Кадзуо Исигуро

Погребённый великан

Деборе Роджерс

1938–2014

Часть первая

Глава 1

Извилистую тропинку или сонный луг, которыми Англия позже прославилась, вам пришлось бы ещё поискать. Вместо них на многие мили вокруг расстилались земли пустынные и невозделанные, изредка перемежавшиеся неторными тропами по скалистым горам или мрачным заболоченным пустошам. Дороги, оставшиеся от римлян, к тому времени в основном либо превратились в сплошные колдобины, либо заросли травой, часто уводя в глухомань и там обрываясь. Над речками и болотами нависал ледяной туман — прекрасное убежище для огров[1], которые в те времена чувствовали себя в этих краях как дома. Люди, жившие по соседству, — остаётся только догадываться, какое отчаяние заставило их поселиться в таких мрачных местах, — наверняка боялись этих тварей, чьё тяжёлое дыхание раздавалось из хмари задолго до появления их безобразных туловищ. Но чудовища эти потрясений не вызывали. Наткнуться на огра считалось делом вполне обыденным, так как в те времена было множество других поводов для волнений: как извлечь пропитание из каменистой почвы, как не остаться без дров для очага, как остановить хворь, которая может всего за один день прикончить дюжину свиней или раскрасить детские щёчки зеленоватой сыпью.

В общем, огры больших неприятностей не доставляли, если, конечно, их не беспокоить. Приходилось мириться с тем, что время от времени, возможно, после какой-нибудь таинственной распри с сородичами, разъярённое чудовище вваливалось в деревню и, сколько ни кричи и ни потрясай оружием, бушевало, увеча любого, кто не успел убраться с его пути. Иногда же огр утаскивал в хмарь ребёнка. В те времена приходилось философски относиться к подобным бесчинствам.

В одном подобном месте — на краю огромного болота в тени островерхих гор — жили-были пожилые супруги Аксель и Беатриса. Возможно, их звали не совсем так или имена не были полными, но усложнять ни к чему, и именно так мы и будем их называть. Я мог бы сказать, что супруги эти вели жизнь уединённую, но в те дни мало кому удавалось жить «уединённо» в том или ином привычном для нас смысле. В поисках тепла и защиты крестьяне жили в укрытиях, многие из которых были вырыты в склоне холма, соединяясь друг с другом глубокими подземными переходами и крытыми коридорами. Наши пожилые супруги жили в одной из таких разросшихся нор — назвать это домом было бы слишком большим преувеличением — вместе с примерно шестью десятками других обитателей. Если выйти из норы и минут двадцать идти вокруг холма, можно было дойти до следующего поселения, и, на ваш взгляд, оно бы ничем не отличалось от предыдущего. Но сами жители указали бы на множество отличий, служивших поводом для их гордости или стыда. Мне совсем не хочется создавать у вас впечатление, что в те времена в Британии ничего другого не было, что в эпоху, когда в мире пышным цветом цвели великолепные цивилизации, мы только-только выбрались из железного века. Будь у вас возможность перемещаться по всей стране в мгновение ока, вы, разумеется, обнаружили бы замки с музыкой, изысканными яствами, спортивными состязаниями или монастыри, чьи обитатели с головой ушли в науку. Но ничего не поделаешь. Даже на крепкой лошади в хорошую погоду можно было скакать дни напролёт и не увидеть на зелёных просторах ни замка, ни монастыря. В большинстве случаев вы обнаружили бы поселения, подобные вышеописанному, и, если у вас не было лишней еды или одежды, чтобы принести в дар, или вы не были вооружены до зубов, вам вряд ли можно было рассчитывать на тёплый приём. Жаль рисовать нашу страну настолько неприглядной, но дела обстояли именно так.

Но вернёмся к Акселю и Беатрисе. Как я уже сказал, пожилые супруги жили на самом краю норы, где их кров был мало защищён от непогоды и куда почти не доходило тепло от костра в большом зале, где все обитатели собирались по вечерам. Возможно, было время, когда они жили ближе к огню, — время, когда они жили со своими детьми. Собственно, именно об этом подумалось Акселю, когда в смутный предрассветный час он лежал в постели с крепко спящей подле него женой, и сердце его сжималось от необъяснимого чувства потери, мешая вернуться ко сну.

Возможно, в том и была причина, почему именно в то утро Аксель окончательно встал с постели и тихо выскользнул наружу, чтобы сесть на стоявшую у входа в нору старую покосившуюся скамейку в ожидании первых лучей солнца. Уже пришла весна, но воздух по-прежнему обжигал морозом, не помог даже плащ Беатрисы, который Аксель накинул по пути. Однако он был настолько погружён в свои мысли, что, когда понял, как сильно замёрз, звёзды уже успели погаснуть, на горизонте занималась заря, а из сумрака послышались первые звуки птичьих трелей.

Аксель медленно встал, сожалея, что так долго просидел на холоде. На здоровье он не жаловался, но не так давно он переболел лихорадкой, оправиться от которой получилось далеко не сразу, и ему не хотелось снова захворать. Ноги у Акселя онемели от сырости, но, уже повернувшись, чтобы вернуться в жилище, он понял, что вполне доволен, потому что этим утром ему удалось вспомнить несколько вещей, которые уже давно от него ускользали. Более того, ему казалось, что он вот-вот примет какое-то важное решение — из тех, что уже очень долго откладывались, — и внутри у него разгорелось возбуждение, которым ему захотелось поделиться с женой.

В коридорах внутри норы было по-прежнему совершенно темно, и небольшое расстояние до двери в свою комнату Акселю пришлось преодолеть на ощупь. Дверями в норе часто служили арки, отделявшие комнаты от коридора. Открытость такого обустройства вовсе не казалась насельникам покушением на их личное пространство, ведь благодаря этому в комнаты попадало тепло, расходившееся по коридорам от большого костра или костров поменьше, какие разрешалось жечь в норе. Однако, поскольку комната Акселя и Беатрисы находилась слишком далеко от какого бы то ни было костра, там было нечто, что мы могли бы признать за настоящую дверь, — большая деревянная рама с привязанными к ней крест-накрест ветками, вьющимися лозами и чертополохом, которую всякий раз, входя или выходя, приходилось откидывать в сторону, но которая не пускала внутрь холодные сквозняки. Аксель был бы счастлив обойтись без этой двери, но со временем она стала для Беатрисы предметом особой гордости. По возвращении он часто заставал жену за выдёргиванием из этого сооружения пожухших побегов и заменой их на свежие, собранные накануне.

Этим утром Аксель приподнял загородку ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь, стараясь шуметь как можно меньше. Тем временем сквозь щели во внешней стене в комнату потёк свет ранней зари. Ему удалось разглядеть очертания собственной руки, а на земляной кровати — силуэт Беатрисы, по-прежнему крепко спавшей под толстыми одеялами.

Акселя мучило искушение разбудить жену. Он был почти уверен, что, если бы в этот миг она бодрствовала и говорила с ним, какие бы препятствия ни оставались между ним и его решением, они бы окончательно рухнули. Однако до всеобщего пробуждения и начала рабочего дня оставалось ещё немного времени, поэтому он уселся на низкий табурет в углу комнаты, продолжая кутаться в женин плащ. Акселю стало любопытно, насколько густой окажется утренняя хмарь и не увидит ли он с рассветом, что она сочится сквозь трещины прямо к ним в комнату. Но потом его мысли поплыли прочь, обратно к тому, что их занимало. Всегда ли они жили вот так, вдвоём, на отшибе от остальных? Или когда-то всё было по-другому? Откуда-то извне к Акселю вернулись обрывки воспоминаний: краткий миг, когда он шёл по длинному главному коридору норы, обняв за плечи одного из своих детей, при этом он слегка прихрамывал, но не из-за возраста, как сейчас, а просто потому, что старался в полумраке не удариться головой о балки. Наверное, ребёнок только что говорил с Акселем, рассказал ему что-то забавное, и они оба смеялись. Но теперь, совсем как тогда, когда он сидел снаружи, у него в голове всё кружилось, и чем больше он пытался сосредоточиться, тем бледнее становились обрывки воспоминаний. Возможно, это были всего лишь видения старого дурака. Может, дело было в том, что Господь так и не дал им детей.

Вы спросите, почему Аксель не обратился к соседям по деревне, чтобы те помогли ему вспомнить всё, но это было не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Потому что у них в общине прошлое обсуждали редко. Я не хочу сказать, что на него было наложено табу. Просто оно каким-то образом растворилось в хмари, такой же густой, как та, что висела над болотами. Жителям деревни просто не приходило в голову думать о прошлом, даже самом недавнем.

Вот, например, что долго не давало Акселю покоя: он был уверен, что не так давно среди них жила женщина с длинными рыжими волосами и что в деревне её очень почитали. Стоило кому-нибудь пораниться или заболеть, тут же посылали за рыжеволосой, которая была сведуща во врачевании. Но теперь женщины пропал и след, и никто, похоже, не стремился узнать, что с нею сталось, и даже не выказывал сожаления о её отсутствии. Когда однажды утром Аксель заговорил о ней с тремя соседями, вместе с которыми разбивал в поле мёрзлые комья земли, их ответ убедил его, что они искренне не понимают, кого он имеет в виду. Один даже прервал работу, силясь вспомнить, но в конце концов покачал головой:

— Наверное, это было очень давно.

— Я тоже не помню такой женщины, — сказала Беатриса, когда он однажды вечером заговорил с ней об этом. — Может быть, Аксель, ты намечтал её себе для собственной нужды, хотя у тебя под боком жена, чья спина будет попрямее твоей.

Разговор этот случился прошлой осенью, и супруги лежали рядом на кровати в кромешной тьме, слушая, как по их кровле барабанит дождь.

— Верно, ты с годами почти не постарела, принцесса. Но та женщина — никакая не выдумка, и ты сама её вспомнишь, если чуть призадумаешься. Не далее как месяц тому назад она стояла у нашей двери, добрая душа, и спрашивала, не принести ли нам чего. Ты точно это помнишь.

— Но с чего это ей вздумалось что-нибудь нам принести? Она что, нам родня?

— Не думаю, принцесса. Она просто была добра. Ты не можешь не помнить. Она часто подходила к нашей двери спросить, не замёрзли ли мы и не голодны ли.

— А почему она именно к нам приставала со своей добротой?

— Я сам тогда об этом подумал, принцесса. Помнится, я говорил себе: вот женщина, чья забота — лечить больных, а ведь наше с тобой здоровье ничуть не хуже, чем у любого из деревни. Может, поговаривают о приближении чумы, и она пришла нас осмотреть? Но выяснилось, что никакой чумы нет и в помине и что она просто была к нам добра. Сейчас, когда мы заговорили о ней, мне вспоминается ещё больше. Она стояла вон там и говорила, чтобы мы не обращали внимания на то, как дети нас обзывают. Вот и всё. И с тех пор мы больше её не видели.

— Эта рыжеволосая женщина не просто плод твоих снов, Аксель, она к тому же дура, потому что её волнуют дети да детские забавы.

— Именно так я тогда и подумал, принцесса. Какой вред могут причинить нам дети, которые всего лишь укрылись от бушующей за стеной непогоды. Я сказал ей, что мы даже не обратили на них внимания, но она всё повторяла то же самое. И ещё я помню, как она жалела, что нам приходится коротать ночи без свечи.

— Если это создание пожалело нас за то, что у нас нет свечи, — ответила Беатриса, — по крайней мере, она хоть в чём-то оказалась права. Какое оскорбление лишать нас свечи в такие тёмные ночи, когда руки у нас ничуть не слабее, чем у любого другого. И это при том, что некоторые из тех, у кого свечи есть, валяются каждую ночь пьяные от сидра, или у них есть дети, которые частенько устраивают кавардак. Но свечу-то забрали у нас, и теперь я едва вижу твой силуэт, Аксель, хоть ты и сидишь прямо рядом со мной.

— Никто не хотел оскорбить нас, принцесса. Так уж всё устроено с начала начал, вот и всё.

— По крайней мере, не только женщине из твоего сна кажется странным, что у нас забрали свечу. Вчера или позавчера, не помню точно, я ходила на реку и прошла мимо прачек, которые говорили — можешь поверить, я слышала их разговор, когда они думали, что я уже далеко, — какой это позор, что такие достойные супруги, как мы, вынуждены каждую ночь сидеть в темноте. Так что не только приснившаяся тебе женщина так думает.

— Говорю тебе, принцесса, она мне не приснилась. Ещё месяц назад все здесь были с ней знакомы и готовы были перемолвиться с ней добрым словом. Что же это такое, отчего все, даже ты, забыли, что она здесь жила?

Весенним утром, вспоминая тот разговор, Аксель был почти готов признать, что ошибался насчёт рыжеволосой. В конце концов, он был всего лишь стариком, у которого временами ум за разум заходит. Однако тот случай с рыжеволосой был всего лишь одним из длинной вереницы похожих загадочных происшествий. К своему отчаянию, он не мог сразу вспомнить ещё примеры, но их, несомненно, было множество. Вот взять хоть историю с Мартой.

В деревне была девочка лет девяти-десяти, которая славилась бесстрашным нравом. Сколько бы сказок ни рассказывали ей о том, что бывает с заблудившимися детьми, её тяга к приключениям не ослабевала. Поэтому однажды вечером — до заката оставалось меньше часа, уже наползала хмарь, и на склонах гор слышался волчий вой, — когда кто-то пустил слух, что Марта пропала, все в тревоге побросали свои дела. Её долго окликали по всей норе, а по коридорам раздавались шаги селян, обыскивавших каждую спальную комнату, кладовые, пустоты за стропильными балками, каждый укромный уголок, куда девочка могла бы забраться из шалости.

Потом, в самый разгар паники, в большой зал вошли два пастуха, вернувшиеся со смены в горах, и сели греться у очага. Пока они грелись, один из них объявил, что накануне они видели, как у них над головой пролетел крапивник, сначала один раз, потом второй, потом третий. Никакой ошибки, это действительно был крапивник. Слух быстро облетел нору, и вскоре вокруг очага собралась целая толпа, чтобы послушать пастухов. Даже Аксель поспешил туда, потому что появление у них в краях крапивника было большой новостью. Помимо прочего крапивникам приписывали способность отпугивать волков, и, если верить молве, стоило им где-нибудь появиться, как волки в тех краях исчезали напрочь.

Поначалу пастухов забрасывали вопросами и заставляли повторять рассказ снова и снова. Но постепенно слушателей стали одолевать сомнения. Кто-то заметил, что похожие истории рассказывали уже много раз, но они постоянно оказывались выдумками. Другой заявил, что не далее как весной прошлого года те же пастухи рассказывали то же самое, но птиц никто так и не видел. Пастухи сердито отрицали, что когда-нибудь раньше приносили подобные вести, и вскоре толпа разделилась на тех, кто занял сторону пастухов, и тех, кто якобы помнил, как в прошлом году произошёл похожий случай.

В разгар ссоры у Акселя возникло знакомое ноющее чувство, будто что-то идёт не так, и, выбравшись из крика и давки, он вышел наружу посмотреть на темнеющее небо и стелющуюся по земле хмарь. Через какое-то время обрывки в его сознании стали складываться в единое целое, вызывая в памяти пропавшую Марту, опасность и то, как совсем недавно все были заняты поисками девочки. Но эти воспоминания тут же спутывались, совсем как сон спустя пару секунд после пробуждения, и Аксель удержал мысль о маленькой Марте только великим усилием воли, а тем временем голоса у него за спиной все спорили о крапивнике. Потом, не сходя с места, он услышал детский голосок, напевавший песенку, и увидел, как перед ним из хмари вынырнула Марта.

— Ну и странная же ты девочка, дитя моё, — сказал Аксель, когда она вприпрыжку подошла к нему. — Разве ты не боишься темноты? Или волков с ограми?

