости которой говорили Рем и другие лидеры штурмовиков. Военные же были довольны устранением параллельной вооруженной структуры, претендовавшей на роль «народной армии». Они поддержали отмену Гитлером ограничений на вооружение Германии в 1935 г. и положительно оценивали поставленную им цель – «сравняться в области вооруженных сил с нашими хорошо вооруженными соседями».

Мало кто думал о том, что под руководством Гитлера Германия вступила на тот же порочный путь гонки вооружений и милитаризации, который пару десятилетий назад привел ее к мировой войне. Стремление переиграть Первую мировую войну и одновременно нанести поражение общественным силам, выступавшим против войн и социальной несправедливости, привело к тому, что нацисты и их идейные союзники в фашистской Италии, милитаристской Японии, а также в ряде других стран толкали мир к повторению мировой войны со всеми ее гибельными и порочными чертами.

Политический курс гитлеровской Германии стал откровенно авантюристичным, что было характерно для политики правящих кругов европейских империалистических держав, ввергнувших мир в глобальный конфликт в 1914 году. Тогда военно-политические планы государств-участниц войны были обречены на поражение из-за их откровенного авантюризма. Эти планы преувеличивали собственные шансы на успех и игнорировали возможности противников. В результате расчеты руководителей стран Антанты войти в Берлин через пару месяцев после начала войны и надежды кайзера и его окружения вступить в Париж и Петроград в течение такого же срока с треском провалились. Нереальными оказались планы Германии расширить свои владения на Востоке и планы России взять под свой контроль Дарданеллы. Заведомо авантюристичным был план Шлиффена, исходивший из возможности быстро разбить Францию до того, как на востоке выступит российская армия. В результате провала авантюристических планов Центральных держав и стран Антанты весь мир оказался втянут в затяжную и кровопролитную войну, от которой выиграли лишь правящие круги США, необыкновенно разбогатевшие за годы войны.

Поражение в Первой мировой войне Германии мало чему научило военачальников, исходивших из случайной причины проигрыша и мечтавших взять реванш за поражение в 1918 году. В этом между Гитлером и наследниками довоенного авантюристического политического курса из военных кругов Германии разница была небольшой. Просто Гитлер и нацисты в силу своего дилетантства были еще бо́льшими авантюристами, чем военные руководители.

Правда, первая же военно-политическая авантюра, предпринятая Гитлером в Рейнской области, была встречена ропотом среди высших военачальников Германии. Хотя министр обороны и верховный главнокомандующий рейха Вернер фон Бломберг отдал 2 марта 1936 г. войскам соответствующий приказ, он прекрасно знал, что французская армия значительно сильнее германской и был готов немедленно отступить из Рейнской области, в случае вторжения туда французов. Однако ни Бломберг, ни другие военные не протестовали против этого шага. Нежелание же Запада выступить против Германии, лишь убедили военачальников в правильности действий Гитлера.

Впервые Гитлер откровенно изложил свой план агрессивных действий 5 ноября 1937 года на совещании высших военных и государственных деятелей Германии. Тогда он заявил: «Цель германской политики состоит в создании безопасности и сохранения расовой общности, а также расширения ее пространства. Это – вопрос жизненного пространства». Немцы, говорил Гитлер, «имеют право на более значительное жизненное пространство, чем другие народы… Поэтому будущее Германии целиком зависит от удовлетворения ее потребности в пространстве». Гитлер утверждал, что эта потребность может быть удовлетворена не в Азии и Африке, а «в непосредственной близости к рейху».

Еще в «Майн кампф» Гитлер провозгласил программу грядущих завоеваний: «Мы, национал-социалисты, совершенно сознательно подводим черту под нынешней политикой, которой следовала предвоенная Германия. Мы начинаем там, где мы остановились 600 лет назад. Мы прекращаем вечное германское движение на юг и запад Европы и поворачиваем наши взоры к землям на востоке. Мы, наконец, кладем конец колониальной и торговой политике предвоенных времен и переходим к территориальной политике будущего. Когда мы сегодня говорим о территории в Европе, мы можем думать, прежде всего, о России и пограничных государствах, являющихся ее вассалами». Однако 5 ноября 1937 г. Гитлер ни слова не говорил о своем намерении идти далеко на Восток. Тогда он заявлял, что на пути Германии стоят, прежде всего, две «зараженные ненавистью» нации – Великобритания и Франция. Хотя Гитлер обращал внимание на СССР, он считал, что Советская страна не вмешается в его действия, «ввиду политики Японии».

Гитлер указывал, что «проблема Германии может быть разрешена лишь с помощью силы и не без риска». Он исходил из того, что критическими годами являются 1943–1945 гг. «После этого времени, – подчеркивал Гитлер, – перемены будут лишь к худшему… Вооружение армии, военно-морского флота и авиации… почти завершено. Оно является современным; дальнейшая отсрочка приведет к их старению. Секреты «особых видов оружия» нельзя хранить вечно… Наша относительная сила будет уменьшаться по мере перевооружения остального мира… Кроме того, мир ожидает нашего нападения и наращивает контрмеры из года в год. Пока остальной мир наращивает оборону, мы должны предпринять наступление. Никто не знает, каким будет положение в 1943-45 гг. Очевидно одно: ждать больше нельзя. Если фюрер еще будет жив, то он будет преисполнен решимости урегулировать германскую проблему пространства, по крайней мере, к 1943–1945 гг.»

Главную задачу Гитлер видел в том, чтобы предотвратить действия Франции против Германии. Он выражал надежду на то, что вооруженные силы Франции могут быть заняты гражданской войной в этой стране или военными действиями против третьего государства. В последнем случае он не исключал возможности франко-итальянской войны. И в том, и в другом случае Гитлер считал необходимым воспользоваться этой ситуацией для того, чтобы «свергнуть Чехословакию и Австрию» и создать германо-венгерскую границу. При этом он исходил из нейтралитета Польши.

Объясняя необходимость захвата Австрии и Чехословакии, Гитлер перечислял следующие «выгоды»: улучшение стратегического положения Германии, присоединение двенадцати миллионов немцев, и, таким образом, приобретение личного состава для 12 новых дивизий, а также получение в захваченных странах продовольствия для шести миллионов немцев Германии.

Предполагалось, что захваты будут осуществлены с помощью угрозы применения силы или в ходе быстрых победоносных военных кампаний. Методы ведения блицкрига (молниеносной войны) стали разрабатываться еще в конце Первой мировой войны и о них впервые Адольф Гитлер узнал на военных курсах, которые он посещал в Мюнхене в 1919 году. В первых главах «Майн кампф» Гитлер ссылался на фельдмаршала Х. Г. Б. Мольтке, исходившего из необходимости проведения «краткосрочных военных операций». Несмотря на крайнюю рискованность планов молниеносной войны, умелое применение современных средств вооружения, прежде всего танков и самолетов, открывало известную степень возможности для их реализации. Однако как только война превращалась в затяжную, возможность быстрой победы исчезала, а перед Германией усиливалась вероятность поражения. К затяжной войне Германия не была готова и не имела возможностей подготовиться. Поэтому планы Гитлера строились на том, чтобы нанести в течение нескольких дней по своим жертвам ошеломляющий удар такой силы, от которого они не могли бы оправиться.

Помимо ненадежности расчетов на молниеносную победу, авантюрность гитлеровского плана проявлялась и в крайней сомнительности прогнозов относительно событий в различных странах, соседних с Германией: война между Италией и Францией, гражданская война во Франции.

Устранив высших военачальников Бломберга и Фрича, а также министра иностранных дел Нейрата, недовольных его авантюристическим планом, Гитлер приступил к его реализации. Первым шагом на этом пути стал аншлюс Австрии. Как было указано выше, лишь отсутствие сопротивления позволило немецким войскам легко занять Австрию. В то же время передвижение немецких войск по австрийской территории показало, что вермахт плохо готов к войне.

Гитлер серьезно рисковал, поставив в 1938 году Германию на грань войны с Чехословакией. Вермахт мог быть легко разбит армиями Чехословакии, Франции, Великобританией и СССР. Гитлер мог быть свергнут в ходе переворота, который готовили военачальники, опасавшиеся неблагоприятного для Германии развития военных действий. Однако давление западных держав на Чехословакию с целью сорвать ее военное сотрудничество с Советским Союзом и капитуляция западных держав в Мюнхене привели к торжеству заведомо авантюристического плана разгрома Чехословакии.

Шантаж, блеф и попустительство Запада способствовали захватам Гитлера Чехии и Мемеля (Клайпеды) в марте 1939 г. Так, заведомо авантюристический план Гитлера 1937 года реализовался, и это заставило оппозиционеров в армии на время умолкнуть.

А затем Гитлер объявил о своем желании овладеть Данцигом, который первоначально даже не значился в перечне объектов его агрессивного плана 5 ноября 1937 г. Хотя Гитлер был готов добиться своего в ходе давления на Польшу, в том числе с помощью блефа, он одновременно принял решение о военном нападении на эту страну. Он не был уверен в успехе той или иной альтернативы, а поэтому менял свои планы. До последней минуты не исключая возможности достичь своих целей без войны, Гитлер 25 августа перенес на 1 сентября начало нападения на Польшу, назначенное первоначально на 26 августа.

Поскольку Гитлер рассчитывал создать «жизненное пространство» для Германии в серии локальных войн, решение Великобритании и Франции объявить войну Германии на третий день похода против Польши стало для него неожиданным и свидетельствовало о провале его авантюристических планов. Выступление двух западных держав против рейха вызвало смятение не только в рейхсканцелярии, но и среди немецкого населения. Напротив, ложные слухи о заключении мира с этими западными странами, стали поводом для неподдельного восторга в Берлине, как свидетельствовал Ширер.

Зная о военном потенциале Франции и Англии, Гитлер опасался развернуть полномасштабное наступление на Западном фронте. С осени 1939 г. по начало мая 1940 г. Гитлер 27 раз отдавал приказы о наступлении и 26 раз отменял их в последнюю минуту. Одновременно он не прекращал попыток достичь мира с Англией. Действия Гитлера свидетельствовали о типичной неуверенности азартного игрока. Отдавая предпочтение танкам, Гитлер в то же время испытывал неуверенность в использовании этого современного вида вооружений. В значительной степени этим объяснялись приказы Гитлера остановить продвижение танков в мае 1940 года.

Несмотря на эти очевидные ошибки, захват Норвегии и Дании, а затем разгром армий Франции, Великобритании, Голландии и Бельгии доказали военачальникам Германии, что дилетант-ефрейтор оказался прав. Быстрый разгром армий Югославии и Греции и захват этих стран, осуществленные по приказу Гитлера, еще больше заставили военных профессионалов слепо доверять фюреру. Гитлер торжествовал. Шпеер вспоминал: «Часто он подчеркивал, что его опыт в окопах Первой мировой войны позволял ему гораздо лучше понимать детали военного руководства, чем все его военные советники, изучавшие военное искусство в школах генерального штаба. Может быть, в этом он был прав в определенных областях. Однако, по мнению многих армейских офицеров, его «окопная перспектива» исказила его представление о процессе руководства. В этом смысле его знание деталей, которым обладал ефрейтор, мешало ему. Генерал Фромм замечал, что гражданское лицо на посту верховного главнокомандующего было бы гораздо лучше, так как ефрейтор, более того тот, который никогда не воевал на Восточном фронте, не мог понять особые проблемы военных действий в этой части света».

Однако уже после побед в мае – июне 1940 года Гитлера вновь одолевали сомнения. Он никак не мог выбрать направление последующего удара. 24 июня 1940 года Гитлер заявил в узком кругу о своем намерении захватить Украину, хотя тут же оговорился, что это вопрос не будет решаться в ближайшие недели. 16 июля он подписал директиву № 16 «о начале планирования» высадки в Англии. Но вскоре, он отдал приказ Генеральному штабу начать подготовку к военным действиям против СССР, «сразу же после завершения операций в Англии, осенью 1940 г.» Сочетание этих планов было явно невыполнимым и начальник Генерального штаба Кейтель уговорил фюрера изменить свое решение и 29 июля 1940 г. срок нападения на СССР был перенесен на весну 1941 г.

1 августа 1940 г. Гитлер подписал директиву № 17, в соответствии с которой с середины августа Англия стала подвергаться массированным бомбардировкам. Одновременно был назначен срок десанта на Британские острова. Сначала – 15 сентября. Затем срок высадки был передвинут на 21 сентября, затем на 27 сентября. За десять дней до истечения последнего срока, 17 сентября Гитлер перенес начало операции на весну 1941 г. Вскоре порядок действий был изменен: теперь Гитлер считал, что следует сначала расправиться с СССР, «чтобы сломить волю Великобритании к сопротивлению».

В дальнейшем планы Гитлера продолжали меняться. В конце ноября 1940 г. Гальдер записал: «Гитлер вновь проявил интерес к операции «Морской лев» (так назывался план вторжения на Британские острова). 5 декабря – «главное внимание – к «плану Отто» (так сначала именовался «план Барбаросса»). 13 декабря – «войны с Россией не будет». 18 декабря – принять меры к детализации «плана Барбаросса». Войны с Англией не будет».

Эти перемены планов и приоритетов не были вызваны какими-то событиями в Англии или в СССР, или иными объективными обстоятельствами. Колебания Гитлера лишь свидетельствовали о том, что он, как игрок, полагался на случайный, часто импульсивный выбор в своих решениях.

«Я всегда ненавидел снег… Это было предчувствие»

Ничего не зная об СССР, Гитлер опирался на случайные сведения о нашей стране. Порой он объяснял необходимость нападения на СССР быстрым ростом советского военного потенциала. Чаще же он был готов преуменьшать сведения о советской военной мощи. Так, в 1940 году какие-то немецкие военные, побывавшие на советско-германской границе, сообщили Гитлеру, что русская военная техника примитивна. Тогда Гитлер стал повторять, что «по сравнению с кампанией на Западе, война на Востоке будет подобна возне детей в песочнице». Трезвые же оценки Красной Армии, которые имелись у других военных, Гитлер отвергал. Гудериан писал: «Гитлер… заявил, что данные отдела по изучению иностранных армий Востока генерального штаба сухопутных войск являются блефом. Он утверждал, что каждое стрелковое соединение русских насчитывает самое большее 7000 человек, бронетанковые же соединения не имеют танков. «Да это же самый чудовищный блеф со времен Чингисхана, – восклицал он, – кто раскопал эту ерунду?»

Однако в своей недооценке сил Красной Армии и мощи СССР Гитлер был не одинок, а получал поддержку со стороны многих военачальников, в том числе и тех, кто подготовил план «Барбаросса», предусматривавший разгром Красной Армии и выход вермахта на линию Архангельск – Астрахань к концу осени 1941 года. Очевидно, что победы немецкого оружия 1939–1941 гг. кружили голову многим военачальникам. Готовясь к походу на Восток, победители Франции, Бельгии, Голландии, скандинавских и балканских стран были уверены в быстрой и легкой победе над Советским Союзом.

Уничтожение СССР являлось для Гитлера важнейшей задачей по осуществлению своих идейных установок. Гитлер видел в советских землях лишь будущее «жизненное пространство» Германии. 27 июля 1941 г. он говорил своим военачальникам в ставке «Вольфшанце»: «Когда я говорю по эту сторону Урала, я имею в виду линию 200 или 300 километров к востоку от Урала. Мы сможем держать это восточное пространство под контролем с помощью 250 тысяч солдат плюс кадры хороших правителей». 25 сентября 1941 г. Гитлер объявил: «Никакое организованное русское государство не должно существовать западнее Урала… Постоянное состояние войны на восточном фронте будет способствовать созданию здоровой расы немцев».

12 мая 1942 г. он сказал: «Цель нашей политики на Востоке сводится, в конечном счете, к тому, чтобы превратить это пространство в район для расселения 100 миллионов немцев. Нужно сделать все, чтобы с железным упорством селить там миллион за миллионом немцев».

Памятники русской культуры, сами города подлежали полному уничтожению. 25 сентября 1941 г. Гитлер отдал приказ фельдмаршалу Манштейну: «Сравнять Ленинград с лицом земли». За ужином в тот же день он говорил: «Наверно, многие, хватаясь за голову, пытаются ответить на вопрос: «Как может фюрер разрушить такой город, как Санкт-Петербург? Когда я ощущаю, что наша раса в опасности, чувства у меня уступают самому холодному расчету».

9 октября участник застольной беседы с Гитлером записал: «Фюрер распорядился, чтобы ни один немецкий солдат не вступил в Москву. Город будет затоплен и стерт с лица земли».

17 октября Гитлер говорил в ставке: «В русских городах мы селиться не будем. Пусть они разрушаются без нашего вмешательства».

Испытывая презрение к русскому народу и другим народам, населявшим СССР, Гитлер провозглашал: «Немцы должны всегда господствовать над этим пространством в России». Он изрекал: «У нас нет ни малейших обязательств по отношению к этим людям. Слово «свобода» для них означает право мыться по праздникам. Наша задача одна: германизировать эту страну путем ввоза туда немцев, на коренное же население надо смотреть как на краснокожих».

4 апреля 1942 г. Гитлер призвал держать население России «на предельно низком уровне культуры… Мы должны стремиться к тому, чтобы выжимать из занятых нами областей все, что только можно… В наших интересах, чтобы в каждой деревне была своя секта… Даже если таким образом в тех или иных деревнях возникнет культ колдовства, как у негров или индейцев, мы будем это только приветствовать, – это усилит разъединение в русском пространстве… Для нас было бы вредно, если бы русские, украинцы, киргизы и т. д. умели читать и писать». Гитлер предупреждал: «Не может быть худшей ошибки, чем пытаться просвещать находящиеся там массы. В наших интересах достаточно, чтобы эти люди могли разбираться в дорожных знаках». 2 марта 1942 года он советовал: «Лучше всего, чтобы их обучали одной лишь мимике».

Впрочем, иногда он допускал возможность открытия школ в России. 22 июля 1942 г. он говорил в ставке: «Школы, правда, нужно им дать, и они будут обязаны за них платить, если будут ими пользоваться. Но самое большое, чему следует обучать в этих школах, – это знание правил уличного движения. Обучение географии должно быть сведено к тому, что столица рейха называется Берлин… Арифметики и т. д. не нужно вовсе».

В феврале 1942 г. он заявлял: «Русские не доживают до старости. Смешно их вакцинировать… Никаких прививок для русских и никакого мыла, чтобы смывать с них грязь! Зато пусть у них будет сколько угодно спирта и табака». 4 апреля 1942 г. он приказывал: «Я запрещаю распространять на эти области наши гигиенические мероприятия… Обязательная прививка должна существовать только для немцев». 22 июля 1942 г. он еще раз заявил: «У туземцев нужно подавить само желание пользоваться гигиеническими мероприятиями. Поэтому следует хладнокровно распространять среди них суеверные представления о том, что прививка – дело чрезвычайно опасное».

Эти мысли разделялись многими собеседниками Гитлера, как, впрочем, и немалым числом людей в Западной Европе, в которой знания о нашей стране и славянских нациях были поверхностны, но зато широко распространены устойчивые русофобские и антиславянские измышления.

Война против СССР означала для Гитлера также продолжение его борьбы против коммунистической идеологии, которую он вел с момента своего появления в нацистской партии. Ненависть же к СССР заставляла Гитлера слепо верить в расхожие антикоммунистические стереотипы и игнорировать достижения советского строя почти за четверть века его существования. При этом Гитлер имел основания полагать, что в борьбе против большевизма он мог рассчитывать на поддержку со стороны значительной части стран Запада. В начале июля 1941 г. Гитлер говорил на правительственном совещании: «Перед историей я предстану как человек, уничтоживший большевизм». Гитлер вряд ли ошибался: в случае успеха своего похода против СССР он мог бы рассчитывать на поддержку подавляющего числа представителей правящих кругов стран Запада и немалой части населения, разделявшей антикоммунистические пропагандистские стереотипы.

Борьба против коммунизма была идеей фикс у Гитлера, которой он подчинял свой военно-политический курс. В 1943 г., после поражения под Сталинградом, в ответ на предложение своего министра иностранных дел Риббентропа о необходимости начать переговоры о мире с Советским Союзом, Гитлер заявил: «В борьбе против большевизма никакому компромиссу места нет!» Предвидя в конце апреля 1945 г. скорую и неизбежную гибель Гитлера, Гиммлер во время своих секретных переговоров о сепаратном мире говорил шведскому посреднику графу Бернадотту: «Гитлер погибнет в борьбе, которой он посвятил свою жизнь – борьбе против большевизма».

Одержимость мыслями об уничтожении коммунизма и создании для Германии «жизненного пространства» на советских просторах, не позволила Гитлеру, а также военачальникам вермахта реалистично оценить перспективы войны против СССР и подготовиться к ней. В то время как уже 28 июня 1941 года Риббентропу стало ясно, что Германия не сможет выиграть войну без помощи Японии на дальневосточном фронте, Гитлер осуждал своего рейхсминистра за обращение к японскому правительству за помощью. 29 июня 1941 года Гитлер заявил: «Через четыре недели мы будем в Москве, и она будет перепахана». Позже Гитлер говорил Шуленбургу, что Москва будет взята 15 августа, а вся война на Востоке закончится 1 октября.

Однако упорное сопротивление советских войск заставило Гитлера изменить свои планы. Вопреки возражениям своих военных руководителей он распорядился остановить продвижение к Москве и двинуть войска на разгром киевской группировки Красной Армии. Лишь 30 сентября 1941 г., то есть к тому времени, когда Гитлер собирался завершить кампанию на Востоке, он начал осуществление операции «Тайфун», предусматривавшей взятие Москвы.

Несмотря на окружение многих советских армий, пленение сотен тысяч красноармейцев, и захват немецко-фашистскими войсками огромных территорий, Красная Армия не была разбита, подавляющая часть советской земли оставалась под контролем Советского государства и значительная часть военно-промышленного потенциала СССР была сохранена. К началу декабря 1941 года гитлеровская армия так и не сумела осуществить ни одну из целей, поставленных перед ней Гитлером и военным командованием в начале войны. Москва и Ленинград не были сданы. Нефть Кавказа была вне досягаемости немцев. Даже Донецкий угольный бассейн не был ими полностью захвачен. Между тем к этому времени, по данным Гудериана, к началу декабря 1941 г., общие потери вермахта на советско-германском фронте «с 22 июня 1941 г. достигали уже 743 000 человек, что составило 23 % к общей численности наших вооруженных сил, которые насчитывали около 3,5 миллионов человек». Таким образом, почти четверть личного состава военных сил Германии была уже растрачена во имя осуществления гитлеровской авантюры, которая пока не принесла решающей победы.

Впоследствии в германских верхах много говорили о том, что приказ Гитлера, запретившего немецким войскам отступать после начала советского контрнаступления 5–6 декабря 1941 года, спас вермахт от судьбы наполеоновской армии 1812 года, а рейх – от поражения в 1941-42 гг. Однако следует учесть, что несмотря на приказ Гитлера, немецко-фашистские части существенно отступили на запад под напором советских войск. Упорное же сопротивление советским войскам лишь многократно умножило жертвы среди немецких солдат, затянуло авантюристический поход против СССР. К тому же, свалив вину за отступление на многих военачальников и отправив их в отставку в разгар военной кампании, Гитлер существенно ослаблял профессиональный уровень руководства вооруженных сил Германии.

Несмотря на то, что Гитлер продолжал излагать свои людоедские планы по отношению к народам СССР и в первой половине 1942 года, поражения на советско-германском фронте стали для него настоящим шоком. По оценке Шпеера, с начала «кампании в России» в Гитлере произошла перемена. С тех пор, по словам Шпеера, он отказался от привычного ему ритма работы, в котором «взрывы активности чередовались с периодами безделья. Вместо этого он регулярно занимался огромной массой текущей работы. В то время как в прошлом он знал, как заставить других работать на него, теперь он все в большей степени принимал на себя ответственность за отдельные детали. По мере того, как тревога нарастала, он становился все более дисциплинированным работником. Но такая дисциплина противоречила его природе, и это отражалось на качестве его решений».

Не имея привычки к упорному труду, Гитлер, по словам Шпеера, «проявлял признаки переутомления… Он явно не желал принимать решения, казался рассеянным, погружался в бесконечные монологи. Иногда же он молчал, ограничивая себя лишь «да» или «нет». Тогда не было ясно, продолжает ли он думать о том же предмете, или же размышляет о чем-то другом. Проведя несколько недель в Оберзальцберге, он расслаблялся. Глаза становились ярче, его способность к живой реакции возвращалась, и он вновь испытывал удовольствие от занятий государственными делами».

По оценке Шпеера, с 28 июля 1941 г. по 20 марта 1943 г. Гитлер прерывал свое пребывание в своей ставке «Волчье логово» (возле Растенбурга) четыре раза в общей сложности на 57 дней. Начиная с 20 марта 1943 г. по настоянию врача он находился в Оберзальцберге в отпуске в течение трех месяцев. Затем он работал девять месяцев в Растенбурге. После этого он провел четыре месяца с 16 марта 1944 г. в Оберзальцберге и в Берлине.

Несмотря на перемены в стиле своей деятельности Гитлер не извлек серьезных уроков из поражения в битве под Москвой. Ответственность за разгром немецких войск он возлагал, прежде всего, на русскую зимы с ее морозами. В феврале 1942 года Гитлер заявил: «Я никогда не выносил снега. Борман, вы знаете, я всегда ненавидел снег. Теперь я знаю почему. Это было предчувствие». Но снег и морозы в русскую зиму не были бедствием, случайно и внезапно обрушившимся на немецкие войска. Расчет разгромить Красную Армию до начала зимы и неподготовленность вермахта к зимней кампании означали, что Гитлер и его военачальники были последовательны в своем авантюризме, игнорируя не только общественные, но даже географические реалии.

В то же время, приписав себе заслугу в том, что немецко-фашистские войска сумели избежать полного разгрома зимой 1941–1942 гг., Гитлер еще более уверовал в свою способность правильно руководить армией. Летнее наступление 1942 года, организованное по настоянию Гитлера, означало, что он не расстался с химерическими планами разгрома СССР. Правда, на сей раз Гитлер рассчитывал ограничить наступление южным участком советско-германского фронта. В то же время была поставлена задача овладения нефтеносными районами Северного Кавказа и Закавказья, а также взятие Сталинграда и прерывание советских транспортных связей между Центром и Югом Европейской территории СССР. Как и в ходе первого летнего наступления 1941 года ни одна из этих целей не была осуществлена.

Как и летом 1941 года, Гитлер объявлял о победе до того, как она была достигнута. Выступая по случаю очередной годовщины «Пивного путча» 9 ноября 1942 г., Гитлер говорил: «Я хотел достичь Волги в определенном месте возле определенного города. Этот город носит имя самого Сталина… Я хотел взять этот город… Я теперь могу сообщить вам, что город взят. Остались лишь очень небольшие части города, которые не находятся в наших руках». После того, как 22 немецко-фашистские дивизии были окружены, Гитлер объявил, что «Сталинград – это крепость», которую надо отстаивать так, как защищали крепости в былые времена.

