Йозеф Рот

Сказка 1002-й ночи

1

Весной 18… года занемог Шах-ин-шах, святой, порфирородный и великий монарх, безграничный повелитель и государь всех стран и краев Персидской империи. Такого недуга он прежде не ведал.

Прославленнейшие врачи империи болезнь его объяснить не умели. Шах-ин-шах был обеспокоен и удручен.

В одну из бессонных ночей велел он явиться старшему евнуху Патоминосу, который был мудр и знал мир, хотя никогда не покидал двора. К нему государь обратился так:

— Я болен, друг Патоминос. Боюсь, очень болен. Врач говорит, что я здоров, но я ему не верю. А ты, Патоминос, веришь ли ты ему?

— Нет, я ему тоже не верю!

— Значит, и ты считаешь, что я тяжко болен?

— Тяжко болен — нет, в это я не верю, — возразил Патоминос. — Но болен! Пожалуй, что так, господин. Потому что болезни бывают разные. И не всякую разглядят врачи, обученные лишь тому, чтобы учитывать болезни телесных органов. Но что проку человеку от здорового тела, со здоровыми органами, если душа его тоскует?

— А откуда ты знаешь, что я тоскую?

— Я не знаю, но предположить осмеливаюсь.

— А о чем я тоскую?

— На такой вопрос, — возразил Патоминос, — так сразу и не ответишь. Надо подумать. — Евнух Патоминос сделал вид, будто призадумался, а затем сказал: — Господин, ты тоскуешь об экзотических странах. О странах Европы, например.

— О долгом путешествии?

— О коротком путешествии, господин! Короткие путешествия сулят больше радостей, чем долгие. А долгие путешествия утомляют.

— И куда же?

— Господин, — начал евнух, — в Европе много стран и все они разные. Все зависит от того, чего, собственно, в этих странах ищешь.

— А как ты думаешь, чего следовало бы мне искать, Патоминос?

— Господин, — сказал евнух, — столь жалкий человек, как я, не знает, чего мог бы искать великий властитель.

— Патоминос, — сказал шах, — ты знаешь, что я уже несколько недель не прикасаюсь к женщине.

— Я знаю это, господин, — произнес Патоминос.

— И ты полагаешь, Патоминос, что такое подобает здоровому человеку?

— Господин… — И согбенный евнух встал чуть прямее. — Необходимо признать, что люди особого склада, вроде меня, плохо разбираются в таких вещах.

— Вам можно только позавидовать.

— Да… — И евнух встал в полный рост. — Полноценных мужчин я жалею от всей души.

— Почему же ты нас жалеешь, Патоминос?

— По многим причинам, — ответил евнух, — в особенности же потому, что ими владеет желание перемен. Ложное желание, господин, потому что перемен не существует в природе.

— И ты хочешь сказать, что мне надо отправиться в путешествие, чтобы удовлетворить желание перемен?

— Да, господин, — ответил Патоминос, — чтобы убедиться в том, что перемен не существует в природе.

— И одно это убеждение меня исцелит?

— Не само убеждение, господин, а переживания и ощущения, необходимые для того, чтобы к этому убеждению прийти.

— А сам-то ты как пришел к такому выводу, Патоминос?

— Благодаря тому, что меня оскопили, — ответил евнух и вновь принял смиренную и согбенную позу.

Он посоветовал Шах-ин-шаху отправиться в дальний путь. И целью его назвал Вену. И властелин вспомнил: «Когда-то, давным-давно, магометане там уже побывали».

— В тот раз, господин, им, к сожалению, не удалось войти в город. Иначе на башне Стефана красовался бы нынче не крест, а наш полумесяц!

— Это было, и прошло, и быльем поросло. С императором Австрии мы живем в мире и согласии.

— Именно так, господин!

— Едем! — повелел шах. — Уведомить министров двора!

И все произошло, как им было велено.

Сначала в вагоне первого класса, а затем в кормовой части корабля восседал, владычествуя над шахскими женами, старший евнух Кало Патоминос. Сориентировавшись по багрово-красному заходящему солнцу, он расстилал ковер, бросался наземь и принимался молиться. Инкогнито прошли мимо Константинополя.

Море было кротким, как дитя. Корабль медленным нежным ходом стремился в синюю ночь и сам походил на младенца.

2

Несколько дней кружил венценосный корабль шаха по синему морю. Ибо никто не дерзал известить властителя о том, что надо дождаться ответа персидского посланника в Вене. Уже через тридцать шесть часов начал шах проявлять первые признаки нетерпения. Хотя курс корабля был безразличен монарху, он все же не мог в конце концов не заметить, что перед глазами вновь и вновь проплывает один и тот же участок суши. Тот самый, который вроде бы уже миновали. Постепенно шаху стало казаться странным, что столь мощному кораблю требуется так много времени, чтобы пересечь такое маленькое море. Он призвал к себе великого визиря и дал понять, что раздражен черепашьей медлительностью плавания. Именно дал понять, а не сказал напрямую. Ибо, не доверяя ни единому из своих слуг, даже находясь на твердой почве, доверял им еще менее на зыбком морском просторе. Конечно, и на море ты в руке Божьей, но ведь в какой-то мере — и в руках капитана. И вообще, стоило шаху подумать о капитане — и он впадал в определенное беспокойство. Этот капитан шаху сильно не нравился, а особо не нравилось то, что он не мог вспомнить, попадался ли тот ему на глаза когда-либо раньше. Ибо шах был в высшей степени мнителен. Даже собственных сородичей и приближенных подозревал он всегда, причем в самом худшем; что же сказать о человеке, которого он не встречал ранее или не мог вспомнить? Да, он был настолько мнителен, что старался не давать повода эту мнительность распознать, пребывая в свойственной многим могущественным властелинам наивной уверенности, будто они хитрее своих клевретов. Поэтому и сейчас он лишь осторожно дал понять великому визирю, что затянувшееся и явно бессмысленное плавание ему в некотором роде не по нутру. А великий визирь, мгновенно распознав очередной приступ августейшей мнительности, разумеется, и виду не подал, что обо всем догадался.

— Государь, — сказал великий визирь, — и для меня непостижимо, почему нам потребовалось столько времени на переправу.

— Вот именно, — подхватил шах, словно сам обратил на это внимание только благодаря подсказке великого визиря, — ты совершенно прав: почему мы плывем так медленно?

— Этот вопрос следует переадресовать капитану, — сказал великий визирь.

Явился капитан, и шах спросил у него:

— Когда же мы наконец достигнем берега?

— Всемогущий государь, — ответствовал капитан, — жизнь Вашего Величества — вот что для нас священно! Священней, чем жизнь наших детей, священней, чем жизнь наших матерей, священней, чем свет наших очей… Каким бы мирным ни казалось море сейчас, приборы наши предвещают бурю. А когда Ваше Величество на борту, бдительность наша должна возрасти тысячекратно! Ибо что важнее для нас, для нашей страны, для всего мира, нежели священная жизнь Вашего Величества? А приборы, Ваше Величество, увы, предвещают бурю!

Шах вознес очи горе. Небо было голубым, ослепительным, оно напоминало туго натянутый парус. И шах подумал, что капитан его обманывает. Но этого не сказал. А сказал лишь одно:

— Мне кажется, капитан, что твои приборы никуда не годятся!

— Разумеется, Ваше Величество, — поспешил капитан с ответом. — На приборы иногда нельзя полагаться!

— Как и на тебя, капитан, — заметил шах.

И тут он обнаружил у самого горизонта крошечное белое облачко.

Точнее, не облачко даже, а намек на облачко, легкий, как чадра. И капитан увидел облачко в тот же миг, что и шах, — и сразу его охватила надежда на то, что на помощь ему пришло само провидение — а значит, он сам, его ложь и его изолгавшиеся приборы будут оправданы перед лицом повелителя всех правоверных.

Но все произошло ровно наоборот. Ибо в ответ на появление легкого, как птичье перо, облачка, шах налился тяжелым, как свинец, гневом. Он уже было возрадовался тому, что поймал великого визиря и капитана на подлой лжи, а тут, откуда ни возьмись, в небе появилось облачко (а ведь такое облачко запросто может превратиться в самую настоящую тучу!), чтобы тем самым подтвердить показания лживых приборов! Со свирепой сосредоточенностью следил шах за беспрестанно меняющимися формами облака. Вскоре оно разрыхлилось. Ветер обтрепал его по бокам. Но затем сгустилось еще плотнее. Как будто чадру скомкали в кулаке. И вот оно вытянулось в длину, потемнело и затвердело. Капитан все еще стоял за спиной у шаха. Он тоже наблюдал за метаморфозами, которые претерпевало облако, — но, разумеется, не с досадой, а со все усиливающейся надеждой. Но увы! Он надеялся понапрасну. Резко и яростно повернулся к нему властелин — и лик его показался капитану чреватой дождем и градом лиловой тучей.

— Все вы заблуждаетесь, — начал могущественный государь тихим, почти беззвучным голосом, который зародился, казалось, в непроглядных безднах его души. — Все вы заблуждаетесь, полагая, будто я не вижу вас с вашими уловками насквозь. Правды ты мне не говоришь! Несешь вздор о своих приборах! Что за бурю они предсказывают? Мои собственные глаза меня пока не обманывают, а они не хуже твоих приборов. Небо, куда ни глянь, синее и безоблачное, редко я видывал такое синее и безоблачное небо. Раскрой глаза, капитан! И сам скажи, видишь ли ты хоть одно облако, хоть одно крошечное облачко на горизонте?

Капитан испугался чрезвычайно, но еще чрезвычайней он изумился. И еще чрезвычайней, чем испугался и изумился, он растерялся. Да и что ему было подумать о государевом гневе — подлинным был тот или наигранным? Может быть, шах его просто испытывает, просто проверяет, но как догадаться, так это или не так? Капитану ведь не довелось жить при дворе, привычки шаха были ему не известны. Кто-то когда-то рассказывал капитану, что шах порой впадает в напускную ярость, чтобы распознать меру искренности, на которую способны его вельможи. К несчастью, бедному капитану сейчас пришли на ум рассказы как раз об этой, далеко не самой определяющей, черте шахского характера, и он решился на искренние слова.

— Государь, — начал он, — очи Вашего Величества только что видели облако там, на горизонте.

И он, злосчастный капитан, зашел в своей смелости так далеко, что даже, вытянув палец, указал на облачко, которое между тем стало самой настоящей иссиня-черной тучей, с угрожающей скоростью несущейся по небу навстречу шахскому кораблю.

— Капитан! — как громом загремев, заорал шах. — Уж не хочешь ли ты поучить меня тому, что есть, а чего нет на небе? Неужели вон ту светлую дымку ты называешь облаком? А солнечных лучей твое облако, что же, не пропускает?

В это мгновение, однако, случилось нечто непредвиденное. Облако, успевшее превратиться в иссиня-черную грозовую тучу, как раз достигло солнца и застило белый свет.

Капитан вытянулся по струнке, и с его дрожащих губ не сорвалось более ни единого слова. Казалось, однако, что ему хочется пролепетать: «Государь, к моему великому сожалению, я вынужден уступить ответное слово небу. Оно все объяснит Вашему Величеству куда убедительнее моего».

Конечно, и сам шах не мог не видеть, что творится в небе. И уже не знал, порадоваться ли ему честности слуг, точно и своевременно известивших его о приближении бури, или огорчиться из-за того, что он вновь пал жертвой собственной мнительности. И хуже всего было бы выдать сейчас охватившее его смятение. Такого следовало избежать любой ценой, поэтому шах повелел:

— Покажи мне твои приборы, капитан!

Пока они шли по палубе, шах впереди, капитан за ним, небо помрачнело еще больше, насколько хватало взгляда, за исключением одной узкой голубой полосы на северо-востоке. На западе тучи были совсем зловещие и фиолетовые, в зените они становились немного светлее и мягче, а на востоке почти обесцветились, что на общем фоне могло сойти и за доброе предзнаменование. Капитана, идущего в трех шагах за спиной у шаха, охватил поистине неподдельный ужас. Но на этот раз, в отличие от недавнего, то был не страх перед государем и перед собственной ложью государю, но благоговейный трепет перед Аллахом, властелином мира, и перед бурей, которую сам же капитан опрометчивым предсказанием и накликал. Впервые капитан имел честь принимать Шах-ин-шаха на своем корабле. Так откуда же ему было стать искусным дипломатом, этому бравому капитану? Уже двадцать лет бороздил он моря, с самого начала попав на императорский пароход «Ахмед Акбар». Много бурь пережил, в юности довелось ему походить и на парусных судах — и как раз на парусниках он постиг науку мореплавания. А вот у шаха до сих пор ни разу не возникало желания ступить на борт своего парохода. Ему, несчастному капитану, выпала опасная честь командовать кораблем, на котором великий государь пустился в свое первое путешествие по морю.

— Нам нельзя причаливать в предписанные Его Величеством сроки, — наказал ему великий визирь. — У Его Величества исключительно нетерпеливый характер, и они требуют исполнения любых желаний, едва успев их изъявить. Но есть, понимаете ли, капитан, дипломатические препятствия. Мы должны дождаться ответа его сиятельства нашего посланника. А до тех пор надо стараться курсировать вдоль побережья. Если Его Величеству вздумается спросить вас, скажите, что вы опасаетесь шторма.

Так наказал великий визирь. И гляди-ка: буря и в самом деле надвигается. А приборы-то ее как раз и не подсказали! Простая ложь — вот что накликало бурю, простая ложь! Капитан был верующим и опасался Аллаха.

Они вошли в капитанскую рубку. Приборов тут почти не было, а уж таких, которые свидетельствовали бы о приближении бури, и быть не могло. Имелся лишь большой буссоль английского производства, крепко привинченный к круглой столешнице. Шах склонился над прибором:

— Что это такое, капитан?

— Буссоль, Ваше Величество.

— Понятно, — сказал шах. — А других приборов у тебя нет?

— Здесь, Ваше Величество, нет. Они рядом, в рубке у штурмана!

— Буря, стало быть? — спросил шах.

Ему уже расхотелось смотреть на приборы, и, честно говоря, он ничего не имел против шторма.

— Когда же наконец разразится эта буря? — спросил он уже вполне благодушно.

— Я полагаю, после захода солнца, — сказал капитан.

Шах вышел из рубки, капитан за ним. Когда они ступили на палубу, вокруг уже стало темно, как ночью. Дежурный офицер, спеша что было мочи, устремился к ним навстречу. Он что-то доложил капитану в выражениях, каких шах никогда не слыхивал. Властелин пошел дальше, хлопоты моряков его не интересовали. Он приблизился к поручням и с подлинным наслаждением всмотрелся в волны — накатывающиеся, отступающие и вновь накатывающиеся. Корабль начало качать. Закачался весь мир. Морские валы лизали борт зелеными, черными, голубыми и серыми языками с белой пеной на кончике. И вдруг шаха охватило крайнее недомогание. Таинственное чудище очнулось и заворочалось у него в кишках. Подобную тошноту он испытывал, как ему вспомнилось, лишь однажды — когда он был мальчиком и болел, тяжело болел.

У капитана появились теперь две причины для волнений: во-первых, его повелителю стало плохо, а во-вторых, вот-вот должна была обрушиться на корабль та самая буря, которую он своей ложью столь легкомысленно накликал. И он сам уже не знал, о чем ему заботиться ретивее: о буре или о нездоровье шаха. И выбрал шаха. Тем более, что уже и без того приказал подойти к берегу по возможности вплотную. Шах возлежал на палубе, укутанный множеством одеял. Лейб-медик, которого он так ненавидел и который, по его мнению, был единственным человеком, от кого ему уже не суждено в этой жизни избавиться, стоял, склонившись над больным государем. Он делал необходимое: поил шаха валерианкой. Первые тяжелые капли дождя упали на мягкий бархат шатра, который на скорую руку разбили над распростертым ниц шахом. Под ветром тихо позвякивали кольца, скрепившие стены шатра с тремя металлическими опорами. Шаху стало получше. Он знал, что снаружи сверкает молния, и с удовольствием вслушивался в раскаты грома. Тошнота его прошла — и ничего удивительного в этом не было! Судно стояло на якоре менее чем в двух милях от берега. Разве что с неистовой регулярностью стучалось в борт корабля бурное море.

Этот шторм был послан великому визирю как особая милость Неба. Под покровом ночи на юрких челнах отправились в Константинополь секретари. И в тех же проворных челнах воротились наутро, в девять. Шах еще почивал, а от венского посланника пришла телеграмма: в Вене ожидают Его Величество. Все необходимые приготовления сделаны…

Да и буря сошла на нет. Новое, словно промытое ливнем, солнце воссияло ярко и весело — как в Первый День Творения.

И капитан сиял. И великий визирь сиял. И корабль на всех парах устремился в Европу.

3

Его Императорское и Королевское Равноапостольное Величество было извещено о предстоящем визите шаха около восьми утра. Прошло как раз двести лет с тех пор, как вплотную к Вене подошел жесточайший из всех магометан. Тогда Австрию спасло только чудо. Теперь же — еще ужаснее, чем некогда турки, — грозили старой доброй Австрии пруссы, и хотя они были едва ли не столь же неверными, как магометане, потому что исповедовали протестантизм, Бог не торопился расщедриться на новое чудо. Стало быть, остерегаться мусульман больше, чем протестантов, не имело смысла. Началась новая, еще более чудовищная эпоха. Век пруссаков. Век янычар Лютера и Бисмарка. Да, на их черно-белых (цвета глубокого траура) знаменах не было полумесяца, там красовался крест, но крест этот был Железным. Пруссаки превратили в смертоносное оружие даже христианские символы веры.

Обо всем этом подумал император Австрии, когда ему сообщили о предстоящем визите шаха. Примерно то же самое подумали и императорские министры. В Вене зашептались, засудачили — в канцеляриях, у дверей, за дверями, в кабинетах, в коридорах, в редакционных помещениях и в кофейнях и даже в банкетных залах. Повсюду люди готовились к приезду шаха.

В день, когда поезд Шах-ин-шаха прибыл на венский Вокзал Франца-Иосифа, силами четырех гвардейских рот и двух сотен конных и пеших полицейских были перекрыты все улицы. Заботливое гостеприимство Его Императорского и Королевского Равноапостольного Величества гостеприимно позаботилось и о том, чтобы все вагоны поезда, который доставил персидского властелина в Вену, были покрашены в белый цвет, подобно кораблю, на борту которого шах прибыл в Европу. На перроне выстроилась рота гвардейцев из полка гроссмейстера Тевтонского ордена. Капельмейстер Йозеф Нехвал дал знак исполнить персидский национальный гимн.

Правда, турецкий барабан и литавры произвели, безусловно, больше шума, чем требуется даже для исполнения персидского национального гимна. Особенно неистовствовал турецкий барабан, взгроможденный на хребтину отличавшегося многотерпением оркестрового лошака, и сам лошак затрясся и начал медленно поворачиваться; но этого не заметили ни барабанщик, ни капельмейстер Йозеф Нехвал. Последний размечтался об орденах, выставленных в витрине у Тиллера.

Кайзер чувствовал себя неуютно в непривычном для него мундире. Кроме того, было жарко: стоял один из тех дней в начале мая, какие предвосхищают июльский зной. Стеклянное покрытие над перроном чуть было не расплавилось. Да и персидский гимн пришелся кайзеру не по душе. С наигранным уважением выслушал он его — с показным и демонстративным уважением…

Когда шах вышел из вагона, кайзер приобнял его на мгновение. Шах обошел роту почетного караула. Капельмейстер скомандовал австро-венгерский гимн. Персы застыли как вкопанные.

Сели в кареты, отъехали. Люди кричали из-за живой изгороди голубых мундиров: «Ура, ура, ура!» Кони, на которых восседали полицейские, рассвирепели и, вопреки воле всадников, принялись лягать толпу, нанеся увечья двадцати двум зевакам. В разделе полицейской хроники во «Фремденблатт» позднее сообщили о «трех случаях обморока».

4

Эти «три случая обморока» никоим образом не омрачили радости венского населения в связи с прибытием великого шаха персов. Все, кто, и поглазев на него, остался невредимым, да и жертвы «обморока», возвратились домой осчастливленными — в такой мере, словно эта радость оказалась ниспослана лично каждому. Станционные рабочие и носильщики тоже были счастливы, даром что изрядно вспотели. Ибо великий шах Персии прибыл со множеством тяжеленных чемоданов. Эти чемоданы с трудом поместились в четырех стандартных товарных вагонах, которые, однако же, в Триесте забыли подцепить к подвенечно-белому официальному поезду Его Величества. Адъютант гофцеремонимейстера Кирилида Пайиджани без толку бегал взад и вперед по перрону. За ним вприпрыжку несся начальник станции Густль Бургер. В служебном помещении вокзала неустанно отбивал чечетку аппарат Морзе. Бедный начальник станции Бургер не понимал ни слова на том французском, на котором изъяснялся адъютант персидского гофцеремонимейстера. А единственный человек, который мог бы помочь в этой отчаянной ситуации, стоял, откровенно и завидно скучая, у буфетной стойки в зале ресторана первого класса. Это был ротмистр барон Тайтингер, из девятого драгунского, открепленный на неопределенный срок от своего полка и приданный дворцовой и правительственной канцелярии для так называемого «специального использования». Барон стоял, прислонившись к буфетной стойке, спиной к окну, однако время от времени поворачивался и с мизантропическим удовольствием разглядывал смехотворного начальника станции и своего персидского коллегу Кирилиду Пайиджани. Потихоньку, про себя, Тайтингер именовал его «янычаром». Часы над буфетом показывали начало третьего пополудни. На половину пятого у Тайтингера был уговор с госпожой Кронбах, у Хорнбихля. Ее муж был владельцем шелкопрядильной фабрики, коммерции советником, и жили они в Деблинге. Госпожа Кронбах была его страстью, так он себе навоображал. Сказал себе однажды, что она его страсть, назначил ее своей страстью и принялся доказывать это себе самому тем, что хранил ей верность. Она была, строго говоря, не первой его страстью, а второй.

Итак, ротмистр Тайтингер стоял, прислонившись к буфетной стойке. Время от времени он посматривал в окно, затем переводил взгляд на стенные часы над головой у светловолосой девицы, которая его обслуживала и которую он считал одним из атрибутов и аппаратов, необходимых и неизбежных при эксплуатации железных дорог. Он радовался тому, с каким волнением носятся по перрону эти двое — начальник станции и «янычар». К сожалению, ему было необходимо дождаться момента, когда прибудут чемоданы шаха, и госпоже Кронбах тоже придется подождать, а в этом нет ничего хорошего. Но тут уж ничего не поделаешь.

Наконец, в половине четвертого, когда ротмистр пригубил уже четвертый «Хенесси», прибыл, громыхая, как настоящий экспресс, поезд, состоящий из четырех товарных вагонов. А с ним — и багаж Шах-ин-шаха.

Лишь в это мгновение Тайтингер устремился на перрон. Он остановил начальника станции и сказал:

— Вам надо поторопиться! Его Величество ждут, волнуются. Позор! Что за позор, господин начальник станции!

И, не дожидаясь ответа, барон обратился к своему персидскому коллеге Кирилиде Пайиджани и сказал на том беглом французском, который звучал, собственно, как истинно придворный французский и состоял, казалось, исключительно из одних гласных:

— Какая пунктуальность! Все-таки наша железная дорога — пунктуальнейшая во всем мире!

Железнодорожники и носильщики устремились к товарному поезду. Начальник станции отдавал им распоряжения лично; тем временем ротмистр расхваливал своему персидскому коллеге воистину восточные чудеса, какими славятся иные ночные заведения Вены.

Перс внимал ему, улыбаясь любезной улыбкой, какую надевают на лицо многоопытные светские люди, когда им надо скрыть снисходительность к собеседнику. По этой улыбке барон сразу же понял, с кем он имеет дело. Этот «янычар» — он на самом деле никакой не янычар. Аура великосветской лжи — неизбывная, близкая, отлично барону знакомая — обволакивала его, и Тайтингер тотчас почувствовал в нем родственную натуру.

Про себя он уже называя перса «шарман» — высшая похвала, на которую он был способен. То есть для него имелись три класса людей: на вершине пирамиды находились «шарман», или «очаровательные», далее шли «никакие», они же «безразличные», третий, и последний, класс состоял из «скучных». Кирилида Пайиджани — это было ясно — принадлежал к классу «шарман». И барон вдруг сумел выговорить его трудное имя с такой непринужденностью, как будто с самого детства только и имел дело с персами.

— Господин Кирилида Пайиджани, — сказал ротмистр, — я сожалею, что вас задержали так надолго. Эти железные дороги! Эти железные дороги! Поверьте мне! Мы уж отыщем виновного стрелочника!

И, чтобы показать персу, что это сказано не ради красного словца, он подошел к начальнику станции и заговорил на повышенных тонах:

— Свинство это, господин начальник станции, извините уж за крепкое выражение!

— Господин ротмистр, — ответил начальник, — это и в самом деле свинство, но свинство триестское!

— Триест или что другое, наплевать, — сказал ротмистр еще громче. — Главное, что Его Величество прибыли два часа тому назад, а чемоданы все еще не на месте!

Начальник станции Бургер, который постепенно начал опасаться смещения со своей должности, заставил себя сохранить бодрящую и беззаботную приветливость. Да и за единственно подобающим словом в карман лезть не пришлось. Он сказал:

— Но ведь августейшие чемоданы уже здесь, господин барон!

— Да, да, — усмехнулся ротмистр. — Или, вернее сказать, еще здесь, а не в надлежащем месте.

Прошло еще полчаса, прежде чем двадцать два тяжеленных чемодана Его персидского Величества оказались выгружены. Только после этого барон смог покинуть вокзал. К счастью, у вокзала стояла карета, которую адъютанту великого визиря предоставили в полное распоряжение. С великолепно разыгранной застенчивостью Тайтингер обратился к Кирилиде Пайиджани:

— Могу ли я попросить, я бы охотно присоединился, мне тут надо в одно место…

Перс, даже не дав ему досказать свою ложь до конца, с готовностью отозвался:

— Я и сам хотел попросить вас оказать нам честь сопроводить вас точно до того пункта, куда вам назначено службой!

Они сели в карету. Чемоданы же покатились впереди, на трех подводах, запряженных пинцгауэровскими тяжеловозами. В пути ротмистр поднялся, похлопал ливрейного кучера по плечу и сказал:

— Останови-ка, любезный, у Хорнбихля.

Кучер в знак согласия поднял кнут. Кнут поддакнул, издав вдобавок легкий щелчок. Облегченно и радостно Тайтингер вновь опустился на мягкое сиденье рядом с «шарман», то бишь своим персидским коллегой.

У Хорнбихля карета остановилась. Барон вошел в сад, миновав живую изгородь, свернул направо, в «уголок любви», как более чем за десять лет он привык называть этот столик. Супруга коммерции советника Кронбаха томилась здесь уже около четверти часа. Зато впервые увидела своего возлюбленного в парадной форме — их связи было не больше четырех месяцев от роду. Шлем с золотым гребнем ослепил ее, и она забыла все упреки, которые тщательно подготовила за последние пятнадцать минут.

— Наконец, наконец! — только и смогла она выдохнуть.

5

В последующие дни ротмистр Тайтингер и вовсе не расставался с «очаровательным» Кирилидой. За это время выяснилось, что «очаровательный» Кирилида был в курсе всего — значительно больше в курсе, чем великий визирь. И обсуждать с ним можно было все, что угодно. Выяснилось, например, что великий визирь чурался горячительных напитков отнюдь не в той мере, как это могло показаться на первый взгляд. Напротив, он склонялся к тому, чтобы попирать законы Корана с пугающей непрерывностью.

За два вечера ротмистр Тайтингер узнал о Востоке больше — и более важное, — чем профессор Фридлендер, известнейший ориенталист, привлеченный в качестве специального советника в торжественный комитет по приему, смог узнать за долгую жизнь. А все потому, что профессор не пил. «Так оно и бывает с тем, кто не выпивает», — подумал барон Тайтингер.

Ах, да и сам профессор Фридлендер вряд ли теперь понимал, куда ему девать свою науку и куда деваться со своей наукой. Еще чуть-чуть — и он усомнился бы в справедливости своего меморандума, в основу которого как-никак были положены не вызывающие ни малейших сомнений исследования. Так, после двадцати лет занятий ориенталистикой, профессор впервые узнал, причем от барона Тайтингера, что некоторые магометане, оказывается, тоже пьют, и в том числе сам великий визирь. Его адъютант, господин Кирилида, с которым профессору однажды довелось повидаться (в обществе, разумеется, Тайтингера), не имел никакого представления о персидской литературе. Даже о старшем евнухе барон Тайтингер утверждал, будто тот втайне от замковых лакеев заказывает себе визентальское вино и пьет его полными пивными кружками, как какой-нибудь, допустим, портняжка из христиан. Еще путанее рассказов Тайтингера были, однако, статьи некомпетентных журналистов. Они были полны невероятных небылиц о жизни в Персии и о персидской истории — таких небылиц, что волосы на голове у профессора становились дыбом. Тщетно пытался профессор Фридлендер с помощью письменных опровержений сообщить правду хотя бы главным редакторам соответствующих изданий. Единственным следствием его усилий стало вторжение журналистов в его дом и на кафедру с целью получить интервью по персидскому вопросу. Даже на лекциях у профессора начали крутиться журналисты.

Военному параду в Кагране, к сожалению, пошел не на пользу сильный дождь. Под раскидистым шатром, три огненно-алых полотняных стены которого нервирующе трепыхались, надувались и пропускали капли дождя, шах выдержал не более четверти часа. Да и не был он страстным приверженцем военных спектаклей. Глядя рассеянным взглядом на великолепный галоп уланов, который, подобно укрощенной буре, проносился по влажной зелени лугов, шах чувствовал, как неумолимые капли воды с томительной регулярностью падали на его высокую шапку коричневого меха и затекали за алый ворот его черной, как ночь, пелерины. Кроме того, он опасался за свое здоровье. Европейским врачам он доверял еще меньше, чем своему — из еврейчиков — Ибрагиму. Он был окружен и осажден чужими генералами, которые, судя по всему, не страшились дождя и привыкли к ветру и непогоде. Кавалеристы взмахивали саблями. Духовая музыка, гремя, исторгалась из мокрых труб, барабанила по влажным телячьим шкурам. Вслед за кавалерией должна была промаршировать пехота, а затем наступал черед артиллерии. Нет! С него хватит! Шах поднялся с места, одновременно с ним — великий визирь, адъютант великого визиря, вся свита. Шах покинул шатер; дождь хлестал вовсю, только одному шаху пришлось согнуться в три погибели под сырыми потоками: остальные, которых он в душе проклинал, следовали за ним выпрямившись во весь рост, словно вышли на прогулку под безоблачным солнечным небом. Шах побрел в ту сторону, где, по его догадке, должна была дожидаться спасительная карета. И чутье попавшего в опасную переделку зверя помогло ему и впрямь отыскать это место. Не удостоив остающихся под дождем прощальным взглядом, шах сел в карету. Приближенные последовали его примеру. На трибуне остались лишь два генерала, которые, увлекшись воинственным зрелищем, предпочли шаху марширующих солдат. Это был парад, погубленный дождем. Тем не менее, солдаты венского гарнизона получили в этот день свиные отбивные, подсоленный картофель, горошек и пльзенское пиво, а также венгерские сигареты, которые называют «узкоколейными», по пачке на нос.

На следующий день тоже лил дождь, но теперь это уже не имело значения. Ибо представление состоялось в Испанской школе верховой езды. Заметив накануне, что экзотический сюзерен не был, по-видимому, расположен к холодным воздушным ваннам, ложу в школе верховой езды устлали толстыми персидскими коврами ширазской выделки, древними покрывалами из покоев Бурга, плотными подушками красного шелка, а пазы в дверях заделали тонкими кожаными полосками, чтобы не сквозило. В помещении, весьма просторном, царила поэтому почти невыносимая духота. Шах сбросил свою пелерину. Тяжелая меховая шапка тяготила его самым чудовищным образом. Шах то и дело отирал пот со лба розовым шелковым платком. Господа из свиты вели себя точно так же — отчасти, чтобы продемонстрировать, что им тоже жарко, отчасти, потому что им было жарко на самом деле. Однако на этот раз шах не покинул ложу до срока. Его собственные конюшни в Тегеране насчитывали две тысячи восемьсот лошадей, и были эти лошади изысканнее и гораздо дороже, чем женщины в шахском гареме. Там, в тегеранских конюшнях, у шаха имелись арабские жеребцы, чьи спины лоснились, словно темное золото; имелись белые лошади из прославленного завода Ефтехона, их гривы были мягкими и нежными, как пух; имелись египетские кобылицы, подаренные могущественным имамом Арасби Зуром; имелись кавказские степные кони, подаренные императором всея Руси; имелись тяжелые померанские гнедые, купленные за колоссальные деньги у скупого короля Пруссии; имелись полудикие, необъезженные животные, только что доставленные из венгерской Пушты, человеку в руки они не шли, уговоров не слушали, строптиво сбрасывали лучших персидских наездников.

Но что были все эти животные в сравнении с липпицанерами императорско-королевской Испанской школы верховой езды! Духовой оркестр, выстроившийся на эстраде напротив императорской ложи, сыграл вслед за персидским национальным гимном австрийский. Первым на арену прогарцевал наездник в персидском наряде — в таком, какие шах видывал лишь на портретах своих предков, но никогда — в современной Персии: высокая папаха овечьей шерсти, прошитая толстыми плетеными шнурами из чистого золота, голубая короткая накидка, также расшитая золотом, перекинутая через одно плечо, высокие красные лайковые сапоги с золотыми шпорами, кривая турецкая сабля на боку. Белую лошадь, на которой он выехал, украшала ярко-красная попона. Герольд в белом шелке, в белых коротких, до колен, штанах, в красных сандалиях, шествовал перед этим всадником.

Белый конь тут же начал проделывать невероятно остроумные па под персидскую мелодию, показавшуюся шаху и знакомой, и незнакомой одновременно (ее сочинил капельмейстер Нехвал). Ноги, копыта, голова, круп — все было преисполнено дивной грации. И ни слова, ни звука! Команд этой лошади не требовалось. Всадник ли приказывал ей, или она сама — всаднику? Все в школе затаили дыхание, наступила восхищенная тишина. Хотя публика восседала так близко от арены, что можно было чуть ли не потрепать рукой лошадь и самого наездника, лишь самую малость подавшись вперед, люди предпочитали следить за представлением через лорнеты и театральные бинокли. Потому что видеть хотелось все и во всех деталях. Вот конь навострил уши: казалось, он наслаждается тишиной. Его большие, темные, влажные, умные глаза время от времени испытующе косили на дам и господ, окружавших арену, взгляд его был доверчив и горд; этот конь, в отличие от какой-нибудь цирковой лошади, ни в коем случае не клянчил аплодисментов. Лишь единожды он поднял взгляд к ложе Его Величества, властелина Персии, словно решив мимолетно осведомиться, ради кого затеяно представление. С надменным равнодушием приподнял он правую переднюю ногу, приподнял ее лишь слегка, будто приветствовал равного. Затем сделал поворот вокруг себя, поскольку этого, по-видимому, требовала музыка. Потом тихо ступил копытами на красный ковер и вдруг, под звон литавр, совершил ошеломляющий, но изящный и, вместе с тем, сдержанный даже в своей наигранной шаловливости прыжок, внезапно остановился как вкопанный, подождал мгновение-другое, пока не раздастся сладкозвучный голос флейты, чтобы потом, услышав его, наконец подчиниться и прямо-таки бархатной рысью, лишь намеком обозначая зигзаг, воссоздать ленивую негу Востока. На короткое время музыка смолкла. И в эту минуту тишины не было слышно ничего, кроме вкрадчивого перестука копыт по ковру. Во всем гареме шаха — насколько он припоминал — ни одна из жен не выказывала столько прелести, достоинства, грации и красоты, как этот белый липпицанер с конного завода Его Императорского и Королевского Величества.

Конца программы шах дожидался нетерпеливо: спокойное изящество остальных лошадей, их грациозный ум, их стройные, чудесные, обещающие преданность, братство и любовь тела, их полная силы кротость и кроткая сила не трогали его — шах думал только о белом жеребце.

Он сказал великому визирю:

— Купи белого коня!

Великий визирь поспешил в Императорские конюшни. Но шталмейстер Тюрлинг сказал ему с достоинством императорско-королевского чиновника в ранге министра:

— Ваше превосходительство, мы ничего не продаем. Мы только дарим — с соизволения Его Императорского Величества.

Спросить же соизволения Его Императорского Величества никто не осмелился.

6

Надо было идти. Через четверть часа начинался бал. В зале для маскарадов дамы и господа, выстроившись двумя рядами, ожидали появления монархов. То и дело из груди какого-нибудь пожилого господина вырывалось конфузливое покашливание. Этот кашель стыдился себя сильней, чем стыдились его кашляющие, прикрывая рот шелковыми платками. Изредка та или иная дама шептала что-нибудь другой. Но и это был, собственно говоря, не шепот, а шорох или же дуновение, что в такой тишине могло сойти чуть ли не за шипение.

В этой тишине легкие удары тяжелого черного жезла по красному ковру показались сильным и резким стуком. Все подняли взоры. Незримые руки распахнули створки белой, обрамленной золотом двери, и в зал вошли Их Величества. На противоположном конце придворный оркестр грянул персидский гимн. Шах поприветствовал присутствующих на восточный манер, приложив руки ко лбу и груди. Дамы при его приближении приседали в придворном реверансе, а господа отвешивали глубокие поклоны. Словно по полю почтительно приседающих колосьев шагали Их Величества, монарх-гость и монарх-хозяин. Оба улыбались, как то предписывает этикет. Они улыбались предстающим их взорам белокурым и темноволосым головкам дам, гладким мужским лысинам и макушкам с аккуратными проборами.

Триста сорок две восковые свечи в серебряных канделябрах освещали и прогревали зал. Только в коронной хрустальной люстре в центре зала их было ни дать ни взять сорок восемь. Пламя свечей тысячекратно отражалось в натертом до блеска паркете танцевального зала, так что казалось, будто пол подсвечен снизу. Император и Шах-ин-шах восседали на небольшом подиуме, обтянутом ярко-красной материей, в широких креслах зеркального эбенового дерева, выглядевших так, словно их вырезали из ночной тьмы. Рядом с креслом австрийского императора стоял придворный церемонимейстер. Его тяжелый, расшитый золотом ворот притягивал, впитывал и ненасытно поглощал золотой свет свечей, повторял его собственным блеском, сиянием и сверканием, жадно поглощал и щедро расточал, соревнуясь в своем великолепии с канделябрами и даже превосходя их. Возле кресла шаха стоял облаченный в черный мундир великий визирь. Его черные усы тяжко, полновесно и величественно нависали надо ртом. Время от времени — и строго через определенные промежутки — великий визирь улыбался, и выглядело это так, словно некая посторонняя сила дирижировала его лицевыми мышцами. Дамы и господа были представлены Его Величеству шаху персидскому в соответствии с рангом и званием. Шах разглядывал женщин своими жесткими глазами, в пламенном взоре которых можно было прочесть все, что таила его бесхитростная душа: алчность и любопытство, тщеславие и похотливость, нежность и жестокость, мелочность, но, вопреки всему, и величие. Дамы распознавали жадный, любопытный, тщеславный, похотливый, жестокий и величественный взгляд шаха, который их несколько пугал. Сами того не зная, они уже любили этого повелителя. Любили его черную пелерину, его красную, шитую серебром шапку, его кривую саблю, его великого визиря, его гарем, всех его жен, которых было триста шестьдесят пять, и даже его старшего евнуха и всю Персию; да и весь Восток они уже любили тоже.

А повелитель Персии любил в эту минуту всю Вену, всю Австрию, всю Европу, весь христианский мир. Никогда еще в своей жизни, полной любви и женщин, не испытывал он такого возбуждения — даже давным-давно, когда еще мальчишкой, едва начавшим мужать, впервые познал женщину. Отчего в своем гареме женщины стали ему безразличны и даже в тягость — и отчего здесь, в Вене, стало ему казаться, будто они представляют собой некий чудесный и им до конца еще не познанный народ, некое странное племя, которое ему еще предстояло и хотелось открыть? Его смуглое лицо самую малость порозовело, пульс участился, бисеринки пота выступили на гладком, без единой морщинки, словно принадлежало оно другому человеку, молодому и невинному, бронзовом челе. Шах быстро отер пот зеленым шелковым платком. Потом спрятал платок в глубокий карман, вшитый в рукав, и его тонкие гибкие пальцы начали все быстрее и быстрее перебирать небольшую нить крупных голубоватых жемчужных четок, охватившую запястье левой руки. Но эти обычно столь холодные камни, приберегающие для перстов ощущение успокоительной прохлады, казались ему сегодня раскаленными и словно бы источали беспокойство. До сих пор он видел женщин либо обнаженными, либо закутанными: раздетыми или одетыми. Впервые в жизни его взору предстали закутанность и обнаженность одновременно. Платье, которое, казалось, само стремилось упасть к ногам и все-таки каким-то чудом держалось на теле: напоминало это незапертую дверь, которую ты, однако же, бессилен открыть. Когда дамы склонялись перед шахом в реверансе, на какую-то долю секунды он успевал увидеть груди, а сразу же вслед за этим мелькал белый пушок на белоснежном затылке. А миг, когда дама обеими руками приподнимает подол перед тем, как отставить согнутую в колене ногу, был для него невыразимо целомудренным и несказанно грешным одновременно: это походило на любовное обещание, которое никто не собирался выполнять. Сплошные незапертые двери, которые, однако же, нет силы открыть, думал повелитель Персии, могущественный властелин гарема. Каждая из здешних полуоткрытых и, вместе с тем, запертых женщин, каждая в отдельности, была соблазнительней целого гарема, в котором обитает триста шестьдесят пять тел, лишенных изюминки, загадки и тайны и потому вызывающих только безразличие. Сколь непостижимо, должно быть, любовное искусство Запада! Какая коварная изощренность таится в обычае не прятать лицо женщины под покрывалом! Да и что на свете. таинственнее и все же обнаженнее, чем женское лицо! Полуопущенные глаза здешних дам выдавали и прятали, обещали и запрещали, показывали и отказывали. Да и как сравниться блеску диадем у них на челе с черным, каштановым и белокурым блеском самих волос, не говоря уж о бесконечном разнообразии оттенков! Черные волосы у одной отливают синевой летней ночи, а у другой они матовы и непроницаемы, как эбеновое дерево, а у третьем каштановые обдают тебя холодом, словно шлет свой прощальный привет угасающий вечер, а у четвертой они рыжие, как благородный лист клена на исходе осени, а белокурые у пятой беззаботны и легкомысленны, как золотой дождь в вешнем саду, а белокурые у шестой — матовые и серебристые, словно первый утренний иней. И подумать только, что каждая из этих женщин принадлежит или скоро будет принадлежать одному-единственному мужчине. Каждая в отдельности — бережно хранимый драгоценный камень!

Нет! Не об этом хотелось сейчас думать шаху. Эти мысли неприятны, а значит, и вредны! Он прибыл в Европу, чтобы насладиться единственным и неповторимым, чтобы забыть разнообразие, чтобы похитить бережно хранимое, чтобы нарушить царящий здесь Закон, возможно, лишь раз, лишь один-единственный раз изведать сладострастие беззаконного обладания и вкусить от особого плода европейской, христианской, западной любви во всей ее изощренности. Когда начался бал — первым танцем была полька, — смятение августейших чувств стало полным. Он то и дело на мгновение закрывал свои большие красивые золотисто-карие и невинные, как у серны, глаза, стыдясь сквозящего в них, как он сам понимал, любопытства и любострастия. Ему нравились все. Однако не телесного обладания он сейчас возжаждал. Шах испытывал тоску по любви — вечную мужскую тоску по обожествлению, по божественности, по божеству, по богине, по одной-единственной. Ибо все радости, которые могли дать ему женщины, они ему уже дали. Ему не хватало только одного: страдания, одарить которым может лишь та, что становится одной-единственной.

Итак, он решил остановиться на одной и принялся выбирать. Постепенно он исключал, выбраковывал женщину за женщиной, чуть ли не всех в зале. То у той, то у этой он обнаруживал или предполагал более или менее скрытые изъяны. В конце концов он остановился на одной, на единственной, — это была графиня В. и ее знал весь свет.

Белокурая, яркая, молодая и наделенная свыше удивительными глазами, о которых можно было сказать, что в них смешались фиалки и незабудки, она вот уже три года, со времени своего первого бала, была для всех загляденьем; мужчины, правда, сколь вожделели ее, столь и почитали. Она принадлежала к тем юным особам, которые в давным-давно минувшие времена становились предметом почитания и поклонения, не имея, кроме красоты, никакой иной заслуги. Увидев лишь несколько ее легких движений, каждый чувствовал себя щедро одаренным ею и обязанным проникнуться, самое меньшее, благодарностью.

Она была поздним ребенком. Отца ее — на момент рождения дочери — можно было причислить к одряхлевшим слугам престола. Он жил уединенно, занимаясь лишь собственной коллекцией минералов, в своем поместье Пардиц в Моравии. Иногда он напрочь забывал про жену и дочь. В один из таких часов, когда он, только что получив довольно редкий малахит, присланный его другом из Боцена, совершенно забыл о семье, — в один из таких часов попросил доложить о себе не известный ему начальник отдела из Министерства финансов. То был граф В. Как сразу же заподозрил старик, интересовали графа не минералы, а дочь помещика. И старый господин фон Пардиц, привыкший рассматривать, самое меньшее, в карманную лупу даже самый обыкновенный кварц, лишь мельком в лорнет взглянул на молодого человека, пожелавшего взять в жены его дочь.

— Извольте! — сказал он не чинясь. — И будьте счастливы с Элен.

Мужа своего молодая женщина полюбила, хотя и храня отчасти сладостные, отчасти тягостные воспоминания об «очаровательном» бароне Тайтингере, «прикомандированном для особых поручений». В пору своего девичества она, отдавая должное несомненным и очевидным достоинствам барона — а тот даже разговаривал с таким изяществом, как будто не говорил, а танцевал, — находила его человеком настолько опасным, что, начиная с какого-то момента, стала в общении с ним ледяной и неприступной. Бедный Тайтингер, хоть у него и хватало фантазии вообразить, будто он влюблен страстно и безоглядно, соответствующими упорством и настойчивостью не обладал, по меньшей мере, такими, какие требовались в те дни для того, чтобы пылкие усилия любви увенчались тривиальным успехом. Кавалерист, прикомандированный для особых поручений, он был, к тому же, высокомерен и после того как, проведя с девицей час, получил у нее от ворот поворот, решил, что на означенной Элен свет клином не сошелся, а его собственная честь тоже кое-чего стоит, а может, и поболее того.

Итак, то был, как он сам себе внушил, «окончательной разрыв», и это заставило его в такой степени впасть в «меланхолию», что в один прекрасный день он решил предпринять пешую прогулку по Зиверингу. Чего ему было искать в этом самом Зиверинге? Место было даже хуже, чем «скучным», — оно было «пошлым». Однако через день превратилось в «очаровательное». Благодаря Мицци Шинагль.

7

К сожалению, дни, в которые разыгралась наша история, уже так далеки, что мы теперь не можем с уверенностью установить, был ли барон Тайтингер прав, полагая, будто Мицци Шинагль и графиня В. похожи, словно сестры-двойняшки.

Бродя в печали, чтобы не сказать в отчаянии, по Зиверингу, он принял вдруг нелепое решение купить глиняную трубку. И вошел в лавку Алоиза Шинагля, ожидая обнаружить там пожилого почтенного хозяина. Дверь лавки была снабжена колокольчиком, издавшим пронзительную трель. Но не от этого вздрогнул барон Тайтингер. Он был поражен, даже испуган тем, что вместо старого торговца трубками, которого он рассчитывал здесь застать, за прилавком появилось существо, показавшееся ему отлично знакомым: если уж не графиня В. собственной персоной, то совершенно определенно ее родная сестра. Для начала он решил растянуть на возможно более долгое время процесс осмотра трубок, в которых, впрочем, совершенно не разбирался.

Это были смешные трубки и смешные цены. Притворяясь, будто пробует трубки, поднося их ко рту, дуя в каждую — для чего ему пришлось припомнить, как это делал его покойный батюшка, старый гофрат Тайтингер, когда сын сопровождал его однажды в Ольмюц, куда гофрат отправился именно за трубками, — он украдкой усердно всматривался в нежное лицо девушки-двойняшки. Да, никаких сомнений, она выглядела точь-в-точь как графиня В.: те же фиалково-незабудковые глаза, та же линия начала волос над невысоким лбом, тот же пепельно-белокурый узел волос на затылке — он был виден, когда девушка отворачивалась, чтобы поискать на стенных полках новые трубки; тот же разрез глаз и та же милая, чуть насмешливая улыбка; те же движения рук и те же милые ямочки на сгибе локтей.

Чем ближе клонился день к вечеру, тем ярче сияли в лавке золотые пуговицы на мундире ротмистра. Трубки еще вполне можно было разглядеть, но девушке-двойняшке графини В. стало как-то неловко оставаться наедине с незнакомым офицером в полумраке, и она зажгла круглую лампу над стойкой, рядом с прилавком, на котором были разложены трубки. Лампа загорелась, лишь покоптив и помигав для начала. Тайтингер купил пятнадцать совершенно не нужных ему глиняных трубок. Еще он спросил:

— А чем, собственно, занимается ваш батюшка, милая барышня?

— Мой отец — печник Алоиз Шинагль, — ответила она. — Трубки он тоже делает, но это так, между прочим. А по большей части наши клиенты те, кому нужны печки. В лавку к нам редко кто заглядывает. Трубки у людей давно есть.

— Я приду, — сказал барон Тайтингер, — завтра еще раз. Мне нужно много трубок.

И он пришел на следующий день с денщиком и купил по меньшей мере шестьдесят трубок.

Через три дня он опять был в Зиверинге, найдя это «очаровательным». Была суббота, три часа пополудни, и Мицци встретила его как старого знакомого, хотя на сей раз Тайтингер был в штатском. Погода стояла теплая и солнечная. Мицци заперла лавку, села в фиакр, и они отправились к Кронбауэру.