— О, сэр, я их боюсь, — ответила она с улыбкой, — но я умею от них прятаться. Надеюсь, родители про меня не расспрашивали. На прошлой неделе я нашла отличный тайник.

— Не расспрашивали? Разумеется, расспрашивали. Разве вся деревня тебя не ищет? Послушай, какой внутри переполох. Это всё из-за тебя, дитя моё.

Марта рассмеялась:

— О, сэр, перестаньте! Я знаю, что они меня не хватились. И вовсе не обо мне там кричат.

Стоило ей это сказать, как Аксель понял, что девочка права: голоса внутри спорили вовсе не о ней, а о чём-то, не имевшем к ней никакого отношения. Он нагнулся к дверному проёму и прислушался — и, уловив в гуле возбуждённых голосов отдельную фразу, вспомнил о пастухах с крапивником. Пока он раздумывал, следует ли объяснить Марте, в чём, собственно, дело, она вдруг прошмыгнула мимо него и вошла внутрь.

Аксель последовал за ней, предвкушая облегчение и радость, которые вызовет её появление. И, говоря по правде, ему пришло в голову, что если он вернётся вместе с ней, то её благополучное возвращение будет признано немного и его заслугой. Но, когда они вошли в большой зал, собравшиеся были по-прежнему поглощены спором о пастухах, и почти никто даже не взглянул в их сторону. Мать Марты вышла из толпы ровно на столько времени, сколько потребовалось, чтобы сделать внушение чаду: «Вот ты где! Чтобы не смела больше так пропадать! Сколько повторять нужно?» — и тут же вернулась обратно к кипевшему вокруг очага спору. Марта одарила Акселя широкой усмешкой: «Что я говорила?» — и исчезла в сумраке искать товарищей по играм.

В комнате посветлело. Спальня супругов находилась у внешней стены норы, и в ней было маленькое окошко, хотя и расположенное слишком высоко, чтобы в него можно было выглянуть, не вставая на табурет. Сейчас оно было завешано тряпкой, но ранний солнечный луч пробился сквозь уголок, бросив на спящую Беатрису полоску света. Луч зацепил нечто вроде насекомого, парившего в воздухе прямо над головой пожилой женщины. Чуть погодя Аксель понял, что это паучок, повисший на невидимой отвесной нити и прямо под его взглядом размеренно скользящий вниз. Бесшумно поднявшись, Аксель пересёк комнатушку и провёл рукой в пустоте над спящей женой, поймав паука в ладонь. И постоял немного, глядя на Беатрису. На её лице застыло умиротворение, которое ему всё реже доводилось видеть, когда она бодрствовала, и, созерцая его, он внезапно задохнулся от счастья, что немало его удивило. И тогда Аксель понял, что решение принято, и ему снова захотелось её разбудить, просто для того, чтобы поделиться новостью. Но поступить так было бы эгоистично, и, кроме того, как он мог быть настолько уверен в том, как она к этому отнесётся? Наконец он тихо вернулся к табуретке и, усаживаясь обратно, вспомнил про паучка — и осторожно раскрыл ладонь.

Дожидаясь рассвета на скамейке у входа, Аксель пытался вспомнить, как им с Беатрисой впервые пришла в голову мысль о путешествии. Ему даже показалось, что он вспомнил разговор, который они вели как-то ночью в этой самой комнате, но теперь, наблюдая за паучком, прыгнувшим с ребра его ладони прямо на земляной пол, Аксель отчётливо понял, что впервые они заговорили о нём в тот день, когда в деревню забрела странница в чёрных лохмотьях.

Дело было серым утром — неужто так давно, в ноябре прошлого года? — и Аксель мерил широкими шагами бегущую вдоль берега реки тропу под пологом из нависших ив. Он спешил с поля обратно в нору — возможно, чтобы захватить какой-то инструмент или за новым поручением мастера. Как бы то ни было, его остановил многоголосый крик из-за кустов справа от тропы. Сразу же подумав об ограх, Аксель быстро огляделся в поисках камня или палки. Но тут же понял, что хоть голоса — все до единого женские — и были злыми и возбуждёнными, но в них не было обычного при нападении огров ужаса. Тем не менее Аксель решительно двинулся сквозь заросли можжевельника и выбрался на прогалину, где увидел сбившихся в кучу пятерых женщин — не первой молодости, но ещё не вышедших из детородного возраста. Ему были видны только их спины и слышны крики, обращённые куда-то вдаль. Он уже почти поравнялся с ними, прежде чем одна из женщин его заметила, вздрогнув, но остальные обернулись на него чуть ли не с пренебрежением.

— Ну-ну, — сказала одна из них. — Наверное, это судьба или ещё чего. Но раз пришёл её муж, есть надежда, что он приведёт её в чувство.

Женщина, которая увидела его первой, сказала:

— Мы говорили вашей жене не ходить туда, но она не послушалась. Она вбила себе в голову отнести страннице еды, хотя, вернее всего, это дьявол или того хуже — ряженый эльф.

— Моя жена в опасности? Дамы, прошу вас, объяснитесь.

— Здесь всё утро бродит странная женщина, — вступила другая. — Волосы ниже плеч, плащ из чёрных лохмотьев. Она заявила, что она из саксов, но мы никогда не видели, чтобы саксы так одевались. Она пыталась подобраться к нам на берегу, когда мы занимались стиркой, но мы вовремя увидели её и отогнали подальше. Но она всё время возвращалась обратно и вела себя так, словно её изводит какое-то горе, и иногда просила у нас еды. Мы уверены, что всё это время она направляла свои чары прямо на вашу жену, сэр, потому что нам дважды за утро пришлось удерживать Беатрису за руки, так ей хотелось подойти к дьяволу. А теперь она вырвалась и пошла к старому терновнику, где тот её дожидается. Мы удерживали её, как могли, сэр, но, видно, в неё уже проникла дьявольская сила, потому что неестественно для женщины с такой тонкой костью и пожилой, как ваша жена, быть такой сильной.

— К старому терновнику…

— Она только что туда отправилась, сэр. Но это точно дьявол, поэтому, если пойдёте за ней, берегитесь, чтобы не споткнуться или не порезаться об отравленный чертополох, потому что рана может никогда не зажить.

Аксель приложил все силы, чтобы скрыть от женщин своё раздражение, и вежливо ответил:

— Благодарю вас, дамы. Пойду посмотрю, что на уме у моей жены. Простите.

Для жителей нашей деревни выражение «старый терновник» обозначало как само терновое дерево, будто выросшее прямо из камня на краю выступа скалы в нескольких минутах ходьбы от норы, так и живописное место, украшением которого дерево являлось. В солнечный день, если не было сильного ветра, там можно было приятно провести время. Перед глазами открывался отличный вид на окрестные земли вплоть до самой реки, на её изгиб и расстилавшиеся за ним болота. По воскресеньям вокруг кряжистых корней часто играли дети, иногда отважно прыгая с края уступа, обрыв под которым, по правде сказать, был совсем невысоким, и ребёнок не мог пострадать, а просто скатился бы, как бочонок, по травянистому склону. Но утром на неделе, когда и взрослые, и дети были заняты работой, это место должно было пустовать, и Аксель, поднимаясь сквозь хмарь вверх по склону, вовсе не удивился, увидев, что женщины там совсем одни, выделяясь на фоне белёсого неба чёрными силуэтами. Действительно, незнакомка, сидевшая, прислонившись спиной к скале, была одета престранным образом. По крайней мере, с расстояния её плащ казался сделанным из множества сшитых вместе лоскутков и полоскался на ветру, придавая своей владелице сходство с огромной, собирающейся взлететь птицей. Рядом с ней Беатриса — по-прежнему стоявшая, хотя и наклонив голову в сторону собеседницы, — казалась маленькой и беззащитной. Обе были поглощены разговором, но, увидев подходившего снизу Акселя, замолчали и уставились на него. Потом Беатриса подошла к краю утёса и крикнула:

— Стой там, муж, ни шагу дальше! Я сама к тебе подойду. Только не лезь сюда и не нарушай покой этой бедной женщины, которая только что присела дать отдых ногам и перекусить вчерашним хлебом.

Аксель стал ждать, как ему было сказано, и вскоре увидел, как жена спускается по длинному просёлку к месту, где он остановился. Она подошла к нему вплотную и, без сомнения, заботясь о том, чтобы ветер не донёс их слова до странницы, тихо сказала:

— Муж мой, это те глупые женщины послали тебя за мной? Когда я была в их возрасте, страх и нелепые поверья были уделом старух, которые считали каждый камень проклятым, а каждую бродячую кошку — злым духом. Но вот я сама состарилась, и оказывается, что это молодые забивают себе головы глупостями, словно никогда не слышали обет Господа всегда идти подле нас. Посмотри на эту бедную странницу, убедись сам, какая она усталая и одинокая, ведь она уже четыре дня бродит по лесам и полям, от деревни к деревне, и отовсюду её гонят. И ведь идёт она по христианской земле, а её принимают за дьявола или за прокажённую, хотя на её коже нет и следа проказы. Вот, муж мой, надеюсь, ты пришёл не для того, чтобы запретить мне дать бедной женщине утешение и ту жалкую снедь, которую я ей принесла.

— Я бы не стал говорить ничего подобного, принцесса, потому что сам вижу, что ты говоришь правду. Ещё по пути сюда я думал, как это постыдно, что мы разучились принимать странников с радушием.

— Тогда возвращайся к своим делам, муж мой, не то тебя опять начнут попрекать, что ты медленно работаешь, и не успеешь оглянуться, как на нас снова натравят детвору, которая будет нас дразнить.

— Никто никогда не попрекал меня за медленную работу, принцесса. С чего ты это взяла? Ни разу не слышал подобных жалоб, и с работой я справляюсь ничуть не хуже любого мужчины, будь он хоть на двадцать лет моложе меня.

— Я просто дразню тебя, муж мой. Твоя правда, никто не жалуется на твою работу.

— Если же дети нас обзывают, то не потому, что я медленно работаю, а потому, что их родители — слишком глупы, а ещё вернее, пьяны, чтобы научить их хорошим манерам или уважению.

— Успокойся, муж мой. Сказала же, я просто тебя поддразнила и больше не буду. Незнакомка рассказывает мне кое-что прелюбопытное, может, когда-нибудь тебе тоже будет интересно об этом узнать. Но ей нужно закончить рассказ, поэтому прошу ещё раз, поспеши по своим делам и оставь меня с ней, чтобы я её выслушала и утешила, чем могу.

— Прости, принцесса, если я был с тобою груб.

Но Беатриса уже повернулась и поднималась обратно по тропинке, ведущей к терновому дереву и фигуре в развевающемся плаще.

Немного погодя, когда Аксель, выполнив поручение, возвращался в поле, он, рискуя терпением товарищей, отклонился с пути, чтобы снова пройти мимо старого терновника. Дело в том, что полностью разделяя презрение жены к подозрительности деревенских женщин, Аксель не мог избавиться от мысли, что странница действительно представляла угрозу, и ему было не по себе с тех пор, как он оставил Беатрису в её обществе. Поэтому, увидев на холме перед скалой одинокую фигуру жены, глядящую в небо, он вздохнул с облегчением. Она казалась погруженной в раздумья и не замечала его, пока он её не окликнул. Пока Аксель смотрел, как она спускается по тропе — медленнее, чем в прошлый раз, — ему уже не впервые пришло в голову, что с недавних пор в её походке что-то изменилось. Она не то чтобы хромала, но словно пыталась скрыть какую-то тайную боль. Когда она приблизилась, Аксель спросил, что сталось с её странной спутницей, но Беатриса ответила лишь:

— Пошла своей дорогой.

— Она наверняка благодарна тебе за доброту, принцесса. Долго ты с ней говорила?

— Да, и у неё было что рассказать.

— Вижу, то, что она сказала, беспокоит тебя, принцесса. Возможно, те женщины были правы, и от неё стоило держаться подальше.

— Она вовсе не расстроила меня, Аксель. Просто заставила задуматься.

— Странное у тебя настроение. Ты уверена, что она не наложила на тебя никакого заклятия, прежде чем исчезнуть?

— Дойди до терновника, муж мой, и увидишь её на тропе, она ещё не успела уйти далеко. Надеется, что по ту сторону горы будут щедрее на подаяние.

— Ну, раз ничего плохого не приключилось, принцесса, я тебя оставлю. Господь порадуется твоей бесконечной доброте.

Но на этот раз жене явно не хотелось его отпускать. Беатриса схватила Акселя за руку, как будто для того, чтобы восстановить равновесие, а потом положила голову ему на грудь. Его рука словно непроизвольно поднялась погладить её спутанные от ветра волосы, и, опустив взгляд на жену, Аксель с удивлением обнаружил, что её глаза по-прежнему широко открыты.

— Странное у тебя настроение, странное. Чего та незнакомка тебе наговорила?

Беатриса задержала голову на его груди ещё на миг. Потом выпрямилась и отпустила его.

— Аксель, я тут подумала, и мне кажется, что в том, что ты всегда говоришь, что-то есть. Чудно, что все забывают друг друга и то, с чем имели дело только вчера или днём раньше. Нас всех словно поразила неведомая болезнь.

— Именно так, принцесса. Взять хотя бы ту рыжеволосую женщину…

— Оставь ты в покое рыжеволосую, Аксель. Мы не помним много чего другого.

Всё это Беатриса сказала, глядя в окутанную хмарью даль, но теперь она посмотрела в упор на мужа, и взгляд её был исполнен печали и острой тоски. Тогда-то — он был в этом уверен, — она и сказала:

— Знаю, Аксель, ты всегда этому противился. Но пришло время снова подумать об этом. Мы должны отправиться в путь, и откладывать больше нельзя.

— В путь, принцесса? Куда же?

— В деревню нашего сына. Это недалеко, муж мой, мы оба это знаем. Даже нашим медленным шагом идти туда не больше нескольких дней, за Великую Равнину и чуть на восток. И весна уже скоро.

— Конечно, принцесса, мы можем отправиться в путь. Это рассказ странницы натолкнул тебя на эту затею?

— Аксель, эта затея пришла мне в голову давным-давно, а рассказ той бедняжки убедил меня, что медлить больше нельзя. Сын ждёт нас у себя в деревне. Сколько ещё нам заставлять его ждать?

— Принцесса, весной мы обязательно подумаем о таком путешествии. Но почему ты говоришь, что я всегда ему противился?

— Сейчас мне не припомнить всего, что было между нами по этому поводу, Аксель. Только то, что ты всегда этому противился, а мне очень этого хотелось.

— Что ж, принцесса, давай вернёмся к этому разговору, когда у нас не будет срочной работы и соседей, готовых назвать нас лентяями. Я пойду. Скоро мы всё обсудим.

Но в последующие дни, даже если мысль о путешествии и приходила им в головы, супруги ни разу по-настоящему о нём не заговорили. Всякий раз, когда разговор поворачивался в эту сторону, им становилось до странного неловко, и вскоре между ними, как это бывает между мужем и женой, много лет прожившими вместе, установилось молчаливое согласие по возможности избегать этой темы. Я говорю «по возможности», потому что время от времени у одного из них возникала нужда — импульсивное желание, если угодно, — которой они были вынуждены уступать. Но любые их беседы в подобных обстоятельствах быстро заканчивались уклончивостью или плохим настроением. А когда Аксель напрямик спрашивал жену о том, что сказала ей странница у старого терновника, лицо Беатрисы мрачнело, и казалось, что она вот-вот расплачется. В итоге Аксель стал избегать любого упоминания о незнакомке.

Спустя какое-то время Аксель уже не мог вспомнить, с чего вообще начался разговор о путешествии и в чём было его назначение. Но этим утром, пока он сидел на предрассветном холоде, его память пусть и немного, но прояснилась, и многое вернулось к нему: рыжеволосая женщина, Марта, незнакомка в чёрных лохмотьях и другие воспоминания, которые мы оставим за пределами нашего повествования. И ему живо припомнилось, что произошло всего несколько недель назад — в то воскресенье, когда у Беатрисы отобрали свечу.