Поражение под Сталинградом стало новым потрясением для Гитлера. Он отказался произнести традиционную речь по случаю 10-летия прихода нацистов к власти и с ней выступил Геринг. Затем было выступление Геббельса с призывом ответить на поражение началом «тотальной войны». Возможно, что Гитлер не ощущал в себе силы, чтобы выступать публично, так как отчасти утратил контакт со своей аудиторией. Гитлер также перестал излагать в ставке свои планы порабощения советских людей и расселения немцев на советских землях. Как отмечал советский исследователь Эрнст Генри, такие разглагольствования Гитлера «к 1943 г. почти иссякают… У Гитлера, надо полагать, уже не было ни времени, ни охоты говорить о своем плане онемечивания Советского Союза. Теперь свой план осуществляла Советская Армия».

В эти дни слепая вера в Гитлера пошатнулась даже среди его ближайших сподвижников, и они стали разрабатывать планы ограничения его власти. Однако Гитлеру удалось подавить сопротивление недовольных, и он начал готовить реванш на Курской дуге.

Операция на Курской дуге «Цитадель» предусматривала активное использование новых танков, в разработку которых постоянно вмешивался Гитлер. Он настаивал на создании все более тяжелых танков, порой доводя свои требования до абсурда. К тому же ставка на один из родов войск, даже такой важный как бронетанковые части, была заведомо рискованной.

В приказе Гитлера от 15 апреля 1943 г. говорилось: «Я решил, как только позволят условия погоды, провести наступление «Цитадель» – первое наступление в этом году. Этому наступлению придается решающее значение… Оно должно завершиться быстрым и полным успехом. Наступление должно дать в наши руки инициативу на весну и лето текущего года. Поэтому все приготовления должны быть осуществлены с большой осторожностью и большой энергией. На направлении главного удара должны использоваться лучшие соединения, лучшие командиры и большое количество боеприпасов. Каждый командир, каждый рядовой солдат обязан проникнуться сознанием решающего значения этого наступления. Победа под Курском должна явиться факелом для всего мира». В отличие от кампаний 1941 и 1942 гг. операция «Цитадель» не предусматривала достижения конкретных территориальных рубежей, а имела задачу показать, что Красной Армии не удалось сломить вермахт.

Во время встречи с Гитлером 10 мая 1943 г. Гудериан просил его «отказаться от наступления на Восточном фронте», спросив: «Почему вы хотите начать наступление на востоке именно в этом году?». В их разговор вмешался Кейтель, заявив: «Мы должны начать наступление из политических соображений». Гудериан ответил: «Вы думаете, что люди знают, где находится Курск? Миру совершенно безразлично, находится ли Курск в наших руках или нет. Я повторяю свой вопрос: «Почему вообще вы хотите начать наступление на востоке именно в этом году?» По словам Гудериана, «Гитлер ответил на это буквально следующее: «Вы совершенно правы. При мысли об этом наступлении у меня начинает болеть живот». Я ответил: «У вас правильная реакция на обстановку. Откажитесь от этой затеи».

Гитлер заверил, что «в решении этого вопроса он никоим образом не чувствует себя связанным». Гудериан писал: «Каким образом Гитлер решился на наступление, до сих пор неясно. По всей вероятности, решающим явился нажим начальника генерального штаба сухопутных войск». Как и прежде, колебания Гитлера привели к неоднократному переносу им срока наступления. Сначала наступление было назначено на 10 мая, затем – на 19 мая. Затем срок его начала еще не раз переносился.

После поражения на Курской дуге летом 1943 года немецко-фашистские войска уже ни разу не смогли перейти в наступление, ограничиваясь лишь нанесением отдельных контрударов. В течение почти двух лет германская армия непрерывно отступала на самом главном фронте Второй мировой войны. Тем поразительнее было поведение Гитлера в течение этих двух лет, которое было запечатлено в воспоминаниях Альберта Шпеера.

По словам Шпеера, «между весной 1942 и летом 1943 г. он (Гитлер) иногда говорил удрученно. Однако потом с ним произошло странное превращение. Даже в отчаянных ситуациях он проявлял уверенность в окончательную победу. С этого времени я не помню ни одного замечания о катастрофическом положении дел, хотя ждал от него таких замечаний. Неужели он продолжал себя убеждать в том, что он твердо верил победу? Во всяком случае, чем неумолимее события шли к катастрофе, тем менее гибким становился он, тем более убежденным в том, что все его решения верны. Его приближенные заметили его недоступность. Он умышленно принимал решения в одиночестве. В то же время он стал более вялым и медлительным в интеллектуальном отношении. Он меньше проявлял склонности к разработке новых идей. Казалось, что он бежал по бесконечной дорожке, и у него не было сил, чтобы остановить этот бег».

Между тем ситуация на советско-германском фронте неуклонно ухудшалась для немецких войск. Во время допроса 17 июня 1945 года В. Кейтель на вопрос советских офицеров («Когда вам, как начальнику штаба верховного главнокомандования, стало ясно, что война для Германии проиграна?») ответил так: «Оценивая обстановку самым грубым образом, я могу сказать, что этот факт стал для меня ясным к лету 1944 года».

Однако Гитлер словно не замечал происходившего. Как свидетельствовал Шпеер, в это время «Гитлер высмеивал расчеты генерала Георга Томаса, свидетельствующие о высоком военном потенциале Советского Союза». В то же время в докладах других высших военных руководителей для Гитлера «позитивные стороны преувеличивались. Из показаний пленных и специальных докладов с русского фронта можно было придти к выводу, что противник – на грани истощения сил. Казалось, что потери русских были больше наших из-за их наступлений – выше даже по отношению к населению наших стран. Сообщения о незначительных успехах выглядели все более и более значительными в ходе этих дискуссий, пока они не становились для Гитлера неопровержимыми свидетельствами того, что Германия сможет отсрочить советское наступление до тех пор, пока русских не обескровят. Более того, многие из нас верили, что Гитлер закончит войну в нужный срок».

Много позже Шпеер пришел к выводу, что «несколько поездок на фронт могли бы показать ему и его штабу причины фундаментальных ошибок, которые привели к таким людским потерям. Но Гитлер и его военные советники считали, что они могут руководить армиями по картам. Они ничего не знали о русской зиме и дорожных условиях в России. Они не знали о трудностях солдат, которым приходилось жить в ямах, выкопанных в земле, вне казарм, недостаточно обеспеченным, измученным и наполовину замороженным. Их способность к сопротивлению была давно подорвана. На военных совещаниях Гитлер исходил из того, что эти дивизии отвечают их штатному расписанию. Задания, которые они получали, отвечали этим иллюзорным представлениям. Он передвигал по карте дивизии, которые давно истощили свои силы в предыдущих сражениях, и теперь у них не хватало оружия и боеприпасов. Более того, Гитлер устанавливал сроки, которые были совершенно нереальными. Так как он всегда требовал немедленного вступления в бой, то части авангарда попадали под огонь прежде, чем оперативная группа могла быть полностью введена в действие. В результате людей бросали под огонь по частям и их медленно уничтожали».

Отрыв от реальности сочетался со стремлением Гитлера единолично управлять вооруженными силами. Переоценивая собственные способности, Гитлер, по словам Шпеера, «говорил своим генералам, что они недостаточно упорны, что они всегда хотят отступать и что они готовы уступить территорию без какой-либо причины. Он говорил, что эти трусы из генерального штаба не осмелились бы развязать войну. Они всегда выступали против ее начала. Они всегда говорили, что наши силы слишком слабы. Но ведь он оказался прав. Он перечислял военные успехи и указывал на отрицательное отношение генерального штаба к намечавшимся им операциям… Перечисляя события прошлого, он терял контроль над собой, густо краснел и говорил быстро и громко, а его голос прерывался от возбуждения: «…они не только отъявленные трусы, но и бесчестные лгуны! Они отъявленные лгуны! Школа генерального штаба – это школа лжи и обмана… Положение нарочито искажается таким образом, чтобы оно выглядело невыгодным. Так они хотят, чтобы я отдал приказ об отступлении!»

Шпеер замечал: «Военное руководство – это, прежде всего, вопрос ума, стойкости и железных нервов. Гитлер считал, что он обладал этими качествами в гораздо большей степени, чем его генералы. Снова и снова он предсказывал (правда, после катастрофы зимой 1941–1942 гг.), что даже худшие ситуации могут быть преодолены…»

Шпеер писал: «Не встречая сопротивления со стороны кого бы то ни было, Гитлер продолжал принимать все решения сам, полностью игнорируя какие бы то ни было технические соображения. Он пренебрегал анализом ситуации и расчетами относительно материально-технического обеспечения. Он не полагался на выводы какой бы то ни было исследовательской группы или учет относительно возможных контрмер противника. Между тем штабы были достаточно компетентными, чтобы выполнить эти задания, необходимые для военных действий в современных условиях. Просто надо было привести штабы в действие в этих направлениях. Правда, Гитлер принимал информацию относительно отдельных сторон боевой обстановки, но маршалы и его близкие сотрудники выполняли лишь консультативные функции, так как его решения были выработаны заранее и изменения могли быть внесены лишь в незначительные стороны принятого решения. Более того, всё, что он узнал из хода Восточной кампании 1942–1943 гг., тщательно подавлялось. Решения принимались в абсолютном вакууме».

Гитлер вмешивался в управление отдельными воинскими соединениями и частями. Шпеер замечал: «Гитлер переоценил достоинства телефона, радио и телетайпа. В отличие от предыдущих войн из-за этих аппаратов ответственные командиры были лишены какой-либо возможности для самостоятельных действий. Гитлер постоянно вмешивался в дела на их участках фронта».

«Неизменно Гитлер приказывал, чтобы изгибы фронта удерживались любой ценой и также неизменно советские войска предпринимали здесь наступление через несколько дней или недель. После этого следовали новые взрывы ярости, перемешанные с новыми проклятиями в адрес офицеров, и, часто с жалобами на немецких солдат: «Солдат Первой мировой войны был крепче. Подумайте о том, что он выдержал в Вердене, на Сомме. Сегодня они бы побежали в таких ситуациях». Шпеер считал, что «многие офицеры, которые попадали под такие разносы, затем присоединились к заговору 20 июля 1944 г. против Гитлера».

Объясняя «феноменальную веру Гитлера в победу в период повторяющихся поражений», Шпеер писал: «Я объясняю жесткое отношение Гитлера тем, что он заставил себя верить в окончательную победу. По сути «он боготворил самого себя. Он постоянно держал перед собой зеркало, в котором видел не только себя, но и подтверждение исполняемой им миссии Божественного Провидения. Его религия была основана на «удачном прорыве», который должен был обязательно придти к нему. Его метод был усилен самовнушением. Чем больше события загоняли его в угол, тем более упрямо он противопоставлял им свою уверенность в намерении Судьбы. Естественно, он трезво оценивал обстановку на фронте. Однако он переосмысливал их с помощью своей веры в себя и видел даже в поражении тайную гарантию грядущей победы, предложенную Провидением. Иногда он мог представить себе безнадежность ситуации, но нельзя было поколебать его надежду, что в последний момент Судьба внезапно повернет течение в его сторону. Если в Гитлере и было глубокое безумие, то оно проявлялось в его несокрушимой вере в его удачную звезду. По своей природе он был религиозным человеком, но эта сторона его характера превратилась извращенным образом в веру в самого себя».

Хватаясь за соломинку

В последние месяцы перед крушением рейха Гитлер, как вспоминал Шпеер, всё чаще погружался в фантазирование. Описывая празднование Нового 1945 года в бункере западного штаба Гитлера в районе Бад Наухайма, Шпеер писал, что в то время как собравшиеся за праздничным столом (Борман, генералы, а также адъютанты, секретари, врачи Гитлера) были навеселе после выпитого шампанского, «единственный в этой компании, кто был пьян, не выпив стимулирующего напитка, был Гитлер. Он был охвачен эйфорией… Гитлер делал оптимистические прогнозы на 1945 год. Нынешняя низкая точка будет преодолена, говорил он. В конце мы станем победителями». Эти настроения Гитлер разделял почти до последних дней своей жизни. Даже в середине апреля 1945 г. Гитлер порой усаживался со Шпеером, чтобы обсудить с ним планы послевоенного строительства в Линце.

Уверенность Гитлера в своей победе оказывала влияние даже на членов гитлеровского правительства. Некоторые верили в «сюрприз», который готовил Гитлер. Шпеер вспоминал, как Функ спросил его: «У нас ведь есть особое оружие, не правда ли? И это оружие все изменит?»

Другие же, по словам Шпеера, «воображали, что Гитлер найдет какой-то политический способ, с помощью которого он спасет положение. В конце концов, начиная с оккупации Австрии до пакта с Советским Союзом, не сумел ли он придумать со сравнительной легкостью серию новых трюков, новых поворотов, новых ухищрений?»

Вера в Гитлера была заразительной. Даже в марте 1945 г. Шпеер был свидетелем разговора, который вели между собой крестьяне в Вестфалии. Они были убеждены в том, что «фюрер что-то держит в резерве, и он этим воспользуется в последний момент. Тогда наступит перелом. Он приготовил врагам ловушку, заманивая их в глубь страны».

Химерические надежды Гитлера и окружавших его лиц в значительной степени строились на недооценке военного потенциала и боевого настроя Красной Армии. Признавая сильные стороны советских войск (хорошее вооружение, хорошее питание, дисциплинированность танкистов и т. д.), Геббельс в то же время старался найти свидетельства слабостей Красной Армии. Он утверждал, что «их войска… все больше и больше страдают от недостатка людей. Их атакующая пехота состоит большей частью из восточных рабочих и поляков, задержанных в наших восточных районах… Среди толп пехотинцев царит довольно подавленное настроение. Советский солдат устал от войны». Очевидно, эти оценки разделял и Гитлер.

Гитлер верил тому, что наступление Красной Армии и войск западных союзников может быть остановлено. Однако всякий раз, когда эти надежды не реализовывались, он терял терпение. Большие надежды возлагались на Гиммлера. Разгром в Померании немецко-фашистских войск, руководимых Гиммлером, вызвал у Гитлера острое разочарование в шефе СС. Новые оптимистические расчеты делались в связи с развертыванием широкомасштабного контрнаступления на Восточном фронте. 3 марта Геббельс, ссылаясь на беседу с Зеппом Дитрихом, писал о готовящемся наступлении немецких войск в Венгрии. «Если все пойдет хорошо, – писал Геббельс, – можно ждать громадного успеха». После этого намечалось наступление «на территории Германии». Отступление эсэсовских частей вызвали у Гитлера приступ бешенства, который увенчался требованием сорвать с солдат и офицеров их эсэсовские отличительные знаки.

Немалые надежды возлагались на новые виды вооружений. В своей беседе с Геббельсом 22 марта Гитлер заявил, что «возлагает огромные надежды на реактивные самолеты. Он даже называет их «машинами германской судьбы». Он верит, что благодаря реактивным самолетам удастся – по крайней мере, оборонительными действиями – подорвать превосходство противника в воздухе… В этом месяце их уже будет произведено 500 штук, а в следующем – 1000. Аэродромы для них удается строить с превеликими трудностями… Но он добавляет, что они, надо надеяться, будут получены не слишком поздно. Стрелка часов приближается к двенадцати, если уже не перевалила за двенадцать». И опять провал этих надежд приводил к яростным вспышкам Гитлера. Он находил виноватых в шефе люфтваффе Геринге и министре вооружений Шпеере.

Гитлер и Геббельс исходили из возможности затягивать войну. 16 марта Геббельс писал: «Недельный баланс обороны столицы рейха складывается исключительно благоприятно. В течение восьми дней нам удалось намного увеличить запасы оружия и продовольствия. Мы могли бы теперь, пусть даже при очень больших ограничениях, выдержать осаду столицы рейха от 10 до 12 недель». (Геббельс еще не знал, что после его окружения Берлин будет взят советскими войсками за 10–12 дней.)

Затягивая войну, Гитлер и ближайшие к нему люди рассчитывали дождаться вооруженного столкновения между членами антигитлеровской коалиции. Шпеер свидетельствовал, что Гитлер «говорил о стычке между Востоком и Западом, которая может вот-вот разразиться… Гитлер утверждал, что он может одержать верх над большевизмом силой своей личности и в союзе с Западом… Он заверял, что он продолжает жить ради этого поворотного пункта».

Гитлер и Геббельс цеплялись за любую информацию, которая свидетельствовала о наличии противоречий между союзниками. Геббельс писал: «Доставляет радость усиление политического кризиса в лагере противника. Страсти все еще кипят вокруг Ялтинского коммюнике. Американские газеты сейчас все больше выходят из себя, Они обвиняют так называемую Большую Тройку в том, что она пыталась повернуть вспять часы истории и что за этим, как обычно, последует горчайшее возмездие».

Вожди рейха пытались найти в различных событиях, происходивших в Европе, свидетельства непрочности антигитлеровской коалиции. Геббельс постоянно следил за политическим кризисом в Румынии, связанным с отставкой правительства Радеску. 2 марта он утверждал: «Кремль грубо нарушает в Румынии ялтинские решения… Отставка Радеску произвела крайне неприятное впечатление на общественность Англии и Америки. Даже «Таймс» теряет терпение и резко нападает на политику Кремля». Геббельс постоянно упоминал о том, что свергнутый премьер Радеску скрывался в британском посольстве в Бухаресте, а английская печать атаковала правительство Черчилля за невмешательство в дела Румынии.

14 марта Геббельс цитировал газету «Манчестер гардиан», «которая сетует, прежде всего, на то, что Советы отрезали Румынию от внешнего мира, до такой степени, что нет никакой возможности получать подробную информацию о ее внутриполитическом развитии». При этом Геббельс не раз прибегал к использованию словосочетания «железный занавес» для того, чтобы атаковать политику СССР. 14 марта он писал об «известной тактике Кремля – опускать железный занавес над страной в тот момент, когда Советы ее захватывают, чтобы иметь возможность вершить за этим занавесом свои страшные кровавые дела». 15 марта Геббельс утверждал: «В Румынии развертывается настоящая борьба за влияние между западными державами и Советским Союзом». 29 марта Геббельс писал: «В США сейчас взят более резкий тон в вопросе о Румынии».

Постоянно писал Геббельс и о недовольстве Запада политикой СССР в Финляндии. Он утверждал, что в Англии опасались того, что «в Финляндии большевики пытаются использовать теперь все средства для воздействия на предстоящих выборах». 15 марта он писал: «Опустив железный занавес перед Финляндией, Советы начинают теперь прилагать усилия к тому, чтобы бесцеремонно включить эту страну в свои владения». Характеризуя позицию Запада, Геббельс замечал: «Недоверие к Кремлю сохраняется, и оно поддерживается событиями в Румынии и Финляндии».

Большие надежды возлагал Геббельс на трения между союзниками по польскому вопросу. 24 марта Геббельс обращал внимание на «голоса» в Лондоне, «которые утверждают, что пропасть между Москвой и Западом станет непреодолимой, если Москва не проявит готовности к уступкам в польском вопросе».

Обратил внимание Геббельс и на «заявление госдепартамента США о том, что Соединенные Штаты по-прежнему признают Прибалтийские государства и предоставляют их дипломатическим представителям экстерриториальные права».

Еще один источник возможных разногласий между союзниками гитлеровцы обнаружили в обострении советско-турецких отношений. 22 марта Геббельс записал: «Кремль денонсировал свой договор о ненападении и дружбе с Турцией». В тот же день он писал: «Действия Советов в отношении Турции вновь пробудили у фюрера кое-какие надежды, ибо эти действия наверняка предприняты против воли англичан, а может быть, и американцев».

19 марта Геббельс писал об острых противоречиях между странами антигитлеровской коалиции в связи с подготовкой конференции в Сан-Франциско по созданию Организации Объединенных Наций.

Гитлер постоянно разделял надежды Геббельса на раскол среди союзников. 12 марта Геббельс писал: «В отношении лагеря наших противников фюрер по-прежнему убежден, что их коалиция развалится». 22 марта Гитлер в беседе с Геббельсом, по словам последнего, заявил, что «придерживается той точки зрения, что в этом году произойдет перелом в войне – при всех обстоятельствах. Вражеская коалиция развалится в любом случае, все дело в том, распадется она до того или уже после того, как мы будем лежать на земле. Следовательно, мы во что бы ни то стало должны добиться того, чтобы военное крушение не произошло раньше краха вражеской коалиции».

О том, что для таких предположений были основания, свидетельствует директива Черчилля для Монтгомери о складировании оружия немецких пленных и готовности вновь их вооружить, чтобы пойти в бой вместе с ними против Красной Армии. Однако Гитлер видимо не имел такой информации и исходил из нелепого предположения, что мир с ним будет готов подписать Советский Союз.

22 марта Гитлер, по словам Геббельса, предположил, что инициатором «развала вражеской коалиции… будет скорее Сталин, чем Черчилль или Рузвельт. Сталин, как он полагает, – реалист до мозга костей, а потому мы могли бы с ним скорее чего-нибудь добиться. Фюрер даже склонен думать, что конференция в Сан-Франциско вообще не будет. Конфликт в лагере противников к этому времени обострится настолько, что они не осмелятся обнажить перед общественностью свои противоречия. Я, правда, нахожу это мнение иллюзией и думаю, что конференция в Сан-Франциско все-таки состоится; тем не менее, вполне возможно, что она завершится грандиозным провалом».

Гитлер считал, что противоречия между союзниками дают ему шанс выйти из безнадежного положения. 5 марта Геббельс записал: «Фюрер убежден, что если какая-то держава в лагере противника и захочет вступить первой в переговоры с нами, то при любых обстоятельствах, это будет Советский Союз. Сталин испытывает очень большие трудности в своих отношениях с англо-американцами, и к тому же он стоит во главе одного из государств, которое хочет вернуться домой с военной добычей, как и мы. Так что настанет день, когда ему надоедят вечные споры с англо-американцами, и он будет искать другой возможности. Его тактика в Румынии и Финляндии, подчеркивает фюрер, не говоря уже о польском вопросе, прямо-таки отпугивает англо-американцев».

8 марта 1945 г. Геббельс вновь говорил о возможных мирных переговорах с Советским Союзом. Он писал: «Я же думаю, что, скорее всего, чего-то можно было достигнуть на Востоке. Сталин кажется мне большим реалистом, чем англо-американские безумцы». Впрочем, Геббельс признавал: «Ясно, конечно, что если бы нам и удалось добиться мира, то на скромных условиях. Предпосылка для этого – удержание нами где-нибудь своих позиций, ибо если нас повергнут в прах, то тогда мы не сможем больше вести переговоры с противником. Итак, всю силу рейха надо сконцентрировать теперь на этой цели».

В этой обстановке у вождей рейха родился бредовый план нанесения сокрушительного удара по Красной Армии для того, чтобы заключить сепаратный мир с Советским Союзом. 12 марта Геббельс так изложил план Гитлера: «Итак, наша цель должна была бы заключаться в том, чтобы погнать Советы на восток назад, нанося им самые тяжелые потери в живой силе и технике. Тогда Кремль, возможно, проявил бы больше уступчивости по отношению к нам. Сепаратный мир с ним, конечно, радикально изменил бы военное положение. Естественно, это не было бы достижением наших целей 1941 года, но фюрер все же надеется добиться раздела Польши, присоединить к сфере германского влияния Венгрию и Хорватию и получить свободу рук для проведения операций на западе».

Геббельс выражал восхищение очередным гитлеровским планом: «Такая цель, конечно, стоит усилий. Закончить войну на востоке и освободить руки для развертывания операций на западе – какая прекрасная идея! Поэтому фюрер также считает, что следует проповедовать месть по отношению к Востоку и ненависть по отношению к Западу. В конце концов, именно Запад вызвал эту войну и довел ее до таких ужасных масштабов. Ему мы обязаны нашими разрушенными городами и памятниками культуры, лежащими в развалинах. И если бы удалось отбросить англо-американцев, имея прикрытие с востока, то без сомнения, была бы достигнута цель, состоящая в том, чтобы на все времена вытеснить Англию из Европы как нарушителя спокойствия».

Хотя Геббельс восхищался гитлеровского плана, он все же сознавал его нереальность. Он писал: «Программа, изложенная мне здесь фюрером, грандиозна и убедительна. Ей недостает пока возможности для реализации». И все же он пытался убедить себя в том, что какой-то шанс у немцев еще есть: «Эту возможность должны создать сначала наши солдаты на востоке. В качестве предпосылки ее осуществления необходимо несколько внушительных побед; и, судя по нынешнему положению, они, вероятно, достижимы. Для этого надо сделать все. Для этого мы должны трудиться, для этого мы должны бороться, и для этого мы должны, во что бы то ни стало поднять на прежний уровень моральный дух нашего народа».

Пытаясь «поднять моральный дух народа» Геббельс старательно подбирал в истории параллели, позволявшие ему увидеть сходство между отчаянным положением гитлеровского режима и иных государств, оказавшихся в схожей ситуацией, но сумевших выйти из них с честью. 3 марта Геббельс писал: «Я читаю относящиеся к 1808 году меморандумы Гнейзенау и Шарнхорста о подготовке народной войны. Тогда дела обстояли точно так же, как сейчас, и мы должны защищаться от врага теми же средствами, что и перед освободительными войнами».

Геббельс даже находил сходство между положением рейха весной 1945 года и положением СССР во время обороны Москвы осенью 1941 года. Геббельс привел слова генерала Власова, который в беседе с ним утверждал, что «все советское руководство уже тогда потеряло голову; лишь Сталин продолжал упорствовать, хотя и был уже сильно измотан». Комментируя эти слова, Геббельс написал: «Положение было примерно таким, какое мы переживаем в данное время. И у нас ведь есть вождь, требующий любой ценой оказывать сопротивление и также снова и снова поднимающий на это дело всех других. Беседа с генералом Власовым подействовала на меня очень ободряюще. Я узнал из нее, что Советский Союз оказывался в точно таких же критических положениях, в каком оказались теперь мы, и что из этих критических положений всегда существует выход, если ты полон решимости и не падаешь духом».

Геббельс даже приписал Сталину слова Долорес Ибаррури («Лучше умереть стоя, чем жить на коленях»), которые якобы были им сказаны в наиболее тяжелые для СССР дни войны. Геббельс приводил пример Черчилля, который после поражения английских войск летом 1940 года «обратился к английской нации с великолепной речью и снова подстегнул ее». Эти примеры Геббельс использовал для того, чтобы убедить Гитлера выступить с обращением к народу с призывом к борьбе. 28 марта Геббельс, по его словам, снова напоминал Гитлеру, «как поступали Черчилль и Сталин, когда их страны оказывались в кризисном положении».

Особенно часто Геббельс обращался к примеру Фридриха II, с трудом удержавшемуся у власти в ходе Семилетней войны. Более того, Геббельс даже пытался утверждать, что подобные «почти катастрофы» – это историческая судьба Германии. 28 февраля 1945 г. Геббельс писал в дневнике: «Мы должны быть такими, каким был Фридрих Великий. Фюрер полностью со мной согласен, когда я говорю о том, чтобы, если в Германии каждые 150 лет будет возникать такое же серьезное критическое положение, наши внуки могли сослаться на нас как на героический пример стойкости». В эти дни Геббельс читал биографию прусского короля, написанную английским историком Карлейлем. По словам Геббельса, он изложил Гитлеру «некоторые главы из нее, которые его глубоко потрясли».