Они отправились к Кронбауэру, а три часа спустя Мицци поведала малознакомому господину, что она считай что обручена. Обручена с Ксандлем Паррайнером, цирюльником и парикмахером. И гуляет с ним каждое воскресенье.

Все это были россказни, совершенно не занимавшие Тайтингера, да и слушал он их вполуха. Собственно говоря, он решил, будто эта славная девушка хочет порекомендовать ему хорошего брадобрея.

— Ну хорошо, пришли его! Пришли его ко мне, — сказал он. — Херренгассе, два, второй этаж.

8

Очень скоро Тайтингер обнаружил, что Мицци ему наскучила. А в один прекрасный день она сообщила ему, что беременна, и это состояние нельзя было назвать даже «скучным», оно было «пошлым». Услышав такую новость, Тайтингер отправился к нотариусу. Тайтингер не любил ни графиню В., ни уж подавно Мицци Шинагль, похожую на нее лишь внешне. Любил он, как водится, только самого себя.

Как предписывали правила тех дней, нотариус посоветовал откупиться галантерейной лавкой. Все господа, дела которых он вел, устроили, по его словам, такие вот магазинчики. Все дамы и посейчас при них и премного довольны.

Итак, барон взял двухмесячный отпуск и отправился в Бачки, имение своего дяди по материнской линии, куда до него не могла дойти никакая почта.

И действительно, до него не дошло ни одно из страстных любовных посланий, которые беспрерывно писала Мицци Шинагль. Она писала их на единственный известный ей адрес Тайтингера, на Херренгассе, 2. Доктор Маурер, секретарь Тайтингера, умевший различать почерка, рвал эти письма не читая.

Когда барон Тайтингер вернулся из Бачков, галантерейная лавка Мицци Шинагль на Парцелангассе уже была устроена и работа в ней шла полным ходом. Мицци Шинагль была на девятом месяце.

Она родила сына и назвала его Алоиз Франц Александр. Алоиз Франц — таково было имя отца ребенка. Ксандлем звали ее жениха-парикмахера.

Дела в лавке шли неплохо, цирюльник по-прежнему изъявлял готовность жениться на Мицци. Да и ей самой определенно хотелось спокойного и добропорядочного существования. Но стоило ей начать выстраивать в очередной раз эти разумные планы, как сердце ее и ум пронзала любовь, и то была любовь к Тайтингеру. Их ребенок, казалось ей, удался на славу. Ни на мгновение не покидала ее надежда на то, что барон Тайтингер придет взглянуть на своего отпрыска. Но Тайтингер так и не пришел.

Когда Ксандлю исполнилось три года, Мицци Шинагль познакомилась на скамейке в Шенборнском парке — и познакомилась, так сказать, случайно — с говорливой и услужливой женщиной, которая сообщила ей, что, мол, на Виден есть один дом, где можно неплохо устроиться, и там бывают благородные господа, и что это, вообще, за дело — галантерейная лавка, да и что это за жизнь — так вот, одной, с ребенком на руках и без мужа, и с этой лавкой! Что это за жизнь? Мицци Шинагль и сама уже так частенько думала, буквально так же.

— А что за благородные господа там бывают? — осведомилась Мицци Шинагль.

— Самые что ни на есть благородные! — ответила незнакомка. — Могу и имена назвать. Надо только раздобыть список.

Она удалилась прочь и воротилась со списком.

Мицци и сама не знала, чего ради отправилась на следующий день к госпоже Мацнер. Что за дело было ей до госпожи Мацнер? Стояло лето, позднее лето, и было очень жарко. Запоздалые, но все еще беспечные дрозды свиристели на зеленом, все еще зеленом, газоне между булыжниками мостовой. Пробило шесть, когда она очутилась перед домом Жозефины Мацнер. «Жозефина Мацнер, массажистка, 3 этаж, звонить 3 раза» — было написано внизу. Она позвонила три раза.

В нос Мицци ударил прямо-таки сногсшибательный аромат ландышей, сирени, фиалок, вербены, резеды. Не успев опомниться, она очутилась в так называемом «розовом» салоне: занавески на окнах были здесь из розового шелка, из него же — портьеры перед дверью, на обоях цвели розовые розы, даже фарфоровая дверная ручка была увенчана розовым бутоном.

И вот, в один прекрасный день, или, точнее, в один прекрасный вечер, сюда приходит он, ее возлюбленный Тайтингер. В доме Жозефины Мацнер он свой человек уже много лет.

Увидев в салоне Мицци Шинагль, барон нисколько не удивился, как, не исключено, повели бы себя на его месте многие другие мужчины, а только постарался найти какой-нибудь уместный в данных обстоятельствах вопрос. Он уже не помнил, каким именно образом возместил «ущерб» Мицци Шинагль: при помощи прачечной, швейной мастерской или какой-нибудь галантерейной лавки. Зато ему думалось, будто он хорошо помнит, что фрейлейн Шинагль родила от него ребенка женского пола, и он счел уместным вежливо спросить ее о здоровье этой малышки.

— Бог в помощь, — произнес он в конце концов. — Что поделывает наша малышка?

— У нас мальчик! — И, сказав это, Мицци впервые за много лет покраснела, будто не сказала чистую правду, а солгала.

— Ах да, это же парень, — сказал барон. — Извини!

Некоторое время спустя он заказал шампанское, чтобы выпить с Мицци за здоровье этого мальчика, своего сына. И пропустил мимо ушей все, что рассказывала о мальчике Мицци. Он так и не узнал, что тот хорошо устроен у госпожи Жижковой, женщины, на которую вполне можно положиться, хоть она и родом из Белых Билиц. Она же хозяйничает в галантерейной лавке, и дела там идут хорошо. По крайней мере, в этом отношении Мицци грех жаловаться. На Мицци было в этот вечер белое шелковое платье с глубоким вырезом, время от времени она ощупывала подвязку на правой ноге, видимо, чтобы убедиться, что десятигульденовая банкнота, заработанная ею сегодня, все еще на месте. И хотя ей было известно, что барон явился к Жозефине Мацнер как завсегдатай, она стала, выпив два бокала шампанского, внушать себе, будто он прибыл сюда ради нее одной. Вскоре и самому ротмистру начало казаться, что он сегодня проделал этот путь ради Мицци. У барона было маленькое сердце, оно легко забывало, но и тронуть его было легко. Мицци все еще очень нравилась ему, и он спрашивал себя: а почему я, собственно говоря, ее бросил? Он сейчас даже желал ее, но тут имелось одно досадное препятствие: ему казалось просто неприличным покупать женщину, которую он ранее имел даром (если, конечно, отвлечься от галантерейной лавки, то даром). Но так же неприлично, если не еще неприличнее, было бы взять одну из других девиц, так сказать, на глазах у Мицци. В надежде избавиться разом от каких бы то ни было сомнений он для начала дал Мицци золотую монету в пять гульденов. Она взяла ее в руку, поплевала на счастье и сказала:

— Пойдем наверх, ко мне, у меня премиленький кабинет!

Барон пошел в кабинет и пробыл там, окунувшись в воспоминания, до полуночи. Он пообещал наведываться сюда теперь часто и сдержал слово. Он не понимал, что гонит его в этот дом: проклятие или благословение, любит ли он графиню или ее подобие Мицци, да и любит ли он кого-нибудь вообще, да, если уж на то пошло, остается ли он все тем же Тайтингером? Еще немного, и он причислил бы самого себя к третьей — и последней — категории людей: к категории «скучных».

9

Могущественный властелин Персии, повелитель трехсот шестидесяти пяти жен и пяти тысяч трехсот десяти роз Шираза не привык подавлять желания, тем паче жгучие. Едва его взор избрал графиню В., как он уже сделал знак великому визирю. Великий визирь наклонился над спинкой кресла.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — шепнул ему шах. — Я хочу сегодня, — продолжил он, — ту маленькую женщину, вон ту, пепельно-белокурую, ты и сам знаешь, кого я имею в виду.

— Государь! — осмелился возразить великий визирь. — Я знаю, кого имеют в виду Ваше Величество. Но это… это… — Он хотел сказать: «невозможно», но слишком хорошо понимал, что это слово может стоить ему жизни. Так что он сказал: — …Это здесь, у них, делается не так быстро.

— Сегодня! — повторил шах, которому ни один из собственных приказов не казался невыполнимым.

— Сегодня! — отозвался министр.

Танец был на некоторое время прерван. Государь и его слуга не спеша и с достоинством вернулись на свои места. Император Австрии любезно улыбнулся обоим. Музыка вновь заиграла. Тот же танец с самого начала. По-новой.

Незадолго до полуночи Их Величества поднялись и удалились. Двустворчатая дверь за тронными креслами поглотила их.

Шах решил дождаться своего в боковом покое. Напротив него и так, что он мог во всех деталях ее рассмотреть, оказалась серебряная Диана на черной круглой подставке. Шах нашел ее точной копией женщины, которую нынешним вечером возжелал. Да и все в боковом покое напоминало ему об этой женщине: темно-синий диван, штофные обои из бледно-голубого шелка, сирень в узкогорлой майоликовой вазе, даже хрустальная люстра — великолепный светильник на четырех ножках и с четырьмя изящными ручками — и серебряный орнамент на темно-синем бархатном ковре у ног властелина Персии. Но ждать! Сказано: ждать! А шах не привык ждать.

Но ждать ему, к сожалению, приходится. В каких-нибудь двадцати метрах от него проходит совещание с участием великого визиря, придворного церемонимейстера и адъютанта Его Императорского Величества. Решено также призвать на этот совет начальника полиции. И все же выхода не видно: великому визирю хотелось бы заручиться содействием своего адъютанта и друга Кирилиды Пайиджани, визирь велит разыскать адъютанта, его уже ищут, но он куда-то запропастился — молодой жизнерадостный красавец Пайиджани.

А что, собственно говоря, обсуждается? Речь идет о том, что именно предпочтительнее нарушить: законы приличия или законы гостеприимства.

Придворный церемонимейстер отказывается решительно и с достоинством, адъютант Его Величества — тоже. Это само собой разумеется. Ни для того, ни для другого и речи не может быть о том, чтобы поставить в известность Его Императорское Величество о странном желании высокого гостя. Но не может быть речи и о том, чтобы отказать высокому гостю в исполнении его прихоти.

Начальник полиции говорит в конце концов, что нужно найти соответствующего человека, кого-нибудь из частного комитета по устроению торжеств. И едва слово «комитет» произнесено, придворный церемонимейстер радостно выкрикивает имя Тайтингера.

Решено устроить перерыв. Двое из господ отправляются в голубую гостиную к нетерпеливо дожидающемуся шаху. Тот, степенно восседая в кресле, поигрывает своим жемчужным браслетом и задает вопрос, состоящий из одного-единственного слова:

— Когда?

— Дело в том, — принялся кривить душой великий визирь, — чтобы найти даму. В суматохе праздника она исчезла. Но мы разыскиваем ее не покладая рук и не чуя под собой ног.

Не покладая рук и не чуя под собой ног разыскивают меж тем вовсе не приглянувшуюся шаху даму, а Тайтингера.

Шах пренебрежительно отмахивается и напоминает:

— Я жду!

И в голосе Его Величества слышатся не только понимание и терпение, но и угроза.

Один из шпиков в штатском, в задачи которых входило наблюдение за господами из высшего света, за их прибытием и отбытием, за их нравами и повадками, за их безнравственностью и бесчинствами, за их связями и знакомствами, — так вот, один из этих шпиков докладывает начальнику полиции, что барон Тайтингер уже час находится в вестибюле, в лакейской, в обществе дочери заведующего гардеробами Вессели. Начальник полиции незамедлительно отправляется в указанное место. Прикомандированный для особых поручений Тайтингер, услышав стук, поднимается. Подходит к двери. Разоблачение отнюдь не страшит его: ведь он совершает нечто само собой разумеющееся, более того, пожалуй, даже подобающее; другое дело, что не подлежат огласке забавы именно с дочерью Вессели, заведующего гардеробами. Бедный Тайтингер, ему и невдомек, что тайный агент Вондрак его давным-давно выследил.

Тайтингер оправляет сорочку и подходит к двери. Узнает начальника полиции и приходит к выводу, что о крошке Вессели уже все равно известно, и поэтому, выйдя в коридор, не утруждает себя тем, чтобы закрыть за собой дверь.

— Барон, прошу вас, — говорит начальник полиции. — И немедленно!

— Будь здорова, — кричит Тайтингер в открытую дверь крошке Вессели.

Поднимаясь рядом с начальником полиции по плоским ступеням, Тайтингер не осведомляется, чего ради его сдернули с места. И без того можно догадаться, что речь зайдет о каком-нибудь чрезвычайно деликатном поручении, о деле, связанном с применением его собственных, барона Тайтингера, способностей и возможностей. Ведь не зря его в свое время прикомандировали для особых поручений. В обычных ситуациях он мог и сплоховать, зато в чрезвычайных на выручку к барону приходила его фантазия. Туда, где в маленькой комнате сидели трое господ, растерянные и беспомощные, измученные раздумиями о поисках несуществующего выхода из обозначившегося тупика, бледные от страха, чуть ли не занемогшие от осознания собственного бессилия, ротмистр Тайтингер ворвался как свежий ветер. И после того как остальные господа боязливым шепотом изложили ему по-французски свои заботы, он воскликнул, как делал это обычно, сидя за картами, воскликнул на том не столько местном, сколько повсеместном диалекте, который восходил, казалось, к говору всех немецких земель, входящих в империю, разом:

— Господа! Господа! Да это же просто как перст!

Все трое навострили уши.

— Просто как перст, — повторил Тайтингер.

Мгновенно, буквально в ту же секунду как он услышал, что речь идет о графине В., в нем проснулась не ведомая ему дотоле ненависть, своего рода изобретательная мстительность, чрезвычайно изобретательная, даже изощренная, фантастическая, можно даже сказать, вдохновенная. И она заговорила тотчас же голосом барона:

— Господа! В Вене огромное число женщин, несметное количество женщин, неисчислимое множество! А Его Величество шах… нет, я не хочу сказать, что у него дурной вкус, напротив, совершенно напротив!.. Однако Его Величество, и это вполне можно понять, никогда не имел случая убедиться, какие… какие… скажем, бывают случаи и степени сходства.

Он имел в виду собственный опыт с Мицци Шинагль. Ему вдруг почудилось — и это почудилось ему впервые за всю его беззаботную ветреную жизнь, — что душа его навек пропала и не изведает вечного блаженства. Необъяснимая ненависть к графине В. охватила его и еще менее понятное ему самому желание, чтобы шах действительно взял ее. Неведомое прежде смятение бушевало в его душе: еще продолжая желать, чтобы женщина, которую он когда-то любил и которую, как ему показалось, в этот миг он начал любить по-новому, была постыдным образом отдана на потребу какому-то персу, он тут же, в тот же самый момент, страстно захотел любой ценой избежать позорного поручения. Внезапно он понял, что все еще безответно влюблен, что вся его неожиданная мстительность — от безответной любви, но что в то же самое время ему надлежит охранять предмет своей любви и своей мстительности, словно тот принадлежит ему одному; он понял, что не следует ему выставлять на позор даже «двойняшку» любимой женщины, даже Мицци Шинагль, но что, тем не менее, пусть окольным путем, ему все же придется предать, продать, опозорить и оскорбить ее.

— Господа, нет ничего легче, — начал он и, произнеся эти слова, устыдился и вместе с тем обрадовался. — Нет ничего легче, чем подыскать человеку двойника. Почти каждый из нас — не правда ли, господа — знает применительно к самому себе о существовании такового. И у дам есть двойники, да и почему, собственно говоря, нет? Двойники, или «двойницы», дам попадаются и среди женщин, находящихся, скажем так, на казарменном положении. Господин начальник полиции наверняка понял, что я имею в виду!.. Тем самым мы сможем избежать массы неприятностей. Я хочу сказать, мы избежим крайне непредсказуемого, а то и наказуемого поворота событий в связи с необходимостью доложить Его Императорскому Величеству о ситуации, избежим неприятностей, не продемонстрировав при этом недружелюбия…

«Непредсказуемость» и «наказуемость» были при дворе едва ли не синонимами.

Господа мигом смекнули, о чем речь. Взглянули, правда несколько озадаченно, на великого визиря, но вежливая улыбка у него на устах не сменилась пренебрежительной гримасой. Визирь не хотел — а теперь это поняли и остальные — показывать, что и он сообразил, в чем дело. Да и восхитился он поневоле изобретательной фантазией ротмистра.

— Господа пришли к единому мнению, — спросил он по-французски, как бы желая подчеркнуть, что немецкий в исполнении Тайтингера его пониманию недоступен. — Могу ли я известить моего государя?

— Даму мы скоро разыщем, ваше превосходительство!

И, произнеся это, Тайтингер поклонился.

Через пять минут самые стойкие из зевак, дожидавшиеся, несмотря на поздний час, на улице в жалкой и зыбкой надежде увидеть собственными глазами, как в экипаж садится какой-нибудь граф, князь, а то и эрцгерцог, были вознаграждены за свое долготерпение: по меньшей мере восемнадцать господ во фраках и в цилиндрах покинули дворец. Увы, то были не принцы. Это были сексоты специального отдела, «специалы», как их называли, это были знатоки, соглядатаи и шпики высшего света, полусвета и антисвета, иначе говоря, городского дна. Двое полицейских, патрулирующие у ворот, наверняка узнали их. Охранники свистнули, подкатили экипажи на резиновом ходу, господа расселись по экипажам.

Всем этим субъектам были отлично знакомы дамы и господа изо всех трех вышеперечисленных сфер — света, полусвета и антисвета. Предводителем у них был некий Седлачек. Перед отъездом он заверил начальника полиции:

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство! Через полчаса, максимум через час, госпожа графиня будет здесь, то есть, я хотел сказать, ее сестра-двойняшка.

На Седлачека можно было положиться. И фотографии ему не требовались. Все лица были у него в голове. И графиню В. он знал лично. И барона Тайтингера тоже. Он знал о безнадежной любви ротмистра к графине. Он знал также, каким образом Тайтингер утешился. Он знал Мицци Шинагль, знал ее нынешнее местопребывание, знал, сверх того, о ее происхождении, о лавке в Зиверинге, об отце-печнике. Все же, в отличие от барона, он вовсе не был убежден в том, что Мицци Шинагль походит на графиню, взыскуемую Его персидским Величеством, напротив, считал, что она напоминает ее весьма отдаленно, в частности, и потому, что наверняка сильно подурнела в заведении у госпожи Мацнер. И все же, на худой конец, если его агенты не отыщут кого-нибудь получше, сойдет и она.

Казалось, все — по крайней мере, на какое-то время — было улажено, и часок, в худшем случае полчаса, господа, замешанные в эту аферу или, вернее, посвященные в нее, надеялись передохнуть. Но тут случилось нечто небывалое и не зафиксированное в официальных анналах имперской придворной истории: гость императора Австрии вернулся в бальный зал. Об этом немедленно известили капельмейстера, вновь грянул национальный гимн Персии, и конечности у танцующих словно налились свинцом.

Но шах ничего не видел и не слышал, он не отвечал на поклоны. Через несколько минут он просто-напросто смешался с толпой гостей на балу. Он бродил по залу. Он не замечал, как люди перед ним расступаются, предоставляя ему широкие проходы, не замечал, как мир словно бы раскалывается перед ним. Оркестр беспрерывно играл вальсы Штрауса, но плясунов и плясуний разбил почтительный паралич.

Барон Тайтингер сразу же заметил шаха в толпе. Он-то знал, кого тот выискивает среди танцующих. Время шло — и вот-вот должны были подтянуться «специалы». Следовало в ближайшие полчаса любой ценой предотвратить встречу шаха с графиней на балу и возможный обмен репликами. Шаха, впрочем, было из зала не удалить. Значит, следовало отправить домой графиню.

Чтобы предотвратить наихудшее, барон решился поговорить с графом В.

Он подошел к столику, за которым в одиночестве сидел граф. Тот не любил танцевать, не играл и даже не пил. Единственной страстью графа была ревность. Он упивался ею, он жил ею. Ему доставляло какое-то извращенное удовольствие наблюдать за тем, как танцует его молодая жена. Он ненавидел мужчин. Ему казалось, что все они только тем и заняты, что посягают на его жену. Из всех известных ему мужчин ротмистр Тайтингер был и оставался для него сравнительно сносным, строго говоря, единственным, кто был ему приятен. С ним-то граф уже разделался, уже уничтожил, и его можно было не принимать в расчет.

Тайтингер сразу же взял быка за рога.

— Граф, — сказал он, — мне надо серьезно поговорить с вами. Наш персидский гость влюбился в вашу супругу!

— Ну и что? — хладнокровно возразил граф. — Ничего удивительного. Многие в нее влюблены, дорогой барон.

— Да, но, видите ли, дорогой граф, этот шах… ну, вы же знаете эти восточные нравы!

Он на мгновение замолчал, внимательно, кровожадно и вместе с тем умоляюще всматриваясь в холодное безразличное бескровное лицо графа — ни дать ни взять бледный карп…

— Вы же знаете эти восточные нравы, — повторил он чуть ли не в отчаянии.

— Восток меня не интересует, — возразил простец, а его бледно-голубые глаза искали в зале красавицу-жену.

«Господи! — подумал Тайтингер. — Неужели ему и впрямь невдомек, чего хочет шах? Как он может проявлять такое безразличие? И это при его-то ревности».

— Послушайте, какое мне дело до шаха! — сказал меж тем граф. — К восточным мужчинам я ревности не испытываю.

— Ну разумеется! Разумеется, — воскликнул ротмистр.

Ни разу в жизни он не оказывался еще в столь неприятной ситуации. И кстати, его уже принялось потихоньку грызть раскаяние из-за того, что в эту неприятную ситуацию он влез по собственной воле. Внезапно жар свечей показался ему чрезмерным, все в зале начало походить на бурю в знойной пустыне, а осознание собственной глупости отозвалось жжением еще и изнутри. Он даже вспотел, причем главным образом от страха. Но надо было решиться, надо было высказаться напрямик, дольше замалчивать истинное положение вещей он не имел права. И с внезапной воинственностью, словно пойдя на штурм крепости, он выпалил:

— Я полагаю, графиню нужно спасти, удалив ее на какое-то время из зала!

Граф, восседавший до этих пор с тупой и скучной миной, тут же побагровел. Его бесцветные глаза потемнели от лютого гнева.

— Что вы себе позволяете, — выдохнул он.

Тайтингер не соизволил подняться с места.

— Прошу выслушать меня спокойно, — начал он и, собравшись с силами, продолжил: — Речь идет о том, чтобы уберечь честь вашей супруги, вашу собственную честь, честь всех этих дам в зале. Господину из Тегерана нельзя ни в коем случае позволить встретиться сегодня с вашей женой. Посмотрите, как хищно рыщет он по залу. А ведь он — гость Его Величества. Он коронованная особа. Его визит имеет политическое значение. Его разнузданности мы можем противопоставить только хитрость. Через полчаса, может быть, даже через четверть часа… — тут ротмистр взглянул на часы, — все будет улажено. Я заклинаю вас, граф, сохраняйте спокойствие. И позвольте мне пять минут поговорить с графиней.

Граф сел на место, бледность и хладнокровие, свойственные ему по природе, вернулись.

— Я пойду за ней, — сказал ротмистр.

Он встал, испытывая некоторое облегчение, и все же на душе у него было тревожно.

10

Однако, самое трудное было еще впереди. Нелегко ведь в подобающих выражениях объяснить даме, что шах возжелал ее, так сказать, в качестве подарка, который хозяева должны преподнести гостю. И ни в коем случае нельзя было рассказывать ей всю историю целиком. Начальник полиции, занятый беседой с министром внутренних дел, поприветствовал Тайтингера дружелюбно, но так, словно они с ним не виделись, самое меньшее, несколько дней. Министр поспешил удалиться, пробормотав какие-то извинения.

Ротмистр спросил:

— Седлачек уже вернулся?

На лице начальника полиции отразилось крайнее удивление.

После мгновенного замешательства Тайтингер сообразил, в чем тут дело. Начальник полиции не хотел ни о чем знать — он умывал руки, он умывал руки на всю оставшуюся жизнь. Ротмистр сказал только: «Я сейчас вернусь!» — и поскорее ретировался. Хоть он и понял, что начальник полиции будет от всего открещиваться, но не догадался и догадаться не мог, к каким последствиям приведет затеянная авантюра. Он прямиком отправился к графине.

— Меня прислал ваш муж, — сказал он.

Итак, пока все шло гладко. Подали экипаж. Графиня В. с мужем сели в коляску. И прежде чем граф успел что бы то ни было сказать кучеру, Тайтингер крикнул тому с отчаянной лихостью:

— В Пратер! Господа желают подышать свежим воздухом!

Как только колеса экипажа бесшумно завертелись и стало слышно лишь доброе цоканье копыт обеих гнедых, ротмистр устыдился своего жалкого восклицания. «Я в самом деле слишком много выпил, — подумал он. — Или я не в своем уме».

Но нет, он был в своем уме: он все продумал и рассчитал правильно. Ибо «специалу» Седлачеку совершенно не требовались подробные указания и посвящение во все тонкости дела, ему вполне хватало собственной фантазии.

Ни ему самому, ни его подчиненным не удалось в столь сжатые сроки отыскать бабенку — или, как выразился Седлачек, «особу», — которую можно было бы подсунуть Его Величеству вместо избранной им дамы. Седлачеку не оставалось выбора: надо было доставить из известного заведения госпожи Мацнер Мицци Шинагль.

Он поспешно вырвал ее из объятий какого-то лесничего — и, в чем была, полуодетую, в ярко-красном платьишке длиной до чулочных подвязок, посадил в свой фиакр. В пути у него было достаточно времени, чтобы проинструктировать ее.

— Рта не раскрывай, ясно? — сказал он. — Если он спросит, как тебя зовут, отвечай: Элен. Прикинься этакой невинной дурочкой. Ничегошеньки, мол, не понимаешь, не умеешь. Ты — дама, ясно? Ты хоть помнишь вообще, как у тебя было дело с твоим первым? Ну-ка пошевели глупыми мозгами и припомни! Давай покажи мне, как ты умеешь, только совершенно естественно! Только покажи, ясное дело, я же при исполнении. Ну?

Седлачек оставил крошку Шинагль в фиакре с поднятым верхом. Перед этим фиакром, поставленным в сторонке от остальных, патрулировал часовой. Мицци Шинагль мерзла.

Нужно было раздобыть бальное платье, бледно-голубое, шелковое, с глубоким вырезом, корсет, жемчуга и диадему. Седлачек обо всем позаботился. Уже четверть часа его люди, четверо способных сотрудников, рылись в костюмерной Бургтеатра. Ночной сторож светил им фонарем. Четверо призраков, одетые, как благородные господа, во фраки, с тросточками в руке и с цилиндрами на голове, суетились в грудах театрального реквизита, всегдашняя неразбериха которого в силу ночного времени только возрастала. Они сгребли все, что казалось шелковым и имело бледно-голубой цвет. Набили брючные карманы фальшивым жемчугом, грошовыми, но ослепительными диадемами, искусственными цветами, небесно-голубыми подвязками, блестящими пряжками и застежками. Все делалось стремительно и ловко — в отличие от большинства дел, предпринимаемых в Австрийской империи, в метрополии и в провинциях. Еще немного — и девица легкого поведения Шинагль, на посторонний и к тому же восточный взгляд, вполне могла сойти чуть ли не за даму. Ее оставили в гардеробной чиновника 2-го класса Антона Вессели, дочь которого совсем недавно пришлось самым брутальным образом покинуть Тайтингеру.

Все дальнейшее осуществлялось под прямо-таки благородным руководством Седлачека и с помощью расторопного Кирилиды Пайиджани. В закрытом экипаже, за которым следовал в фиакре Седлачек, Его персидское Величество были доставлены в заведение госпожи Мацнер. Если бы какой-нибудь завсегдатай борделя очутился в это время поблизости, то ему почудилось бы, будто и дом, и вся улица заколдованы. Дом дремотствовал, переулок дремотствовал, фонари не горели, и, казалось, каким-то образом погасили весь внешний мир. Не спала только узкая полоска равнодушного неба над крышами, и на небе сияли серебряные звезды.

Да и внутри дом Мацнер тоже было не узнать. Все обитательницы сидели взаперти в своих комнатах. Ключи забрала госпожа Мацнер. В своем пепельно-сером, наглухо застегнутом платье, в полумраке, который она сама же с немалым трудом, прибегнув к драпировке и покрывалам, создала, чтобы не слишком уж бросалось в глаза чересчур обыденное и недвусмысленное убранство, госпожа Мацнер могла сойти за призрак молчаливой, но посвященной во все тайны камеристки, вспугнутый из могилы долгие годы, если не столетия после смерти. Вошедшую пару, Мицци и Его Величество, она встретила низким поклоном. Не слышно было ни звука, да и увидеть можно было лишь весьма немногое. Его Величество шах наверняка мог подумать, будто очутился в одном из тех волшебных западных замков, которые много лет назад, еще в Тегеране, рисовала ему его буйная фантазия. И он впрямь именно так и подумал.

Еще наивнее, чем, допустим, христианин из Европы, побывавший в те же годы в Персии и решивший, будто познал тайны так называемого Востока только потому, что ему удалось попасть в один из тамошних публичных домов, доступ в которые открыт каждому, Его Величество восхитился в эту ночь тем, что причащается тайн Европы, — не просто причащается, а полностью раз и навсегда постигает.

— Стало быть, зря рассказывают, — говорил он себе в своем искусственно подогретом простодушии, — будто здешние великолепные женщины принадлежат только своим мужьям! И хотя тут нет гаремов, — продолжил он свои размышления, — но насколько прекрасней, прелестней, волшебней любовь вне гарема!.. Женщину не покупаешь — тебе ее просто дарят! И в то время, пока они, эти европейцы, проповедуют праведную жизнь и провозглашают таковой единобрачие, жен своих они не только обнажают прилюдно, но и дают напрокат!

Этой ночью Его Величество шах персидский убедился в том, что любовное искусство в Европе гораздо утонченнее, нежели у него на родине. Этой ночью он насладился всеми изысками, какие не способна предоставить полному сил мужчине привычная и домашняя любовь, но только непривычная, необычная и необычайная иностранная. Способы, которые тайный агент Седлачек присоветовал Мицци Шинагль, показались властителю Персии экзотическими. Ведь он не был европейцем, у него был гарем, а в нем триста шестьдесят пять жен — ровно столько, сколько в году насчитывается ночей. А здесь, в доме у Жозефины Мацнер, он обладал одной-единственной.

Седлачек всю ночь ожидал в фиакре. О, он был не из тех ненадежных и бестолковых агентов, которые способны ненароком уснуть на посту. Напротив, сна не было ни в одном глазу, никогда еще взор Седлачека не был так бодр! И его служебное рвение было совершенно бескорыстным: на этот раз он был не вправе рассчитывать на поощрение, на отличие, на повышение в должности. Он занимался темным делом, которому предстояло навсегда остаться во тьме. Награды он не ждал, но и рвения не ослаблял — так уж он был устроен!

Когда на следующее утро шах проснулся, в постели рядом с ним уже никого не было. Он удивленно, чуть ли не испуганно, огляделся по сторонам.

С темно-зеленого балдахина, под которым он лежал, свисала на плетеном шнуре кисть. Очень потрепанная — от частого употребления. Шах ухватился за нее в смутной надежде, что она сумеет произвести какой-нибудь шум. Он ничуть не обманулся: это была сонетка звонка.

За которую подергало множество мужчин, побывавших здесь до него.

11

Над городом раскинулось ласковое голубое утреннее небо. Из напоенных росой садов заструился свежий и радостный аромат, смешиваясь с терпким и теплым запахом свежеиспеченных венских булочек и черного хлеба в корзинах у мальчишек-разносчиков.

Стояло воистину очаровательное весеннее утро. Но бедный шах этого не заметил. Он катил в закрытом экипаже, скорее охраняемый, чем сопровождаемый двумя бдительными господами из собственной свиты, катил по улицам, расцветающим улыбками. Шах пребывал в дурном настроении. Конечно, приключения закончившейся ночи оставили ему о себе приятные воспоминания, но шах в своем здоровом простодушии заранее мечтал о празднично-великом переживании, о самом настоящем перевороте в глубинах собственной души, об обретении новых чувств или о предельном обострении прежних — зрения, слуха, осязания. И, честно говоря, это стало самым большим разочарованием в его жизни. Он предвкушал некое великолепное торжество, а на его долю выпал всего лишь легкий праздничек вроде пикника. И в какой мере познал он теперь европейскую любовь? Намного ли в большей, чем ранее? Город здешний, который он успел полюбить прошлым вечером, теперь ему разонравился. Да и вообще весь вчерашний вечер казался ему теперь всего лишь блестящим миражом. Чем дольше он ехал и чем ярче сиял наступающий день, тем сильнее омрачалась его душа. И на ум ему пришли мудрые слова старшего евнуха: желание и любопытство — всего лишь обман. Горько было ему; он, конечно, не раскаивался, но, если так можно выразиться, тосковал по раскаянию. На душе у него было, словно у мальчика, разбившего час назад последнюю из подаренных ему игрушек.

Спутникам своим он не сказал ни слова. А если бы решил что-нибудь сказать, то поведал бы, должно быть, о том, что мир — такой роскошный и щедрый каких-то несколько часов назад — внезапно опустел. Но разве подобает произносить такое шаху?

Едва вернувшись во дворец, он велел позвать старшего евнуха. Как тебе здесь нравится, поинтересовался шах, не спеша выедая ложечкой половинку апельсина. В покоях стоял теплый, родной, можно сказать персидский, запах крепкого кофе, который Его Величество только что перед тем откушали. Готовили этот кофе на маленьком, по-домашнему уютном, открытом огне, в особом глиняном ковшике. Огонек еще не загасили и походил он сейчас на жертвенное пламя.

Старший евнух ответил, что ему здесь нравится, как, впрочем, и везде, где он может оказаться поблизости от своего господина. «Старый лжец», — подумал шах. Тем не менее, лесть, как всегда, оказалась приятной. Шах произнес:

— Омрачить бы твою жизнь в наказание за лживые речи.

— Господин милостив, — возразил евнух, — и даже назначенное им наказание жизни мне не омрачит!

— Как мои жены? — поинтересовался шах.

— Господин, — ответил евнух, — они хорошо едят, они здоровы, они спят в просторных и уютных постелях. Одно только делает их несчастными: то, что их повелитель к ним не наведывается!

— Я не хочу больше видеть женщин, целый год. Не испытал я счастья и с европеянкой. Один ты это предвидел. Неужели, чтобы поумнеть, нужно оскопиться?

— Господин, — возразил скопец. — Я знаю также глупых евнухов и мудрых мужчин в полной силе.

Это было оскорблением, и шах это прекрасно понял.

— А что бы сделал ты, если бы испытал разочарование? — спросил шах.

— Я бы огорчился, но я бы рассчитался, господин. Разочарования — вещь дорогостоящая и за них нужно платить.

— Ну разумеется, — сказал шах и, велев подать себе кальян, надолго затих.

Это длительное затишье понадобилось шаху, чтобы понять, что он отправится домой. Здесь все оказалось не по нему. Он чувствовал себя обиженным Европой. Она не выполнила того, на что он заранее уповал. Угрюмость растеклась по его мягкому желтоватого оттенка лицу, и на мгновение оно показалось старческим, хотя угольно-черная борода отливала блеском молодости.

— Если бы ты не был скопцом, я, не исключено, захотел бы поменяться с тобой местами, — сказал шах.

Евнух низко поклонился ему.

— Можешь идти, — промолвил государь, но тут же передумал. — Нет, останься!

— Останься, — повторил он еще раз, словно опасаясь того, что даже собственный евнух может его покинуть. Из всей свиты шаха лишь этот человек был способен найти награду, и самую деликатную, и самую великолепную одновременно, потому что евнухи отличаются рыцарственностью.

— Твоя обязанность, — сказал шах, — передать подарок даме этой ночи. Проследи за тем, чтобы он был достоин нашего величества и отвечал твоему изысканному вкусу. Но проследи и за тем, чтобы никто из нашего сопровождения тебя не видел. Дом и имя тебе предстоит выяснить самому. А я не хочу больше ничего знать об этом деле. Я полагаюсь на тебя!

— Господин может быть уверен, — ответил старший евнух.

Ему уже доводилось улаживать дела и поделикатнее, и еще более щекотливого свойства. Со дня своего прибытия сюда он жил в добром согласии с лакеями и давно уже разобрался, кто из них продажен, кто глуп, кто умен, кто может при случае оказаться полезным. Он не знал языка здешней страны, но владел другим — внятным всему миру языком денег и языком жестов. Старшего евнуха здесь понимали превосходно.

Выведать дорогу к Мицци Шинагль было просто. Вся челядь знала, где шах провел последнюю ночь. Труднее оказалось подыскать подарок, который, как приказано было шахом, отвечал бы его величию и, вместе с тем, изысканному вкусу самого евнуха. Он предался длительным размышлениям. Дамы этой он не знал, но она, по его представлениям, должна была быть особой титулованной. Он остановил свой выбор на трех тяжелых нитях жемчуга. Их цена представлялась ему соразмерной понятию о величественной награде. В сопровождении придворного лакея Стефана Лакнера он во второй половине следующего дня отправился к дому Мацнер.

К этому визиту здесь не были готовы. Сама госпожа Мацнер была еще в халате, а тапер Поллак — в мохнатых кальсонах и шлепанцах. Старший евнух, в темно-синем европейском костюме, одетый скромно и неброско, так что его сдержанность, практически, перерастала в скрытность, был не настолько глуп, чтобы не распознать с первого взгляда, куда попал. Ни опыт странствий по Европе, ни первичные половые признаки не требовались для того, чтобы распознать, каким ремеслом занимается госпожа Мацнер. Евнуху стало жаль изысканных жемчугов в серебряной шкатулке.

Кликнули Мицци. Она явилась, еще не причесанная, лишь с кое-как подколотыми волосами, со свисающими бахромой прядями, с чрезмерно напудренным лицом, в наспех наброшенном красном платьишке. Несколько крючков сбоку были не застегнуты. Это заставило ее словно бы прирасти к двери, в которую она вошла; она застыла, словно приговоренная к смертной казни в ожидании выстрела, который должен положить конец ее мучениям.

В этой позе она и приняла букет орхидей и серебряную шкатулку, выслушала длинную непонятную фразу из уст толстого и важного господина в темно-синем. Внимая его словам, она все время кивала и пару раз сглотнула слюну. Рядом не оказалось даже Мацнер, взгляд которой мог бы ее приободрить. Госпожа Жозефина в спешке удалилась переодеться. Когда она наконец вернулась, полностью экипированная и готовая к приключениям любого рода, вся церемония была уже, к сожалению, закончена, а господин в темно-синем засобирался на выход. Жозефину Мацнер он опознал и в новом обличье. Вытащив кошелек, он с легким поклоном протянул его хозяйке заведения. Кошелек весил не много. И не мудрено: в нем лежали только золотые.

Когда на следующий день старший евнух доложил шаху об исполнении приказа, повелитель захотел узнать, как отреагировала дама.

— Господин, — ответил слуга, — она вас никогда не забудет. Слов ее я не понял, но это было совершенно ясно и так.

12

Долго потом вспоминали люди о шахе — и осчастливленные, и раздосадованные. Дело в том, что шах роздал свои ордена и награды по-самодурски, не слушая подсказок посла и не обращая внимания на ранг и чин награждаемых.

Единственным по-настоящему пострадавшим оказался ротмистр Тайтингер. Ведь всего через день после отбытия августейшего гостя барона освободили от обязанностей выполнять особые поручения и откомандировали в полк.

Вся эта фатальная история канула в Лету, то есть в тайные архивы полиции. Так что и впредь нам не удастся узнать, по каким именно мотивам бедного Тайтингера столь стремительно вернули на гарнизонную службу.

Размышлять над этой финальной историей — вот и все, что оставалось делать барону в маленьком силезском гарнизоне. И он в достаточной мере разобрался в ней: погрузившись, так сказать, на определенную глубину в собственное сознание, он вынес себе крайне суровый, на его взгляд, приговор: он решил, что отныне выпадает из категории «очаровательных», они же «шарман».

С этого времени он и начал пить. Несколько раз он собирался написать графине В. и попросить прощения за то, что в некотором смысле выдал ее персу. Но порвал все письма — и первое, и второе, и третье, после чего запил еще сильнее.

Часто ему снился тот момент, когда он, спускаясь по лестнице, столкнулся с поднимающимся по ней «специалом» и тот поприветствовал его, приподняв цилиндр. И сразу же вслед за этим он во сне рушился по гладкому каменному скату. Женщины больше не радовали его, служба тяготила, товарищей по полку он не любил, полковник был «пошл». «Пошлым» был и город, в котором стоял полк, а уж жизнь и вовсе была даже хуже, чем просто «пошлой». Хотя соответствующее — более сильное — выражение в личном словаре Тайтингера отсутствовало.

Он скользил по наклонной плоскости, он опускался. И сам чувствовал, что скользит и опускается. Он охотно поговорил бы об этом с кем-нибудь, например, с Мицци Шинагль, которую он тоже иногда видел во сне. Но ему казалось, что он слишком нем, да и слишком туп, чтобы сказать что-нибудь настоящее или стоящее. Так что он молчал. И пил.

А между тем великое упоение, в котором пребывала Мицци Шинагль, затянулось недели на три. Упивалось случившимся, кстати говоря, и все заведение госпожи Мацнер. В упоении пребывал и весь Зиверинг, оповещенный о том, что Мицци Шинагль, по словам ее отца, торговца трубками, отныне принадлежит к свите шаха Персии и намерена ехать в Тегеран или, по меньшей мере, о такой возможности размышляет. Ибо весть о центральновосточном приключении Мицци Шинагль дошла в ее родной городок именно в таком, чудовищно искаженном, виде. Распространителей и переносчиков слухов, да и просто сплетников было полно. Первым распространил известие о случившемся цирюльник Ксандль. Сперва ему никто не поверил, и он так обиделся, что упросил Мицци самой явиться к отцу. Так она в конце концов и поступила. В путь она отправилась в двуколке. При посадке в экипаж Ксандль пристроился рядом с нею, но, когда они уже подъезжали к Зиверингу, пересел на заднее сиденье, напротив Мицци.

Свидание получилось душевным, даже, можно сказать, душераздирающим. Старый Шинагль плакал. Не прошло и полугода с тех пор, как он торжественно заверил весь Зиверинг в том, что отрекается от беспутной дочери и никогда впредь не позволит ей предстать перед ним. Но как человеку устоять перед властью золота? Все видели, как старый Шинагль обнимает отвергнутую было дочь.

Когда Мицци вышла из отцовской лавки, зеваки на улице образовали живой коридор. Мицци в своем темно-сером костюме, в большой шляпе из синего фетра и со светло-серым зонтиком в руках выглядела мило и трогательно. Жители Зиверинга не могли бы пожелать Персии лучшей шахини. Мицци улыбнулась, сердечно поздоровалась со всеми, села в экипаж, а заднее сиденье напротив опять занял парикмахер Ксандль. Сдержанно, но бодро щелкнул кнут кучера. Туда, туда, обратно в город, в столицу, покатила двуколка. Мицци на прощание помахала рукой в белой перчатке. Старый Шинагль стоял у дверей лавки и плакал.

Это оказалось далеко не единственным духоподъемным моментом в новой жизни Мицци Шинагль. Таковых было много. Дни состояли сплошь из возвышенных и духоподъемных моментов.

Жемчуга лежали в банке Эфрусси и, казалось бы, не доставляли никаких хлопот. Но если на бедную беспомощную девицу накидывается счастье — причем с такой силой, с какой раньше на нее обрушивались только катастрофы, — какой же осторожной и рассудительной надо стать этой малышке! Необходимо обустроить новую жизнь. Нужно отдать маленького Ксандля в интернат, чтобы впоследствии из него вышел достойный человек, — да что там, пусть он лучше станет благородным господином! Как отблагодарить Мацнер? А как жениха Ксандля? Остаться ли в Вене или лучше переехать в другой город? А может быть, отправиться за границу? Она слышала о Монте-Карло и, по случаю, читала в «Кроненцайтунг» об Остенде, Ницце, Ишле, Сопоте, Баден-Бадене, Франценсбахе, Капри, Меране! Ах как велик мир! И хотя Мицци и не знала, где находятся все эти чудесные места, зато прекрасно понимала, что теперь она вольна отправиться в любое из них. Ее внезапное обогащение взволновало всех вокруг, ее же саму просто-напросто потрясло. Путаные представления о модных курортах, мебели, домах, замках, лакеях, лошадях, театрах, благородных господах, породистых собаках, садовых оградах, скачках, лотерейных билетах, платьях и портных наполняли ее ночи, когда она бодрствовала, и ее сны, когда она все-таки засыпала. Клиентов она уже давно не обслуживала. Жозефина Мацнер давала ей советы, хотя и сама была ошеломлена тем слишком большим счастьем, какое выпало на долю ее питомице. И все же благоразумия у нее хватало, чтобы давать Мицци неизменно дельные советы.

— Выходи за Ксандля! — так советовала госпожа Мацнер. — Он откроет большой магазин, самый настоящий салон в центре города. Часть денег ты вложишь в галантерейный магазин. Часть — в мое дело. И все через нотариуса. Сына отдашь в монастырскую школу в Граце. А если Ксандль тебе наскучит, заведешь себе любовника! Денег-то у тебя — куры не клюют! — если ты ими правильно распорядишься. А иначе промотаешь их за два года. Послушай моего совета, я ведь тебе добра желаю!

Но Мицци Шинагль была не в состоянии следовать разумным советам. Отнюдь. Порой она вспоминала об одном человеке, и это был недосягаемый ротмистр Тайтингер. Ей нравилось воображать, как он оставляет службу и женится на ней — теперь, когда она богата.

Ювелир Гвендль оценил жемчуг примерно в 50 тысяч гульденов. Банк Эфрусси ссудил 10 тысяч. И эта цифра напугала и словно бы одурманила бедняжку Шинагль. Тысячу гульденов в банкнотах она постоянно носила в чулке. Сто гульденов десятью золотыми монетами лежали у нее в сумочке. Еще сто гульденов серебром были отданы на хранение госпоже Мацнер.

В один прекрасный день Мицци показалось, будто она во что бы то ни стало должна увидеть Тайтингера. Эта мысль завладела ею с таким неистовством, что она взяла фиакр, поехала в магазин Грюнберга на Грабене и купила сразу четыре платья. Три она велела доставить на дом, а четвертое, показавшееся ей самым красивым, надела тут же. И поехала на Херренгассе, к хорошо знакомому ей дому любимого. Там она узнала, что ротмистр отозван в полк. Ею овладело еще большее смятение. И уже ей подумалось, что, не пролейся на нее золотой дождь, одурманивший и оглушивший ее, она могла бы сохранить единственно любимого человека, свет своих очей и трепет сердца.

Отныне она начала думать только о том, как бы поехать в гарнизон к Тайтингеру. Она сказала госпоже Мацнер, что должна уехать.

— Сперва надо написать ему, — посоветовала та. — Так в дом не вламываются. И не кидаются ни с того ни с сего на шею. Особенно теперь, когда ты стала более важной персоной, чем он.

Мицци Шинагль написала, что разбогатела, что по-прежнему тоскует по Тайтингеру и осведомилась у него, когда ей можно к нему приехать.

Барон Тайтингер получил это письмо в полковой канцелярии; почерк показался ему знакомым, но вот уже несколько недель именно знакомые почерка вызывали у него отвращение. Он сунул нераспечатанное письмо в карман, решив прочесть его вечером. Но домой вернулся лишь около трех утра, прямо из кафе Билингера. И обнаружил письмо только через пару дней, да и то единственно потому, что денщик, перед тем как отутюжить брюки ротмистра, вывернул карманы.

Возможная встреча с Мицци Шинагль показалась барону чересчур неприятной. Эта женщина напоминала ему о его легкомысленном злодеянии. Охотнее всего он бы вычеркнул весь этот эпизод из памяти, да, пожалуй, из жизни тоже. Но записи в книге жизни подобной подчистке не поддаются.

Так что ротмистр сказал полковому счетоводу, унтер-офицеру Зеноверу (это был один из немногих «очаровательных» во всем полку), что желал бы, так сказать, официально передать фрейлейн Мицци Шинагль, на адрес Мацнер, что господин ротмистр находится в отпуске по состоянию здоровья и вернется в полк только через шесть месяцев.

Мицци Шинагль, получив это письмо, долго и безутешно плакала. Ей казалась, что жизнь ее окончательно и бесповоротно пропала — и как раз в ту самую пору, когда ей вроде бы полагалось только-только начаться. Она решила забрать к себе сына и покамест держать его при себе. Может быть, это сумеет ее утешить.

И уехала в Баден. Сняла дом на Шенкгассе, на два года. Жемчуга купил ювелир Гвендль. Деньгами распорядился нотариус Сакс. Пятьсот гульденов получил старый Шинагль, столько же — госпожа Мацнер и столько же — парикмахер Ксандль. Тысячу гульденов получил портной Грюнберг с Грабена. Все вокруг были довольны, за исключением самой Мицци Шинагль.

13

Однако через некоторое время выяснилась, что пребывание на курорте Баден не сулит Мицци ни облегчения, ни успокоения. Этому было много причин. И прежде всего — ипподром. Мицци Шинагль просто-напросто не могла усидеть дома. До тех пор она никогда не бывала на скачках. Теперь же спешила на них, стремясь не пропустить ни единого заезда. Словно какая-то дьявольская сила понуждала ее вновь и вновь испытывать судьбу — ту самую судьбу, которая однажды уже осыпала ее своими дарами.

Совершенно не разбираясь в мужчинах, как это и бывает после службы в так называемом публичном доме, где о реальной жизни узнаешь не больше, чем в пансионе для благородных девиц, Мицци судила о представителях сильного пола по меркам, которые, возможно, еще и сошли бы для мимолетных гостей заведения Мацнер. Со всей неизбежностью она принимала авантюристов и хлыщей за добропорядочных господ из хорошего общества. Она была одинока. Она тосковала по заведению Мацнер. Каждый день она рассылала множество открыток с видами: своему отцу, госпоже Мацнер, всем ее восемнадцати «питомицам» и Тайтингеру в полк с пометкой на конверте: «Просьба вручить немедленно. Благодарю. Шинагль».