Воскресенье было для жителей деревни днём отдыха, по крайней мере, в том смысле, что им не приходилось работать в поле. Но скотину всё равно нужно было кормить, да и других дел хватало, поэтому священник смирился с невозможностью наложить запрет на всё, что можно было бы счесть трудом. Так что, когда в то самое воскресенье Аксель выбрался на весеннее солнце, проведя утро за починкой сапог, его глазам предстали соседи, рассевшиеся перед норой — кто на кусочках дёрна, кто на скамеечках или брёвнах — и коротавшие время за беседой, смехом и работой. Повсюду играли дети, а вокруг двух мужчин, мастеривших на траве колесо для телеги, собралась кучка любопытных. Это было первое воскресенье в этом году, когда погода позволила заняться подобным делом, и атмосфера была почти праздничная. Тем не менее, стоя у входа в нору и глядя мимо своих соплеменников туда, где земля уходила вниз к болотам, Аксель увидел поднимавшуюся хмарь и пришёл к заключению, что после полудня их снова накроет серая морось.

Аксель простоял так достаточно долго, пока его внимание не привлекла суматоха у ограждения перед пастбищем. Сначала он не нашёл в ней ничего интересного, но тут ветер донёс до его ушей нечто, заставившее его распрямиться. Потому что если зрение у Акселя с годами и ослабло, что немало его раздражало, то слух оставался ему верен, и в беспорядочных криках, доносившихся из толпы у забора, он разобрал голос Беатрисы, возвещавший о том, что она попала в беду.

Остальные тоже побросали дела, чтобы взглянуть, что происходит. Но Аксель уже спешил сквозь толпу, чудом огибая бродивших всюду детей или брошенные на траву предметы. Однако прежде, чем он успел добраться до маленького людского клубка, тот вдруг распался и из его сердцевины выпала Беатриса, обеими руками прижимая что-то к груди. По лицам окружающих было видно, что происходящее их в основном забавляет, но тут из-за плеча жены выскочила женщина — вдова кузнеца, умершего год назад от лихорадки, — с лицом, перекошенным от ярости. Беатриса отбивалась от своей мучительницы, сохраняя на лице суровую, лишённую всякого выражения маску, но, увидев спешившего к ней Акселя, расчувствовалась.

Теперь, когда Аксель об этом вспоминал, ему казалось, что лицо жены тогда прежде всего выражало огромное облегчение. Не то чтобы Беатриса верила, что с его появлением всё закончится благополучно, но его присутствие означало, что расстановка сил изменилась. Она посмотрела на него не просто с облегчением, а почти с мольбой и протянула ему предмет, который так ревностно защищала.

— Она наша, Аксель! Нам больше не придётся сидеть в темноте. Бери её побыстрее, муж мой, она наша!

Беатриса протягивала ему короткую, бесформенную свечу. Вдова кузнеца снова попыталась её выхватить, но Беатриса оттолкнула тянувшуюся к ней руку.

— Возьми её, муж мой! Вот эта девочка, малышка Нора, принесла её мне сегодня утром, она сама её сделала, поняв, что мы устали коротать ночи во тьме.

На это раздался новый взрыв криков и даже хохота. Но Беатриса продолжала смотреть на Акселя, и в её взгляде сквозили доверие и настойчивая мольба, и именно её лицо, каким оно было в тот миг, первым возникло у него перед глазами в это утро, когда он сидел, ожидая рассвета, на скамье у входа в нору. Как он мог это позабыть, ведь всё случилось не больше трёх недель назад? Как получилось, что до сегодняшнего дня он ни разу об этом не вспомнил?

Аксель протянул руку, но ему не удалось схватить свечу — толпа не давала ему до неё дотянуться, — и тогда он сказал, громко и уверенно:

— Не волнуйся, принцесса. Ты только не волнуйся.

Аксель понимал, как мало в этих словах было смысла, поэтому очень удивился, когда толпа затихла, и даже вдова кузнеца отступила назад. Только тогда он понял, что силу возымели не его слова, а появление у него за спиной священника.

— Что это за выходки в Божий день? — Священник широкими шагами прошёл мимо Акселя и свирепо глянул на разом примолкшую толпу. — Ну?

— Это всё госпожа Беатриса, сэр, — сказала вдова кузнеца. — Она раздобыла свечу.

Лицо Беатрисы снова превратилось в напряжённую маску, но она выдержала взгляд священника.

— Вижу, что это правда, госпожа Беатриса. Но ведь вы помните, что совет постановил, что вам с мужем запрещено жечь свечи у себя в комнате.

— Ни он, ни я в жизни ещё ни одной свечи не опрокинули, сэр. Мы отказываемся ночь за ночью сидеть в темноте.

— Таково решение, и вы будете ему подчиняться, пока совет его не отменит.

Аксель увидел, как её глаза вспыхнули гневом.

— Это просто бессердечие. Вот что это такое, — она произнесла это тихо, словно выдохнув, но в упор глядя на священника.

— Отберите у неё свечу, — потребовал тот. — Делайте, как я сказал. Отберите.

К Беатрисе потянулось несколько рук, но Акселю показалось, что она не совсем поняла, что сказал священник. Потому что продолжала стоять в центре давки с непонимающим взглядом, всё так же вцепившись в свечу, словно повинуясь позабытому инстинкту. Потом Беатрису охватила паника, и она снова было протянула свечу Акселю, но пошатнулась под напором толпы. Не упав из-за плотно окруживших её односельчан, Беатриса пришла в себя и снова протянула свечу мужу. Аксель попытался схватить её, но свеча исчезла в чужой руке, и тут же прогремел голос священника:

— Довольно! Оставьте госпожу Беатрису с миром, и чтобы никто не смел сказать ей дурного слова. Она старая женщина и не понимает всего, что творит. Довольно, я сказал! Не подобает так вести себя в Божий день.

Наконец, дотянувшись до Беатрисы, Аксель заключил её в объятия, и толпа постепенно рассеялась. Когда он вспоминал тот миг, ему казалось, что они простояли так очень долго, обнимая друг друга, и она положила голову ему на грудь, так же, как в день появления странницы, словно просто устала и хочет перевести дух. Он всё держал её, и священник снова велел толпе разойтись. Когда они наконец отстранились друг от друга и осмотрелись, то обнаружили, что стоят в одиночестве рядом с коровьим пастбищем с деревянными воротами, запертыми на перекладину.

— Да разве это важно, принцесса? На что нам сдалась свеча? Мы отлично привыкли обходиться без неё. И разве не хватает нам беседы для развлечения, со свечой или без?

Аксель пристально посмотрел на жену. Беатриса выглядела задумчивой и не особенно расстроенной.

— Мне жаль, Аксель. Свечи больше нет. Мне нужно было держать её в секрете, чтобы никто, кроме нас, о ней не знал. Но я слишком обрадовалась, когда та девочка принесла её мне и сказала, что сама её для нас сделала. А теперь её больше нет. Ничего страшного.

— Совсем ничего, принцесса.

— Они держат нас за двух дураков, Аксель.

Беатриса шагнула вперёд и снова положила голову на грудь мужу. Вот тогда-то она и сказала приглушённым голосом, так что сначала ему показалось, что он ослышался:

— Сын, Аксель. Помнишь нашего сына? Когда сейчас меня толкнули, я вспомнила сына. Красивого, сильного, справедливого. Зачем нам здесь оставаться? Давай уйдём в деревню сына. Он защитит нас и проследит, чтобы никто не обращался с нами грубо. Ведь столько лет прошло, Аксель, неужто сердце твоё не смягчилось? Ты всё ещё считаешь, что нам нельзя его навестить?

Беатриса сказала это глухо, продолжая прятать лицо на груди мужа, но сказанное разворошило бесчисленные обрывки его памяти, да так сильно, что он чуть не потерял сознание. Ослабив объятия, Аксель шагнул назад в страхе, что пошатнётся и жена потеряет из-за него равновесие.

— Что это ты такое говоришь, принцесса? Разве это я противился нашему путешествию в деревню сына?

— Конечно, ты, Аксель. Кто же ещё?

— Когда же я возражал против этого путешествия, принцесса?

— Мне всегда казалось, что возражал, муж. Но, ох, Аксель, сейчас, когда ты спросил, я уже и не помню наверняка. И почему это мы стоим здесь в такой-то чудесный день?

Беатриса снова казалась растерянной. Она заглянула Акселю в лицо, потом посмотрела вокруг, заметив прекрасную погоду и соседей, которые снова принялись на них оборачиваться.

— Пойдём посидим в комнате, — сказала она, помедлив. — Побудем немного вдвоём. День прекрасный, спору нет, но что-то я утомилась. Пойдём домой.

— Правильно, принцесса. Присядь и отдохни подальше от этого солнца. Тебе скоро станет лучше.

Обитатели норы начали просыпаться. Уже должны были отправиться на пастбище пастухи, но Аксель так крепко задумался, что ничего не слышал. Беатриса забормотала на другом конце комнаты, словно собираясь запеть, и перевернулась под одеялами. Распознав эти признаки, Аксель молча подошёл к кровати, осторожно сел на край и стал ждать.

Беатриса перевернулась на спину, приоткрыла глаза и посмотрела на Акселя.

— Доброе утро, муж мой, — наконец сказала она. — Рада, что духи не забрали тебя, пока я спала.

— Принцесса, нам надо поговорить.

Беатриса продолжала смотреть на него из-под прикрытых век. Потом села, задев лицом луч, который раньше зацепил паука. Её седая грива, неубранная и спутанная, свисала с плеч жёсткими прядями, но Аксель по-прежнему чувствовал, как при виде жены в утреннем свете у него в сердце шевелится счастье.

— Что такого ты хочешь сказать, Аксель, что не может подождать, пока я не протру глаза?

— Мы как-то говорили с тобой, принцесса, о путешествии, которое могли бы совершить. Вот, пришла весна, и, наверное, самое время отправиться в путь.

— Отправиться в путь, Аксель? Когда же?

— Как только соберёмся. Мы уйдём всего на несколько дней. В деревне без нас обойдутся. Со священником мы договоримся.

— Мы пойдём навестить сына, Аксель?

— Именно туда. Навестить сына.

Птицы снаружи запели хором. Беатриса перевела задумчивый взгляд на окно, перед которым завис просочившийся сквозь ткань солнечный свет.

— Бывают дни, когда я отчётливо его помню. А на следующий день на память словно падает пелена. Но наш сын — хороший и добрый человек, в этом я уверена.

— Почему же сейчас он не с нами, принцесса?

— Не знаю, Аксель. Может быть, он поссорился со старейшинами и ему пришлось уйти. Я спрашивала у соседей, но никто его не помнит. Но он бы не сделал ничего такого, что покрыло бы его позором, в этом я не сомневаюсь. Разве ты сам ничего не помнишь, Аксель?

— Когда я сидел снаружи, то попытался спокойно припомнить всё, что можно, и многое ко мне вернулось. Но я не могу вспомнить сына, ни лица, ни голоса, хотя иногда мне кажется, что я вижу его, каким он был когда-то в детстве, как я веду его за руку по берегу реки или как я тяну к нему руки, когда он как-то раз заплакал, чтобы успокоить. Но как он теперь выглядит, где живёт, есть ли у него собственный сын, я вовсе не помню. Я надеялся, что ты вспомнишь больше, принцесса.

— Он наш сын, поэтому я его чувствую, даже если память меня подводит. И я знаю, что он ждёт не дождётся, когда мы уйдём отсюда и заживём под его крылом.

— Он наша плоть и кровь, так с чего бы ему противиться нашему воссоединению?

— Но я всё равно буду скучать по дому. По нашей комнатке и деревне. Не так-то легко сдвинуться с места, где прожил всю жизнь.

— Никто не просит нас поступать необдуманно, принцесса. Пока я сидел, дожидаясь восхода солнца, мне подумалось, что нужно сходить в деревню к сыну и поговорить с ним. Потому что даже родителям нельзя явиться как снег на голову и потребовать, чтобы вся деревня их приняла.

— Твоя правда, муж мой.

— Меня ещё кое-что беспокоит, принцесса. Его деревня может быть в нескольких днях пути, как ты и говоришь. Но как мы узнаем, где именно её искать?

Беатриса молчала, глядя прямо перед собой, и её плечи чуть приподнимались в такт дыханию.

— Думаю, мы легко отыщем дорогу, Аксель, — наконец сказала она. — Даже если мы пока не знаем, в какой именно деревне он живёт, мы с товарками часто бывали в соседних селениях, торгуя мёдом и оловом. Да я с завязанными глазами дойду до Великой Равнины и до саксонской деревни, где мы часто останавливались на привал. Деревня нашего сына всего лишь чуть дальше, и мы без труда её отыщем. Аксель, мы правда скоро туда пойдём?

— Да, принцесса. Начнём собираться сегодня же.

Глава 2

Однако прежде, чем отправиться в путь, супругам пришлось переделать много дел. В такой деревне, как у них, многие вещи, необходимые в путешествии, — одеяла, фляги для воды, трут — находились в общем пользовании, и, чтобы заполучить их себе, пришлось долго рядиться с соседями. Более того, и на Акселе, и на Беатрисе, несмотря на преклонный возраст, лежали ежедневные обязанности, и они не могли просто уйти, не получив на то согласия общины. А когда они наконец-то были готовы отправиться в путь, испортилась погода, снова их задержав. Ибо какой смысл терпеть ненастье в виде тумана, дождя и холода, когда стоит чуток подождать, и снова выглянет солнце?

Но в конце концов в одно ясное утро, когда по небу плыли белоснежные облака и дул свежий ветер, супруги отправились в путь с дорожными посохами в руках и котомками за спинами. Аксель хотел выступить с рассветом — у него не было сомнений, что день будет ясным, — но Беатриса стояла на том, чтобы дождаться, пока солнце взойдёт повыше. Она уверяла, что до саксонской деревни, где они собирались укрыться в первую ночь, не больше дня пешим ходом, а границу Великой Равнины им уж точно следовало пересечь как можно ближе к полудню, когда обитающие там тёмные силы сморит сон.

Супруги уже давненько никуда не ходили вместе, и Аксель тревожился, хватит ли жене сил. Но уже через час он успокоился: несмотря на медленный шаг — он снова заметил, что при ходьбе Беатриса немного припадает на одну ногу, словно стараясь смягчить боль, — она шла вперёд уверенно, пригибая голову от ветра на открытой равнине и бесстрашно сражаясь с чертополохом и молодой лесной порослью. Когда дорога шла в гору или была такой грязной, что было трудно вытаскивать ноги, она сбавляла шаг, но продолжала идти вперёд.

В дни, предшествовавшие выходу, Беатриса всё больше уверялась, что помнит путь, по крайней мере до саксонской деревни, которую она уже много лет часто навещала вместе с другими крестьянками. Но, стоило им потерять из виду скалистые горы над их поселением и пересечь долину за болотом, как уверенности у неё поубавилось. На развилках или у открытого всем ветрам поля Беатриса останавливалась и долго стояла, окидывая окрестности взглядом, в котором сквозила паника.

— Не волнуйся, принцесса, — твердил Аксель в таких случаях. — Не волнуйся и никуда не спеши.

— Но, Аксель, — отвечала она, оборачиваясь к нему, — нам надо спешить. Если мы хотим избежать опасности, нужно пересечь Великую Равнину к полудню.

— Мы будем там вовремя, принцесса. Никуда не спеши.

Я мог бы отметить, что в те времена ориентироваться на открытой местности было намного труднее, и не только за неимением надёжных компасов и карт. Не было ещё зелёных изгородей, которые сегодня так удобно делят угодья на поля, дороги и луга. Путешественник в те времена зачастую оказывался посреди безликого пейзажа, практически неизменного, в какую сторону ни глянь. Ряд стоячих камней на горизонте, поворот реки, перепад высоты на дне долины — при прокладке маршрута приходилось полагаться только на такие ориентиры. И неверный поворот часто приводил к гибельным последствиям. Не считая возможности сгинуть от непогоды, сбиться с пути означало неминуемо подвергнуться риску нападения со стороны человека, зверя или существа сверхъестественного, которые устраивали засады в стороне от торных дорог.