12 марта Геббельс, по его словам, передал «имеющийся у меня лишний экземпляр книги Карлейля «Фридрих Великий», которая доставляет ему большую радость. Он подчеркивает, что мы должны сегодня подражать подобным великим примерам и что Фридрих Великий среди них – самая необыкновенная личность. Нам необходимо иметь честолюбивое стремление и ныне подать такой пример, на которые последующие поколения в периоды аналогичных кризисов и трудностей могли бы ссылаться так же, как мы сегодня ссылаемся на героев прошлого».

Явно выдавая желаемое за действительное, Геббельс обнаруживал сходство между Фридрихом и Гитлером: «По стоически-философскому отношению к людям и событиям фюрер очень напоминает Фридриха Великого… Фюрер – стоик и верный последователь Фридриха Великого. Он подражает ему сознательно и бессознательно».

Одновременно Гитлер, по словам Геббельса, дал «указание опубликовать в немецкой печати подробные рассказы о Пунической войне. Пуническая война наряду с Семилетней – это тот великий пример, которому мы сейчас можем и должны следовать. Собственно говоря, она еще больше подходит к нашему положению, чем Семилетняя война, так как в Пунической войне речь шла более о всемирно-историческом решении, последствия которого сказывались на протяжении нескольких столетий. Да и столкновение между Римом и Карфагеном, в точности как нынешнее из-за Европы, было решено не в ходе одной войны, и то, кто будет руководить античным миром – Рим или Карфаген, – зависело от храбрости римского народа и от его руководства».

Однако ухудшающееся положение на фронтах не позволяло гитлеровцам находить успокоение в исторических сравнениях. 22 марта Геббельс писал, что Гитлера «приводит в отчаяние обстановка, складывающаяся на фронтах… И даже мои исторические примеры на этот раз не производят на него особого впечатления».

24 марта Геббельс вновь обратился к книге Карлейля. Он писал: «Читая его книгу, можно еще раз увидеть, в каких критических ситуациях оказывался наш великий прусский король и с каким внутренним спокойствием, с каким поразительным стоицизмом он всегда с ними справлялся. Ему тоже иногда казалось, что он должен разувериться в истории, даже в самый черный час для него восходила новая яркая звезда, и Пруссия оказывалась спасенной в такой ситуации, когда он уже терял всякую надежду. Почему бы и нам не надеяться на столь же чудесный поворот событий!»

Определяя задачи отдела культуры своего министерства, Геббельс писал 4 апреля: «Анализ сочинений Клаузевица, статьи о Второй Пунической войне, замечания по «Римской истории» Моммзена, статьи о письмах и сочинениях Фридриха Великого, жизнеописания величайших военных гениев всей истории человечества – вот наметки лишь немногих новых задач, которые больше отвечают требуемой цели, чем невинные развлекательные исторические анекдоты, лишенные всякого политического и морального смысла».

Не полагаясь только на исторические аналогии, Геббельс 24 марта дал очередные указания пропагандистам. Он писал: «Я ориентирую нашу пропагандистскую работу главным образом на выполнение отдельных конкретных заданий… В частности, мы намерены опубликовать ряд пророчеств, которые в народе сейчас приобретают большую силу… Чего только не сделаешь в эти критические времена, чтобы сохранить хорошее настроение народа!»

Геббельс писал 31 марта: «Мне доставили обширные материалы для организации астрологической, или спиритической пропаганды, в частности, так называемый гороскоп Германской республики от 9 ноября 1918 года и гороскоп фюрера. Оба гороскопа совпадают самым поразительным образом… Интересно, что оба гороскопа предсказывают улучшение нашего положения во второй половине апреля; в мае же, июне и июле обстановка якобы снова должна ухудшиться, но зато в середине августа военные действия вообще должны прекратиться. Дай-то Бог, чтобы это было так».

«Хотя и в этом случае нам, конечно, предстояли бы еще несколько месяцев тяжелой борьбы, но при наличии уверенности в том, что трудное время войны подойдет к концу еще в нынешнем году, перенести эти месяцы было бы гораздо легче, чем это будет в действительности. Я не вижу в подобных астрологических пророчествах никакого смысла, но задумал использовать их для ведения анонимной, скрытной пропаганды среди общественности, так как в нынешнее кризисное время большинство людей хватается за что угодно, даже за столь хрупкую соломинку».

Очередной «хрупкой соломинкой» стали события 12 апреля. В этот день Геббельс в ходе посещения боевой части в районе Кюстрина по своему обыкновению последних дней стал вспоминать Семилетнюю войну. Он говорил собравшимся офицерам о безнадежном положении прусского короля Фридриха II и его решении принять яд. Затем Геббельс процитировал слова историка Карлейля: «Доблестный король! Подожди еще немного и дни твоих страданий останутся позади. Солнце твоей судьбы уже встает за тучами и вскоре воссияет над тобой!» Геббельс сообщал, что в конце декабря 1761 года неожиданно умерла царица Елизавета, а ее наследник Петр III, являвшийся поклонником Фридриха, сразу после восшествия на престол заключил в марте 1762 года мир с Пруссией, вернув занятые русскими войсками земли без компенсации. Это спасло Фридриха II.

Выслушав Геббельса, офицеры не скрывали своего скептицизма. Один из них даже спросил рейхсминистра: «Какая же царица должна умереть сейчас, чтобы спасти Германию?» У Геббельса не было ответа. Однако когда он вернулся в рейсхминистерство, ему сообщили о скоропостижной кончине президента США Ф. Д. Рузвельта.

Геббельс тут же позвонил Гитлеру. Очевидцы утверждают, что он сказал по телефону: «Мой фюрер! Я поздравляю вас. Звезды предсказывали, что поворот в судьбе свершится во второй половине апреля. И вот он настал!»

Однако повторения «чуда» времен Семилетней войны не произошло. Хотя Франклина Рузвельта сменил Гарри Трумэн, который впоследствии стал соучастником развязывания «холодной войны», в то время США не собирались разрушать антигитлеровскую коалицию, так как стремились заручиться военной поддержкой СССР в войне против Японии. Военные действия союзников против Германии продолжались. Через 4 дня после смерти Рузвельта, 16 апреля Красная Армия развернула грандиозную операцию по окружению и взятию Берлина.

Успешное наступление Красной Армии Гитлер объяснял «изменой» военных. Штабной офицер записал в своем дневнике: «Когда в ночь с 20 на 21 апреля я докладывал Гитлеру о прорыве советских войск в районе Котбуса, который привел к крушению Восточного фронта и к окружению Берлина, я находился с ним – это был единственный раз – один на один. За несколько часов до этого Гитлер принял решение перенести свою ставку, штаб верховного главнокомандования, а также генеральные штабы сухопутной армии и военно-воздушных сил… в так называемую Альпийскую крепость, то есть в район Берхтесгадена и южнее… Гитлер внимательно слушал полное трагизма донесение, но снова не нашел иного объяснения успеху советских войск, кроме слова «предательство». Учитывая, что при этом не было свидетелей, я набрался храбрости и задал Гитлеру вопрос: «Мой фюрер, вы так много говорите о предательстве военного командования, верите ли вы, что действительно совершается так много предательства?» Гитлер бросил на меня нечто вроде сочувствующего взгляда, выражая тем самым, что только дурак может задать такой глупый вопрос, и сказал: «Все неуспехи на Востоке объясняются только предательством». У меня было такое впечатление, что Гитлер твердо в этом убежден».

И в то же время до последних дней своей жизни Гитлер продолжал цепляться за «соломинки». 22 апреля Гитлер принял предложение генерала Йодля о переброске вновь сформированной 12-й армии генерала Венка и 9-й армии генерала Буссе с западного фронта на восточный. Эти армии должны были двигаться в южные пригороды Берлина и, соединившись там, нанести удар по войскам 1-го Украинского фронта.

Тем временем бои уже шли в самом Берлине. Однако Гитлер не терял надежды на армию Венка. Позже командующий войсками в Берлине генерал Вейдлинг на допросе показал: «25 апреля Гитлер заявил мне: «Положение должно улучшиться. 9-я армия подойдет к Берлину и нанесет удар по противнику вместе с 12-й армией. Этот удар последует по южному фронту русских. С севера подойдут войска Штейнера и нанесут удар по северному крылу».

Попытка отыграться в историческом будущем

Вечером 28 апреля Гитлер вызвал к себе всех обитателей бункера, в котором он жил последние дни, и предложил им всем покончить жизнь самоубийством. В ночь с 28 на 29 апреля Гитлер зарегистрировал свой брак с Евой Браун. На свадебной церемонии все молчали, за исключением Геббельса, который пытался развлекать новобрачных и гостей.

В 4 часа утра 29 апреля Гитлер заверил подготовленные им личное и политическое завещания. «Политическое завещание» Гитлера было заверено четырьмя свидетелями: Йозефом Геббельсом, Мартином Борманом, Вильгельмом Бургдорфом и Гансом Кребсом. Три копии этого завещания были направлены 29 апреля Дёницу и Шёрнеру с тремя курьерами, которые должны были преодолеть позиции советских войск.

Это означало крах пустых надежд Гитлера, которыми он тешил себя до последних дней. К тому времени многие военные и политические руководители рейха уже давно осознали неминуемость поражения и предпринимали соответствующие меры. Поэтому Гиммлер уже давно пытался вести переговоры с представителями западных держав. Был готов к сепаратным переговорам Геринг. Гудериан подталкивал Риббентропа к заключению мира. О необходимости мирных переговоров говорил Геббельс. Отчаявшись убедить Гитлера в неизбежности краха, Шпеер готовил себе убежище в Гренландии.

Как бы Гитлер ни старался выдавать желаемое за действительное, он постоянно получал обильную информацию об отчаянном положении на фронтах и внутри страны, а потому в глубине души он наверняка осознавал крушение его амбициозных планов. Его план «решения германской проблемы» к 1943–1945 гг., изложенный 5 ноября 1937 г., с треском провалился. Захваченные земли, которые должны были дать германскому народу «жизненное пространство», были утрачены и война велась на германской территории. Миллионы немцев заплатили жизнями за попытку Гитлера расширить границы Германии. Немецкие дома уничтожались самолетами и артиллерией противника, а города превращались в развалины, охваченные пожарами.

В последние дни рейха Гитлер не мог не видеть, что его усилия по превращению германского народа в послушное орудие по реализацию его планов, рушились. Хотя Гитлер встречался с юными фольксштурмовцами, которые были готовы умереть за него, и он знал, что старики и женщины осваивали технику стрельбы из фаустпатронов, он получал сведения о том, что нацистам не удалось поднять народ на массовое сопротивление армиям врагов, вступившим на территорию Германии. Он знал о многочисленных случаях дезертирства. Он читал донесения о том, что, ожидая приход войск противника, немцы в домах вывешивали самодельные белые флаги капитуляции, а в ряде городов союзников встречали цветами. Гитлер понимал, что его приказы, которые вели к разрушению всей системы жизнеобеспечения страны, саботировались в центре Шпеером и на местах – гаулейтерами. Беспрекословное исполнение приказов начальства, так характерное для немцев, прекратилось.

Упадок дисциплины ощущался даже внутри бункера. Шпеер вспоминал: «Гитлер, очевидно, заметил, что дисциплина в его окружении ослабла. Раньше, когда он входил в комнату, все вставали с мест и не садились, пока он не садился. Теперь люди продолжали сидеть, слуги принимали заказы от гостей, коллеги пили настолько много, что засыпали, сидя в креслах, а другие продолжали громко и несдержанно разговаривать. Возможно, он умышленно игнорировал происшедшие перемены».

Падала и вера рядовых немцев в Гитлера. Хотя немало людей в Германии всё ещё считали, что Гитлер в последний момент предпримет какой-то спасительный ход, Геббельс признавал, что фюрер стал одной из фигур для постоянных нападок в частных письмах немцев. Геббельс считал, что Гитлер сможет вернуть немцам веру в него, если он выступит перед ними. Однако искусный оратор XX века молчал. Зная из своего профессионального опыта, что он сможет легко говорить, лишь откликаясь на господствующие в обществе идеи и с пафосом изрекая то, что скрыто в сознании слушателей, Гитлер не мог повторить эти мысли. Он знал, что немцы хотят мира любой ценой, а с такими призывами он не желал выступать.

Кажется, что способность Гитлера произносить эмоционально взвинченные речи иссякла. Вместе с тем истощились и его физические возможности. Достигнув немалых успехов в подчинении своей воле разгоряченных аудиторий, Гитлер привык к общению с людьми, в ходе которого он нередко доводил себя до крайнего эмоционального возбуждения, порой сбиваясь на истерику. Однако такой стиль общения стоил ему немалых эмоциональных и физических затрат и не мог не оказывать разрушительного воздействия на его организм. Сообщения об отступлении немецко-фашистских войск, бомбардировках немецких городов и невыполнении его приказов доводили Гитлера до эмоциональных истеричных взрывов. Не случайно во время перепалок с Гудерианом, когда Гитлер был вне себя от ярости, генерала выводили из комнаты, так как пугались, что у Гитлера будет сердечный приступ.

Но даже когда он внешне выглядел спокойным, он страдал от стрессов. Решения, которые давались ему нелегко и вызывали в нем неуверенность, сопровождались головными болями и коликами в желудке. Чтобы снять стресс он принимал всевозможные тонизирующие и стимулирующие снадобья, приготовленные лекарем Теодором Моррелем.

Вместе с крушением его авантюристических планов разрушалось здоровье Гитлера. Хотя он постоянно твердил о своей непреклонной воле, его плоть протестовала против его нежелания считаться с реальностью. Каждый из тех, кто посещал Гитлера в его ставке во время войны, поражался тому, как он быстро деградировал в физическом отношении. А ведь Гитлер прилагал немало усилий, чтобы сохранять свое здоровье. Он убеждал себя и других в том, что его жизнь абсолютно необходима Германии. Для обеспечения своей безопасности он требовал оборудования подземных бункеров. Он воздерживался от привычек, вредных для здоровья. Он не курил и не употреблял алкогольные напитки. Он строго соблюдал здоровую вегетарианскую диету. Он находился под постоянным наблюдением врачей во главе с доктором Карлом Брандтом. Он не раз уходил в отпуска. Вечерами он отдыхал от дел, подолгу просматривая кинофильмы и погружаясь в легковесную болтовню.

Разумеется, война стала тяжелым испытанием для всех руководителей воюющих держав. Однако с этим испытанием не справился лишь Ф. Д. Рузвельт, который был частично парализован еще задолго до начала войны. Гитлер не только не страдал от каких-либо тяжелых заболеваний, но и был моложе других мировых руководителей.

Однако тот, кто в начале войны был бодрым 50-летним человеком, превратился к ее концу за шесть лет в развалину. Вот как его описал ротмистр Герхард Больдт, который впервые увидел Гитлера в бункере в начале февраля 1945 года: «Сильно согнувшись и шаркая ногами, он медленно идет мне навстречу. Он протягивает мне руку и смотрит необычайным, пронизывающим взглядом. Его рукопожатие вяло и слабо, в нем не чувствуется сила. У него слегка трясется голова. Это стало заметнее, когда у меня было больше возможностей наблюдать за ним. Левая рука его висит как плеть, она сильно дрожит. Глаза его сверкают неподдающимся описанию огнем, взгляд почти страшен, неестественен. Лицо и мешки под глазами свидетельствуют о полном изнеможении. Он движется как старик. Это не тот излучающий энергию Гитлер, каким его знал германский народ в прежние годы и каким его всё ещё изображает Геббельс в своей пропаганде. Медленно волоча ноги, он в сопровождении Бормана подходит к письменному столу и садится перед картами генштаба…» 55-летний человек казался дряхлым стариком.

Быстрый физический упадок Гитлера отражал процесс его саморазрушения как личности, который вел его к фатальному концу. Казалось, подсознание уже обрекло его на скорую гибель еще до того, как он выстрелил себе в голову. Собственное самоуничтожение он проецировал и на руководимую им страну, народ которой так фанатично полюбил его и так высоко вознес. Затягивая войну и одновременно отдавая приказы об уничтожении германского хозяйства, Гитлер сознательно обрекал Германию на гибель.

Однако азартный игрок не оставлял надежды отыграться, хотя бы в отдаленном будущем. Обращаясь к примерам из истории, Гитлер не только пытался черпать в них надежду на неожиданный поворот судьбы, но и старался увидеть себя и Германию с точки зрения далекой исторической перспективы. Осознавая, что под его руководством Германия потерпела беспримерное крушение, Гитлер собирался взять реванш на страницах истории.

Поэтому его задачей стало сочинение соответствующей исторической версии в назидание потомству. Этой цели служило «Политическое завещание» Гитлера. Как и в «Майн кампф» он связывал свою личную жизнь с судьбой Германии, а потому начинал завещание с рассказа о том, как он пошел служить добровольцем в ряды кайзеровской армии в 1914 году. Гитлер постарался заверить германский народ в своей беспредельной любви к нему. Это чувство, уверял Гитлер, заставило его, «принимать наиболее трудные решения, которые когда-либо выпадали на долю смертного». Вместе с тем он говорил, что принес немалые жертвы ради служения Германии: «В течение трех десятилетий я истощил мое время, мои творческие силы и мое здоровье».

Главным для Гитлера было стремление оправдаться за грандиозное поражение и скрыть свою ответственность за военную авантюру. Он провозглашал: «Неправда, что я или кто-то другой в Германии хотел войны в 1939 году… Я сделал слишком много предложений по ограничению и контролю над вооружением – они не могут быть проигнорированы последующими поколениями, – чтобы на меня возлагали ответственность за возникновение этой войны… Всего за три дня до начала германо-польской войны я предлагал английскому послу в Берлине решение германо-польской проблемы, – решение, аналогичное тому, что было применено к Саарской области. Невозможно предать забвению это предложение… Я никогда не хотел, чтобы после ужасной Первой мировой войны последовала Вторая против Англии с Америкой».

Гитлер возлагал вину за развязывание Второй мировой войны на правящие круги Англии, которые, по его словам, «хотели войны». Особенно много обвинений в развязывании войны было брошено в адрес «международного еврейства». Утверждение, что Третий рейх был разбит действиями тайных сил, которые были издавна демонизированы и мистифицированы в общественном сознании многих немцев, позволяло Гитлеру уйти от объяснений, почему Германия ввязалась в войну, которую она не могла не проиграть, и скрыть авантюризм своей политики. Упоминая о «финансовых заговорщиках», для которых народы Европы являлись лишь «предметом купли и продажи» и объектом «биржевых акций», Гитлер сводил их лишь к лицам одной национальности. Одновременно Гитлер идентифицировал «международное еврейство» и влиятельных мировых финансистов. Таким образом, Гитлер мог оправдать поголовное уничтожение всех евреев на территории Германии и оккупированных земель. Это позволяло Гитлеру подтвердить правильность тех принципов, на которых строился Третий рейх и на которых должна была возродиться нацистская Германия.

Одновременно Гитлер возлагал вину за поражение рейха на своих бывших сподвижников. Он объявлял о том, что «Геринг, Гиммлер и их секретные переговоры с врагом, ведшиеся без моего ведома и против моей воли, а также их преступная попытка захватить государственную власть, помимо нелояльности лично ко мне, нанесли неисчислимый вред стране и всему народу». Он исключал из партии Германа Геринга и Генриха Гиммлера, снимал их со всех государственных постов. В одном месте завещания Гитлер, не называя Геринга и Гиммлера по фамилиям, упомянул «презренных тварей», которые подорвали «сопротивление» противнику.

Провозглашая неизбежность грядущего реванша, Гитлер писал: «Пройдут столетия, но и тогда из руин наших городов и монументов возродится ненависть к тем, кого мы должны благодарить за все случившееся: международное еврейство и его пособников!». Лозунг ненависти к еврейству служил для Гитлера консолидирующей идеей и позволял ему поставить во главу угла возрожденного нацистского рейха те же принципы, которыми он руководствовался: «Наша задача на грядущие столетия – продолжить созидание национал-социалистического государства, и понимание этого обяжет каждого служить общей цели и подчинить ей личные интересы… Превыше же всего, я призываю лидеров нации и всех подчиненных им неукоснительно соблюдать расовые законы и безжалостно противостоять общему отравителю всех народов – международному еврейству».

Исходя из неизбежности возрождения нацистского режима, Гитлер видел в крушении Германии великий урок для грядущих поколений немецкого народа. В «Завещании» он писал о том, что «шестилетняя борьба… войдет когда-нибудь в историю как славное и героическое выражение человеческой воли и жизни». Он полностью игнорировал преступления, совершенные гитлеровской Германией под своим руководством и восхвалял «бесчисленные подвиги и свершения наших солдат на фронте, женщин дома, достижения фермеров и рабочих, военные усилия – уникальные в истории – нашей молодежи, носящей мое имя».

Он выражал уверенность в том, что «самопожертвование наших солдат и моя связь с ними в смерти даст то зерно, которое тем или иным способом прорастет и приведет еще раз к славному возрождению национал-социалистического движения и к осуществлению подлинно расового общества».

Намеченное же им самоубийство Гитлер окружал героическим ореолом. Он провозглашал: «Я решил остаться в Берлине и принять добровольно смерть в тот момент, когда буду уверен, что резиденция фюрера и канцлера не может быть больше удержанной… Я не желаю оставаться в руках врага, намеревающегося поставить новый спектакль под еврейской режиссурой для ублажения оболваненных ею масс… Я умираю с легким сердцем». Очевидно, Гитлер был убежден в том, что его решение остаться в осажденной столице и его самоубийство станет вдохновляющим примером для будущих поколений германского народа.

Одновременно Гитлер призывал не прекращать вооруженное сопротивление. «Я требую от руководителей армии, флота и военно-воздушных сил всеми средствами поддерживать дух сопротивления наших солдат в национал-социалистическом смысле, особенно подчеркивая тот факт, что я сам – основатель и вождь этого движения, – предпочел смерть трусливому бегству или капитуляции». Обращаясь к членам нового правительства, Гитлер требовал, чтобы они были «тверды, но справедливы; главное же – пусть они никогда не допустят, чтобы страх влиял на их действия, и пусть честь нации станет для них превыше всего на Земле». Он требовал «от всех немцев, всех национал-социалистов, мужчин и женщин и всех солдат вооруженных сил, чтобы они остались верными долгу и до самой смерти подчинялись новому правительству и его президенту». Так высокопарными фразами Гитлер прикрывал банальный конец типичного авантюриста, запутавшегося в своей игре.

Узнав от маршала Жукова о самоубийстве Гитлера, Сталин сказал: «Доигрался, подлец! Жаль, что не удалось взять его живым». В фильме же «Падение Берлина», который создавался после войны под постоянным контролем Сталина, актер М. Геловани, исполнявший роль Верховного Главнокомандующего, произносил слова: «Он кончил как гангстер, как проигравшийся игрок».

Его наследники не спешили последовать его примеру, хотя вроде бы заверяли Гитлера в этом. Гитлер писал, что «Мартин Борман, доктор Геббельс и другие, включая их жен, добровольно присоединились ко мне здесь. Они не хотят покидать столицу рейха ни при каких обстоятельствах, они желают умереть со мной. Тем не менее, я вынужден попросить их повиноваться моему приказу и в данном случае поставить интересы нации выше своих собственных эмоций». Получалось, что, не покончив жизнь самоубийством вместе с Гитлером, Борман, Геббельс и другие выполняли его приказ, который сводился к следующему: «Принять участие в продолжении борьбы, ведущейся всей нацией».

Правда, демонстрируя верность Гитлеру, за сутки до его самоубийства Геббельс сделал добавление к завещанию. Он писал, что «впервые в жизни в категорической форме» отказывается выполнить приказ Гитлера и «покинуть Берлин». Он объявлял о своем намерении «не покидать имперскую столицу даже в случае ее падения и лучше кончить подле фюрера жизнь, которая для меня лично не имеет больше никакой ценности, если я не смогу употребить ее, служа фюреру». Впоследствии многие истолковали эти слова как свидетельство готовности Геббельса покончить жизнь самоубийством.

Однако не прошло и суток после самоубийства Гитлера, как Геббельс и Борман предприняли попытку прекратить безнадежное сопротивление, которое им было завещано. А через пару дней такие же усилия предпринял новоиспеченный президент Дёниц. Желание Гитлера, чтобы его самоубийство вдохновило его соратников, а также значительную часть германского народа на продолжение борьбы не было реализовано. Как и все авантюристические расчеты Гитлера, его план, который должен был воплощаться после его смерти, провалился.

Часть III

Агония Третьего рейха

Глава 12. Разрубая гитлеровскую паутину

К апрелю 1945 года стало ясно, что исход Второй мировой войны будет решаться в ходе битвы за Берлин. Сначала Гитлер пытался дать у стен Берлина решающее сражение, с помощью которого он рассчитывал перехватить инициативу. Затем он пожелал превратить свою гибель и падение столицы рейха в эпохальное событие германской истории, которое станет источником вдохновения для последующих поколений немцев.

Не меньшее значение придавали взятию Берлина и противники Гитлера. Мысль о том, что Красная Армия войдет в Берлин, была высказана Сталиным еще в декабре 1941 года в разгар контрнаступления советских войск под Москвой в ходе переговоров с английским министром иностранных дел Э. Иденом. По свидетельству посла СССР в Великобритании И. Майского в ответ на замечание Идена о том, что «сейчас Гитлер стоит под Москвой и до Берлина далеко», Сталин заметил: «Ничего… Русские уже были два раза в Берлине, будут и в третий раз». В своем приказе от 1 мая 1944 года И. В. Сталин писал: «Нужно преследовать раненого немецкого зверя и добить его в его собственной берлоге». Впоследствии эту фразу стали истолковывать, как приказ взять Берлин.

К началу Ялтинской конференции советские войска стояли в 60 километрах от столицы рейха, а союзные части находились в нескольких сотнях километров от Берлина. Однако в своем выступлении на конференции 4 февраля 1945 г. начальник Генерального штаба Красной Армии Антонов предупредил: «Немцы будут защищать Берлин, для чего постараются задержать продвижение советских войск на рубеже реки Одер, организуя здесь оборону за счет отходящих войск и резервов, перебрасываемых из Германии, Западной Европы и Италии».

Действительно, с середины февраля советское наступление на берлинском направлении приостановилось. На Западном же фронте союзники 8 февраля развернули продвижение в глубь Германии. Продвижению союзников способствовала готовность немецких военачальников быстро капитулировать перед англо-американскими войсками. 29 марта Геббельс признавал: «Вероятно, соответствует истине, что, как заявляют американские агентства печати, противник овладел мостами через Майн из-за предательства. Среди наших руководящих лиц на Западном фронте действительно есть такие элементы, которые хотели бы как можно скорее прекратить войну на западе и поэтому прямо или косвенно играют на руку Эйзенхауэру».

Немцы фактически перестали оказывать сопротивление войскам на Западном фронте, одновременно продолжая вести ожесточенные сражения против наступавшей Красной Армии. Это стало возможным благодаря тайным переговорам, которые вели немцы с англо-американскими союзниками. Расчеты Гитлера на то, что по мере приближения краха Германии противоречия между союзниками будут обостряться, не были беспочвенными.