Писала она неизменно одно и то же: что все у нее прекрасно, что наконец-то она наслаждается жизнью. Ответа от Тайтингера не было. Госпожа Мацнер время от времени отвечала ей на обычных почтовых открытках, давая трезвые советы и делая рассудительные предостережения. Постоялицы дома Мацнер отвечали все сразу на листе голубой почтовой бумаги с золотой каемкой, начиная всякий раз так: «Мы рады, что тебе живется хорошо, и часто вспоминаем тебя»… В конце шли подписи: Роза, Гретль, Валли, Вики и все остальные — в порядке, определявшемся возрастом каждой и статусом в заведении Мацнер. Мицци с нетерпением ждала эту корреспонденцию и жадно проглатывала ее, испытывая при этом странные чувства, больше похожие на муку, чем на радость.

Что касается мужчин, то они занимали Мицци лишь постольку поскольку. А именно лишь поскольку она была твердо убеждена в том, что жизнь без мужчин так же невозможна, как без воздуха. Когда она была еще бедна и беспомощна и находилась в заведении Мацнер, ей приходилось брать с них плату за любовь. Теперь она могла заниматься любовью бесплатно, и ей нравилось любить даром. Иногда она давала господам деньги. Многие старались взять у нее в долг, непременно на какое-нибудь «предприятие». Ни один из этих мужчин ей не нравился. Но не зря же она успела провести столько времени в заведении Мацнер, ублажая их денно и нощно. И сейчас она походила на несчастную дичь, вынужденную приманивать охотника.

Ее тоска по сыну, некогда сильная и страстная, казалась ей теперь напрасной и непомерной. Он ей не нравился, ее сын. Он ей мешал — главным образом потому, что она должна была, как ей представлялось, повсюду таскать его с собой: в кафе, на скачки, в гостиницы, на театральные представления, к мужчинам и на прогулки в экипаже. Своими чересчур большими, навыкате, водянисто-голубыми глазами малыш каждый раз изучал новое окружение тихо, с жутковатой молчаливой неприязнью. Он никогда не плакал. И Мицци Шинагль, помня, что сама она в детстве плакала очень часто, и которой здоровое, между прочим, чутье подсказывало, что из детей, не умеющих плакать, вырастают злодеи и изверги, частенько поколачивала его без малейшей причины — только бы он наконец разревелся. Мальчик позволял себя бить и не плакал: казалось, он вообще не испытывает боли, этот малыш. И хотя он еще плохо умел говорить, из того немногого, что он произносил, со всей очевидностью вытекало: он преисполнен твердого желания удовлетворить любую свою мимолетную прихоть, овладеть приглянувшейся вещью, не слушая никаких отговорок, а уж что это за вещь: лоскут бумаги, спичка, шнурок, игрушка или камень — ему без разницы.

Через несколько недель Мицци призналась себе, что родной сын для нее чужой, хуже любого чужого ребенка. И в период, открывшийся потрясающей денежной удачей, это стало вторым ее главным разочарованием, пожалуй, еще горшим, чем известие о том, что ротмистр Тайтингер отозван в полк. Ребенок его тоже оказался от нее в каком-то смысле отозван.

Задолго до окончания курортного сезона она заторопилась с ребенком в Грац. Ей, строго говоря, хотелось сбыть его с рук. И она взялась устроить его на манер детей из хорошего общества. У нее было несколько адресов. Но она не стала обходить все эти рекомендованные ей заведения, а сдала мальчика в первое по списку. Итак, ее сын, Ксандль Шинагль, попал в воспитательное заведение для мальчиков младшего возраста, в детский сад, руководимый, однако же, профессором гимназии Вайсбартом. А сама Мицци вознамерилась отправиться на юг, так как не могла уже ни оставаться в Граце, ни возвращаться в Баден. Остаться в Граце, поблизости от сына, и не видеться с ним казалось ей недостойным, а видеться с ним ней не хотелось — по меньшей мере, еще не хотелось. В Баден же нельзя было возвращаться потому, что там ее ждал Лиссауэр, и без того уже влетевший ей в копеечку. Одному Богу ведомо, зачем она провела с ним под общим кровом последние три недели!

Ее злило не только то, что ее ждет этот мужчина: ей казалось, будто и все остальные мужчины нетерпеливо дожидаются ее возвращения. Все ее ждут, кроме Тайтингера. А он нет — от него такого не дождешься!

Однако Лиссауэр не собирался сидеть сложа руки в ожидании Мицци. Увидев, что она не торопится возвращаться в Баден, он отправился в Вену, зашел к госпоже Мацнер и попросил сообщить ему нынешний адрес Мицци. Он сказал, что должен передать ей важные новости от Тайтингера.

Он был преисполнен решимости не упустить Мицци, был готов следовать за ней по пятам. Итак, он отправился в Меран.

Увидев его на променаде, Мицци Шинагль обрадовалась. В ярких клоунских брюках, в синем пиджаке и темно-желтых мягких туфлях на пуговках, он пробудил в ней нежные чувства и даже своего рода раскаяние. Ей было страшно! Ей было страшно своего богатства, страшно новой жизни, к которой это богатство обязывало, страшно большого мира, в который она было ринулась без оглядки, но больше всего она боялась мужчин. В доме Жозефины Мацнер она была сильнее всех мужчин — знакомых и незнакомых, чужеземцев и земляков, благородных господ и швали. Там была ее почва, ее, так сказать, родина. Она не обладала соответствующими способностями и не имела навыка обращения с мужчинами, кроме тех, которые приходили купить ее. Вот их похотливые взгляды она понимала, их жесты, их завуалированные намеки и жеребячьи шутки. Вне стен заведения она оказалась беспомощна, безродна, лишена какой бы то ни было опоры, без руля и без ветрил колыхалась она по воле волн бурного моря жизни, испытывая при этом страх — несказанный и невыразимый страх. Она тосковала по чему-нибудь знакомому, по чему-нибудь хоть отчасти вызывающему доверие. Ее чувства были утрированы: едва знакомое казалось ей теперь очень близким. Так она приветствовала Франца Лиссауэра.

Он, видимо, догадывался о том, что творится в ее душе, благодаря тому безошибочному инстинкту, проявляющемуся у определенных тварей, едва поблизости запахнет опасностью, пищей, наслаждением или добычей. Он небрежно приподнял, приветствуя ее, свою солнечного цвета панаму и как бы в рассеянии произнес:

— Ах, и ты здесь?

— Я так рада! — ответила она.

И обняла его.

В этот момент его план созрел окончательно. Это была не слишком оригинальная затея с брюссельскими кружевами.

В ту пору бельгийские кружева ценились чуть ли не на вес золота — и были для дам подчас еще желаннее.

В результате появились бесчисленные подделки под знаменитые кружева. Поддельными кружевами наивысшего качества торговал друг Лиссауэра, Ксавье Ферренте; товар на его склады поступал вовсе не из Триеста, откуда был родом он сам, а из другого — иностранного и довольно отдаленного — порта, а именно из Антверпена. То есть эти кружева были «декларированными», как выражаются специалисты. В действительности же их скупали оптом в галантерейной лавке у Ширмера в Венских рядах. Если Лиссауэр вообще работал, то работа его заключалась в том, чтобы найти своему другу Ферренте покупателей, желательно оптовых покупателей, посредников по торговле как оптом, так и розницей, за что он от случая к случаю получал «комиссионные», но о его «долевом участии» в барышах и речи не заходило.

— В долю ты можешь войти только с капиталом, — объяснял ему Ферренте. — Без гроша — ни шиша! — добавлял он.

Это была излюбленная народная мудрость картежников из кафе у Штайдля.

А вот теперь наконец-то, после того, как он долгие годы «практически даром надрывался на Ферренте», как иногда выражался Лиссауэр, у него появился шанс вложить капитал в эти самые кружева — капитал Мицци Шинагль.

Приняв это решение, Лиссауэр начал делать вид, будто избегает встреч с Мицци и пренебрегает ею. Он выезжал на пикники с некой фрейлейн Корнгольд, посылал цветы госпоже Глязер, показывался на променаде с крошкой Брандль, опаздывая на свидания с Мицци или вовсе не являясь, и всячески давал понять, что она для него ничего не значит. Более того, он даже поговаривал, что собирается вскоре уехать, по некоторым причинам.

После того как несколько дней он держался с нею подобным образом, Лиссауэр и впрямь уехал — в Инсбрук — и отправил оттуда Мицци телеграмму: «Уехал в связи с важными переговорами, жди завтра вечером».

На следующий вечер он действительно вернулся. Вернулся не только приветливым и милым, каким уже давно с нею не бывал, но даже нежным. И вместе с тем, во всем его поведении сквозило сильное душевное волнение.

— Невероятная удача, — то и дело восклицал он. Радостного возбуждения он и не собирался скрывать. — У меня появился шанс разбогатеть!

— Ты женишься?

Это было первым, что пришло Мицци в голову. Да и как еще может мужчина внезапно разбогатеть?

— Женюсь? — переспросил Лиссауэр. — Да, может быть.

Он сделал вид, что задумался.

О брюссельских кружевах Мицци Шинагль было известно только, что они дорогие, — и ничего больше. Она едва ли отличила бы муслиновую занавеску от подвенечной фаты. В принадлежащей ей самой галантерейной лавке она побывала не более пяти раз. Однако она согласилась с тем, что кружева, которые можно достать за гульден восемьдесят, а продать за пять, — это совсем неплохой товар.

— Барыш поделим, — сказал Лиссауэр. — Пополам! Договорились?

— Договорились! — ответила Мицци, и больше она про кружева и не вспоминала.

Уже начали гасить большие светильники в вестибюле отеля. Невыразимой печалью повеяло от алавастрово-белого великолепия лестниц и перил, от кроваво-красного великолепия ковров, показавшихся внезапно кромешно-черными. Огромные пальмы в кадках выглядели кладбищенскими деревьями. Их темно-зеленые листья тоже почернели, напоминая теперь некое — вышедшее из употребления — старинное оружие. Зеленоватое газовое пламя в светильниках ядовито шипело, а большие красноватые зеркала, в рамах из поддельной бронзы, отражали Мицци Шинагль, когда она бегло и робко заглядывала в них, отражали другую Мицци Шинагль, — такую, какой она себя еще не знала и не думала узнать, такую Мицци Шинагль, которой никогда не было.

Ей стало очень грустно. В ее бесхитростной душе промелькнул на несколько мгновений быстрый отблеск того света, который делает людей более умных и проницательных блаженными и вместе с тем трагически печальными, — света познания. Она познала сейчас, что все тщетно, суетно и напрасно: не только кружева, не только Лиссауэр, не только ее деньги, но и ее сын, но и Тайтингер, но и тоска по дому, по любви, по мужчине, но и фальшивая любовь отца, но и все, все остальное… И из ее собственного сердца пахнуло вдруг лютым холодом — как из ледника, как из ледового погреба родного дома в Зиверинге, про который она маленькой девочкой свято верила, будто там, внизу, ждут своего часа зимы и вьюги.

В эту ночь Лиссауэр остался у нее, потому что наверняка чувствовал, что должен сейчас не мытьем, так катаньем заполучить ее окончательно. И Мицци Шинагль чувствовала это тоже. Она была усталой — усталой и равнодушной.

Ночью, лежа без сна, она решила завтра же вернуться. Вернуться — но куда? Дом Жозефины Мацнер еще какое-то время назад был для нее, можно считать, родным, но это уже миновало. Она вспомнила тяжелое дыхание, сладковато пахнущую благовониями бороду, желтовато-коричневую кожу, мягкие руки, жутковатую белизну белков… она вспомнила властелина Персии, виновника ее счастья. И тихонько заплакала. Это было испытанное снотворное средство.

Заснула она, когда уже начало светать.

14

Долгое время никто из окружения Жозефины Мацнер не замечал, что одновременно с телом претерпевает изменения и ее нрав. Видели только, что она стареет. Да она и сама знала это, хоть редко смотрелась в зеркало. Оно словно бы имелось у нее в голове, как в голове у иных людей имеются порой часы. Всего несколько лет назад ей, случалось, доставляли удовольствие неуклюжие дежурные комплименты постоянных посетителей заведения. Комплименты совершенно бессмысленные. Потому что за ними не скрывался хотя бы намек на желание, да и чувства в груди у самой Жозефины Мацнер они не будили. Так что комплименты эти можно было отпускать и выслушивать целую вечность, независимо от возраста, подобно тому, как не зависит от возраста представителей высшего света соблюдение принятых в их кругу условностей.

Но гляди-ка, что получается, — даже эти чисто символические комплименты, объектом которых госпожа Мацнер была столько лет, теперь произносятся все реже и реже и в один прекрасный день, а точнее в один ненастный вечер, прекращаются вовсе. И выглядит это так, будто господа посетители сговорились. Когда исчез последний гость и девицы приготовились отойти ко сну, а капельмейстер собрался снять фрак, госпожа Мацнер все же бросила беглый взгляд в зеркало за кассовой стойкой. Да, все было точно таким же, каким стало уже давным-давно: в седых волосах еще мелькали отвратительные рыжие пряди — все, что осталось от очаровательной и пикантной огненности. Над переносицей, откуда ни возьмись, нависали две толстые складки. Губы потрескались, высохли, начали отливать синевой. Глаза под страшно сморщенными веками напоминали теперь два крошечных высохших пруда. Голова переходила в плечи, будто шеи не стало. А на грудях, под толстым слоем пудры, затаились красновато-желтые пятна, похожие на раздавленных насекомых.

В эту ночь госпожа Мацнер поняла, что жизнь кончилась. Впрочем, она никогда не питала никаких иллюзий. И собиралась теперь справиться со старостью столь же мужественно, как управлялась когда-то с юностью, со своим ремеслом, со своими мужчинами, как управляла своим заведением. В каждой минуте своей жизни она отдавала себе трезвый отчет. Обуревали ее и демоны, на протяжении всего земного срока, и чуть ли не всех из них она знала по именам. Но одного своевременно распознать не сумела: падкого на одиноких старух, умеющего покорить и ожесточить их сердца и вдохнуть новую страсть, взамен угасших, — демона алчности. Она не замечала, что становится все скупее и все ненасытнее до денег.

Произошло, правда, кое-что, позволившее ей притворяться перед самой собой, твердя, будто скупость оправдана и, собственно говоря, является не скупостью, а бережливостью, — заведение мало-помалу переставало приносить доход. Как переменчива мирская мода! Заведение Мацнер она оставила своим вниманием. Появились два новых борделя: один вблизи Шерстяных рядов, другой — на Первой Таможенной улице. Да и девицы, хранившие верность госпоже Мацнер, были уже немолоды, а молодые оказались неверны. Куда подевались те времена, когда Мацнер по праву восклицала: «Все мои девочки — чистое золото!», и куда — эти золотые девочки со звонкими голосами юных пташек, называвшие ее тетушка Финхен, а то и просто Финерль? Теперь ее величали госпожой Мацнер, а девочки наводили на мысль не о золоте, а о меди, которую они еще зарабатывали. «Теперь расплачиваются одними крейцерами!» — горестно вздыхала Мацнер.

Ночами она не спала. Стоило ей лечь, как у нее возникало чувство, будто она стала полностью беззащитной, потому что страхам, конечно же, сподручнее обрушиваться на жертву сверху. Так что она сразу же поднималась и, пыхтя, устраивалась в кресле. Она часто стонала, полагая, будто от этого ей становится легче, но не тут-то было! «Как же мне плохо, если я, Жозефина Мацнер, не могу сдержать стона», — возражала она себе. Изредка Мацнер принимала снотворное, но какое снадобье в силах помочь от страха, тоски и тревоги? Мысленно она уже видела себя в приюте для бедных на Альзергарунд, в ночлежке для стариков на Бахергассе; за благотворительным столом с бесплатными обедами в монастыре Милосердных братьев; поломойкой у молочницы Дворак; наконец, в полицейском участке, у мирового судьи, а то и у судьи по уголовным делам. Ибо она не сомневалась в том, что нужда мало-помалу доведет ее до необходимости воровать, и заранее представляла себя воровкой и уже испытывала страх вора перед поимкой.

Все чаще ходила она к своему банкиру, господину Эфрусси. Его богатство, мудрое спокойствие, добросовестность, репутация, его почтенный возраст — все это утешало ее. Он был мирным старцем, расчетливо добрым, а это единственный вид доброты, который никому на свете не причиняет зла. Госпожа Мацнер садилась перед ним, в его старомодной конторе, на низкий неудобный стул, тогда как сам банкир все еще пользовался высокой конторкой с крошечным мягким сиденьем без спинки, насаженным на металлическую винтовую ножку. За конторкой он полусидел-полустоял. Из любезности к госпоже Мацнер он неизменно разворачивался к ней на своем сиденье. Но даже подвинчивая стул пониже, он все же существенно возвышался над головой собеседницы. Нечего и говорить о том, чтобы он мог заглянуть ей в глаза, потому что на голове у нее была большая шляпа, и исключительно по тихому подрагиванию фиолетовых страусовых перьев на шляпе банкир мог догадаться, согласна или не согласна с ним госпожа Мацнер.

— Ведь вы имеете, — повторял он уже в двадцать пятый раз, — «Альбатрос» за пять тысяч, приют для не имеющих подданства за три с половиной тысячи, с десятью тысячами вы в доле с галантерейной лавкой, с двумя тысячами — с пекарней Шиндлера, ваше собственное заведение — я не знаю, сколько оно стоит, но ваш нотариус наверняка это знает. И вы тоже это знаете. Вам пятьдесят три года…

Здесь госпожа Мацнер прервала его:

— Пятьдесят два, господин Эфрусси!

— Тем лучше, — продолжил он. — Итак, даже если ваше заведение больше не приносит дохода, а вам хочется не просто сидеть и стричь купоны, то вы преспокойно проработаете еще добрых восемь лет в полном расцвете сил, положим, хоть в галантерейной лавке. Откройте шляпный салон — или откупите у кого-нибудь, а вкус у вас есть.

Созерцание страусовых перьев неизменно наводило Эфрусси на мысль о шляпной мастерской.

— Но вы абсолютно уверены в этом, господин имперский советник? — вопрошала Жозефина Мацнер.

— Я могу вам это доказать, — отвечал Эфрусси и, как обычно, звонил в настольный колокольчик.

И, как обычно, являлся бухгалтер. Он раскрывал книги. Жозефина Мацнер тупо разглядывала синие цифры, красные полосы, зеленые линии — все это выглядело ободряюще. Она поднималась с места, кивала, произносила: «Господин имперский советник, вы сняли камень у меня с души», — и наконец уходила.

Однажды ей пришло в голову, что неплохо бы проверить, как идут дела в галантерейной лавке Мицци Шинагль. Еще не переступив порога, она догадалась, что в лавке, где ей доводилось бывать и раньше, что-то изменилось, и почуяла неладное. Увидела в витрине два новых зеркала в позолоченных рамах, а на стеклянной двери большую табличку с надписью: «Настоящие брюссельские кружева». А когда в глубине лавки заметила господина Лиссауэра, сердце ее буквально остановилось. Она-то знала этот тип господ по своему заведению — и иного названия, кроме как проходимцы, они не заслуживали!

— Мы давно не виделись, господин фон Лиссауэр, — начала она. — Да, весь мир нас покинул. Для господ посетителей мы уже недостаточно современны. Хотя у меня дело поставлено гораздо солиднее, чем, например, на Первой Таможенной!

— Лета, знаете ли, клонят к серьезности, — ответил Лиссауэр. — И потом, вы же видите? Я работаю здесь не покладая рук!

Да уж, это она хорошо видела. Одним из тех быстрых и острых взглядов с разворотом на 360 градусов, из-за которых в былые годы ее так боялись — у нее в заведении, в магазинах, где она имела обыкновение делать покупки, во всей округе и даже в полицейском участке, где она знала всех в форме и всех в штатском, — она обвела сейчас лавку. Да полно, разве это можно было теперь назвать лавкой — галантерейной лавкой, во всяком случае? Где миленькие крошечные коробочки с пуговицами и пуговками всех сортов, цветов, форм и размеров? Где такие хорошенькие и тем не менее очень надежные крючки и крючочки? А где гордость лавки, где само великолепие, где так называемые обшивки? И где все остальное — не имеющие особого значения, скорее даже легковесные, штучки, которые, строго говоря, покупают просто так, походя и вдобавок к основной покупке, но без которых, однако же, не может обойтись ни одна портниха в округе? И что это еще за брюссельские кружева? Кто в здешних местах, кто из тутошних покупательниц в состоянии купить брюссельские кружева? И уж не ей, госпоже Жозефине Мацнер, кто-нибудь мог бы запудрить мозги насчет настоящих брюссельских кружев! Не удержавшись, она тут же заявила Лиссауэру:

— Ну вы хорошо подчистили лавку!

— Подчистил? Вы это называете «подчистил»? — вскричал молодой человек.

И со свойственным ему — и не раз приносившим совершенно необъяснимые успехи — краснобайством принялся втолковывать госпоже Мацнер, какой расцвет переживает предприятие и сколько он уже заработал на кружевах и сколько еще собирается заработать. Как и многие, кто на протяжении относительно долгого времени не ведает осечки в нечистоплотных махинациях, Лиссауэр порой давал тщеславию взять верх над необходимой осторожностью. Хотя он знал, что не имел права вложить долю Мацнер в аферу с кружевами, но, со свойственным ему бездумным оптимизмом, не сомневался в том, что Мацнер не просто одобрит его действия, но и немедленно признает себя его сообщницей. При этом он подавил неприятную мысль о том, что счета не в порядке и что, кроме того, он успел потратить на личные нужды треть выручки. Мицци Шинагль никогда не требовала отчета. Так с какой стати могла его потребовать Мацнер?

А госпожа Мацнер уже не могла скрыть легкой дурноты. Опершись о прилавок, она попросила стакан воды и кресло. Выпила воду маленькими глотками, запрокинулась в кресле, хотя ее нещадно, словно рыцарский панцирь, стискивал корсет. Медленно пришла в себя. Вытащила шляпную булавку из огромной соломенной крыши, покрывавшей ее голову, наставила это оружие на Лиссауэра и заявила:

— Лиссауэр, подайте книгу учета. Я буду говорить со своим нотариусом.

Лиссауэр принес бухгалтерские книги. И вновь несчастная Мацнер увидела черные цифры, синие цифры, зеленые штрихи, красные линии, но на этот раз это ее не успокоило.

— А где капитал? — спросила она. — Где выручка?

— Капитал в обороте, госпожа Мацнер, — еле выговорил Лиссауэр.

Захлопнув книги, он принялся бормотать какие-то объяснения, но она уже не вникала в суть дела. До ее слуха доходили лишь отдельные выражения, вроде «Новые времена, современные деловые методы, в том числе и в торговле, никакого омертвления капитала», и тому подобное. Она с ужасом думала о том, что ее 10 тысяч гульденов безвозвратно пропали.

Госпожа Мацнер без излишних проволочек простилась, проигнорировав при этом протянутую руку Лиссауэра. Поспешила на почту. Дело приняло чрезвычайно опасный оборот. Шляпную булавку она по-прежнему сжимала в руке. Огромная шляпа раскачивалась из стороны в сторону. Преодолев страх перед непредвиденными издержками, госпожа Мацнер отправила телеграмму Мицци Шинагль в Баден. «Срочно приезжай», — написала она на бланке, потом задумалась и помусолила карандаш. Мицци Шинагль просто-напросто не приедет — и задаром пропадет дорогая депеша. Мацнер собралась уже было послать простую почтовую открытку, как вдруг один из духов-обманщиков, они же ангелы-покровители, к которым она неизменно прислушивалась, подсказал ей правильное решение. «Тайтингер ждет тебя завтра» — вот какую телеграмму она послала.

И конечно же, рано утром Мицци Шинагль приехала. После долгого отсутствия она вновь вошла в заведение Мацнер. Все здесь стало ей, между тем, чужим. В воспоминаниях дом представлялся не только изысканным, но и ослепительным. Теперь же она привыкла к изысканным домам и ослепительным анфиладам. Дом Мацнер оказался убогим, даже обшарпанным и ветхим, со своими потускневшими зеркалами, салонной люстрой, в которой отсутствовало уже немало подвесок, в результате чего она напоминала дерево с частично облетевшей листвой, с диваном, красный плюш которого пестрел большими серыми дырами, проеденными молью, с отколовшимися кусками рамы из фальшивой бронзы на зеркале, с изношенной лиловой накидкой на исцарапанной крышке фортепьяно и с пыльными гардинами на окнах. Но что означали воспоминания по сравнению с волнующим ожиданием предстоящей встречи? Скоро она увидится с Тайтингером. В сумочке у нее лежала последняя фотография сына и его последний табель с отметками, правда, весьма удручающими. Поведение было «неудовлетворительным», а прилежание — «малоудовлетворительным». До сих пор сын ухитрялся остаться в каждом классе на второй год. Самой Мицци мальчик был безразличен. В последний раз она ездила к нему на Рождество. На вокзале он сначала потребовал какао, и она отправилась с ним в зал ожидания. С аппетитом выпив какао, он тут же раскрыл чемодан и взял лежащие сверху подарки. Потом закрыл чемодан и крикнул: «Рассчитаться!» Таким был ее сын. Но за последнюю ночь она придумала добрую дюжину историй, которые следовало рассказать Тайтингеру: Ксандль, дескать, хороший спортсмен, золотое сердце, одаренный певец. А однажды он даже спас утопающего ребенка. Правда, эта история была как раз невыдуманной. Ксандль и в самом деле выудил из воды ребенка — точно так же, как он привык ловить лягушек, рыб и ящериц.

Да, все это Мицци Шинагль хотела рассказать. И вот ей начало казаться, что ждет она почему-то долго. Да, госпожа Мацнер не изволили поторапливаться. Наконец она вышла, в полной «амуниции», а вовсе не в своем обычном утреннем виде, то бишь в халате. Вышла затянутая в корсет, напудренная, с уложенными волосами. Объятие двух женщин оказалось небрежным, а поцелуй — сухим и холодным.

— Тайтингер не приедет! — сразу же объявила Мацнер. — Его задержали но службе.

Мицци Шинагль, тяжело вздохнув, вновь опустилась на диван.

— Но… но… — залепетала она, на некоторое время замолкла и наконец подыскала жалкое утешение: — Но ведь он хотел меня видеть?

— Да, — ответила Мацнер. — Но пока его задержали по службе. Да ты можешь ему написать! У тебя же есть адрес.

Мицци оставалась на диване. Мацнер стояла перед ней грозная, похожая на жандарма.

— Мне нужно серьезно поговорить с тобой, — приступила она к делу. — Ты обманула меня, ты и твой Лиссауэр. Вы меня обокрали, вы меня ограбили. И все за мою доброту. Я ведь была тебе как мать. И называла тебя золотой девочкой. А вы растранжирили мои деньги. И ты сейчас немедленно отправишься со мной к нотариусу. И не вздумай убежать, не то плохо будет!

Мицци Шинагль была ни жива ни мертва. Казалось, ее мозг внезапно прекратил функционировать, да и сердце тоже, зато воспрял великий и безымянный страх. Но и страх иногда просветляет сознание — и Мицци Шинагль припомнила историю с кружевами, и все бумаги, которые подсовывал ей Лиссауэр и которые она подписывала не читая, и в памяти ее всплыла давно услышанная и давно забытая фраза, а звучала она так: «Если меня поймают, то тебя посадят!» И вот, значит, дело дошло до этого.

Она встала, она тронулась в путь. Уже как арестованная безвольно вышагивала она рядом с неумолимой Мацнер.

15

В следующие несколько недель Жозефина Мацнер почувствовала прилив свежих сил. Эти силы отнюдь не омолодили ее, а напротив, лишь обострили внешние признаки стремительно надвигающейся старости. Сама она этого, однако же, не замечала — и ощущала себя легкой, здоровой, довольной жизнью и помолодевшей. Ей казалось, будто она обязана решить важную задачу, а именно спасти свои деньги; или же, при другом повороте событий — что нравилось ей еще сильнее, хотя, в то же самое время, и огорчало, — отомстить за потерянные деньги. Грандиозный прилив ненависти переполнял ее, согревал, можно сказать, воспламенял. Ею двигал кипучий гнев. Ее дни, ее ночи изменились теперь, на смену привычному ритму жизни, размеренному и бессмысленно вялому, пришел иной. Теперь она спала крепким здоровым сном без каких бы то ни было сновидений и поднималась наутро полная сил и готовая к очередным свершениям. Она обнаружила в себе завидную способность понимать и толковать законы, разговаривать с адвокатами и разбираться в их речах. Адвокатов у нее было, для верности, двое: придворный и судебный адвокат доктор Эдон Зильберер и, вдобавок, доктор Голлитцер, стряпчий по особым делам, связанным с припрятыванием концов в воду, причем последнего она наняла не столько ради предстоящего процесса, сколько для приятного и вместе с тем поучительного времяпрепровождения. Потому что у придворного и судебного адвоката могло найтись для нее не больше получаса — и то через день, — тогда как Голлитцера можно было использовать хоть круглыми сутками. Строго говоря, она держала Голлитцера из-за недоверия к доктору Зильбереру.

Именно Голлитцер объяснял ей, как следует держать себя со знаменитыми адвокатами. Не кто иной, как Голлитцер, сообщил ей подробности приватной жизни судей, разложил пасьянс шансов, предоставляемых законом, и просветил насчет таящегося в законе коварства. В его сумрачной конторе на Вазагассе, 43, на 4-м этаже, она и сама начала превращаться в порядочную судейскую шельму. Испытывая при этом сладострастный восторг, как никогда в жизни.

Много запретных и даже наказуемых страстей изведала она в молодости и в зрелости, но подлинное сладострастие познала только теперь, на Вазагассе, — познала, обнаружив, что как раз те законы, перед которыми она всю жизнь испытывала инстинктивный трепет, могут оказаться послушны ей, как прирученные псы. Всю жизнь она прожила с ложным представлением о том, что женщины вроде нее стоят вне закона, что они обречены произволу и прихотям любого полицейского комиссара. В глубине ее души с давних пор дремала тоска по полностью легализированному существованию. Уже многие годы она надеялась, что когда-нибудь, как только у нее появятся деньги, она сможет пожить в благодетельной гражданской сени закона, где-нибудь подальше от своего заведения, которое следует выгодно продать при первом же удобном случае; пожить как Жозефина Мацнер — частное лицо без определенных занятий, пожить при деньгах и без малейшей опаски. И вдруг возникла именно что опасность остаться без денег. Без денег! В конце долгой жизни, проведенной по ту сторону закона. Какое ужасное состояние для стареющей женщины, возмечтавшей хоть теперь, в старости, ступить на защищенную законом территорию и обрести все блага и права гражданства! Да, но тем не менее: законы работают сейчас на нее, оба адвоката в этом не сомневаются. Госпожа Жозефина Мацнер трактовала теперь законы не как жертва, не как сторонняя наблюдательница, но как своего рода носительница и правопользовательница.

Кроме ловкого стряпчего Голлитцера, ее поддерживал также старый друг, агент тайной полиции Седлачек. О, она давно уже вела себя с ним не так, как раньше, — не как особа, находящаяся в известном смысле вне закона, но почти как равная. Долгие часы проводила она с Седлачеком в его бюро на Шоттенринг. А его агенты меж тем рыскали по городу, по всей империи. Крупное дело: поддельные брюссельские кружева, изготовленные в Вене, посланные оттуда в Триест, из Триеста — в Антверпен, а из Антверпена — обратно в Вену. Седлачек тоже постарел и устало притих. Его связанная с высшим светом служба ему разонравилась. Трое детей его — сплошь мальчишки — подрастали с чудовищной быстротой. С чудовищной быстротой старела жена. С чудовищной быстротой старел и он сам, он сам. Ему позарез требовалось «жирненькое дельце», чтобы продвинуться по службе и наконец-то получить возможность осесть где-нибудь в Граце, Инсбруке, Линце, Брюнне, Праге или Ольмюце начальником полицейского управления. Сам он был родом из Козловица — и хотя уже долгие годы жил в Вене и в силу своей профессии проник в высшие сферы, теперь, начав стареть, более всего хотел перебраться в Ольмюц — большой, но не слишком большой город, как раз то, что нужно. На пенсию ему хотелось выйти в чине обер-инспектора.

А эта история с кружевами вполне годилась на то, чтобы ее раздуть, и сама судьба, казалось Седлачеку, вывела его на этот след — причем давным-давно, можно сказать, с самого начала. Да уж, давным-давно! Шах персидский (от которого Седлачек тоже получил орден, по представлению начальника полиции, за свои заслуги в обеспечении личной безопасности высокого гостя) уже готовился, как писали в газетах, нанести в Вену новый визит.

Судебный репортер Лазик из «Кроненцайтунг», близкий друг Седлачека, полагал, что именно сейчас как никогда уместно — и в интересах полиции, кстати, тоже — раздуть историю с кружевами в своего рода аферу века. И впрямь, все необходимые для колоссального скандала элементы здесь присутствовали: среда — на стыке высшего света, полусвета и низов, сказочное происхождение богатства, о чем, разумеется, можно будет поведать лишь намеками, но все же не без изрядной пикантности, жизнь Мицци Шинагль — несколько лет в роскоши и нынешнее падение, авантюрист Лиссауэр, взятый крупным планом, значение и назначение брюссельских кружев как таковых, разоблачение многолетних махинаций фирмы в Триесте и, наконец, гениальная бдительность венской полиции, а точнее, инспектора Седлачека. Более чем достаточный материал для судебного репортера Лазика!

Весь мир жил тогда в глубоком и всеобъемлющем мире. В газетах империи можно было прочесть придворную и светскую хронику, сообщения о предстоящем празднике извозчиков, очерки о Лысой горе, о подземельях собора Святого Стефана, отчет о сельском празднике в Загребе, статьи о видах на урожай табака у бравых швабов в Банате, извещения о воинских маневрах в окрестностях Лемберга, описание детского бала в Пратере под попечением одного из августейших высочеств, отчет о соревнованиях по игре в кегли представителей объединенного профсоюза мясников, столяров и сапожников, и прочее в том же роде, — череда мирных, веселых, бессмысленных событий, происходящих в стране и за рубежом. Крупные судебные процессы, особенно уголовные, случались в то время редко, и судебные репортеры чаще сидели в Гринцинге у Шопфнера, чем в кафе на Шоттенринг, рядом с полицейским управлением. История о брюссельских кружевах, печатавшаяся ежедневно фельетонами с продолжением в следующем номере, приукрашенная, обновленная, снабженная пикантными деталями и намеками, стала самой настоящей сенсацией.

Сам процесс длился, правда, всего два дня. Стояло начало сентября, ясное лето мирно переходило в золотую осень. В зале судебных заседаний было душно, зрителей, однако же, набилось много. Из предварительного заключения был доставлен только один из обвиняемых — Франц Лиссауэр; его заказчик из Триеста исчез. Фрейлейн Мицци Шинагль до суда была оставлена на свободе. На суд она пришла с адвокатом. Известная фирма Зайдман, много лет торговавшая настоящими бельгийскими кружевами, сочла себя пострадавшей и подала в суд исковое заявление о возмещении ущерба. Эту фирму, как и госпожу Мацнер, представлял придворный и судебный адвокат доктор Зильберер. Складывалось впечатление, будто Мицци Шинагль суждено потерять остатки недавнего богатства. Защитник Лиссауэра старался убедить суд в том, что Шинагль, в силу присущего ей женского демонизма, совратила своего легкомысленного возлюбленного. У нее ведь, по его словам, было темное прошлое. Сделавшись богатой женщиной благодаря некоему счастливому случаю в духе волшебных сказок Востока, она всего за несколько лет преступно промотала большую часть состояния, практически забросила своего сына — внебрачного, разумеется, — посещая его наспех всего раз в году, а в конце концов — иначе ведь и быть не могло — превратила влюбленного в нее мужчину в безвольное орудие и втянула его в преступление.

Мицци Шинагль мало что понимала из говорящегося и происходящего в зале суда. Время от времени все казалось ей безобидным — еще безобиднее, чем когда-то в школе. Ведь она припомнила, что нечто похожее уже разыгралось некогда в школе, в начальной школе. На уроке ее вызывали, она поднималась с места, но оказывалась в состоянии ответить не на все вопросы, а только на некоторые. Услышав особенно трудный вопрос, просто-напросто замыкалась в себе. В горле стоял ком, слезы выступали на глазах, ей приходилось сморкаться в платочек, а веки, разъеденные солью слез, горели, как обожженные. И вот теперь то же самое повторилось в суде. Она плакала, часто замолкала, в отчаянии и смущении отвечала «Да!», когда прокурор заманивал ее в очередную ловушку, и отвечала «Нет!», когда защитник бросал ей спасательный круг. Удивляло ее лишь одно — неумолимая жестокость мужчин, всего загадочного мужского пола как такового, который она, между прочим, как ей казалось, совсем неплохо успела узнать, если только опыт способен снабжать нас знаниями. Но ведь на здешних мужчинах были мантии, они выглядели странно — как церковные капелланы или торжественно нарядившиеся гермафродиты. В салон Мацнер они приходили, одетые совсем по-другому.

Защитник Лиссауэра спросил своего клиента:

— Как часто Мицци Шинагль требовала от вас крупные суммы?

— Самое меньшее, раз в неделю, — ответил тот без запинки.

— А почему вы должны были снабжать ее деньгами? — Лиссауэр молчал понурив голову. — Отбросьте ложный стыд? Потому что иначе Шинагль отлучила бы вас от ложа, не так ли?

Лиссауэр горько вздохнул.

— Это неправда! — пронзительно выкрикнула Мицци, но у отчаяния неприятный голос и его так просто спутать с голосом отъявленной лжи.

Для госпожи Жозефины Мацнер этот день стал самым главным в жизни. На вопрос о семейном положении и профессии она ответила:

— Не замужем, кассирша.

— Зарегистрирована как содержательница публичного дома на Виден, — поправил председательствующий.

Неблагодарность, одна только черная неблагодарность в ответ, заявила госпожа Мацнер. Ко всем девицам она относилась с одинаковой добротой. Тут госпожа Мацнер заплакала. Она не просит у высокого суда ничего. Ничего, кроме своих денег. Она просит о снисхождении. И все же фиолетовые страусовые перья, приколотые в этот день к краю шляпы булавкой в форме лилового попугая, покачивались самым угрожающим образом. И острые булавочные иглы справа и слева сверкали весьма недвусмысленно. На левой руке тяжело и многозначительно повис раздувшийся ридикюль из светло-голубого шелка. В мочках ушей блестели бриллианты.

— Можете идти! — сказал председатель суда, оборвав ее на полуслове. До госпожи Мацнер, опоенной и одурманенной отзвуком собственных речей, это дошло не сразу. — Достаточно! Можете идти, — повторил председательствующий.

Она наконец поняла, низко поклонилась, вновь встала во весь рост и выкликнула:

— Только о снисхождении!

После чего вышла не глядя по сторонам.

Инспектора Седлачека тайно предупредили высокие полицейские инстанции, что он обязан не раскрывать тайну происхождения денег Шинагль. Он поведал суду — и на душе у него при этом немного потеплело, — что по роду своих профессиональных занятий обязан был с давних пор наблюдать за обвиняемой. И считает, что речь в ее случае может идти не об осознанном преступлении, а о преступном легкомыслии.

Сумма, на которую претендовали потерпевшие в качестве вознаграждения за понесенный ущерб, составила в целом 24 тысячи гульденов. Адвокат Мицци Шинагль заверил суд в том, что его клиентка может выплатить только те 15 тысяч, которыми на данный момент еще располагает. Тем самым он спас для нее 5 тысяч на жизнь и, понятно, не забыл о собственном гонораре.

Тем не менее ее посадили. Лиссауэр был приговорен к трем годам каторги, Шинагль получила шестнадцать месяцев тюрьмы.

Она разрыдалась. Шесть месяцев, год, десять лет или пожизненное заключение, — это ей было сейчас безразлично. Защитник пообещал ей сделать все возможное для досрочного освобождения.

— Да не надо мне этого, — возразила она.

На долгом пути из суда в тюрьму она уже не плакала. В коридоре пахло сырым грязным бельем, помоями и баландой со дна котла. В маленьком помещении ее раздели, поставили на весы, измерили рост. Сестра милосердия принесла ей синий тюремный халат. Мицци надела его. Равнодушно понаблюдала за тем, как другая монашка тщательно упаковала красивый темно-синий английский уличный костюм, высокие ботинки на пуговках с лакированными носами и розовый ридикюль в картонную коробку и прицепила к ней жестяной номерок. Ей велели сесть спиной к двери. Мицци услышала, как отворили дверь, но обернуться не осмелилась. Нечто железное, лязгающее и бряцающее, приблизилось к ней сзади, теплая рука и холодный металл прикоснулись к ее голове одновременно. Она пронзительно закричала. Монашка взяла обе ее руки в свои.

По помещению клочьями и прядями полетели ее пепельно-белокурые молодые волосы. Голому темени сразу же стало холодно. Шпильки и гребни забрала монашка.

Ей принесли синий чепец, велели его надеть. Она огляделась по сторонам в поисках зеркала, но такового не обнаружила. Это ее поразило. Мицци велели встать, и она поднялась с места. Повисла на руке у сестры милосердия, сандалии Мицци застучали по каменному полу тюремного коридора. Звякнули ключи. Тусклый свет сочился из редких, высоко расположенных люков; слышно было, как где-то щебечет птица.

Камера № 23 была пуста, хотя в ней и стояли две койки.

— Выбирай, детка, — сказала сестра.

Никакого другого утешения предложить она не могла — только право выбора между двумя койками, левой и правой. Мицци Шинагль упала на левую. И тотчас заснула.

Через час ее разбудили. Появилась соседка по камере. Магдалена Кройцер, бывшая акробатка на канате, а в последнее время — владелица карусели в Пратере, о чем она не преминула сообщить товарке по несчастью.

16

И через два дня после суда у госпожи Мацнер оставалось достаточно поводов для ликования в связи с внезапно обрушившейся на нее славой. Она еще была наполовину в тумане после участия в многодневном процессе, она вспоминала допросы, показания и собственный призыв к милости судей, исполненный великолепия и великодушия, и все же уже начала смутно, сбивчиво и тем не менее радужно грезить о будущем. Но общественного внимания — и упоения, которым оно оборачивалось, — хватило лишь на два дня, потому что ровно столько продолжили писать о сенсационном процессе — да и то во все более коротких заметках — газеты. Госпожа Мацнер, не скупясь, скупала всю периодическую печать. Соседи и знакомые также снабжали ее газетными вырезками. Но на третий день, словно по мановению злого волшебника, газеты как воды в рот набрали: во всяком случае, о брюссельских кружевах они больше не упоминали. Сколько газет ни накупила госпожа Мацнер в этот день, нигде не нашлось ни словечка, напоминающего о процессе хотя бы отдаленно. Госпоже Мацнер почудилось, будто она ступила в замкнутый круг, со всех сторон на нее навалилась пугающая тишина, какая, бывает, царит на кладбищах и, может быть, еще в подземельях. Нет! Не сама она ступила в порочный круг зловещего безмолвия — ее туда втолкнули силком! Госпожа Мацнер испытала ужас и тоску, одолевающие всех, кого бросили или предали: сначала озадаченность, удивление, ничегонепонимание и обманчивая надежда на то, что всего лишь видишь страшный сон, потом болезненное осознание того, что все происходит наяву, потом горечь, бессилие и наконец потребность отомстить. Она спрятала оскорбительные для себя, ровным счетом ничего не говорящие газеты, чтобы они не попались на глаза какой-нибудь из ее девиц. Спустившись вниз, в переулок, постояла некоторое время у ворот, чтобы набраться сил и принять гордую осанку, не оставлявшую ее на протяжении последних недель, тогда как теперь она вдруг заподозрила, будто выглядит сломленной и согбенной. Прежде всего нужно сделать так, чтобы о ее драме нельзя было догадаться по внешнему виду. Она пошла по лавкам за всяческими покупками, хотя, строго говоря, ей ничего не было нужно. Что-то заставляло ее глядеть на людей с исполненным подозрения любопытством: уж не от них ли исходит та мертвенная и ненавистная тишина, которая правит бал в газетах. И крендельки ей не требовались — аппетит у нее давно пропал и она думала, что никакой кусок никогда больше не полезет ей в горло. И крючки были ни к чему — перешивать старые платья она не собиралась. И пуговки для ботинок, и лента на корсаж, и гребень, и лесные орешки. Но она приобретала все эти вещи, возводя вокруг себя целые баррикады из покупок, завернутых в газетную бумагу, в «беспринципную» и предательскую газетную бумагу. Взгляд ее упал на кулек, в который завернули орешки: жирным шрифтом там значилось: «Процесс о брюссельских кружевах». Прошло три дня — и в эти газеты уже заворачивают орехи! Нетрудно представить себе, какая участь ожидает газетные листы в дальнейшем! Висеть им, разрезанным на ровные восьмушки, пачками на гвоздике в уборных — в каждом кафе, в любой пивной.

Госпожа Мацнер еще пыталась разговаривать с продавцами в своем всегдашнем снисходительно-высокомерном тоне. Но ей уже казалось, что былой уверенности, автоматически вызывающей ответное уважение, от нее уже не исходит. Да и впрямь люди начали разговаривать с ней не без фамильярности, и не заметить этого было просто нельзя. Профессиональные наблюдательность и чувствительность не давали ей возможности на сей счет ошибиться; госпожа Мацнер заподозрила, что стала теперь еще более незначительной особой, чем была до начала истории с брюссельскими кружевами.

— Ну вы же всего достигли, — сказал ей Эфрусси. «Всего», сказал этот человек. Наверняка он имел в виду только деньги…

Через несколько недель она мысленно подписала капитуляцию. Дела в заведении было уже не поправить. Шампанское она покупала теперь не у придворного поставщика Вейнбергера, а у Баумана на Мариахильфе. Да и зачем? Старые добрые клиенты практически перестали бывать в заведении. А если и появлялись, то казались ей сильно переменившимися, суетливыми, чуть ли не жалкими. Стали поблекшими и пожелтевшими копиями себя прежних. Клиенты подсыхали, лица и телеса не молодых уже девиц увядали, фрак тапера покрылся чуть ли не плесенью, обои неумолимо отслаивались от стен, диван жалобно стенал, стоило на него кому-нибудь хотя бы присесть, на поверхности зеркала множились слепые пятна, и даже уборщица Клементина Вастль уже страдала подагрой. Этому горю было уже не помочь. Госпожа Мацнер подчинилась суровому требованию времени. Она продала дом. Он стал дешевым филиалом «великосветского» заведения на Цольамтштрассе.

И даже это расставание не принесло ей дополнительных страданий. Ранним осенним вечером, в сумерках, в короткий промежуток между заходом солнца и наступлением полной тьмы, в час, когда зажигают фонари, она села в фиакр и поехала прочь. И даже не оглянулась. Девицы не принадлежали ей больше. Они перешли в подчинение к хозяевам с Цольамтштрассе.

Поначалу госпоже Мацнер казалось, будто она уже свела счеты с жизнью, но она обманывала себя и сама понимала, что обманывается. Ибо вместо того чтобы, как она предполагала раньше, удалиться куда-нибудь в безопасную глушь, в какую-нибудь провинцию, где ее никто не знает и сама она тоже никого не знает, госпожа Мацнер ни с того ни с сего решила остаться в Вене, причем в центре Вены, в так называемом старом городе. Скупость и алчность самым натуральным образом смешались в ее душе со страхом: она боялась, что, удалясь от мира, окажется подвержена старению, а затем и смерти еще быстрее. Кроме того, она опасалась расстаться с заветным местом, в котором хранился ее капитал. Ей казалось, будто, покинув свои деньги, она совершила бы по отношению к ним преступление и деньги осиротели бы, как беспомощное дитя. Нет, она никуда не уедет! Наоборот, снимет квартиру в самом сердце города, на Язомирготтгассе.

В первые дни она чувствовала себя на новом месте несколько бесприютно, и хотя с юности прекрасно знала центральную часть столицы, чудилось ей порой, будто она попала вовсе не в Вену. Другими стали теперь магазины, другими — вывески. Даже здешние животные — лошади, собаки и кошки, — даже птицы были не те, что на Виден. Словно дрозду из Первого округа никогда не пришло бы в голову искать пропитания в Четвертом. Немного побаивалась она и двух комнат своей новой квартиры — они казались ей чересчур просторными и слишком дорого обставленными. Ни к одному предмету в этой квартире она не могла прикипеть сердцем. При взгляде на мебель госпожа Мацнер вспоминала о том, что должна вносить отдельную плату «за амортизацию», и хотя размер этой платы был обговорен заранее, ей всякий раз казалось не только, что она переплачивает за износ, которого на самом деле не происходит, но и что сама эта плата постоянно растет. Растет в силу составленного с необъяснимым коварством контракта. Чтобы чувствовать себя в непривычном окружении немного уютнее, она забрала из банка Эфрусси 500 гульденов наличными: половину золотом, половину в банкнотах. Так она, по крайней мере, знала, что вечером по возвращении домой после долгих бесцельных скитаний по улицам, после часов в полудреме, проведенных на какой-нибудь скамье в городском парке или в саду возле ратуши, ее ожидает что-то приятное. Сдала ей эту квартиру вдовая майорша, решив перебраться к зятю в Грац. И госпожа Мацнер словно бы унаследовала, пусть только отчасти, уважение, которым по статусу пользовалась былая хозяйка квартиры у привратника, у соседей по дому и у их прислуги. Хотя, согласно бланку для прописки, она и значилась незамужней, но тем не менее была признана частным лицом. Да и выглядела она женщиной при деньгах. Никто ее здесь не знал. У нее были приличные манеры, с полдюжины хороших платьев, три короба со шляпами, добротное белье из отличного полотна. Привратница прибирала в комнатах. Иногда она рылась в ящиках, ища письма или документы, но ровным счетом ничего не могла отыскать: ни завалявшейся фотографии, ни сберегательной книжки. В конце концов привратница прекратила поиски и впредь решила держать новую жилицу за одинокую, состоятельную и несколько скрытную особу, полагая при этом, что в один прекрасный день все равно удастся узнать о ней что-нибудь поподробнее.