Возможно, вы бы удивились тому, как мало Аксель с Беатрисой беседовали по пути, ведь у наших супругов всегда хватало тем для разговоров. Но в те времена, когда сломанная лодыжка или воспалившаяся царапина могли стоить жизни, считалось естественным уделять всё внимание ходьбе. Возможно, вы бы также заметили, что всякий раз, когда тропа становилась слишком узкой, чтобы идти по ней рядом, первой шла именно Беатриса, не Аксель. Это тоже могло вас удивить, ведь считается, что мужчине больше пристало первым ступать на таящую неведомые опасности землю, и, разумеется, в лесу или там, где можно было повстречать волка или медведя, они бы без лишних слов поменялись местами. Но в большинстве случаев Аксель следил, чтобы жена шла первой, потому что каждое чудище или злой дух, которые могли им повстречаться, обычно выбирали для нападения того, кто шёл последним, — думаю, примерно так же большие кошки преследуют антилопу, замыкающую стадо. Частенько бывало, что путник, оглянувшись на идущего следом товарища, обнаруживал, что тот бесследно исчез. Именно боязнь подобного происшествия заставляла Беатрису то и дело переспрашивать на ходу: «Аксель, ты ещё здесь?» На что тот неизменно отвечал: «Здесь, принцесса».

Супруги достигли Великой Равнины, когда утро было уже на исходе. Аксель предложил продолжать путь, чтобы побыстрее пройти это опасное место, но Беатриса настояла, чтобы дождаться полудня. Они сели на камень на вершине склона, спускающегося к равнине, и принялись наблюдать за укоротившимися тенями посохов, воткнув их перед собой в землю.

— Небо, может, и чистое, Аксель. И я никогда не слышала, чтобы в этом уголке равнины с кем-нибудь приключилось что-то дурное. И всё же давай дождёмся полудня, тогда никакому дьяволу уж точно не придёт в голову выскакивать и глазеть на нас.

— Подождём, как скажешь, принцесса. И ты права, Великая Равнина есть Великая Равнина, пусть здесь и царит благодать.

Какое-то время они сидели молча, рассматривая расстилавшийся перед ними пейзаж. Тишину нарушила Беатриса:

— Аксель, когда мы встретимся с сыном, он обязательно станет настаивать, чтобы мы остались жить в его деревне. Разве не странно будет покинуть соседей, с которыми мы прожили столько лет, путь даже они и осыпают насмешками наши седые головы?

— Ничего ещё не решено, принцесса. Вот увидимся с сыном, всё и обсудим. — Аксель продолжал задумчиво смотреть на Великую Равнину. Потом покачал головой и тихо сказал:

— Это так странно, что я совершенно его не помню.

— Кажется, прошлой ночью он мне приснился. Он стоял у колодца и, чуть повернувшись в сторону, кого-то звал. Что было до и после, не помню.

— По крайней мере, ты его видела, принцесса, пусть и во сне. Какой он был?

— Помню, лицо у него решительное и красивое. Что до цвета глаз, формы скул — их я не запомнила.

— Я совсем не помню его лица. Наверное, это из-за хмари. Я многое был бы рад в неё опустить, но не иметь возможности воскресить такое драгоценное воспоминание — мучительно.

Беатриса придвинулась ближе к мужу и положила голову ему на плечо. Под жестокими порывами ветра её плащ распахнулся. Обняв её, Аксель поймал хлопающий край и поплотнее его запахнул.

— Ну, мне кажется, один из нас обязательно его вспомнит, и очень скоро.

— Давай попробуем, Аксель. Давай попробуем вместе. Это всё равно как если бы мы задевали куда-то драгоценный камень. Но мы его обязательно отыщем, если будем искать вместе.

— Конечно отыщем, принцесса. Но, смотри, тени почти исчезли. Пора спускаться.

Беатриса выпрямилась и начала копаться в своей котомке.

— Вот, возьмём это.

Она вручила ему нечто, с виду напоминающее две гладкие гальки, но, присмотревшись, он заметил на каждой из них затейливую резьбу.

— Положи их себе за пояс, Аксель, так, чтобы знаки смотрели наружу. Это поможет Господу нашему Иисусу Христу нас защитить. А эти я возьму себе.

— Мне хватит и одного, принцесса.

— Нет, Аксель, поделим их пополам. Вот, помнится, там есть тропа, и, если дождь её не размыл, идти будет много легче, чем до сих пор. Но есть место, где следует быть осторожными. Аксель, ты слушаешь? Там, где тропа проходит над могилой великана. Для тех, кто ничего об этом не знает, это просто обычный холм, но я подам тебе знак, и, когда ты его увидишь, нужно будет сойти с тропы и обойти холм по краю, пока мы не выйдем на ту же тропу, когда она пойдёт вниз. Топтать такую могилу добра не принесёт, будь то в полдень или нет. Ты хорошо меня понял, Аксель?

— Не волнуйся, принцесса, я очень хорошо тебя понял.

— Не стоит и напоминать: если нам встретится незнакомец, не важно, будет ли он стоять у нас на пути или окликнет с расстояния, или несчастный зверь, который попал в капкан или лежит в канаве раненый, или что-то ещё, бросающееся в глаза, не говори ни слова и не замедляй шаг.

— Я не дурак, принцесса.

— Ну, тогда, Аксель, нам пора.

Как и обещала Беатриса, пройти по Великой Равнине требовалось только совсем немного. Тропа, пусть временами и тонувшая в грязи, оставалась хорошо видна и никогда не уводила их с солнца. Спустившись поначалу, дальше она всё время вела вверх, пока супруги не обнаружили, что идут вдоль высокого горного кряжа, а по обе стороны от них расстилаются вересковые пустоши. Дул жестокий ветер, но с ним вполне можно было смириться, потому что он служил противовесом полуденному солнцу. Земля вокруг сплошь поросла вереском и можжевельником, никогда не поднимавшимися выше колен, и только иногда взгляд цеплялся за дерево, всякий раз одинокое, похожее на старую каргу, чья спина согнулась от постоянного ветра. Потом справа показалась долина, напомнив о мощи и тайнах Великой Равнины и о том, что им выпало пересечь всего лишь маленький её уголок.

Супруги шли гуськом, вплотную друг к другу, Аксель едва не наступал жене на пятки. Но всю дорогу Беатриса то и дело вопрошала, словно читала литанию: «Аксель, ты ещё здесь?» — на что тот отвечал:

«Здесь, принцесса». За исключением этих ритуальных реплик, они хранили молчание. Даже когда супруги достигли кургана, под которым был погребён великан, и Беатриса замахала руками, указывая, что нужно сойти с тропы в вереск, они размеренным тоном продолжали перекличку, словно для того, чтобы обмануть злых духов, вздумай те их подслушивать. Аксель всё время следил, не надвигается ли хмарь и не темнеет ли небо, но ни на что подобное не было и намёка, а вскоре и вся Великая Равнина осталась позади. Пока супруги карабкались вверх через пролесок, наполненный щебетанием певчих птиц, Беатриса молчала, но Аксель заметил, что жена как-то расслабилась и уже не казалась такой отстранённой.

Супруги сделали привал у ручья, где помыли ноги, поели хлеба и наполнили фляги. Дальше их путь лежал по длинной просевшей дороге, оставшейся от римлян, окаймлённой дубами и вязами, — идти по ней было гораздо легче, хотя при этом требовалось остерегаться других путников, которые неминуемо должны были им встретиться. И действительно, в первый же час им встретились женщина с двумя детьми, мальчик со стадом ослов и двое странствующих жонглёров, спешивших догнать свою труппу. Каждый раз путники останавливались, чтобы обменяться любезностями, но однажды, заслышав приближавшийся грохот колёс и копыт, спрятались в канаве. Грохот тоже оказался безобидным — это была повозка с лошадью, доверху полная дров, которой правил крестьянин-сакс.

После полудня в небе принялись сгущаться тучи, как бы ненароком возвещая бурю. Супруги отдыхали под раскидистым дубом, повернувшись спиной к дороге и укрывшись от других путников. Перед ними расстилался широкий простор, поэтому они тут же заметили надвигающиеся перемены.

— Не волнуйся, принцесса. Под этим деревом мы укроемся и переждём дождь, пока не вернётся солнце.

Но Беатриса уже поднялась на ноги, подалась вперёд и приложила ладонь козырьком ко лбу.

— Я вижу, что дорога поворачивает, Аксель. И тут неподалёку есть старая вилла. Как-то раз нам с товарками случилось в ней укрыться. Развалина развалиной, конечно, но крыша тогда была ещё цела.

— Успеем ли мы добраться до неё до того, как разразится буря, принцесса?

— Успеем, если пойдём прямо сейчас.

— Тогда поспешим. Нет никакого резону простудиться до смерти, промокнув до костей. А в кроне этого дерева, как я посмотрю, полно дыр, сквозь которые отлично видно всё небо над головой.

* * *

Разрушенная вилла оказалась дальше от дороги, чем запомнилось Беатрисе. Уже упали первые капли дождя, небо над головой стремительно темнело, а супруги всё брели по узкой тропинке по пояс в крапиве, которую приходилось отбивать посохами. С дороги руины было хорошо видно, но остальную часть пути они всё больше скрывались за деревьями и зелёными зарослями, поэтому, когда они вдруг выросли прямо перед ними, путники испытали облегчение и потрясение одновременно. Во времена римлян вилла наверняка была великолепна, но теперь от здания осталась только малая часть. Когда-то богато украшенные полы, предоставленные непогоде, были покорёжены стоячими лужами, сквозь поблекшие плитки пробивалась сорная трава. Остатки стен, местами лишь по щиколотку высотой, открывали взгляду прежнюю планировку комнат. В уцелевшую часть здания вела каменная арка, и Аксель с Беатрисой осторожно приблизились к ней и прислушались на пороге. Наконец Аксель позвал: «Есть здесь кто-нибудь?» И, когда ответа не последовало, добавил: «Нас тут двое стариков-бриттов, мы ищем укрытия от грозы. Мы пришли с миром».

Ответом было молчание, и супруги вошли через арку в сумрак того, что когда-то должно было служить коридором. Коридор вёл в залитую серым светом просторную комнату, хотя и в ней одна из стен была полностью разрушена. Соседняя комната совершенно исчезла, и внутрь настойчиво лез вечнозелёный кустарник, сдерживаемый только остатками пола. Однако три оставшихся стены, над которыми даже сохранился потолок, могли послужить укрытием. Здесь, у закопчённой каменной кладки, оставшейся от когда-то побелённых стен, на некотором расстоянии друг от друга находились две тёмные фигуры, стоящая и сидящая.

На выпавшем из кладки камне сидела маленькая, похожая на птицу старуха, возрастом старше Акселя с Беатрисой, в чёрном плаще, капюшон которого был сдвинут назад, давая рассмотреть выдубленное годами лицо. Глаза у неё запали так глубоко, что их почти не было видно. Сгорбленная спина едва касалась стены. У неё на коленях что-то копошилось, и Аксель разглядел крепко зажатого в костлявых руках кролика.

У дальнего края той же самой стены, словно специально отодвинувшись от старухи как можно дальше, оставаясь при этом под крышей, стоял худой, необычно высокий человек. На нём был плотный длинный плащ, вроде тех, что пастухи надевают на выпас в холодную ночь, но из-под него торчали голые лодыжки. Обут незнакомец был в башмаки, какие Акселю доводилось видеть на рыбаках. Хотя он, возможно, был ещё молод, макушка его была совершенно лысой, а вокруг ушей торчали пучки тёмных волос. Человек стоял неподвижно, спиной к комнате и опирался одной рукой на стену перед собой, словно напряжённо прислушиваясь к происходящему по другую сторону. Когда Аксель с Беатрисой вошли, незнакомец глянул на них через плечо, но ничего не сказал. Старуха тоже посмотрела на супругов молча, и только когда Аксель проговорил: «Мир вам», — оба немного оттаяли. Высокий человек произнёс:

— Входите же, друзья, или сухими вам не остаться.

И верно, небеса разверзлись, и сквозь разрушенную часть крыши хлынула вода, падая на пол рядом с местом, где остановились путники. Поблагодарив незнакомца, Аксель подвёл жену к стене, выбрав место между хозяевами. Помог Беатрисе снять котомку и свою тоже поставил на пол.

Какое-то время все четверо молчали, а гроза разбушевалась ещё яростней, осветив их убежище вспышкой молнии. Странные скованные позы, в которых замерли высокий человек со старухой, словно околдовали Акселя с Беатрисой, и супруги тоже замолкли, неподвижно застыв. Создавалось впечатление, что, оказавшись перед картиной и войдя в неё, они и сами были вынуждены превратиться в нарисованных персонажей.

Когда ливень превратился в размеренный дождь, птицеподобная старуха наконец прервала молчание. Гладя кролика одной рукой и цепко удерживая его другой, она проговорила:

— Господь с вами, родичи. Простите, что не поприветствовала вас раньше, уж очень удивилась, увидев вас здесь. Однако знайте, что вам здесь рады. Прекрасный был день для путешествия, пока не налетела гроза. Но вот увидите, она из тех, что прекращаются так же внезапно, как и начались. Она не задержит вас надолго, зато у вас будет время отдохнуть. Куда вы направляетесь, родичи?

— Мы идём в деревню сына, — ответил Аксель, — где он с нетерпением нас дожидается. Но сегодня мы остановимся на ночлег в саксонской деревне, до которой надеемся добраться к вечеру.

— Саксы — дикий народ. Но с путниками они гостеприимнее, чем мы сами. Садитесь, родичи. Там, за вами, сухое бревно, я сама на нём часто сижу и нахожу его весьма удобным.

Аксель и Беатриса последовали её совету, и на какое-то время между соседями снова повисло молчание, которое нарушал лишь шум льющего с неба дождя. В конце концов старуха пошевелилась, и Аксель посмотрел на неё. Она тянула кролика за уши и, пока зверёк пытался вырваться, крепко сжимала его рукой, похожей на когтистую лапу. Под взглядом Акселя старуха достала другой рукой большой ржавый нож и приставила его к горлу животного. Почувствовав, как вздрогнула Беатриса, Аксель понял, что тёмные пятна у них под ногами и по всему разбитому полу были въевшейся кровью и что к запаху плюща и мокрой лепнины примешивался ещё один, слабый, но устойчивый, — запах бойни.

Приставив нож к горлу кролика, старуха снова замерла. Аксель увидел, что её запавшие глаза безотрывно смотрят на высокого человека у дальнего конца стены, словно она ждала от него сигнала. Но тот по-прежнему хранил неподвижность, почти касаясь лбом стены. Он либо не замечал старухи, либо решил не обращать на неё внимания.

— Добрая госпожа, — произнёс Аксель, — убейте кролика, если вам так угодно. Но просто сверните ему шею. Или возьмите камень и ударьте как следует.

— Будь у меня на то силы, сэр, но я слишком слаба. У меня только острый нож, и ничего больше.

— Тогда буду рад вам помочь. Нож не понадобится. — Аксель встал и протянул руку, но старуха не сделала ни одного движения, чтобы отдать кролика. Она сидела всё в той же позе, приставив нож к горлу зверька и не сводя глаз с человека в другом конце комнаты.

Наконец высокий человек повернулся к ним лицом.