25 марта Сталин в своем послании Рузвельту писал о «переговорах в Берне с немцами о возможности капитуляции германских войск и открытии фронта англо-американским войскам в Италии». Сталин обращал внимание на то, что «было отказано в участии советских представителей» в этих переговорах. Сталин писал: «К Вашему сведению должен сообщить, что немцы уже использовали переговоры с командованием союзников и успели за этот период перебросить из Северной Италии три дивизии на советский фронт».

В своем ответе от 1 апреля Рузвельт отрицал факт переговоров о капитуляции и уверял, что сведения о переброске трех немецких дивизий из Италии ошибочны. Рузвельт утверждал: «Всё дело возникло в результате инициативы одного германского офицера, который якобы был близок к Гиммлеру, причем, конечно, весьма вероятно, что единственная цель, которую он преследует, заключается в том, чтобы посеять подозрения и недоверие между союзниками».

3 апреля Сталин опровергал утверждение Рузвельта о том, что «никаких переговоров не было». Он допускал, что президента США «не информировали полностью», Ссылаясь на данные военных, Сталин писал: «Переговоры были и закончились соглашением с немцами, в силу которого немецкий командующий на западном фронте маршал Кессельринг согласился открыть фронт и пропустить на восток англо-американские войска, а англо-американцы обещались за это облегчить для немцев условия перемирия… И вот получается, что в данную минуту немцы на западном фронте на деле прекратили войну против Англии и Америки. Вместе с тем немцы продолжают войну с Россией – с союзницей Англии и США».

7 апреля Сталин писал Рузвельту: «Трудно согласиться с тем, что отсутствие сопротивления немцев на западном фронте объясняется только лишь тем, что они оказались разбитыми. У немцев имеется на восточном фронте 147 дивизий. Они могли бы без ущерба для своего дела снять с восточного фронта 15–20 дивизий и перебросить их на помощь своим войскам на западном фронте. Однако немцы этого не сделали и не делают. Они продолжают с остервенением драться с русскими за какую-то малоизвестную станцию Земляницу в Чехословакии, которая им столько же нужна, как мертвому припарки, но безо всякого сопротивления сдают такие важные города в центре Германии, как Оснабрюк, Мангейм, Кассель. Согласитесь, что такое поведение немцев является более чем странным и непонятным».

Обвинения Сталина союзников в вероломстве были направлены Рузвельту, хотя в своем послании от 3 апреля советский руководитель писал: «Мне непонятно… молчание англичан, которые предоставили Вам вести переписку по этому неприятному вопросу, а сами продолжают молчать, хотя известно, что инициатива во всей этой истории с переговорами в Берне принадлежит англичанам». Было очевидно, что сам Сталин считал бесполезным занятием читать мораль Черчиллю, который проявлял немалую активность с целью ослабить позиции СССР. В то же время резкие слова, обращенные к президенту США, имели определенную цель: Сталин давал понять, что нарушая союзнические обязательства в Европе, Соединенные Штаты могут поставить под угрозу выполнение союзнических обязательств, взятых СССР в Ялте об участии в военных действиях против Японии. Ведь этого Рузвельт добивался от СССР с конца 1941 года.

Сталин достиг своей цели. США прервали переговоры с представителями немецкого военного командования. В своем послании, полученном в Кремле 13 апреля, Рузвельт благодарил Сталина за «искреннее пояснение советской точки зрения в отношении бернского инцидента, который, как сейчас представляется, поблек и отошел в прошлое, не принеся какой-либо пользы». Рузвельт выражал надежду на то, что в будущем «не должно быть взаимного недоверия, и незначительные недоразумения такого характера не должны возникать». Он выражал уверенность, что «когда наши армии установят контакт в Германии и объединяться в полностью координированном наступлении, нацистские армии распадутся». Было очевидно, что президент США не желает ссориться с советским союзником до окончания войны с Японией.

Тем временем, в условиях, когда наступление Красной Армии сдерживалось упорным сопротивлением немецких армий, наступление западных союзников успешно продолжалось, не встречая особого сопротивление. 28 марта Геббельс записал: «Вечером Эйзенхауэр объявил, что наша главная полоса обороны прорвана и теперь открыт путь прямо на Берлин».

Правда, как отмечал Геббельс 29 марта, через сутки позиция Эйзенхауэра относительно взятия Берлина изменилась, и он объявил, что не намерен наносить главный удар по германской столице. Но в тот же день Геббельс записал: «Монтгомери в своем заявлении подчеркнул намерение по возможности пробиться к столице рейха».

Такая позиция британского командующего отвечала политике его правительства. 1 апреля премьер-министр Великобритании У. Черчилль писал президенту США Ф. Д. Рузвельту: «Русские армии, несомненно, захватят всю Австрию, и войдут в Вену. Если они захватят также Берлин, то не создастся ли у них слишком преувеличенное представление о том, будто они внесли подавляющий вклад в нашу общую победу, и не может ли это привести их к такому умонастроению, которое вызовет серьезные и весьма значительные трудности в будущем? Поэтому я считаю, что с политической точки зрения нам следует продвигаться в Германии как можно дальше на восток и в том случае, если Берлин окажется в пределах досягаемости, мы, несомненно, должны его взять».

В тот день, когда У. Черчилль направил послание Ф. Рузвельту, 1 апреля к И. В. Сталину были вызваны командующие фронтами Г. К. Жуков и И. С. Конев. Конев вспоминал: «Сталин принял нас, как обычно, в Кремле, в своем большом кабинете с длинным столом и портретами Суворова и Кутузова на стене. Кроме И. В. Сталина присутствовали члены Государственного Комитета Обороны, начальник Генерального штаба А. И. Антонов и начальник Главного оперативного управления С. М. Штеменко. Едва мы успели поздороваться, Сталин задал вопрос: «Известно ли вам, как складывается обстановка?» Мы с Жуковым ответили, что по тем данным, которыми располагаем у себя на фронтах, обстановка нам известна. Сталин повернулся к Штеменко и сказал ему: «Прочтите им телеграмму».

«Штеменко прочел вслух телеграмму, существо которой вкратце сводилось к следующему: англо-американское командование готовит операцию по захвату Берлина, ставя задачу захватить его раньше Советской Армии… Телеграмма заканчивалась тем, что, по всем данным, план взятия Берлина раньше Советской Армии рассматривается в штабе союзников как вполне реальный и подготовка к его выполнению идет вовсю. После того как Штеменко дочитал до конца телеграмму, Сталин обратился к Жукову и ко мне: «Так кто же будет брать Берлин, мы или союзники?» Конев писал: «Так вышло: первому на этот вопрос пришлось отвечать мне, и я ответил: «Берлин будем брать мы и возьмем его раньше союзников».

Присутствовавший на этом совещании Штеменко вспоминал, что после выступлений Жукова и Конева, «Сталин сделал… вывод, что Берлин мы должны взять в кратчайший срок; начинать операцию нужно не позже 16 апреля и все закончить в течение 12–15 дней».

16 апреля, в день начала Берлинской операции, Жуков сообщил Сталину, что, судя по показаниям военнопленного, немецкие войска получили задачу решительно не уступать русским и биться до последнего человека, если даже в их тыл выйдут англо-американские войска. Узнав об этом сообщении, Сталин, обратившись к Антонову и Штеменко, сказал: «Нужно ответить товарищу Жукову, что ему, возможно, не все известно о переговорах Гитлера с союзниками». В телеграмме говорилось: «Не обращайте внимания на показания пленного немца. Гитлер плетет паутину в районе Берлина, чтобы вызвать разногласия между русскими и союзниками. Эту паутину нужно разрубить путем взятия Берлина советскими войсками. Мы это можем сделать, и мы это сделаем».

Несмотря на то, что советским войскам противостояли мощные группировки войск противника, опиравшиеся на тщательно подготовленные оборонительные позиции, наступление на Берлин силами 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов, начатое 16 апреля, успешно развивалось. 21 апреля войска 1-го Белорусского фронта перерезали берлинскую окружную автостраду и ворвались на северную окраину Берлина. 23 апреля военный совет 1-го Белорусского фронта обратился к своим воинам с воззванием, в котором говорилось: «Перед вами, советские богатыри, Берлин. Вы должны взять Берлин, и взять его как можно быстрее, чтобы не дать врагу опомниться… На штурм Берлина! К полной и окончательной победе, боевые товарищи!»

Днем 24 апреля армия Венка, на которую Гитлер возлагал все надежды на спасение от советского наступления, вступила в бой с войсками 1-го Украинского фронта. Однако 5-й гвардейский механизированный корпус генерала Ермакова успешно отражал ее контратаки.

Жуков вспоминал: «С нарастающем ожесточением 25 апреля шли бои в центре Берлина. Противник, опираясь на крепкие узлы обороны, оказывал упорное сопротивление… Оборона противника была сплошной. Немцы использовали все преимущества, которые давали им перед наступающей стороной бои в городе. Многоэтажные здания, массивные стены и особенно бомбоубежища, казематы, связанные между собой подземными ходами, сыграли важную роль. По этим путями немцы могли из одного квартала выходить в другой и даже появляться в тылу наших войск».

Конев писал: «Распоряжения же Гитлера в этот период, все его усилия деблокировать Берлин, все отданные на этот предмет приказания – и Венку, и Буссе, и командующему 3-й армией Хенрици, и Шёрнеру с его группой войск, и гросс-адмиралу Деницу, который по идее должен был прорваться к Берлину с моряками, – все это при сложившемся соотношением сил не имело под собой реальной базы. Но в то же время неправильно было бы рассматривать такие попытки как заведомый абсурд. Это мы своими действиями (и предшествовавшими, и теми, которые развертывались уже в ходе боев за Берлин) сделали их не реальными. Замыслы Гитлера не рухнули бы сами собой. Они могли рухнуть только в результате нашего вооруженного воздействия. Именно успехи советских войск, добытые в нелегких боях за Берлин, с каждым днем, с каждым часом все более обнажали иллюзорность последних надежд, планов и распоряжений Гитлера».

Конев писал: «День 25 апреля был полон крупных событий. Но самое крупное из них произошло не в Берлине, а на Эльбе, в 5-й гвардейской армии генерала Жадова, где 34-й гвардейский корпус генерала Бакланова встретился с американскими войсками. Именно здесь, в центре Германии, гитлеровская армия оказалась окончательно рассеченной пополам». Встречи советских воинов с американскими солдатами произошли в районе Стрела и в районе Торгау на реке Эльба. Они превратились в яркую демонстрацию солидарности народов антигитлеровской коалиции.

Это событие было отмечено приказом Верховного Главнокомандующего и салютом в Москве. Сталин, Черчилль и новый президент США Трумэн заранее приурочили к этому ожидавшемуся событию свои выступления по радио. Эти речи, переданные по радио 27 апреля 1945 г., продемонстрировали всему миру единство союзников по антигитлеровской коалиции.

Разгром Красной Армией германских войск в Берлинском сражении, окружение Берлина и выход советских войск к Эльбе свидетельствовали о провале попыток ряда руководителей западных держав, и, прежде всего, Черчилля ослабить значение советских успехов. Провались и расчеты Гитлера на развал союзной коалиции до разгрома Германии.

Однако сопротивление немецких войск Красной Армии не ослабевало. Конев вспоминал: «Чем больше сужалась территория, занятая противником, тем сильнее уплотнялись его боевые порядки и увеличивалась плотность огня… Берлинский гарнизон продолжал ожесточенно сопротивляться и упорно дрался за каждый квартал, за каждый дом».

30 апреля в 14.25 войсками 3-й ударной армии 1-го Белорусского фронта была взята основная часть здания рейхстага. А через час Жукову сообщили, что над рейхстагом разведчики сержант М. А. Егоров и сержант М. В. Кантария водрузили Красное знамя.

Однако, как позже вспоминал Маршал Советского Союза И. С. Конев, «немцы, уже явно обреченные в эти дни на поражение, продолжали… упорно драться, используя каждую нашу оплошность. В целом же к концу 30 апреля положение берлинской группировки врага стало безнадежным. Она оказалась фактически расчлененной на несколько изолированных групп. Имперская канцелярия, из которой осуществлялось управление обороной Берлина, после потери узла связи главного командования, находившегося в убежище на Бендерштрассе, лишилась телеграфно-телефонной связи и осталась с плохо работающей радиосвязью».

Советские люди ожидали в ближайшие часы падения Берлина, а вслед за этим – капитуляцию гитлеровской Германии и завершение Великой Отечественной войны. Поэтому прибытие на командный пункт В. И. Чуйкова посланца гитлеровцев с белым флагом было ожидаемым событием. Однако вряд ли кто-либо догадывался тогда, что этот командный пункт превратится в важнейший центр мировой политики, в стенах которого решалась судьба Второй мировой войны.

Глава 13. 1 мая 1945 года на командном пункте В. И. Чуйкова

Узнав о появлении Х. Кребса в расположении советских войск, Г. К. Жуков приказал генералу армии В. Д. Соколовскому прибыть «на командный пункт В. И. Чуйкова для переговоров с немецким генералом». Одновременно Жуков связался по телефону со Сталиным, который приказал: «Передайте Соколовскому. Никаких переговоров, кроме безоговорочной капитуляции, ни с Кребсом, ни с другими гитлеровцами не вести. Если ничего не будет чрезвычайного, – не звоните до утра, хочу немного отдохнуть. Сегодня у нас Первомайский парад».

Жуков далее писал о звонке Соколовского «около 5 часов утра». По словам генерала армии, Кребс ссылался на отсутствие у него полномочий для переговоров о капитуляции. Соколовский также сообщал: «Кребс добивается перемирия якобы для того, чтобы собрать в Берлине правительство Дёница. Думаю, нам следует послать их к чертовой бабушке, если они сейчас же не согласятся на безоговорочную капитуляцию».

По словам Жукова, он поддержал Соколовского, добавив: «Передай, что, если до 10 часов не будет дано согласие Геббельса и Бормана на безоговорочную капитуляцию, мы нанесем удар такой силы, который навсегда отобьет у них охоту сопротивляться». Далее Жуков писал: «В назначенное время ответа от Геббельса и Бормана не последовало. В 10 часов 40 минут наши войска открыли ураганный огонь по остаткам особого сектора обороны центра города».

Наиболее полное описание переговоров с Кребсом содержится в книге Маршала Советского Союза В. И. Чуйкова «Конец Третьего рейха». Им были посвящены более 30 страниц в главах «Визит Кребса» и «Берлинский Первомай». Маршал подчеркивал, что свидетелями переговоров стали писатель Всеволод Вишневский, поэт Евгений Долматовский, композитор Матвей Блантер. Переговоры стенографировались. Помимо начальника генерального штаба сухопутных сил Германии Кребса в переговорах с немецкой стороны принял участие полковник генерального штаба фон Дуфвинг, выполнявший на переговорах обязанности адъютанта Кребса, а также немецкий переводчик.

Из рассказа В. И. Чуйкова, подкрепленного стенографическими записями, складывается иное впечатление о переговорах на его командном пункте, чем из воспоминаний Г. К. Жукова. Если из воспоминаний Жукова можно придти к выводу, будто визит Кребса был кратким, а Сталин вообще запретил вести какие-то переговоры, то иные выводы можно сделать из рассказа Чуйкова. Во-первых, он сообщал, что переговоры шли почти 10 часов и Кребс покинул командный пункт Чуйкова лишь в 13.08. Во-вторых, Чуйков рассказал об установлении телефонной связи между германской рейхсканцелярией и командным пунктом Чуйкова. (Этот факт был впоследствии отражен в киноэпопее «Освобождение».) В-третьих, на протяжении переговоров с Кребсом Чуйкову и Соколовскому не раз звонили некие вышестоящие лица. А ими могли быть Г. К. Жуков или И. В. Сталин. Возможно, что Сталин, сначала сказавший о недопустимости каких-либо переговоров, затем разрешил их продолжение.

Камнем преткновения на переговорах стало нежелание новых вождей рейха пойти на капитуляцию без согласия Дёница. Для этого были известные основания.

Находившийся в Плёне гросс-адмирал получал скудную информацию о том, что происходило в бункере рейхсканцелярии в последние дни. Лишь через три часа после самоубийства Адольфа Гитлера и его жены 30 апреля в 18.35 Борман направил радиограмму Дёницу: «Вместо бывшего рейхсмаршала Геринга фюрер назначил вас в качестве своего преемника. Вам высланы письменные указания. Немедленно примите меры, необходимые в этой ситуации».

Никаких сообщений об уходе Гитлера из жизни гросс-адмирал не получил и мог считать, что высшая власть в Германии по-прежнему принадлежит фюреру. По этой причине он отправил в Берлин ответ, в котором выражал свою преданность Гитлеру. Ему Дёниц адресовал свое послание: «Если по воле Судьбы… мне суждено править рейхом в качестве вашего преемника, я приложу все силы, чтобы исход этой войны был достоин героической борьбы немецкого народа».

Сокрытие информации о самоубийстве Гитлера было вызвано тем, что Геббельс и Борман опасались Гиммлера, который находился в Плёне, где был и Дёниц. Очевидно, что, скрывая информацию о смерти Гитлера, его наследники считали, что пока Гиммлер считает фюрера живым, шеф СС не решится захватить власть. Не спешили они и обнародовать «Политическое завещание» Гитлера, в соответствии с которым Гиммлер был исключен из партии и лишен всякой власти. Скорее всего, они опасались, что преждевременная огласка лишь ускорит действия Гиммлера. Руководитель всесильной эсэсовской организации мог объявить переданное радиограммой «Политическое завещание» Гитлера фальшивкой, Геббельса и Бормана – изменниками, а то и убийцами Гитлера. Геббельс и Борман вряд ли сомневались в том, что Гиммлер мог поставить Дёница под свой контроль или даже объявить себя главой Третьего рейха.

У Геббельса, Бормана и их сторонников оставалось лишь «Политическое завещание» Гитлера для обоснования правомочности своего положения. Ссылаясь на гитлеровское завещание, Геббельс, Борман и их сторонники подчеркивали, что лишь они правомочны вести переговоры о капитуляции. Поэтому первыми, кто за пределами бункера узнали содержание политического завещания Гитлера, стали советские военачальники, а затем Сталин и другие советские руководители.

Кребс говорил Чуйкову: «Полная и действительная капитуляция может быть решена легальным правительством. Если у Геббельса не будет договоренности с вами, то что получится? Вы должны легальное правительство предпочесть правительству предателя Гиммлера. Вопрос войны уже предрешен. Результат должен решаться с правительством, указанным фюрером».

На это Чуйков сказал: «Объявите волю вашего фюрера войскам».

В ответ Кребс, «волнуясь, уже почти кричит по-русски: «Изменник и предатель Гиммлер может уничтожить членов нового правительства!»»

Прибывший на командный пункт Соколовский, ссылаясь на Жукова, предложил Кребсу публично «объявить Гиммлера изменником, чтобы помешать его планам». Заметно оживляясь, Кребс ответил: «Очень умный совет. Это можно сейчас же сделать. Конечно, с разрешения доктора Геббельса. Я снова прошу послать к нему моего адъютанта».

Чуйков: «Надо передать Геббельсу, что до капитуляции не может быть нового правительства».

Кребс: «Сделаем паузу. Создадим правительство…»

Чуйков: «После полной капитуляции».

Кребс: «Нет».

Соколовский: «У вас есть Геббельс и другие – и вы сможете объявить капитуляцию».

Кребс: «Только с разрешения Дёница, а он вне Берлина. Мы могли бы послать Бормана к Дёницу, как только объявим паузу. У меня нет ни самолета, ни радио».

Чуйков: «Сложите оружие, потом будем говорить о дальнейшем».

Кребс: «Нет, это невозможно. Мы просим перемирия в Берлине».

Чуйков: «У вас есть коды, шифры и так далее?»

Кребс: «Они у Гиммлера». (Чуйков писал: «Мы с Соколовским невольно переглядываемся.) «Если вы разрешите паузу, мы придем к соглашению».

Было принято решение отправить полковника Дуфвинга к Геббельсу. Чуйков позвонил начальнику штаба и приказал обеспечить переход полковника и одновременно связать наш батальон на переднем крае с немецким батальоном и таким образом установить связь Геббельса с армейским командным пунктом.

После ухода фон Дуфвинга беседа с Кребсом продолжалась. Генерал говорил: «Я думаю, уверен, что есть только один вождь, который не хочет уничтожения Германии. Это – Сталин. Он говорил, что Советский Союз невозможно уничтожить и также нельзя уничтожить Германию. Это нам ясно, но мы боимся англо-американских планов уничтожения Германии. Если они будут свободны в отношении нас – это ужасно…»

Соколовский: «А Гиммлер?»

Кребс: «Разрешите говорить прямо? Гиммлер думает, что германские войска еще могут быть силой против Востока. Он доложил об этом вашим союзникам. Нам это ясно, совершенно ясно!»

В 9.45 утра раздался звонок. Чуйков писал: «Советское правительство дает окончательный ответ: капитуляция общая или капитуляция Берлина. В случае отказа – в 10 часов 45 минут мы начинаем новую артиллерийскую обработку города. Говорю об этом Кребсу. – Я не имею полномочий, – отвечает он. – Надо воевать дальше, и кончится все страшно. Капитуляция Берлина – тоже невозможна. Геббельс не может дать согласия без Дёница. Это большое несчастье».

Соколовский: «Мы не пойдем на перемирие или на сепаратные переговоры, Почему Геббельс сам не может принять решение?»

Кребс (снова и снова): «Если мы объявим полную капитуляцию Берлина, то все поймут, что фюрер погиб. А мы хотим создать правительство и сделать все организованно».

Соколовский: «Пусть Геббельс объявит…»

Кребс (перебивая): «Но Дёниц – беспартийный. Легче решать ему. Пусть он и капитулирует, чтобы не нести напрасных жертв».

Соколовский: «Капитулируйте и объявите о новом правительстве. Мы вам дадим для этого рацию в Берлине. Вы свяжитесь и с правительствами наших союзников».

Кребс: «Да, Геббельсу, пожалуй, придется на это решиться. Может быть, можно мне поехать к нему?»

Соколовский: «Можете ехать. Мы говорим вам всё напрямую. У вас положение безвыходное: даже нет связи между Геббельсом и Дёницем. А после капитуляции Берлина мы дадим вам самолет или автомашину и установим радиосвязь».

Кребс: «Нас не арестуют? Все военные, которые руководят капитуляцией, останутся на свободе? Или мы будем считаться пленными?»

Соколовский: «Мы не знаем, каковы будут решения союзных правительств».

Кребс: «Я снова повторяю свой вопрос: что нас ждет после капитуляции?»

Соколовский: «Мы гарантируем членам нового временного правительства право снестись с союзными правительствами совершенно официально. Решения примут три союзных правительства и, повторяю, вам сообщат».

Кребс: «Мне надо узнать, что думает доктор Геббельс. Надо сказать ему о варианте капитуляции Берлина».

Тем временем началась артиллерийская подготовка. Пролетели советские самолеты. В это время вернулся полковник фон Дуфвинг с переводчиком. Чуйков писал, что переводчик был очень взволнован. Он говорил: «Когда мы шли, я кричал: «Не стрелять, мы парламентеры». Наши мне не ответили. Русский майор тянул провод для связи. На углу Принц-Альберт-штрассе он был обстрелян с немецкой стороны. Его ранило в голову. Я стал кричать, чтобы не стреляли. Сам пошел с кабелем. Полковник фон Дуфвинг снял шинель и оружие и направился с белым флагом вперед. Обстрел продолжался. Ранило несколько русских солдат и офицера – командира роты: они стояли неподалеку, ожидая связи. Но ее нет до сих пор. Со стороны русских она включена, а с нашей стороны – нет. Вероятно, боевая группа не была информирована. Что же теперь делать? Ждать связи или возвращения полковника? Русские сказали, что с их стороны полковнику будет обеспечено беспрепятственное возвращение».

«Вернитесь и обеспечьте переход полковника обратно, – распорядился Кребс. – Кто стрелял?»

«Должно быть, снайпер. Русский майор, очевидно, умрет. Жаль…»

Кребс оставался на командном пункте Чуйкова. Присутствовавших покормили завтраком. Во время завтрака Кребс вспоминал, как был на первомайском параде 1941 года в качестве помощника военного атташе. Он и Чуйков обменялись репликами, которые затем были использованы в фильме «Падение Берлина».

Кребс: «Первое мая у вас – большой праздник».

Чуйков: «А как же нам не праздновать сегодня – конец войны и русские в Берлине».

Наконец, была установлена телефонная связь с рейхсканцелярией. Кребс зачитал Геббельсу советские условия капитуляции:

«1. Капитуляция Берлина.

2. Всем капитулирующим сдать оружие.

3. Офицерам и солдатам, на общих основаниях, сохраняется жизнь.

4. Раненым обеспечивается помощь.

5. Предоставляется возможность переговоров с союзниками по радио».

Кроме того, Кребс сообщил Геббельсу, что по радио будет объявлено о предательстве Гиммлера. Геббельс потребовал возвращения Кребса, чтобы обсудить с ним все эти условия.

На прощание Кребсу было сказано: «Вашему правительству будет дана возможность сообщить о том, что Гитлер умер, что Гиммлер – изменник и заявить трем правительствам – СССР, США и Англии – о полной капитуляции. Мы, таким образом, частично удовлетворим и вашу просьбу. Будем ли мы помогать вам в создании правительства? Нет. Но даем вам право сообщить список лиц, которые вы не хотите видеть в качестве военнопленных. Мы даем вам право после капитуляции сделать заявление Союзным Нациям. От них зависит дальнейшая судьба вашего правительства».

Кребс: «Список лиц, находящихся в Берлине, который мы дадим, не будет рассматриваться как список военнопленных?»

Ответ: «Это обеспечено. Офицерам сохраним звания, ордена, холодное оружие. Мы даем право представить список членов правительства, право связи с Дёницем. Но всё это после капитуляции».

Кребс: «С целью образования общего легального правительства Германии?»

Ответ: «Только для заявления и связи с правительствами государств нашей коалиции. Их дело решать, как будет дальше».

Кребс: «Итак, после капитуляции советское радио даст сообщение о смерти Гитлера, о новом правительстве и о предательстве Гиммлера?» Получив положительный ответ, Кребс, по словам Чуйкова, «заверил, что постарается обо всем быстро договориться. 13 часов 08 минут. Кребс ушел».

Весьма знаменательным является рассказ Чуйкова о том, как, попрощавшись, Кребс дважды возвращался «уже с лестницы: сперва он позабыл перчатки, которые положил на подоконнике вместе с фуражкой; однако, фуражку-то он надел, а вот перчатки не взял. Второй раз Кребс вернулся под предлогом, что забыл полевую сумку, которой у него вообще не было. Он уверял, что принес в ней документы от Геббельса и Бормана, хотя – я хорошо это помню – доставал бумаги из бокового кармана».

Чуйков так объяснял поведение Кребса: «По глазам и поведению было видно – генерал колебался: идти ему обратно в пекло или первому сдаться на милость победителя. Возможно, ждал, что мы объявим его пленником, с чем он, возможно, охотно согласился бы».