Деньги — банкноты в бумажнике, а золотые монеты в плетеном серебряном кошельке — госпожа Мацнер хранила в старом чемодане, доставшемся ей еще от родителей. В прочном кованом чемодане на колесиках. Возвратясь домой, она доставала из ридикюля ключ, отпирала висячий замок, выдвигала железные стержни из петель и откидывала тяжелую крышку чемодана. Открывала сперва бумажник, потом серебряный кошелек, горестно вздыхала из-за того, что денег так мало, тут же припоминала, что здесь, строго говоря, лишь малая толика ее состояния, вздыхала вновь — на этот раз с облегчением. Снимала шляпу, захлопывала чемодан, запирала его и шла вниз, к привратнице, чтобы та, как всегда, расстегнула ей крючки на платье. Потом, набросив шелковую пелерину, возвращалась к себе на второй этаж. Еще на лестнице ей всякий раз приходило в голову, что она, честно говоря, поступает легкомысленно, доверив все деньги частному банку. Решала назавтра вновь зайти к Эфрусси. Но для этого было необходимо чрезвычайное мужество. Поэтому она неизменно возвращалась к привратнице и заказывала принести ей кружку пива — пльзенского, «Латер» или «Окоцимер», — чтобы легче заснуть, как она говорила, а на самом деле — чтобы с помощью пива уже сегодня набраться мужества и решимости на завтра.

На следующий день она сидела в конторе у Эфрусси. Но от вчерашней решимости не оставалось и следа. Мягкий, умный голос банкира, восседающего высоко над ней на своем вращающемся стуле, медленно опускался на поля ее большой шляпы. Недоверие ее сразу же полностью исчезало. И за деньги свои она больше не боялась. «Если вы доживете даже до ста двадцати лет, госпожа Мацнер, — говорил обычно Эфрусси, — с голоду вы не умрете. И будете иметь вполне приличные похороны с катафалком, с четверкой вороных в упряжке, если вам угодно, да и наследничкам кое-что останется».

— Спасибо большое! Спасибо за разъяснения, — отвечала тогда госпожа Мацнер. — Разрешите откланяться, господин имперский советник!

Она приближалась к его вертящемуся стулу и подавала снизу вверх руку. Шла потом, если было тепло, в городской парк, на «пятачок», и садилась неподалеку от метеобудки. В такие утешительные дни она позволяла себе немного погодя зайти в пивную гостиницы Григль на Випплингерштрассе.

Осень в тот год стояла долгая, теплая, благодатная, серебряная. В ресторане Народного суда во второй половине дня играл военный духовой оркестр Тевтонского ордена. «Концертировать» он начинал ровно в пять. Но если прийти на четверть часа раньше и заказать кофе со взбитыми сливками, то можно не платить надбавку в 5 крейцеров за музыку, а только 30 крейцеров за кофе и еще 15 — за ром-бабу. Конечно, и это было расточительством, но его можно было себе позволить. Зато военный оркестр доставлял госпоже Мацнер бесценное наслаждение: она упивалась грустью. Эти часы в жизни госпожи Жозефины Мацнер можно было назвать поэтическими, ибо, внимая оркестру, она испытывала блаженную и ужасную дрожь печали, благодатную боль, утешительную и, вместе с тем, уничижительную уверенность в том, что все уже позади. Горечью можно было упиваться, в ней можно было купаться. Музыка звучала на давно забытые лады: польки и мазурки тех лет, когда Жозефина Мацнер была еще девочкой-подростком, юной девицей, надеющейся выйти замуж за станционного смотрителя Ангера. Она уже не любила его, давно уже не любила, да и как же иначе? Но по-прежнему любила свою юность и даже тот способ, который она использовала, чтобы ее растратить. Остальные девицы, с которыми она познакомилась позже, уже «работая» у Женни Лакатос в Будапеште, все до одной погибли, так или иначе, погибли. И обо всех этих девицах она тоже думала с грустью. Лишь она одна оказалась в состоянии выстроить то, что называется существованием. Она кое-чего добилась и кое-что было ей по плечу. Ну а что сейчас? Ах, игра оркестрантов Тевтонского ордена пробуждала нежные и сладостные воспоминания о былом, помогала смириться со старостью, смягчала горечь и скорбь, а когда музыка замирала и оркестранты в военной форме собирали пульты, ноты и инструменты, в эти минуты мелодии, ими исполненные, еще витали в воздухе и парили в небесах, и длилось это долго, и деревья в Народном саду с уже увядающими золотыми листьями шумели в унисон с внутренним голосом госпожи Мацнер и повторяли по-братски утешительно, хотя и беспомощно: «А теперь? А что теперь?»

Однажды под вечер, когда госпожа Мацнер предавалась наслаждению кофе, ром-бабой и музыкой разом, она вдруг услышала: «Бог помочь, тетушка Финни!» Голос был немного гнусав и надменен — голос господина из хорошего общества, тотчас установила она, не выходя из транса, в котором пребывала. Она подняла глаза. Да, так и есть, один из этих господ, знакомое лицо, сразу и не вспомнишь, откуда она его знает. И вдруг она поднялась, вернее вскочила, — воспоминание заставило ее отреагировать так, словно дело происходило у нее в заведении — в салоне или за кассой.

Да-да, это был он — это был барон Тайтингер, правда, в штатском платье. Зеленую охотничью шляпу он, приветствуя ее, не снял. А только стоял с улыбкой на устах — и зубы у него молодо блестели. Но именно по молодому блеску зубов госпожа Мацнер поняла, что что-то другое в нем изменилось. И через мгновение сообразила, что именно: усы ротмистра стали почти совсем седыми, про такие, пожалуй, уже и не скажешь: «С проседью»… Госпожа Мацнер осталась на ногах, из былого уважения к ротмистру, но также, не в последнюю очередь, из своеобразного почтения к претерпевшим метаморфозу усам.

Барон быстро огляделся по сторонам и, не обнаружив поблизости ни одного знакомого лица, осведомился: «Вы позволите, госпожа Мацнер?» — и уселся. Снял зеленую шляпу, и тут госпожа Мацнер увидела, что голова барона поседела еще сильнее, чем усы, — она была почти белой. Сама госпожа Мацнер все еще не села на место — теперь не столько от почтительности, сколько от изумления. Неужто годы летят так быстро? Или для одного они летят быстрее, чем для другого? И может, барон болеет? Или несчастен? «Садитесь же!» — сказал он, и она присела, осторожно и чопорно, на краешек стула и оперлась локтями о маленький столик. Эта поза показалась ей достойной истинной дамы и сообразной сложившимся обстоятельствам.

— Ну и как там у вас — все еще весело? — начал ротмистр.

— У меня? Заведение продано, господин барон, я уже не прежняя тетушка Финни, я больше не фрау Мацнер! Я снова фрейлейн Мацнер, как двадцать лет назад! Я живу на Язомирготтгассе, считаюсь незамужней дамой и частным лицом, и ни одна собака не вспомнит обо мне. Ах, господин барон, эти старые добрые времена! Не так ли? А теперь — одиночество!

Она сделала паузу и вздохнула.

— Продолжайте же, продолжайте! — воскликнул барон с такой живостью, будто прослушанное им вступление сулило целый букет историй, одна другой веселее.

Госпожа Мацнер начала рассказ, строго придерживаясь последовательности происшедших событий. В результате вышло разве что не военное донесение. Дойдя до истории с брюссельскими кружевами, она несколько раз запнулась на полуслове:

— Мицци Шинагль… ну господин барон ведь знают…

После чего всякий раз возникала новая пауза.

Что да, то да! Имя Мицци Шинагль будило в душе у ротмистра всякого рода неприятные чувства.

— И я еще просила высокий суд о снисхождении, — продолжила меж тем Мацнер.

Она ждала хотя бы самой малости восхищения, толики признательности, какого-нибудь поощрительного слова или хотя бы взгляда. Но ротмистр, судя по всему, пропустил главное мимо ушей. Ни с того ни с сего он уставился куда-то вверх, на пожелтевшие кроны деревьев. И, будто сорванный этим взглядом, широкий лист каштана, золотой и засохший, плавно и медленно закружился в воздухе и опустился в конце концов на край широкополой шляпы госпожи Мацнер. Барон принялся рассматривать желтый лист на фиолетовом бархате. Почему ему сейчас пришел на ум Кагран? Почему вдруг Кагран?

— А теперь она сидит!

И, произнеся это, госпожа Мацнер вновь вздохнула.

Да, он вспомнил. Несколько недель назад ему пришлось в канцелярии расписаться в получении письма. Это было заказное письмо, надписанное хорошо знакомым почерком, а красный штемпель на конверте гласил: «Прочитано: допущено цензурой!» От этого штемпеля несло «скучной историей», несло даже сильнее, чем от знакомого почерка. Сине-зеленый, отвратительно дешевый конверт наводил на мысль о бедности и, вместе с тем, о правосудии. Ротмистр расписался, рассеянно вскрыл конверт и бросил один-единственный взгляд на оттиск в верхней части листа. «Женское исправительное заведение, Кагран» — значилось там. На этом его любопытство оказалось удовлетворено. Тем более, что это чувство не было ему особенно свойственно. Подобное письмо, с таким вот нелепым, жалким и прежде всего «скучным» заголовком, относилось к тем необъяснимым явлениям, которые время от времени преследовали барона Тайтингера, — и таковы были, например, письма управляющего его поместьем Бранделя, счета кельнера Райтмайера, какие-то бесполезные сообщения от бургомистра Оберндорфа, поблизости от которого находилось его имение. Все эти явления были чуть ли не оккультного свойства. Они не имели ничего общего ни с любовью, ни с высшим светом, ни со службой, ни с лошадьми. Все это было не просто «скучно», но и «обременительно», что означало для него высшую степень скуки.

— Продолжайте же, продолжайте! — сказал барон, приняв твердое решение пропустить все дальнейшее мимо ушей.

После долгих недель в глуши он вновь, собравшись с силами, отправился в Вену. И вновь, как это уже не раз бывало после той памятной и злосчастной аферы с шахом, закончившейся бесцеремонным отзывом в полк, его охватила сильная, опасная и загадочная тоска, имени для которой он подыскать не мог. То была диковинная смесь боли, стыда, влечения, любви и ощущения полной потерянности. В такие минуты ротмистр вполне отчетливо сознавал собственную легковесность, его точило раскаяние, острые зубки которого он ощущал чуть ли не физически. И понапрасну вопрошал он себя тогда о том, почему сделал в жизни одно и не сделал, чтобы не сказать упустил, другого. И все происшедшее с ним с момента поступления в полк представлялось ему бессмысленным. Он пытался едва ли не силком направить поток воспоминаний в сторону кадетского училища, в сторону матери и отца, но воспоминания не повиновались ему, они упорно устремлялись вперед и неизменно упирались в историю с графиней В., шахом, «очаровательным» Кирилидой Пайиджани и ужасным Седлачеком в котелке, — упирались, чтобы тут же начать кружить вокруг этих четверых. Постыдная история уже давным-давно была похоронена, ни один человек так и не узнал о ней: ни полковник, ни товарищи по полку. Но что пользы было самому Тайтингеру? В его жизни имел место эпизод, о котором он не посмел бы заговорить никогда и ни с кем. Память об этом эпизоде циркулировала в крови, как какое-то инородное тело, подступая время от времени к самому сердцу, давя на него, искалывая, буравя насквозь. В такие минуты было только три выхода: либо бежать в Вену — в город его былого блеска и неизбывного позора, либо напиваться, либо… либо застрелиться. Спасением для него могла бы стать война, но на всем белом свете царил сытый, уютный, веселый мир…

И вот он узнал: из тюрьмы ему написала Мицци. Ему! Из тюрьмы! Это чем-то напоминало тогдашнее фамильярное приветствие отвратительного шпиона Седлачека. И подобная неприятность может повториться в любой момент! Каким образом прикажете предотвратить ее? Сколь бы слабо ни разбирался бедный Тайтингер в законах мира штатских, он знал все же, что заключенным разрешено посылать письма на волю. Начальник тюрьмы предварительно прочитывал их. Читал он, выходит, и последнее письмо Шинагль… Тайтингер по-прежнему глазел на золотой лист, опустившийся на фиолетовое поле шляпы Мацнер. Ах, эта цветовая гамма не будила в нем сейчас поэтических ассоциаций. Но как раз в это мгновение он внезапно почувствовал странную, можно сказать, смехотворную нежность к жалкому листу. Он возвещал о наступлении осени, разумеется! Сколько раз барон видел опавшие листья, которые возвещают о наступлении осени! Но этот лист, этот и только этот, возвещал ему, барону Тайтингеру, и только ему, о том, что наступила предназначенная лишь ему одному осень. И ему тут же стало знобко.

Он вдруг услышал позвякивание сабли, испугался, было, что кто-нибудь из знакомых офицеров может увидеть его за одним столом с Мацнер, достал часы и сказал, неожиданно для самого себя, прервав тем самым сплошной поток излияний и сетований недавней хозяйки борделя:

— Я должен идти. Мы встретимся завтра в это же время — но где?

Он немного подумал: где можно посидеть тихо и без свидетелей. И вспомнил об одном таком месте.

— У Грюцнера! — сказал он. — Вам удобно, госпожа Мацнер?

— Как будет угодно господину барону.

— Счет, — крикнул он и надел шляпу.

Барон заплатил и за Мацнер, и та с горестным ужасом обнаружила, что кельнер внес в счет 5 крейцеров наценки, хотя ведь она-то пришла за четверть часа до музыки!

Тайтингер лениво протянул ей четыре пальца. Она поднялась, раскланиваясь, — тут лист упал со шляпы на пол.

Затем барон скрылся во тьме Народного сада.

17

Впервые в жизни предстояло барону Тайтингеру узнать, что означает «предпринять определенные шаги». На воинской службе никаких шагов он не предпринимал. Все было отрегулировано и зарегламентировано. Не было никаких осложнений, а если они все же возникали, то лишь как следствие некоторых предписаний и распоряжений, имевших власть и возможность разрешать конфликты, самими этими предписаниями и обусловленные. Гражданская жизнь однако же чревата постоянно возникающей необходимостью предпринимать определенные шаги. Время от времени приходится что-то устраивать и улаживать, так как законы, судя по всему, преследуют цель не упорядочить жизнь людей, а ровным счетом наоборот, внести в нее беспорядок, чтобы не сказать полную сумятицу… Подобные размышления не дали ротмистру выспаться в эту ночь. Проснулся он рано, с первым светом осеннего утра. Еще вчера он подумал о докторе Стясном, враче полицейского управления, ежегодно проходившем офицерские сборы в драгунском полку Тайтингера в качестве старшего военврача запаса. Разумеется, и речи идти не могло о том, чтобы обратиться к верховному комиссару барону Хандлю, которого Тайтингер знал лишь вскользь, шапочно, — хотя бы потому, что ни разу не видел его в военной форме. А с доктором Стясным ему, по крайней мере, доводилось встречаться в игорном доме, за партией в домино.

Полицейское управление внушало бедному Тайтингеру неприятные чувства. Он явился туда в гражданской одежде, и, не исключено, двое охранников у входа окинули его недостаточно почтительным взглядом, а шпики, которыми кишмя кишели здешние коридоры, смотрели на него, напротив, пусть и бегло, но чересчур проницательно. И в любую секунду он мог столкнуться со старшим агентом Седлачеком. Все это было «скучным», если даже не «пошлым». На порыжевшей скамье, где сидело несколько человек, которых он мысленно классифицировал как «просителей», ему пришлось провести в мучительном ожидании четверть часа.

— Господин доктор просит! — произнес наконец служащий.

— А, барон!

Полицейский врач поднялся с места. Круглый, упитанный, он на коротких ножках поспешил навстречу Тайтингеру. Ротмистру он запомнился совершенно другим. И сейчас ему лишь с трудом удалось вспомнить того, прежнего, военврача, с которым он был знаком. В штатском доктор Стясный носил пенсне на черном шнурке — и это дополнительно сбивало с толку ротмистра.

— Привет, доктор, — вымученным голосом сказал он.

Врач только что вернулся из больницы, от него пахло йодом и хлороформом, как в аптеке. В верхнем кармашке его жилета отливал серебристой ртутью кончик термометра. Тайтингер в замешательстве сел на стул. Доктор справился о самочувствии и настроении товарищей по полку. Ротмистр, отвечая, твердил одно и то же: «Спасибо, прекрасно!» и «Какая все-таки у вас память!» У него-то у самого большинство имен сразу же вылетало из головы, стоило ему ступить на перрон ближайшей к гарнизону железнодорожной станции.

Было сущей пыткой дождаться, пока он не сможет наконец откровенно высказать свою просьбу. Да и с чего начать? «Тут есть одна девочка, доктор, знаете… ну, был грех, и вот она попала к вам» — так в конце концов начал он, и доктор Стясный тут же, конечно, решил, что речь идет о так называемых «тайных болезнях», а то и о вовсе запретном «акушерском деле», как он обычно это именовал. Потребовался долгий и дотошный допрос, прежде чем доктор сумел собрать воедино отрывочные высказывания Тайтингера и ухватил суть дела. Ему казалось, будто он свивает нить из обрывков.

Когда врач наконец понял, то, хоть и удивившись немного, почувствовал все же облегчение и оказался готов в тот же день, еще до обеда, выехать с ротмистром в Кагран.

— Ну уж тогда, доктор, немедленно, — попросил Тайтингер. Он был абсолютно не в состоянии ждать и далее, хотя бы еще полчаса. Ни с того ни с сего теперь, когда этот «скучный» Кагран придвинулся к нему уже, можно сказать, вплотную, ему показалось, будто он заранее испытывает все ужасы, неизбежно подстерегающие его там. Он! Едет! В тюрьму! Это отвратительно! А доктор Стясный рассуждает об этом с такой непринужденностью! Разумеется, далеко не каждый служит полицейским врачом, далеко не каждому приходится ежедневно наведываться в тюрьмы. Так или иначе, со всем этим необходимо покончить как можно быстрее.

На пути в Кагран, в фиакре, Тайтингер был молчалив и уныл. А мчались они при этом практически галопом. И когда прибыли, скука, огорчение и робость, испытываемые ротмистром, достигли предела, за которым начинается едва ли не полное безразличие.

На носу у начальника тюрьмы государственного советника Смекала оказались очки в золотой оправе — но даже этим злосчастный Тайтингер не был уже шокирован. Его представили. Он подал руку. Он делал все необходимое, имея лишь туманное представление о том, что происходит с ним самим и что творится вокруг. Как бы совсем издалека доносился до него голос начальника тюрьмы, произнесшего между тем, что он не имеет права запретить кому-нибудь из заключенных писать письма на волю. Вот оно как! Не имеет права. Государственный советник прекрасно понимает щекотливое положение господина барона, но, как уже было сказано, имеется предписание… Конечно, он попытается повлиять на заключенную Шинагль в том смысле, чтобы она не писала больше никому, кроме как своему отцу в Зиверинг и сыну в Грац. А проще всего было бы, пожалуй, господину барону самому поговорить с ней. Инструкция этого не запрещает. Государственный советник Смекал может также приказать привести заключенную Шинагль даже сюда, в канцелярию, а сам выйдет на полчасика провести обход. Да, просто сию минуту. И прежде чем Тайтингер как следует понял, в чем дело, доктор Стясный воскликнул: «Отлично!», и пока на Тайтингера навалилась странная, неведомая дотоле, горестная и словно бы свинцовая тяжесть, государственный советник уже принялся кому-то звонить, уже сделал какое-то распоряжение, уже снял с вешалки шляпу, уже сказал:

— Итак, до встречи через полчаса, господин барон!

И доктор Стясный промолвил:

— А я выйду пока во двор.

И оба господина исчезли. И даже не слышно было, как открылась и вновь закрылась дверь.

И вот уже Тайтингер остался в одиночестве, в кабинете начальника тюрьмы; на стенах непонятные таблицы, на столе — самого мирного вида зеленые папки с делами, однако чернильница здесь стальная, адски разинувшая черную пасть.

Вошел, отдал честь и вновь вышел надзиратель. Через оставленную распахнутой дверь в канцелярию вошла Мицци Шинагль. И едва войдя, заметно испугалась. Повернулась, было, словно собираясь выскочить в коридор, потом, очевидно, опомнилась, замерла, остановилась, застыв у самого порога, и закрыла лицо руками. Ей ведь сказали только, что ее вызывают к начальнику тюрьмы. Увидев Тайтингера, она в первые мгновения ощутила порыв броситься в бегство, как при каком-нибудь стихийном бедствии, но сразу же вслед за этим с ужасающей безысходностью поняла, что все пути отрезаны. И тут же ее пронзила жгучая радость, а вслед за тем — столь же жгучий стыд. Так она простояла несколько долгих мгновений, закрыв глаза руками. Ей чудилось, будто, отведи она руки от лица, Тайтингера перед ней не окажется — он просто-напросто исчезнет. И она насильственно удерживала его образ в глазах за опущенными веками и наложенными на них руками. Наконец опустила руки, но глаза все еще оставались закрыты. Она чувствовала, что вот-вот расплачется; заранее стыдилась этого и, вместе с тем, неудержимо хотела.

Тайтингер пребывал в растерянности, как никогда ранее. Он поднялся с места, но подошел не к Мицци, а к стене, — подошел и бездумно уставился на бессмысленную таблицу. Его руки теребили зеленую шляпу со сложенными в нее серыми перчатками. Прошло несколько минут, прежде чем к нему вернулось его всегдашнее легкомысленное равнодушие, его небрежное хладнокровие, дарованное ему от рождения.

— А вот и ты, милая Мицци! Дай-ка взглянуть на тебя! Как поживаешь? — заговорил он своим прежним, веселым и ласковым, немного гнусавым голосом. Голос этот звучал сладостно для ушей Мицци, и, чтобы лучше расслышать, она открыла глаза.

— Садись, Мицци, — сказал Тайтингер, и она, повинуясь, присела на краешек стула и сложила руки на коленях, как школьница.

Барон подумал, было, что, может, уместно сделать ей какой-нибудь комплиментик, — но нет, в данных обстоятельствах это было, пожалуй, невозможно. Что-нибудь вроде: «Ты, однако, хорошо выглядишь», — нет, это совершенно не к месту!

— Большое спасибо, — пролепетала, запинаясь, Мицци, — что ты… что господин барон приехали, прошу прощения за письмо.

Да, ясное дело, письмо — оно ведь и впрямь послужило причиной тому, что он очутился здесь, однако как мило это ею сказано.

— Это так мило, — почти беззвучно пролепетала Мицци, — приехать, раз я об этом попросила, раз я попала в беду! Это так… благородно!

С большим усилием она нашла наконец нужное слово, и, будто внезапно высвобожденный, из ее груди вырвался целый поток бурных стенаний. Тайтингер начал медленно приближаться к ней. Сквозь ручьи слез она видела, как он скользит к ней, подкрадывается, как парит, — сущий ангел, разве что в сером уличном костюме. Но и подойдя к ней вплотную, он толком еще не знал, что сказать. И вдруг он заговорил — заговорил под диктовку некоего голоса, не ведомого ему ранее голоса. Заговорил, повторяя за этим голосом слово в слово:

— Я рад бываю получить милое письмецо. Я прочитываю его сразу же, прямо в канцелярии. Я, знаешь ли, в сущности славный парень.

Ему хотелось продолжить, он чуть было не сказал, что просит писать ему почаще, но язык перестал повиноваться ему, и он вспомнил, что, собственно, намеревался сказать нечто прямо противоположное. Поэтому ему показалось уместным начать следующую фразу с противительного союза «но».

— Но знаешь, — продолжил он, — дело в том, что Зеновер, я имею в виду счетовода в унтер-офицерском чине, ежедневно получает целую кучу почты. В спешке он вскрывает иногда и чужие письма, вот почему я прошу всех своих друзей и знакомых больше ничего мне не писать, кроме… кроме… — тут он запнулся, и все тот же неведомый голос вдруг стал отчетливо слышен и гипнотически убедителен, так что за ним оставалось только повторить: — Кроме как «господину Ф. Т., до востребования».

— «Господину Ф. Т., до востребования», — повторила Мицци.

Теперь он стоял перед ней так, что его колени касались ее длинного полосатого халата. Он взглянул сверху вниз на ее темно-синий чепчик. Этот чепчик раздражал его, он был из жесткой и грубой ткани, из мешковины. Ему вспомнилась графиня Элен В., вспомнились волосы обеих женщин, и вдруг, бесцеремонно, двумя пальцами, он сдернул у нее с головы чепец. В то же мгновение Мицци Шинагль прикрыла голову обеими руками. И вновь горько зарыдала. Волосы Мицци топорщились жесткими, неравномерными, колючими пучками, и Тайтингер едва удержался, чтобы не отпрянуть от нее. Ужас и сострадание нахлынули на него, захлестнули. Да, сострадание! Впервые в жизни он ощутил сострадание. У него было сейчас на душе так же, как у человека, внезапно столкнувшегося с собственным счастьем, — и испугавшегося этого счастья. Он стыдливо гладил эти колючие пучки, удивляясь тому, что делает это. Разом не стало прежнего Тайтингера, он потерялся, он падал — но само падение приносило ему новое, не изведанное ранее блаженство и походило на парение.

— Когда тебя выпустят? — спросил он и вновь нахлобучил кошмарный чепец на бедную головушку Мицци.

— Не знаю, — всхлипнула она. — А лучше всего мне было бы остаться здесь!

— Я посмотрю, что можно будет сделать, — сказал на это Тайтингер.

— Большое спасибо, господин барон, — ответила Мицци.

Он был уже не в силах смотреть на нее. И вдруг ему показалось, будто он сам во всем виноват, вот только не понятно, в чем и как. Да и Шинагль, не исключено, думает то же самое. С неожиданной порывистостью она поднялась с места.

— Я могу идти, господин барон? — спросила она, и в том, как она поднялась, в ее взгляде, в голосе были изящество и достоинство.

— Господину Ф. Т., — сказал Тайтингер, — до востребования.

Деревянные подошвы ее башмаков простучали сначала по паркету канцелярии, потом — жестче и громче — по каменным плитам коридора. Тайтингер больше не оглядывался по сторонам. Он стоял, отвернувшись к стене, и тупо глазел на бессмысленные таблицы.

Только сейчас он вспомнил, что следовало бы спросить у Мицци о сыне. Где он, собственно, сейчас? О, в нем отнюдь не заговорило чувство долга! Ему стало всего лишь неприятно из-за того, что он повел себя столь невежливо. И вместе с тем он смутно припоминал, что, например, лейтенант Вандер, имеющий внебрачного ребенка, должен был выплачивать на него ежемесячно определенную сумму. Почему он, Тайтингер, до сих пор еще ничего не платил на мальчика, было ему самому не понятно. Как-то это было, однако, связано с непостижимыми «законами». Но что-то в груди у него заныло, он и сам не понял, что именно. Он знал лишь одно: никогда впредь не сможет он забыть стриженую голову Мицци Шинагль. И правая рука его тоже вроде бы кое-что запомнила. Запомнила навсегда колючие пучки волос Мицци Шинагль, по которым скользит и скользит мужская ладонь.

На обратном пути в город, вновь сидя вместе с доктором Стясным в фиакре, он начал против своей воли говорить о каких-то совершенно бессмысленных вещах, рассказывать веселые, прямо-таки мальчишеские истории из давным-давно минувших дней. На несколько мгновений ему удалось прислушаться к себе как бы со стороны, ко всем этим россказням, и тут ему показалось, будто он стал стариком, он осознал смехотворность своих слов, он отнесся сам к себе с естественной снисходительностью; теперь он состоял словно бы из двух Тайтингеров сразу: из молодого и вздорного и пожилого и умного.

В прискорбном замешательстве отправился он во второй половине дня на встречу с Мацнер. Попросил и позволил подробно пересказать всю историю с брюссельскими кружевами и весь ход процесса. К собственному изумлению, понял все, включая даже коммерческую подоплеку.

От госпожи Мацнер его подташнивало. Впервые он остро ощутил разницу между скукой и отвращением. Он оказался даже в состоянии удивиться тому, насколько спокойна совесть у Мацнер, ведь весь процесс состоялся исключительно из-за ее алчности. Он чувствовал, что эта «чужая история», как он называл ее про себя, каким-то странным образом отталкивает и затягивает его одновременно, чувствовал, что безнадежно впутывается в нее. Когда Мацнер в ходе рассказа упомянула, наряду с прочими, имя Седлачека, ротмистра охватил самый настоящий страх. Он быстро расплатился и ушел, оставив госпожу Мацнер в растерянности.

— Мой адрес, господин барон! — воскликнула она и, поспешно вынув из сумочки конверт, написала на его оборотной стороне свой адрес.

Ротмистр вежливо отправил его в бумажник.

Госпожа Мацнер оставалась в кафе до позднего вечера. Осенний воздух был в эти часы ясным, холодным и терпким. Когда госпожа Мацнер поднялась, чтобы направиться к конке, она почувствовала легкое головокружение и ледяной озноб в сердце. Она подумала, что это от вина, к которому была непривычна, а также от волнения, которое доставил ей барон. По дороге домой, в конке, она решила, что обязательно выпьет настой ромашки.

18

И на следующий день жизнь госпожи Мацнер продолжилась обычным чередом. Проснулась она в сравнительно бодром настроении. Газет она больше не читала — с того самого дня, как поняла, что мир ею больше не интересуется. Впрочем, мысль о двух встречах с бароном служила ей сегодня некоторым утешением. Важнейшие новости из «Кроненцайтунг» и «Всемирного листка новостей» ей пересказала привратница, придя около девяти утра прибраться в квартире. Хотя госпожа Мацнер давала совершенно ничтожные чаевые и была прописана как незамужняя, привратница все же именовала ее милостивой госпожей (хотя большей частью старалась обходиться без обращения).

Таким образом, этот день пока не отличался ото всех прошедших. Все еще стояли погожие осенние деньки. Пока привратница помогала госпоже Мацнер застегивать крючки на платье, та успела составить себе расписание на день. Сначала она хотела отправиться в банк Эфрусси, затем к нотариусу и, наконец, в полицейское управление, чтобы повидаться с инспектором Седлачеком. По ее мнению, важно было сообщить Седлачеку о встрече с Тайтингером.

Однако на улице, овеянная мягким, серебряным, исполненным обманчивых обещаний дыханием этой воистину благодатной осени, она решила, что важнее всего будет повидаться с Седлачеком. Да и желание похвастаться свиданием с бароном перед кем-нибудь, кто понимает в этом толк, буквально распирало ее. И она решительным шагом направилась к Шоттенрингу, в кафе Вирцля, где инспектор Седлачек имел обыкновение с одиннадцати до часу играть в тарок с полицейскими репортерами. Потому что никогда нельзя знать заранее. На свете бывает всякое. Не исключено, что барон прибыл в Вену по какому-нибудь важному делу; прибыл в штатском, а почему, собственно, в штатском? Может, Седлачеку уже известны кое-какие подробности. А может, для него как раз важно узнать об этом от нее самой. Он довольно часто захаживал в заведение Мацнер осведомиться, кто из господ побывал там ночью. Да и господа редакторы сидят с ним в кафе, а среди них Лазик. Как знать, не придется ли история, которую поведает Мацнер, по вкусу и газетчикам.

В кафе Вирцля она пришла как раз в перерыв между двумя партиями. Седлачек и его сотрапезники ели пражские колбаски с хреном и запивали порцией пива «Экстра». Госпожу Мацнер приветствовали приветливыми словами: «Давненько не виделись, тетушка Финни!» Она получила чашку кофе с маковым рогаликом и начала, с видимым удовольствием громко раскусывая хрустящий рогалик, свою историю такими словами:

— Что ж, господин Седлачек, представляю, как вы сейчас удивитесь! Сижу это я себе тихо, как овечка, в Народном саду — и кто это передо мной откуда ни возьмись? А музыка-то как раз играет: «Там, наверху, где облака…» И кто же это вдруг входит?

— Гляди-ка, гляди-ка, — то и дело повторял, внемля ее рассказу, Седлачек.

Редактор Лазик отметил точную дату отъезда Тайтингера у себя на манжете — так, на всякий случай.

— Премного вам благодарен! — сказал ей Седлачек.

Госпожа Мацнер поднялась с места. Она походила сейчас на воздушный шар, только что сбросивший балласт и готовый вольно и гордо воспарить ввысь. Хотя на самом деле всего лишь пошла на выход.

И направилась к банкиру Эфрусси.

Однако имперского советника сегодня в конторе не оказалось. Впервые за тридцать лет. Принял госпожу Мацнер бухгалтер — сильно изменившийся, выглядевший чуть ли не незнакомцем. Он сообщил ей, что имперский советник был прошлой ночью неожиданно отправлен в клинику, тут же прооперирован по поводу аппендицита и находится сейчас в состоянии между жизнью и смертью.

— А что будет с деньгами? — вскричала Мацнер.

— С какими деньгами? — спросил бухгалтер.

— Моими деньгами, моими! — выкрикнула она и грузно осела в кресло. Словно ее собственный вес вдруг удвоился.

— Успокойтесь! Пожалуйста, успокойтесь, — сказал бухгалтер. — Банк остается банком, госпожа Мацнер, даже в худшем, не приведи Господь, случае. Ваши деньги останутся в целости и сохранности.

— Лучше уж я съезжу в клинику сама, — сказала она. — И наведу справки.

В голосе ее уже слышались рыдания, сердце мучительно сжалось. Страшный туман заклубился перед глазами.

— Адрес, адрес! — взвыла она.

Ей дали адрес. Хотя ноги у нее дрожали, а сердце бешено колотилось, она в мгновение ока, словно по волшебству, оказалась на улице и тут же замахала извозчику.

— Клиника Хазельхаймера! — крикнула она с той же пронзительной неотложностью, с какой другие люди выкликают слово «Пожар!»

Она прибыла ровно через четверть часа после того, как имперский советник Эфрусси отдал богу душу после операции по удалению аппендикса. Об этом ей сообщили сухо и казенно, как это принято в больницах.

Она упала в обморок. И очнулась в приемном покое от нестерпимо резкого запаха нашатыря. Встала, шатаясь, оперлась на руку сестры милосердия, спустилась вниз по лестнице. Пол под ногами она чувствовала, вещи в руках — тоже: ручку зонтика в правой и ридикюль в левой, а вот мысли ее потеряли малейшую опору. Словно стая внезапно одичавших домашних птиц, они разлетались во все стороны с таинственно беззвучным криком, стукались друг о дружку головами, задевали крыльями, исчезали и тут же возвращались в полном хаосе. Сердце уже не колотилось, как прежде, — оно отяжелело и раскачивалось на неторопливых качелях: то вниз, то вверх, то вниз, то вверх. Кто-то спросил у нее адрес. Кто-то посадил ее в фиакр. Кто-то довел до порога и препоручил привратнице. Ее провели в квартиру, уложили на диван. У нее еще хватило присутствия духа сказать:

— Оставьте меня одну, я хочу спать!

Ее оставили одну. Она подошла к сундуку, вынула деньги. Взяла их с собой — бумажник и плетеный серебряный кошелек. То и другое она сунула в чулок. Прикосновение серебряного кошелька было приятно, он соскользнул с икры на щиколотку, этакая зверюшка. Откинувшись в кресле, она заснула с заветным желанием погрузиться в спячку на целую неделю, на целый месяц, на целый год.

Но проснулась она вечером того же дня, даже солнце еще не зашло. Лоб у нее горел, виски занемели и налились свинцом. Холодный озноб, волна за волной, пробегал по всему телу. Она поднялась пыхтя, проковыляла к двери, открыла ее и крикнула из последних сил: «Госпожа Смелик! Госпожа Смелик!», сама удивившись при этом, что голос еще не пропал. Привратница пришла, развязала тесемки корсажа, и вскоре тело госпожи Мацнер превратилось в бесформенную массу непонятно из какого вещества, там и тут выползающую из белого льняного белья. Дотрагиваться до чулок она привратнице не разрешила.

Госпожа Смелик решила, что надо вызвать врача. Она сказала об этом и госпоже Мацнер, хотя и подозревала, что та едва ли способна сейчас здраво судить о чем-либо. Однако она ошиблась. Госпожа Мацнер откликнулась:

— А сколько стоит визит?

— Полгульдена, — ответила привратница. — Я знаю это по прошлому разу, когда он был у госпожи майорши.

— Ну ладно, зовите! — сказала Мацнер. Теперь ей предстояло позаботиться о том, чтобы снять чулки, превратившиеся в копилку, без свидетелей и спрятать их под подушку.

Пришел врач. Госпожа Мацнер, уже раздетая, лежала в постели; чулок-копилка, припрятанный под подушку, был едва ощутим на ощупь. Казалось ей, что лежит она так уже невероятно долго, лежит словно бы в ожидании чего-то. Лицо ее пылало, время от времени ей казалось, будто голова каким-то образом отделилась от тела, потому что оно оставалось холодным, как глыба льда. Наконец она услышала, как отпирается дверь, поразмышляла некоторое время над тем, кого это она, собственно говоря, ждет и кто бы мог придти, но так и не смогла вспомнить. И хотя она увидела привратницу и незнакомого господина и осознала, что это привратница и незнакомый господин, ей в то же самое время почудилось, будто вошла Мицци Шинагль, а следом за ней — барон Тайтингер. Как переменчив мир! Люди теперь входят по двое, даже по трое, и не разберешь, кто это. Доктор — или Тайтингер? — сделал знак привратнице — или Мицци? — выйти, а сам приблизился к кровати и вытащил из жилетного кармана какую-то блестящую штуковину. Госпожа Мацнер вскрикнула. Но тут же успокоилась, словно усыпленная запахом сигар и карболки, исходившим от врача.

Он принялся прощупывать ее, выстукивать, выслушивать, то и дело беря за руку. Его прикосновения были одновременно приятны и неприятны, благотворны и пугающи, они тревожили госпожу Мацнер и усмиряли ее. Доктор отошел от постели. Темным туманным пятном замаячил он где-то там, над умывальником, принялся, как дитя, плескаться в воде. Еще раз отворилась дверь, снова вошла привратница — и на этот раз это действительно была она, а не какой-то подозрительный оборотень. Она не походила более на Мицци, да и врач был всего лишь врачом и не имел ничего общего с бароном Тайтингером. И госпожа Мацнер отчетливо услышала слова, сказанные доктором привратнице:

— Плеврит! У нее высокая температура. Я пришлю сестру. Она придет приблизительно через полчаса. Сможете ли вы пробыть здесь до этих пор?

— Да, господин доктор, — сказала привратница.

Она осталась. Она села у постели, вплотную к госпоже Мацнер. Лицо привратницы расплывалось, растекалось, расползалось, превращаясь в серую кашу. Когда наконец пришла сестра, госпожа Мацнер уже ничего не соображала. Несла какую-то чушь, ощущала себя маленькой девочкой.

На следующее утро ей полегчало. И на этот счет она не оставила у доктора никаких сомнений, тотчас спросив, сколько стоит его визит. «Полгульдена», — сказал он. Ну что ж, в таком случае, если господин доктор считает, что ему придется к ней теперь частенько наведываться, то лучше всего договориться сразу. И, чтобы несколько сгладить впечатление от сказанного, она добавила, что скоропостижная смерть банкира Эфрусси подвергла ее опасности «потерять последнее». Да, мягко сказал доктор, ему придется зайти еще пару раз, а вот священника звать пока не требуется. Договориться же об оплате лучше будет после полного выздоровления.

Пока доктор оставался в комнате, госпожа Мацнер держалась бодро. Но после его ухода в памяти у нее не осталось ничего, кроме упоминания о священнике. И добрый доктор показался ей вдруг обманщиком и лжецом, показался коварным вестником близкой смерти. Духовник, надо же! Она вспомнила о том, как первый раз пошла к причастию. «Иисусе!» — доводилось восклицать ей частенько. А также: «Иисусе! Господь наш! Святой Иосиф!» Но ничего особенного она при этом не думала и не чувствовала. Почему же доктор заговорил о священнике? Почему сказал, что звать священника пока не требуется? И если он произнес такое, то не означает ли это на самом деле прямо противоположное, а именно, что священника звать пора?.. Смерть? Может быть, она уже рядом?.. Но что такое смерть?.. Возможно, тоже своего рода причастие — только не в белом, а в черном.

Госпожа Мацнер, поев лишь немного перлового супа, заснула, и ей приснилось первое причастие, приснились родители, а потом начал сниться недавний процесс: судья, прокурор, адвокаты, присяжные… Несколько раз она громко вскрикнула: «Прошу снисхождения!» К вечеру температура поднялась. Незадолго до полуночи она попросила позвать священника. Разбуженный среди ночи, священник, простая душа, был еще проще, чем днем. И он давно уже не причащал умирающих, в особенности — больных с высокой температурой. И из того, что говорила госпожа Мацнер, он понимал далеко не все.

Например, она спросила, не считает ли он, что ей суждено попасть в ад из-за ремесла, которым она всю жизнь занималась. А когда он спросил, о каком, собственно говоря, ремесле речь, то услышал в ответ, что она была владелицей дома на Виден. Не ухватив сути дела, он ответил, что домовладение грехом не является. Она сказала ему далее, что никогда не была замужем. Но и это, на его взгляд, не было грехом. Утомившись, она закрыла глаза, и священник подумал, было, что она уснула. Но она не спала и, несмотря на жар, сохраняла способность мыслить ясно и четко. Чудовищный страх перед смертью разогнал ее видения. Страх перед потусторонним прояснил мысли и взбодрил душу. В мире ее представлений, убогом и жалком, понятие вины и возможность избавиться от вины или хотя бы немного облегчить ее деньги были на протяжении всей жизни самым сильнодействующим средством личного искупления. Лежа сейчас с закрытыми глазами, она вполне трезво прикидывала, что прегрешение можно искупить приношением. Вся ее грешная жизнь, публичный дом и процесс, по результатам которого Мицци Шинагль была отправлена за решетку, мелкие, но несправедливые, а значит, и подлые вычеты, которые она время от времени делала из заработка девиц, да и все прочие грехи и грешки, перечисленные в катехизисе, грехи простые и очень простые, вроде, например, сплетен и богохульства, — да что там, всего не перечислить! Она уже, было, решилась объявить священнику, что оставляет все деньги на благотворительные и богоугодные нужды, выделив, однако же, для искупления прошлой вины некую часть Мицци Шинагль, которая наверняка осталась без средств к существованию. Да, вот именно, все деньги! И хотя банкир Эфрусси умер, она надеялась вновь наведаться к нему где-нибудь там, на небе, и, вопреки ее вечному недоверию к двойной бухгалтерии, наверняка должно было, полагала она, что-то у нее в банке остаться. Что-нибудь, пусть совсем немного! Правда, кое-что надо отложить на погребение. Похороны должны быть пышными, подумала она, и тут же уселась, опершись о подушки. Очень быстро и бегло, словно читая вслух нечто заученное заранее, она объявила святому отцу, что хочет оставить треть своих денег бедным, треть — церкви, треть — Мицци Шинагль. Завтра спозаранку она собирается пригласить нотариуса. Священник кивнул. Она спросила его со скрытым недоверием в голосе, сколько, по его мнению, могут стоить похороны по первому разряду, с четырьмя вороными. Это должны знать, сказал святой отец, в «Пьета», похоронном бюро, там можно выяснить. Он, во всяком случае, получает за заупокойную мессу не более гульдена, такова плата. Теперь она готова была умереть, и священник начал свое дело. «В покаянии и смирении признаюсь я в своих грехах», — звенящим голосом школьницы начала госпожа Мацнер.

Она вновь откинулась на подушки и тут же уснула. И проспала всю ночь спокойно и без снов. Утром проснулась бодрая, лишь с несколько повышенной температурой, как когда-то, до начала болезни, и преисполненная жаждой деятельности. Первым делом она велела призвать нотариуса, денег на это не пожалела, привратнице было позволено взять фиакр. Создавалось впечатление, будто госпожа Мацнер готовится к смерти с таким же энтузиазмом, как другие люди — к свадьбе или крестинам. Она распорядилась подать себе синий ночной чепец и ночную кофту с бледно-голубой оторочкой. В таком виде она приняла нотариуса.

Сначала она спросила у него, что может случиться с деньгами, находящимися в банке покойного Эфрусси, и нотариус успокоил ее: никакой опасности. Деньги в целости и сохранности. Тогда госпожа Мацнер, верная обету, принесенному прошлой ночью, потребовала, чтобы нотариус составил завещание под ее диктовку. Нотариус сделал предварительные пометки на листе бумаги, вынул чернила и перо из кожаной сумки и сел за стол. Первым делом он своим медленным, осторожным, каллиграфическим почерком написал стандартную преамбулу завещания. Дойдя до цифр, он повернулся к госпоже Мацнер и спросил у нее:

— А вам известны подлинные размеры вашего состояния?

Этого она не знала.

— Если говорить точно, — и нотариус еще раз пролистал бумаги, — тридцать две тысячи гульденов и восемьдесят пять крейцеров. Тысячу гульденов вы сняли у Эфрусси две недели назад.

— Сколько? — переспросила госпожа Мацнер.

— Тридцать две тысячи, восемьдесят пять, — повторил нотариус.

Такая куча денег — а ей приходится умирать! Да почему она вообще заболела? И не была ли вся эта болезнь страшным сном? Доктора… да что они понимают, эти доктора! Может, и не болезнь это вовсе, а всего лишь приступ испуга после скоропостижной смерти Эфрусси? Кто сказал, что она вообще должна умереть? Где это написано? А если она проживет еще двадцать лет или, хотя бы, десять — разве не хватит времени составить завещание?

— Вы уверены, господин нотариус? — спросила она.

— Совершенно уверен.

Она откинулась на подушки и впала в глубокую, очень глубокую задумчивость, тогда как нотариус ждал решения, терпеливо держа перо наготове — всего в сантиметре от листа гербовой бумаги.

Наконец она решилась. Выпрямившись, она сказала не без смущения:

— Если так, я хотела бы завещать только ту тысячу гульденов, которая имеется наличными у меня здесь, дома. Если понадобится, я впоследствии попрошу пригласить вас еще раз. На три части, господин нотариус, как сказано, на три части! Триста — бедным, триста — церкви, триста — Мицци Шинагль. А еще сто останутся на всякого рода издержки.

Произнеся это, она и сама не знала, о каких «издержках» речь, она заговорила о них просто так. Ей казалось, что упоминание о всякого рода издержках должно свидетельствовать об известной широте натуры.

— Всякого рода издержки, — повторил за ней нотариус. — Это надо расписать подробно. — И сам же предложил: — Похороны и памятник, — и эти два слова прозвучали на слух госпожи Мацнер, только что перед тем собравшейся, было, умереть, издевательски непристойно.

А он уже писал, этот нотариус, медленно, но неумолимо. Непроницаемы были его лицо, голова, фигура, думать он мог все что угодно, а мог и вовсе ничего не думать. Он был чиновником, он сам по себе был как бы неким закрытым учреждением. Кто знает, что там происходит в закрытом учреждении, в кайзеровско-королевской нотариальной конторе?

Госпожа Мацнер затаила дыхание. Она наслаждалась торжественностью происходящего — и, вместе с тем, собственной тайной уверенностью в том, что проживет еще очень долго. Только что она провела, так сказать, репетицию смерти. Весь мир — включая и вчерашнего святого отца — уже успел порадоваться ее кончине. Она одна знала, что еще, даст бог, поживет. И какой прекрасной будет эта жизнь! Жизнь заново рожденной, жизнь вернувшейся с того света!

— А оставшаяся часть вашего состояния? — осторожно спросил нотариус.

— Об этом мы еще поговорим, — отозвалась госпожа Мацнер.

Она поставила подпись пером, которое подал ей нотариус. Он тщательно вложил завещание в толстой конверт на матерчатой подкладке. Запечатал его. Свечу и сургуч он достал из портфеля. Перед зажженной свечой, вновь напомнившей ей о смерти, госпожа Мацнер закрыла глаза. И открыла не раньше, чем услышала, как нотариус свечу задувает. «До свидания», — сказал он, и она ему улыбнулась.

С большим аппетитом она съела перловый суп, и тут же ей захотелось чего-нибудь посущественнее. На нее напало прямо-таки неудержимое желание съесть гуляш и выпить кружечку окоцимского. Она не была больна, категорически не была. Однако ей хотелось еще некоторое время — денек-другой, не больше — попритворяться больной. Однако вечером, когда врач пришел снова, она его не узнала. Пот крупными жемчужинами выступил у нее на лбу. Чепец давил тугой резинкой, у нее было ощущение, будто ей на голову надета корона, и она умоляла: «Снимите с меня венец». И, смутно вспомнив полученное вчера отпущение грехов, добавляла: «Терновый венец». Но никто не внимал ее речам. На градуснике было 40°.

Внезапно она вскрикнула. Почувствовала режущую боль в спине, словно ей вонзили между ребер обоюдоострый меч. Широко раскрыла рот, выдохнула с шумом, будто хотела что-то крикнуть — «Воздух!» или «Окно!» — но тут же забыла. Ей стало очень жарко; невыразимый страх охватил ее; она принялась барабанить пальцами по одеялу. Глаза ее начали закатываться. Доктор послал сестру в аптеку за кислородными подушками и приготовил шприц с морфием. Сестра принесла кислородные подушки. В этот самый миг Мацнер приподнялась в постели и тотчас снова рухнула. Последняя дрожь пробежала по ее векам, пальцы затрепетали на одеяле. Потом ее правая рука повисла. На Жозефину Мацнер сошел мир.

Ее похоронили в один из первых дождливых дней той золотой осени. Это были похороны по третьему разряду: всего пара вороных и никаких ливрейных служителей. В соответствии с предписаниями, нотариус опубликовал в газетах положенное объявление: «Разыскиваются наследники!»

Пару месяцев спустя объявился какой-то племянник госпожи Мацнер, хмелевод из Заца, человек зажиточный и без тени какого-либо чувства благодарности к судьбе, равно как к покойной тетке.

В женское исправительное заведение в Катране пришло сообщение о том, что заключенная Мицци Шинагль вступила во владение тремястами гульденами как наследница скончавшейся девицы Жозефины Мацнер.

Прочел объявление в газете и судебный репортер Лазик. И в его находчивом уме тут же созрел совершенно определенный план. Он поговорил об этом со своим другом, старшим инспектором Седлачеком, на Шоттенринге, в кафе Вирцля.