— Друзья, — произнёс он, — ваше появление меня удивило, но теперь я ему рад. Ибо я вижу, что вы добрые люди, и умоляю вас, пока вы пережидаете здесь грозу, выслушать рассказ о моей беде. Я — простой лодочник, который возит путников через бурные воды. Со своей работой я свыкся, хотя труд это тяжёлый, и, когда у переправы собирается много народу, мне редко удаётся поспать, и каждый взмах весла отдаётся болью в руках. Я работаю и в дождь, и в ветер, и под палящим солнцем. Но мне не даёт унывать мысль об отдыхе. Потому что нас, лодочников, несколько, и каждый по очереди имеет право на отдых, пусть для этого и нужно отработать несколько долгих недель. У каждого из нас есть особое место, где мы проводим свободные дни, и моё, друзья, находится здесь. В этом доме я провёл беззаботное детство. Он уже не тот, что прежде, но для меня он полон драгоценных воспоминаний, и я прихожу сюда, желая только спокойно ими насладиться. А теперь слушайте. Всякий раз, когда я здесь появляюсь, где-то через час после моего прихода в арку входит эта старуха. Усаживается поудобнее и принимается гнобить меня, час за часом, день и ночь подряд. Её упрёки жестоки и несправедливы. Самые жуткие проклятия она приберегает на ночь. Не даёт мне ни отдыху, ни сроку. Иногда, как видите, она приносит с собой кролика или другую мелкую тварь, чтобы зарезать её здесь и осквернить кровью священное для меня место. Я, как мог, пытался убедить её оставить меня в покое, но если Господь и наделил её жалостью, то она научилась не обращать на неё внимания. Она не уходит и не прекращает своих злобных упрёков. На этот раз только ваше внезапное появление помешало ей продолжить меня гнобить. Уже очень скоро придёт время собираться в обратный путь, а потом меня ждут недели тяжкого труда на море. Друзья, умоляю вас сделать всё, что в ваших силах, чтобы она ушла. Убедите её, что такое поведение нечестиво. Может, у вас получится на неё повлиять, ведь вы люди пришлые, и она вас не знает.

Когда лодочник выговорился, повисло молчание. Позже Акселю вспоминалось, что тогда у него возникло смутное желание ответить, и в то же самое время — чувство, что тот человек говорил с ним во сне и что на самом деле ответа вовсе не требовалось. По-видимому, Беатриса тоже не чувствовала потребности ответить немедленно, потому что, не отрываясь, смотрела на старуху, которая успела убрать нож от кроличьего горла и теперь чуть ли не с нежностью гладила мех зверька краем лезвия. Наконец Беатриса заговорила:

— Госпожа, умоляю, позвольте моему мужу помочь вам с кроликом. Нет никакой необходимости проливать кровь в таком месте, и здесь нет подходящей посудины, чтобы её собрать. Вы навлечёте несчастье не только на этого честного лодочника, но и на саму себя, и на всех путников, которые забредут сюда в поисках крова. Отложите нож и забейте эту тварь милосердно где-нибудь в другом месте. И какой вам прок в том, чтобы так гнобить человека, как вы — этого работящего лодочника?

— Давай не будем торопиться упрекать эту женщину, принцесса, — тихо сказал Аксель. — Мы не знаем, что произошло между ними. Лодочник кажется честным человеком, но пусть даже так, у неё могут быть свои причины приходить сюда и делать то, что она делает.

— Вы выразились как нельзя лучше, сэр, — откликнулась старуха. — Нравится ли мне коротать свои последние дни подобным образом? Я бы предпочла быть далеко отсюда со своим мужем, с которым разлучена из-за этого самого лодочника. Мой муж был мудрым и осторожным человеком, сэр, и мы с ним долго обсуждали это путешествие, говорили и мечтали о нём много лет. И когда мы наконец подготовились и собрали всё, что было нужно, то отправились в путь и через несколько дней нашли гавань, откуда можно было переправиться на остров. Мы стали ждать паромщика и через какое-то время увидели, что к нам плывёт лодка. Но вот незадача — в ней был этот самый человек. Видите, какой он высоченный. Лодка качалась на воде, а он стоял в ней со своим длинным веслом на фоне неба — ни дать ни взять скоморох на ходулях, такой же худой и высокий. Он пристал к скалистому берегу в том месте, где стояли мы с мужем, и привязал лодку. И я до сего дня не могу понять, как ему это удалось, но он нас обманул. Мы были слишком доверчивы. Ведь до острова было рукой подать, и лодочник забрал мужа и оставил меня ждать на берегу, а ведь мы сорок лет прожили супругами и ни дня не провели порознь. Не знаю, как он это сделал. Наверное, его голос нас убаюкал, потому что я и опомниться не успела, как он уже грёб прочь с моим мужем, а я осталась на берегу. Но даже тогда я ничего не заподозрила. Кто стал бы подозревать лодочника в такой жестокости? Я принялась ждать.

Я сказала себе, что всё дело в том, что лодка не может взять за раз больше одного пассажира, потому что в тот день море было неспокойно, а небо почти такое же тёмное, как сейчас. Я стояла на скале и смотрела, как лодка становится всё меньше, пока она не превратилась в точку. А я всё ждала, и вот эта точка стала расти — лодочник возвращался. Вскоре я уже могла рассмотреть его гладкий, как галька, череп, и видно было, что лодка пуста. И я вообразила, что пришёл мой черёд и что скоро я воссоединюсь со своим возлюбленным. Но когда он подплыл к тому месту, где я ждала, и привязал верёвку к шесту, он покачал головой и отказался меня перевозить. Я спорила, рыдала, кричала на него, но он меня не слушал. Вместо этого он предложил мне — какая жестокость! — предложил мне кролика, которого, по его словам, поймал в капкан на острове. Он привёз его мне, полагая, что из него выйдет отличный ужин в мой первый одинокий вечер. Потом, видя, что никто больше не ждёт переправы, он уплыл прочь, оставив меня рыдать на берегу с его гнусным кроликом. Я тут же выпустила его в вереск, потому что, говорю вам, в тот вечер у меня не было аппетита, да и потом он нескоро появился. Вот почему каждый раз, как я прихожу сюда, я приношу ему свой подарочек. Кролика на рагу в обмен на доброту, которую он в тот день проявил.

— Тот кролик предназначался на ужин мне, — прозвучал голос лодочника с другого конца комнаты. — Мне стало её жаль, и я отдал его ей. Просто решил сделать доброе дело.

— Мы ничего не ведаем о ваших делах, сэр, — сказала Беатриса. — Но бросить женщину в одиночестве на берегу — это жестокий обман. Что заставило вас так поступить?

— Добрая госпожа, остров, о котором говорит эта старая женщина, не простой. Мы, лодочники, за долгие годы многих туда перевезли, и по его полям и лесам бродят уже сотни жителей. Но это место обладает странным свойством: тот, кто туда попадает, обречён бродить по полям и лесам в одиночестве, не встречая ни души. Иногда, в лунную ночь или накануне шторма, он может почувствовать присутствие соседей. Но большую часть времени каждому путнику мнится, что он — единственный его обитатель. Я бы с радостью перевёз туда эту женщину, но когда она поняла, что расстанется с мужем, то заявила, что такое одиночество ей не нужно, и отказалась ехать. Я уважил её решение, как и должен был, и отпустил её восвояси. Кролика же я отдал ей по доброте душевной. И вы сами видите, как она меня отблагодарила.

— Лодочник хитёр, — заявила старуха. — Он смеет обманывать вас, невзирая на то что вы пришли из чужих краёв. Он заставит вас поверить, что всякая душа бродит по тому острову в одиночестве, но это ложь. Стали бы тогда мы с мужем столько лет мечтать о подобном месте? Правда в том, что многим венчанным мужьям и жёнам дозволяется переплыть море вместе и вместе жить на острове. Многим выпадает бродить по тем лесам и тихим берегам рука об руку. Мы с мужем об этом знали. Знали с самого детства. Добрые родичи, если вы пороетесь у себя в памяти, вы тут же вспомните, что это правда. Дожидаясь в той гавани, мы даже не подозревали, насколько жесток окажется лодочник, который к нам приплывёт.

— То, что она говорит, правдиво лишь отчасти. Иногда мужу с женой разрешается переправиться на остров вместе, но очень редко. Для этого их должны связывать исключительно сильные узы любви. Такое бывает, не стану отрицать, и поэтому, если в очереди на переправу оказываются супруги, пусть даже и невенчанные, мы обязаны тщательно их допросить. Потому что именно мы решаем, настолько ли сильна их любовь, чтобы отплыть в одной лодке. Эта женщина не хочет признаться, но её привязанность к мужу была слишком слаба. Пусть она заглянет себе в душу, а потом посмеет сказать, что в тот день я рассудил не по совести.

— Госпожа, — обратилась к той Беатриса. — Что вы на это скажете?

Старуха молчала. Она не поднимала глаз, продолжая насупленно водить лезвием по меху кролика.

— Госпожа, — произнёс Аксель, — когда дождь перестанет, мы вернёмся на дорогу. Почему бы вам не уйти отсюда вместе с нами? Мы с радостью разделим с вами часть пути. А на досуге сможем развлечь вас беседой. Пусть этот добрый лодочник спокойно насладится тем, что осталось от этого дома, пока он окончательно не развалился. Зачем вам здесь сидеть? А прежде чем наши дороги разойдутся, я аккуратно забью для вас кролика, если пожелаете. Что скажете?

Старуха молчала, не подавая виду, что услышала слова Акселя. Через какое-то время она медленно поднялась на ноги, прижимая кролика к груди. Старуха направилась к разбитой стене, и, поскольку она была крошечного роста, плащ волочился за ней по полу. Сквозь дыру в потолке её обдало водой, но она не обратила на это внимания. Дойдя до дальнего конца комнаты, она посмотрела на льющий снаружи дождь и подступающие к дому зелёные заросли. Потом, медленно согнувшись, опустила кролика на пол у своих ног. Поначалу зверёк, явно оцепеневший от страха, не двигался. А потом юркнул в траву.

Старуха осторожно выпрямилась. Повернувшись, она, судя по всему, посмотрела на лодочника — её странно запавшие глаза не позволяли определить точно — и сказала:

— Эти странники отбили у меня аппетит. Но он вернётся, не сомневаюсь.

С этими словами она подобрала полы плаща и медленно шагнула в траву, словно в пруд с водой. Оказавшись под сплошной пеленой дождя, она поглубже натянула на голову капюшон и направилась в высокие заросли крапивы.

— Обождите чуток, и мы пойдём с вами, — крикнул ей вслед Аксель. Но тут же почувствовал, как ему на плечо легла рука Беатрисы, и услышал её шёпот:

— Не нужно с ней связываться, Аксель. Пусть себе идёт.

Когда через несколько секунд Аксель подошёл к месту, откуда шагнула вниз старуха, он почти ожидал увидеть её где-нибудь, заплутавшую среди растительности и не способную двигаться дальше. Но той и след простыл.

— Спасибо, друзья, — сказал стоявший у него за спиной лодочник. — По крайней мере сегодня мне будет позволено без помех вспомнить детство.

— Скоро мы тоже перестанем нарушать ваш покой, — ответил Аксель. — Как только утихнет гроза.

— Вам нет нужды спешить. Ваша речь была исполнена благоразумия, и я благодарен вам за неё.

Аксель, не отрываясь, смотрел на дождь. За спиной послышался голос жены:

— Наверное, когда-то этот дом был великолепен, сэр.

— О, вы правы, добрая госпожа. Когда я был мальчишкой, я и не знал, насколько он великолепен, потому что никогда не видел ничего другого. Он был полон прекрасных картин и сокровищ, добрых и мудрых слуг. Вон там был обеденный зал.

— Должно быть, грустно видеть его таким, сэр.

— Я благодарен, добрая госпожа, что он хотя бы ещё стоит. Потому что этот дом повидал войну, когда многие, ему подобные, были сожжены дотла и от них осталась разве что пара кочек, поросших травой да вереском.

И тут Аксель услышал шаги Беатрисы и почувствовал, как её рука легла ему на плечо.

— В чём дело, Аксель? — спросила она, понизив голос. — Ты встревожен, я вижу.

— Ничего, принцесса. Дело в этих руинах. Мне на миг показалось, что это я предаюсь здесь воспоминаниям.

— Каким воспоминаниям, Аксель?

— Не знаю, принцесса. Когда этот человек говорит о войнах и сожжённых домах, у меня словно что-то всплывает в памяти. Должно быть, то, что было до нашего с тобой знакомства.

— А было ли время, когда мы не были знакомы, Аксель? Иногда мне кажется, что мы вместе с младенчества.

— Мне тоже так кажется, принцесса. Просто в этом странном месте на меня находит какая-то дурь.

Она задумчиво посмотрела на него. Потом сжала ему руку и тихо сказала:

— Это и вправду странное место, и оно может оказаться для нас опаснее, чем любой дождь. Аксель, мне не терпится уйти отсюда. Пока та женщина не вернулась или не случилось ещё чего похуже.

Аксель кивнул. Обернувшись, он сказал в другой конец комнаты:

— Ну, лодочник, небо, вроде, проясняется, поэтому мы пойдём. Премного благодарны за приют.

Лодочник ничего на это не ответил, но, когда они принялись надевать котомки, подошёл помочь и подал им посохи.

— Доброго пути, друзья. Желаю вам найти сына в добром здравии.

Они снова его поблагодарили и уже выходили через арку, когда Беатриса вдруг остановилась и посмотрела назад.

— Раз мы расстаёмся, сэр, и, возможно, никогда больше не встретимся, позвольте задать вам один вопрос.

Лодочник, не отходя от стены, внимательно на неё посмотрел.

— Вы тут рассказывали, сэр, — продолжала Беатриса, — о том, что должны задавать вопросы парам, которые приходят на переправу. Вы сказали, что нужно удостовериться, что узы их любви достаточно крепки, чтобы позволить им отплыть на остров вместе. И, сэр, мне вот что интересно. Какие вопросы вы задаёте им, чтобы это выяснить?

Лодочник заколебался. Но в конце концов ответил:

— По правде, добрая госпожа, мне не полагается говорить о таких вещах. На самом деле по правилам мы не должны были сегодня встретиться, но волею странного случая встретились, и я об этом не сожалею. Вы оба были добры и встали на мою сторону, и за это я вам благодарен. Поэтому постараюсь ответить, как смогу. Да, вы правы, моя обязанность — допрашивать всех, кто хочет переправиться на остров. Если речь идёт о таких супругах, как вы говорите, которые утверждают, что их связывают крепкие узы, тогда я прошу их открыть мне свои самые драгоценные воспоминания. Сначала спрашиваю одного, потом другого. Каждый супруг должен говорить отдельно. Так быстро открывается истинная природа их связи.

— Но разве это не трудно, сэр, — разглядеть, что именно скрыто в людских сердцах? Внешность бывает обманчива.

— Это верно, добрая госпожа, но ведь мы, лодочники, за долгие годы повидали столько народу, что нам не требуется много времени, чтобы распознать обман. Кроме того, когда странники рассказывают о самых драгоценных воспоминаниях, им никогда не удаётся скрыть правду. Пара может заявить, что их связывает любовь, но мы, лодочники, можем увидеть вместо неё неприязнь, злобу, даже ненависть. Или полнейшее равнодушие. Иногда — страх одиночества, и ничего больше. Верную любовь, пережившую годы, мы видим очень редко. Когда же она нам встречается, мы только рады перевезти супругов вместе. Добрая госпожа, я уже сказал больше, чем мог.

— Благодарю вас, лодочник. Вы удовлетворили старушечье любопытство. Теперь мы оставим вас с миром.

— Доброго вам пути.

* * *

Супруги вновь зашагали по прежней тропе сквозь заросли папоротника и крапивы. Прошедшая гроза осложнила путь, поэтому, как бы ни хотелось им оказаться от виллы подальше, шли они с осторожностью. Когда они наконец добрались до разбитой дороги, дождь всё ещё шёл, и они укрылись под первым попавшимся большим деревом.

— Ты промокла насквозь, принцесса?

— Не волнуйся, Аксель. Плащ послужил мне на славу. Как ты сам?

— Ничего такого, чего не высушит солнце.