Глава 14. Во второй половине 1 мая в бункере рейхсканцелярии (существующие версии)

Жуков вспоминал: «В 18 часов В. Д. Соколовский доложил, что немецкое руководство прислало своего парламентера. Он сообщил, что Геббельс и Борман отклонили требование о безоговорочной капитуляции. В ответ на это в 18 часов 30 минут с невероятной силой начался последний штурм центральной части города, где находилась Имперская канцелярия и засели остатки гитлеровцев».

Однако нет никаких документальных доказательств того, что руководители нового правительства на самом деле отвергли эти условия. Указанный немецкий парламентер не предъявил никаких документов, свидетельствующих о том, что он действует по поручению Геббельса или Бормана. Не осталось никаких документов о заседании правительства Геббельса, на котором было принято решение отвергнуть советские условия капитуляции.

Утверждалось, что вечером 1 мая значительная часть обитателей бункера предприняла попытку прорыва из советского окружения. По оценке Уильяма Ширера, от 500 до 600 обитателей бункера, многие из которых были эсэсовцы, в конечном счете, сумели прорваться. Они затем оказались в западной части Германии, в оккупационных зонах союзников. Многие из бежавших потом беседовали с английским историком Х. Р. Тревором-Роупером и их свидетельства позволили ему написать книгу «Последние дни Гитлера». Некоторые из них утверждали, что генералы Кребс и Бургдорф, а также чета Геббельсов, не присоединились к группе прорыва, а покончили жизнь самоубийством. Перед этим Магда Геббельс с помощью врача умертвила своих детей. Борман же присоединился к участникам прорыва, но погиб в пути.

Однако никаких прощальных записок или завещаний Кребс и Бургдорф не оставили. Геббельс, который в течение значительной части своей жизни ежедневно писал, а затем наговаривал стенографисткам заметки о текущих делах для своего дневника (они заняли затем от 5 до 15 книжных страниц), почему-то не удосужился оставить хотя бы пару строк, в которых объяснил бы отказ принять советские условия и свое намерение покончить жизнь самоубийством и убить своих детей. Загадочным является и исчезновение дневников Геббельса после 10 апреля 1945 года.

Порой ссылаются на «Добавление к политическому завещанию фюрера», написанное Геббельсом в 5.30 29 апреля. Хотя это письмо предполагало готовность Геббельса пожертвовать своей жизнью, а также жизнями своих жены и детей, в нем не было сказано о планах самоубийства Геббельсов и убийства детей. Скорее речь шла о том, чтобы умереть, сражаясь до последнего в Берлине. Главное же следует учесть: письмо было написано при жизни Гитлера и до обращения Геббельса к Сталину.

Тот, кого изображали затем человеком, давно решившимся свести счеты с жизнью, проявлял неординарное присутствие духа и деловую активность. Известно, что Геббельс был единственным, кто развлекал присутствующих на свадьбе Гитлера с Евой Браун. Он энергично взялся за исполнение обязанностей рейхсканцлера 30 апреля и направил в качестве такового послание Сталину утром 1 мая. Он не делал ни единого заявления о том, что не готов выполнить завещание Гитлера и не подавал в отставку с поста рейхсканцлера. Ни обращение Геббельса к Сталину, ни его активное участие в переговорах Кребса по телефону, ни его радиограммы Дёницу не вытекали из красивых слов, сказанных в письме, о готовности «рядом с фюрером закончить жизнь». Энергичные действия Геббельса в ходе его однодневного пребывания на посту рейхсканцлера не позволяют подтвердить его заявление, что жизнь утратила для него всякую ценность.

Внимательное описание Чуйковым Кребса и его поведения в течение 10 часов переговоров также не позволяет сделать вывод, что «жизнь утратила для него ценность». Совершенно непонятно, почему Кребс, который, по словам Чуйкова, так не хотел покидать командный пункт 8-й гвардейской армии, явно опасаясь за свою жизнь, вдруг решил уничтожить себя через несколько часов. Известно, что некоторые генералы вермахта покончили жизнь самоубийством в годы Второй мировой войны. Именно так поступил бывший начальник Кребса Модель, чтобы избежать пленения американцами. Однако еще в 13 часов дня 1 мая Кребс всем своим поведением демонстрировал желание жить и явно страшился возвращаться в бункер. Он отнюдь не походил на человека, который был готов свести счеты с жизнью. Чего же боялся Кребс? Советского штурма или чего-то другого? Явное нежелание Кребса возвращаться в бункер могло свидетельствовать о том, что он знал об угрозе для своей жизни, исходившей от каких-то людей в бункере.

Вызывают сомнения и обстоятельства исчезновения Бормана. Если Борман отправлялся в опасный путь через линию огня, почему он не оставил какую-то записку своим родным и близким на случай своей гибели. Лев Безыменский упоминает записную книжку Бормана, найденную в бункере рейхсканцелярии. Последняя ее запись гласила: «Попытка прорыва». На ее основе трудно наверняка утверждать, что Борман принял участие в бегстве из бункера. Если же Борман на самом деле направился с участниками исхода из бункера, почему он оставил там свою записную книжку? Скорее всего, Борман записал высказанное кем-то мнение о «попытке прорыва», но после этого он почему-то перестал делать записи.

В то же время имеются документы, которые можно однозначно истолковать как свидетельства того, что еще до и особенно после возвращения Кребса с командного пункта Чуйкова, Борман и Геббельс принялись энергично действовать, готовя встречу с Дёницем, а не со смертью.

В своей книге Л. Безыменский привел ряд посланий, направленных из бункера. 1 мая в 7.40 Дёниц получил радиограмму от Бормана, которая гласила: «Завещание вступило в силу. Я прибуду к вам так скоро, как возможно. До этого, по-моему, ничего не следует предпринимать». После возвращения Кребса рейхсканцелярия более четко сообщала о намерении Бормана прибыть к Дёницу. Радиограмма, полученная Дёницем в 14.46, гласила: «Рейхсляйтер Борман прибудет к вам уже сегодня, чтобы объяснить обстановку». Скорее всего, радиограмма свидетельствовала о готовности нацистов воспользоваться советским предложением пропустить их к Дёницу. Ведь в радиограмме нет ни намека на трудности прорыва через советское окружение, а уверенно сказано о прибытии Бормана 1 мая.

Наиболее четкие указания были даны в радиограмме из бункера рейхсканцелярии, которая была отправлена Дёницу в 15.18 Геббельсом и Борманом. Наконец наследники Гитлера решились сообщить о факте смерти Гитлера, хотя и не уточняя, как это случилось. Радиограмма гласила: «Гросс-адмиралу Дёницу. (Совершенно секретно! Передавать только через офицера). Фюрер умер вчера в 15.30. Завещание от 29 апреля назначает вас рейхспрезидентом, министра Геббельса рейхсканцлером, рейхсляйтера Бормана партийным министром, министра Зейсс-Инкварта министром иностранных дел. По приказу фюрера завещание направляется из Берлина вам и фельдмаршалу Шёрнеру для того, чтобы обеспечить его сохранение для народа. Рейхсляйтер Борман попытается прибыть к вам сегодня и проинформировать об обстановке. Вы должны сами решить, когда и в какой форме сообщить об этом в печать и войскам. Подтвердите получение. Геббельс. Борман».

Комментируя последнюю радиограмму, У. Ширер писал: «Геббельс не счел необходимым проинформировать нового Вождя о своих намерениях». Ширер исходил из того, что уже к этому времени Геббельс решил покончить жизнь самоубийством. Между тем из послания, направленного Дёницу, следовало, что Геббельс является рейхсканцлером Германии. Почему он не сообщил Дёницу, что тот должен взять на себя всю полноту власти и действовать без рейхсканцлера? Скорее всего, Геббельс не информировал Дёница о своих планах покончить жизнь самоубийством, потому что таких намерений у него не было в момент отправления радиограммы.

Правда, было немало рассказано о самоубийстве Геббельса, его жены, а также убийстве их детей. В своей книге Х. Р. Тревор-Роупер, привел показания адъютанта Геббельса гауптштурмфюрера СС Гюнтера Швагермана. Тот утверждал, что вечером 1 мая Геббельс вызвал его и сказал: «Швагерман! Случилось величайшее предательство. Генералы предали фюрера. Всё потеряно. Я умру вместе с моей женой и своей семьей… Вы сожжете наши тела. Можете это сделать?»

По словам Тревора-Роупера, Швагерман обещал это сделать. После этого, адъютант направил шофера Геббельса и эсэсовца за бензином. «Вскоре (было половина девятого вечера) Геббельс и его жена прошли через бункер. У начала лестницы они миновали Швагермана и шофера Раха, который стоял с бензином. Они прошли мимо, не говоря ни слова, и поднялись по лестнице в сад. Почти немедленно прозвучали два выстрела. Когда Рах и Швагерман вышли в сад, они обнаружили два трупа на земле. Эсэсовский ординарец, который застрелил их, стоял рядом. Они послушно вылили четыре канистры бензина на трупы, зажгли их и ушли».

Эту же версию послушно повторил и Уильям Ширер в своем монументальном труде по истории Третьего рейха. Более того, опираясь на какие-то другие показания обитателей бункера, У. Ширер добавлял к сказанному некоторые детали: «Доктор и фрау Геббельс прошли через бункер, попрощались со всеми, кто встретился им в коридоре, и поднялись по лестнице в сад. Там, по их просьбе, эсэсовский ординарец выстрелил дважды им в затылок. На трупы было вылито четыре канистры бензина, но кремация была не слишком хорошо проведена. Те, кто был в бункере, хотели присоединиться к массовому бегству, которое уже осуществлялось, а поэтому не было времени на то, чтобы сжигать тех, кто уже умер».

Рассказ о расстреле супругов Геббельс по их желанию вызывает сомнения. Прежде всего, известно, что подобным образом никто из видных деятелей Третьего рейха не сводил счеты с жизнью. Обычно они травили себя ядом. Лишь Гитлер застрелился.

Рассказ искажает реальную обстановка в бункере вечером 1 мая.

Неспешный проход супругов по коридору, а затем по пустынной лестнице навстречу смерти, которая их поджидала примерно в 20.30, мог иметь место в уединенном загородном замке. Между тем, с 18.30 начался последний этап советского наступления на рейхсканцелярию. На бункер падали бомбы с советских самолетов. Советская артиллерия вела по нему прицельный огонь. Внутри бункера скопилось около 500–600 человек, которые, по словам бывшего портного Гитлера, вели себя как курицы с отрезанными головами. Трудно себе представить, что здесь могла разыграться торжественная сцена двойного убийства в стиле оперного спектакля.

Нелепым представляется монолог Геббельса, обращенный к Швагерману. Хотя сам Геббельс в своем дневнике не раз возмущался «изменой» тех, кто сдавал без боев немецкие города англо-американским войскам, из приписываемых Геббельсу слов создается впечатление, будто он считал, что крах Германии из-за «величайшего предательства» случился за несколько минут до прихода к нему Швагермана. Дескать, поэтому Геббельс, вслед за Гитлером, решил покончить жизнь самоубийством. К тому же, судя по застенографированным словам Кребса, в это время Геббельс и его окружение считали главным предателем Гиммлера и были готовы по советскому радио объявить о его измене. Представляется, что эти слова за Геббельса сочинил эсэсовец, чтобы лишний раз выставить главными предателями военных, а не Гиммлера и его людей.

Иным был рассказ о смерти Геббельса и ее жены в книге военной переводчицы Елены Ржевской, которая сама осматривала полуобгоревшие трупы супругов. Ржевская привела слова Хаазе, начальника госпиталя, расположенного вблизи от рейхсканцелярии: «Со слов первого сопровождающего врача Геббельса штандартенфюрера СС Штумпфеггера и доктора Кунца мне известно, что Геббельс и его жена вечером 1 мая совершили самоубийство, приняв сильнодействующий яд, какой именно сказать не могу».

Эти взаимоисключающие объяснения смерти супругов Лев Безыменский в своей книге «По следам Мартина Бормана» постарался соединить так: «Примерно в 21 час Йозеф и Магда Геббельс вышли из своей комнаты, надели пальто и пошли в сад. Раздался очередной выстрел: это кончилась жизнь Йозефа Геббельса». (В примечании Лев Безыменский пояснял: «Утверждают, что он не застрелился, а дал команду его убить».) «Рядом с ним упала Магда, проглотившая капсулу с ядом. На всякий случай охранник два раза прострелил оба тела и облил их бензином».

Один из авторов интернета уверяет, что оба супруга сначала отравились, а затем им были сделаны «контрольные выстрелы в головы». Очевидно, что автор версии наслышан о современных киллерах. Трудно предположить, что Йозеф и Магда Геббельсы сначала приняли яд, а затем в предсмертном состоянии попрощались с людьми в коридорах, поднялись по лестнице, потому что действие яда было почти моментальным. Нелепым кажется и принятие ими яда уже в саду за секунды до роковых выстрелов эсэсовца.

Версию Швагермана, повторенную Тревором-Роупером, Ширером и многими историками, опровергает содержание медицинского протокола, составленного после осмотра тела Геббельса и процитированного Еленой Ржевской: «На обгоревшем трупе видимых признаков тяжелых смертельных повреждений или заболеваний не обнаружено». (Стало быть, никто не стрелял в Геббельса.) «При обследовании трупа установлено наличие запаха горького миндаля и обнаружены кусочки ампулы во рту». Ржевская привела также «данные химического анализа»: «Химическим исследованием внутренних органов и крови определено наличие цианистых соединений. Таким образом, необходимо сделать вывод, что смерть… наступила в результате отравления цианистыми соединениями». Ржевская добавляла: «К такому же выводу пришли относительно причин смерти Магды Геббельс». (Стало быть, и в Магду Геббельс никто не стрелял.)

Из этого неопровержимого свидетельства следует, что показания о расстреле четы Геббельсов по их желанию вымышлены. Стало быть, придуманы также монолог Геббельса, рассказ о проходе четы Геббельсов по лестнице в сад и прочее. Возникает вопрос: стоит ли принимать на веру любые свидетельства бывших обитателей бункера, если они сочиняли истории лживые от начала до конца? Возникает также вопрос: зачем бывшим обитателям бункера надо было сочинять заведомо лживые истории с таким обилием вымышленных деталей?

Не удивительно, что те же обитатели бункера по-разному излагали обстоятельства убийства детей Геббельса. У. Ширер утверждает, что «рано вечером 1 мая… игры детей были прекращены и им были даны смертельные инъекции. Возможно, это сделал тот же врач, который за день до этого отравил собаку фюрера».

Очевидно, исходя из каких-то показаний людей из бункера, Лев Безыменский в своей книге «По следам Мартина Бормана» утверждал: «В 17 часов Магда Геббельс хладнокровно закончила операцию – она отравила своих детей».

Несколько по-иному и более подробно рассказывал об этих событиях Елене Ржевской Гельмут Кунц, работавший врачом в санитарном управлении СС. По словам Кунца, Магда Геббельс пригласила его 1 мая в кабинет ее супруга. Она сообщила о том, что примерно в 8–9 вечера будет предпринята попытка прорыва из бункера. Сказала она и о том, что Геббельсы решили умертвить своих детей. Магда просила врача помочь ей в этом. Вскоре появился Геббельс и поддержал просьбу супруги. Предложение Кунца передать детей в распоряжение Международного Красного Креста Геббельсы отвергли.

По словам Кунца, через некоторое время Йозеф Геббельс ушел и его жена около часа «занималась пасьянсом». Затем Геббельс вернулся, а его жена передала Кунцу «шприц, наполненный морфием». После этого, Магда Геббельс прошла с Кунцем к детям, которые «уже лежали в кроватках, но не спали». Магда сказала детям, что доктор сделает им «прививку, которую сейчас делают детям и солдатам». Кунц сделал всем детям инъекции морфия. По словам Кунца, в это время было 20.40.

Через десять минут после того, как дети заснули, Магда Геббельс предложила доктору дать детям ампулы с ядом. Однако Кунц отказался это делать. Тогда фрау Геббельс позвала Штумпфеггера. Как утверждал Кунц, «вместе с Штумпфеггером она разжимала рот усыпленным детям, клала ампулу с ядом и сдавливала челюсти».

После этого Кунц спустился в кабинет Геббельса. Тот «в крайне нервозном состоянии расхаживал по кабинету». Магда Геббельс сказала мужу: «С детьми все кончено, теперь нужно подумать о себе». Геббельс ответил: «Скорей же, у нас мало времени». После этого Кунц покинул бункер.

Эта версия содержит детали, которые кажутся малоправдоподобными. Предложение Кунца передать детей Геббельса в распоряжение Международного Красного Креста вряд ли учитывало конкретную обстановку. Кажется, что рассказчик исходил из того, что Международный Красный Крест был также легко доступен 1 мая в Берлине, как служба скорой помощи в мирное время. Для того чтобы связаться с этой организацией потребовалось бы немало времени. Скорее всего, слова Кунца отражали его знакомство с предложением, сделанным 26 апреля главой германского отделения Красного Креста профессором и близким к Гиммлеру эсэсовцем Карлом Францем Гебхардтом Магде Геббельс. Тогда Гебхард предложил жене Геббельса эвакуировать из бункера женщин и детей. Та отказалась. В тот же день, 26 апреля Гебхардт окончательно покинул Берлин на машине Красного Креста. После этого никакой возможности воспользоваться услугами Красного Креста не было. Трудно предположить, что 1 мая врач больницы для эсэсовцев Кунц, не имевший никакого отношения к Красному Кресту, мог обратиться к Геббельсам с точно таким же предложением, как и профессор Гебхардт 26 апреля.

Утверждение, что все дети в 20.40 «уже лежали в кроватках», хотя и «не спали» представляется правдоподобным по отношению к четырехлетней Хайде, даже по отношению к шестилетней Хедде и восьмилетней Хольде. Однако сомнительным кажется, что девятилетний Хельмут, а тем более 11-летняя Хильда и 13-летняя Хельга так рано приготовились ко сну.

Вызывает сомнения и рассказ о Магде Геббельс, которая в обстановке всеобщего хаоса, планируя убийство своих детей и собственное самоубийство, в течение часа спокойно раскладывала пасьянс.

Разумеется, человеческое поведение в минуты кризиса может быть необычным. Но не исключено, что упоминание о пасьянсе сделано для того, чтобы усилить представление о Магде Геббельс, как об исключительно хладнокровной убийце собственных детей.

Кажется малоправдоподобным, что Магда Геббельс вручила врачу шприц с морфием. (Почему у нее был шприц с морфием, а у врача не было?). Затем она весьма профессионально давила челюстями детей ампулы с ядом, в то время как эсэсовский врач Кунц отказался это делать и лишь с ужасом наблюдал за ее действиями. Не рождены ли эти рассказы желанием обелить эсэсовцев, показав, что они были непричастны к хладнокровным убийствам людей вне зависимости от пола и возраста?

Сомнительны и различные рассказы о судьбе Мартина Бормана. По словам ряда лиц, сбежавших из бункера, Борман отправился с ними. Личный шофер Гитлера Эрих Кемпка уверял, что Борман был убит советским снарядом. Правда, Лев Безыменский убедительно доказал, что свидетельства Кемпки были туманными и противоречивыми. На Нюрнбергском процессе Кемпка говорил, что танк, за которым шел Борман и ряд других людей, был взорван. На вопрос защитника Бертольда («Свидетель, вы видели, как Борман погиб во время взрыва?») Кемпка: «Да, я видел, как он еще двигался, он вроде как падал или, точнее, отлетел в сторону». Бертольд: «Был ли взрыв настолько силен, что он, согласно вашим наблюдениям, Мартин Борман должен был погибнуть?» Кемпка: «Так точно».

В своей книге «Я сжег Адольфа Гитлера» Кемпка несколько по-иному излагал случившееся: «Мы шли вперед рядом с танками, словно черные тени. Борман и доктор Науман шли почти вровень с башней с левой стороны от танка. Доктор Штумпфеггер и я шли позади… Внезапно противник открыл сильный огонь. Через секунду огромное пламя неожиданно вырвалось из нашего танка. Борман и доктор Науман, шедшие впереди меня, были отброшены взрывной волной. В ту же секунду я упал. Доктор Штумпфеггер свалился прямо на меня. Меня отбросило в сторону, и я потерял сознание».

Когда Кемпка пришел в себя, он увидел «какую-то шатающуюся фигуру, подошел поближе и узнал второго пилота Гитлера Георга Бетца, который тоже участвовал в прорыве. К моему ужасу, я увидел, что его голова от лба до затылка раскроена осколком снаряда. Он сказал, что, вероятно, это случилось с ним, когда взорвался танк, то есть от того же самого взрыва, который отбросил в стороны нас четверых – Бормана, Наумана, Штумпфеггера и меня. Поддерживая друг друга под руки, мы медленно направились к Адмиральпаласту». Получается, что показания, которые Кемпка дал на Нюрнбергском процессе о том, как он был свидетелем падения Бормана от взрыва, были ложными.

Ссылаясь на руководителя «Гитлерюгенда» Артура Аксманна, У. Ширер утверждал, что тот «увидел тело Бормана под мостом, там, где Инвалиденштрассе пересекает железную дорогу. Луна осветила лицо Бормана и Аксман увидел, что на нем не было следов ран. Он предположил, что Борман проглотил капсулу с ядом, когда понял, что шансов прорваться через русскую линию обороны нет». Трудно представить себе, что, разглядывая тело Бормана издалека при лунном свете, Аксман сумел точно установить отсутствие у него ран и его гибель от отравления ядом.

На самом деле Мартин Борман, поисками которого занимались значительную часть XX века, исчез бесследно. Совершенно неизвестны обстоятельства самоубийств генералов Ганса Кребса и Вильгельма Бургдорфа. Их тела не были найдены.

Совершенно очевидно, что вышеизложенные рассказы о последних часах правительства Геббельса – Бормана и их руководителей, а также Кребса и ряда других нацистских деятелей путаны, противоречивы, а потому вызывают сомнения.

Глава 15. Что же на самом деле произошло в конце 1 мая в бункере рейхсканцелярии? (Версия автора)

Противоречия относительно событий в последние часы существования правительства нацистской Германии в Берлине и его руководителей заставляют искать иные версии того, как на самом деле происходила агония Третьего рейха. Прежде всего, правомерно поставить вопрос: какие цели преследовало правительство Геббельса – Бормана, направляя Кребса на переговоры к Чуйкову?

Объясняя поведение Кребса во время 10-часовых переговоров, Чуйков писал: «Чего же добивался от нас Кребс? Несомненно, он выполнял волю Геббельса и Бормана, которая была и его волей. Они рассчитывали смягчить противоречия между Советским Союзом и фашистской Германией известием о смерти Гитлера. Дескать, Германия расплатилась за миллионы жертв тем, что главный виновник войны сожжен. Но это не все главное».

«Главное, – по словам Чуйкова, – было то, что гитлеровские главари, как и сам Гитлер, до последних часов своей жизни рассчитывали на усиление противоречий между нашей страной и ее союзниками… Они искали трещину внутри антигитлеровской коалиции. Но такой трещины не нашли, ее не было. Пробыв у нас около полусуток, генерал Кребс не увидел никаких колебаний нашей верности союзническому долгу. Наоборот, мы показали ему, что ни на шаг не отступим от решений Тегеранской и Ялтинской конференций… Генерал Кребс, несомненно, крупный разведчик и опытный дипломат, ушел, как говорится, несолоно хлебавши. Очевидно, это была последняя попытка добиться раскола между союзниками. Потерпев неудачу, Геббельс и компания должны были принять какое-то решение».

Аргументы Чуйкова представляются разумными. Действительно, Геббельс и другие люди в гитлеровском руководстве, как и ранее Гитлер, постоянно лелеяли надежды на раскол между союзниками. Попытки противопоставить западных союзников СССР предпринимал и Кребс. Он говорил о том, что правительство Геббельса предпочитает вести переговоры с СССР. Он уверял: «Если Англия и Франция будут нам диктовать формулы капиталистического строя – нам будет плохо». Поэтому в ходе переговоров Чуйков и Соколовский постоянно подчеркивали необходимость согласования своих действий с другими союзниками по антигитлеровской коалиции. Это могло произвести впечатление на Кребса, и он мог сделать из этих слов соответствующие выводы.

Ни Чуйков, ни Соколовский не имели оснований верить на слово опытному дипломату и разведчику Кребсу. Тем более они не могли верить на слово сверхлгуну Геббельсу. Но лживость Геббельса всегда сочеталась у него с его способностью трезво оценивать обстановку. Мог ли Геббельс рассчитывать на то, что трещина между союзниками, которая могла быть вызвана переговорами с Кребсом, приведет к расколу, а тем более к вооруженному столкновению между ними? Мог ли Геббельс рассчитывать на то, что Советский Союз вступит в союз с его правительством в борьбе против Англии и США? В это трудно поверить. Скорее всего, Геббельс ясно сознавал обреченность своего положения. Красная Армия могла разбить остатки берлинской группировки в считанные часы. Реальная власть наследников Гитлера распространялась лишь на несколько берлинских кварталов. (Лев Безыменский дает точные данные о территории, которую контролировало правительство Геббельса: «С севера на юг протяженность империи составляла ровным счетом 1650 метров – от моста Вейдендаммбрюкке до Принц-Альбрехт-штрассе; с запада на восток – 1150 метров – от Бранденбургских ворот до площади Шлоссплац».)

Хотя к моменту своего самоубийства власть Гитлера была также ограничена несколькими кварталами Берлина, его авторитет в Третьем рейхе оставался беспрекословным. Поэтому Геббельс и Борман скрывали факт его смерти, так как знали, что их право говорить от имени Германии может быть оспорено теми, кто находился вне Берлина и еще контролировал сохранившуюся под нацистской властью германскую территорию. Само правительство Германии, которое возглавлял Геббельс, представляло собой лишь видимость такового. Из 17 членов правительства, назначенных Гитлером, в Берлине имелись лишь трое: Геббельс, Борман и новый министр пропаганды Вернер Науман.

Настойчивое стремление наследников Гитлера собрать Дёница и всех членов правительства в Берлине, о чем постоянно говорил Кребс, их страхи, что инициативу в руководстве Германией может перехватить Гиммлер, вряд ли были хитрыми уловками с целью затянуть переговоры с советской стороной и скрыть свое желание распознать позицию СССР по отношению к западным союзникам. Заявления о том, что наследники Гитлера предпочитают вести переговоры с СССР объяснялись просто: у окруженных советскими войсками не было иного выхода, как капитулировать перед ними. При этом они старались использовать возможность осуществить общую капитуляцию для того, чтобы продемонстрировать свое право говорить от лица всей Германии. Парадоксальным образом, Геббельс, Борман и Кребс стремились доказать легитимность своего правительства капитуляцией. Видимо поэтому они на самом деле были готовы приказать берлинскому гарнизону капитулировать, а затем, после переезда Дёница с севера страны, подписать перед всеми союзными державами в Берлине капитуляцию Германии от имени всех ее руководителей, назначенных Гитлером (рейхспрезидента Дёница, рейхсканцлера Геббельса, министра по делам партии Бормана). Но это означало одно: наследники Гитлера пытались выжить, сохранить свой статус членов законного правительства Германии, получив к тому же определенные гарантии личной безопасности. Вряд ли 10-часовые переговоры, в ходе которых выторговывались более удобные условия капитуляции, вел самоубийца по приказу других самоубийц.