19

На всем белом свете царил глубокий, даже как бы зловеще глубокий, мир, и официальная полицейская хроника, включающая в себя отчеты о самых банальных происшествиях, занимала в ежедневных газетах не более двух с половиной страниц. Судебные репортеры, пребывая в подавленном настроении, всей шайкой-лейкой сидели в кафе у Вирцля. Невыносимое спокойствие, ничем не омрачаемый мир без малейшей надежды на какую бы то ни было сенсацию буквально парализовали эту компанию. Всякий раз, когда открывалась дверь, репортеры разом отрывали глаза от карт, за которыми коротали время. Если вошедший оказывался кем-нибудь из шпиков, захаживающих к Вирцлю, его встречали самыми пристальными взорами, будто глаза могут выведать новость раньше, чем ее услышат уши. «Есть что-нибудь?» — спрашивали пять-шесть человек одновременно. Тайный агент даже не снимал с головы котелка — верный признак того, что присаживаться за столик он не собирается, а значит, и рассказать ему нечего. И только репортер Лазик втихую вынашивал вполне определенный план, тогда как остальные уныло и безнадежно возвращались к бесконечной спячке за картами. Но и Лазик не подавал виду, что у него на уме что-то есть. И он вел себя так, будто его, наравне с остальными, изводила в эти убийственно мирные времена профессиональная бесперспективность. Тем временем, однако, он прял нить за нитью, он сплетал их в петли — и снова распускал, он соединял разнородные элементы в единый узел и, наоборот, расчленял то, что, по сути дела, было взаимосвязано, поскольку отдельные звенья одной логической цепи требовались ему для включения в другие связи, цепи и круги. Он один учуял взаимосвязь между кончиной банкира Эфрусси и смертью Жозефины Мацнер. Насколько он мог припомнить, банкир Эфрусси выдал ссуду под знаменитые жемчуга Шинагль и даже вроде бы продал их в Антверпен. И хотя прямой взаимозависимости между жемчугами, Персией, шахом, Мацнер, Эфрусси и Шинагль ни в коей мере не прослеживалось, именно косвенная связь стоила того, чтобы заняться ею, и сулила успех. Кроме того, в тогдашний неаппетитный обман, жертвой которого стал глупый мусульманин, был также замешан барон Тайтингер. Хорошо, что покойная Мацнер незадолго до своей внезапной кончины побывала в кафе у Вирцля! «Материала» было предостаточно. «Лазик, смотри в оба», — сказал себе репортер.

Однажды на очередной унылой предобеденной посиделке за картами Лазик внезапно испустил тяжкий вздох.

— В чем дело? — спросил Кайлер. — Уж не собираешься ли ты снова начать писать стихи?

В репортерском кружке подобные слова звучали оскорблением. Несколько журналистов еще помнили давным-давно вышедший сборничек стихов Лазика.

— Поневоле взгрустнешь, — ответил Лазик, — стоит только подумать о смерти. С того дня, как покойная госпожа Мацнер сидела тут, с нами, прошло, почитай, времени с гулькин нос, а теперь ее уже черви пожирают. А какие деньги она оставила!

Остальные молча покивали.

— Пробил ее час, — сказал Седлачек. — Ей наскучили новые времена. Она в них просто-напросто не вписалась. Дом на Таможенной — вот что ее добило.

— Но звездный час в ее жизни был связан с шахом, — заметил Лазик. — Помнишь жемчуга? А куда они, собственно говоря, подевались?

— К Эфрусси, — ответил Седлачек. — Но тот тоже умер!

— Да, вот бы нам сейчас историю вроде тогдашней, — опять заговорил о своем Лазик. — А что, шах больше не приедет?

— Мне кажется, в «Фремденблатте» речь о нем уже шла. Доктор Аушнитце говорил об этом в редакции.

— Нам ничего не известно, — пояснил Седлачек. Слово «нам» он произнес с нажимом, чуть ли не с благоговейным восторгом.

— А Эфрусси ведь наверняка продал жемчуга? — с напускным простодушием поинтересовался Лазик. И тут же вскричал: — Король! Бубновый! — и постучал картами по столу, чтобы этим жестом и произведенным им шумом замаскировать значение, которое он придавал только что заданному вопросу.

— Он отдал их на комиссию Гвендлю. Несколько месяцев они были выставлены в витрине. Я часто их разглядывал вместе с нашим специалистом по драгоценностям, инспектором Фаркасом. И вдруг они исчезли!

Разговор иссяк. Игра продолжилась. Привычная апатия вновь воцарилась в кафе, вернувшись подобно тому, как возвращается тяжкая летняя духота после обманчивого дуновения ветерка, так и не принесшего обещанной прохлады.

Лазик проиграл 25 крейцеров Кайлеру. Ему и хотелось проиграть. Он был суеверен. Перед каждым трудным делом он приносил искупительную жертву богам. И вдруг он поднялся с места.

— Я сегодня приглашен, — несколько загадочно произнес он и исчез не прощаясь.

Сначала Лазик отправился на Вазагассе, чтобы ввести в заблуждение друзей, зная за ними то же свойство, что и за собой, — выскакивать за дверь и шпионить вслед ушедшему, чтобы по меньшей мере выяснить направление, в котором он двинулся. Потом повернул на Верингерштрассе, вскочил на конку, доехал до Оперы и сошел. Путь его лежал к известному ювелиру Гвендлю.

Он попросил о личной встрече с господином Гвендлем. Тот его хорошо знал. Восседал господин Гвендль в заднем помещении магазина, в узкой конторе, оклеенной зелеными обоями, посреди черных шкатулок и ящичков, разинувших свои мягкие темно-синие шелковые пасти и демонстрировавших все сверкающее, мерцающее, ликующее великолепие драгоценностей, которые они поглотили. Ювелир запер все футляры, отложил в сторону лупу и приготовился встретить редактора Лазика.

— Честь имею, господин коммерции советник, — сказал Лазик.

— Господин редактор, — ответствовал советник коммерции. — Чем могу служить? Не угодно ли сигару? Прошу садиться.

И, наклонившись, чтобы достать из нижнего ящика «Вирджинию», — сигары «Трабуко» лежали в верхнем и были предназначены для гостей посолиднее: торговых партнеров или клиентов из высшего общества, например, — он бдительным оком принялся следить за руками Лазика. И с облегчением вздохнул, когда ящик с сигарами наконец оказался на столе.

Сперва обменялись новостями, которых в эти тихие времена нашлось совсем немного. Говорят, допустим, будто в редакции «Фремденблатта» шла недавно речь о новом визите персидского шаха.

Упоминание об этом монархе пробудило в душе у советника коммерции Гвендля чрезвычайно приятные воспоминания. Они относились к жемчужным ожерельям некоей Шинагль, которые Эфрусси сдал Гвендлю на комиссию. Магазин долгое время не мог их продать. Наконец ожерелья забрал торговый посредник Хайльперн из Антверпена. Приобрел их ювелир Перлестер. Вдвоем они заработали две тысячи гульденов. Жемчуг стоил пятьдесят тысяч гульденов. За шестьдесят тысяч — так утверждали в кругу специалистов — Перлестер их продал. Тысяча гульденов — совсем неплохая сумма. Так, значит, по слухам, шах Персии снова приедет? И одному Богу ведомо, не предоставится ли в связи с этим еще какая-нибудь возможность заработать. Советник коммерции Гвендль пришел в хорошее настроение.

— Господин советник коммерции, вероятно, знают, — начал Лазик; он начинал обычно в третьем лице, — господин советник коммерции, по-видимому, знают, где сейчас находятся эти знаменитые жемчуга?

Советник коммерции рассказал, что ему было известно. И пообещал осведомиться о дальнейшей судьбе ожерелий у своего коллеги Перлестера. Через неделю Лазик, если ему угодно, может прийти за полной информацией.

Поговорили еще о плохой погоде, о высшем свете и о том, как плохо идет торговля, а на дворе осень, и в былые времена именно осенью предприятие процветало, как изволил выразиться Гвендль.

— Ну, скоро ведь Рождество! — подбодрил его Лазик.

И расстался на этом с повеселевшим ювелиром, которой уже начал втихомолку надеяться на то, что магометанский шах прибудет в Вену ни раньше, ни позже, а в точности к христианскому празднику. Ему уже замерещилась сказочная страна Восток, густо поросшая рождественскими елками.

Через несколько дней Лазик узнал, куда отправились жемчуга персидского шаха. Но поведать эту историю читателям «Кроненцайтунг» решил не сразу и уж, конечно, не столь неуклюжим способом, как это сделал бы, к примеру, его коллега Кайлер, лишенный какой бы то ни было фантазии. Напротив, эту историю следовало самым тщательным образом скомпоновать, да, вот именно, скомпоновать!

Лазик анонсировал серию статей под общим названием: «Жемчуга из Тегерана. За кулисами высшего света и полусвета». Начал он, как это довольно часто делают великие романисты, с простой констатации, а именно с сообщения о том, что Жозефина Мацнер — Лазик написал: «некая Жозефина Мацнер» — недавно отошла в мир иной. И после стандартного риторического вопроса: «Кем же была эта Жозефина Мацнер?» — дал подробное описание публичного дома со дня его основания в 1857 году, включая характеристики девиц, посетителей и в особенности завсегдатаев из высшего общества, правда, без имен, но в более чем узнаваемом виде. Вся серия, наряду с публикацией в газете, выходила и маленькими брошюрами — набранными газетным шрифтом, понятно, но в яркой обложке, на которой красовалась симпатичная полураздетая девица на ядовито-зеленом диване.

Девица была хороша и соблазнительна. Она возлежала, томная и, вместе с тем, готовая пуститься во все тяжкие. Брошюрки продавались в табачных лавках и писчебумажных магазинах. Гимназисты, портнихи, прачки и привратники раскупали их, даже если успевали предварительно прочитать статьи в «Кроненцайтунг». А о жемчугах, которые каждый день обещал крикливый заголовок, речи все еще не было.

В эти недели Лазик ежедневно заскакивал в кафе к Вирцлю всего на несколько минут. Не больно-то ему хотелось видеться с коллегами-журналистами и со шпиками. Он чувствовал, что все ему теперь отчасти завидуют, а отчасти посматривают на него снизу вверх. Они ведь не были «поэтами». У них отсутствовала «фантазия». Они были обречены на сбор и поставку «вестей». Вести могли быть серьезными и ничтожными, порой даже сенсационными, но никогда не поднимались на уровень «фельетонов». А в нынешние засушливые времена они и вовсе были обречены на то, чтобы собирать по крупицам и крохам скромные новости дня: там поножовщина, здесь родились тройняшки, а кто-то выпал из окна пятого этажа… Лазик в некотором роде предал свое ремесло. При игре в тарок его больше нельзя было принимать в расчет даже в качестве болельщика.

Он всегда мечтал о том, как бы заработать одним махом столько денег, чтобы можно было бросить службу. Ему скоро должно было исполниться пятьдесят шесть лет, во рту практически не осталось зубов, а голова облысела. Его жена умерла молодой, а дочь жила у его сестры в Подибраде. Забот у него не было, но его преследовала нужда: маленькие долги, противные кредиторы, угрожающе нарастающие проценты, отказывающиеся продлевать кредит официанты. Ах, да что там!.. А душа его жаждала изысканности, какую можно обрести только в высших сферах. Ему нравилась шикарная жизнь: скачки, тихие рестораны, где прислуживают надменные кельнеры, а еще более надменные господа с холодными лицами и скупыми размеренными жестами наслаждаются яствами и винами, а потом возвращаются домой в крытых экипажах, и сами эти дома еще более холодны и надменны, чем они. Каждый раз на выходе из кафе у Вирцля, покидая шпиков и коллег-репортеров, засаленные карты и запах кофе, запах пива, дешевых сигар и подогретых соленых крендельков, он чувствовал, что уронил там свое достоинство, причем неоднократно, что он, собственно говоря, низко пал. И путь его, это было ясно, вел вниз и только вниз: из поэта, который некогда продал пьесу в Бургтеатр, он превратился в судебного стенографиста, а потом и в судебного репортера, а таких репортеров даже в журналистском кругу презрительно называют «топтунами». И вот впервые за последние тридцать лет имя «Бернгард Лазик» значится не в газете, а на цветной обложке маленьких брошюрок. Лазик послал эти выпуски сестре и дочери в Подибрад. Что от него в этой жизни останется? Заметка в «Кроненцайтунг», набранная нонпарелью: «Вчера скончался наш старейший сотрудник…», и несколько аршин земли на кладбище Верингер. «Кабинет» на улице Рембрандта, в котором он жил и «творил», был, впрочем, ненамного больше. И там было темно как в могиле, потому что окно выходило в вестибюль. Лазик ничего не сумел отложить на черный день. На скачках или за картами он проигрывал даже те гроши, которые ему удавалось заработать. Платили ему по два крейцера за строчку. «Взять бы крупный куш! — говорил он себе порой. — Один-единственный раз в жизни взять крупный куш!»

Через несколько дней, на протяжении которых он ощутил редкое одиночество и даже в известной мере ожесточился, поскольку ему казалось, будто не он сторонится былых друзей и коллег, а напротив, те сознательно избегают с ним встреч, Лазик начал каждое утро просматривать в издаваемом полицейским управлением бюллетене «Безопасность» сведения о прописке в гостиницах всех новоприбывающих гостей столицы. Из всех представителей «верхних десяти тысяч», тайком наведывавшихся в свое время в заведение Мацнер, его интересовал исключительно барон Тайтингер. Лазик еще и сам не знал, под каким предлогом приблизиться к ротмистру и что, собственно говоря, можно и нужно ему предложить. Знал он только, что разговор с Тайтингером необходим и неизбежен. Знал он также, что пятнадцатого ноября истекает срок уплаты трехсот гульденов, которые он задолжал «кровопийце» Броцингеру. Лазику в эти дни казалось, будто он очутился на судьбоносном перепутье. Не выраженная отчетливо мания величия туманила ему мозги и заставляла порой думать, что сейчас — сейчас или никогда — он должен принять главное в своей жизни решение.

Однажды он и в самом деле обнаружил в «Безопасности» справку о прописке ротмистра. Тот, как всегда, остановился в «Империале». Лазик тотчас же отправился к нему, не продумав заранее, что именно он скажет барону, хуже того, он и сам не заметил, как ноги понесли его по направлению к «Империалу». В кармане у него было несколько цветных брошюрок, и по дороге он то и дело вытаскивал их и глазел на собственное имя, напечатанное на обложке. Напечатанное жирной черной краской как раз под ядовито-зеленым диваном, на котором возлежала девица. Он думал также о трехстах гульденах и о пятнадцатом ноября — и «кровопийца» Броцингер казался ему еще страшнее и отвратительнее всегдашнего, хотя за последние два года Лазик недурно изучил его и даже овладел искусством укрощать — «обламывать его ядовитые зубы», как он сам это называл.

Барону Тайтингеру было чрезвычайно неприятно принимать посетителей. Известных ему людей он в большинстве недолюбливал, они казались ему «скучными», а «скучный» человек запросто может превратиться по меньшей мере в «пошлого», если на общение с ним не сумеешь настроиться заранее. Когда ему подали визитную карточку Лазика, он поначалу испугался. Одно только имя Лазика вызвало у него весьма нехорошие ассоциации. Под именем «Бернгард Лазик» стояло слово «редактор». А это была одна из тех профессий, которое барон Тайтингер считал воистину зловещими. Кроме армейской газеты, он никаких других не читал. Более того, когда ему случалось покупать сигареты в табачной лавке, он нарочито отводил взгляд от нагроможденных безобразными кипами, резко пахнущих свежей типографской краской газет. Он в точности не знал, что в газетах печатается и для чего, собственно говоря, они издаются. Увидев в кафе какого-нибудь господина из тех, что вечно сидят над кипой развернутых газет, он испытывал нечто вроде гнева. А теперь ему предстоит принять редактора, так сказать, в натуре! Немыслимо! Он положил визитную карточку обратно на металлический поднос, сказал кельнеру: «Я никого не принимаю!» — и с облегчением вздохнул.

Но не прошло и трех минут, как перед ним предстал лысый человечек с пепельно-серым лицом и седыми, уныло обвисшими, усами.

— Я редактор Лазик, — сказал незнакомец.

Голос его был слабым и ломким и напомнил ротмистру жалобное звучание расстроенного клавесина, на котором ему когда-то, кажется, еще в детстве, довелось играть.

— Что вам от меня нужно? — спросил Тайтингер.

— Мне бы хотелось, чтобы господин барон выслушали меня, — ответил Лазик. — В его собственных интересах, — добавил он тут же еще тише, почти плаксиво.

— Да, ну так что? — сказал Тайтингер, заранее решив вообще ничего не слушать.

— Если господин барон позволят, — начал Лазик, — история тут далеко не простая. Речь идет об одном деле, связанном с полицией, и строго конфиденциально…

— Я не желаю ничего конфиденциального, — прервал его ротмистр. Хотя он заранее решил вообще ничего не слушать, но сейчас вынужден был внимать каждому звуку, произносимому этим печальным тоном. Странной силой обладал голос редактора.

— Конфиденциальность не означает доверительность, — продолжил меж тем этот голос. — Дело в том, что тут недавно умерла некая Жозефина Мацнер…

Это имя произвело на Тайтингера такое впечатление, словно его стукнули по уху, а может быть, и дали чем-то тяжелым по виску.

— Так, значит, она умерла? — переспросил он, и в глазах у Лазика тут же замигали веселые язычки пламени.

— Умерла, — подхватил он, — и, можно сказать, в одночасье! А девице Шинагль, которая сейчас сидит, оставила по завещанию самую малость. Слишком мало для такого крупного состояния.

Лазик ненадолго смолк. Он решил выждать. Хотя ротмистр тоже оставался безмолвен, молчание его было столь явно заинтересованным, что Лазик почувствовал прилив свежих сил. Голос его, когда он все же заговорил, окреп. И хотя он по-прежнему стоял у столика в вестибюле и по-прежнему походил на посыльного, но теперь отважился ухватиться обеими руками за кожаную спинку пустого стула. Выглядело это так, будто он считал, что по меньшей мере его руки уже получили право присесть за столик к ротмистру. Тайтингер заметил это — сперва с раздражением, но уже мгновение спустя — с рассеянным пониманием. Не признавшись еще самому себе, что этот зловещий человечек его заинтересовал, пусть и тягостным образом заинтересовал, он решил, что вертикальное положение, занятое редактором у столика на неопределенно долгое время, может броситься в глаза посторонним. Поэтому он сказал: «Присаживайтесь!»

Он и сам не заметил, как Лазик очутился на стуле. Уселся он так проворно, что Тайтингер поневоле пожалел о сгоряча сделанном предложении. Серебряный портсигар ротмистра лежал на столике раскрытый. Ему очень хотелось сунуть в рот сигарету, но тут сидел теперь этот тип — не следовало ли предложить сигарету и ему? Тайтингер точно знал, как нужно вести себя с равными, с вышестоящими, с подчиненными и со слугами, но не мог придумать, как обходиться с редактором. После долгих колебаний он решил сначала сам закурить, а уж потом предложить сигарету редактору.

Лазик курил медленно и почтительно, чуть ли не благоговейно, словно именно «Египетские» представляют собой особо изысканную марку сигарет. Он вытащил из кармана брошюрки и разложил их на столике.

— Я издаю это сейчас, господин барон, — сказал он. — Пожалуйста, взгляните только на самое начало!

— Я не читаю брошюрок, — отказался Тайтингер.

— Тогда, может быть, я почитаю вам вслух?

И, не дожидаясь разрешения, Лазик начал читать. А, теперь все равно, подумал Тайтингер. Но, удивительное дело, сразу после слов «Кем же была эта Жозефина Мацнер?» его охватило мальчишеское любопытство. С нескрываемым удовольствием подавшись вперед, он принялся слушать историю об основании заведения Мацнер, и по характерным признакам, которыми снабдил автор завсегдатаев публичного дома, обозначив их, правда, только инициалами, он, к своей огромной радости, начал узнавать то одного, то другого из былых друзей и приятелей — «скучных», «безразличных» и «очаровательных»… Когда Лазик, сделав паузу, скромно, чуть ли не озадаченно спрашивал: «Можно продолжать?», Тайтингер ободрял его:

— Читайте, читайте же, милостивый государь!

— Это первый выпуск, — сказал автор, прочитав всю первую брошюрку от начала до конца.

— Продайте мне эти книжечки, — сказал ротмистр.

— Может быть, господин барон позволят преподнести их в дар? — поинтересовался Лазик.

И вот он уже стучит по металлическому поребрику стола карандашиком и требует у кельнера письменные принадлежности. И вот все уже стоит на столике, и Лазик окунает перо в чернила и вписывает посвящение в каждую из трех брошюрок: «Господину ротмистру барону Тайтингеру почтительнейше посвящается. Автор Бернгард Лазик».

— Большое спасибо, — сказал барон. — И пришлите мне следующие. Я с удовольствием их прочту.

— Весьма польщен, господин барон, — ответил автор. — Но тут возникла одна проблема, и я буквально ломаю себе голову над тем, как бы мне продолжить эти публикации.

— Но позвольте! — воскликнул Тайтингер. — Вы же прекрасно осведомлены, вы, я бы сказал, посвящены?

— Конечно, конечно же, господин барон, — ответил на это Лазик. — Но издание обходится мне недешево, и я как раз ищу заинтересованных лиц! Короче говоря, я ищу денег, чтобы получить возможность продолжить начатую работу. Да, жизнь нашего брата нелегка, тут уж ничего не попишешь!

Лазик вздохнул. Голова его склонилась на левое плечо. Тайтингер, сочувствуя, предложил ему еще одну сигарету. Этот тип вовсе не «скучен», подумал он.

— А сколько, собственно, требуется вам денег? — спросил он затем.

Лазик подумал, было, о тысяче гульденов, и вдруг сладкий ужас объял его сердце. Триста гульденов «кровопийце» Броцингеру — и остается семьсот, это куш, это крупный куш, Лазик! Но тут же алчная фантазия удвоила сумму. «Две тысячи!» — вот что она подсказала. Перед мысленным взором Лазика предстала эта сумма в обоих видах — в цифрах и прописью, в написанном от руки и в типографски пропечатанном образе, а затем и наличными — двадцатью голубыми стогульденовыми банкнотами. Он почувствовал, как горячими и влажными стали руки, и тут же по спине пробежал мороз, будто весь позвоночник превратился в заледеневшую нить. Он вытащил носовой платок — движение, которое не понравилось Тайгингеру и которое он предпочел бы не заметить, — вытер под столом руки и еле слышно проговорил:

— Две тысячи, господин барон.

— Это стоит две тысячи гульденов? — переспросил Тайтингер.

Он не знал настоящую цену деньгам; но знал, например, сколько стоит лошадь, сколько — офицерский мундир, сколько — бочка бургундского или бочонок «Наполеона». Как-то раз, несколько лет назад, он проиграл тысячу гульденов в Монте-Карло. Но такие тоненькие «книжечки»! Ну, этот тип что-что, а уж определенно не «скучен»! А если он еще назовет полные имена этих людей… Вот было бы здорово!

— Да, а почему это вы не называете людей их полными именами, почему ограничиваетесь инициалами? — спросил ротмистр.

— Потому что… потому что тогда… пришлось бы назвать и самого… самого… господина барона, — выдохнул Лазик.

— Естественно, меня называть нельзя, — сказал Тайтингер.

Никогда в жизни — которая, между прочим, показалась ему в этот миг очень долгой и богатой всяческими событиями, — барон не испытывал ненависти. Но сейчас, в эту минуту, почувствовал злорадство, представив себе, как тот или иной из неприятных ему «скучных» людей может быть назван полным именем и с упоминанием чина и звания в одной из этих миленьких пестреньких «книжечек». Одновременно он ощутил и горечь обиды на всех этих «скучных», которые отозвали его из Вены в захолустный гарнизон. Это была невинная детская обида, скорее, блажь, чем осознанная ненависть.

— Я могу и назвать господ, если это будет угодно господину барону, — сказал Лазик.

— Хорошо! — согласился Тайтингер. — Великолепно!

Лазик не нашелся с ответом. Его сердце бешено колотилось, руки и ноги налились свинцом, но вместе с тем он чувствовал, как мысли вспугнутой птичьей стаей завихрились в его горемычной голове. Две тысячи птиц, две тысячи мыслей одновременно, что ни мысль — то гульден, две тысячи гульденов.

Барон Тайтингер спросил:

— Стало быть, две тысячи?

— Так точно, господин барон, — выдохнул Лазик.

— Зайдите за ними завтра, — распорядился Тайтингер.

Лазик не без труда поднялся из-за столика. Низко поклонившись, пробормотал:

— Остаюсь навеки благодарен вам, господин барон.

— Бог помочь! — ответил Тайтингер. И сунул брошюры в карман.

Обычным манером, как поступал уже не раз, он телеграфировал «скучному» управляющему: «2000 империалов».

Две тысячи прибыли, но с сопроводительной телеграммой: «Требуемое прилагается, ждите срочного письма».

Эту телеграмму барон порвал в клочья из-за непреодолимого отвращения к обороту: «срочное письмо». Он положил деньги в конверт, велел портье вручить их «господину, приходившему вчера после обеда», и сел в пароконный экипаж. Он уже давно не бывал в Гринцинге. А завтра ему надлежало вернуться в гарнизон.

20

В купе вагона Тайтингер, как правило, сразу же засыпал. Но сегодня он тщательнейшим образом штудировал «книжечки» Лазика, даже первый выпуск, который редактор уже успел прочесть ему вслух. Он представлял себе, что весь свет, должно быть, читает эти книжонки с тем же восторгом. Завтра он расскажет в полку о своем литературном открытии и, пожалуй, прочтет что-нибудь вслух в казино, правда, в отсутствие полковника. В таких радостных размышлениях время до самого прибытия в гарнизон пролетело незаметно.

Был уже вечер, когда он сошел с поезда. Редкий, скучный, холодный дождь моросил тихо, но настырно, окутывая влажным сумраком жалкие желтоватые керосиновые фонари на перроне. В зале ожидания для пассажиров первого класса также царило неописуемое уныние, и пальма на буфете поникла тяжелыми листьями, будто и она стояла не в помещении, а снаружи, под осенним дождем. Две газовые лампы, новшество и гордость станции, были прикрыты уже поврежденными здесь и там панцирными сетками и распространяли неверный мрачно-зеленый свет. Жалобное гудение исходило от них, похожее на жалобный плач.

И белая манишка кельнера Оттокара оказалась покрыта подозрительными пятнами неизвестного происхождения. Блеск позументов на тайтингеровском мундире победно ворвался на эту охваченную всеобщим унынием территорию.

Кельнер Оттокар принес ему рюмку «Хенесси» для сугрева и подал меню.

— Сегодня дежурное блюдо — суп с фрикадельками из печени, господин барон!

— Заткни пасть, — радостно отозвался Тайтингер. Как правило, эти слова означали призыв поступить прямо противоположным образом, и Оттокар это знал. Поэтому он предложил вдобавок жаркое с хреном и вареники со сливами, специально приготовленные. — Заткни пасть и подавай, — приказал Тайтингер.

От коньяка он еще больше повеселел, и аппетит его усилился. Он поднялся, только теперь надумав снять шинель. Оттокар поспешил помочь ему. Из правого кармана шинели выглядывали пестрые края произведений Лазика. Жадный взгляд Оттокара тотчас же их приметил.

— «Истории большого света и полусвета», — позволил себе прокомментировать кельнер. Раз уж ротмистр сказал: «Заткни пасть!», с ним можно было говорить обо всем.

— А, вы тоже это читаете, Оттокар? — спросил Тайтингер.

— Каждое утро в «Кроненцайтунг», господин барон, покорнейше позволю себе заметить! Сначала эти истории печатаются там, еще свеженькими, прямо с пылу, с жару!

— Ах так, ах так, — только и промолвил Тайтингер.

Ел он со здоровым удовольствием, мясо нашел «отличным», а вареники — «прямо-таки интересными», выпил с кофе рюмку сливовицы и решил задержаться в зале ожидания до прибытия вечернего поезда из Вены в 11.47, на котором иногда приезжали запаздывающие сослуживцы, по большей части офицеры полка ландвера, с которыми делили гарнизон драгуны самого Тайтингера. Да к тому же на улице лил отвратительный дождь. Фиакры были мало приспособлены для езды по этому городу, да и мостовая оставляла желать лучшего. Разумнее было посидеть здесь. Бывают такие настроения, выпадают такие вечера. Пока находишься на вокзале, ты не обязан возвращаться в гарнизон. Можно велеть Оттокару разложить пасьянс. Сам Тайтингер считал такое занятие неприличным для офицера. Оттокар раскладывал за него карты, стоя напротив с задумчивым видом и перекинув через плечо салфетку, словно сервировал стол. Но на самом деле Оттокар говорил и говорил. Он был еще молод и собирался в дальнейшем «поправить свои дела»; в Вене он выучился на официанта и в Вену же намеревался вскоре вернуться. Там, в столице, еще случаются истории вроде тех, что описаны в книжечках и в «Кроненцайтунг». Да, кстати, многие господа описаны так точно, что их можно даже узнать.

— Смотри-ка! Их можно узнать! — воскликнул Тайтингер.

Да, сказал Оттокар. Вот господин Ханфль — это был арендатор вокзальных ресторанов первого, второго и третьего класса, — он все это знает. Когда шах посетил Вену, Ханфль держал ресторан на Виден. Он хорошо знал заведение, знал историю с жемчугами, вся округа тогда только об этом и говорила.

— Да и самого господина барона! — выпалил Оттокар необдуманно, тут же замолчал и сделал вид, будто погрузился в глубокие размышления над раскладом пасьянса.

— Что это вы такое сказали? — переспросил Тайтингер.

Отговорки не помогли, и Оттокару пришлось выложить все, что знал. Оказывается, история Тайтингера была здесь всем известна. Оттокару пришлось даже сходить в контору за ресторатором. И он, господин Ханфль, рассказал все в деталях, однако ничего конкретного о самом бароне. Рассказывал он возбужденно, со смаком, как человек, которому пришлось долго дожидаться случая поведать другим то, что до сих пор было известно ему одному.

— Но откуда вы все это знаете? — спросил в конце концов Тайтингер.

Ресторатор наклонился к нему — наклонился слишком близко, успел подумать Тайтингер, — и заговорщически шепнул:

— Господин инспектор Седлачек мой лучший друг, господин барон!

Внезапно ротмистру померещилось, будто весь мир в одно мгновение изменился или даже, скорее, что тот начал представать перед ним во всей своей ужасающей наготе. За всю свою жизнь он влип в одну-единственную сомнительную историю, уже много лет она душила его — тошнотворный жесткий комок, застрявший в горле, который ни проглотить, ни выплюнуть; ни с одним человеком на свете он не смог бы заговорить об этой афере. И вдруг столкнулся с ней нос к носу, и, оказывается, о ней известно даже вокзальному ресторатору. Должно быть, поговаривают об этом и господа офицеры, если не в его полку, то эти скрытные люда из ландвера. Отвратительный образ тайного агента Седлачека замаячил перед Тайтингером, вновь довелось ему пережить тот унизительный миг, встречу на лестнице, слегка приподнятый котелок, вульгарное лицо с прозрачно-стеклянными глазами, похожими на бледно-голубые лампочки, с подкрученными вверх золотисто-коричневыми усами, а под ними — крепкие, длинные, желтые лошадиные зубы.

Хозяин ресторана продолжил рассказ, но Тайтингер больше не слушал. Внезапно он воспринял то, что до сих пор отказывался замечать, — что по стеклянной крыше перрона печально барабанит дождь и что ядовито-зеленый газовый светильник жалобно гудит. Хотя Ханфль был всего лишь посередине своего возбужденного рассказа, Тайтингер поднялся с места, надел поданную шинель и фуражку, распорядился, чтобы счет и саквояж прислали в гостиницу «Черный слон» и вышел на улицу, считая себя уже практически пропащим человеком. Если бы не звон его шпор, можно было бы подумать, что он смущенно выскользнул на улицу.

Кайзер-Иосифштрассе, ведущая от вокзала прямо к центру города, к ратуше, была тиха и пустынна: ни души, если не считать холодного дождя. Если не считать самой улицы, холодного дождя и ротмистра Тайтингера.

Вплоть до этого часа ему были неведомы дурные или хотя бы серьезные предчувствия и догадки. Неприятные, а значит, и «скучные» настроения и заботы он умел легко и быстро разгонять. Но на этот раз он предался им — предался как дождю, ночи и улице императора Иосифа. Раньше, едва прибыв из Вены, он сразу же заскакивал в казино, чтобы снова «вжиться». Но сейчас он чуть ли не бегом помчался в гостиницу «Черный слон». Старшие лейтенанты Штокингер и Фельх тоже жили там, но сейчас Тайтингеру ни в коем случае не хотелось с ними столкнуться. Он сразу же прошел к себе в номер и даже пренебрег серьезными ежевечерними приготовлениями ко сну, которые вот уже пятнадцать лет были для него торжественным ритуалом. «Оставь!» — сказал он денщику, начавшему, было, как всегда, раскладывать гребень и щетку, зубную пасту, помаду для волос, сетку, сохраняющую пробор в волосах, вазелин и масло какао. Ротмистр велел только снять ему сапоги. «Иди спать», — бросил он затем и улегся на кровать в брюках и носках. Раздеться он не отважился; сам не понимая почему, он впервые в жизни испытывал страх перед ночью. Ему хотелось, чтобы не кончался день, чтобы не кончался вечер. Страх перед ночью — вот что такое это было. Я же не смогу заснуть, думал он. Но уснул сразу же. Провалился в сон, будто его оглушили.

И все же страх перед ночью оказался небезосновательным, ибо впервые за долгое время сон ему приснился отчасти ужасный, а отчасти невыразимо печальный. Так, наряду с прочим, привиделось ему, будто он опускается по мраморной лестнице, устланной красным ковром, а навстречу идет Седлачек и приподнимает котелок; хуже того, он, Тайтингер, превратился в Седлачека, не перестав быть самим собой, это он приподнимает котелок, это он идет по лестнице сам себе навстречу. Идет вверх по лестнице и в то же самое время идет по ней вниз. И вдруг он уже оказывается в канцелярии начальника тюрьмы в Кагране, а полицейский врач спрашивает у него: «Что с вами? Почему вы не докладываете мне о положении дел в моем полку?» А он, бедный Тайтингер, не может ничего сказать в ответ. И боится, что в любую минуту войдет комиссар полиции и скажет: «Я знать не знаю никакого барона Тайтингера». Затем явилась также графиня Элен В. с бритой, в точности как у Мицци Шинагль, головой и потребовала вернуть все ее письма. А он сумел только выдавить из себя, что произошло ужасное недоразумение, что он никогда не получал писем от графини и уж совершенно точно не получал их на адрес полка. «Пожалуйста, графиня, — взмолился он, — спросите у счетовода в унтер-офицерском звании Зеновера!» — «Слишком поздно, слишком поздно», — выкрикнула она в ответ, и тут он проснулся. Его разбудил денщик.

Было поздно, без четверти семь, не оставалось времени даже побриться. Двум капралам, Лешаку и Канюку, он приказал представить сегодня объяснительную, потому что два дня назад они появились на плацу небритыми. Служебная, казарменная совесть мучила сейчас ротмистра. А, да все равно — ему надо поскорее надеть сапоги, мундир, фуражку и бежать в казарму. Они уже сидят в седлах, весь эскадрон. Времени на перекличку нет. Сильно и непреклонно, как накануне вечером, льет дождь. Этот дождь связывает вчерашний день с сегодняшним так, словно между двумя дождями и вовсе не было солнечного восхода. Словно солнце не взошло — и больше никогда уже не взойдет!..

Полк построился на плацу, две широкие в черно-желтую полосу створки ворот распахнулись, всадники выехали. Лишь в седле Тайтингер ощутил, как реальный мир словно бы пробуждается ото сна. И только сейчас осознал, что все ужасы минувшей ночи ему всего лишь приснились. Сквозь седло и сквозь голенища сапог он ощущал струение крови в теплом теле лошади, на которой скакал. Сегодня ему хорошо было сидеть на своей гнедой кобыле. Ее кличка была Валли. Он любил ее, хотя она была далеко не так умна, как его белый жеребец Пилад. Он окрестил его так, поскольку пребывал в убеждении, будто Пиладом звали греческого философа. Валли была медлительна, иногда упряма, ее приходилось долго уговаривать. Легкого нажатия шенкелей для нее оказывалось явно недостаточно. Она отличалась норовом — истинная представительница слабого пола, — а ее медлительность вдруг, ни с того ни с сего, могла перейти в стремительную резвость. Но любил он ее, не исключено, как раз за это.

Когда он спешился на лесной поляне, это был уже почти прежний, почти всегдашний Тайтингер. Он принял объяснительную, престрого наказал обоих небритых, дав каждому из них по три дня одиночного ареста. «Являться на плац небритым — позор для военнослужащего!» — бросил он, невольно потрогав при этом собственный колючий подбородок. Дневальный Прокурак явно это заметил. А и ладно! Потом были упражнения на ловкость, строевая подготовка с карабином, верховая езда. Ротмистр Тайтингер «цеплялся» сегодня ко всем и каждому.

Но четыре часа спустя, вернувшись в казарму, он стоял посреди канцелярии изрядно растерянный и чуть ли не оробевший. Пришло заказное письмо. Еще одно. Необходимо было расписаться в получении. Счетовод в унтер-офицерском звании Зеновер состроил сегодня ужасно серьезную мину — совсем не такую, как обычно, когда приходили заказные письма. К тому же, письмо оказалось толстым и тяжелым. Выбросить его в корзину для бумаг нельзя было, не произведя при этом досадного и в высшей степени неприятного шума. На желтом конверте значилось: «Ратуша Оберндорф». Лучше раньше, чем позже, сказал себе Тайтингер. Он вскрыл конверт и погрузился в чтение.

К официальному письму бургомистра, сообщившего Тайтингеру, что несовершеннолетний по имени Александр Шинагль объявился в ратуше и, утверждая, будто он является внебрачным сыном господина ротмистра Тайтингера, запросил адрес родного отца, равно как и адрес матери, незамужней Мицци Шинагль, было приложено послание от управляющего поместьем Тайтингера. Строго говоря, это было не столько послание, сколько своего рода школьная задача по математике, задача с закавыкой, какие обычно задавали кадетам в Моравском Вайскирхене. Тайтингер уразумел только последнюю фразу, а она гласила: «Вследствие вышесказанного почтительнейше и покорнейше позволю себе сообщить господину барону, что лишь его незамедлительное прибытие сюда может дать какие-либо шансы или перспективы».

Оба письма Тайтингер решил показать умнику Зеноверу. Он уже давно догадывался, что Зеновер ему пригодится.

— Дорогой Зеновер, — сказал он. — У вас ведь есть цивильный костюм?

— Так точно, господин барон!

— Тогда сделайте одолжение, наденьте его сегодня, и этак около шести, после поверки, я ожидаю вас в отдельном кабинете «Черного слона». Вы мне растолкуете, чего хотят от меня эти люди.

21

Вечером, после поверки, Зеновер в цивильном пришел в отдельный кабинет ресторана. Выглядел он еще серьезнее, чем в форме. Тайтингер сейчас видел его в штатском впервые. И это был уже не счетовод в унтер-офицерском звании Зеновер, не подчиненный Тайтингера и не начальник над рядовыми, не военный, но и не штатский, а некое существо меж мирами и племенами, своеобразное, непонятное, однако в любом случае мрачное и дышущее какой-то бедой. Надо было сделать хороший глоток, чтобы почувствовать хоть какую-то уверенность.

— Дорогой Зеновер, — начал Тайтингер, — вы пьете коньяк?

Тайтингер произнес это таким тоном, словно его благополучие зависело от готовности Зеновера выпить с ним коньяку.

— Конечно, господин барон, — откликнулся Зеновер. Он даже улыбнулся. Зеновер оказался вовсе не «скучным», вовсе не «безразличным», вовсе не обыкновенным подчиненным. Если бы он не держался с такой подчеркнутой строгостью, его можно было бы причислить к разряду «очаровательных». Они выпили коньяку.

— Ну? — сказал Тайтингер, и было ясно, что выпитый коньяк не прибавил ему храбрости. — Что хорошего вы можете сказать мне, Зеновер?

И вдруг он разглядел подлинное лицо Зеновера. Оно было жестким и холодным, над белым воротничком цивильной сорочки оно смотрелось еще жестче и холоднее, чем над зеленым, наглухо застегнутым, воротом гимнастерки. На высоком лбу — бесчисленные морщины, множество морщинок у глаз и на висках. Даже волосы его, казалось, внезапно поседели. Это был пожилой, строгий и в высшей степени практичный, в высшей степени трезвомыслящий господин.

— Господин барон, — произнес этот как бы незнакомец, — ничего хорошего я вам, к сожалению, сказать не могу. Но готовы ли вы внимательно выслушать меня, господин барон?

— Конечно, конечно! — зачастил Тайтингер.

— Итак, пункт первый, относительно бургомистра. Он сообщает, что Александр Алоиз Шинагль, сбежавший из воспитательного заведения в Граце и задержанный жандармами, объявился в ратуше. Юному Шинаглю четырнадцать лет. Он прибыл к бургомистру в сопровождении жандармского взводного Эйхольца. В воспитательном заведении в Граце не уплачено за его содержание в течение шести месяцев. Руководитель заведения выяснил, что мать воспитанника, незамужняя Шинагль, в настоящее время находится в Кагранской тюрьме. Она и сообщила ему, в ответ на прямой запрос, что родным отцом мальчика является господин барон Тайтингер, что господин барон навестил ее в тюрьме и наверняка позаботится о своем сыне. Мальчик, видимо, украл это письмо. Оно было найдено у него в кармане. Тем не менее, он отрицал факт кражи и продолжал осведомляться о местопребывании матери. Опекуном мальчика является отец незамужней Мицци Шинагль. Он находится сейчас в приюте для престарелых в Лайнце. У него двусторонний паралич, его лавка в Зиверинге отошла в пользу государственной казны. Он просит сообщить бургомистру, что господин барон Тайтингер, отец мальчика, до сих пор не выплачивал алименты. Тем временем бургомистр с учетом сложившихся обстоятельств передал мальчика на руки вашему управляющему с тем, чтобы дело не получило дальнейшей скандальной огласки. И теперь ждут вашего решения, господин барон!

— Мицци никогда не требовала алиментов, — удивился Тайтингер. — Какой позор! Что же мне делать, Зеновер?

— Если позволите дать вам совет, то лучше всего отправить мальчика обратно в Грац и погасить накопившийся там долг. Он составляет около трехсот гульденов.

— Да, милый Зеновер, я так и поступлю.

— Теперь пункт номер два, господин барон, — сказал Зеновер и сделал небольшую паузу. — Пункт номер два крайне неприятен. Ваш управляющий просит извинить его, однако он считает своим долгом сообщить господину барону, что после недавней отправки двух тысяч гульденов в Вену дальнейшие выплаты наличными могут оказаться опасными. Господин барон израсходовали за последние четыре года около двадцати пяти тысяч. Наличными остается примерно пять тысяч. Тринадцать тысяч заплачено в погашение векселей вашего кузена, господина барона Зернутти.

— «Скучный» человек этот Зернутти, — заметил Тайтингер.

— Можно сказать и так, — согласился Зеновер.

Он хорошо относился к Тайтингеру, воспринимая его таким, каков тот был, — со всей своей бодрой бессердечностью, с несколькими скудными мыслишками, для которых его череп был, казалось, чересчур просторным помещением, с его страстишками и ребячливыми привязанностями, с бессмысленными замечаниями, которые вылетали у него изо рта наобум святых, вне всякой связи с предметом разговора. Тайтингер был посредственным офицером, все ему было безразлично: его товарищи по полку, его подчиненные, его карьера. Зеновер никак не мог постичь внутренний механизм, заставляющий таких людей, как барон, совершать исключительно бессмысленные, исключительно пустые и вредные для них самих поступки. Для Зеновера, который размышлял о людях и мире больше и интенсивнее, чем весь полк, вместе взятый, не исключая и полковника, Тайтингер оставался загадкой природы. Будь он по крайней мере откровенно глуп! Или, допустим, окажись он явно злым человеком! Раскройся в качестве азартного игрока или страстного любовника! Испытывай он страдания после унизительного перевода в гарнизон из столицы!.. И тем не менее, говорил себе Зеновер, этот человек наверняка несчастен. Может быть даже, он пережил такое сильное горе, что у него навеки отшибло способность думать и чувствовать по-человечески! А может быть, такое несчастье подстерегает его впереди, и он знает об этом и безвольно скользит навстречу. Потому что как иначе можно остаться равнодушным, прослушивая подобные новости? Сидишь тут, объясняешь взрослому мужчине, что он разорен, а в ответ слышишь только: «„Скучный“ человек этот Зернутти»!

— Плохи дела с поместьем, — продолжил Зеновер. — Оно заложено за тридцать тысяч, насколько я могу судить по отчету управляющего, отчасти по вине вашего кузена. Как мне кажется, он уже давно забрал свое, а потом и превысил причитающуюся ему на законных основаниях долю наследства. Ваш покойный дядя, очевидно, распорядился, чтобы ваш кузен не брал без вашего согласия денег со счета, хотя бы и взаймы, не так ли, господин барон?

— Да, пожалуй, — ответил Тайтингер. — Но я всегда соглашался, уж больно скучный он человек. И ведь он все тратит на мальчиков; скажите, Зеновер, вы понимаете, что за удовольствие можно получить от мальчиков?

— Нет, господин барон, — сурово ответил ему Зеновер, — но это и не важно. Важно то, что ваше имение уже три года не приносит доходов. Два года назад вы изволили вырубить небольшой ельник. Торговец лесом обанкротился, и дело кончилось одним задатком. Год назад был большой снегопад в мае, погубивший посевы. В этом году урожай оказался скудным. Дом пришел в негодность, уже более десяти лет там никто не живет. О положении дел с животными и говорить не приходится. Нужны две лошади, но нет денег.

— Сплошное невезение, — сказал Тайтингер.

Он хлопнул в ладоши и заказал еще коньяку — и себе, и Зеноверу. Свой он выпил двумя большими глотками. Молча. И в душе у него уже начала просыпаться тихая обида на Зеновера. Но и невероятную растерянность чувствовал он тоже, а вместе с ней — и смутную благодарность. Потому что нашелся человек, взявший на себя груд прочитать все эти письма и поломать над ними голову. Умный человек этот Зеновер, ничего не скажешь. И, не исключено, он проделывал сейчас с Тайтингером то же самое, что и все умные люди до него, начиная с профессора математики Елинека в кадетском училище: сначала нагнать страху всякими скучными вещами, изнурить слушателя, чтобы затем вернуть ему уверенность в себе добрыми и благоразумными советами. А напрягаться было при этом совершенно не обязательно: достаточно притвориться напряженно и внимательно слушающим — и тогда все опять будет хорошо.

Однако на сей раз Тайтингер просчитался. Когда он, в очередной раз применив проверенную на благоразумных людях схему, спросил у счетовода в унтер-офицерском звании: «Так что же мне делать?» — Зеновер ответил: «Вам, господин барон, уже ничем не поможешь!» Что за странная разновидность благоразумного человека, этот Зеновер!

Довольно долго оба сидели молча. Потом Тайтингер заказал бутылку белого бордо. И взглянул на стенные часы: ужинать было рано, оставался еще целый час. Когда он едва пригубил вино, Зеновер вновь приступил к делу:

— Господин барон, позвольте уж совсем начистоту! — Тайтингер кивнул. — Что ж, ладно. В нынешней ситуации вам придется продать белого жеребца!

— Как? Пилада? — воскликнул Тайтингер. — Уж лучше Валли!

— Нет, за нее дадут мало, и потом все равно придется продать жеребца. Затем вам нужно найти деньги на покупку двух лошадей, вам надо взять отпуск, отправиться в поместье, распорядиться о ремонте дома, провести переговоры с управляющим ипотечного банка, а также с бургомистром, и назначить маленькому Шинаглю нового опекуна. Мне кажется, трехмесячного отпуска хватит, господин барон! И господину кузену вы больше не должны ничего визировать, никакие бумаги, это само собой разумеется. Если вы не выполните всего этого, будущее, как мне представляется, будет ужасным. Вам придется перевестись в пехоту.

— В ландвер? Да вы что! Я не умею маршировать, дорогой Зеновер!

— Это все, что я могу посоветовать. — Зеновер в свою очередь посмотрел на часы. — Позвольте откланяться, господин барон.

— Нет, Зеновер, останьтесь, — сказал Тайтингер — и взгляд у него был при этом умоляющим, как у мальчика, которого решили запереть в темной комнате. — Прошу вас!

— Ну хорошо, — согласился Зеновер.

Ротмистр подошел к вешалке, где висело его пальто, и вытащил пестрые «книжечки» Лазика.

— Вам это известно, дорогой Зеновер?

Зеновер полистал книжечки, прочитал, было, пару страниц, захлопнул и сказал:

— Какая мерзость, господин барон!

— Напротив! — воскликнул Тайтингер. И сообщил, что все лица, описанные в книжечках, «превосходно схвачены». Он сам познакомился с автором и издателем, с Лазиком. И отдал ему последние две тысячи гульденов.

— А вот это еще хуже всего остального, — подытожил Зеновер.

Он уже догадался, по одному только названию, о чем идет речь. И ему тоже были известны истории, которые рассказывали о Тайтингере с того самого дня, как он вернулся в полк. И он как старослужащий многоопытный унтер-офицер хорошо знал, что из числа человеческих слабостей не последнюю роль играет в армейской среде щедрое на всякого рода выдумки злорадство. Задолго до отзыва Тайтингера из Вены многие господа в полку распространяли о нем крайне недоброжелательные слухи, неправдоподобность которых была, впрочем, очевидна. Служба барона в Вене вызывала всеобщую зависть. А когда ему вновь пришлось стать таким же полковым офицером, как и все остальные, люди начали задавать себе и другим вопрос: по какой такой причине Тайтингер перестал быть офицером «для особых поручений»? Кое-что поведал станционный ресторатор. Кое-какие намеки начал делать и кельнер Оттокар — с тех пор, как пошла серия статей в «Кронен-цайтунг».