Они положили котомки наземь и прислонились к стволу, переводя дух. Спустя недолгое время Беатриса тихо сказала:

— Аксель, мне страшно.

— Почему, принцесса, что случилось? Тебе больше ничто не угрожает.

— Помнишь ту странную женщину в чёрных лохмотьях, с которой ты застал меня тогда у старого терновника? Может, она и походила на сумасшедшую странницу, но история, которую она мне рассказала, очень похожа на историю этой старухи. Её мужа тоже забрал лодочник, и она осталась на берегу одна. А когда, рыдая от одиночества, она возвращалась из гавани, то увидела, что идёт по краю высокой долины, а впереди и позади тянется длинная тропа, и по ней бредут люди, рыдающие, в точности как она сама. Услышав это, я не особенно испугалась, сказав себе, что к нам с тобой, Аксель, это не имеет отношения. Но она всё твердила, что эти земли прокляты хмарью забвения, что мы с тобой часто и сами замечали. А потом она спросила: «Как вы с мужем докажете свою любовь друг к другу, если не помните вашего общего прошлого?» И с тех самых пор это не идёт у меня из головы. И временами мне становится очень страшно.

— Но чего здесь бояться, принцесса? Ведь у нас нет ни намерения, ни желания ехать ни на какой остров.

— Пусть даже так, Аксель. Что, если наша любовь увянет раньше, чем нам придёт в голову подумать о таком месте?

— Что ты такое говоришь, принцесса? Разве может наша любовь увянуть? Разве теперь она не сильнее, чем когда мы были глупыми юными любовниками?

— Но, Аксель, я даже не могу припомнить тех дней. Ни лет, что нас от них отделяют. Мы не помним ни наших пылких ссор, ни мгновений, которыми наслаждались и которые так ценили. Мы не помним ни собственного сына, ни почему его нет с нами рядом.

— Мы сможем вернуть эти воспоминания, принцесса. Кроме того, чувство к тебе, что живёт в моём сердце, останется прежним, не важно, вспомню я что-то или забуду. Разве ты не чувствуешь то же самое?

— Чувствую, Аксель. Но я всё равно спрашиваю себя, чем отличаются чувства, которые сейчас живут в наших сердцах, от дождевых капель, которые всё падают на нас с мокрых листьев, хотя дождь давно уже перестал. Я боюсь, что без воспоминаний наша любовь неминуемо померкнет и умрёт.

— Бог ничего подобного не допустит, принцесса. — Аксель произнёс это тихо, почти в такт дыханию, потому что сам чувствовал, как в нём пробуждается необъяснимый страх.

— В тот день у старого терновника, — продолжала Беатриса, — странница предупредила меня, что нельзя терять времени. Она сказала, что нам нужно сделать всё возможное, чтобы вспомнить то, что мы пережили, как хорошее, так и плохое. И вот лодочник, когда мы уходили, дал мне именно тот ответ, которого я ждала и страшилась. На что нам надеяться, Аксель, если мы останемся такими же, как сейчас? Если кто-то вроде него спросит о наших самых драгоценных воспоминаниях? Аксель, мне так страшно.

— Ну, принцесса, бояться нечего. Наши воспоминания не исчезли бесследно, просто затерялись где-то из-за этой проклятой хмари. Мы найдём их снова, одно за другим, если будет нужно. Разве не за этим отправились мы в путь? Как только мы увидим перед собой сына, многое, без сомнения, сразу же вспомнится.

— Надеюсь, что так. Слова лодочника меня ещё больше напугали.

— Забудь о нём, принцесса. Что нам за дело до его лодки или до того острова, если на то пошло? И ты права, дождь уже перестал, и мы быстрее высохнем, если мы выйдем из-под этого дерева. Давай продолжать путь, и не будем ни о чём беспокоиться.

Глава 3

С отдалённой возвышенности саксонская деревня показалась бы вам больше похожей на собственно деревню, чем нора Акселя и Беатрисы. Во-первых, наверное, саксы были более склонны к клаустрофобии — потому что тут никто не зарывался в недра холма. Спускаясь по крутому склону, как Аксель с Беатрисой тогда вечером, вы увидели бы внизу сорок или даже больше отдельных домов, расположенных на дне долины двумя неровными кругами, один внутри другого. Возможно, с такого расстояния было бы трудно заметить различия в размерах и богатстве отделки, но вы наверняка разглядели бы соломенные крыши и то, что многие из них — это так называемые круглые дома[2] и ненамного отличаются от тех, в которых довелось вырасти некоторым из вас или, возможно, вашим родителям. Однако если саксы и были готовы пожертвовать толикой безопасности ради прелестей свежего воздуха, они позаботились о мерах предосторожности: деревня была целиком обнесена высоким забором из связанных между собой кольев с заострёнными, точно у гигантских карандашей, концами. На любом отрезке он был по меньшей мере вдвое выше человеческого роста, а чтобы перспектива забраться на него стала ещё менее заманчивой, вдоль всего забора снаружи был выкопан глубокий ров.

Вот какая картина открылась Акселю и Беатрисе, когда они остановились перевести дух, спускаясь с холма. Солнце уже садилось за горизонт, и Беатриса, у которой зрение было получше, снова встала, чуть наклонившись вперёд, в траве с одуванчиками, доходившей ей до пояса, на пару шагов впереди Акселя.

— На воротах четверо, нет, пятеро стражников. И, по-моему, у них в руках копья. Когда мы с товарками были здесь в последний раз, на воротах стоял только сторож с парой собак.

— Ты уверена, что здесь нас ждёт добрый приём, принцесса?

— Не волнуйся, Аксель, мы с ними достаточно хорошо знакомы. Кроме того, один из их старейшин — бритт, и всё считают его мудрым предводителем, пусть и чужой крови. Он позаботится подыскать нам на ночь надёжный кров. Но всё равно. Аксель, мне кажется, здесь что-то случилось, и мне не по себе. Вот пришёл ещё один с копьём, а с ним свора свирепых собак.

— Кто знает, что там у саксов происходит. Возможно, стоит поискать приют на ночь в другом месте.

— Аксель, скоро стемнеет, а те копья предназначены вовсе не для нас. Кроме того, в деревне есть женщина, которую мне хотелось навестить, у нас дома никто не разбирается в снадобьях так, как она.

Аксель ждал, что жена скажет ещё что-нибудь, но та снова принялась вглядываться в даль, и тогда он спросил сам:

— А зачем тебе понадобились снадобья, принцесса?

— Временами я чувствую небольшое недомогание. Знахарка может подсказать, чем его облегчить.

— Что за недомогание, принцесса? В каком месте у тебя болит?

— Ерунда. Я и подумала-то об этом только потому, что нам нужно здесь переночевать.

— Но где она прячется? Твоя боль?

— Ох… — Не оборачиваясь, она приложила руку к боку чуть пониже рёбер и рассмеялась. — И говорить не о чем. Видишь ведь, она не помешала мне сюда дойти.

— Она нисколечко тебе не помешала, принцесса, это мне пришлось молить о привале.

— И я о том же, Аксель. Стало быть, беспокоиться не о чем.

— Она совсем тебе не помешала. Правда, принцесса, силы в тебе больше, чем в иной женщине вдвое тебя моложе. И всё же, если здесь живёт та, что сможет облегчить твою боль, разве повредит нам к ней зайти?

— И я о том же, Аксель. Я взяла с собой немного олова, чтобы обменять на снадобья.

— Кому нужны эти недомогания? У каждого они есть, и все мы избавились бы от них, будь такая возможность. Бога ради, давай пойдём к той женщине, если она сейчас здесь и те стражники дадут нам пройти.

К тому времени, как супруги перешли ров по мосту, уже почти стемнело и по обеим сторонам ворот зажглись факелы. Стражники были высокими здоровяками, но приближение Акселя с Беатрисой явно внушило им страх.

— Подожди, Аксель, — тихо сказала Беатриса. — Я пойду одна, поговорю с ними.

— Держись подальше от их копий, принцесса. Собаки с виду спокойны, но вот саксы точно могут от страха учудить какую-нибудь глупость.

— Если это они тебя испугались, старика стариком, то я им сейчас покажу, как сильно они ошибаются.

И она храбро пошла к воротам. Стражники обступили её со всех сторон и принялись слушать, бросая на Акселя подозрительные взгляды. Потом один из них по-саксонски крикнул ему подойти поближе к факелам — наверное, чтобы убедиться, что перед ним настоящий старик, а не переодетый молодчик. Обменявшись с Беатрисой ещё несколькими фразами, стражники пропустили супругов внутрь.

Аксель подивился тому, что деревня, которая с расстояния выглядела как два ровных кольца домов, теперь, когда они шагали по узким улочкам, оказалась беспорядочным лабиринтом. Конечно, свет был уже не тот, но, следуя за Беатрисой, он не мог уловить в организации поселения никакой логики или системы. Дома неожиданно вырастали прямо у них под носом, преграждая путь и вынуждая сворачивать в переулки. Кроме того, супругам приходилось идти с ещё большей осторожностью, чем по дорогам за пределами изгороди: не только потому, что земля была вся в рытвинах и покрыта лужами после недавнего ливня, но и потому, что саксы считали вполне приемлемым бросать посреди дороги всё что ни попадя, даже булыжники. Но больше всего Акселя тревожил неприятный запах, который то усиливался, то слабел по мере того, как они продвигались вперёд, но никогда не исчезал совсем. Как и все люди в те времена, он легко мирился с запахом экскрементов, как людских, так и животных, но преследовавшая супругов вонь была гораздо противнее. Вскоре он определил её источник: по всей деревне, перед домами или на обочинах, местные жители навалили горы гниющего мяса — в качестве жертвоприношений разнообразным богам. В какой-то миг Аксель, поразившись особенно сильной волне смрада, повернулся и увидел свисавший с навеса одной из крыш тёмный предмет, чья форма изменилась у него на глазах, когда слетели облепившие его мухи. Мгновение спустя им повстречалась свинья, которую тащила за уши ватага ребятишек, собаки, коровы и ослы бродили повсюду без всякого присмотра. Немногие встреченные ими жители смотрели на них молча или же быстро исчезали за дверьми и ставнями.

— Сегодня вечером здесь творится что-то странное, — прошептала на ходу Беатриса. — Обычно в такое время они сидят у себя перед домами или, может, собираются кружком, смеются и болтают. И за нами уже давно увязались бы дети, приставая с вопросами и решая, стоит им как-нибудь нас обозвать или напроситься в друзья. Везде такая страшная тишина, и мне от этого не по себе.

— Мы заблудились, принцесса, или всё ещё идём к тому месту, где нам дадут кров?

— Я думала сначала зайти к той женщине за снадобьями. Но раз тут такие дела, наверное, лучше сразу пойти в общинный дом, чтобы не нажить неприятностей.

— Мы далеко от дома знахарки?

— Если я правильно помню, то уже совсем близко.

— Тогда давай посмотрим, там ли она. Даже если в твоей боли нет ничего страшного, как мы уже поняли, всё равно нет смысла её терпеть, раз от неё можно избавиться.

— С этим можно подождать до утра, Аксель. Я и боли-то не замечаю, пока мы не начинаем о ней говорить.

— Пусть так, принцесса, но мы уже здесь, так почему бы не зайти к той мудрой женщине?

— Давай так и сделаем, если ты настаиваешь, Аксель. Хотя я с радостью оставила бы это на утро или даже до следующего раза, когда мне доведётся пройти через это место.

Продолжая разговор, супруги повернули за угол и оказались на деревенской площади. В центре пылал костёр, и вокруг него, в свете огня, собралась большая толпа. Тут были саксы всех возрастов, даже крошечные детишки на руках у родителей, и Акселю было подумалось, что они забрели на какой-то языческий обряд. Но, когда они остановились, чтобы рассмотреть открывшуюся им сцену, он увидел, что внимание толпы не обращено ни на что конкретное. Лица людей были мрачными, чуть ли не испуганными. Говорили все приглушёнными голосами, и в воздухе стоял беспокойный ропот. Акселя с Беатрисой облаяла собака, которую тут же отогнали тёмные фигуры. Те немногие из толпы, кто заметил пришлых, безучастно смотрели в их сторону и тут же теряли к ним интерес.

— Кто знает, что за беда у них стряслась, Аксель. Я бы ушла отсюда подальше, но дом знахарки где-то близко. Давай посмотрим, получится ли у меня его отыскать.

Направившись к ряду хижин справа, супруги увидели, что в тени скрывалось ещё больше народу, молча наблюдавшего за толпой у костра. Беатриса остановилась и заговорила с какой-то женщиной, стоявшей перед дверью своего дома, и Аксель через какое-то время понял, что это и есть та самая знахарка. В темноте ему не удалось толком её рассмотреть, но он заметил, что женщина эта высокая, с прямой осанкой, вероятно, средних лет, с наброшенной на плечи шалью, в которую она зябко куталась. Женщина с Беатрисой продолжали тихо беседовать, поглядывая то на толпу, то на Акселя. Наконец знахарка знаком пригласила их войти в хижину, но Беатриса, подойдя к мужу, тихо сказала:

— Позволь мне поговорить с ней наедине, Аксель. Помоги снять поклажу и подожди здесь.

— Нельзя ли мне пойти с тобой, принцесса, хотя я и вряд ли пойму саксонский язык?

— Это женские дела, муж. Позволь мне поговорить с ней наедине, она обещает тщательно осмотреть моё старое тело.

— Прости, принцесса, я не подумал. Давай твою котомку, я подожду здесь, если тебе так хочется.

Когда обе женщины ушли в дом, Аксель почувствовал ужасную усталость, особенно в плечах и ногах. Сняв собственную поклажу, он прислонился спиной к стене из дёрна и принялся глядеть на толпу. Вокруг нарастало беспокойство: одни люди выходили из окружавшей его тьмы и вливались в толпу, а другие, напротив, спешили прочь от огня и тут же возвращались. Пламя выхватывало из мрака отдельные лица, оставляя другие в тени, но постепенно Аксель пришёл к заключению, что все эти люди ждут, и довольно нетерпеливо, когда кто-то или что-то появится из бревенчатой постройки слева от костра. Должно быть, внутри здания, судя по всему, служившего саксам местом для собраний, горел собственный костёр, потому что за окнами попеременно то вспыхивал свет, то воцарялась тьма.

Аксель уже почти задремал, прислонившись спиной к стене, из-за которой доносились приглушённые голоса Беатрисы и знахарки, когда толпа вдруг всколыхнулась, дружно охнув. Из бревенчатой постройки вышли несколько мужчин и направились к костру. Толпа расступилась перед ними и затихла, словно в ожидании объявления, но объявления не последовало, и постепенно люди сгрудились вокруг вновь прибывших, и снова поднялся гул голосов. Аксель заметил, что почти всё внимание толпы досталось тому, кто вышел из здания последним. На вид ему было не больше тридцати, но в нём чувствовалась прирождённая властность. Хотя одет он был скромно, как простой крестьянин, ни на кого из деревни он похож не был. И дело было не только в том, как он закинул край плаща через плечо, открывая взглядам ремень с притороченной к нему рукоятью меча. И не в том, что его волосы были длиннее, чем у кого бы то ни было из местных жителей, — они свисали почти до плеч, и он подвязал несколько прядей тонким ремешком, чтобы те не падали ему на глаза. Собственно, Акселю даже пришло в голову, что этот человек подвязал волосы, чтобы они не падали ему на глаза во время битвы. Эта мысль пришла к нему сама собой и ошарашила его только по размышлении, потому что это было скорее похоже на узнавание. Более того, когда незнакомец, широкими шагами направившись в гущу толпы, позволил руке соскользнуть на рукоять меча, Аксель почти физически ощутил особую смесь спокойствия, возбуждения и страха, которую могло вызвать такое движение. Пообещав себе вернуться к этим странным ощущениям когда-нибудь потом, он выбросил их из головы и сосредоточился на разворачивавшемся перед ним действии. Мужчину отличали от окружающих прежде всего осанка и то, как он двигался и держал себя. «Как бы он ни старался выдать себя за обычного сакса, — подумал Аксель, — этот человек — воин. И, вероятно, из тех, кто способен устроить великое разорение, будь на то его воля».