При этом Геббельс и другие не без основания полагали, что Советское правительство вместе с союзниками было готово принять капитуляцию у правительства, которое оказалось в берлинской ловушке, и тем самым завершить войну в считанные часы. В противном случае военные действия могли затянуться. Особенно невыгодным для СССР был бы захват власти Гиммлером, который уже вступил в тайные переговоры с агентами западных держав.

Хотя советские генералы заявили о своем отказе «помогать» Геббельсу «в создании правительства», они предложили Кребсу «после капитуляции Берлина» установить с помощью Красной Армии радиосвязь с Дёницом, а также воспользоваться советским самолетом или советской автомашиной, очевидно для того, чтобы доставить Бормана к Дёницу, а последнего – в Берлин. Советские генералы даже обещали известные гарантии безопасности для ряда лиц правительства Геббельса – Бормана. Одновременно советская сторона заявила о готовности предоставить Геббельсу радио для объявления Гиммлера «изменником». После этого опасный для Геббельса и Бормана фюрер СС мог быть взят под стражу.

Судя по внешнему поведению Кребса, нельзя согласиться с утверждением Чуйкова о том, что «парламентер от руководства Третьего рейха не согласился на капитуляцию». Отправляясь к Геббельсу, которому он продиктовал по телефону советские условия капитуляции, Кребс выразил надежду на то, что он «постарается обо всем быстро договориться».

Вызывает сомнение и утверждение Чуйкова о том, что Кребс «ушел… несолоно хлебавши». Согласившись на то, что без Дёница Геббельс и Борман не имеют права на принятие решений от имени всей Германии, советская сторона поставила первым условием не «общую капитуляцию», а «капитуляцию Берлина». Советская сторона обещала не считать пленными тех, кто будет включен в список, составленный правительством Геббельсом. При этом офицерам сохранялись звания и даже холодное оружие. Советская сторона обязалась помочь правительству Геббельса в установлении связей с союзниками СССР по радио.

Исходя из содержания двух радиограмм, направленных Дёницу около 15.00 1 мая, нет никаких оснований полагать, что Борман, Геббельс и их сторонники были недовольны условиями капитуляции, которые были согласованы Кребсом с Чуйковым и Соколовским. Однако что-то произошло в бункере между 15.18 и 18.00, резко изменившее ход дальнейших событий и действия обитателей бункера. Капитуляция берлинского гарнизона и подготовка капитуляции Германии были сорваны.

Прежде всего, возникает вопрос: кто был заинтересован в срыве капитуляции? Можно предположить, что переговоры Кребса, начатые по инициативе Геббельса и Бормана, с самого начала вызвали неоднозначную реакцию у многих обитателей бункера. Хотя, с одной стороны, капитуляция открывала им возможность спасти свои жизни, с другой стороны, многие из тех, кто были готовы капитулировать перед западными державами, не желали и думать о капитуляции перед СССР. Они могли со злой иронией вспоминать недавние призывы Геббельса: «Берлин станет крепостью, и монгольские орды разобьют себе головы о его стены! Части СС не отдадут Берлин! В ряды бойцов встанут два миллиона берлинцев. Если каждый из нас уничтожит, хотя бы одного врага, от полчищ неприятеля не останется ничего! Но если среди вас есть пораженцы, я сам разделаюсь с ними!» Теперь тот же Геббельс, подобно проклинавшимся им «пораженцам», обращался к Сталину с просьбой начать переговоры о мире. Направление в советский штаб Кребса Геббельсом и Борманом могло быть воспринято как предательство в бункере и за его пределами в частях наиболее фанатичных сторонников нацизма.

Сопротивление этим переговорам проявилось в обстреле группы советских связистов, которые шли от командного пункта Чуйкова вместе с полковником фон Дуфвингом. Разумеется, это был далеко не первый случай во время Великой Отечественной войны, когда немецкие военнослужащие стреляли по советским парламентерам и убивали их. Однако на сей раз огонь вели по группе, в которой были немцы, включая полковника фон Дуфвинга. Произошел ли этот обстрел из-за вопиющего нарушения воинской дисциплины, столь необычного для немецкой армии, или же это было следствием умышленных попыток сорвать переговоры с советской стороной? Не вследствие ли саботажа долго не работала телефонная связь между командным пунктом Чуйкова и рейхсканцелярией?

Не исключено, что в бункере многие быстро узнали о том, что новое правительство добилось от советских генералов безопасности лишь для узкого круга лиц. Совершенно очевидно, что из 500–600 лиц, которые оказались в бункере, лишь немногие могли рассчитывать попасть в заветный список тех, которым сохраняли воинские звания и даже холодное оружие. Будучи причастными к властным структурам рейха, они не желали делить судьбу с простыми солдатами окруженных частей вермахта, которые ценой тяжелой борьбы и жертв до сих пор обеспечивали им сохранение жизни. Сознание того, что они, как и рядовые солдаты, станут военнопленными, рождало у них желание бежать из бункера как можно скорее, прикрываясь бойцами вермахта, которые вели безнадежную борьбу. В то же время, оказавшись вне перечня привилегированных лиц, они чувствовали себя преданными Геббельсом, Борманом и другими организаторами переговоров с советской стороной.

Чтобы реализовать планы своего спасения, противники капитуляции должны были отстранить от власти тех, кто готовил такое соглашение, то есть Геббельса, Бормана, Кребса и близких к ним людей. А возможно и уничтожить их. Не этим ли объясняется их уход из жизни 1 мая 1945 года?

Противоречия в рассказах о самоубийстве Геббельса и его жены, убийстве детей Геббельса, отсутствие трупов Кребса, Бургдорфа, Бормана не позволяют принять на веру различные заявления об обстоятельствах ухода из жизни этих людей. Видимо, те, кто распространял версию о расстреле Геббельсов по их желанию, не были свидетелями того, как на самом деле они умерли, но знали, что супругов должны были лишить жизни, а затем их трупы сжечь. Именно поэтому была сочинена версия о расстреле Геббельсов в соответствии с их волей. Возможно, что Геббельсы сумели опередить убийц, приняв яд. Но не исключено, что их насильно заставили проглотить яд.

Дети Геббельсов могли стать свидетелями расправы эсэсовцев со своими родителями. Поскольку комнаты, в которых находилось семейство Геббельсов, были расположены близко друг от друга, даже если убийство Йозефа и Магды не произошло на глазах детей, те могли услышать звуки борьбы, крики, разобрать отдельные слова отца или матери. Вряд ли подростки Хельга и Хильда, 9-летний Хельмут, 8-летняя Хольде не догадались, что происходило в соседней комнате. Они могли тут же рассказать страшную правду шестилетней Хедде и четырехлетней Хайде. В любом случае эсэсовцы постарались бы убрать невольных свидетелей. С такой же чудовищной жестокостью они всегда поступали по отношению к детям своих политических противников.

Тем временем из бункера уже сбежали те эсэсовцы, которые знали, что Йозефа и Магду собирались застрелить и, оказавшись в плену у союзников, они повторяли версию о самоубийстве Геббельсов с помощью расстрела «по их собственному желанию», которая была запланирована, но не реализовалась.

Хотя рассказ о Магде Геббельс – отравительнице своих детей – производил сильное впечатление и лишний раз подтверждал бесчеловечность нацизма, нет нужды ради сохранения этой явно выдуманной эсэсовским врачом Кунцем версии, снимать обвинения в этих детоубийствах с эсэсовцев, виновных в этом, а также тысячах других жестоких преступлениях. То обстоятельство, что Магда Геббельс не была причастна к убийству своих детей, не обеляет супругу Геббельса, которая прекрасно знала обо всех злодеяниях нацистского режима и без сомнения одобряла их.

Хотя не исключено, что Борман в последнюю минуту мог переметнуться к тем, кто выступал против переговоров, а затем попытался с ними прорываться на запад, утверждение о том, что министр по связи с партией был с беглецами, вызывает сомнение. Почему все свидетели гибели Бормана, бежавшие с ним (Аксман, Кемпка, Науман, Штумпфеггер и другие), уцелели? Почему только Борман был убит из-за взрыва танка или же принял яд? Не возникла ли версия о бегстве Бормана из бункера потому, что все знали о готовящейся поездке его к Дёницу, а затем у Дёница были найдены радиограммы об этой поездке? Вероятно, были приняты меры для того, чтобы труп Бормана так же бесследно исчез, как и трупы Кребса и Бургдорфа, но была придумана версия не о его самоубийстве, а о гибели по пути из бункера.

В то же время очевидно, что не все инициаторы и участники переговоров скончались 1 мая. Из лиц, причастных к переговорам, уцелел полковник Теодор фон Дуфвинг, сопровождавший Кребса к Чуйкову. Правда, следует учесть, что, в отличие от Кребса, после возвращения с командного пункта В. И. Чуйкова, полковник вернулся не в бункер, а к своему начальнику генералу Вейдлингу. А уже 2 мая фон Дуфвинг опять перешел с белым флагом линию огня, чтобы по поручению генерала Вейдлинга объявить о капитуляции окруженных войск. Поскольку немецкая сторона не приняла условий капитуляции, предложенных ей 1 мая, фон Дуфвинг стал военнопленным и в качестве такового пробыл в советском плену до 1955 года. Лишь после соглашения правительства Аденауэра с советским правительством в сентябре 1955 г. в связи с установлением дипломатических отношений между СССР и ФРГ фон Дуфвинг был освобожден из плена, вернулся в Германию и там долго работал в министерстве обороны ФРГ. Совершенно очевидно, что у фон Дуфвинга желания покончить жизнь самоубийством не возникло, в отличие от Кребса. Тяга к самоубийству возникала почему-то лишь в бункере.

Предположению о том, что смерть настигала всех участников переговоров с советскими генералами, не соответствует также уход из жизни генерала Вильгельма Бургдорфа, отвечавшего за связь между верховным командованием и ставкой Гитлера. Генерал не был ни организатором, ни участником мирных переговоров.

Наконец, нет никаких свидетельств того, что недовольство переговорами с советской стороной привело к бунту обитателей бункера против правительства Геббельса – Бормана. Нет и свидетельств того, что, уступая этим настроениям недовольства, Геббельс и Борман резко изменили свое отношение к условиям капитуляции, которое было явно благожелательным к моменту ухода Кребса с командного пункта Чуйкова.

В то же время очевидно, что вскоре после 15.18 1 мая Геббельс, Борман и ряд других лиц не были свободны в своих действиях. Об этом свидетельствует хотя бы то обстоятельство, что после 15.18 Дёниц перестал получать радиограммы от них.

Считая разговоры о формировании правительства, необходимости установить связь с Дёницем, угрозе со стороны Гиммлера лишь уловками для прикрытия нежелания капитулировать, советские генералы вряд ли могли себе представить, что главным для нацистских верхов был вопрос об их власти. Советские генералы не могли понять ни степени авантюризма вождей рейха, еще рассчитывавших на реванш, ни утраты ими чувства ответственности перед судьбами мира, или хотя бы Германии, в результате чего обладание верховной властью даже в призрачном рейхе ставилось ими превыше факта крушения их страны. Между тем решение о капитуляции наследники Гитлера подчиняли стремлению овладеть верховной властью. Как и Гитлер, они верили в возрождение Третьего рейха и полагали, что удержание власти даже в ограниченном времени и пространстве дает им какой-то шанс на реализацию их планов в будущем. Сам факт капитуляции от имени Германии служил Борману, Геббельсу и их сторонникам способом сохранения их власти.

Борьба за власть, не прекращавшаяся в течение всего существования Третьего рейха и усилившаяся в его последние дни, еще более обострилась после написания Гитлером завещания. Именно по этой причине еще в последние часы жизни фюрера Борман 29 апреля направил трех курьеров к Дёницу и Шёрнеру с текстами «Политического завещания». Курьерами были военный адъютант Гитлера майор Вилли Иоханнмейр, офицер СС и советник Бормана Вильгельм Зандер и чиновник министерства пропаганды Хайнц Лоренц. Из этого завещания Дёниц и Шёрнер должны были получить информацию об изгнании Геринга и Гиммлера из верхов нацистского государства.

Однако все три курьера, успешно преодолев советские позиции в трех полосах окружения, не прибыли ни к Дёницу, ни к Шёрнеру. Позже Тревор-Роупер, ссылаясь на их рассказы, подробно расписал трудности, которые якобы встретили курьеры на своем пути. Они почему-то долго плыли по озеру Хавель на захваченной ими байдарке, которая перевернулась именно в тот момент, когда их будто бы должен был подобрать гидроплан, посланный от Дёница. Затем они долго брели до Эльбы и попали на территорию, оккупированную англо-американскими войсками. У. Ширер писал: «Майор Иоханнмейр, в конце концов, зарыл копию этого документа в саду своего дома в Изерлоне в Вестфалии. Зандер спрятал свою копию в сундук, который оставил в баварской деревне Тегернзее». Скрыл свою копию и Лоренц. Однако, как писал Ширер, «будучи журналистом», Лоренц «был слишком словоохотлив, чтобы хорошо хранить свой секрет. Его несдержанность привела к обнаружению у него копии, а затем и к разоблачению остальных курьеров».

Обещание Геббельса Дёницу, переданное радиограммой в 15.18 1 мая, о скором прибытии к нему текста гитлеровского завещания, также не было выполнено. Срыв условий капитуляции, согласованных на командном пункте Чуйкова, не позволил Дёницу, а также миллионам немцев узнать про объявление Гитлером шефа СС «презренной тварью».

Никого из тех, кто засвидетельствовал «Политическое завещание» Гитлера (Геббельс, Борман, Кребс, Бургдорф), больше никто и никогда не видел в живых после 1 мая. (Если не считать спорных свидетельств о встречах с живым Борманом после 1945 г.) Кроме них никто не мог подтвердить подлинность этого документа.

Хотя текст «Политического завещания» Гитлера уже попал в руки советских военачальников, на контролируемой нацистами территории подобные тексты были надежно спрятаны, а лица, засвидетельствовавшие завещание, были устранены. В этих условиях уцелевшие нацисты могли объявить текст, имевшийся у советской стороны, фальшивкой. Нет нужды говорить, что такой поворот событий был выгоден Гиммлеру, стремившемуся скрыть свое изгнание из руководства рейха и захватить верховную власть.

Чья же рука направила трех курьеров с текстом гитлеровского завещания не к адресатам – Дёницу и Шёрнеру, а по их домам? Кто организовал уход из жизни Геббельса и других? Кто придумал версии про их самоубийства или гибель по пути из бункера? Кто заставил бывших обитателей бункера повторять эти лживые версии?

Известно, что значительную часть обитателей бункера составляли эсэсовцы. Планы Гиммлера о передаче немецких войск англо-американцам были, скорее всего, известны не только Кребсу, но и ряду видных эсэсовцев, преданных своему шефу. Некоторые из них, наверное, уже знали, что по приказу Черчилля англичане держат немецкие войска наготове, чтобы их можно было использовать против Красной Армии. Поэтому они поддерживали попытки Гиммлера добиться мира с западными союзниками. Не исключено, что в бункере находились люди Гиммлера, причастные к переговорам с англичанами о передаче немецких войск в их распоряжение.

Условия перемирия, согласованные на командном пункте В. И. Чуйкова, могли вызвать яростное возмущение среди эсэсовцев, хотя бы потому, что Кребс согласился объявить Гиммлера предателем по советскому радио. Объявление Гиммлера главным предателем и судьба Фегеляйна могли их убедить в том, что руководители нового правительства могут начать охоту на эсэсовцев.

В то же время эсэсовцы могли получить широкую поддержку со стороны тех обитателей бункера, которые решили, что они не будут включены в ограниченный список лиц, не подлежавших пленению. Во-первых, они попытались бы совершить побег из бункера. Во-вторых, они могли пытаться расправиться с теми, кто был готов капитулировать перед Красной Армией.

Но кто же мог возглавить организацию выступления эсэсовцев против Геббельса, Бормана и их сторонников? Это мог сделать лишь достаточно влиятельный нацистский руководитель. Как уже говорилось, кроме Геббельса и Бормана, в бункере оставался еще один член правительства – новый министр пропаганды доктор Вернер Науман. Он долго работал личным референтом Геббельса, а затем до 30 апреля 1945 г. был статс-секретарем министерства пропаганды.

Исходя из того, что Геббельс добровольно покончил жизнь самоубийством, Эрнст Генри писал: «Геббельс… был обязан тут же кому-то передать свои полномочия. Его отношения с Борманом были не из блестящих: Геббельс втайне презирал секретаря-лакея Гитлера, мешавшего ему встречаться с фюрером наедине. В однодневное правительство Геббельса входили двое близких ему людей: его прежний заместитель в министерстве пропаганды Науман и его бывший адъютант Ханке, эсэсовский генерал, назначенный в завещании Гитлера главой СС и начальником полиции взамен преданного анафеме Гиммлера. Это была одна клика. (Ханке и Науман были к тому же связаны друг с другом по совместной службе в Силезии). Эсэсовца Ханке в Берлине во время крушения Третьего рейха не было, он находился в Силезии и спустя несколько недель был там убит. Из всех оказавшихся в столице членов правительства Геббельса «динамический» молодой эсэсовец Науман был единственным, кому Геббельс мог доверять достаточно, чтобы передать ему свои полномочия».

Но, если у внимательного исследователя нацистской Германии Эрнста Генри не было сомнений в том, что Вернер Науман мог заменить Геббельса и Бормана в качестве руководителя рейха, то скорее всего, таких сомнений не испытывал и сам Науман. Можно лишь предположить, что Науман не стал ждать, пока Геббельс передаст ему свои полномочия, а устранил того, кто мог ему их даровать. Правда, он воспользовался устранением Геббельса и Бормана не для установления личной власти. Вряд ли на этом этапе Науман мог попытаться возглавить гибнущий рейх и развалившуюся нацистскую партию. В последние дни Третьего рейха Науман действовал исключительно в интересах своего главного начальника – Генриха Гиммлера, а возможно и по его приказу.

Еще до прихода нацистов к власти Науман в 1929 г. вступил в ряды СС. Характеризуя Наумана в своих воспоминаниях, шеф эсэсовский разведки Вальтер Шелленберг писал: «Мне оказывал ценную помощь статс-секретарь Науман в министерстве пропаганды, пользовавшийся также полнейшим доверием Гиммлера… Это была динамичная фигура, всецело посвятившая себя задачам тайной службы». Эрнст Генри признавал: «Науман был личным эмиссаром Гиммлера при Геббельсе». Также очевидно, что в своих действиях по устранению политических соперников Гиммлера Науман опирался на дисциплинированную эсэсовскую организацию и ее членов среди обитателей бункера.

Дальнейшая судьба Наумана показывает, что этот человек располагал мощной поддержкой неких тайных организаций, способствовавших возрождению нацизма в Германии. Очевидно, что усилия Наумана по устранению соперников Гиммлера 1 мая 1945 г., были впоследствии оценены недобитыми эсэсовцами. По словам Эрнста Генри, «именно Науман стал послевоенным фюрером нацистов». Вернувшись в Западную Германию в 1950 г. вскоре после создания ФРГ, Науман предпринял шаги для организации неонацистских политических партий. Знаменательно, что в окружении неонацистов Наумана оказался бывший лидер «Гитлерюгенд» Аксман, бежавший с ним из бункера.

1 мая 1945 г. Науман преуспел в своих действиях в интересах СС и Гиммлера. Соперники Гиммлера были уничтожены. Капитуляция войск, окруженных в Берлине, а также общая капитуляция Германии были сорваны. Вместе с другими обитателями бункера Науман сумел выбраться из Берлина за несколько часов до решения генерала Вейдлинга о капитуляции.

Но мог ли Науман сам организовать заговор против Геббельса и Бормана? Есть основания полагать, что эмиссар Гиммлера при Геббельсе действовал по приказам рейхсфюрера СС.

Судя по воспоминаниям Шелленберга, ему сообщили о самоубийстве фюрера 1 мая в 4 часа утра, как только он прибыл из Любека в штаб СС в Плёне. Очевидно, новость в Плён пришла еще раньше. Если это так, то это доказывает, что Науман или какой-то иной сторонник Гиммлера в бункере сумел оповестить об этом штаб СС до того, как от Бормана и Геббельса пришла радиограмма о «смерти Гитлера». Возможно, эсэсовцы могли поддерживать связь по рации из бункера без ведома Геббельса и Бормана.

Альберт Шпеер сообщал в своих воспоминаниях, что он был у Дёница, когда тому принесли радиограмму Геббельса и Бормана, отправленную ими из бункера в 15.18. Шпеер утверждал, что Дёниц был возмущен ограничением своих полномочий. По словам Шпеера, Дёниц воскликнул: «Это невозможно!» и спросил: «Кто ещё видел радиограмму?» Оказалось, что, кроме присутствовавших, ее видели лишь радист и адъютант гросс-адмирала Людде-Нейрат. Тогда Дёниц приказал взять у радиста клятвенное обещание хранить молчание. Радиограмма была заперта в сейф.

«Что мы будем делать, если здесь на самом деле появятся Геббельс и Борман? – спросил Дёниц. И, не дожидаясь ответа, сказал: «В любом случае я совершенно отказываюсь сотрудничать с ними». Шпеер писал: «Этим вечером мы оба решили, что Борман и Геббельс должны быть арестованы».

Совершенно очевидно, что получение радиограммы, отправленной из бункера 1 мая в 15.18, резко изменило поведение Дёница. В то же время решение арестовать Геббельса и Бормана за то, что они сообщили новому рейхспрезиденту фамилии некоторых министров нового кабинета, кажется абсурдным, если не принимать во внимание борьбу за власть между наследниками Гитлера. На каком основании Дёниц считал свое назначение на основе ссылок на завещание Гитлера в радиограммах из бункера законным, но назначения Геббельса и Бормана на основе таких же ссылок на гитлеровское завещание в тех же радиограммах – противозаконными? Почему беспартийный адмирал Дёниц, который до самоубийства Гитлера и помышлять не мог о занятии высшего поста в нацистском государстве, в считанные часы встал на путь беспощадной борьбы с теми, кто до тех пор занимал значительно более крупные посты в иерархии рейха? Скорее всего, за решением Дёница арестовать Геббельса и Бормана стояла воля человека, который уже давно видел себя на посту нового фюрера Третьего рейха – воля Гиммлера. Очевидно, что уверенность Гиммлера в том, что он в ближайшее время возглавит правительство, основывалась на том, что он постоянно получал достаточно полную информацию о событиях в нацистских верхах и имел достаточно мощные способы воздействовать на их развитие.

Шпеер создает впечатление, что решение об аресте Геббельса и Бормана было принято, когда он был наедине с Дёницем. Между тем из воспоминаний Шелленберга следует, что 1 мая Гиммлер «встретился в Плёне с адмиралом Дёницем, новым главой германского государства, и они до поздней ночи обсуждали вопрос о том, какой политики следует придерживаться в ближайшем будущем». Шелленберг ограничивается упоминанием о кадровых переменах в правительстве Дёница, которые были осуществлены вопреки воле Гитлера по настоянию Гиммлера: «Гиммлер добился от Дёница, чтобы тот в качестве первого мероприятия сместил Риббентропа и назначил вместо него министром иностранных дел графа Шверина фон Крозига». Это также означало, что назначение Гитлером на этот пост Зейсс-Инкварта (что следовало из радиограммы Геббельса и Бормана) было также проигнорировано. Не исключено, что решение арестовать Бормана и Геббельса было принято Дёницом по настоянию Гиммлера, который в это время был с ним.

Радиограмма, посланная Геббельсом и Борманом 1 мая в 15.18, не случайно стала переломным моментом в развитии событий в берлинском бункере. Для Гиммлера она стала сигналом к действию против своих соперников. В случае, если бы Геббельс и Борман прибыли в Плён, они были бы арестованы. Но скорее всего Гиммлер дал также приказ Науману и остальным эсэсовцам в бункере арестовать всех своих политических соперников, а также лиц, засвидетельствовавших «Политическое завещание» Гитлера, и затем уничтожить их. Можно также предположить, что Науман и другие эсэсовцы выполнили этот приказ, арестовав Геббельса, Бормана, Кребса и Бургдорфа, а затем убив их или заставив их принять яд. Опасения Кребса, что «Гиммлер может уничтожить членов нового правительства», не были напрасными.

Теперь в Плёне были лишь Риттер фон Грейм и Ханна Рейч, которые могли доказать «измену Гиммлера». Однако 2 мая фон Грейм весьма кстати «покончил жизнь самоубийством». Оставалась, правда, Ханна Рейч. Но она своими длинными, путанными и напыщенными монологами, в которых главное место отводилось рассказам о подвигах самой Рейч, лишь вызывала всеобщее недоверие и дискредитировала распространявшиеся слухи об изгнании Гитлером Гиммлера с высших постов и его исключении из партии.

Очевидно, плодом долгих дискуссий с Гиммлером стало также радиообращение Дёница, с которым тот выступил лишь через 7 часов после получения им радиограммы из Берлина. Это было первым выступлением Дёница как главы Германского рейха. Из выступления Дёница следовало, что он был единственным преемником Гитлера. Он ни слова не сказал о других назначениях в соответствии с гитлеровским завещанием.

В своем обращении по гамбургскому радио к народу Германии 1 мая в 22.20 Дёниц сообщал о «героической смерти Гитлера». Иронизируя на этот счет, Ширер в то же время признал, что гросс-адмирал из скупых радиограмм на самом деле не знал обстоятельств ухода Гитлера из жизни.

Шелленберг уверял в мемуарах, что Гиммлер не слишком преуспел в навязывании Дёницу своего внешнеполитического курса. Он утверждал: «Адмирал и его приближенные – все они были офицеры вооруженных сил – совершенно не поняли значения политических шагов Гиммлера, выразившихся в обращении к западным державам». Но возможно такая оценка была вызвана тем, что Гиммлера в эти часы внезапно охватила депрессия. Очевидно, несмотря на удовлетворение мерами по устранению своих соперников Гиммлер не был доволен тем, что на пути к высшей власти внезапно оказался Дёниц. Также не исключено, что рейхсфюрер СС все-таки осознавал, что тот рейх, которым он собирался управлять, стремительно сжимался, как шагреневая кожа.

И все же обращение Дёница к германскому народу в целом отвечало проводившемуся до тех пор курсу Гиммлера на одностороннюю капитуляцию перед англо-американскими войсками. Дёниц ясно давал понять, кто является главным врагом нацистского рейха. Он говорил: «Моей первой задачей является спасение Германии от разрушения продвигающимся вперед большевистским врагом. Для осуществления этой цели вооруженная борьба будет продолжаться. Поскольку реализации этой цели мешают англичане и американцы, мы будем вынуждены осуществлять нашу оборонительную борьбу также и против них. В этих условиях, англо-американцы будут продолжать войну не за свои народы, а только ради распространения большевизма в Европе».

Глава 16. После 1 мая 1945 года

О том, что правительство Дёница стало наращивать усилия, предпринимавшиеся до сих пор Гиммлером и его людьми по налаживанию отношений с западными союзниками, свидетельствовала деятельность самого Шелленберга, который, по настоянию шефа СС, был назначен заместителем нового министра иностранных дел фон Крозига. В согласии с фон Крозигом Шелленберг принял участие в разработке соглашения о прекращении оккупации Норвегии и Дании.