— Но эти деньги — вы дали их ему хотя бы затем, чтобы он не упоминал вас в данном контексте? — спросил Зеновер.

— Нет, — ответил Тайтингер. — Да и что он может обо мне знать?

— А есть ли что-нибудь, что способно повредить вам и что, вместе с тем, он мог бы выведать, а, господин барон?

Тайтингер ничего не ответил. Все оказалось еще хуже, чем вчера в зале ожидания. За день он уже забыл о вчерашнем вечере, даже несмотря на получение обоих писем. Он успел пожалеть о том, что попросил Зеновера объяснить ему путаницу в собственных делах барона. Может быть, было бы лучше, не изменяя многолетней привычке, просто-напросто не принять во внимание оба письма? Однако что-то в самое последнее время переменилось, он только не мог понять, что именно. Впрочем, начало перемен он осознал и даже запомнил их исходную точку: все произошло в тот миг, когда Тайтингер увидел обритую голову Мицци Шинагль. Да, это было так.

Все оказалось так сложно и так беспросветно запутано! Если бы он и решился открыть Зеноверу все — и историю с шахом в том числе, — то сейчас не смог бы этого сделать, потому что был неспособен логически связать друг с дружкой хотя бы пару фраз.

— Если позволите, господин барон, я, пожалуй, пойду, — донесся до него голос Зеновера.

— Нет, — воскликнул барон. — Останьтесь! Бога ради! Я просто не в состоянии сейчас говорить. Мне нужно подумать, дорогой Зеновер.

Но ни о чем он сейчас не думал. Глаза его были пусты — два застывших стеклянных шарика. Но и бездумье оказалось крайне утомительным. Барон пил, курил, несколько раз он безуспешно пытался улыбнуться, старался найти какую-нибудь шутку, какое-нибудь веселое словечко, каламбур или анекдот, но ничто не помогало, и в конце концов он устыдился своего дурацкого молчания. Да, в казино, в своем кругу, в компании равных, он в любой ситуации за словом в карман не лез. Но только среди равных! Он ухватился за это слово, сулящее хотя бы мнимое объяснение тому, почему, собственно говоря, попал он сейчас в такое замешательство: потому что Зеновер был не из «равных». На какое-то мгновение ему показалось, будто к нему вернулись прежнее равнодушие, уверенность, твердость, — и вот, с той высокомерной любезностью, с какой он умел обращаться к подчиненным, барон сказал:

— Расскажите же что-нибудь, дорогой Зеновер, ну хотя бы из своей жизни.

— Жизнь моя совершенно неинтересна, господин барон, — пожал плечами Зеновер. — Вот уже тринадцатый год я служу. Был золотых дел мастером. Давно. Не женат. В свое время пошел в армию добровольно, в двадцать два года, потому что девушка, которую я любил, вышла замуж за другого.

— Это неприятно, — вставил Тайтингер.

— Да, господин барон, это единственное несчастье в моей жизни — и последнее.

— Курьезно! — воскликнул Тайтингер. — А живы ли еще ваши родители?

— У меня их нет! Мать моя умерла рано, она была кухаркой. Об отце я ничего не знаю, я незаконнорожденный.

— Интересно, — чуть переиначив, повторил Тайтингер. — И вы выросли так вот, совсем один?

— В городском сиротском приюте в Мюглице, а потом, шестнадцати лет от роду, меня отдали в ученье.

— Вы умный человек, Зеновер, — сказал ротмистр. — Почему вы не держите экзамен на офицерский чин?

— Да я собираюсь, — признался Зеновер. — Хотя не пойду дальше делопроизводителя в капитанском звании. Ну, и тот факт, что я незаконнорожденный, чреват дополнительными осложнениями. Правда, у меня есть друг в военном министерстве, он в звании советника по делопроизводству.

— Ну, как-нибудь уж получится, — утешил его Тайтингер. — Да, интересная у вас жизнь, Зеновер. Вы, собственно, как это говорится, выходец из гущи народной. Вот уж никогда бы не подумал!

— Да, — подтвердил Зеновер, — выходец из гущи народной. Смутно представляю себе, что за этим скрывается. Знаю только, что я — кухаркин сын!

Тайтингер вспомнил старую кухарку в родительском доме, Каролину. Она была дряхлой и принималась плакать всякий раз, когда он приезжал, трижды в год: на Пасху, в летние каникулы и на Рождество. И тут он вдруг сказал, сам не понимая, как это у него выскочило:

— Дорогой Зеновер, раньше я думал, что, собственно, не смогу говорить с вами совершенно свободно. И теперь я понял, почему: дело в том, что мне стыдно перед вами, я вам завидую и с удовольствием поменялся бы с вами жизненными ролями!

И сам испугался этой фразы, испугался своей откровенности, а главное, той быстроты, с которой он сумел дать себе отчет в собственных мыслях. Он застиг себя врасплох на том, что сказал правду, и впервые за много лет покраснел, как когда-то, мальчиком, уличенным во лжи.

Зеновер сказал:

— Господин барон, вам нет нужды кому-нибудь завидовать или с кем-нибудь меняться, если только вы искренни с самим собой. А сегодня — и со мной, — добавил он.

— Да, Зеновер, — подтвердил ротмистр, чувствуя большую печаль и, вместе с тем, веселость. — Жду вас после ужина у Седлака, где, знаете ли, часто сиживаю. Не зайдете ли и вы туда? Через два часа я покину казино.

Он пожал большую руку Зеновера, похожую на ощупь на один-единственный, теплый и пронизанный жизненными соками мускул. Он почувствовал, как от этой руки исходит нечто доброе и сильное, нечто внятное, чтобы не сказать красноречивое. Будто рука Зеновера передала ему какую-то добрую весть.

22

Кабачок Седлака был за железнодорожным шлагбаумом, напротив так называемых песчаных гор; туда было полчаса ходу. Там сиживали земельные арендаторы, торговцы зерном, конюхи с конного завода, а из более высокого сословия — изредка два ветеринара. В этом заведении Тайтингеру не угрожала опасность встретиться с кем-нибудь в военной форме. Когда он вышел из казино, с неба посыпал легкий снежок. «Извини, у меня рандеву», — сказал он старшему лейтенанту Жоху, уже стоя в дверях. «Как ее зовут?» — спросил Жох, но Тайтингер пропустил это мимо ушей.

Шел первый в этом году снег. Тайтингер, на которого ни обычные, ни экстраординарные явления природы никогда не производили никакого впечатления, вдруг почувствовал мальчишескую радость от мягких, нежных, ласковых хлопьев, медленно и сонно падавших ему на шапку и на плечи, да и на всю широкую улицу, ведущую к песчаным горам. Ему показалось знаменательным, что первый снег выпал именно сегодня. Ротмистр бодро вышагивал сквозь густую белую пелену. Шлагбаум оказался опущен, и ему пришлось долго ждать. В любой другой день он сказал бы, что железная дорога «скучна». Но сегодня ждал скорее даже с удовольствием, понимая, что чем дольше он стоит в неподвижности, тем сильнее заносит его снегом. Мимо катил бесконечный товарный поезд. Что могло находиться в этих безмолвных вагонах? Животные, древесина, ящики с яйцами, мешки с зерном, бочки с пивом? «Что, однако, за мысли приходят мне сегодня в голову!» — сказал себе Тайтингер. На свете полно всякой всячины, о которой ты не имеешь ни малейшего представления! Такие, как Зеновер — кухаркины дети и воспитанники сиротских приютов, — знают гораздо больше. Поезду все еще не было видно конца. В товарных вагонах мог находиться и багаж — как тогда — множество чемоданов Его персидского Величества, прибывших к месту назначения с таким опозданием. Тайтингеру вспомнился «очаровательный» Кирилида Пайиджани. Что он теперь поделывает у себя в Тегеране? Может быть, там тоже идет снег. Счастливчик этот Пайиджани! У него нет на совести ни сомнительной аферы, ни Мицци Шинагль, нет «скучного» кузена Зернутти, нет заказных писем, нет управляющего имением!

Поезд прошел подъем, шлагбаум начал подниматься, медленно, будто с трудом, преодолевая невесомую ношу снега. «Я расскажу ему все», — решил Тайтингер в тот момент, когда сквозь снежную пелену разглядел два светящихся окна кабачка.

Зеновер уже сидел там, читая пестрые книжечки. Тайтингер увидел и узнал их с порога. Он невольно полез в карман, будто решив, что там, на столике у Зеновера, лежат именно его книжечки.

Но нет! Зеновер читал что-то другое.

— Ага, значит, и вы заразились, — шутливым тоном спросил Тайтингер. — Это те же, что у меня?

— Нет, господин барон, напротив. За короткое время, прошедшее после вашего возвращения, успели выйти еще две брошюрки. К сожалению!

— Дайте взглянуть, — сказал Тайтингер.

— Позже, господин барон, — возразил Зеновер. — Там нет ничего утешительного. Для вас!

Они пили феслауэр; как быстро изменился Зеновер! Еще сегодня после обеда он выглядел по-другому. И не штатское платье изменило его — он ведь был в том же самом коричневом костюме, что и днем. Зеновер был моложе ротмистра, но его жидкие белокурые волосы уже отливали серебром в свете большой круглой лампы, а ясный солдатский взгляд серых глаз исчез — остался в казарме, вместе с саблей, фуражкой и униформой. Печальные, озабоченные и испытующие глаза взирали сейчас на ротмистра. И этот взгляд оказался для Тайтингера трудно выносимым. Правда, он не решался назвать про себя этот взгляд «скучным». Он вообще не знал, в какой из своих разрядов зачислить Зеновера. Тот не вписывался ни в одну категорию — ни в «очаровательных», ни в «безразличных». О том, что заперто в душе у Зеновера, он знал столь же мало, как о содержимом запертых вагонов только что преградившего ему путь товарного поезда. И все-таки хорошо было сидеть с этим человеком, а все страшное, что он изрекал, звучало скорее утешением.

— Вы первый человек, — начал барон, — которому я могу наконец рассказать обо всей этой истории!

— Не стоит, господин барон, — возразил Зеновер. — Мне она уже известна. Она описана здесь, в этой книжечке, и доступна каждому, кто умеет читать. По имени вы не названы, но обрисованы точно.

Тайтингер побледнел. Он поднялся, снова сел, ухватился за воротник.

— Успокойтесь, господин барон, — посоветовал Зеновер. — Пока суд да дело, я скупил все книжки в местных табачных лавках. — И он вытащил из кармана толстую пачку брошюр. — Надо обдумать. Пока я не вижу выхода, этот Лазик в выражениях не стесняется. Он пишет, например: «высокое сводничество». Можно подумать, что высокопоставленные лица, в том числе и вы, господин барон, — просто сутенеры какие-то. Это ужасно!

Зеновер надолго умолк. Тайтингер торопливо, частыми мелкими глотками, пил вино. Ему было необходимо занять чем-нибудь хотя бы руки. Он хотел, было, что-то сказать, как-то отвлечься от содержания мерзких брошюрок. Но против своей воли выговорил ужасную фразу, беспрерывно звучавшую у него в мозгу:

— Я пропал, дорогой Зеновер.

Теперь ему больше не составляло труда выдерживать печальный взгляд Зеновера. Этот взгляд служил ему утешением, причем — единственным.

— «Пропал» — так вопрос не стоит, господин барон. Вы просто не знаете пропащих людей, пропащих по-настоящему. Мир, в котором вы обитаете, прошу прощения, это не тот мир, в котором можно стать по-настоящему пропащим человеком. Подлинный мир велик, и в нем совершенно иные возможности пропасть. Но еще ничто не пропало — в том числе и в том смысле, в котором вы это для себя формулируете. Вы всего лишь оказались в опасности. Этот журналист, безусловно, опасен, но он очень глуп. Его легко обезвредить. Эти брошюрки наверняка не попадут в высший свет. Что касается остальных читателей — это не имеет абсолютно никакого значения. Правда, существует опасность, что автор сам отправится к господам из высшего света, подобно тому, как он пришел к вам. Не думаю, что и другие дадут ему денег, но он на это наверняка надеется. И по праву может сослаться на вас,

— Что же мне делать, дорогой Зеновер?

Ротмистр походил сейчас на нашкодившего мальчишку. Он кусал губы. Он, потупив глаза, рассматривал собственные пальцы, словно стараясь определить, его ли это руки — или уже руки совершенно другого, пропащего, человека.

— Позвольте мне поговорить с Лазиком, — сказал Зеновер. — Завтра я попрошусь в трехдневный отпуск.

Ага, так-то лучше: тучи моментально рассеялись, и к Тайтингеру возвратилась былая веселость. Зеновер, этот умник, эта добрая душа, съездит, поговорит и все уладит. Уладит и другие дела тоже. Маленького Шинагля отошлют в Грац. В имении дела пойдут на поправку. Пилада продадут. Завтра, сразу же после занятий на плацу, он заскочит на почту: вероятно, там лежит письмо от Мицци из Каграна, до востребования. Теперь уже можно не бояться писем, подписей, короче говоря, всех этих ужасных событий и фактов, имеющих место за пределами круга, очерченного стенами казармы, казино, отеля «Империал» в Вене и границами высшего света. Тайтингер был отныне «самым серьезным образом» убежден в том, что со вчерашнего дня повзрослел на много лет, обогатился большим и горьким опытом и преодолел массу препятствий — и все благодаря Зеноверу. Вот тебе и выходец из гущи народной!

— Народ добр! — прочувствованно произнес Тайтингер.

— Да вы его не знаете, народа-то, — возразил Зеновер. — Народ состоит из людей. А люди бывают и добрыми, и злыми.

С этими словами он поднялся с места — и сделал это так решительно, что у Тайтингера просто не хватило времени собраться с духом и попросить его остаться еще на полчасика. Сейчас, когда Зеновер стоял, нависая над ним, — стоял в штатском пальто с бархатным черным воротником, в шляпе, стоял с перчатками в левой руке и с тростью, за ручку перекинутой через правую, — он в третий раз за нынешний вечер показался Тайтингеру не похожим на обычного Зеновера. Унтер-офицер вновь переменился — он стал чужим, строгим, не лишенным приятности и все-таки (как раньше!) немного скучноватым. Но рука его была сильной, теплой и красноречивой, как несколько часов назад, и когда он все-таки ушел, Тайтингер почувствовал, что Зеновера ему не хватает. Да вдобавок ему стало досадно из-за того, что он остался в вынужденном одиночестве. Барон выпил еще одну бутылку, посмотрел, как расходятся по домам последние гости; утешение и надежда вновь распустили бутоны у него в сердце. Все образуется, думал он. Снег все еще шел, гуще, чем раньше, а что за месяц у нас, собственно говоря, на дворе? Ага, ноябрь. Снег наводил на мысль о Рождестве, вот Тайтингер и подумал: до Рождества все образуется! Этой ночью он спал хорошо — спокойно и без снов.

Наутро снег лежал уже сугробами, плотный и смерзшийся. Копыта Пилада, оседланного для ротмистра сегодня, опасно скользили по расчищенной булыжной мостовой, а сам ротмистр, в седле, испытывал сентиментальную грусть от предстоящей разлуки с жеребцом. Трубы звучали приглушенно, сдержанно, под сурдинку. «Пилад, — пробормотал ротмистр, спешившись на плацу, — Пилад, это в последний раз!» Он похлопал коня по холке, достал кусок сахару из патронташа, сунул его в зубы животному и долго продержал ладонь раскрытой возле теплых мягких губ и большого благодарного обжигающе прохладного языка. Он чувствовал, что не сможет сегодня еще и вернуться верхом на Пиладе в казарму. И приказал вахмистру отвести коня. Командование эскадроном он передал старшему лейтенанту Жоху. В перерыве, около десяти утра, отметился на увольнение у майора Фестечича и быстро зашагал по направлению к городу, ускоряя шаг и производя как можно больше шума, чтобы заглушить грусть и легкий страх перед письмами, которые, скорее всего, ожидали его в окошечке почты с надписью: «До востребования».

Письмо было только одно, трехнедельной давности и с омерзительным штемпелем Каграна.

«Досточтимый господин барон!

Для меня было чрезвычайной честью, а также сердечной радостью для моего сердца, что господин барон думали обо мне. У меня все хорошо, и сестры добры ко мне, и работаю я сейчас в швейной мастерской, где даже разрешается петь. Меня скоро выпустят, а сейчас еще октябрь. С глубоким уважением и любовью остаюсь,

Ваша Мицци Шинагль».

Тайтингеру пришлось прочитать письмо прямо в почтовом зале, причем прочитать дважды, поскольку оно было написано на серой рыхлой бумаге, из какой сворачивают кульки; строчки оказались размытыми и пестрели большими кляксами. Письмо растрогало Тайтингера, но еще больше растрогал его сам факт того, что у него достало сил прийти на почту, получить и прочитать письмо, прочитать его даже дважды. Более же всего он был растроган предстоящей разлукой с Пиладом. В кафе «Завтраки», которое держал Тартаковер, он подкрепился селедкой и сливовицей. Барон собирался еще зайти в канцелярию, чтобы повидаться с Зеновером до его отъезда в Вену. Обедать он решил сегодня не в казино, а у Седлака, за железной дорогой. Воздух был крепок и прозрачен, как стекло, он приятно освежал сладостно-грустные чувства ротмистра. Солнце пригревало спину, он чувствовал его жар сквозь толстую тужурку. Все в мире казалось хорошим и упорядоченным. Неожиданностей больше не было и не будет. Казалось, будто вчера с Зеновером они не только обсудили все самое скверное в жизни ротмистра, но и преодолели. Чувствовал он себя приблизительно как после экзамена.

23

К сожалению, несчастье обрушилось на бедного Тайтингера столь безжалостно и молниеносно, что у него не хватило времени подготовиться к переходу от бодрости и веселья, с которыми он меж тем уже успел свыкнуться, к беспросветному отчаянию. Даже испугаться времени у него не хватило. В каком-то оцепенении, безмолвно и бездумно, выслушал он в канцелярии доклад Зеновера. И снова это был счетовод в унтер-офицерском звании, в военной форме; он встал по стойке «смирно», когда вошел ротмистр, у него опять был ясный дисциплинированный взгляд и своим всегдашним «служебным» голосом он сказал следующее:

— Господин ротмистр, разрешите доложить, что мною получен у господина полковника трехдневный отпуск; разрешите доложить, что завтра утром я уеду; разрешите доложить: господин полковник приказал, чтобы господин ротмистр незамедлительно доложил о себе по прибытии в канцелярию; господин полковник ждет вас!

— Вольно, — скомандовал Тайтингер. — Можете сесть, Зеновер.

Сам он уселся на письменный стол.

— Что ему, старику, надо?

В глазах у Зеновера на секунду промелькнуло выражение, имеющее отдаленное сходство со вчерашним «штатским» взглядом.

— Господин полковник очень взволнован, господин барон. Он получил сегодня заказное письмо из военного министерства, я видел это письмо на столе у штабного вахмистра. Господин барон…

И унтер-офицер Зеновер сконфуженно смолк.

— Ну, продолжайте же, — сказал Тайтингер.

Зеновер вновь вытянулся по стойке «смирно».

— Господин ротмистр, разрешите доложить: господин полковник приказал, чтобы господин ротмистр незамедлительно доложил о себе по прибытии в канцелярию!

— Это я понял, — пробормотал Тайтингер, хотя на самом деле как раз ничего не понял.

Он вышел, пересек двор. «Старик» иногда подглядывал, стоя у окна, из-за шторы. Нужно было пересечь двор уставным шагом и, опять-таки по уставу, отвечая каждому солдату, встретившемуся по дороге и отдавшему тебе честь. Может быть, говорил себе Тайтингер, он прослышал о том, что я хочу продать Пилада? Конь ему всегда нравился.

Он вошел в канцелярию. Полковник Ковак был сегодня не похож сам на себя. Маленький, тучный человек с круглым черепом, красноватым носом, седыми короткими усами и крошечными черными глазками, состоящими, казалось, из сплошных зрачков, выглядел сегодня разве что не тощим. Его коротенькие ручки, торчащие, как ни странно, из еще более коротких рукавов и непосредственно переходящие в толстые красные кулаки, почти побелели. Нос стал голубовато-бледным, поперек низкого лба, на который спускался щетинистый мыс седого бобрика, вздулась синяя жила, провозвестница еле сдерживаемой неистовой ярости. Полковник вышел из-за письменного стола, уперся руками в бока и принялся бесцеремонно глазеть на ротмистра, застывшего перед ним неподвижно, как монумент, — правда, как монумент, облаченный в яркую и пеструю форму! «Старик» не скомандовал «Вольно!», не говоря уж о том, чтобы просто сказать «Привет!», и Тайтингеру стало не по себе. Понять, что происходит, он был не в силах. Глазки полковника, брызгая искрами, шныряли вверх и вниз по всей фигуре Тайтингера. Это продолжалось, должно быть, минуту, две, три. Было так тихо, что слышалось тиканье карманных часов — его собственных и полковника.

Наконец Ковак заговорил — заговорил на удивление тихим голосом:

— Господин ротмистр, знакомы ли вы с графом В., начальником департамента в Министерстве финансов?

Тайтингер почувствовал, как онемели у него ноги, словно кто-то засунул ему ледышки за голенища сапог; коленей он сейчас не чувствовал вовсе. Трудно стоять по стойке «смирно», опираясь культями на два ледяных протеза.

— Так точно, господин полковник!

— А знакомы ли вы с неким… с неким… с неким редактором по имени Бернгард Лазик?

— Так точно, господин полковник!

— Тогда вы знаете, почему вы здесь стоите?

— Так точно, господин полковник!

— Вольно, — приказал наконец полковник.

Ротмистр выставил вперед правый сапог.

— Можете сесть! — И Ковак указал на голый деревянный стул.

— Благодарю покорно.

Но Тайтингер остался на ногах.

— Садитесь, я сказал! — гаркнул Ковак.

Тайтингер сел на стул. Полковник принялся мерить шагами кабинет, расхаживая по большому ковру. Время от времени он скрещивал руки на груди, опускал их, сжимал в кулаки, засовывал в карманы брюк, бренчал ключами в кармане, вытаскивал ключи, крутил их вокруг большого пальца, вновь прятал. Казалось, он становится при этом все тоньше, бледнее, прозрачнее и призрачнее. Первые сумерки рано угасающего ноябрьского дня уже стояли в кабинете, и только отблеск свежего снега за окном, во дворе, подливал в предвечернюю гамму белизны, ослабляя и смягчая цвета и оттенки.

— Объяснитесь же наконец, — заорал полковник. Это было и рыком, и визгом одновременно. — Объяснитесь, господин ротмистр!

— Господин полковник, — начал Тайтингер, — это та фатальная история, из-за которой меня вернули в полк.

— «Фатальная!» — на крике передразнил полковник. — Она кошмарна, она невозможна, она… — Он запнулся, но нашел нужное слово. — Она скандальна! Да, вот именно! Не фатальна, а скандальна! И это скандал! Скандал у меня! В нашем, нет, господин ротмистр, в моем девятом полку! В моем, но не в вашем! Я не потерплю, я не потерплю подобных… подобных господ у себя. Я простой фронтовой офицер, вот именно, простой фронтовой офицер! Меня никогда не выделяли. У меня нет дружков в Вене. Я не знаком с Их Превосходительствами. Это такая же истина, как то, что полковник Йозеф Мария Ковак, простой полковник, это я, а не кто-нибудь другой, — ясно вам это, господин ротмистр? Вы у меня за это поплатитесь! Вот, за подобные письма!

Полковник остановился позади письменного стола и помахал в воздухе письмом из военного министерства, зажав его в кулаке.

— Знаете, что там написано?

— Никак нет, господин полковник, — отрапортовал Тайтингер. Теперь уже у него на лбу выступил пот. Ноги в сапогах горели, но над голенищами, в коленях, по-прежнему держался холод. Сердце стучало так сильно, что толчки его, наверное, пробивались сквозь толстую материю мундира.

— Итак, слушайте, господин ротмистр! Когда вас вернули в полк, прервав исполнение вами «особых поручений», я, разумеется, знал, что вы совершили проступок. Но история не выплыла наружу и была похоронена. А, однако, теперь! Вы никак не можете оставить эти грязные постельные истории, оставить их в покое, вы… вы… и вы общаетесь с таким типом… с таким типом… с таким типом, скажу я вам, — и даете ему две тысячи гульденов, и мараетесь в его грязи, в его дерьме… да, вот именно, в дерьме… а этот тип отправляется к начальнику департамента в Министерстве финансов, графу В., и хочет денег от него тоже, утверждая, что вы уже заплатили, а господин начальник отдела, к сожалению, болен, у него, скажу я вам, паралич, уже два месяца, а госпожа графиня попадает в эти поганые книжонки, а он не может драться с вами на дуэли, да он не сделал бы этого, даже будь он здоров, и вот он пишет своему доверенному другу, господину военному министру, лично Его Превосходительству, — лично, говорю, — а я, а я!.. С тех пор, как существует наша армия… нет, я больше ничего не скажу! Я к вашим услугам, господин ротмистр!

Тайтингер вскочил.

— Господин полковник! — воскликнул он.

— Смирно, — скомандовал Ковак. А потом: — Вольно! Сесть!

Тайтингер вновь опустился на стул.

Полковник орал так громко, что его слышали во всех коридорах левого крыла здания. Адъютант, старший лейтенант фон Денгль, уже некоторое время стоял под дверью, держа наготове несколько дел и расписание дежурств на день, чтобы в любой момент, когда его застукают, иметь возможность сказать, будто он как раз сейчас собирался постучать. Начальник канцелярии вахмистр Штейнер и двое писарей слышали, сидя в смежной комнате, каждое слово, хотя все трое делали вид, будто погружены в реестры актов, сообщения о дезертирстве, доклады жандармерии и списки дисциплинарных взысканий. Даже во дворе и в столовой примолкли игравшие в карты унтер-офицеры. Прозрачно-стеклянный морозный воздух отчетливо доносил каждый звук из полковничьего рыка. Это был громоподобный глас казарменного божка, сопоставимый с неистовством самих стихий. Тотчас всем стало понятно, что речь идет о Тайтингере, и вовсе не только потому, что видели, как он вошел к полковнику, вовсе не только потому… Книжонки Лазика читали, Зеновер скупил их не во всех табачных лавках! Великий страх и столь же великая печаль овладели всеми, хотя барон Тайтингер всегда был безразличен однополчанам, потому что не вписывался в полк, не вписывался в захолустный гарнизон. Весь этот сельский люд родом из Буковины, из Словакии, из Батчка, никогда не видавший венских салонов, был, глядя на барона Тайтингера, твердо убежден в том, что его истинное место — в высшем обществе. Но благодаря той солдатской солидарности, которая, собственно говоря, и делает из эскадронов и полков семьи, из командиров — отцов или старших братьев, из подчиненных — сыновей, из рекрутов — внуков, из вахмистров — дядек, а из капралов — двоюродных братьев, они могли представить себе, какие страдания испытывает сейчас ротмистр Тайтингер. В столовой стало тихо, и карты, глянцевито отсвечивая, неподвижно лежали на столах.

Тем временем полковник неожиданно замолчал, но молчание его было еще ужаснее, чем только что отзвучавший крик. Ковак вычерпал до дна и свой словарный запас, и силу своего голоса. И полковник, и сам полковник, почувствовал холод и слабость в коленях, и ему пришлось сесть. Обхватив голову обеими руками и обратившись при этом скорее к разложенным на столе бумагам, чем к Тайтингеру, он сказал:

— Отставка, господин ротмистр! Отставка, говорю я! Не желаю суда чести! Слышите? Желаю сообщить, что вы подали в отставку. Полковой врач, доктор Каллир, — я уже переговорил с ним, — знает совершенно определенно, как плохи у вас дела со здоровьем. Ваши нервы расшатаны, вы потеряли рассудок. Отставка! Я не желаю перевода с понижением и с черной меткой в послужном списке, ясно вам, господин ротмистр?

Ротмистр Тайтингер встал:

— Так точно, господин полковник! Завтра я подам в отставку.

У полковника заболело сердце. Ему захотелось встать, но последние силы иссякли. Он протянул ротмистру руку через весь стол и сказал:

— Прощай, Тайтингер!

24

Всю ночь они просидели у Седлака, Тайтингер и счетовод в унтер-офицерском звании Зеновер. И как раз он, Зеновер, был оглушен тем, с какой молниеносностью сработала в данном случае судьба. Ибо и он, кухаркин сын, был вместе с тем плоть от плоти армии. И хотя ему были ведомы подлинные страдания в мире, который начинается за пределами казармы, он все равно не мог не оценить Тайтингерова горя, он все равно был опечален сегодня, как все вокруг, от полковника до новобранцев. Много, конечно, несчастий на земле. Но здесь несчастье было зримым и слышным, оно разразилось в казарме, в которой все спали, ели и жили. Еще вчера он мог что-то сказать ротмистру, объяснить, посоветовать, мог помочь ему. А сегодня у него пропал дар речи. Молча сидел и Тайтингер. Изредка лишь он ронял:

— Вы только представьте, дорогой Зеновер…

Но он и сам не знал, что, собственно говоря, должен был представить себе Зеновер. На стене тикали часы, их черные стрелки неустанно двигались по кругу, равномерно проскальзывая мимо цифр и не останавливаясь возле них, будто это были всего лишь минутные отметки, а вовсе не часовые; Тайтингер с Зеновером то и дело взглядывали на часы одновременно и, наблюдая за их неотвратимым ходом, ощущали чисто человеческое бессилие перед законом времени, равно как и перед всеми остальными законами природы, известными и неизвестными. Проходили часы, совокупность которых и образует жизнь человека. Один, два, три, если не все десять часов своей жизни Тайтингер нынче предал или потратил впустую: теперь уже ничего нельзя было исправить.

Ушли последние посетители, заметно убавился керосин в круглой стеклянной лампе. Двое за столиком распорядились принести свечи и подать еще вина, они не хотели уходить. Когда лампа выгорела до конца, стало видно серебряное мерцание снега за окнами. Морозный ветер тоненько и звонко пел в ночи, оконные стекла тихо позвякивали. Хотя Тайтингер с Зеновером не сказали друг другу ничего определенного, оба понимали, что им следует дождаться рассвета. Посреди ночи ни один из них не смог бы оставить другого в одиночестве. Они ждали.

— Я провожу вас, господин барон, — сказал наконец Зеновер. — Завтра вы возьмете отпуск. Я поеду с вами в Вену. Мне все равно давно уже нужно повидать своего друга, советника из министерства. Полагаю, что уже в январе я смогу держать экзамен на офицера.

— Да, конечно! — согласился Тайтингер.

Хозяин заведения Седлак дремал за стойкой. Иногда он бормотал во сне нечто неразборчивое. Зеновер заметил:

— У него благословенный сон!

Однако Тайтингер, совершенно не слушавший его, ответил:

— Да, у него отличное вино!

— А я больше всего люблю хорошее пиво, — признался Зеновер.

Потом опять стало тихо. Напрасно пытались они оба завести какой-нибудь легкий разговор. Говорили, не думая о том, что говорят, говорили просто так — лишь бы не слышать тиканья часов, — это были бессмысленные заклинания, бессвязные фразы, мелкий и ничего не значащий вздор. Две свечи растаяли уже до последней трети, когда снаружи, за окном, снег начал отливать синевой, пение мороза усилилось, небо побледнело. Зеновер подошел к стойке, разбудил Седлака, расплатился.

Они медленно пошли по направлению к городу, в казарму.

— Завтра я надену штатское — и навсегда! — сказал Тайтингер, когда они вошли в казарму и часовой отдал им честь. — Он отдает мне честь в последний раз, — подытожил он.

Ну и что за беда, подумал Зеновер, если тебе перестанут отдавать честь. Но тут же почувствовал, что это соображение несправедливо. У него на глазах заканчивалась сейчас целая жизнь. Подобно тому, как умирающий расстается с телом, военнослужащий навсегда снимает форму. Штатское существование было незнакомым, потусторонним и, не исключено, ужасным.

В девять утра был офицерский рапорт. «Отпуск по состоянию здоровья» Тайтингер получил тотчас же. Служебная записка полкового врача, доктора Каллигера, категорически удостоверяла опасное нервное расстройство. Это расстройство освобождало Тайтингера и от обязанности проститься с полком. Без двадцати три, после обеда, он, уже в штатском, сел в поезд; его сопровождал Зеновер. В шесть вечера они прибыли в Вену. Зеновер написал за Тайтингера прошение об отставке. В кабинетном зале отеля «Принц Евгений» Тайтингер переписал его своим служебным, крутым почерком, отступив на четыре пальца сверху и на три с краю. Подписался с особой тщательностью: «Алоиз Франц барон фон Тайтингер, ротмистр». Это совсем не было похоже на его обычную размашистую подпись, буквы он сейчас вывел осторожно и медлительно. И показалось ему, будто это вовсе не его имя, а он подписался чужим.

В вестибюле дожидался Зеновер. Он взял прошение и сделал вид, будто перечитывает его медленно и тщательно, перепроверяя каждое слово, — лишь бы не сразу поглядеть Тайтингеру в глаза. Наконец он сложил бумагу.

— Теперь я для вас больше не командир, Зеновер, — сказал Тайтингер.

Он вытащил из жилетного кармана золотые часы, купленные когда-то в ювелирном магазине, у Гвендля; на обратной стороне были выгравированы инициалы Гвендля и его дяди. Это был подарок дяди по случаю окончания племянником кадетского училища в Моравском Вайскирхене.

— Возьмите эти часы! — сказал Тайтингер.

Впервые в жизни он дарил что-то; кроме цветов и денег, ему ничего еще не доводилось никому вручать. Зеновер посмотрел на него долгим взглядам, вытащил свои — пузатые серебряные — и сказал:

— Возьмите эти, господин барон!

Потом, заметив, что Тайтингеру чего-то не хватает, что тот ждет чего-то, держа на весу в ладони серебряные часы, он добавил:

— Если вам понадобится друг…

— Я уезжаю сегодня в имение! — Тайтингер спрятал в жилетный карман часы. Сейчас он напускал на себя вид делового человека. — Вы ведь передадите прошение, не правда ли? И продайте обеих лошадей. Мне они больше не нужны. Пишите мне поскорее. Большое вам спасибо, дорогой Зеновер! Мой адрес у вас есть!

— Счастливого пути! — сказал Зеновер, поднимаясь с места.

— Багаж! — распорядился барон.

И поехал на Восточный вокзал.

25

Добраться до Тайтингерова имения было нелегко. Оно находилось в округе Цетериментар, посреди глубоко заснеженных Карпатских гор. Нужно было дважды делать пересадку, а потом ехать от станции Цетериментар шесть километров в гору и полтора километра под гору, до имения. Оно называлось Замки, но Тайтингер, мальчиком, когда дядя приглашал его сюда на каникулы, прозвал поместье «мышеловкой». Бургомистр Венк, немец, был одним из немногочисленных и разрозненных представителей племени саксонских колонистов, осевших в здешних местах. Эконом был родом из Моравии, крестьяне — карпатские русские, оглохший уже лакей — венгр; правда, он давным-давно позабыл, когда, откуда, а главное, зачем сюда приехал. Последним, что отложилось у него в памяти, было будапештское восстание и смерть его господина, старого барона. Лесничим служил малоросс из Галиции, жандармский вахмистр был родом из Братиславы — и это был единственный человек во всей округе, с которым Тайтингер иногда мог перекинуться словечком в шинке.

Стояло начало декабря. Кругом уже воцарился мороз — и на вершинах гор, и внизу, в поместье. Черные вороны неподвижно восседали на заснеженных еловых ветвях. Не взлетай они время от времени с внезапной и пугающей стремительностью и не каркай при этом, можно было подумать, что это диковинные — и вдобавок заколдованные — плоды. Дом удалось отремонтировать лишь на скорую руку (так неожиданно приехал Тайтингер и так мало оставалось наличных денег). Кроме того, эконом заплатил мастерам только половину обещанной суммы — и они достаточно хорошо знали его, чтобы понимать, что никогда в жизни не дождутся остальных денег, обещанных «после Рождества». Рождество, кстати, праздновали здесь дважды: — сперва католическое, потом православное! Крыша кое-где оказалась покрыта новой дранкой, но дыры остались старыми. Когда после многолетнего перерыва вновь затопили печи, все в доме перекосилось — двери и оконные рамы, пришли в негодность задвижки и замки, а в больших тяжелых шкафах что-то застонало и затрещало: там пошли вкривь и вкось планки и доски выдвижных ящиков. В кабинете на полувывалившихся из стены крюках криво висели старинные мрачные портреты предков Зернутти. В чересчур просторной столовой прижилась плесень. На веранде были выбиты стекла и вместо них вставлены большие листы коричневого, синего и белого картона. В кухне угнездились две древние жабы, которых лакей скудно подкармливал сонными зимними мухами, выползавшими наружу, когда растапливали плиту, — на мух Ежи охотился с неувядаемым мастерством. Приезд барона явился для всех неприятным сюрпризом; но думали, что он пробудет здесь недельку, отошлет внебрачного сына, самую малость осмотрится и вновь уедет. Когда же со слов вахмистра узнали, что Тайтингер намерен остаться в имении и, более того, что он, по сути, бросил службу, барона возненавидели той особого рода ненавистью, причиной которой может быть только страх. Они плохо знали барона. Слыл он человеком легкомысленным — вот на этот счет не было никаких сомнений: рожь и пшеницу, лес и деньги он промотал. Но теперь, осознав собственную бедность, не станет ли он осмотрительнее? И не по этой ли причине он оставил армию? Захоти он, и был бы вправе потребовать каких угодно отчетов. Что, например, стало с винным погребом? Кто выдумывал то саранчу, то неурожай, то банкротство лесоторговца?

И вот первый вечер — спальня в доме якобы еще не готова, Тайтингер вынужден заночевать на постоялом дворе. Здесь за большим коричневым столом сидят возле большой голой глиняной печи несколько мужиков. Янко, трактирщик, так и вьется вокруг барона, хотя и знает, что Тайтингеру ничего не хочется слышать, да и сам рассказывать он тоже не собирается. Крестьяне привыкли орать во весь голос или молчать; тихо разговаривать они не умеют, а орать в присутствии барона стесняются. Решаются время от времени лишь на то, чтобы выколотить трубку, но и это стараются делать тише всегдашнего, и не о край стола, а о каблук под столом. Когда же наконец появляется вахмистр и встает навытяжку перед бароном, а тот приглашает его сесть, протягивает руку и даже выпивает с ним по стаканчику, мужики окончательно замирают, чтобы не сказать обмирают. Они сидят повесив головы и лишь изредка, украдкой, поглядывая на Тайтингера. Барон и вахмистр беседуют по-немецки, мужики понимают едва ли десятую часть произносимого, но, разговаривай те по-словацки или по-украински, мужики испытывали бы ничуть не меньший трепет.

Тайтингер находит молчание мужиков само собой разумеющимся. С тех пор как он стал помещиком, да и в более ранние годы, он был здесь в общей сложности раз десять, не больше, — и мужики всегда оставались безмолвны. Но вахмистр, знающий, как они обычно шумят, говорит барону:

— Они молчат от страха перед вами.

Страх — передо мной? — думает Тайтингер.

— Да я им ничего не сделаю, — говорит он.

— Да как раз поэтому, господин барон, — говорит вахмистр.

— Это неприятно? — заключает Тайтингер.

Вахмистр подходит к мужикам и говорит им по-словацки, что господин барон не желает, чтобы они молчали из-за него. Это почти приказ. Мужики заговаривают, произносят по два-три слова каждый, произносят их без малейшей охоты. Затем снова умолкают. Хозяин подает гуляш и пиво. Тайтингер с вахмистром едят и пьют.

Вдруг дверь отворяется, и вошедший в трактир молодой человек направляется прямо к Тайтингеру. Барон перестает есть, но продолжает держать в руках нож и вилку. Он смотрит на молодого человека, кажущегося ему незнакомцем.

— Привет, Ксандль! — говорит вахмистр.

Всем здесь известно, что это внебрачный сын барона, и теперь мужики во все глаза смотрят на них обоих. Те, что сидели спиной к Тайтингеру, тоже поворачиваются, чтобы ничего не упустить. Барон по-прежнему внушает страх, но любопытство этот страх пересиливает, а злорадство — оно и вовсе вознаграждается сторицей. Не хватает только, чтобы сюда вошел кто-нибудь из кредиторов Тайтингера: мужики знают, что барон увяз в долгах.

— Ваш сын? — спрашивает вахмистра Тайтингер.

— Нет, — отвечает юноша. — Я ваш сын, господин барон.

— A, — говорит барон. — Значит, вы Шинагль!

— Да, — подтверждает тот.

Тайтингер внимательно разглядывает юношу. На нем зеленый бархатный костюм, рукава коротки, и из них торчат слишком большие, красные руки с неаппетитными ногтями. Голова еще куда ни шло; Тайтингер старается обнаружить хоть малейшее сходство молодого человека с собой, но у него при всем желании ничего не выходит. Глаза у юноши как бы из голубого фарфора, с воспаленными красными веками, он постоянно кривит рот, уши его пылают, голова обрита наголо, так что не понять, какого цвета у него волосы; он без конца мнет в руках, в своих ужасных ручищах, синюю шапку с потрескавшимся лакированным козырьком, всю в чернильных пятнах. Ни секунды не стоит он на месте, переминается с ноги на ногу, иногда принимается раскачиваться на носках или на пятках. Тайтингер в жизни не видывал подобного существа. Он уже подумывает о том, чтобы уехать завтра же.

— Да, господин Шинагль! — говорит он. — Что же вам угодно?

Он произносит это всегдашним, а точнее, уже былым баронско-ротмистрским тоном, медленно и небрежно, но вместе с тем резко и звучно.

Юноша отшатывается:

— Я хотел узнать, как поживает моя матушка!

Он отвечает очень громко, голос его кажется Тайтингеру тоже в каком-то смысле багрово-красным, подобно ушам и кулакам парня. Он невыносим, думает Тайтингер, отодвигает гуляш и пьет пиво.

— Чего вы хотите? — спрашивает барон еще раз.

— Узнать, как дела у матери, — повторяет Ксандль.

Барон погружается в размышления — но не о самочувствии и делах Мицци Шинагль, а о том, как ее назвать: госпожа Шинагль, ваша мать, или барышня Шинагль, ваша мать. Мысль о том, чтобы сказать просто «ваша матушка», даже не приходит ему в голову.

— Я уже давно ничего не слышал о барышне Шинагль, — говорит он наконец.

— Но ее адрес? — настаивает юноша.

— Вы ведь в Граце, в школе? — уходит от ответа барон.

— Да, но меня выгнали. Моя мать не платила. Я там, правда, тоже нашкодил и ничуть не хочу обратно.

Вахмистр невозмутимо съел свой гуляш и выпил кружку пива — и вот он уже заказывает еще одну, отпивает из нее, сделав большой глоток, внезапно багровеет, вытирает усы иссиня-красным (точь-в-точь как его лицо в эти мгновения) платком, поднимается из-за столика, убирает платок и бьет Ксандля по лицу. Юноше едва удается устоять на ногах. Вахмистр усаживается и спокойным голосом говорит:

— Ксандль, ты будешь говорить с господином бароном как подобает или я отведу тебя куда следует, и ты только через два года выйдешь из тюрьмы. Тебе известно, как ты должен себя вести?

— Так точно, господин вахмистр!

— Тогда проси прощения у господина барона.

— Прошу прощения, господин барон, — говорит Ксандль.

Мужики зычным хором смеются, хлопая себя по ляжкам.

— Послушайте, хозяин, — зовет барон. — Дайте мальчику чего-нибудь поесть. Вон там! — добавляет он. — А когда поедите, отправляйтесь домой, к господину эконому, и скажите ему, что завтра вы возвращаетесь в Грац.

— Спасибо большое, господин барон. А можно попросить кое о чем еще?

— Ну?

— Могу я снова приехать на Рождество?

— Да, — разрешает барон.

— Простите уж за откровенность, господин барон, — говорит вахмистр, — да только ничего путного из него не выйдет.

— Это не его вина, — отвечает барон.

— Да, я знаю, — говорит вахмистр, — что важные господа слишком хорошего мнения об этом сброде. Наш господин окружной капитан, когда я доношу ему о политически неблагонадежных элементах, отвечает, что все наверняка не так уж страшно.

— Он выходец из гущи народной, — машинально произносит Тайтингер, думая при этом о Зеновере, который тоже родился вне брака и, не исключено, от кого-нибудь вроде самого Тайтингера. Кто знает наверняка, все так запутано.

Ксандль, управившись с едой, отправляется к выходу, но вдруг останавливается и со словами «Прошу простить!» протягивает барону конверт. После чего делает на редкость неуклюжий поклон и уходит. Тайтингер передает конверт вахмистру.

— Чего ему надо?

Вахмистр читает вслух:

— «Глубокоуважаемый господин барон, господин эконом жулик, и бургомистр это знает. Жена эконома взяла все скатерти, салфетки и льняные простыни с короной, и большую рыбную миску с портретом императрицы. Позволю себе сообщить вам это из благодарности.

Ксандль Шинагль».

— К сожалению, это правда, — заключает вахмистр.

Тайтингер говорит:

— Тут уж ничего не поделаешь?

Он оцепенело смотрит в пространство. Он уже осознает, что создан не для этого мира.

С только что закончившейся первой встречи с сыном Тайтингер понимает, что ненавидит имение, ненавидит всю эту местность, ненавидит дом, ненавидит память о покойном дяде Зернутти, ненавидит его сына, своего «скучного» двоюродного брата, ненавидит здешние горы, нынешнюю зиму, своего эконома, украденную посуду и даже глухого лакея Ежи. Топили в доме явно не достаточно. Посреди ночи, когда огонь в камине спальни догорал, внезапно, без какого бы то ни было перехода, становилось холодно и сыро, из подушек и простыней сочилась влажная стужа и запах гнилого сена. Приближалось Рождество, этот несносный праздник, проникнутый лицемерными пожеланиями добра друг дружке, руками, алчно протянутыми за подаянием, ряжеными крестьянскими детьми и вырезанными из бумаги ангелочками. Рождество в этой местности, живущей по русскому календарю, растягивалось на три недели. И этот юный нахал грозился приехать, этот Шинагль. Без вахмистра с ним было не справиться. Обе лошади были меж тем проданы, за следующий учебный семестр Шинагля заплачено, у барона, строго говоря, оставалось еще достаточно денег, чтобы пожить несколько недель в Вене. Правда, скромно — не в отеле «Империал». Каждую ночь, покидая постоялый двор Янко, чтобы пуститься в обратный путь (путь истинно страдальческий и отчаянно холодный), барон настолько накачивался сливовицей, что не сомневался: еще сегодня он успеет собраться, а завтра утром велит запрячь лошадей и уедет. Но когда он входил в дом и зажигал сперва свечу, а потом лампу, его охватывали страх и отвращение: затененная ночная мебель, плесень на стенах, шум растрескивающихся дверей и окон. Он быстро, пока в печи еще держался огонь, ложился спать, впадал в неспокойный сон, просыпался поздно, пил цикорий, потом — бледное местное вино, одевался, бездумно и бесцельно бродил по округе, тосковал в ожидании вечера, шел на постоялый двор, досиживал до прихода вахмистра, обменивался парой слов с бургомистром и экономом, которые, случалось, тоже туда захаживали, и снова напивался, набираясь мужества на два часа, которых в обрез хватало на обратный путь. Барон Тайтингер относился к той, не слишком уж редко встречающейся, породе людей, которые, будучи воспитаны армейской дисциплиной, и от судьбы ожидают столь же четких приказов и распоряжений, как от вышестоящего начальства.

И однажды такое указание пришло. Ротмистру Тайтингеру предписывалось явиться в девять тридцать утра на сводную медкомиссию во Второй гарнизонный госпиталь Вены. Это было прямым следствием его прошения о длительном отпуске по состоянию здоровья. Видимо, от ротмистра спешили избавиться. Обычно такие рапорты рассматривались чрезвычайной комиссией далеко не с такой стремительностью! Разумеется, Тайтингер почувствовал себя оскорбленным. Боль, грусть, презрение к самому себе — вот какие чувства обуревали его сейчас.

Десятого декабря он уже отправился в путь. Перед отъездом он сказал эконому: «Ну вот, в феврале я вернусь, и все пойдет по-другому!» Жандармскому вахмистру объявил, прощаясь на вокзале: «Я на вас полагаюсь, отошлите сами этого паренька, Шинагля, в Грац!» Когда начальник станции дал сигнал к отправлению поезда, Тайтингер милостиво помахал ему из окна, испытывая сердечную признательность, словно станционный служащий отправлял состав исключительно ради самого барона.

В феврале я вернусь, подумал он, и, проникнувшись абсолютно безосновательной уверенностью, сказал себе также: в феврале я буду совершенно другим человеком, ведь февраль — это, считай, чуть ли не весна.

И подумал он еще, что хорошо бы повидаться в Вене с милым, добрым Зеновером, и дал из Пресбурга, где делал пересадку, телеграмму: «Срочно жду Вас в Вене, в „Принце Евгении“». Полный надежд, отправился он на сводную медицинскую комиссию.

Заключение комиссии гласило: расширение сердца, крайняя степень неврастении, истощение сердечной мышцы, к несению активной службы временно непригоден. Его даже не осматривали. Врач генштаба во Втором венском гарнизонном госпитале бросил ему: «Привет!» — и написал бумагу.

— Всего хорошего, ротмистр, — пожелал он на прощание, и прозвучало это как выражение соболезнования.

Вот, значит, как! Это была отставка. Барон Тайтингер шел по Верингерштрассе, не обращая внимания на подтаявший грязный снег; в первый раз с тех пор, как он себя помнил, барон не чувствовал себя солдатом, в первый раз — не солдатом. Не солдатом — а кем же? А штатским, вот кем. На улице было полно штатских, но все они уже давно штатские, они с самого начала штатские. А он, так сказать, новобранец среди штатских. Соответствующий документ, сложенный вчетверо, лежит у него в бумажнике.