Двое других мужчин, вышедших из постройки, нервно топтались у него за спиной, и всякий раз, когда воин делал очередной рывок вглубь толпы, изо всех сил старались от него не отстать, словно дети от матери. Эти двое, оба совсем юные, тоже были подпоясаны мечами, в дополнение к которым каждый сжимал копьё, хотя очевидно было, что они совершенно непривычны к такому оружию. Более того, они были скованы страхом и, казалось, не способны отвечать на слова ободрения, с которыми к ним обращались односельчане. Люди похлопывали их по спинам или потряхивали за плечи, а они в панике шныряли глазами по сторонам.

— Длинноволосый здесь чужак и пришёл только на час или два раньше нас, — послышался голос Беатрисы у него над ухом. — Он сакс, но из дальних земель. Из болотного края на востоке, где, как он уверяет, он недавно сражался с морскими разбойниками[3].

Аксель уже заметил, что женские голоса зазвучали разборчивей, и, повернувшись, увидел, что Беатриса с хозяйкой вышли из дома и стоят у двери прямо у него за спиной. Знахарка что-то тихо говорила, и, дослушав, Беатриса сказала ему на ухо:

— Если я правильно поняла, сегодня один из местных жителей вернулся домой едва живой и с раной в плече и, когда его привели в чувство, рассказал, что они с братом и племянником, мальчиком двенадцати лет от роду, рыбачили на реке в обычном прикормленном месте, и на них напали два огра. Только вот, по словам раненого, это были не обычные огры. Они были ужаснее, проворнее и коварнее любого огра, какого ему прежде доводилось видеть. Демоны — именно так они их тут называют, — демоны убили его брата на месте, а мальчика, который был ещё жив и пытался вырваться, утащили с собой. Самому раненому удалось спастись, хотя они долго преследовали его по тропе вдоль речного берега, поганые твари так и дышали ему в спину, но в конце концов ему удалось от них оторваться. Вон там, Аксель, это он, с лубком на руке, разговаривает с чужестранцем. Несмотря на рану, он так тревожился за племянника, что собрал отряд из самых сильных мужей деревни и повёл их обратно на то место, и там они увидели дым от костра на берегу, но, когда подбирались к нему с оружием наизготовку, кусты раздвинулись, и те же два чудовища поймали их в западню. Знахарка говорит, что никто и подумать не успел броситься наутёк, как трое уже погибли, и, хотя остальные и вернулись невредимыми, большинство из них сейчас мечутся в бреду у себя в постелях, и их потрясение столь велико, что они не в силах выйти и пожелать удачи храбрецам, которые отважились на вылазку в час, когда сгущается мрак и наползает хмарь, и готовы совершить то, что не удалось двенадцати крепким мужам при свете дня.

— А они уверены, что мальчик ещё жив?

— Они ни в чём не уверены, но всё равно пойдут к реке. После того как первый отряд вернулся, охваченный ужасом, как ни убеждали старейшины, в деревне не нашлось ни единого мужа, у которого достало бы храбрости на повторную вылазку. Но потом волею случая объявился этот чужестранец — его лошадь повредила копыто, и он искал здесь ночлега. И хотя до сего дня он и знать не знал ни мальчика, ни его семью, он вызвался помочь деревне. Те двое, что идут с ним, дядья того мальчика, но, по-моему, они скорее помешают воину, чем помогут. Посмотри, Аксель, им же дурно от страха.

— Отлично вижу, принцесса. Но всё-таки они храбрецы, раз решились на вылазку, несмотря на свой великий страх. Неудачный вечер мы выбрали, чтобы искать здесь гостеприимства. Здесь и так уже кого-то оплакивают, а до исхода ночи слёз может прибавиться.

Судя по всему, знахарка поняла часть сказанного Акселем, потому что снова заговорила на своём языке, и Беатриса перевела:

— Она говорит, чтобы мы шли прямо к общинному дому и не показывались на улице до утра. Говорит, что если станем бродить по деревне, то никто не поручится, что сегодня ночью нам окажут тёплый приём.

— Я думаю точно так же, принцесса. Давай же последуем совету этой доброй женщины, если ты ещё помнишь дорогу.

Но тут люди вдруг зашумели, шум превратился в приветствия, и толпа снова всколыхнулась, словно пытаясь изменить форму. Потом она двинулась с места, окружив воина и двоих его товарищей. Раздалось тихое скандирование, которое вскоре подхватили стоявшие зрители в тени, включая и знахарку. Процессия направлялась в сторону супругов, и, хотя свет костра остался позади, несколько факелов двигались вместе с ней, и перед Акселем мелькали лица, то напуганные, то возбуждённые. Каждый раз, когда факел освещал воина, тот оставался спокоен, переводя взгляд из стороны в сторону и принимая добрые напутствия, а рука его лежала на рукояти меча. Смельчаки прошли мимо Акселя с Беатрисой и скрылись между рядами хижин, хотя приглушённое скандирование слышалось ещё довольно долго.

Какое-то время ни Аксель, ни Беатриса не двигались с места, вероятно, подавленные общим настроем. Потом Беатриса начала выспрашивать у знахарки, как лучше пройти к общинному дому, и Акселю показалось, что женщины скоро принялись обсуждать дорогу к какому-то совершенно иному месту, потому что они указывали и махали руками в сторону гор за деревней.

На деревню опустилась тишина, и тогда супруги отправились-таки искать ночлег. Находить дорогу в темноте стало ещё сложнее, и редкие факелы, горевшие на углах улиц, своими тенями словно ещё больше всё запутывали. Они шли в направлении, противоположном тому, в котором ушла толпа, и попадавшиеся на пути дома были тёмными, без видимых признаков жизни.

— Иди помедленнее, принцесса, — тихо сказал Аксель. — Если кто-то из нас здесь упадёт, не думаю, чтобы хоть одна душа вышла на помощь.

— Аксель, мне кажется, мы снова сбились с дороги. Давай вернёмся к последнему повороту, и тогда я точно её найду.

Со временем тропа выпрямилась, и супруги обнаружили, что идут вдоль внешней изгороди, которую видели с холма. Заострённые колья нависали над ними чёрными силуэтами на фоне ночного неба, и через некоторое время Аксель услышал откуда-то сверху бормочущие голоса. А потом увидел, что они уже не одни: высоко на укреплениях через равные промежутки виднелись фигуры, оказавшиеся людьми, которые вглядываются в чёрную пустоту за изгородью. Аксель едва успел поделиться этим наблюдением с Беатрисой, как у них за спиной послышался нарастающий шум шагов. Супруги прибавили ходу, но теперь к топоту добавился плывущий в темноте факел и заметавшиеся, обгоняя их, тени. Сначала Аксель решил, что они наткнулись на группу деревенских жителей, шедших в противоположном направлении, но потом понял, что они с Беатрисой оказались в окружении. Супругов тесно обступили саксонские мужчины разного возраста и телосложения, одни с копьями, другие с мотыгами, серпами или другими подобными инструментами. Их окликнуло несколько голосов разом, и людей всё прибывало. Аксель почувствовал, как в лицо ему ударил жар факелов, и, прижав к себе Беатрису, попытался высмотреть в толпе предводителя, но никого похожего не нашёл. Более того, все лица были искажены ужасом, и ему стало ясно, что любое неловкое движение приведёт к катастрофе. Аксель оттащил Беатрису от молодого парня с особенно безумным взором, потрясавшего в воздухе ножом, и стал рыться в памяти в поисках какой-нибудь фразы на саксонском. Ничего не обнаружив, он ограничился успокаивающими звуками, какими обычно усмирял непокорную лошадь.

— Перестань, Аксель, — прошептала Беатриса. — Нечего петь им колыбельные, они за это спасибо не скажут.

Она обратилась по-саксонски к одному из мужчин, потом к другому, но их настроения это не улучшило. Вокруг закипала возбуждённая перепалка, и чья-то собака, натянув поводок, пролезла в передний ряд и зарычала на них.

Потом окружившие супругов напряжённые фигуры вдруг обмякли. Голоса постепенно затихли, пока не остался лишь один, сердито кричавший что-то, пока ещё где-то в отдалении. Голос приблизился, и толпа расступилась, пропуская коренастого, безобразного человека, который прошаркал на свет, опираясь на посох.

Человек был довольно стар. Спина его была почти прямой, но шея и голова выдавались из плеч под совершенно нелепым углом. Тем не менее все присутствующие с готовностью признали его власть — собака и та перестала лаять и скрылась в темноте. Как бы плохо ни было у Акселя с саксонским, он понял, что ярость безобразного старца только отчасти относится к дурному обращению жителей деревни с чужестранцами: выволочка досталась им за то, что они покинули свои сторожевые посты, и на лицах, подсвеченных факелами, отразилось уныние, смешанное с замешательством. Голос старца брал всё новые высоты гнева, и собравшиеся, словно медленно припоминая что-то, один за другим стали возвращаться в ночную тьму. Но даже когда исчез последний, оставив в темноте лишь стук ног по приставным лестницам, безобразный старец продолжал изливать вслед ушедшим оскорбительную брань.

Наконец он повернулся к Акселю и Беатрисе и, перейдя на их язык, произнёс без тени акцента:

— Как можно позабыть даже это, ведь они только что провожали воина с двумя их собственными сородичами на подвиг, на который ни у одного из них не хватило мужества? Это стыд так укорачивает им память или просто страх?

— Айвор, они напуганы до смерти. Упади рядом с ними паук, они принялись бы рвать друг друга в клочья. Ну и жалкий же отряд выставили вы нам навстречу.

— Примите мои извинения, госпожа Беатриса. И вы тоже, сэр. В обычный день вам был бы оказан совсем другой приём, но вы же видите, что прибыли в ночь, полную ужаса.

— Мы потеряли дорогу к общинному дому, Айвор. Если бы вы нам её показали, мы были бы премного вам обязаны. После такой встречи нам с мужем не терпится оказаться под кровом и отдохнуть.

— Мне бы хотелось пообещать вам тёплый приём в общинном доме, друзья мои, но сегодня ночью невозможно предугадать, что взбредёт в голову моим соседям. Будет проще, если вы с мужем согласитесь провести ночь под моим собственным кровом, где, я уверен, вас не побеспокоят.

— Мы с радостью примем ваше гостеприимство, сэр, — вступил в разговор Аксель. — Нам с женой очень нужен отдых.

— Тогда, друзья мои, следуйте за мной. Пока мы идём, держитесь поближе ко мне и говорите потише.

Супруги шли в темноте за Айвором, пока не оказались у дома, который, хоть формой и напоминал остальные, был больше и стоял особняком. Когда они вошли под низкую арку, внутри оказалось полно густого дыма, который, хотя у Акселя и спёрло от него в груди, пахнул теплом и гостеприимством. В середине комнаты тлел очаг, окружённый ткаными коврами, звериными шкурами и мебелью из дуба и ясеня. Пока Аксель вытаскивал из котомок одеяла, Беатриса с благодарностью опустилась на низкий стул со спинкой и подлокотниками. Айвор же остался стоять у порога с озабоченным выражением на лице.

— Приём, который вам был только что оказан… мне стыдно думать о нём.

— Пожалуйста, не думайте об этом больше, сэр, — ответил Аксель. — Вы проявили к нам больше внимания, чем мы того заслуживаем. Мы только что видели, как отважные храбрецы отправились на опасную вылазку. Поэтому нам понятно, в каком ужасе пребывают жители деревни, и мы не удивляемся, что некоторые ведут себя глупо.

— Если вы, чужестранцы, так хорошо помните наши собственные беды, как может быть, чтобы эти глупцы успели их позабыть? Им объяснили так, что и ребёнок бы понял: любой ценой удерживать свои позиции на изгороди, от этого зависит безопасность всех жителей, не говоря уже о необходимости помочь нашим героям, если те окажутся у ворот с чудовищами, преследующими их по пятам. И что же делают эти глупцы? Стоит пройти мимо двум чужестранцам, как они начисто забывают приказ и то, зачем он был отдан, и кидаются на вас, как взбесившиеся волки. Я бы сам себе не поверил, да только эта странная забывчивость стала часто здесь случаться.

— В наших краях то же самое, сэр. Мы с женой много раз видели подобную забывчивость среди собственных соседей.

— Интересная новость, сэр. А я-то боялся, что эта напасть поразила только наши земли. И не потому ли, что я стар или что я бритт, живущий среди саксов, меня часто оставляют в покое, позволяя держаться за какое-то воспоминание, а все окружающие дают ему исчезнуть?

— Мы заметили то же самое, сэр. Мы и сами немало страдаем от хмари — так мы с женой стали её называть, — но всё же не так сильно, как те, что помоложе. Нет ли у вас объяснения этому, сэр?

— Я слышал много домыслов об этом, друг мой, в основном — саксонские суеверия. Но прошлой зимой к нам забрёл один странник и кое-что рассказал, и чем больше я думаю о его словах, тем больше доверия они у меня вызывают. Так, а это что такое? — Айвор, который так и стоял у двери с посохом в руке, развернулся с удивительной резвостью для такого кряжистого человека. — Простите своего хозяина, друзья мои. Возможно, это вернулись наши храбрецы. Будет лучше, если вы останетесь здесь и не станете никому показываться.

После его ухода Аксель с Беатрисой какое-то время сидели в креслах молча, закрыв глаза, исполненные благодарности за возможность отдохнуть. Потом Беатриса тихо спросила:

— Аксель, как ты думаешь, что Айвор собирался сказать?

— О чём, принцесса?

— Он говорил о хмари и о том, в чём её причина.

— Просто хотел поделиться случайным слухом. Но мы обязательно попросим его договорить. Этот человек достоин восхищения. Он всегда жил среди саксов?

— Мне говорили, что всегда, с тех пор как когда-то давно женился на саксонке. Никогда не слышала, что с ней сталось. Аксель, разве не прекрасно узнать причину хмари?

— Конечно, прекрасно, но не знаю, какая будет от того польза.

— Аксель, как ты можешь так говорить? Как ты можешь говорить такие бессердечные вещи?

— Да что такое, принцесса? В чём дело? — Аксель выпрямился в кресле и посмотрел на жену. — Я только хотел сказать, что от того, что мы узнаем её причину, она никуда не денется, ни здесь, ни в наших краях.

— Если есть хоть малая надежда понять, что эта хмарь собой представляет, это может нам очень помочь. Как ты можешь говорить об этом с таким безразличием?

— Прости, принцесса, я не хотел. Мои мысли были заняты другими вещами.

— Как ты можешь думать о других вещах, когда ещё и дня не прошло с тех пор, как мы услышали рассказ лодочника?

— Под другими вещами, принцесса, я имел в виду, вернулись ли те смельчаки обратно и невредим ли ребёнок. Или — нападут ли сегодня на эту деревню, где дозорные перепуганы, а ворота держатся на честном слове, чудовищные демоны, жаждущие мести за неожиданно оказанное им внимание. Мне хватает, о чём размышлять, кроме хмари и суеверных россказней лодочников.

— Незачем грубить, Аксель. Я вовсе не хочу ссориться.

— Прости, принцесса. Наверное, это здешний дух так на меня повлиял.

Но Беатриса была готова расплакаться.

— Незачем грубить, — бормотала она, словно самой себе.

Аксель встал, подошёл к креслу-качалке и, слегка нагнувшись, прижал жену к груди.

— Прости, принцесса. Мы обязательно поговорим с Айвором про хмарь до того, как уйдём отсюда.

Через минуту, в течение которой они продолжали обнимать друг друга, он произнёс:

— Сказать по правде, принцесса, мне сейчас не даёт покоя одна вещь.

— И что же это, Аксель?

— Мне хочется знать, что сказала знахарка про твою боль.