Шелленберг вспоминал, что на первых порах изложенные им гиммлеровские планы капитуляции немецких войск в странах Скандинавии встретили сопротивление Кейтеля и Йодля. Однако Гиммлер сумел преодолеть возражения военных.

2 мая Дёниц перевел свой штаб из Плёна во Фленсбург, расположенный на границе с Данией. Туда же переместил свой штаб и Гиммлер. Он сравнительно быстро преодолел «временную депрессию», которая на несколько часов охватила его. Тревор-Роупер писал: «Его огромная охрана не была сокращена; за ним следовала вереница штабных машин; вокруг него толпились высшие эсэсовские офицеры… Делясь мыслями со своими подчиненными, которые затем не стали их скрывать, Гиммлер упомянул о своей заветной цели: стать премьер-министром поверженной Германии под руководством Дёница. При этом Гиммлер давал понять, что не обязательно он будет оставаться под начальством Дёница. Он намекал, что Дёниц стар, а его, Гиммлера ждет еще немало лет жизни и долгое пребывание у власти». Хотя очевидно, что Гиммлер был моложе Дёница (первому было 44, а второму – 53 года), гросс-адмирал не был в ту пору дряхлым стариком. Постоянно полагаясь на астрологические гороскопы, рейхсфюрер СС не смог предвидеть того, что Дёниц умрёт лишь в 1981 году на 90-м году жизни, в то время как Гиммлеру не было суждено дожить до конца мая 1945 года.

Тем временем территория, находившаяся под контролем правительства Дёница, стремительно сокращалась. Теперь Дёниц и его военно-морское окружение, а также военачальники на различных участках Западного фронта исходили из невозможности продолжения военных действий.

2 мая генерал Блюментритт, командующий немецкими войсками, оборонявшими фронт от Балтийского моря до реки Везер, направил послание в штаб 2-й английской армии о готовности на следующий день капитулировать. Правда, в назначенный срок генерал не появился, но он прислал сообщение о том, что в штаб будет направлена делегация на более высоком уровне.

3 мая в штаб Монтгомери прибыла делегация, направленная Кейтелем. Ее возглавлял новый командующий военно-морским флотом Германии адмирал Ганс фон Фидебург. Он зачитал Монтгомери письмо Кейтеля, в котором тот предлагал англичанам принять капитуляцию трех армий, отступавших под натиском Красной Армии между Берлином и Ростоком. Однако Монтгомери, судя по его воспоминаниям, «отказался рассматривать этот вопрос, заявив, что эти армии должны сдаваться русским». Отвечая, «Фидебург сказал, что сдаваться русским немыслимо, так как они – дикари, а немецких солдат пошлют прямо на работу в Россию». На это Монтгомери заметил, что «немцы должны были обо всем этом подумать прежде, чем начинать войну, особенно перед тем, как они напали на Россию в июне 1941 года».

После переговоров 4 мая верховное германское командование объявило о капитуляции перед английскими войсками Монтгомери всех частей, расположенных в северо-западной Германии, Дании и Нидерландах. 5 мая капитулировала группа армий под командованием фельдмаршала Кессельринга.

Гиммлер же рассчитывал уцелеть в поверженной Германии. 5 мая он провел совещание высших чинов СС во Фленсбурге, на котором он детально изложил планы создания «реформированной» нацистской администрации в Шлезвиге-Голштинии. Гиммлер считал, что такая администрация, действуя как независимое правительство, может вступить в мирные переговоры с западными державами. Он заявил о своем намерении побеседовать с фельдмаршалом Монтгомери. Очевидно, что рейхсфюрер СС знал о том, что англичане сберегают немецкие вооруженные силы на случай возможного вооруженного столкновения с Красной Армией. Однако руководители СС, участвовавшие в совещании, с недоверием воспринимали планы Гиммлера.

В тот день, когда Гиммлер излагал планы воссоздания «реформированного» нацистского рейха, 5 мая в штаб Эйзенхауэра прибыл представитель от Дёница. Эйзенхауэр вспоминал, что он «сразу же сообщил обо всем советскому Верховному Главному Командованию и просил назначить офицера в качестве русского представителя на возможных переговорах с Дёницем. Я информировал русских, что не приму никакую капитуляцию, если она не будет предусматривать одновременную капитуляцию повсюду. Советское Верховное Главное Командование назначило генерала-майора Суслопарова своим представителем».

В тот же день адмирал Фидебург прибыл в штаб генерала Эйзенхауэра в Реймсе, чтобы начать переговоры о капитуляции Германии. Дуайт Эйзенхауэр писал, что переговоры с Фидебургом вел начальник генерального штаба экспедиционного корпуса союзников генерал Смит. В ответ на заявление Фидебурга о том, что он «хотел бы уяснить ряд вопросов», Смит, по словам Эйзенхуаэра, «заявил Фидебургу, что нет смысла что-либо обсуждать, что наша задача сводится просто к принятию безоговорочной капитуляции. Фидебург возражал, заявив, что не имеет полномочий на подписание такого документа. Ему было разрешено передать по радио депешу для Дёница; в ответ сообщили, что Йодль выехал в нашу штаб-квартиру, чтобы помочь ему в переговорах».

Эйзенхауэр писал: «Нам было ясно, что немцы стремились выиграть время, с тем чтобы перевести за нашу линию фронта как можно больше немецких солдат… Я сказал генералу Смиту, чтобы он передал Йодлю, что если они немедленно не прекратят выдвигать всякие предлоги и тянуть время, то я закрою фронт союзников, чтобы впредь не пропускать никаких немецких беженцев через нашу линию фронта. Я не потерплю дальнейшего промедления».

По словам Эйзенхауэра, «Йодль и Фридебург составили телеграмму Дёницу с просьбой дать им полномочия подписать акт о полной капитуляции, вступающей в силу через сорок восемь часов после его подписания. Немцы могли найти ту или иную причину, чтобы отсрочить капитуляцию и тем самым получить дополнительное время для себя. Поэтому через генерала Смита я информировал их, что капитуляция вступит в силу через сорок восемь часов, начиная с нынешней полуночи; в противном случае моя угроза закрыть западный фронт будет немедленно осуществлена».

Хотя глава советской военной миссии при штабе экспедиционных войск союзников генерал-майор И. А. Суслопаров был приглашен в качестве представителя СССР на переговорах с немцами, он был отстранен от них. Лишь поздно вечером 6 мая он был вызван в штаб Эйзенхауэра. Последний заявил, что он потребовал от Йодля безоговорочной капитуляции перед всеми союзниками и подписание капитуляции уже назначено в Реймсе на 2 часа 30 минут 7 мая. Пока Суслопаров направил в Москву телеграмму с просьбой дать инструкции, наступила полночь.

Между тем нажим Эйзенхауэра на немцев оказал на них действие. По словам Эйзенхауэра, «наконец, Дёниц понял неизбежность выполнения наших требований… Боевые действия должны были прекратиться в полночь 8 мая… Необходимые бумаги были подписаны Йодлем и генералом Смитом в присутствии французского и русского представителей, подписавших документы в качестве свидетелей». К моменту подписания капитуляции ответ из Москвы еще не пришел и тогда Суслопаров решил подписать акт о безоговорочной капитуляции.

Эйзенхауэр утверждал, что уже в Реймсе была достигнута договоренность с Йодлем относительно подписания капитуляции в Берлине перед Советским Союзом. По словам Эйзенхауэра, он сказал Йодлю: «Вы официально и лично будете нести ответственность, если условия капитуляции будут нарушены, в том числе за прибытие немецких командующих в Берлин в такое время, какое будет установлено русским главным командованием для оформления официальной капитуляции перед тем правительством». Получалось, что капитуляция в Реймсе рассматривалась как капитуляция Германии перед США и Великобританией, но не перед СССР. Стремление западных союзников перехватить Победу у СССР при поддержке нацистских лидеров во главе с Гиммлером, пытавшихся капитулировать лишь перед англо-американцами привело к подписании акта о безоговорочной капитуляции в Реймсе в 2 часа 11 минут утра 7 мая.

В это время прибыл ответ Суслопарову из Москвы: никаких документов не подписывать! Тем временем правительство США сообщило в Москву о своем намерении объявить о капитуляции Германии 8 мая в 16.00 по московскому времени, «если маршал Сталин не выразит свое согласие на более ранний час».

7 мая состоялось в Кремле совещание Политбюро с участием представителей Генштаба. Как вспоминал Штеменко, «Верховный Главнокомандующий, как обычно, медленно прохаживался вдоль ковровой дорожки. Весь вид его выражал крайнее неудовольствие. То же мы заметили и на лицах присутствовавших. Обсуждалась капитуляция в Реймсе. Верховный Главнокомандующий поводил итоги, размышляя вслух. Он заметил, что союзники организовали одностороннее соглашение с правительством Дёница. Такое соглашение больше похоже на нехороший сговор. Кроме генерала И. А. Суслопарова, никто из государственных лиц СССР в Реймсе не присутствовал. Выходит, что перед нашей страной капитуляции не происходит, и это тогда, когда именно мы больше всего потерпели от гитлеровского нашествия и вложили наибольший вклад в дело победы, сломав хребет фашистскому зверю. От такой «капитуляции» можно ожидать плохих последствий».

«Договор, подписанный союзниками в Реймсе, – продолжал И. В. Сталин, – нельзя отменить, но его нельзя и признать. Капитуляция должна быть учинена как важнейший исторический факт и принята не на территории победителей, а там, откуда пришла фашистская агрессия – в Берлине, и не в одностороннем порядке, а обязательно верховным командованием всех стран антигитлеровской коалиции. Пусть ее подпишет кто-то из главарей бывшего фашистского государства или целая группа нацистов, ответственных за все их злодеяния перед человечеством»… После этого Верховный Главнокомандующий потребовал соединить его по телефону с Берлином».

Как вспоминал Жуков, Сталин сообщил ему по телефону о капитуляции в Реймсе и, дав оценку этому событию, сказал: «Мы договорились с союзниками считать подписание акта в Реймсе предварительным протоколом капитуляции. Завтра в Берлин прибудут представители немецкого главного командования и представители Верховного командования союзных войск. Представителем Верховного Главнокомандования советских войск назначаетесь вы… Главноначальствующим в советской зоне оккупации Германии назначаетесь вы; одновременно будете и Главнокомандующим советскими оккупационными войсками в Германии».

О том, что в оценке различных актов о безоговорочной капитуляции не было ясности и у западных военачальников свидетельствуют мемуары Д. Эйзенхауэра. Объявив в конце главы «Вторжение в Германию» о своем требовании к Йодлю обеспечить «официальную капитуляцию» перед советским правительством в Берлине, Эйзенхауэр в начале следующей главы («Последствия победы») утверждал: «По условиям подписанного акта о капитуляции руководители немецких видов вооруженных сил должны были прибыть в Берлин 9 мая, чтобы подписать ратификацию (выделено мною. – Прим. авт.) в русском штабе». Говоря о «ратификации», а не об акте о безоговорочной капитуляции перед СССР, Эйзенхауэр пояснял: «Эта вторая церемония, как мы понимали, должна была символизировать единство западных союзников и Советов и оповестить весь мир о том, что капитуляция осуществлена перед всеми, а не только перед западными союзниками». Из слов Эйзенхауэра неясно, что должна была собой представлять процедура в Берлине: «ратификацию акта о безоговорочной капитуляции» или же «символическую» церемонию единства антигитлеровской коалиции?

О том, что Эйзенхауэр знал, что СССР не был готов признать акт, подписанный в Реймсе окончательным, говорит его решение не разрешать журналистам, приглашенным для освещения этого события, публиковать «материалы о капитуляции, пока не будет официального заявления, согласованного между союзниками». (Очевидно, что до подписания акта генерал Суслопаров сообщил Эйзенхауэру о том, что Москва еще не дала ему такого разрешения.)

В то же время очевидно, что Эйзенхауэр уже 7 мая постарался принизить значение подписания акта о капитуляции в Берлине. Он писал: «На церемонию подписания капитуляции в Берлине были приглашены и западные союзники, однако я считал для себя неподходящим ехать туда. Немцы уже побывали в штаб-квартире западных союзников, чтобы подписать акт о безоговорочной капитуляции, и я полагал, что ратификация в Берлине должна быть делом Советов. Поэтому я назначил своего заместителя главного маршала авиации Теддера представлять меня на церемонии… Спустя несколько месяцев я увидел в Москве кинофильм – всю эту церемонию в Берлине, заснятую на пленку».

В ночь с 8 на 9 мая в Карлсхорсте, в восточной части Берлина Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил был подписан начальником штаба Верховного главнокомандования Германии генерал-фельдмаршалом В. Кейтелем. Капитуляцию принял от СССР Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, а также командующий стратегическими воздушными силами США генерал Спаатс, маршал авиации британских вооруженных сил Артур В. Теддер, главнокомандующий французской армии генерал Делатр де Тассиньи. Так, несмотря на то, что подписание акта о безоговорочной капитуляции Германии в Берлине правительством Геббельса было сорвано эсэсовцами, направляемыми Гиммлером, роль нашей страны и Красной Армии в достижении Победы получила полное признание.

На процедуре подписания присутствовал и И. А. Суслопаров. Тут ему сообщили, что Сталин, позвонив по телефону, просил ему передать, что не имеет претензий к его действиям в Реймсе.

В своем обращении к народу по радио 9 мая И. В. Сталин говорил: «Товарищи! Соотечественники и соотечественницы! Наступил великий день победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной Армией и войсками наших союзников, признала себя побежденной и объявила безоговорочную капитуляцию. 7 мая был подписан в городе Реймсе предварительный протокол капитуляции. 8 мая представители немецкого главнокомандования в присутствии представителей Верховного Командования союзных войск и Верховного Главнокомандования советских войск подписали в Берлине окончательный акт капитуляции, исполнение которого началось с 24 часов 8 мая». Так Сталин определял отношение Советского правительства к двум актам о капитуляции. Не отрицая значения акта, подписанного в Реймсе, Сталин объявлял его «предварительным», а «окончательным» считал лишь тот, что был подписан в Берлине.

В своем обращении к народу 9 мая Сталин сказал: «Великие жертвы, принесенные нами во имя свободы и независимости нашей Родины, неисчислимые лишения и страдания, пережитые нашим народом в ходе войны, напряженный труд в тылу и на фронте, отданный на алтарь Отечества, не прошли даром и увенчались полной победой над врагом. Вековая борьба славянских народов за свое существование и свою независимость окончилась победой над немецкими захватчиками и немецкой тиранией… Германия разбита. Германские войска капитулируют». В то же время Сталин подчеркнул: «Советский народ торжествует победу, хотя он и не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию».

По мере приближения часа капитуляции становилось ясно, что попытки Гиммлера и возглавляемых им эсэсовцев удержаться у руководства побежденной Германии безнадежны. Военные, окружавшие Дёница, жаждали избавиться от тех, кто преследовал их после покушения на Гитлера 20 июля 1944 года, уничтожал их коллег и близких к ним людей. Для западных держав Гиммлер и его люди, их попытки добиться сепаратного мира были уже не нужны. Более того, зловещая фигура рейхсфюрера СС в правительстве Дёница мешала Западу говорить о торжестве дела демократии.

6 мая в разгар переговоров в Реймсе о безоговорочной капитуляции Дёниц направил Гиммлеру письмо: «Дорогой господин имперский министр! Учитывая нынешнюю ситуацию, я решил отказаться от дальнейшего сотрудничества с Вами в качестве имперского министра внутренних дел, члена имперского правительства, главнокомандующего резервной армии и главы полиции. Я объявляю все ваши должности упраздненными. Я благодарю Вас за службу, которую Вы осуществляли ради Рейха».

Аналогичное письмо было адресовано также Геббельсу. Ясно, что 6 мая Дёниц всё ещё не знал о его судьбе. А это, в частности, означало, что никто из обитателей бункера, кто мог бы принести вести о Геббельсе, не прибыл во Фленсбург. Очевидно, никто из них не спешил на службу в правительстве Дёница, а старался как можно надежнее скрыться.

Такое же письмо было направлено Розенбергу, министру по оккупированным территориям на Востоке. (Удивительным образом, такое министерство сохранялось в Германии до 6 мая 1945 г.) В отставку был отправлен и министр юстиции Отто Тирак. Так Дёниц постарался избавиться от наиболее одиозных личностей в своем кабинете.

Гиммлер продолжал надеется на то, что он будет востребован западными державами. Он не отправился в бега, подобно Шелленбергу, который уже оказался в Швеции. По словам Тревора-Роупера, «он сохранял претенциозную службу: штат из 150 человек, радиоотряд, 4 машины с охранниками… Он написал письмо фельдмаршалу Монтгомери, и каждый день осведомлялся, не пришел ли ему ответ». Для этого были основания. То, чего добивался Гиммлер во время переговоров через посредство Бернадотта, воплощалось в жизнь. В английской зоне оккупации немецкие военные части не были расформированы. Около 1 миллиона солдат и офицеров вермахта не были переведены на положение военнопленных. С некоторыми из них проводились занятия по боевой подготовке.

Однако положение самого Гиммлера во Фленсбурге стало неопределенным. После капитуляции Германии, Гиммлер решил, что надо скрываться. 10 мая он покинул Фленсбург вместе с частью своих приближенных на четырех машинах. Путь был тяжелым. Им приходилось ночевать на открытом воздухе или в зданиях железнодорожных станций. Через два дня беглецы добрались до устья Эльбы и, обнаружив, что переправы нет, бросили машины. Дальше они шли пешком, ночуя в крестьянских домах. 21 мая они достигли Бремерверде. К этому времени все участники группы сняли с себя знаки отличия СС и выдавали себя за бывших сотрудников тайной военной полиции. У Гиммлера были документы на Генриха Гитцингера, человека, который был приговорен Народным судом к смертной казни. Гиммлер сбрил усы и одел на глаз повязку.

В Бремерверде был установлен британский контрольно-пропускной пункт. Было решено, что первым его пройдет один из беглецов – эсэсовец Киркмайер. Если его пропустят, за ним должны были последовать и остальные. Но Киркмайер не вернулся от пропускного пункта. Тогда Гиммлер и другие решили повернуть назад.

Через два дня, 23 мая британский патруль задержал группу нарушителей комендантского часа в городе Люнебург. Их отвели в лагерь для гражданских лиц. Через некоторое время один из задержанных пожелал встретиться с начальством лагеря. Британский капитан Сильвестр вспоминал как этот человек с повязкой на глазу, снял ее и одел очки. Затем он представился: «Я – Генрих Гиммлер».

В ходе тщательного обыска Гиммлера у него был изъят пузырек с жидкостью. Гиммлер утверждал, что это его лекарство от болей в желудке. Подозревая, что Гиммлер прячет яд во рту, капитан Сильвестр приказал принести бутерброды с сыром и чай для задержанного. Капитан полагал, что во время еды, тот вытащит яд изо рта. Но этого не случилось. По словам Сильвестра, Гиммлер вел себя спокойно, вежливо разговаривал и «временами казался даже веселым».

В 20.00 приехал начальник разведки штаба Монтгомери полковник Майкл Мерфи, которому Гиммлер заявил, что у него есть письмо для Монтгомери. Мерфи решил еще раз обыскать Гиммлера. Письма у Гиммлера не обнаружили. Его отвезли в следственный центр, где обыск проводили полковник Мерфи и армейский врач капитан С. Дж. Уэллс в присутствии старшины Э. Остина. Когда Уэллс попросил Гиммлера открыть рот, он сразу же увидел маленький черный шарик, торчащий между зубами в нижней челюсти. Уэллс засунул два пальца в рот Гиммлеру, но тот резко отдернул голову и сильно прикусил пальцы врача.

Все трое военных набросились на Гиммлера, пытаясь помешать ему проглотить яд. Когда же ему это удалось, военные в течение 15 минут боролись за его жизнь, давая рвотное, промывая желудок, применяя искусственное дыхание. Однако, несмотря на эти усилия, рейхсфюрер СС умер.

Так закончилась жизнь одного из наиболее зловещих деятелей Третьего рейха, который до последних часов своего существования пытался расколоть антигитлеровскую коалицию и даже начать поход войск США, Великобритании и Германии против СССР.

Смерть рейхсфюрера СС не положила конец попыткам сохранить в неприкосновенности те силы в Германии, которые могли быть использованы против Советского Союза. В английской зоне оккупации солдаты и офицеры немецких войск по-прежнему не были на положении военнопленных, а во Фленсбурге сохранялось правительство Дёница. 14 мая У. Черчилль направил меморандум в министерство иностранных дел Великобритании, в котором предлагал использовать правительство Дёница в интересах держав Запада.

Советское правительство решило положить конец вопиющему нарушению условий капитуляции. Г. К. Жуков вспоминал, как в середине мая он был вызван к И. В. Сталину. Маршал писал: «В кабинете Верховного кроме него находились В. М. Молотов и К. Е. Ворошилов. После взаимных приветствий И. В. Сталин сказал: «В то время как мы всех солдат и офицеров немецкой армии разоружили и направили в лагеря для военнопленных, англичане сохраняют немецкие войска в полной боевой готовности и устанавливают с ними сотрудничество. До сих пор штабы немецких войск во главе с их бывшими командующими пользуются полной свободой и по указанию Монтгомери собирают и приводят в порядок оружие и боевую технику своих войск. Я думаю, англичане стремятся сохранить немецкие войска, чтобы использовать их позже. А это прямое нарушение договоренности между главами правительств о немедленном роспуске немецких войск».

По словам Жукова, Сталин потребовал «ускорить отправку нашей делегации в Контрольную Комиссию, которая должна решительно потребовать от союзников ареста всех членов правительства Дёница, немецких генералов и офицеров». На это В. М. Молотов сообщил, что «советская делегация завтра выезжает во Фленсбург».

Генерал Н. М. Трусов рассказал писателю В. В. Карпову о том, как выполнялись эти указания И. В. Сталина. По словам Н. М. Трусова, «15 мая 1945 года маршал Жуков вызвал меня к себе в кабинет и сказал, что надо выехать во Фленсбург, и что Верховный Главнокомандующий утвердил меня от советской стороны для ареста правительства Дёница… Далее Жуков приказал подобрать группу в 20–25 офицеров по моему усмотрению, 17 мая быть во Фленсбурге и в возможно короткий срок выполнить это задание».

Н. М. Трусов вспоминал: «Оказавшись за Кильским каналом, мы как бы попали в довоенную фашистскую Германию: всюду видны старые названия улиц, фашистские указатели, кругом свастики, фашистское приветствие поднятием руки и масса немецких военных в сухопутной, эсэсовской и морской форме, все при орденах, со знаками различия. Было очевидно: здесь в полной мере продолжали существовать гитлеровский порядок, действовали фашистские законы… Во фленсбургском порту находилось много немецких вооруженных военных кораблей. Экипажи этих кораблей жили обычной жизнью, уходили на берег, возвращались из городского отпуска. На кораблях отбивались склянки и развевались немецкие флаги со свастикой. Во Фленсбурге находилось и продолжало функционировать верховное командование фашистской Германии (ОКВ) во главе с генерал-полковником Йодлем – начальником штаба оперативного руководства». (Бывший начальник ОКВ В. Кейтель был к этому времени уже арестован.) Когда Н. М. Трусов вошел в кабинет Дёница, то увидел «на стене портрет Гитлера. При нашем появлении Дёниц встал из-за стола и пытался приветствовать нас традиционным жестом гитлеровцев».

Н. М. Трусов возмущался: «Как будто не было ни поражения, ни подписания 8 мая акта о безоговорочной капитуляции. Нам тогда показалось, что нацистам оставлена эта территория преднамеренно, дается возможность сохранить кадры, переждать «ненастье».

По его словам, Н. М. Трусов «понимал: пока у Дёница и Йодля существует опора на реальную вооруженную силу, проведение нашей операции может не состояться. Поэтому я стал настоятельно требовать выполнения союзниками положений, зафиксированных в акте о безоговорочной капитуляции гитлеровцев, то есть разоружить их воинские части и корабли здесь, во Фленсбурге. После настойчивых и неотступных наших требований английская сторона всё же приступила к разоружению фашистов».

23 мая, в тот день, когда был схвачен Гиммлер, члены правительства Дёница во главе с гросс-адмиралом, а также Йодль и другие были арестованы. Н. М. Трусов констатировал: «В целом, операция была проведена по намеченному плану и успешно. Правда, из-за невнимательности английской охраны адмирал Фридебург, уже после ареста, попросившись в туалет, отравился бывшей при нем ампулой с цианистым калием».

Попытки гросс-адмирала удержать на плаву остатки гитлеровского наследия провалились. Арест наследника Гитлера Дёница и членов его правительства положил конец существованию последнего обломка Третьего рейха.

Эпилог

Однако и после ликвидации правительства Дёница английские власти не прекращали попыток держать часть немецких войск наготове, чтобы их можно было повернуть вместе с англо-американскими против Красной Армии. Об этом свидетельствовал, в частности, примечательный обмен репликами между Сталиным и Черчиллем, состоявшийся на Потсдамской конференции (17 июля – 2 августа 1945 г.).

В ходе обсуждения темы о нехватке угля и нехватке рабочей силы для его добычи в Западной Европе, Сталин сказал, что в СССР сейчас используется труд военнопленных для работы в шахтах, а затем заметил: «400 тысяч немецких солдат сидят у вас в Норвегии, они даже не разоружены, и неизвестно, чего они ждут. Вот вам рабочая сила».

Осознав истинный смысл заявления Сталина, Черчилль тут же стал оправдываться: «Я не знал, что они не разоружены. Во всяком случае, наше намерение заключается в том, чтобы разоружить их. Я не знаю точно, каково там положение, но этот вопрос был урегулирован верховной ставкой союзных экспедиционных сил. Во всяком случае, я наведу справки».

Однако Сталин не ограничился своим замечанием, а в конце заседания передал Черчиллю меморандум относительно имеющихся в Норвегии не разоруженных германских войск. Черчилль вновь стал оправдываться: «Но я могу дать заверение, что нашим намерением является разоружить эти войска». Ответ Сталина («Не сомневаюсь») был, очевидно, произнесен с ироничной интонацией, а потому вызвал смех. Продолжая оправдываться, Черчилль заявил: «Мы не держим их в резерве, чтобы потом выпустить их из рукава. Я тотчас же потребую доклада по этому поводу». Лишь через 10 лет, когда Черчилль вновь стал премьер-министром, он признал, что он лично отдал распоряжение не разоружать часть немецких войск, а держать их готовыми на случай возможного вооруженного столкновения с СССР в Европе летом 1945 года. На конференции Сталин нашел наиболее удачный способ объявить союзнику о том, что он знает о его вероломных действиях, и вынудил Черчилля фактически признать факт нарушения Англией союзнических обязательств.

Обладая разнообразной информацией, Сталин умело пользовался ей, исходя, прежде всего, из того, в какой степени имеющиеся у него сведения могут пойти на пользу дела. Когда было нужно, он мог резко отчитать Рузвельта за тайные переговоры американцев с немцами в Швейцарии. Однако на Потсдамской конференции Сталин думал прежде всего о необходимости сохранить единство трех великих держав. Поэтому он не стал гневно обличать Черчилля за сохранение англичанами не разоруженных немецких дивизий, а ограничился метким заявлением, которое било не в бровь, а в глаз.