Нелегко ни с того ни с сего вдруг стать штатским. У штатского, может быть, и есть начальство, да только не вышестоящее. Штатский может идти, куда ему вздумается, причем в любое время. Штатский вовсе не обязан защищать собственную честь с оружием в руках. Штатский может вставать, а не совершать подъем, и обходиться при этом без денщика — у штатского на то есть будильник… И вот он бредет бездумно, словно ему хочется стать еще более штатским, чем на самом деле, бредет по грязному снегу, сворачивает налево, на Шоттенринг, и собирается заглянуть в кафе. Он уже не предвосхищает визит быстрым, но прицельным взглядом сквозь стекло витрины — приличествует ли статус заведения его собственному, — он просто заходит. Штатский может позволить себе все.

Итак, Тайтингер заходит в первое попавшееся кафе на Шоттенринге, неподалеку от полицейского управления. Это маленькое кафе из разряда так называемых простонародных. За одним из немногочисленных столиков сидят шестеро мужчин, все в котелках. Они играют в тарок. Меня это не касается, думает Тайтингер. Он смотрит в окно — а там пасмурный зимний день — и пьет кофе со взбитыми сливками.

Входит еще один посетитель. Тайтингер отмечает про себя, что кто-то вошел, но делает это машинально, как отметил бы, что по помещению летает муха.

Мужчина этот тоже не снимает шляпу; он козыряет одним пальцем и, подсев к игрокам, принимается «болеть». Но в тот миг, когда Тайтингер кричит: «Счет!», человек этот вскакивает с места и поворачивается к барону. Тайтингеру кажется, что он этого человека где-то видел. А тот меж тем снимает шляпу, подходит к столику Тайтингера и говорит:

— Господин барон не узнали меня? Господин барон — в наших краях?

Да, это тот самый человек, автор «книжечек», Тайтингер уже и сам узнал его.

— Разрешите присесть? — спрашивает Лазик, и вот он уже сидит за столиком, вот он уже рассказывает. — Ох уж, этот нынешний свет! Я их всех насквозь вижу, этих трусов, этих негодяев! И они еще называют себя благородными господами! У каждого на совести по меньшей мере одна человеческая жизнь! Это убийцы, привилегированные убийцы. У них и ордена, и деньги, и честь. Посмотрите, господин барон, до чего я опустился. — И тут Лазик встает, поддергивает брюки, заворачивает полу пиджака, показывает лопнувшую подкладку, поднимает ногу, показывая рваный башмак, дотрагивается до воротничка и говорит: — Я не меняю его уже целую неделю.

— Плохо, — замечает на это Тайтингер.

— Господин барон просто ангел. Господин барон, вы единственный, кто оказался добр ко мне, — всхлипывает Лазик. — Разрешите поцеловать вам руку, господин барон. Окажите честь, дозвольте поцеловать вам руку. — Лазик подается вперед, Тайтингер поспешно прячет руки в карманы. — Понимаю, я не достоин, — говорит Лазик. — Но позвольте поведать вам о вопиющей несправедливости, хорошо?

— Хорошо, — разрешает барон.

— Итак, я отправился со своими книжками к графу В., его недавно разбил паралич: слава богу, есть еще высшая справедливость. И заговорил с ним, как разговаривал в свое время с господином бароном. Но, к сожалению, у господина графа паралич односторонний — и вот он протянул вторую, здоровую, руку и позвонил в сонетку, и тут же вошел слуга, и граф распорядился: «Секретаря ко мне!», и тут же вошел секретарь, а граф ему: «Обслужите этого господина надлежащим образом!» И я, ничего не подозревая, прямо-таки как невинное дитя, веду переговоры с этим секретарем, а когда возвращаюсь домой, там меня уже дожидается Ротбухер из полицейской бригады. «Лазик, я должен тебя арестовать!» Короче говоря, книжки конфискованы и запрещены, из газеты меня вышвырнули, и живу я теперь только тем, что сотрудничаю вон с теми мальчиками, они тоже из полицейской бригады!

— Плохо, господин редактор, — отвечает на это Тайтингер.

— Господин барон оказывают мне любезность, продолжая титуловать меня так, — говорит Лазик; в горле у него уже явственно булькают слезы. — Если позволите как-то отблагодарить вас — у меня тут есть кое-что из медикаментов.

Он извлекает из кармана тюбики и порошочки.

— Иногда никак не уснуть, господин барон, а доктора вам этого не пропишут!

В этот миг шестеро молодцов встают из-за столика, приподнимают свои мрачные котелки и идут на выход. Последний из них, пробормотав «Извините!», смахивает тюбики и порошки себе в карман и приказывает Лазику: «Пошли!» Лазик поднимается, раскланивается и уходит вслед за шпиками в штатском.

К столику Тайтингера подходит кельнер:

— Прошу прощения, господин барон, я должен передать вам от господина старшего инспектора Седлачека — он говорит, что господин барон не узнали его, — редактор Лазик торгует кокаином, полиция использует его как подсадную утку, и господину барону не следовало бы помогать ему.

— Спасибо, — выдыхает Тайтингер.

Он выходит на улицу, останавливает фиакр и приказывает:

— В Кагран!

Когда Тайтингер вошел в исправительное заведение и велел доложить о себе начальнику, у него возникло такое чувство, будто он прибыл сюда, чтобы добровольно дать запереть себя в тюрьме. Начальник был тот же самый, он сразу узнал Тайтингера.

— Я оставлю господина барона здесь, как в тот раз, — сказал он.

— Нет, прошу вас! — возразил Тайтингер с такой решительностью, что привставший, было, начальник тюрьмы остался сидеть на месте. — Я не хочу говорить с барышней Шинагль наедине!

Открыли дверь, ввели Мицци; она, как и в тот раз, остановилась у порога и точно так же прикрыла лицо руками. Тайтингер пошел ей навстречу.

— Бог помочь, Мицци! — сказал он.

Мицци заметила начальника за письменным столом, испугалась и сделала неловкий книксен.

— Подойдите поближе, Мицци, — сказал начальник тюрьмы. И, обратившись к барону, добавил: — Она у нас молодец! В марте ее освободят.

— Что же ты будешь делать? — спросил Тайтингер.

— О, господин барон так добры! — воскликнула Мицци.

Она показалась Тайтингеру иной, чем в прошлый раз. Он приподнял ее чепец. Волосы, белокурые и пышные, рассыпались по плечам.

Начальник тюрьмы заметил:

— Мы уже не такие страшные, господин барон!

— Благодарствую, господин советник!

И, сказав это, Мицци повторила свой неуклюжий книксен. Потом достала из синего халата носовой платок и приложила к глазам. Но глаза у нее были сухими, это барон хорошо видел. Да и его собственного сердца не задевало сейчас ничего. И все было не так, как в предыдущее посещение. Ему хотелось проявить доброжелательность; как знать, возможно, Шинагль так переменилась только из-за начальника тюрьмы или из-за отросших волос.

— Твой сын был у меня! — сказал Тайтингер. — Я опять отправил его в Грац.

— Ксандль! — воскликнула Мицци. — Как он выглядит?

«К сожалению, не так, как я», — хотел, было, сказать Тайтингер, но сказал вместо этого:

— Ничего, вполне хорошо.

Теперь Мицци заплакала по-настоящему — и на этот раз она вытирала слезы рукой. Впрочем, те довольно быстро иссякли. Жестким, равнодушным, каким-то металлическим голосом она попросила разрешения удалиться.

— Пожалуйста! — сказал Тайтингер.

Ее увели.

— Она чувствует себя превосходно, господин барон, — учтиво произнес начальник тюрьмы.

— Разумеется, это видно! — ответил Тайтингер. — Вы очень любезны.

— Всегда к вашим услугам, господин барон! — Начальник поднялся. — Всегда к вашим услугам, — повторил он.

Фиакр ждал. У Тайтингера было отчетливое ощущение, будто что-то сломалось или разбилось. И вместе с тем ему подумалось, что он абсолютно не в состоянии, и никогда не будет в состоянии постичь этот запутанный мир. Дело обстояло точь-в-точь как на уроке математики в Моравском Вайскирхене, когда задавали очередную задачу. Солдатом он уже не был, но и штатским не стал. Возможно, все дело в этом межеумочном статусе? Он не понимал, добр человек или нет. Он не мог бы, например, ответить, если бы его спросили, добрый ли человек Лазик или, напротив, слабый и подлый, славная ли и порядочная Мицци или испорченная и злая, а ее сын — его собственный сын, подумал он мимоходом — законченный стервец или еще не совсем пропащий подросток? Хоть бы уже приехал, по крайней мере, Зеновер!

Это был исключительно богатый событиями день, барону даже пришло на ум вычитанное где-то слово «судьбоносный». В отеле ему сказали, что господин лейтенант Зеновер только что прибыл.

Зеновер изменился в четвертый раз — в офицерской форме, еще более отчужденный, чем в штатском. Теперь, когда на нем не было унтер-офицерских нашивок, а только лейтенантские погоны, более приличествующие молодым людям, он выглядел старше, намного старше, чем был в действительности. Да и сам он, видимо, чувствовал это. Вошел он как-то совсем не по-военному, как офицер запаса, как ряженый. На нем было не штатское платье, но и не обмундирование. Лейтенанты финансовой части не носят шпор. А после того, как тринадцать лет носишь шпоры, кажется, что без шпор на человеке штатское или что он без сапог. Да что там без сапог — без ног! И все это сам же Зеновер произнес с неподдельной серьезностью, чуть ли не с горечью. Тайтингер вполне разделял его чувство. К парадной форме полагалась теперь не фуражка, а креповая шляпа, как у окружного комиссара полиции. Тайтингеру была хорошо понятна эта боль. Они с Зеновером долго еще проклинали глубочайшую несправедливость, которая предписывает смехотворные правила офицерам финансовой части. Весь врожденный ум ничем не мог помочь Зеноверу: тринадцать лет в кавалерии оказались ничуть не слабее, чем природа. Он превратился в бухгалтера в лейтенантском чине. В пожилого лейтенанта.

Не обошлось в эту ночь без того, чтобы выпить на брудершафт. Рука об руку вернулись они в отель. Бухгалтеру в лейтенантском чине Зеноверу предстояло на следующий день отбыть в отдаленный гарнизон, именно туда, где требовался бухгалтер в лейтенантском чине. Это был 14-й горнострелковый батальон, вдали от мира, в Бродах, на самой русской границе.

Проснулись оба поздно, и у них едва нашлось время еще раз поговорить друг с другом, вернувшись к фамильярному «ты» прошедшей ночи.

— Кто знает, когда я тебя снова увижу, — сказал барон.

— Кто знает, увижу ли я тебя снова, — отозвался Зеновер.

Они обнялись и расцеловали друг друга в обе щеки.

Барон остался в одиночестве, как осиротевший мальчик. Он позволил себе распуститься. Небрежность и неряшливость скоро пришли к определенней ритмической последовательности. Он не встречался больше со старыми друзьями. Он проводил целые часы праздно и бездумно, гулял без цели, ел без аппетита, брал женщину без радости. Это было бессмысленное одиночество под видом напускной активности, а изредка — опьянение без веселья.

Иногда он думал о Мицци Шинагль и о том, что приближается март. Однажды вечером он написал начальнику тюрьмы. И вскоре узнал, что заключенная Шинагль выходит на волю пятнадцатого марта. Не испытал никаких эмоций при мысли о Мицци и о самой этой дате — пятнадцатое марта. Но все же эта дата была какой-то определенной точкой, водоразделом, границей. И доходя до этой точки, его беспокойная мысль всякий раз замирала, словно натолкнувшись на преграду.

26

Весна в этот год наступила рано. В марте солнце грело почти как в мае. С внезапной неистовой силой расцвел в садах ракитник. Пение черных дроздов перекрыло все городские шумы. Заметно разрослись светло-зеленые листья каштанов, а свечи их, терпко благоухая, гордо, бело и прямо тянулись вверх. Даже стремительные ласточки стали, казалось, этой весной доверчивее. Они проносились прямо над головами прохожих — мирные стрелы, испускаемые небесами. С Лысой горы в город доносилось постоянное дуновение тихого ветра. Стены домов и булыжник мостовой благодарно отвечали ему дыханием на свой особый лад. А когда опускался вечер, из любой точки в городе можно было наблюдать, как добрый красный отблеск заходящего солнца ласкает шпиль собора Святого Стефана. Пахло расцветающей бузиной, свежим хлебом из булочных, двери которых стояли распахнутыми настежь, овсом в мешках, повешенных перед извозчичьими лошадьми, чтобы они веселее бежали, зеленым луком и редиской с рынков.

В один из таких дней, без двадцати десять утра, Мицци Шинагль была выпущена из женского исправительного заведения. Ее предстоящее освобождение уже на протяжении нескольких недель давало повод Тайтингеру не торопиться с возвращением в имение.

Порой, когда он сидел вот так, в одиночестве, в одном из рано расцветших садиков пригородного кафе, погрустневший от выпитого вина и вместе с тем взбодренный свежим воздухом, он вел сам с собой безмолвный диалог. Он задавался вопросами, на которые не находил ответа. И не то чтобы его мучила совесть!.. По его ли вине или нет попала Мицци в заведение Мацнер, было ему безразлично уже хотя бы потому, что он не видел ничего прискорбного в судьбе падшей женщины. Он знавал публичных женщин, но они были веселы и беззаботны, и, казалось, им живется гораздо легче, чем, к примеру, женам министерских советников, начальников департаментов, или кислым и злым хозяйкам табачных лавок, или заплаканным кухаркам, или брошенным мужьями мещаночкам. Между прочим, своей отвратительной «аферой» он приуготовил и преподнес Мицци несколько приятных, можно даже сказать, сказочных лет — той самой аферой, из-за которой он сам лишился блестящего положения, беззаботности и лишь чудом не лишился чести и имени. Так отчего ему было печалиться еще и о Мицци? Любил ли он ее? Нет, и это не так. Сердце относилось к тем органам Тайтингера, которым навсегда было суждено остаться недоразвитыми. Ответа на свои вопросы он не знал. Он чувствовал лишь какую-то непостижимую и неразрывную связь с Мицци, с той злополучной «аферой». Уму непостижимо было все это и, тем не менее, решено, подписано и снабжено гербовой печатью, так ему казалось. А против того, что решено, подписано и снабжено гербовой печатью, уже ничего не попишешь.

И все же в некотором роде торжественное настроение охватило Тайтингера, когда утром пятнадцатого марта он выехал в Кагран. Он уже и не осознавал толком, что затеял эту поездку исключительно затем, чтобы забрать из тюрьмы Мицци Шинагль. Ему казалось, будто это нелепое действие предписано ему каким-то церемониалом. Впрочем, поездка в фиакре этим великолепным утром вполне способствовала тому, чтобы любые сомнения растворились в своего рода праздничном дурмане.

Таким образом, он прибыл в канцелярию начальника тюрьмы так, словно это было само собой разумеющимся поступком, и вознамерился забрать Мицци. Вследствие этого ее вывели из камеры на полчаса раньше. На ней было коричневое пальто, в котором ее доставили сюда прошлой осенью. Большую фетровую шляпу с вишнями из стекляруса она не надела из страха, что та за минувшее время могла выйти из моды, а просто держала в руке. Ее все еще короткие, хотя и пышно разросшиеся красивые волосы отливали свежим блеском, а побледневшее и сузившееся лицо казалось прямо-таки аристократическим. «Теперь она действительно похожа на Элен!» — подумал Тайтингер.

— Я, пожалуй, могу обойтись без всегдашних напутствий, — с улыбкой сказал начальник тюрьмы. — Мицци Шинагль, господин барон заботится о вас столь благородным образом, что я уверен: мне никогда больше не доведется увидеть вас здесь. Господин барон, всегда к вашим услугам!

На улице Тайтингера ожидал экипаж.

— Куда ты хочешь? — спросил он.

Но Мицци озабоченно озиралась по сторонам, ей явно кого-то не хватало.

— Мне надо еще подождать, — призналась она. — Придет Лени. Вы появились слишком рано!

Это прозвучало как упрек. Свобода, весна, экипаж на резиновом ходу, да и сам барон, казалось, не радовали Мицци.

— Кто эта Лени? — спросил Тайтингер.

— Моя приятельница, господин барон! Мы сидели в одной камере. Лени — из-за участия в подпольном аборте, а вообще-то она порядочная, эта Лени, нам хорошо было вместе, она вышла четыре недели назад. Она всегда держит слово и придет за мной обязательно.

В этот миг барон увидел, как к ним спешит женщина — статная, пестро разодетая и призывно машущая рукой. И вот уже это видение стало вполне отчетливым. Женщина громко и весело кричала. Все слышнее становилось имя «Мицци» и все очевиднее то обстоятельство, что к ним приближалась женщина в костюме из натурального желтого шелка, в светло-зеленой шляпе размером с тележное колесо, из-под которой выбивались буйные черные локоны, в желтых сапожках на пуговках, с зонтиком, боа и ридикюлем «Помпадур». Это была Магдалена Кройцер, держательница карусели на Пратере.

Женщины с чувством расцеловались.

— Вы — господин барон, я знаю, нечего мне объяснять, Мицци мне все давно рассказала. А это коляска, и в нее мы сейчас сядем и поедем сначала к твоему папе, его разбил паралич, не то бы он сам приехал!

И не успел Тайтингер сообразить, что, собственно говоря, происходит, как он уже сидел на заднем сиденье, напротив Мицци и Лени, сидел, кстати, неловко и чрезвычайно неудобно, подняв колени и вынужденно пригнувшись. Над его головой проносились непонятные поговорки и присловья, мелькали, как молнии, выкрики и восклицания, плескался смех, словно веселый проливной дождик, — и весь разговор шел на простонародном диалекте, с которым он никогда еще не сталкивался так интенсивно и близко и который напоминал ему грохот колес, мяуканье и звук горна одновременно. Наконец они добрались до Зиверинга.

Сюда Мицци приезжала однажды во всем великолепии «наложницы» персидского шаха. Тогдашняя дворничиха была еще жива; Ксандль женился и переехал в Брюнн. Лавка снова была открыта (теперь она принадлежала какому-то молодому человеку). Старого Шинагля отпустили из приюта для престарелых в Лейнце на один-единственный день: ему не хотелось, чтобы дочь увидела его там, в приюте, на месте его «позора». Старый парализованный Шинагль сидел в лавке, привалясь к стене возле открытой двери.

В лавке было темно; как кости скелета, белели выточенные из коралла курительные трубки. Лавка пробудила некоторые воспоминания и в душе у барона. Здесь он впервые увидел Мицци… Старый Шинагль был в состоянии лишь еле шевелить руками. Речь его тоже была беспомощна, он заикался, стонал — и вдруг громко, с неожиданной силой, высморкался. От смущения Тайтингер купил пять трубок. Дворничиха спросила, не принести ли табаку. Совсем смешавшись, он сказал:

— Да, пожалуйста, весьма благодарен!

Останется ли Мицци тут, вот о чем осведомился, запинаясь, старый Шинагль. Нет, решительно ответила Магдалена Кройцер. Это было уже давно оговорено. Мицци поживет покамест у нее, чтобы малость «восстановиться». В сумочке у Магдалены были отпечатанные типографским способом визитные карточки, она, порывшись, вытащила одну, протянула Тайтингеру и сказала:

— Не выбрасывайте, господин барон! Мы ждем вас завтра, в воскресенье, четвертый этаж налево, комната двадцать один, не забудьте, после обеда, в пять часов. Пожалуйста, не опаздывайте, господин барон!

На этом Тайтингер распрощался с дамами. Он поклонился, назвал кучеру адрес Магдалены Кройцер, загодя расплатился за обратную поездку и исчез в ближайшем переулке, где ему показалась сулящей приют и утешение терраса первого же попавшегося на глаза кафе.

Он не выкинул адрес, не забыл час, он сдержал слово — как всегда. С некоторой робостью очутился он в воскресенье перед дверью комнаты № 21, вдохнув смешанный запах кислой капусты, кошек и сохнущих пеленок и расслышав голоса, доносящиеся из всех комнат сразу: снизу, сверху, по соседству; он уже различил голос Мицци. Решительно дернув шнурок звонка, он сразу же оказался в комнате, где ему бросились в глаза красный плюш, зеленая скатерть, желтые, одинаково желтые вазы, торты, апельсины, кофейные чашки и огромная ромовая баба. За столом, в одинаковых белых летних платьях, как две сестры, сидели Лени и Мицци. Одна темноволосая, другая золотисто-белокурая. Тайтингер делал все, что они велели: ел ромовую бабу, пробовал варенье, пил кофе, а после — малиновую воду, курил сигары «Трабуко», хотя привык курить сигареты, слушал их речи, ничего не понимал, ни о чем не думал и в конце концов почувствовал изжогу. Собравшись с духом, он спросил, где находится туалет. Его провели на кухню, в какое-то непонятное помещение, где он удовольствовался тем, что вылил воду из жестяного кувшина в раковину, после чего вышел вон. И едва он, вернувшись в комнату, уселся на свое место, как в дверь позвонили — и вошло чудище, каких свет не видывал и не слыхивал. Оно могло сойти и за кучера, и за мясника, и за чучело огородное сразу. Это был Игнац Труммер, друг Магдалены Кройцер. Так он представился, и изо всего, что он произнес в следующую минуту, с быстротой, которая не вязалась ни с гигантскими размерами его тела, ни с громоподобным голосом, Тайтингер уловил только, что этот человек чувствует себя польщенным выпавшей на его долю честью. Труммер ел, пил, говорил, курил, пил, ел и говорил.

— За чем же дело стало? — спросил он наконец. — Не прокатиться ли нам?.. Да господи боже мой! — восклицал он то и дело — и тут же почему-то добавлял: — Ну тютелька в тютельку!

Это уже нельзя было назвать говором венских городских низов. Больше это походило на попытку медведя заговорить по-итальянски.

Конка оказалась переполнена, и Труммер, приговаривая «тютелька в тютельку», настоял на том, чтобы отправиться в Пратер пешком, — посмотреть «предприятие» (он имел в виду карусель). Тайтингер послушно вышагивал рядом с Игнацем, дамы шли впереди. Более или менее приноровившись к диалекту, Тайтингер начал кое-что понимать. Труммер знал свет, он в свое время служил кучером у графа Замборски. После смерти старика-графа он начал торговать лошадьми. Потом поступил неосмотрительно, попытавшись подсунуть военно-закупочной комиссии одну лошадь вместо другой, уже сговоренной, и нажил на этом, оказывая услугу одному приятелю, сплошные неприятности. Ну да господин барон знают, что точно такие же истории происходят в казначействе, и вот теперь он совладелец карусели, на пару с Магдаленой Кройцер, и это неплохой гешефт: сейчас вот можно по случаю, по дешевке, приобрести кабинет восковых фигур. А это уж вовсе нечто благородное, нечто музейное, прямо-таки высокое искусство…

Карусель и впрямь оказалась внушительной: с лошадками, каретами, санями и лодками. Она вертелась вокруг высокой статуи из цветного папье-маше, изображающей девицу с длиннющими косами пшеничного цвета, огромными руками, прической высотой в башню и в кринолине невероятных размеров. И сама девица вращалась вокруг собственной оси. В глубине ее исполинского тела играла шарманка. Вся карусель покоилась на круглых дощатых подмостках. Дверь, ведущая в глубь подмостков, отворилась, женщины вошли внутрь, Тайтингер волей-неволей последовал за ними, и даже чудище самым непостижимым образом протиснулось в эту узкую и низкую дверь. Теперь они стояли внизу, а у них над головой раздавались шум голосов, пение шарманки, лязг цепей, на которые были подвешены лошадки, кареты, сани и лодки. Здесь, внизу, в сумраке, и сам серый подобно этому сумраку, ходил по кругу осел, норовя припасть к мешочку овса, подвешенному перед ним на недостижимом расстоянии. Осел-то и приводил в движение всю карусель. Время от времени его огревали кнутом, после чего он начинал скакать галопом, как жеребец.

— Мы не злодеи какие-нибудь, не живодеры, — пояснила Магдалена Кройцер. — У нас есть еще один осел, на смену!

Пригнувшись, они выбрались наружу и по настоянию Труммера отправились в так называемое «Второе кафе». Здесь играл духовой оркестр, обливающиеся потом люди смеялись белозубо и радостно, осознавая на интуитивном уровне собственное единство. Воздух был легким, пряным, чуть ли не элегантным, и даже шумная публика почему-то казалась сдержанной. Веселые возгласы звучали утешением тем, кто оставался печален, звучали призывом в веселье влиться. Повеселел и Тайтингер.

Магдалена Кройцер спросила у него, бывал ли он когда-нибудь в паноптикуме. Разумеется, ответил Тайтингер, и стал взволнованно рассказывать, на что он там насмотрелся. Например, на Синюю Бороду, на зловещего преступника Цингерля, на вожака разбойников Красника из Трансильвании, на сиамских близнецов из Боснии.

— У господина барона, — сказал Труммер, на сей раз на литературном немецком и крайне торжественно, — задатки сущего гения!

Никогда еще Тайтингеру не делали подобных комплиментов.

Мицци поинтересовалась, когда господина ротмистра можно будет снова увидеть в военной форме.

— В день рождения императора, — ответил на это Тайтингер.

Он знал, что говорит неправду. Но ему хотелось сейчас говорить людям только приятное. Собственно говоря, он оказался здесь прямо в гуще народной. И они совершенно «очаровательны», эти выходцы из гущи народной, даже чудовищный Труммер.

Чтобы поправить разрушенную жизнь Мицци, было необходимо предоставить ей один-единственный шанс — и таким шансом был паноптикум. Магдалена Кройцер заявила, что барону на такое наверняка нечего возразить. Тайтингер с готовностью подхватил: «А то как же!» Ну, так за чем дело стало, главное, чтобы продавец не слишком взвинтил цену. «Уж больно высокую он заломил!» — сказал Труммер.

Не желает ли господин барон внести свой вклад, так сказать, вместо алиментов, ведь Мицци сама вырастила мальчонку и ухитрилась дать ему аристократическое образование, как и приличествует сыну такого отца.

Так, подумал Тайтингер. Вот тебе и способ отвязаться от этой скучной материи с алиментами.

— Само собой разумеется! — согласился он тут же. — В пределах моих возможностей, — он сделал эту оговорку не из осторожности, а потому что она, как ему казалось, звучала подчеркнуто серьезно, — я хочу помочь Мицци!

К сожалению, в следующий миг произошло нечто чрезвычайно неприятное. Мимо прошел старший лейтенант Тоффенштейн из Одиннадцатого уланского полка, прошел под руку со своей невестой, барышней Хофман фон Нагифетер, и, увидев барона, воскликнул:

— Вот он, Тайтингер!

Ситуация возникла ужасная или, на языке самого Тайтингера, ни с чем не сообразная.

— Я остановился в «Принце Евгении», — сообщил он людям, с которыми приехал в Пратер и сидел сейчас за одним столиком. — Пожалуйста, спросите меня там завтра.

И с этими словами барон, позабыв даже расплатиться, поднялся с места, вышел из-за стола и поспешил навстречу Тоффенштейну; его затащили за стол, он сидел, пил вино, натянуто смеялся, выслушивал анекдоты; рассказал между прочим, что лишился жалованья и вынужден теперь довольствоваться доходами от имения.

— Знаете, — сказал он, — это все-таки хоть какое-то состояние, иначе бы я окончательно пропал.

Поздно ночью он шел один по Пратеру. Пыль все еще висела в воздухе. По главной аллее нежно барабанили изящные копыта лошадей, запряженных в бесшумные экипажи на резиновом ходу. «Окончательно про-пал, о-кон-ча-тель-но», — выстукивали копыта. Из кустов, обрамляющих аллею, доносился сладострастный шепот влюбленных. Какая-то цветочница предложила ему фиалки. Он купил пять букетиков и бездумно шагал, держа их в руке, пока не вручил первой же встречной девице. Вручив малышке цветы, он отправился с ней в привокзальную гостиницу. Потому что боялся закончить ночь в одиночестве.

27

До полудня Пратер представлял собой ухоженный парк, в котором можно было обрести и таинственную тишину леса, и волнующую атмосферу предпраздничного кануна.

В это время дня здесь часто видели барона Тайтингера. Он прогуливался по главной аллее. Много лет назад — и минула с тех пор, казалось, целая вечность — он ездил по той же аллее верхом на своем Пиладе.

Иногда барон гулял вдоль по аллее для верховой езды на обочине. Мимо него рысью или галопом ехали господа. Многих он узнавал, еще не завидев, — по ритму и шагу лошадей, по посадке в седле, по манере держать поводья и хлыст, по наклону спины. Вот — гнедая кобыла, а на ней скачет Тифор фон Даниэль. Вон там, вдали, Эмилио Казабона только что поприветствовал своего земляка графа Поллачио. У банкира Гольдшмидта гнедая кобыла из конного завода графа Кун-Хедервари, она стоит отданных за нее двух тысяч гульденов. А владелец фирмы «Зайлер и Аспанг» гарцует на безобразной лошади с неуклюжим аллюром и слишком широким кругом. Каждое утро Тайтингер констатировал подобные вещи с основательной серьезностью. Он никуда больше не ходил, но всех еще знал. И представлялось ему, будто его задача — «держать их в поле зрения». Иногда отсутствие какого-либо всадника вызывало у него беспокойство. Почему тот не появляется на аллее уже пару дней? Тогда он шел по аллее до самого конца и усаживался в кафе, где, как правило, сидели уже спешившиеся всадники. Многие узнавали его там. Спрашивали, что это с ним случилось, и он отвечал им одной и той же лживой фразой: «Я совсем омужичился». Именно так он и говорил. В имении дела обстоят кошмарно и его присутствие там якобы просто необходимо. А стал он меж тем отшельником и мизантропом. В салон какой-нибудь он зайти просто-напросто не решается. И жизнь потеряла для него всякий смысл.

— Теперь тебе надо наконец жениться, — сказал старый барон Вильковский, член Верхней палаты, на протяжении десятилетий занимавшийся исключительно тем, чтобы женить пожилых господ на барышнях из обедневших семейств. Он откровенно утверждал, что не признает никакой другой политики, кроме семейной.

— Мне бы надо было тогда жениться на Элен! — ответил Тайтингер.

— Она, право, несчастна! — заметил на это Вильковский. — Граф В. парализован. За ней ухаживает молодой Гирский. Муж ее всегда был немного простачком.

Таким образом, предобеденные часы были посвящены главным образом общению с аристократией. В послеобеденное же время барон «ходил в народ». Происходило это тоже в Пратере. Он часто прохаживался возле карусели, беседовал с Мицци, с Магдаленой Кройцер и с Труммером, с удовольствием слушал духовой оркестр во «Втором кафе» и милостиво внимал сообщениям о том, как продвигаются переговоры о приобретении кабинета восковых фигур. Паноптикум нравился ему и сам по себе. Восковые фигуры были вполне симпатичным делом, во всяком случае, лучшим, чем карусель. Труммер говорил, что понадобится довольно круглая сумма, черт бы ее побрал, прости, Господи, чтобы сварить эту кашу. Потом зато появятся неограниченные возможности зарабатывать. Иногда случалось, что Мицци Шинагль, словно бы вдруг вспомнив, что нужно исполнить давно забытый долг, менялась местами с Кройцер и Труммером, она придвигалась вплотную к барону и тихо гладила его руку. В первый раз он испугался и внезапно утратил дар речи. Потом привык, потом придумал себе отговорку: в этом, мол, нет ничего страшного. Мицци славная, они все славные люди, просто таковы уж нравы простонародья.

Постепенна эта простота нравов становилась ему приятна. От Мицци Шинагль исходило ласковое тепло, и это в прохладные весенние вечера. Просыпались нежные воспоминания — о ее теле, его секретах, его потаенном сладострастии, его вожделенных щедротах. Правда, Мицци допускала и неуместные жесты. Но сама же первая замечала их неуместность и начинала постепенно от них воздерживаться. Она обуздывала свою резвость, не закрывала больше лицо руками, когда смеялась, и не вскрикивала, когда чего-то пугалась.

Она принуждала себя ко всему этому, втайне утешаясь, как когда-то в школе: мол, делов-то всего на четыре часа. В голове у нее мелькали смутные и противоречивые, скорее даже вздорные, мысли. В тюрьме она чувствовала себя тоже, как порой бывало в школе, наказанной, но отнюдь не униженной, теперь же, на воле, с нею, как ей казалось, обошлись несправедливо! Потому что в чем же она, если разобраться, виновата? Она напряженно размышляла над этим и с тщательностью, свойственной униженным и оскорбленным, восстанавливала в памяти год за годом, поступок за поступком, всю свою прошлую жизнь. Вначале был Тайтингер. До него не брезжило ничего, кроме смутного сумрака отцовской лавки. И внезапно вошел некто ослепительный. На вороте у него сверкали звезды, на мундире — солнца, а на боку — узкая серебряная молния. Она наверняка вышла бы самым добропорядочным образом за парикмахера Ксандля, не появись в ее жизни этот ослепительный мужчина. Она не пошла бы в заведение Мацнер! Она не стала бы «наложницей» шаха и не получила бы в подарок жемчуг. А ведь жемчуг приносит несчастье! И виноват в этом Тайтингер!

Не способная долго молчать, она поделилась своими соображениями с Магдаленой Кройцер. Тут она встретила сочувствие и понимание. Магдалена Кройцер упомянула внебрачного ребенка. Тайтингер был обязан содержать и мать, и сына. Того же мнения придерживался Игнац Труммер. «Все люди равны. — Он исходил из этой предпосылки. — Нашего брата „привлекают“, стоит ему уклониться от уплаты алиментов, а тут что за шуточки! Привлекают и „раскалывают“». — Тут Труммер вспомнил о своих незаконнорожденных отпрысках, которых у него было трое. Господи, что это была за возня! Матери всех троих на него-то, на Труммера, подали, естественно, в суд. В двух случаях ему удалось отвертеться, не признав отцовства. Третьего ребенка, девочку, он отправил к своей престарелой тетке в Криглах. Там она свалилась в котел с бельем и обварилась кипятком. А благородным господам таких неприятностей не доставляют. И будет только само собой разумеющимся, если барон подарит Мицци кабинет восковых фигур. И это еще далеко не полная компенсация за пережитое ею.

— Я люблю его, все еще люблю! — призналась Мицци.

Она и в самом деле любила барона. Иногда она думала, что, начнись все сначала, и она еще раз пошла бы за Тайтингером, как когда-то, от отца на Херренгассе, а потом — в заведение Мацнер, и родила бы ребенка, и получила бы этот злосчастный жемчуг, и снова попала в тюрьму. Она ни о чем не жалела. Ее терзала тоска по барону — по его рукам, его запаху, его ночам, его любви. Она желала его, и в трезвые мгновения ей самой казалось странным, что это желание продиктовано не только любовью, но и жаждой мести. Да, она жаждала отмщения. Она ведь принадлежит Тайтингеру. И почему же тогда он остается чужим?

Она знала, что в предобеденные часы он обычно прогуливается по Пратеру; однажды она отправилась туда повидаться с ним. Мицци заметила барона издалека: он шел далеко впереди нее, она узнала его спину, узнала его походку. Тонкая изящная фигура Тайтингера мелькала среди могучих деревьев; этот контраст растрогал ее до слез, одна только походка барона могла заставить ее расплакаться. Собственно говоря, это было просто чудесно: идти за бароном след в след, видя его лишь со спины, любя его и его тень, появлявшуюся, когда он выходил из аллеи на солнечную дорогу, чтобы продолжить свой путь. В мыслях она называла его: господин барон, ротмистр. Имени Франц не смела выговорить даже про себя. Пробовала, было, но стоило начать, как в сердце ей словно бы вонзался меч.

Хорошо, что они не столкнулись друг с дружкой, даже случайно, она, пожалуй, едва ли вынесла бы такое. И каждый раз она поворачивала назад, чтобы не попасться ему на глаза, — только не сегодня! Но с поворотом назад всегда можно было повременить. Она шла, сама того не замечая, все быстрее и быстрее. Теперь она уже различала звук его шагов. Внезапно он остановился и, резко обернувшись, увидел ее. До этого он успел почувствовать, что его кто-то преследует.

Он подождал, пока она не подойдет к нему вплотную.

— Знаешь, Мицци, я не люблю неожиданностей!

Так оно и было на самом деле, он ненавидел сюрпризы. Рождественские подарки, которые он не просил предварительно или не заказывал сам, он уничтожал или терял тотчас же по получении. Сюрпризы он находил вульгарными, точно так же, как крики, громкий женский плач, шумные карточные игры за столиком в кафе, ссоры и споры мужиков на улице.

— Это чистая случайность, прошу прощения, господин барон, — соврала Мицци. — Я думала, что господин барон ездят верхом.

— У меня нет лошади, Мицци. А на наемных лошадях я не езжу! Куда ты идешь?

Он уже настроился на недоверчивый лад.

— Никуда, просто так, — ответила Мицци.

— Ну тогда ступай назад, сядь у Штейнакера в саду, выпей пива. Я приду через час!

Он повернулся и пошел прочь.

Но, по правде, прогулка уже потеряла для него всякую прелесть. И от всадников он теперь шарахался. Он повернул назад. В сердце шевельнулось сочувствие к Мицци. Но и стыд — из-за того, что он это сочувствие испытывал. И все было бы ничего, если бы не ее отвратительный сынок! Он вспомнил вдруг, что это и его сын, но вины своей не ощутил — ни в коей мере. Факт оставался фактом: бесспорно, противный Ксандль был его сыном, и Мицци тут ни при чем — или лишь в самой малой степени.

Когда он вошел в кафе Штейнакера, выражение его лица было уже почти приветливым. На этот раз, выходит, вторая половина дня началась для барона несколько раньше положенного. Мицци своим появлением около одиннадцати утра ознаменовала начало «хождения в народ». Автоматически проснулся и интерес Тайтингера к восковым фигурам. На них, правда, говорят, нужно много денег. Сколько? Это знает Труммер. А сколько у нее самой, спросил Тайтингер. Мицци назвала сумму в триста гульденов, полученную ею в наследство от Жозефины Мацнер. Она умолчала о деньгах, оставшихся после ликвидации галантерейной лавки. Еще в камере Магдалена Кройцер посоветовала ей ни слова не говорить об этих деньгах, отложенных «на черный день», не говорить никому на свете, даже Труммеру. И меньше всего — родному сыну. Мицци следовала не только доброму совету Лени, но и голосу собственного сердца. С момента ареста она испытывала ужас перед старостью и нуждой. Все легкомыслие, ей присущее, словно бы разом иссякло, растаяло вместе с исчезнувшими деньгами, а весь запас беззаботности, доверчивости, задора и великодушия оказался вычерпан еще ранее. На дне души у нее таился естественный страх перед нищетой, перед нищей старостью, скрадываемый до поры до времени ее сравнительно юным возрастом, и жила тоска по гарантированной сытости, любовь к приобретательству и, вместе с тем, ревнивая нежность к каждому сэкономленному грошу, — короче говоря, это была вечная, можно сказать врожденная, вера женщин ее типа в сберегательную кассу и страховое общество. И ей не было сейчас стыдно. Умолчание об оставшихся у нее деньгах было для нее своего рода моральной обязанностью. И, точно так же, моральной обязанностью было и стремление заставить Тайтингера платить. К тому же, деньги, выуженные ею у него, подпитывали и ее любовь к нему. Две тысячи гульденов лежали на почте, а сберкнижка, завернутая в носовой платок, — на дне чемодана. И ключ от чемодана висел на шее, рядом с крестиком и медальоном со святой Терезой.

— Триста это, конечно, слишком мало, — сказал Тайтингер, уже успевший проникнуться глубоким уважением к восковым фигурам, тогда как пренебрежительное отношение к деньгам было свойственно ему всегда. Да, конечно, восковые фигуры должны стоить дорого. И конечно, конечно, он это понимал. — Я позволю себе оказать тебе некоторую помощь.

— О, большое спасибо! Это так мило, так благородно, это так в вашем духе, господин барон!

И вот она уже схватила обеими руками его правую и, прежде чем он сумел воспротивиться, склонилась над нею и поцеловала. Это повергло его в испуг, в отчаяние, он ощутил бессилие. Мицци вдруг ударилась в слезы. Это усилило недовольство Тайтингера, но вместе с тем и тронуло его сердце. Почти как тогда, в канцелярии у начальника тюрьмы, когда она тоже заплакала.

— Вы меня еще хоть чуточку любите? — спросила Мицци.

— Да-да, разумеется, — произнес Тайтингер с твердой уверенностью, что это поможет остановить слезы. Но получилось наоборот: они полились еще горячее и обильнее. Правда, продолжалось это не долго.

Мицци подняла к нему лицо. Ее растрепанные волосы, сбившаяся набок шляпа, скомканный носовой платок, преданно-простодушная синева ее глаз — заплаканных и потому совсем детских, — все это в целом было приятно барону, да и женщина не была ему чужой. И она сразу же уловила это и со стремительностью орла, обрушивающегося на добычу после того, как он описал в воздухе несколько долгих ленивых кругов и наконец почувствовал ее слабину, задала вопрос:

— Можно прийти к вам сегодня вечером?

— Сегодня нельзя! — резко ответил Тайтингер. Он не любил импровизаций.

— А завтра? Послезавтра? Когда?

— Завтра, — выбрал наконец Тайтингер. — То есть, если меня что-нибудь не задержит!

28

У барона и впрямь оставалась еще зыбкая надежда на то, что подвернется какое-нибудь событие, которое сможет помешать уже сговоренному свиданию. Но ничего выдающегося не случилось, и Мицци Шинагль пришла в урочный час. Он быстро привык к ней, как привыкал всегда ко всему хорошему и дурному, «очаровательному» и «скучному» — ко всему, что происходило в его жизни. Он вновь обрел в Мицци задушевное тепло и заново открыл ее уже изведанные им тайны. Мицци приходила к нему все чаще. Она усердно подпитывала собой его восстановившуюся привычку. И любила пылко — как в самом начале их долгой связи. И, как встарь, предавалась порой опасным мечтаниям, о которых и сама знала, что они тщетны и что пробуждение от них непременно будет опустошительно горьким. Смехотворные мечты, такие славные в своей мимолетности и упоительные даже тем разочарованием, которое они в себе таили: барон состарится, может быть даже начнет самую малость хворать. Самую малость! Пусть это будет временный, совсем краткосрочный паралич — но такой, чтобы ему понадобился уход. И она будет ухаживать за ним, будет всецело принадлежать ему, не только во всегдашнем смысле, но и как бы принося себя в жертву. Потом он постареет еще сильнее и без Мицци ему будет уже не обойтись, и тогда она станет его женой. На одну ночь ее уже делали графиней, так почему бы на последние десять лет жизни ей не превратиться в баронессу?

В один из таких дней старик Шинагль — до сих пор числившийся опекуном своего внука — получил уведомление от директора воспитательного заведения в Граце: тот сообщал, что не может более держать у себя Ксандля и юноше следует немедленно отправиться к матери в Вену или еще куда-нибудь. Ни его поведение, ни прилежание и способности не позволяют ему посещать и другие учебные заведения, по крайней мере, в Штайермарке. Старик переслал письмо дочери. Как Магдалена Кройцер, так и Труммер считали, что ребенок должен быть с матерью и что незаконнорожденному не место в учебном заведении. В подмастерья его отдать куда-нибудь, там, глядишь, толк из него выйдет. Это был, собственно говоря, знак свыше, перст Божий, как сказано в Писании и как о том говорится в катехизисе. Да здесь, в Вене, обретается и отец. Ему, правда, ничего говорить не надо. Мальчик просто приедет. Потом его отправят к господину барону, лучше всего с утра. Вот, мол, я, и что мне прикажете делать? Вот он я, господин папаша! Может быть, барон отошлет его в имение, кто знает? У него бывают такие капризы, черт побери, Господи Боже мой!

Неделю спустя, утром, когда Тайтингер собирался покинуть отель, ему доложили о молодом человеке по фамилии Шинагль. От чудовищного юнца у бедного Тайтингера осталось сильное впечатление. И, вопреки обычной своей рассеянности, он мигом сообразил, о ком идет речь.

— Раз уж он здесь, пусть войдет, — распорядился барон. — Но если он заявится сюда еще раз, вышвырните его!

Да, это был он, этот чудовищный юнец, — еще высоченнее, чем в последнюю встречу, рот еще более перекошен, веки еще краснее. Его собственный сын! Его собственный сын выглядел так, словно природе вздумалось посмеяться над бароном. Похожими были лоб, подбородок, брови, разрез глаз, да и волосы росли так же.

— Доброе утро! — сказал парень, держа шапку в руке. Он изменился, он стал еще безобразнее, и все же барону казалось, будто они расстались только вчера.

— Господин Шинагль? — с вопросительной интонацией произнес Тайтингер.

— Мать вам тоже кланяется!

— Спасибо, передайте барышне Шинагль мое почтение, — ответил барон и жестом подозвал извозчика.

Начался ужасный день. И куда же ехать?

— В Баден! — воскликнул Тайтингер, но буквально сразу же, еще на Кертнерштрассе, передумал. — В полицейское управление!

Он вышел, расплатился с извозчиком, но у него так и не достало мужества обратиться к полицейскому врачу, с которым, собственно, ему и хотелось обсудить дело с юным Шинаглем. Он принялся бесцельно бродить по улицам. Когда часы на башнях отбивали полдень, он как раз очутился возле замка, за секунду до смены караула. Лейтенант роты Тевтонского ордена скомандовал: «Короче шаг!», потому что часы в замковом дворе чуть отстали от остальных и бить еще не начали. Тамбурмажор поднял жезл, последние аккорды марша Радецкого уныло затихли, прокатившись слабым эхом под сводами ворот. Задребезжали наконец и часы во дворе, потом забили спокойнее и равномернее, словно по шкуре барабана принялись топтаться бархатные лапки. Послышалась команда: «На караул!» Где-то в глубине сцены, за занавесом, появился сам государь император. Невыразимая печаль овладела Тайтингером. Впервые, после долгого перерыва, он ощутил тоску по военной форме и боль от разлуки с армией. Оркестр играл сейчас «Дунайский вальс». Людям, столпившимся во дворе замка, показалось, будто у одного из окон они заметили императора. В воздух взлетели руки и шляпы. Музыка почти потонула в ликующих возгласах. Весеннее солнце, как молодая мать, ласково улыбаясь, стояло над самым замком. Грянул гимн «Боже, храни!» Тайтингера прошиб знакомый озноб — солдатский озноб при звуках гимна. Он стоял, держа в руке шляпу, но хотелось ему, как положено, отсалютовать.

По дороге к «Немецкому дому», где он решил сегодня пообедать, Тайтингер принялся всерьез прикидывать, уж не вернуться ли ему на воинскую службу. Денег на службу в кавалерии у него уже не было. Ну и пусть! В конце концов, хороша и пехота. Можно подать соответствующее прошение. В военном министерстве служит его друг Калерги. За час-другой ротмистр в отставке успел увидеть и осознать все ничтожество своей нынешней жизни. Имение, Мицци, люди в Пратере, эта Кройцер и этот Труммер!.. И восковые фигуры не вызывали у него уже ни малейшего интереса. Однажды ему пришлось купить Мицци галантерейную лавку, теперь, пожалуй, пришел черед паноптикума, но на этом — точка! И жалкие остатки поместья — их, конечно, надо продать! И вернуться назад, на родину! То есть — в армию. Ему захотелось еще немного поразмышлять над этим. Он вернулся в отель и сел в кресло в холле.

Подошел портье с докладом, что молодой человек, приходивший сегодня утром, снова здесь, в сопровождении дамы, которая приходит каждый день, и он не знает, как быть. «Пусть оба войдут», — сказал Тайтингер. Они вошли. Тайтингер решил, было, встретить их сидя, но тут же вскочил на ноги, его словно бы выкинуло из кресла. Сидеть в присутствии существа в женском платье он просто не мог. (Если бы к нему приблизилась не женщина, а женская одежда из какой-нибудь модной витрины, он повел бы себя точно так же.) Он даже улыбнулся и предложил вошедшим сесть. Мицци Шинагль извлекла из сумочки письмо директора школы и показала его Тайтингеру. После чего достала носовой платок и приготовилась пустить слезу. Тайтингер, пробежав глазами несколько строк, положил письмо на стол. Мицци тут же поднесла платок к глазам. И, судорожно всхлипывая, воскликнула:

— Мальчик никуда не годится!

Это был явный упрек, причем адресованный Тайтингеру. Его произведение забраковали.

— Дорогая барышня Шинагль! — сказал Тайтингер. — Сколько лет вашему сыну?

— Завтра ему как раз исполняется восемнадцать!

— А, поздравляю, — сказал Тайтингер Ксандлю. — Ну, и что вы собираетесь делать теперь?

— Я думаю, и господин Труммер того же мнения, ему нужно поехать к моему отцу помогать в лавке, а потом он, может быть, получит лавку в наследство, да и папаша плох, — зачастила Мицци.

— Завтра не поеду, — вмешался Ксандль. — Завтра у меня день рождения.

— В таком случае я сейчас же подарю вам кое-что, — объявил Тайтингер. — С тем чтобы вам не потребовалось утруждать себя повторным визитом завтра!

Он вытащил из бумажника купюру в сто гульденов. Ксандль сложил ее пополам и, не убирая, зажал в руке,

— Спасибо!

— Скажи: «Большое спасибо, господин барон!» — подсказала Мицци.

— Да, — отозвался Ксандль. — Большое спасибо, господин барон!

Какое-то время помолчали. Потом Ксандль вдруг сказал: «Пошли-ка, Мицци!» — и поднялся с места.

— Мне тоже нужно идти, — воскликнул Тайтингер.

Он взглянул на часы, поднялся, взял шляпу и вышел первым.

— Отдай мне деньги! — сказала сыну Мицци, когда они вышли на улицу.

— Как бы не так! Сотенная не для такого бабья, как ты!

Ксандль прошел рядом с матерью несколько шагов, а на ближайшем углу свернул и пошел прочь не прощаясь.

— Ксандль! Ксандль! — позвала Мицци, но он даже не обернулся.

Мицци пошла пешком по Ротентурмштрассе, без сил опустилась на скамейку на набережной Франца-Иосифа. В этот час там было тихо. Слышалось добродушное ворчание Дуная за густыми зарослями ракит. Доверчивые дрозды подлетели на скамейку к Мицци. Они требовали подаяния, подобно уличным музыкантам, обходящим публику после исполнения очередной песенки. Мицци поднялась, ей вздумалось купить в ближайшем кафе рогалик и покормить птиц. Как и все женщины маленького роста, она питала слабость к птицам, нежность и умиленную благодарность в ответ на их доверчивость. Медленно и расчетливо крошила она рогалик, чтобы удержать птиц поблизости как можно дольше. Оставаться сегодня одна она не могла. Ей хотелось поскорее вернуться к Кройцер и Труммеру. Тихонько беседуя с дроздами, она поведала им, какой злюкой стал Ксандль с тех пор, как приехал. (А какой это был золотой ребенок, когда появился на свет, и даже позднее, когда у него начали виться локоны. И как я радовалась, когда он говорил мне «мама», а теперь он никогда не говорит «мама», а только «Мицци» и еще «баба». «Баба!») Она горько заплакала. У нее возникло такое чувство, будто только с приездом сына она впервые узнала, что такое подлинное унижение. В публичном доме у Жозефины Мацнер ее, конечно, унизительным образом пользовали, но никогда не бранили. Да и во время обязательных еженедельных осмотров у врача, в полиции нравов, она никогда не чувствовала себя оскорбленной, да и потом тоже, на предварительном следствии и в тюрьме. Чтобы опозорить ее, к ней должен был явиться ее собственный сын. Да, именно о его прибытием она ощутила всю тяжесть слова «позор». Слово это, насколько она помнила, входило, как это ни странно, в ее повседневный лексикон, но только теперь до нее дошло его подлинное значение во всей своей полновесности. Она поднялась со скамьи, оглянулась по сторонам, не видно ли где-нибудь полицейского. Осторожно ступила на газон, подошла к парапету набережной, посмотрела вниз, в дунайские воды. Несколько лет назад рыжая Каролина бросилась в Дунай, немного выше по течению, у моста Аугартен; ее так и не нашли. Госпожа Мацнер сказала тогда, что Дунай не любит отдавать мертвецов, он тащит тела до самого моря. При мысли о такой смерти Мицци содрогнулась; чем дольше всматривалась она в быстрое течение, тем сильнее била ее дрожь, но, вместе о тем, ей нравился испытываемый ею сейчас страх. Ей нравился страх перед смертью в речной пучине. Увидев внизу, на набережной, отливающий медью шлем полицейского, она вернулась на скамейку.

И затосковала по тюрьме. Там она не чувствовала себя такой одинокой, камера была крошечной. А здесь, за пределами тюрьмы, мир оказался огромен, и маленькая женщина ощутила одиночество тысячекратно сильнее. Одиночество было огромным, как сам этот мир. Конечно, в подругах числилась Кройцер, но у той был Труммер. А разве можно положиться на подругу, если она любит мужчину? Барон никогда не будет принадлежать Мицци. Единственным, чем он ее наградил, был Ксандль — но и тот убежал от нее, для него она не была настоящей матерью. Если бы еще не вспоминать о том, какое это было золотое дитя! Но, может быть, он уже раскаивается, может быть, ждет мать, как в любой другой день, после обеда у карусели? Она пошла в Пратер, пошла медленным шагом: чем позднее она придет, тем большая вероятность того, что сын уже там.

Но Ксандль пришел только вечером, от него пахло пивом и шнапсом. Вел он себя тише обычного. В глазах у него мелькали загадочные огоньки, каких она не видела прежде. Мицци долго колебалась, прежде чем задать вопрос о купюре в сто гульденов. Но в конце концов пришла к убеждению, что гульденов семьдесят у него можно еще отбить.

— Вот они где! — сказал Ксандль. Он вытащил пачку десятигульденовых бумажек. — Двадцать гульденов я истратил. Я дал задаток за велосипед, завтра собираюсь за ним сходить.

— Отдай мне остаток!

Ксандль вновь спрятал деньги. Пошел вниз — погонять осла и поболтать с венгром Шани. Хотелось ему также похвастаться своим богатством. Шани нужны были деньги. У него было серебряное кольцо с настоящим камнем, но Ксандль не верил, что это серебро и что камень — драгоценный. Единственной ценной вещью, принадлежащей Шани, был револьвер. Он продал его Ксандлю с двадцатью патронами в придачу за пять гульденов. Завтра нужно будет обстрелять револьвер на заливном лугу, где проходят солдатские учения и где выстрелы не показались бы подозрительными какому-нибудь полицейскому.

Тут как раз в маленькую входную дверь протиснулся господин Труммер. Он успел застать завершение сделки. Поглядев на деньги, он осведомился, откуда они взялись, затем назвал барона простофилей и дубиной стоеросовой, приказал Ксандлю тут же отдать деньги ему самому или Мицци. В противном случае он, Труммер, сходит за полицейским и обоих парней за этот револьвер посадят.

— Но револьвер я оставлю у себя, — сказал Ксандль примирительно. И впрямь не отдал револьвера, а деньги отдал.

Труммер сказал Мицци, что пусть лучше деньги побудут у него, пока мальчишка в доме, у него-то он уж точно ничего не стибрит, не то что у матери. Мицци решила, что деньги пропали окончательно, и огорчилась еще больше. Несколько дней ушли у нее на поиски Тайтингера. В Пратер он больше не приходил. В отеле застать его тоже было невозможно. Мицци отправилась в кондитерскую Шауба на Петергассе, где иногда посиживали благородные господа. И в самом деле, Тайтингер оказался там, в обществе двух офицеров. Мицци не отважилась ни подойти к нему, ни хотя бы сесть за свободный столик. Она ждала на улице, прохаживаясь туда-сюда у входа в кондитерскую. Наконец Тайтингер вышел. Один.

— Пардон, Мицци! — сказал он. — Я очень занят последние дни. Еще неделю буду занят! Бог помочь!

С энергией, которой он не знал за собой раньше, он хлопотал о восстановлении на воинскую службу. Собирался через неделю предстать перед медицинской комиссией. Чтобы перевестись в пехоту, ему предстояло пройти шестимесячный курс переподготовки. Он был по-юношески возбужден, как какой-нибудь безусый кадет. У него, как уже сказано, появилось неожиданно пылкое рвение, но при этом его представления о рвении военно-административного ведомства были самым пагубным образом преувеличенными. Он думал, что дела в военном министерстве решаются точно так же, как в полку: начальство приказывает, подчиненные повинуются. После обеда зачитывается приказ по полку, а на следующий день все выполняется в точности как приказано. Но в канцеляриях министерства дело обстояло иначе. Здесь друг с другом никто не говорил, чиновники общались исключительно методом служебной переписки. И подполковник Калерги был бессилен уберечь прошение Тайтингера от путаных странствий по инстанциям — странствий, для всех бумаг в старой доброй императорско-королевской монархии обязательных и неизбежных. Блуждая подобным образом, «дело» Тайтингера росло и пухло — но много времени должно было пройти до тех пор, пока оно не приобретет объема и пухлости, потребных для того, чтобы его смогли вернуть на стол к подполковнику Калерги. И как бы внимательно ни следил тот за путями и перепутьями дела, оно неизменно ускользало от него именно в тот миг, когда ему начинало казаться, будто он вот-вот ухватит Бога за бороду. Нет, свидание с медицинской комиссией предстояло барону Тайтингеру еще весьма не скоро.

29

В один из этих дней ему нанесли крайне неприятный визит его друзья «из гущи народной». На этот раз они явились вдвоем — барышня Кройцер и господин Труммер. Тайтингер, сидя в холле, с тихим ужасом наблюдал за тем, как они надвигаются. Господин Труммер вошел первым и осведомился о бароне. В ту же секунду он заметил Тайтингера, сидящего за чашкой кофе. И торжественно помахал ему черной шляпой, будто отсалютовал траурным флажком. Тотчас он снова обернулся к выходу и поманил в холл Магдалену Кройцер. Труммер был одет в солидный черный костюм, Кройцер — по-летнему пестро. Рядом с мрачно-серьезным Труммером она напоминала ходячую клумбу, над икебаной которой лично потрудилась госпожа Смерть. Итак, они уже были здесь, и Тайтингер смирился с этим фактом за несколько мгновений. Да он и не мог отрицать, что сам подумывал о том, не навестить ли их в один из ближайших дней.

Вошедшие тотчас уселись, смерили друг дружку долгими взглядами, словно вступив в безмолвную перепалку о том, кому из них говорить первым. В конце концов начали одновременно, на немецком литературном языке, причем воспользовавшись одним и тем же выражением:

— Случилась большая беда!

— Что случилось? — переспросил Тайтингер.

— Беда, — повторила Кройцер уже со слезой в голосе.

— Спокойно, Лени! — скомандовал Труммер. Он продолжил говорить на литературном немецком, но через пару фраз сбился на диалект, почувствовал из-за этого неуверенность, начал чуть ли не через слово переспрашивать: «Понятно?» — и наконец был вынужден остановиться.

Кройцер принялась пересказывать всю историю сызнова. Слезы еще стояли у нее в горле и прорывались в звуках голоса, напоминая мяуканье кошки и, вместе с тем, скрежет затачиваемого ножа, а порой и пронзительный визг вилки, скребущей по тарелке. Она настолько оглушила Тайтингера, что минут десять он просто ничего не соображал. К тому же, и сама она, казалось, не всегда понимала, что именно рассказывает, потому что время от времени прерывала свой монолог вопросом: «А что я сейчас сказала?» В ответ на что Тайтингер помалкивал, а Труммер принимался рассказывать все сначала. Сейчас, когда он окончательно перешел на диалект, ему удалось внести в свое повествование известную связность. Тем не менее прошло четверть часа, прежде чем Тайтингер понял, что Ксандль натворил нечто ужасное — причем как раз по вине самого барона.

— По вине, я сказал! — повторил Труммер.

— При всем моем почтении к вам, господин барон, — вставила Кройцер, — позволю себе заметить, что нельзя все-таки давать мальчишке на руки такие деньги!

— Да что же он натворил? — спросил барон. «Все я делаю не так, — подумал он. — На этот раз я дал ему денег, чтобы обрести покой, а получилось наоборот».

— Он совершил убийство! — объявил Труммер. — Но, слава богу, убить он решил меня. А я еще жив. И собираюсь пожить.

— Как так: убийство? — испугался Тайтингер.

— Убийство не убийство, а пальнул! — заметила Лени.

И рассказала еще раз, что Труммер забрал у Ксандля остаток сотенной, но револьвер остался у мальчишки. И вот позавчера вечером, когда Труммер, как обычно, считал выручку от карусели, собираясь после полуночи отправиться домой, навстречу ему вышел Ксандль и потребовал не только свои деньги, но и всю выручку. Труммер замахнулся на него. А Ксандль выхватил револьвер и скомандовал: «Руки вверх!» Но Труммеру такие бандиты безусые нипочем, он толкнул Ксандля, мальчишка упал, грянул выстрел, и тут он принялся палить лежа на земле, принялся палить как бешеный всеми оставшимися патронами — ничком лежит на земле и палит вверх, а тут и полиция подоспела. И тут мы все попали в глубокую…

— Вы что, газет вообще не читаете? — спросил Труммер. Он глубоко оскорблен. Еще вчера всю историю самым подробнейшим образом пропечатали, в том числе и про допрос самого Труммера в комиссариате полиции в Леопольдштадте. Сегодня один такой газетчик даже нарисовал его, и завтра этот рисунок тоже напечатают. Вот так-то обстоят дела.

Мицци провела весь день в полиции. Будет большой процесс, сказал господин комиссар, преступник обвиняется в попытке разбойного нападения и в покушении на жизнь потерпевшего. Допрошенная Мицци во всем призналась — в том числе, и кто отец. Да, все это пропечатано черным по белому в газете. Труммер достал газету и показал соответствующие строки. Тайтингер прочитал: «Молодой преступник — внебрачный плод поистине романтической любовной связи между молодой Мицци Шинагль и драгунским офицером из дворян, который принадлежит к лучшему венскому обществу. Это барон…» Правда, вместо фамилии Тайтингера в тексте статьи стояли три звездочки.

Бедный Тайтингер просто оцепенел.

— Не надо было давать этих проклятых денег, господин барон! — сказала Магдалена Кройцер. Она твердо решила выложить этому придурковатому барону всю правду-матку. Она описала все ужасы, которые ожидают теперь не только мальчишку, но и Мицци, но и самого Тайтингера. Если, конечно, процесс начнется. Писарь из адвокатской конторы Поллитцер, ее хороший знакомый, подробно рассказал, как оно все может повернуться. В других странах, в Америке, например, сказал Поллитцер, с несовершеннолетними обходятся мягче, но мы, австрийцы, вечно плетемся в хвосте прогресса.

— Потому как это правда! — злобно прорычал Труммер. — Потому как господа хорошие умеют пустить пыль в глаза. Господа, боже мой, черт побери их всех!

Тайтингер принялся размышлять, но ему давно было понятно, что размышления никогда не приводят его к сколько-нибудь разумным выводам. Прежде всего необходимо было избавиться от посетителей. Так что он прибег к способу, выручавшему его во многих случаях, еще в годы службы, когда ему требовалось дать себе передышку. Поднявшись с места, он объявил:

— Я сделаю все необходимое!

Кройцер и Труммер покинули отель с таким чувством, словно сумели нанести барону сокрушительное поражение.

Однако в ближайшие дни Тайтингеру довелось понять, что он совершенно не в состоянии «сделать все необходимое». Дело Шинагля-Труммера уже было передано судебному следователю — и выяснилось это, когда Тайтингер обратился к полицейскому врачу.

— Знаешь ли, — сказал доктор Стясный, — у нас, в полиции, всегда есть возможность что-нибудь предпринять. Мы, так сказать, делаем аборты, пресекая неприятные истории в самом зародыше. Но ты пришел слишком поздно! На столе у следователя «плод» зреет — медленно, но верно и неотвратимо. И тут уж ничего не попишешь. Разве что можно воспрепятствовать упоминанию твоего имени, прямому или косвенному. Этим я с удовольствием займусь: доктор Блюм, отвечающий за информацию, исходящую из зала суда, мой друг. И если даже о тебе пойдет речь в ходе процесса, в газеты это не попадет. Дорогой барон, это все, что я могу для тебя сделать.

Подполковник Калерги также счел, что дело безнадежно проиграно. Тайтингер все еще не вполне понимал, почему в полиции можно предпринять определенные шаги, а в суде нельзя.

— Судья, видишь ли, — наставительно начал Калерги, — это нечто совсем иное, нежели полицейский чиновник. Судьи среди прочих чиновников все равно что ангелы среди людей. Но тебя вся история касается лишь постольку, поскольку она может повредить судьбе твоего прошения в восстановлении на воинскую службу. Так что уезжай! На время! А я позабочусь, чтобы все шло хорошо.

Нет, Тайтингер не уехал. Удержала его от этого странная боязнь. Это был чуть ли не страх перед возможными угрызениями совести. Он уже начал чувствовать себя виноватым и неразрывно связанным с чужими судьбами и перипетиями этих судеб. Он понимал, что в нем произошли значительные изменения, хотя и не помнил точно, когда и с чего это началось. Может быть, в лавке Шинагля, в Зиверинге. А может быть, позднее, когда он навестил Мицци в тюрьме. Или даже только после отставки из армии. Теперь барону даже удавалось объяснить самому себе равнодушную веселость своих прошлых лет: он тогда просто ни о чем не догадывался. Теперь ему представлялось, будто он провел долгие годы, блуждая с завязанными глазами по краю бездонной пропасти, и не свалился в нее только потому, что ее не видел. Слишком поздно научился он ее видеть. И теперь обнаруживал повсюду малые и большие опасности. Бездумно совершенные поступки; безобидные идеи, столь же безобидно реализованные; легкомысленно брошенные фразы и пренебрежение правилами из одного только равнодушия, — все это чудовищно мстило теперь за себя. Давно уже мир не был так прост, как раньше; особенно усложнился он с тех пор, как Тайтингер снял военную форму. Давно уже люди перестали делиться в его глазах на три элементарные категории: «очаровательные», «безразличные» и «скучные», на смену им пришла четвертая: «неопознаваемые»! Какими легкими выглядели много лет назад милые отношения с милой Мицци: один из великого множества приятных эпизодов, столь же несущественных, как хороший бал, веселая прогулка верхом, приглашение на охоту, бутылка шампанского или двухнедельный отпуск. События, случавшиеся с ним, казались, когда они происходили, пестрыми, праздничными, отрывающимися от земли в парении. Можно было, так он ощущал это тогда, держать их на ниточке, как воздушные шары, — держать до тех пор, пока они доставляли радость. Потом же, когда они начинали надоедать, нитку можно было отпустить. Шары радостно взмывали вверх, какое-то время ты мог провожать их благодарным взглядом, а потом они, кто знает, лопались где-то там, в облаках. Но некоторые, как выяснилось, отнюдь не лопнули. Невидимо и коварно витали они долгие годы, вопреки всем природным законам. И вот теперь, отягощенные балластом, они принялись рушиться на голову бедному Тайтингеру.

Он больше не сопротивлялся бессмысленному чувству долга, ежедневно гнавшему его в Пратер с докладом Мицци, Кройцер и Труммеру о своих безрезультатных демаршах. Он ничего не мог поделать с мучительным сознанием собственной вины буквально во всем: в существовании Ксандля, в том, что он дал ему сто гульденов, в жестокости парня. Он упал — и он это прекрасно чувствовал — в глазах «народа», ибо эти трое и олицетворяли для него народ.

— Кабы знался я с такими шишками, как вы! — вздыхал Труммер.

— Надо быть смелее! — подстрекала Кройцер.

— Мой бедный мальчик! — причитала Мицци. Чуть что, она начинала плакать, быстро и враждебно. Не горе, а ненависть порождала эти слезы.

Все трое образовали единый фронт против Тайтингера. Даже он, не способный на такое чувство, как недоверие, — точно так же, как не способен он был, к примеру, побежать за конкой или наклониться, чтобы поднять с земли чужую вещь, лежащую у него на пути, — даже он изредка замечал быстрые и таинственные взгляды, которыми через его голову обменивались эти «выходцы из гущи народной». Иногда «народ» начинал выражаться напрямик. Например, и недвусмысленно, устами Магдалены Кройцер:

— Да, вот платили бы всегда алименты! — Или: — Соблазнил честную девушку и откупился жалкой лавчонкой!

Пренебрежение этой троицы зашло так далеко, что, не стеснялась в выражениях, они тем не менее все реже прибегали к просторечию. Немецкий литературный язык служил барьером, который они воздвигали между собой и бароном. А внимать диалекту он был отныне уже не достоин.

— Уж мы как-нибудь сами себе поможем! — многозначительно сказала однажды Кройцер.

Ей пришла в голову, как она полагала, замечательная идея. С помощью Поллитцера, готового за два с половиной гульдена составить любую бумагу, нужно было обратиться лично к Его Величеству с прошением о помиловании. В придворной и правительственной канцелярии, утверждал Поллитцер, все самым тщательным образом проверяется. Надо написать, что бедная Мицци была соблазнена бароном Тайтингером и брошена одна, с ребенком, без алиментов. От природы легкомысленный, мальчик вырос без отца. А теперь хотят загубить его молодую жизнь. Только высшая милость императора может спасти мальчика, верноподданного, будущего солдата, от безжалостной суровости закона. Сначала Поллитцер, правда, высказался в том смысле, что с таким прошением лучше повременить до суда. Но, подумав о двух с половиной гульденах, сказал:

— Я напишу — но под вашу ответственность.

Что и сделал.

За четверть часа до того, как Его Императорское Величество должны были отправиться на ежедневную прогулку в карете по улицам Вены, «секретные сотрудники» встали на всех перекрестках и углах, но не затем, чтобы высматривать подозрительных субъектов в толпе, а, напротив, чтобы своевременно оповестить о приближении императора своих коллег-полицейских в униформе, несущих службу на улицах.

Прогулка императора подобна какому-нибудь регулярному и привычному празднеству: про них все заранее известно до мелочей, и, тем не менее, их с великим нетерпением ожидают. Так, скажем, с великой радостью люди ежегодно приветствуют неизбежное наступление весны, хотя, казалось бы, от нее нечего ждать каких бы то ни было новаций. Лавочники закрывают лавки и выстраиваются вдоль тротуаров. В больших магазинах, занимающих несколько этажей, молодые продавщицы, швеи, модистки — вечно любопытные, вечно ветреные, жадные до развлечений, радующиеся приходу весны дочери Вены, распахивают все окна. Полчаса длится праздник — пока не проедет император… И вот уже слышно, как едет его карета, слышен стук копыт двух стройных гнедых, бодро и изящно, прямо-таки ласково, гарцующих по мостовой. На козлах сидит ливрейный лакей в малой парадной ливрее, а кучер держит в руках кнут — исключительно как знак своей должности и своего достоинства. Ибо императорским лошадям кнут не нужен. Они и сами знают, что им делать и кого они везут. Вроде бы их даже запрягать нет никакой необходимости, они словно бы сами надевают сбрую и поводья. Это они задают направление и темп кучеру, а вовсе не он им.

В этот день, когда лошади сворачивали с Кольца на Мариахильфештрассе, из плотных рядов восторженной публики вдруг выбежала женщина; в мгновение ока запрыгнула она на подножку кареты и бросила в окошко письмо, которое опустилось на колени адъютанту. Подобные случаи происходили не раз, императору было известно, что они означают. Это были прошения о помиловании — крики его подданных о помощи, только в письменном виде. Он уже прочел таких прошений великое множество; одни удовлетворял, другие отклонял. Однако точно так же, как он сам считал подобные случаи естественным следствием выполнения им своих обязанностей, слугам его эти бурные и неожиданные просьбы о помиловании представлялись крайне опасными симптомами анархистской вольницы. К женщине тут же бросились тайные агенты: два, три, четыре, пять — слишком много мужчин на одну слабую женщину. С головы у нее слетела шляпа, из рук выпал ридикюль.

Какой-то полицейский поднял и то и другое. Император был уже далеко. Женщину доставили в участок на Нойбаугассе, учинили ей подробный допрос, как того требовала инструкция, записали ее данные. Это была Мицци Шинагль. Ее отпустили, сказав, что отныне она находится под особым надзором полиции и должна быть готова в любой момент явиться по вызову. Все это не огорчило Мицци. Она, как и все вокруг, знала, что получит два дня ареста или пять гульденов штрафа. Кройцер и Труммер, пришедшие с Мицци, чтобы подбодрить ее, с триумфом сопроводили женщину, выпущенную из участка, в Пратер.

— Барону твоему ни слова! — велел Труммер.

Барон был уже закоренелым врагом, его как бы поставили вне закона. Если он слишком рано узнает о поданном Мицци прошении, то может не дать денег на кабинет восковых фигур.

Мицци Шинагль страдала от некоторых неприятных ощущений, возникших у нее в связи со сведениями, изложенными ею в прошении. Но она внушала себе, что должна спасти сына, свое единственное дитя, «все, что у нее есть на свете». Ведь я его мать, говорила она себе. Тайтингеру она решила сообщить о происшедшем попозже, дня через два, — как только будет выкуплен паноптикум. В течение двух-трех дней ожидалось окончательное заключение сделки — в кафе Цирнагль, в артистическом заведении на Пратерштрассе, как то предписывал старинный обычай держателей балаганов.

30

В пять часов пополудни Тайтингер должен был явиться в кафе Цирнагль. Мицци, Магдалена Кройцер и Труммер ожидали его уже с четырех. Каждым из них владело опасение, что барон в последнюю минуту передумает и не явится или, что еще хуже, уехал из Вены еще накануне. Надо было крепче его держать! — думала Кройцер.

Но он уже подъезжал в фиакре. Мицци знала его привычки. Он не любил подкатывать прямо к месту, куда собирался отправиться. У нее хватило времени пересечь широкую улицу и настичь его.

— Надеюсь, я не опоздал, — спросил Тайтингер. — Ты ждала меня здесь?

Он посмотрел на часы: как всегда, он был сама пунктуальность.

— Я должна предупредить кое о чем! — сказала Мицци. Недовольство, выказываемое бароном по поводу ее бурных и интимных порывов, больше не страшило ее. В эти мгновения ей верилось, будто он один, один-единственный на всем белом свете, близок ей и дорог. Он был ее возлюбленным. Она любила его больше, чем сына, больше, чем отца. И сейчас она понимала это с предельной ясностью.

— Ну, что еще такое? — спросил он, позволяя увести себя в переулок.

— Я не хочу, чтобы ты покупал паноптикум!

Она обратилась к нему на «ты» — и это показалось ей само собой разумеющимся, хотя в дневное время произошло это впервые, раньше она говорила ему «ты» только под покровом ночи. Она призналась, что у нее еще достаточно денег и ей не нужна его помощь. Клянча деньги, она лишь следовала советам Кройцер, но сейчас поняла, что поступала дурно. А отныне она не хочет делать ничего дурного. И, кроме того, она подала прошение о помиловании Ксандля, и…

— Нет, дорогая Мицци, — произнес он незнакомым голосом, высвободив руку.

Его голос доносился до нее словно бы издалека, каждый звук походил на стук захлопываемой железной двери. Фразы лязгали подобно задвижкам на двери тюремной камеры.

— Нет, я сам плачу по своим долгам. У тебя будет в результате обеспеченное существование — у тебя и у мальчика, когда его освободят. Пойдем! — сказал он, и она последовала за ним, отставая на полшага, с такой стремительностью он пошел.

Сердце у нее больше не колотилось, как прежде, хотя и она сама шла теперь быстро, а голова была пустой и, вместе с тем, тяжелой. Голова держалась на шее как какая-то совершенно посторонняя ноша.

Теперь главное побыстрее все закончить, подумал Тайтингер, войдя в кафе Цирнагль. Они уже сидели там, владелец паноптикума и маклер, а с ними еще один, третий, которого Тайтингер не знал. Это был юридический консультант, приглашенный для составления контракта, Поллитцер. Тайтингер следил за перипетиями переговоров без особого внимания. Старался лишь не поддаться хаосу, зародившемуся не в нем самом, но налетевшему на него со всех сторон, словно ветер, метель, пыль и ледяной дождь одновременно.

К кофе своему он едва притронулся, а Поллитцер уже предложил покинуть кафе. Все ли уже наконец улажено, спросил Тайтингер.

— К сожалению, нет, господин барон, — ответил Поллитцер, верховодивший за столиком и называемый сейчас всеми «господин доктор». — Нам нужно провести переговоры со старым господином Перколи, он живет всего через два дома отсюда. Может быть, господину барону предпочтительнее подождать нас здесь?

Нет, против этого что-то в душе у Тайтингера возражало. Он не мог оставаться здесь в одиночестве, хотя его неприятно смущали галстук Поллитцера в стиле Лавалье, его мягкая шляпа, пестрый бархатный жилет и множество бумаг в кармане сюртука. Он отправился со всей компанией — через два дома отсюда. Следовал за ними, послушный, как домашнее животное, с трудом подавляя нетерпение, которое сейчас, в последние мгновения, возросло ровно вдвое. Он поднялся на три марша по лестнице, прошел вслед за остальными через мрачную кухню в светлое ателье под стеклянной крышей. Старик неаполитанец даже не встал со стула.

Поллитцер принес с собой договор, согласно которому старый Тино Перколи обязывался и впредь поставлять восковые фигуры в связи с актуальными событиями последних месяцев, за аванс в сто гульденов.

Он обязывался не поставлять те же модели в другие паноптикумы в пределах монархии, а в Берлинский паноптикум — лишь с двухнедельной отсрочкой. Из договора выпадали Музей восковых фигур в Париже и вообще заграница.

— Договор я оставлю у себя до завтра, — предупредил Перколи. — Завтра после обеда! Я хочу посмотреть его без свидетелей.

— Прошу оказать любезность и прочесть то, что касается господина барона, — сказал Поллитцер, после чего Тайтингеру пришлось вернуться в кафе.

Оказалось, что он должен выложить семьсот гульденов наличными, а остальные — ровно восемьсот — ему надо было обеспечить гарантией. Ему принесли чернильницу и перо. Он подписал контракт твердой рукой. Он сбросил огромный груз, освободил совесть, избежал забот, осложнений и неприятностей. Он даже сумел сердечно попрощаться со всеми. Пообещал прийти в воскресенье на открытие паноптикума, которому предстояло еще придумать новое название. Поллитцер предложил «Всемирный биоскоп». Название всем понравилось. Отправились выпить. Никто не сделал даже попытки пригласить барона.

Внезапно Мицци Шинагль заплакала.

— В чем дело? — спросили у нее.

— Да просто так, от радости.

Открытие нового «Большого всемирного биоскопического театра» состоялось при огромном стечении жадной до новых зрелищ публики, обитающей в императорской и королевской столице.

Бедный Тайтингер не имел возможности уклониться. Ему предстояло выдержать всю программу.

Занавес с тихим поскрипыванием поднялся, и Тайтингер, безмерно испугавшись, увидел на красном престоле Мицци. Невозможно было понять, живая она или сделана из воска. Тяжелые, мерцающие желтым, серебристым и, вместе с тем, голубоватым светом, трижды переплетенные нити крупных жемчужин украшали ее восковую шею и декольтированную восковую грудь. Увесистые алмазы сверкали в мочках ушей. От круглой лампы, затененной синей тканью, падал с потолка «волшебный» свет. На голове у «любимой жены шаха» был прикреплен турецкий полумесяц, опирающийся на две узкие серебряные стрелки, из-под которых струились пышные золотые волосы. Мицци — была ли это действительно она? — неподвижно сидела на своем красном троне.

Да, это оказалась настоящая Мицци. И заговорила она своим всегдашним голосом:

— Его Величество Шах Персидский добр ко мне, когда-то я была бедным ребенком из венского простонародья. А теперь я владычица надо всеми женщинами в гареме, я любимая жена шаха. И я намерена царить еще долго, и я приветствую Вену, и народ Вены, и старого Стефана!

Все захлопали. Быстро, с лязгом закрылся занавес.

— Представление окончено, — провозгласил Труммер.

Все устремились вперед, к сцене. Тайтингер воспользовался всеобщей суматохой и вышел. Он убежал.

31

Сначала медленно, осторожно, потом все настойчивее газеты после долгих лет молчания вновь принялись писать о Персии, о дружественной державе на Ближнем Востоке, о Его Величестве Шахе, последний визит которого в Вену еще, должно быть, остается в памяти жителей Австрии и всех народов империи. Корреспонденты из Петербурга, Лондона и Парижа сообщали о русских устремлениях, английских изворотах, парижских интригах.

«Фремденблатт» отправила своего сотрудника в Тегеран. В своих корреспонденциях он рассказывал о персидских нравах, персидских женщинах, персидских садах, персидской армии, персидских крестьянах. После знакомства с несколькими статьями любой житель Вены — из Деблинга, Гриндинга, Леопольдштадта или Альзергрунда — мог чувствовать себя в Тегеране как дома.

В газетах не стали бы писать о Персии просто так: здесь все имеет особое, специальное, политическое значение. Политики, дипломаты, журналисты понимают: шах Персии приедет в Вену еще раз.

На Бальхаузплац перерывают давние протоколы. В придворной и правительственной канцелярии Его Величества исследуют каждое происшествие, пусть и самое незначительное, имевшее место в свое время, в дни, когда шах Персии впервые побывал в Вене. Листают и старые архивы Венской тайной полиции.

В эти дни редактору Лазику выпал блестящий, чтобы не сказать бесценный, шанс: он надумал обогатить «Всемирный биоскоп» еще одним «актуальным» экспонатом. Лазик все еще хранил рисунки, эскизы и портреты из «Кроненцайтунг», приуроченные к визиту Его Персидского Величества. Мицци Шинагль заплатила за эту идею десять гульденов.

Сомнений не оставалось: столица империи, резиденция Его Императорского Величества, готовилась к приему Его Величества Шаха Персидского. Во всех редакциях знали об этом. А значит, вскоре узнали и все служители канцелярий, все придворные лакеи, все кучера, все посыльные, все полицейские (а последними сообразили, как обычно, иностранные дипломаты).

Тино Перколи поставил за пятьдесят гульденов «актуальный экспонат» — шаха Персии, а также великого визиря, адъютанта великого визиря и старшего евнуха. В изобилии появились также жены из гарема (на худой конец их можно было перенести из уже готовой «Турецкой комнаты» во вновь создаваемую «Персидскую»). В придворной и правительственной канцелярии, в Министерстве внутренних дел и в Министерстве транспорта и торговли, в Венской полиции и в полиции Триеста, в Триестской гавани и в управлении Южной железной дороги, — всюду были готовы. Маленькие чиновники, крошечные колесики, непонятного назначения устройства в непонятном механизме обширной империи, принялись с бессмысленным рвением гудеть, жужжать, что-то искать, что-то писать, составлять и принимать донесения. Вспомнили, что чемоданы Его Персидского Величества когда-то непростительно задержались в пути, чуть ли не заблудились. Вспомнили обо всем. И все откопали: церемониал, имена, программу придворного бала, торжественный прием, имена офицеров почетного полка, выстроившегося в свое время вдоль железной дороги Франца-Иосифа, полковничью форму полка персидской гвардии императора. Вспомнили также и о ротмистре бароне Алоизе Франце фон Тайтингере, который был в свое время откомандирован из полка «для особых поручений». И один из наиболее ревностных чиновников, беспристрастное орудие судьбы, впрочем, орудию судьбы и положено быть беспристрастным, добросовестно исследовал все пути, по которым прошел Тайтингер, результаты всех его поступков и проступков, и досконально доложил обо всем в полицию. Нашлись орудия судьбы и там, и они-то и переправили донесение в военное министерство.

К тому времени дело Тайтингера находилось в руках советника военного министерства Закенфельда. Он уже собрался было назначить переосвидетельствование и объявить дату его проведения, как вдруг на стол к нему лег рапорт с пометкой: «Совершенно секретно. Касательно Тайтингера». Взяв дело Тайтингера и рапорт, он отправился к подполковнику Калерги, в левое крыло министерства. Обоим господам тут же стало ясно, что на данный момент нечего и думать о том, чтобы дать ход прошению Тайтингера, и надо сообщить об этом самому барону. Подполковник Калерги пристегнул саблю и вышел…

Тайтингера он застал в гостинице — изменившегося, ожесточившегося и, как показалось Калерги, стремительно состарившегося. Круглый столик в холле, за которым он сидел, был покрыт огромным квадратным плакатом, который барон озабоченно изучал. Увидев Калерги, он тяжело поднялся с места. Хотя у Тайтингера и не было трости, Калерги показалось, будто он опирается на незримую палку. Калерги сел за столик. Тайтингер начал, опустив обычные расспросы о здоровье и благополучии гостя:

— Ты ведь знаешь всю мою жизнь, Калерги. Ты ведь знаешь эту идиотскую историю с Шинагль, а потом и всю «аферу». И о своем сыне я тебе тоже рассказывал. Но теперь, две недели назад, я наконец все уладил. Я оплатил паноптикум, ну, ты знаешь, — «Новый всемирный биоскоп». Ее сын, то есть мой сын, его зовут Ксандль — ты это тоже наверняка знаешь, — сидит в тюрьме, кажется, за покушение на убийство с целью грабежа…

— А, эта история? — вставил Калерги. — Я про нее читал.

— Ну вот, — продолжил Тайтингер. — Естественно, прежде чем вернуться в армию, я хотел решительным образом покончить со всеми этими старыми идиотскими делами. И вот теперь, четверть часа назад, Труммер — было бы слишком долго объяснять тебе, кто это, но он дружит с Мицци, — приносит мне сей плакат, и завтра это будет напечатано во всех газетах и расклеено по всем стенам.

Тайтингер придвинул плакат к подполковнику, и тот прочел:

«Новый всемирный биоскопический театр покажет в связи с возвращением Его Величества Шаха Персидского в натуральную величину и точную копию:

1) Прибытие великого Шаха со своими адъютантами на вокзал Франца-Иосифа (придворный поезд в уменьшенном виде).

2) Гарем и старшего евнуха в Тегеране.

3) Наложницу шаха из Вены, дитя народа из Зиверинга, представленную шаху высочайшими лицами, и с тех пор владычицу гарема в Персии.

4) Свиту шаха».

Подполковник Калерги тщательно сложил большой плакат, он проделал это медленно и не поднимая глаз. Он боялся встретиться с затравленным взглядом Тайтингера. Но явился он сюда, чтобы сказать ему правду. И вот подполковник собрался с духом. Сдавил пальцами уже сложенный плакат, подыскивая первую фразу.

— Я начинаю терять терпение, — сказал меж тем Тайтингер. — Можешь ты это понять? Я всю жизнь действовал легкомысленно, теперь мне это понятно, но тут уж ничего не поделаешь. Сегодня я взглянул на себя в зеркало и увидел, что стал стариком. Именно сейчас, над этим плакатом, мне пришло в голову, что я всю жизнь вел себя по-идиотски. Может быть, мне нужно было жениться на Элен. А теперь у меня ничего нет, кроме армии. Что нового в моем деле?

— Именно поэтому я и пришел, — сказал подполковник.

— Ну и что же?

— Да, дорогой друг! Старая история, «афера», как ты это называешь! Я только что говорил по этому поводу с Закенфельдом. Тебе придется подождать: этот болван из Тегерана встал нам поперек дороги. Полиция раскопала архивные дела, и именно сейчас ты снова выплыл наружу. Я могу сказать только одно: подожди!

— Стало быть, сейчас мне нельзя…

— Нет, — подтвердил Калерги. — Всплыла твоя дурацкая история. Лучше ее не трогать.

Тайтингер сказал только: «Так» и «Спасибо». Потом некоторое время помолчал. Был уже поздний вечер, в холле зажгли свет. «Я пропал», — сказал Тайтингер. Он помолчал еще немного и спросил затем резким и пронзительным, каким-то не своим голосом:

— Значит, с прошением ничего не вышло?

— Пока нет! — ответил Калерги. — Подождем, пока не закончится персидская история. — И, чтобы хоть самую малость вернуть приятеля к жизни, Калерги прибавил: — Пойдем ужинать в «Якорь»!

И посмотрел при этом на часы.

— Хорошо, я только умоюсь, — сказал Тайтингер. — Подожди немного, я поднимусь в номер.

Он встал.

Пять минут спустя Калерги услышал звук выстрела. Долгим эхом прокатился он по лестницам и коридорам.

Барона нашли возле письменного стола. Он, очевидно, собирался оставить записку. В правой руке он все еще сжимал револьвер. Выстрел разнес ему череп. Глаза вылезли из орбит. Подполковник Калерги с трудом закрыл их.

Тайтингера похоронили с обычными армейскими почестями. Военный взвод дал почетный залп. В похоронной процессии участвовали директор отеля «Принц Евгений», Мицци Шинагль, Магдалена Кройцер, Игнац Труммер, подполковник Калерги и советник военного министерства Закенфельд.

На обратном пути советник спросил:

— А почему он, собственно, застрелился? Вы же, так сказать, при этом присутствовали?

— Да так! — ответил Калерги. — Мне кажется, он запутался в жизни. Такое порой случается. Люди то и дело запутываются!

Это был единственный некролог, посвященный бывшему ротмистру барону Алоизу Францу фон Тайтингеру.

32

На сей раз у капельмейстера Нехвала, дирижера полкового оркестра Тевтонского ордена, не было и трех дней, чтобы как следует разучить со своими оркестрантами персидский национальный гимн. Столь внезапно пришел приказ. Пришлось разучивать и во внеслужебное время.

День, в который прибыл Его Персидское Величество, был чудесным, ясным, вешним — одним из тех венских дней, о которых горожане, по наивности, утверждают, будто такие деньки бывают только в Вене. Положенные по уставу три роты почетного караула — одна, выставленная на перроне, две другие образуя коридор на вокзале, оттесняющий любопытствующих и восторженных зевак, — казались в синей парадной форме одной из недвусмысленных примет особой венской весны. Вешний день отчетливо напоминал тот, в далекие времена, когда шах приехал в Вену впервые: он был похож на него, как поздний ребенок на старшего брата.

На этот раз шах прибыл на Запад не с беспокойством в крови, не с любопытством и не с загадочной для него самого жаждой перемен. Дело в том, что уже несколько месяцев он вкушал блаженство с недавно приобретенной четырнадцатилетней индианкой по имени Ялмана Кахиндери. Это было полное неги и истомы существо, смуглая лань, прелестное животное с далеких берегов Ганга. Только ее одну взял с собой шах в этот раз и только ради нее — старшего евнуха.

Великим визирем был уже другой человек (прежнего Его Величество, повинуясь внезапному порыву, отправил на мизерную пенсию). Однако адъютант оставался прежний, это был все тот же беззаботный Кирилида Пайиджани, ставший с годами любимцем шаха и, будучи еще сравнительно молодым человеком, произведенный в генералы с почетной должностью командира всей шахской конницы.

А бедный Тайтингер уже дней десять лежал в могиле, черви уже взялись за него. Вместо Тайтингера в Вену для особых поручений был назначен другой кавалерийский офицер, на этот раз улан. Это был поляк по имени Станислав Заборский, и к службе он относился куда серьезнее своего предшественника — пусть хотя бы затем, чтобы доказать господам, что молва о ненадежности поляков не имеет под собой почвы.

Старший лейтенант Заборский стоял не в вокзальном ресторане, у буфетной стойки, как когда-то «очаровательный» Тайтингер, а на перроне, у багажного вагона. Багаж на сей раз прибыл вовремя. Заборский представился, как положено, его превосходительству адъютанту великого визиря генералу Кирилиде Пайиджани. Адъютант, на висках и в узких бакенбардах которого уже заблестело матовое серебро, вспомнил веселого ротмистра Тайтингера и спросил, в Вене ли тот в настоящее время.

— Ваше превосходительство, — ответил Заборский, — господин ротмистр скоропостижно скончался десять дней назад!

У Пайиджани была поверхностная душа и жестокий нрав, но он боялся смерти, особенно скоропостижной.

— Господин ротмистр был, кажется, еще довольно молод, — сказал он, одновременно подумав о том, что и сам он еще довольно молод.

— Это была скоропостижная кончина, ваше превосходительство, — повторил Заборский.

— Сердечный удар?

— Нет, ваше превосходительство!

— Стало быть, самоубийство?

Заборский не ответил. Пайиджани облегченно вздохнул.

Уже несколько лет он поддерживал со старшим евнухом чуть ли не братские отношения. Вдвоем они усердно поработали над тем, чтобы убрать великого визиря. Это им удалось — и они заключили союз до конца своих дней. Правда, Пайиджани не удалось стать великим визирем, но зато его произвели в генералы. Старший евнух сильно привязался к безобидному Пайиджани. Этот человек был ему по сердцу: безопасный, послушный, иногда легкомысленный и беспомощный, благодарно выслушивающий любой совет; собственно говоря, при удобном случае — идеальное орудие для выполнения его, евнуха, планов. Чем не друг!

Через два дня после прибытия оба уже прохаживались в европейских костюмах по светлым улицам весенней Вены. Они разглядывали яркие витрины, покупали всякие ненужные вещи: трости, бинокли, сапоги для верховой езды, жилеты, панамы, зонтики, подтяжки, пистолеты, патроны, охотничьи ножи, бумажники и кожаные чемоданы. Когда они проходили по Кертнерштрассе, старший евнух внезапно остановился как вкопанный. Он был ошарашен, пожалуй, даже напуган: в витрине поставщика двора ювелира Гвендля на широкой темно-синей бархатной подушке возлежали опаловые, как туча с градом, белые, как снег на вершинах иранских гор, и, вместе с тем, голубовато-розовые, как небо перед грозой, три ряда крупных тяжелых жемчужин, знакомые евнуху, как его родные сестры. К тому же, он, как никто, знал толк в драгоценных камнях. Рубины, смарагды, сапфиры, жемчуга, которые он хоть однажды подержал в руках или хотя бы увидел, он уже не мог забыть никогда. А эти жемчуга — он знал, откуда они. Эти жемчуга он сам доставил однажды по приказу своего господина в некий дом.

— Ты вчера рассказывал мне, — сказал старший евнух генералу, не отрывая взгляда от жемчуга, — о драгунском офицере, который покончил с собой!

— Да, — сказал Пайиджани.

— Вот и славно! — воскликнул старший евнух. — Войдем! Ты будешь переводить. Я хочу поговорить с хозяином.

Они вошли в магазин, велели позвать хозяина. Генерал назвал свое имя и звание. Придворный ювелир Гвендль с достоинством спустился по крутой лестнице.

— Мы из свиты Его Величества Шаха, — сказал старший евнух.

И генерал перевел:

— Откуда этот жемчуг у вас в витрине?

Гвендль ответил, как оно и было на самом деле, что сначала он получил жемчуг от банкира Эфрусси, затем продал его в Амстердам, а теперь он снова сдан ему на комиссию.

— Сколько он стоит? — спросил старший евнух, и Пайиджани перевел.

— Двести тысяч гульденов! — сказал Гвендль.

— Я его выкуплю, — решил евнух.

Он вытащил тяжелый кожаный кошель синего цвета, медленно развязал тесемку на горловине и высыпал содержимое на стол — сплошь золотые монеты. Это составило пятьдесят тысяч гульденов. Он пожелал, чтобы жемчуг был приготовлен для него завтра и чтобы уже сейчас, немедленно, сию же минуту, его убрали из витрины. Расписка, которую написал Гвендль, ему не понадобилась. Он, бросив быстрый взгляд, разорвал ее — и белые обрывки бумаги плавно опустились на красноватые дукаты.

— Я приду завтра, в это же время! — предупредил старший евнух.

— Зачем ты это сделал? — спросил генерал.

— Я люблю эти жемчуга! — ответил старший евнух.

Пайиджани остановился на углу Кертнерштрассе и площади Святого Стефана. Здесь к стене был прислонен огромный деревянный щит с плакатом. Затейливые письмена, представляющие собой алые персидские флажки на черном фоне, гласили:

«Шах, Его Величество, глава верующих персиян и приверженцев Магомета, с портретным сходством. — Тегеранский гарем. — Тайны Востока. — Все это в Большом всемирном биоскопическом театре на главной аллее Пратера».

— Поехали-ка туда, — сказал Пайиджани.

33

По старой привычке шах велел утром позвать евнуха.

Его Величество прихлебывал всегдашний карлумский чай. Трубка его была прислонена к столу, длинная, как посох; казалось, не он курит ее, а она сама дымится.

— Вчера ты видел Вену! — начал шах. — Как ты полагаешь, изменилась ли она с тех пор, как мы были здесь в прошлый раз?

— Все меняется, господин, — ответил евнух. — И тем не менее все остается прежним. Таково мое мнение!

— Встретил ли ты старых знакомых? Тех, с кем виделся в наш прошлый приезд?

— Только одного, господин. Это была женщина.

— Что за женщина?

— Господин, она была твоей возлюбленной одну ночь. И я имел великую честь передать ей твой подарок.

— Помнит ли она еще меня? Говорила ли она обо мне?

— Я не знаю этого, господин. Она не говорила о тебе.

— Что ты подарил ей тогда?

— Прекраснейший жемчуг, какой только нашел в сундуках. Это был достойный подарок. Но…

— Что «но»?

— Она его не сохранила. Я увидел вчера этот жемчуг в витрине одной лавки. Я выкупил его.

— А что женщина?

— Господин, она не заслуживает того, чтобы о ней говорить.

— А тогда? Тогда она заслуживала большего?

— Тогда, мой господин, все было иначе. Ваше Величество были молоды, но и тогда я видел, кто она такая. Бедная девушка. По обычаям Запада — продажный товар.

— Но она мне тогда понравилась!

— Господин, это была не та самая; это была лишь похожая на нее!

— Стало быть, я настолько слеп?

— Все мы слепы, — сказал старший евнух.

Шаху стало не по себе. Он отодвинул мед, масло и фрукты. Он размышлял, то есть делал вид, будто размышляет, но голова его была пуста, как выпотрошенная тыква.

— Так! Значит, так! — сказал он, а потом добавил: — Но она все-таки доставила мне удовольствие.

— Пожалуй, что так, — согласился евнух.

— Скажи мне еще, — вновь заговорил шах, — скажи мне откровенно: тебе кажется, что я заблуждаюсь и в других… более важных вещах?

— Господин, если ты позволишь мне быть с тобой откровенным, это так! Ты заблуждаешься, потому что ты человек!

— Где же истина?

— На небесах, — ответил евнух. — На небесах после смерти.

— А ты боишься смерти?

— Я жду ее, жду долго. Я удивляюсь, что все еще жив.

— Иди! — велел шах. Но уже в следующее мгновение воскликнул: — Принеси мне жемчуг!

Евнух поклонился и выскользнул вон, дородный и бесшумный.

34

Неделю спустя шах покинул столицу империи и резиденцию императора. Нехвал вновь дирижировал полковым оркестром Тевтонского ордена на перроне. Рота почетного караула взяла в ружье. Его Величество император с хорошо отрепетированной сердечностью простился с зарубежным монархом. За окном в бюро станционного смотрителя иллюстратор «Кроненцайтунг» зарисовывал сцену прощания — может пригодиться маэстро Тино Перколи или кому-нибудь из его последователей.

Что касается «Всемирного биоскопа», то ему было разрешено вновь открыться через день после отъезда Его Персидского Величества. Иногда за кассой сидела Мицци Шинагль, увешанная жемчугами. Иногда она думала о суде, который предстоял ее Ксандлю. Изредка она ходила в следственную тюрьму с передачей: сыр, салями и за спиной благожелательного надзирателя — сигареты. Но ни разу не возвращалась она оттуда с чувством, что Ксандль ее сын, а она — его мать.

Очень редко, но зато со все большей пылкостью думала она о любимом Тайтингере и в такие минуты грустнела. Но поскольку не в ее натуре было долго печалиться, она заставляла себя радостно переключаться на мысль о двух тысячах гульденов, которые надежно лежали в сберкассе на почте, и о процветании «Всемирного биоскопа». Она была здорова, бодра, иногда даже игрива. Она принадлежала к тем женщинам, которых за их аппетитную полноту называют «пышками». И, бывало, она подыскивала себе мужчину.

Старый Тино Перколи, все еще поставлявший «Всемирному биоскопу» восковые фигуры и знавший историю Мицци Шинагль, любил говорить:

— Я мог бы, наверное, делать кукол, имеющих сердце, совесть, страсть, чувства, нравственность. Но на такие не будет спроса. Людям нужны уродцы и чудища! Да, вот именно, чудища!

Content

Йозеф Рот
Сказка 1002-й ночи