Зная от наших разведчиков о создании американцами атомного оружия, Сталин понимал, что теперь союзники попытаются использовать эту козырную карту для пересмотра итогов Второй мировой войны. Об этом свидетельствовало и сообщение Трумэна об успешном испытании атомной бомбы, которое американский президент сделал Сталину в перерыве конференции в присутствии Черчилля. В то же время Сталин знал, что американцы еще не уверены в том, что с помощью атомной бомбы они поставят Японию на колени. А поэтому Трумэн каждый день свои встречи со Сталиным начинал с вопроса о том, когда СССР объявит войну Японии. Ведь трехмесячный срок для начала войны с Японией после капитуляции Германии, определенный Сталиным в Ялте, истекал в ближайшие дни после завершения Потсдамской конференции.

Лишь получив окончательное подтверждение Сталина о вступлении СССР в войну против Японии, Трумэн в письме своей жене написал, что тем самым достигнута главная цель, которую он перед собой ставил на конференции, и что он думает об американских парнях, жизнь которых будет теперь сохранена.

Но Сталин понимал, что после завершения войны с Японией, прочность союза трех великих держав подвергнется суровому испытанию. Поэтому на Потсдамской конференции он не раз ставил вопросы, решение которых могло способствовать продолжению сотрудничества между тремя державами. Он говорил об угрозах всеобщему миру, которые сохранялись и после разгрома Германии. Он подчеркивал важность демилитаризации Германии, говорил о той опасности, которая исходит от франкистской Испании, являвшейся пособницей гитлеровской коалиции.

Сталин говорил и о необходимости провести суд над германскими военными преступниками. Во время обсуждения на Потсдамской конференции вопроса о перечне главных военных преступников, новый премьер-министр Великобритании К. Эттли заявил: «Я считаю, что Гитлер жив, а его нет в нашем списке». Далее стенограмма конференции гласит:

«Сталин. Но его нет в наших руках… Я согласен добавить Гитлера (общий смех), хотя он и не находится в наших руках. Я иду на эту уступку. (Общий смех.)»

Между тем уже в мае 1945 года Сталин имел исчерпывающую и достоверную информацию о том, что Гитлер и его жена покончили жизнь самоубийством. Все доказательства этого были ему представлены. Сталин не стал раскрывать имевшиеся у него сведения, но в то же время он не погрешил против истины: Гитлера, которого можно было судить, не было «в руках» советских людей.

По этой же причине Сталин не старался развеять слухи и о других видных деятелей Третьего рейха. Как утверждал Тревор-Роупер, Сталин во время встречи с Гарри Гопкинсом 26 мая 1945 г. выразил сомнение в смерти не только Гитлера, но и Геббельса, Бормана, Кребса. Между тем Сталину было уже доложено про опознания трупов Геббельсов и их детей. Скорее всего, говоря о своих «сомнениях», Сталин преследовал определенную цель: убедить союзников в том, что враги, борьба против которых их объединяла четыре года, всё ещё живы и представляют потенциальную опасность.

В ходе войны Сталин убедился в том, что западные державы постоянно нарушали свои союзнические обязательства. Изменение политики по отношению к СССР стало все более явным по мере обретения Соединенными Штатами монополии на атомное оружия. Хотя после успешно завершенной Потсдамской конференции главы трех великих держав активно продолжали деловую переписку, а 11 октября 1945 г. президент США просил Сталина принять американского художника Шандора, чтобы написать его портрет в память о сотрудничестве между СССР и США в годы Второй мировой войны, в США при поддержке Великобритании стали вынашиваться планы развязывания новой войны против СССР.

За два дня до упомянутого выше письма Трумэна, 9 октября 1945 г. комитет начальников штабов США подготовил секретную директиву 1518 «Стратегическая концепция и план использования вооруженных сил США», которая исходила из подготовки нанесения Америкой превентивного атомного удара по СССР. По мере быстрого накопления атомного оружия в США 14 декабря 1945 г. была подготовлена новая директива № 432/d комитета начальников штабов, в приложении к которой были указаны 20 основных промышленных центров СССР и трасса Транссибирской магистрали в качестве объектов атомной бомбардировки. В дальнейшем эти планы расширялись, а число населенных пунктов СССР, которые должны быть подвергнуты ядерной бомбардировке, увеличивалось.

Очевидно, что обвинения Сталиным союзников в вероломстве, которые он не раз высказывал им на протяжении войны, были не напрасными. Получалось также, что расчеты Гитлера, а затем Гиммлера на вооруженное столкновение между союзниками по антигитлеровской коалиции не были химерой.

Прилагая максимум усилий для того, чтобы предотвратить обострение отношений с союзниками, Сталин не спешил делиться с ними ни сведениями о самоубийстве Гитлера, ни данными о готовности Геббельса и Бормана капитулировать прежде всего перед Советским Союзом. Сталин не стал тогда поднимать историю о попытках союзников заключить сепаратный мир, их тайных переговорах с агентами Гиммлера. Не стал он предавать огласке и полученную им информацию и о борьбе за власть в нацистских верхах в дни агонии Третьего рейха, когда Геббельс, Борман и другие противники Гиммлера неожиданно обратились за поддержкой к СССР.

Стараясь использовать нацистских руководителей даже после их смерти для того, чтобы сохранить после войны сотрудничество между великими державами, Сталин и другие руководители Советского правительства настаивали на немедленном аресте и суде над оставшимися в живых главарями Третьего рейха.

На открывшемся в конце ноября 1945 г. в Нюрнберге международном судебном процессе среди подсудимых оказались Геринг, Риббентроп, Розенберг, Шпеер, которых Гитлер изгнал из последнего сформированного им правительства, и те деятели нацистского рейха, которые были признаны им достойными бороться до конца и включены в кабинет Геббельса (Дёниц, Лей, Зейсс-Инкварт.) Даже в ходе процесса грызня нацистских «пауков» между собой не прекращалась.

После приведения в силу приговора международного трибунала, из упомянутых выше государственных и военных руководителей рейха, в живых остались лишь Дёниц, Шпеер и Гудериан. Таков был закономерный конец преступной гитлеровской авантюры.

Несмотря на то, что Нюрнбергский процесс во многом помог раскрыть историю Третьего рейха, многие его тайны остались неразгаданными. Задача историков в том, чтобы попытаться разгадать их и извлечь из них уроки, важные для всего человечества.

Уроки недолгой, но устрашающей истории Третьего рейха многочисленны и поучительны. Появление на планете угрозы для жизни значительной части человечества стало возможным не в результате какого-то мора или природного катаклизма, а прихода к власти в высоко развитой стране, имевшей многовековую культурную традицию, политических сил, исходивших из превосходства «высшей расы».

Между тем, анализ биографий руководителей Третьего рейха показывает, что, за исключением Бормана, ни за кем из них не числилось уголовных преступлений. За исключением Бормана, Гитлера, Риббентропа, у них были дипломы об окончании высших учебных заведений. До вступления в нацистскую партию многие из них работали, занимаясь общественно полезным трудом. За исключением Гитлера, все они имели семьи, любили своих чад и нежно заботились о них. Словом, большинство из них имели репутацию добропорядочных граждан правового государства, членов цивилизованного общества.

Переход к политической и государственной жизни для многих из них был неожиданным. Все они были новичками в государственной деятельности и зачастую дилетантами в тех областях, за которые отвечали в правительстве Германии. Большинство из них толком не освоили даже те идейно-теоретические установки, которые они пропагандировали. Занимая высокие посты, они часто не видели чудовищные преступления, которые совершались по их приказам. Обморок Гиммлера во время устроенной для него показательной казни заключенный весьма показателен в этом отношении. Совершенно очевидно, что те роли, которые сыграли вожди рейха, были исполнены людьми, случайно оказавшимися на авансцене.

Также очевидно, что приход к власти этих людей, и победы германских армий над значительной частью европейских стран стали следствием глубокого общественного кризиса, который охватил Германию и весь мир. Именно в этой обстановке нацизм был выбран значительной частью германского народа, а затем с восторгом поддержан его подавляющим большинством. В то же время известно, что рост фашизма наблюдался не только в Германии, а во многих так называемых цивилизованных, демократических странах мира.

Так же очевидно, что победа нацизма в Германии стала возможной лишь благодаря тому, что в этой стране давно и глубоко распространились представления о превосходстве «германской расы» и германской культуры. Гитлер, Геббельс, Геринг, Лей и другие признанные ораторы Третьего рейха в своих ксенофобских и расистских речах, Розенберг, Дарре – в своих «теоретических» книгах, Гиммлер – в своих инструкциях и заявлениях, германские военачальники – в своих приказах о действиях на оккупированных территориях лишь выражали то, что давно таилось в сознании миллионов немцев, презиравших инородцев, уверенных в своем превосходстве над другими народами мира.

Возможно, что такие настроения не одержали бы верх в Германии, а нацистские вожди остались бы в рядах давно забытой маргинальной партии, если бы не разрушительный кризис 1929–1933 гг. Но немаловажную роль в великой трагедии 1933–1945 гг. сыграл не только негативный фактор кризиса, но и огромный позитивный фактор: наличие у германского народа мощных созидательных сил. Многовековые достижения германского народа в создании цивилизованной культуры не только служили для миллионов немцев источником законной гордости, но и ослепляли многих из них. Утрата способности к критической оценке себя и нации в целом способствовала искаженным представлениям о мире и своем месте в этом мире, гипертрофированным обидам и развитию презрения к другим народам.

Превращение германского народа из народа-созидателя в нацию, ставшую угрозой для всего человечества, было столь же резким и неожиданным, как и превращение химика Лея, агронома Гиммлера, архитекторов Розенберга и Шпеера в вождей нацистского режима.

Пока немецкий народ оставался под властью Гитлера, многие немцы были носителями нацистской идеологии, которая их временно объединяла. В то же время сознание того, что Германия собирается превратить другие народы в своих рабов или уничтожить их, объединило свободолюбивые страны. В своем приказе от 23 февраля 1942 г. Сталин писал: «Расовая теория немцев и практика расовой ненависти привели к тому, что все свободолюбивые народы стали врагами фашистской Германии».

Но в том же приказе Сталин говорил о недопустимости «отождествлять клику Гитлера с германским народом, с германским государством». Он писал: «Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается». В своем докладе на торжественном собрании 6 ноября 1942 г. Сталин вновь подтвердил эту мысль: «У нас нет такой задачи, чтобы уничтожить Германию, ибо невозможно уничтожить Германию, как невозможно уничтожить Россию».

Сталин всегда верил в возможность восстановления здоровых и сильных начал в германском народе, которые всегда отличали его. Приветствуя президента ГДР Вильгельма Пика и премьер-министра ГДР Отто Гротеволя в связи с образованием Германской Демократической Республики 13 октября 1949 г. И. В. Сталин писал: «Опыт последней войны показал, что наибольшие жертвы в этой войне понесли германский и советский народы, что эти два народа обладают наибольшими потенциями в Европе для совершения больших акций мирового значения».

Сильные качества немецкого народа, которые сначала были предметом законной гордости немцев, а затем стали питательной средой для шовинистической спеси, стали освобождаться от примеси расовой ненависти уже в последние часы Третьего рейха. Крах нацизма и предшествующая ему обострившаяся грызня между армией и нацистской партией, между вождями рейха обнажили глубокую порочность гитлеровского строя.

Немцы сбрасывали наваждение иллюзий, в плену которых они были 12 лет. Казалось, они вытесняли из своего сознания фанатичную веру в свою исключительность, которая только что заставляла их стрелять из фаустпатронов по советским танкам, заменяя ее своей традиционной непоколебимой убежденностью в возможность возрождения порядка даже среди смерти и разрушения. Словно пробуждаясь от кошмара, они сначала истово погружались в простые бытовые дела. Военная переводчица Елена Ржевская в своей книге «Берлин, май 1945» вспоминала, как в разгар битвы за германскую столицу, когда всё пылало вокруг, и всюду рвались снаряды и бомбы, хозяин квартиры, в которой она остановилась, стал собираться для визита к зубному врачу. Отвечая Ржевской, он ответил, что его ничего не беспокоит, но ему необходимо явиться на заранее намеченный профилактический осмотр своих зубов.

Наваждение гитлеризма исчезало, а на смену ему появлялись многочисленные свидетельства трудолюбия, организованности, дисциплинированности немцев. Хотя военное поражение и крах рейха посеяли среди многих упадок духа и депрессию, сразу же после окончания военных действий миллионы немцев терпеливо трудились, разбирая развалины, восстанавливая хозяйство, налаживая мирную жизнь. В двух частях разделенной Германии немцы добились огромных успехов по превращению ФРГ и ГДР в передовые страны противостоящих друг другу военно-политических блоков.

Однако ни Германия, ни другие страны мира не должны забывать об уроках истории Третьего рейха. Никакие успехи в мирном труде не могут стать надежной вакциной против возникновения страшной болезни – массовой веры в свое превосходство над другими народами. При отсутствии постоянного критического взгляда на свои достигнутые успехи, любой народ, любая страна или даже союз стран, гордящихся своей «цивилизованностью», «демократией» и богатством, могут превратиться в смертельную угрозу для человечества.

…Очевидно, что тайны последних дней существования Третьего рейха, интересовали руководителя Советской страны, внесшей решающий вклад в победу над гитлеровской Германией. Вероятно, это было главной причиной того, что осенью 1945 г., находясь в отпуске и едва оправившись от инсульта, И. В. Сталин пригласил на свою дачу в Сочи генерала армии В. И. Чуйкова. Нет сомнения в том, что его подробный рассказ о ходе переговоров с Г. Кребсом (а через телефонную связь и с Й. Геббельсом), позволил генералиссимусу узнать те детали этой встречи, которые не зарегистрировала бесстрастная стенограмма (например, два возвращения Кребса к Чуйкову после прощания, эмоциональное состояние немецкого генерала и т. д.).

Нет сомнения в том, что проницательный советский руководитель разгадал многие хитросплетения борьбы нацистских пауков в той банке, в которую превратился гитлеровский бункер. В то же время очевидно, что подтверждение правды потребовало бы признаний со стороны эсэсовцев, вырвавшихся 1 мая 1945 г. из окружения советских войск. Однако Сталин знал, что все эти люди находятся за пределами советской зоны оккупации Германии и, возможно, сотрудничают с западными союзниками. Главная политическая задача для Сталина в это время состояла в том, чтобы любой ценой сохранить хотя бы остатки того сотрудничества с США и Англией, которое сложилось в годы войны, и сберечь мир, столь необходимый для восстановления разоренной Советской страны. Даже о наличии под командованием англичан целых немецких дивизий, вооруженных до зубов и готовых напасть на нашу страну, Сталин не стал громогласно заявлять за пределами стен Потсдамской конференции. Тем более не было практического смысла поднимать вопрос о том, как была сорвана капитуляция в Берлине после 1 мая 1945 года и каким образом ушли из жизни Геббельс, Борман, Кребс и Бургдорф.

В значительной степени поэтому на долгие десятилетия сохранилась внутренне противоречивая и очевидно ошибочная версия о внезапном отказе Геббельса и Бормана от согласованной с ними капитуляции Германии и самоубийствах в бункере или неподалеку от него 1 мая 1945 года. Однако жизнь требует восстановления исторической истины во имя более глубокого понимания тех общественных процессов, которые породили нацизм и привели его к власти.

Вспоминая о развязанной гитлеровской Германией мировой войне, мы, прежде всего, обращаем внимание на бедствия, принесенные вождями Третьего рейха человечеству. Разумеется, дрязги в нацистском руководстве – дело мелкое по сравнению с чудовищными преступлениями Третьего рейха. Однако между глобальными целями нацизма и задачами, которые решали отдельные его вожди, не было принципиальной идейной разницы. Социальная и политическая несправедливость была доведена до крайности в гитлеровской Германии, как и в любом фашистском государстве. Отличительными особенностями нацистской идеологии были: вера в господство «высшей расы», «высшей нации», культ сильного человека, «фюрера», уверенность в том, что миром управляет непримиримая борьба за выживание, в которой побеждает сильнейший. При этом рассуждениями о великой исторической миссии, которую они якобы выполняли, вожди Третьего рейха прикрывали стремление реализовать свои примитивные идеи и узкие корыстные интересы.

В своей среде они вели себя как узколобые обыватели, убежденные в собственной правоте и презиравшие всех, включая своих коллег. Ставя во главу угла свои частные интересы, они интриговали, топили соперников, строили заговоры, стремясь занять более высокое положение в чиновничьей иерархии и подбираясь к высшему посту «фюрера тысячелетнего рейха». Эта борьба началась внутри нацистской партии еще до ее прихода к власти, продолжалась все 12 лет гитлеровской диктатуры и достигла своего апогея весной 45-го года.

Впрочем, подобная борьба не на жизнь, а на смерть между власть имущими типична не только для нацистского режима. Скрытная, но непримиримая борьба за власть между, казалось бы, сотрудничающими деятелями в политических партиях, бизнесе и других сферах общественной деятельности не прекращается ни на минуту. Участники такой борьбы готовы «заказывать» своих соперников, обливать их кислотой, взрывать в автомашинах, травить ядом. Даже в странах, именующих себя «демократическими», в ходе борьбы за высшие посты организовывали заговоры, перевороты, убийства президентов, претендентов на этот пост или хотя бы их политическую дискредитацию. Такая борьба обостряется всякий раз по мере углубления общественного кризиса в том или ином государстве. Поэтому уроки борьбы в Третьем рейхе в ходе его агонии актуальны и в наши дни.

Перечень основных использованных материалов

Безыменский Л. По следам Мартина Бормана. М., 1964.

Безыменский Л. Укрощение «Тайфуна», Смоленск, 2001.

Бережков В. С дипломатической миссией в Берлин. 1940–1941. М., 1966.

Больдт Г. Последние дни Гитлера. Минск, 1993.

Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1973.

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. (в 2 томах) М., 1944–1946.

Галин В. Политэкономия войны. Заговор Европы. М., 2007.

Геббельс Й. Последние записи. М., 1977

Генри Э. Заметки по истории современности. М., 1970.

Гернц В. Карл Дёниц, гросс-адмирал. В кн.: «Соратники Гитлера». Ростов-на-Дону, 1998.

Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск, 1999.

Долматовский Е. Зеленая брама. Документальная легенда об одном из первых сражений Великой Отечественной войны. М., 1985.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1969.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. (в шести томах), М., 1960–1965.

Йонг, Луи де. Немецкая пятая колонна во Второй мировой войне. М., 1958.

Карпов В. Маршал Жуков. Опала. М., 1994.

Кастро Жозуэ де. География голода. М., 1954.

Конев И. С. Сорок пятый. М., 1966.

Кузнецов В. Ночь длинных ножей. М.,2005.

Куманев Г. А. Рядом со Сталиным: Откровенные свидетельства. Встречи, беседы, интервью, документы. М., 1999.

Марабини Жан. Повседневная жизнь Берлина при Гитлере. М., 2003.

Мильштейн М. А. Заговор против Гитлера. М., 1967.

Мировая война. 1939–1945 годы. Сборник статей. М., 1957.

Молчанов Н. Де Голль. М., 2003.

Мэнвелл Р., Френкель Г. Знаменосец «черного ордена» Гиммлер. М., 2000.

Немецко-фашистский оккупационный режим (1941–1944). М., 1965.

Николаев Н. Партайгеноссе. Жизнь и смерть Мартина Бормана. М., 2007.

Нюрнбергский процесс. Сборник материалов (в двух томах). М., 1954.

Овсяный И. Д. Тайна, в которой война рождалась. М., 1975.

Переписка Председателя Совета Министров СССР И. В. Сталина с Президентами США и Премьер-Министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. (в двух томах), М., 1957.

Пикер Г. Застольные беседы Гитлера. М., 1994.

Ржевская Е. Берлин, май 1945. М., 1985.

Риббентроп, Иоахим фон. Между Лондоном и Москвой. Воспоминания и последние записи. М., 1996.

Рисс К. Геббельс. Адвокат дьявола. М., 2000.

Розенберг А. Мемуары. С комментариями Сержа Ланга и Эрнста фон Шенка. Харьков, 2005.

Розенберг А. Миф XX века. М.-Таллин, 1998.

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 1972.

Социология Великой Победы. М., 2005.

СССР – Германия. Документы и материалы о советско-германских отношениях с апреля 1939 г. по июнь 1941 г. (в 2 книгах). Вильнюс,1989.

Сталин И. В. О Великой Отечественной войне. М., 1946.

Тегеран. Ялта. Потсдам. Сборник документов. М., 1971.

Типпельскирх К. История второй мировой войны (в 2 томах). СПб., 1994.

Трояновский П. Взятие Берлина. Записки военного корреспондента. М., 1945.

Трухановский В. Г. Уинстон Черчилль. Политическая биография. М., 1968.

Фест И. Адольф Гитлер (в 3 томах). Пермь, 1993.

Фришауэр В. Взлет и падение Геринга. М., 2000.

Чуйков В. И. Конец Третьего рейха. М., 1973.

Шелленберг В. Лабиринт. Мемуары гитлеровского разведчика. М., 1991.

Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны (в 2 книгах). М., 1985.

Эйзенхауэр Д. Крестовый поход в Европу. Военные мемуары. М., 1980.

Яковлев Н. Н. ЦРУ против СССР. М., 1983.

Bayerlein Fritz, Blumentritt Gunter, Kreipe Werner, Manteuffel Haso, Zeitzler Kurt, Zimmerman Bodo. The Fatal Decisions. New York, 1958.

Bullock Alan. Hitler. A Study In Tyranny. New York, 1961

Carell Paul. Hitler Moves East. 1941–1943. New York, 1967.

Churchill Winston S. Memoirs of the Second World War. (Abridgement). Boston, 1987.

Fromm Erich. The Anatomy of Human Destructiveness. New York, 1984.

Gilbert G. M. Nuremberg Diary. New York, 1961.

Goebbels Joseph. Diaries. London, 1948.

Hitler Adolf. Mein Kampf. New York, 1959.

Kilzer Louis C. Churchill's Deception. The Dark Secret That Destroyed Nazi Germany. New York, 1994.

Misiunas R., Taagepera R., The Baltic States: Years of Dependence. 1940–1980. Princeton. 1980.

Montgomery K. G. The Memoirs. New York, 1959.

Shirer W. Berlin Diary. 1934–1941. New York 1970.

Shirer W. The Rise and Fall of the Third Reich. A History of Nazi Germany. London. 1962.

Smith Denis Mack. Mussolini. New York, 1983.

Speer Albert. Inside the Third Reich. Memoirs. New York, 1970.

col1_1 The Origins of the Second World War. New York, 1969.

Taylor A. J. P. English History. 1914–1945. London, 1985.

Trevor-Roper H. R. The Last Days of Hitler. New York, 1960.

Tuchman Barbara. The Guns of August. New York, 1962.

Content

Юрий Емельянов
Смертельная схватка нацистских вождей. За кулисами Третьего рейха

Пролог

Часть I Гитлеровская команда: удаленные с поля

Глава 1. Генерал Гудериан и другие военачальники

От «Железной дивизии» к железным машинам

«Внимание! Танки!»

Разгром Польши и обострение отношений Гитлера с военными

Блицкриг в Западной Европе

Гибель мифа о непобедимости германской армии на советской земле

Ответственность германских военачальников за военные преступления

Дорога к Сталинграду и обратно

Активизация заговора против Гитлера и провал реванша под Курском

Попытка военного переворота

Возвышение и падение Гудериана

Глава 2. Командующий авиацией и престолонаследник

Родственник всех королевских домов Германии

«Через Геринга – к Гинденбургу!» и «Через Гинденбурга к власти!»

«Пушки вместо масла!»

«Ни одна бомба не упадет на Рур!»

Сея смерть с воздуха

«Я намереваюсь грабить эффективно»

Геринг против СССР

«Мы либо приведем люфтваффе в порядок, либо войну проиграем»

«Меня зовут Мейер!»

Глава 3. Зодчий военно-промышленного комплекса

С кульманом в высшие сферы власти

Неожиданное превращение в министра вооружений

Сомнительные достижения военного производства и их человеческая цена

Архитектор в паутине дворцовых интриг

От любви до ненависти…

Глава 4. Мифотворец XX века

Подданный Российской империи и советский гражданин

Идейная метаморфоза архитектора

Мифотворчество дилетанта

Грызня у кормила власти

Министр разграбления и уничтожения советских людей

Крах «мифа XX века» и его создателя

Глава 5. Глава внешнеполитического ведомства

Виноторговец становится дипломатом

Прибегая к блефу и шантажу

«Новый Бисмарк»?

Просчет Риббентропа

Прикрытие военных нападений дипломатическими нотами

Как привести страну к международной изоляции

Глава 6. Агроном во главе машины террора

«Веселый, забавный парень, который обо всех заботится»

«Охранные отряды» нацистов

Ночь длинных ножей

«Мы более ценны, чем другие»

«Трудная и тайная работа» СС

Расширяя сферу своей власти

Поиск сепаратного мира и борьба за власть

Неудачный дебют в качестве военачальника

«Сейчас я должен готовить новое правительство»

Часть II Гитлеровская команда: признанные безупречными

Глава 7. Подводный гросс-адмирал всплывает на поверхность

Как Дёниц стал «фюрером подводного флота»

Организатор неограниченной подводной войны

Почему Гитлер выбрал Дёница в президенты Германии?

Глава 8. Первый алкоголик Третьего рейха

Разработчик искусственного каучука становится нацистом

Во главе «Трудового фронта»

«Фюрер всегда прав. Подчиняйтесь фюреру»

Надежды на «лучи смерти» и корпус «Адольф Гитлер»

Глава 9. Тень Гитлера

Убийца становится хранителем партийных средств

Организатор геноцида покоренных народов

Пробиваясь к высшей власти в рейхе, за несколько часов до его краха

Глава 10. Последний рейхсканцлер

«Исключить из партии… мелкого буржуа Адольфа Гитлера!»

«Удушить веймарский дух с его же помощью»

451 градус по Фаренгейту

Пропаганда как боевое оружие

«Тотальная мобилизация – вот веление времени!»

Геббельс вместе с Герингом против Бормана

«Фюрер жив!»

Кризис германского духа и попытки его преодолеть

«Революционная» борьба Геббельса за власть

Глава 11. Зарвавшийся игрок

Превращение в «бандитов, убийц, дьяволов»

Дилетант на политической арене

Дорогой авантюр

«Я всегда ненавидел снег… Это было предчувствие»

Хватаясь за соломинку

Попытка отыграться в историческом будущем

Часть III Агония Третьего рейха

Глава 12. Разрубая гитлеровскую паутину

Глава 13. 1 мая 1945 года на командном пункте В. И. Чуйкова

Глава 14. Во второй половине 1 мая в бункере рейхсканцелярии (существующие версии)

Глава 15. Что же на самом деле произошло в конце 1 мая в бункере рейхсканцелярии? (Версия автора)

Глава 16. После 1 мая 1945 года

Эпилог

Перечень основных использованных материалов