— Она сказала, что это всего лишь то, что обычно приходит с годами.

— И я так говорил, принцесса. Разве я не уверял тебя, что беспокоиться не о чем?

— Это не я беспокоилась, муж мой. Это ты настаивал, чтобы мы сегодня зашли к знахарке.

— Так мы и сделали, и теперь нам уж точно не нужно волноваться о твоей боли.

Беатриса мягко высвободилась из объятий мужа, и её кресло плавно качнулось назад.

— Аксель, знахарка упомянула одного старого монаха, мудрее её самой. Этого монаха зовут Джонас, и он помог многим в этой деревне. Его монастырь в дне пути отсюда, на восток по горной дороге.

— На восток по горной дороге, — Аксель добрёл до двери, которую Айвор оставил приоткрытой, и выглянул в темноту. — Сдаётся мне, принцесса, завтра мы можем с таким же успехом пойти по верхней дороге, как и по той, что идёт через лес.

— Это трудная дорога, Аксель. Придётся много карабкаться в гору. Это удлинит наш путь по меньшей мере на целый день, а сын ждёт нас с таким нетерпением.

— Что правда, то правда. Но раз уж мы зашли так далеко, будет жаль не повидать мудрого монаха.

— Знахарка сказала о нём только потому, что подумала, будто мы направляемся в ту сторону. Я сказала ей, что до деревни сына легче дойти нижней дорогой, и она сама согласилась, что вряд ли стоит терять время, раз меня не беспокоит ничего, кроме болей, обычных для моего возраста.

Аксель продолжал смотреть в темноту сквозь дверной проём.

— Пусть даже так, принцесса, у нас ещё есть время всё обдумать. Вот Айвор возвращается, и довольным его не назовёшь.

Айвор, тяжело дыша, широким шагом вошёл в дом и уселся в широкое кресло, щедро устеленное шкурами, со стуком уронив посох себе под ноги.

— Один молодой придурок поклялся, что видел, как на ограду влезло чудовище и теперь на нас оттуда глазеет. Беспокойство великое, что говорить, и мне остаётся только собрать отряд, чтобы отправиться туда и посмотреть, правда ли это. Разумеется, ничего там нет, кроме ночного неба, куда придурок и тычет, продолжая твердить, что на нас смотрит чудовище, и все остальные с мотыгами да копьями трясутся у меня за спиной, как дети малые. Потом придурок признаётся, что уснул на посту и чудовище ему приснилось, и что же, дозорные спешат обратно на позиции? Нет, дозорные в таком ужасе, что мне приходится пригрозить им, что я буду их колошматить, пока собственные родичи не примут их за бараньи туши. — Айвор огляделся, всё ещё тяжело дыша. — Друзья, простите нерадивого хозяина. Я буду спать во внутренней комнате, если мне вообще сегодня доведётся вздремнуть, так что располагайтесь здесь, как вам удобно, хотя особой роскоши предложить не могу.

— Напротив, сэр, — возразил Аксель, — вы предложили нам чудесный ночлег, за что мы вам очень благодарны. Мне жаль, что вас позвали по такому нерадостному поводу.

— Нам придётся подождать, возможно, всю ночь, да и утро тоже. Куда вы держите путь, друзья мои?

— Завтра мы пойдём на восток, сэр, в деревню сына, где он с нетерпением нас дожидается. Но в этом вы можете нам помочь, потому что мы с женой только что спорили, какая дорога лучше. Мы слышали, что дальше по горной дороге в монастыре живёт мудрый монах по имени Джонас, который может дать нам кое-какой совет.

— Джонаса премного почитают, хотя я никогда не встречал его сам. Конечно, идите к нему, но должен предупредить, что дорога до монастыря не из лёгких. Большую часть дня вам придётся взбираться по крутой тропе. А когда тропа станет пологой, нужно будет идти осторожно, чтобы не сбиться с пути, потому что там начинаются владения Квериг.

— Квериг, драконихи? Давно ничего о ней не слыхивал. В ваших краях её по-прежнему боятся?

— Теперь она редко спускается с гор. Хотя иной раз и балует, нападая на проезжающих путников, похоже, на неё частенько сваливают проделки диких зверей и разбойников. Сдаётся мне, угроза Квериг исходит не от её действий, а от того, что её присутствие нескончаемо. Пока она разгуливает на свободе, на нашей земле не устаёт плодиться всякая нечисть не хуже чумы. Взять вот этих демонов, нашу сегодняшнюю напасть. Откуда они взялись? Это не обычные огры. Раньше никто здесь таких не видел. Зачем они пришли и встали лагерем на нашем берегу? Может, Квериг и редко показывается на глаза, но от неё берут начало многие тёмные силы, и это позор, что за все эти годы её так никто и не убил.

— Но, Айвор, — возразила Беатриса, — кто же решится бросить вызов такому чудовищу? По всем рассказам, Квериг очень свирепа и прячется в труднодоступном месте.

— Вы правы, госпожа Беатриса, дело это страшное. Так получилось, что здесь бывает один старый рыцарь, современник Артура[4], которому много лет назад тот великий король поручил убить Квериг. Если вы пойдёте горной дорогой, он может вам повстречаться. Его нелегко пропустить: одет он в ржавую кольчугу и ездит верхом на изнурённом скакуне, и всем и каждому готов возвестить о своём священном долге, хотя, как по мне, на дракониху старому дураку всегда было глубоко наплевать. Пока мы дождёмся того дня, когда он исполнит свой долг, мы все превратимся в дряхлых стариков. Конечно, друзья мои, ступайте в монастырь, но будьте осторожны и постарайтесь до наступления темноты добраться до надёжного убежища.

Айвор направился было во внутреннюю комнату, но Беатриса тут же выпрямилась в кресле со словами:

— Айвор, вы недавно упомянули про хмарь. Якобы вы слышали что-то о её причине, но потом вас позвали, и вы не успели договорить. Нам не терпится услышать, что вы об этом скажете.

— А, хмарь. Хорошее название. Кто знает, насколько правдивы слухи, госпожа Беатриса? Полагаю, я говорил о чужестранце, который проходил через наши края в прошлом году и нашёл здесь пристанище. Он был с болот, как и наш сегодняшний храбрый гость, но его диалект было довольно трудно понять. Я предложил ему ночлег в этом убогом доме, как и вам, и мы весь вечер проговорили о разных вещах, в том числе и о хмари, как вы удачно её назвали. Наш странный недуг сильно его заинтересовал, и он долго о нём расспрашивал. А потом сделал замечание, на которое я тогда не обратил внимания, но над которым потом много размышлял. Чужестранец предположил, что, возможно, Господь сам забывает о нашем прошлом, что о давних событиях, что о тех, которые случились вот только что. А если чего-то нет в памяти Божьей, как может оно остаться в памяти смертных?

Беатриса уставилась на него:

— Разве такое возможно, Айвор? Ведь каждый из нас — дорогое Божье дитя. Разве мог бы Господь позабыть деяния наши и то, что с нами сталось?

— Я задал тот же вопрос, госпожа Беатриса, и чужестранец не смог на него ответить. Но с тех пор я всё больше думаю о его словах. Наверное, для так называемой хмари это объяснение ничуть не хуже других. А теперь простите меня, друзья, мне нужно хоть чуть-чуть отдохнуть, пока есть время.

* * *

Аксель почувствовал, что Беатриса трясёт его за плечо. Он и понятия не имел, как долго они проспали: было ещё темно, но снаружи доносился шум, и где-то над ним прозвучал голос Айвора: «Давайте молиться, что это хорошие новости, а не наша погибель». Однако когда Аксель сел, их хозяин уже ушёл, а Беатриса сказала:

— Быстрее, Аксель, пойдём посмотрим, чего нам ждать.

Осоловевший от сна, Аксель взял жену под руку, и они вместе, спотыкаясь, побрели в ночь. На этот раз повсюду горело множество факелов, некоторые из них светили с укреплений, и видеть дорогу стало намного проще. Везде сновали люди, лаяли собаки и плакали дети. Потом вокруг образовался некий порядок, и Аксель с Беатрисой обнаружили, что влились в толпу, спешившую в одном направлении.

Внезапно все остановились, и Аксель с удивлением увидел, что они уже вышли на центральную площадь, — очевидно, от дома Айвора туда можно было дойти по прямой, а не петляя, как они шли в прошлый раз. Костёр пылал во всю силу, настолько ярко, что Аксель уже подумал было, что жителей заставил остановиться жар от огня. Но, взглянув поверх голов, он увидел вернувшегося воина. Тот совершенно спокойно стоял слева от костра, ярко освещавшего его фигуру с одной стороны, с другой она скрывалась в тени. Освещённая половина его лица была чем-то забрызгана, и Аксель признал крошечные пятнышки крови, словно воин только что прошёлся под кровавой капелью. Длинные волосы, по-прежнему перехваченные шнурком, растрепались и словно намокли. Одежда была заляпана грязью, а может, и кровью, а плащ, который он, уходя, небрежно перекинул через плечо, в нескольких местах порвался. Но сам воин выглядел невредимым и тихо разговаривал с тремя старейшинами деревни, среди которых был и Айвор. Ещё Аксель увидел, что воин держит в согнутой руке какой-то предмет.

Тем временем толпа начала скандировать, сначала тихо, потом с нарастающей силой, пока воин наконец не обратил на неё внимание. В его манере держаться не было пустого бахвальства. И когда он обратился к толпе, его голос, достаточно громкий, чтобы всем было слышно, произвёл впечатление тихого и задушевного, каким и пристало говорить о серьёзных вещах.

Слушатели притихли, чтобы не пропустить ни слова, и вскоре принялись ахать — то от одобрения, то от ужаса. В какой-то миг воин указал куда-то себе за спину, и Аксель впервые заметил на земле у самой кромки светового пятна двух человек, ходивших на вылазку вместе с ним. Выглядели они так, словно свалились с большой высоты и от чрезмерного потрясения не могли подняться. Толпа начала было скандировать нечто специально для них, но сидевшие на земле не обратили на это внимания, продолжая пялиться в пустоту.

Потом воин повернулся обратно к толпе и сказал что-то такое, отчего скандирование стихло. Он шагнул ближе к огню и, схватив свою ношу, на вытянутой руке поднял её в воздух.

Аксель увидел нечто, похожее на голову толстошеей твари, отрезанную точно под горло. Свисавшие с макушки завитки тёмных волос обрамляли устрашающе безликое лицо: на месте глаз, носа и рта была только бугорчатая плоть, точно гусиная кожа, с несколькими пучками пушковых волос на щеках. Толпа зароптала, и Аксель почувствовал, как зрители отшатнулись. Только тогда он понял, что они смотрят вовсе не на голову, а на обрубок плеча с лопаткой, принадлежавший какому-то невероятно огромному человекообразному созданию. На самом деле воин держал свой трофей за культю ближе к бицепсу, плечом вверх, и тут Аксель понял, что нечто, принятое им за пряди волос, было ошмётками жил, свисавшими из обрубка в том месте, где он был отделен от тела.

Воин не стал держать трофей долго, опустил его вниз и бросил себе под ноги, словно останки чудовища были настолько презренны, что не стоили дальнейшего внимания. Толпа снова отпрянула, и снова подалась вперёд, и снова принялась скандировать. Но на этот раз хор голосов заглох почти сразу, потому что воин продолжил речь, и, хотя Аксель ничего не мог в ней понять, он хорошо чувствовал окружавшее его нервное возбуждение. Беатриса сказала мужу на ухо:

— Наш герой убил обоих чудовищ. Одно, смертельно раненное, уползло в лес, и эта ночь станет для него последней. Второе приняло бой, и за его грехи воин отрубил от него то, что лежит на земле. То, что осталось от демона, уползло к озеру, чтобы заглушить боль, и утонуло в чёрных водах. Ребёнок, Аксель, ты видишь ребёнка?

Там, куда едва достигал свет костра, кучка женщин суетилась вокруг усаженного на камень худого темноволосого подростка. Ростом он был почти со взрослого мужчину, но чувствовалось, что под одеялом, в которое его завернули, ещё скрывалась мальчишеская долговязость. Одна из женщин принесла ведро с водой и теперь смывала с лица и шеи мальчика въевшуюся грязь, но тот словно ничего не замечал. Его остановившийся взгляд упирался в спину стоявшего перед ним воина, и время от времени он наклонял голову набок, словно стараясь разглядеть за ногами воина лежавшие на земле останки.

Акселя удивило, что вид спасённого ребёнка, живого и, судя по всему, практически невредимого, вызвал в нём не облегчение или радость, а смутное беспокойство. Поначалу он решил, что причина была в его странной манере держаться, но потом понял, в чём именно дело: что-то не ладилось с тем, как этого мальчика, чья безопасность ещё недавно была основным поводом для тревоги у местных жителей, приняли обратно. Приём был сдержанным, почти холодным — это напомнило Акселю происшествие с малышкой Мартой в его собственной деревне, и он спросил себя, не могло так получиться, что и этого подростка, подобно Марте, уже начали забывать. Но об этом здесь точно не могло быть и речи. Люди продолжали указывать на мальчика, и женщины, которые его обихаживали, бросали в ответ настороженные взгляды.

— Я не могу уловить, что они говорят, Аксель, — сказала Беатриса ему на ухо. — Какая-то ссора из-за ребёнка, хотя это великая милость, что его вернули обратно живым и невредимым, и после всего, что видели его юные глаза, он на удивление спокоен.

Воин продолжал обращаться к толпе, в его голосе уже звучала настойчивость. Он словно в чём-то её обвинял, и Аксель почувствовал, что настроение собравшихся меняется. Благоговение и благодарность начали уступать место какому-то иному чувству, и в нарастающем гуле голосов слышались замешательство и даже страх. Воин заговорил снова, суровым голосом, указывая на мальчика у себя за спиной. Потом в круг света от костра вышел Айвор и, встав рядом с воином, сказал что-то, отчего часть слушателей разразилась откровенно протестующим ропотом. За спиной у Акселя кто-то закричал, и повсюду разгорелись перепалки. Айвор заговорил громче, и на миг наступила тишина, но крики почти тут же возобновились, в тени началась давка.

— О, Аксель, давай уйдём отсюда поскорее! — прокричала Беатриса ему в ухо. — Здесь нам не место.

Аксель обнял жену за плечи, и они начали проталкиваться сквозь толпу, но что-то заставило его ещё раз оглянуться. Мальчик сидел в той же позе, со взглядом, по-прежнему прикованным к спине воина, и словно не замечал начавшейся перед ним сутолоки. Но женщина, которая за ним ухаживала, отступила в сторону и теперь переводила неуверенный взгляд с мальчика на толпу. Беатриса потянула мужа за руку.

— Аксель, пожалуйста, уведи меня отсюда. Боюсь, нам не поздоровится.

Должно быть, на площади собралась вся деревня, потому что по пути обратно к жилищу Айвора супруги никого не встретили. Только завидев знакомый дом, Аксель поинтересовался:

— О чём там сейчас говорили, принцесса?

— Даже не знаю, Аксель. Слишком много всего сразу для моего слабого разумения. Началась свара из-за спасённого мальчика, и все разъярились. Хорошо, что мы уже далеко оттуда, а что случилось, узнаем в своё время.

* * *

Когда наутро Аксель проснулся, комната была пронизана солнечными лучами. Он лежал на полу, но спать ему выпало на постели из мягких ковров под тёплыми одеялами — это сооружение было намного роскошнее того, к которому он привык, — и его руки и ноги хорошо отдохнули. Более того, он был в хорошем настроении, потому что проснулся с оставшимся в голове приятным воспоминанием.

Беатриса заворочалась у него под боком, но глаза её остались закрыты, и дыхание не нарушилось. Аксель смотрел на жену, как часто любил делать в такие мгновения, ожидая, чтобы грудь его наполнила нежная радость. Она вскоре пришла, как он и ожидал, но на этот раз к ней примешивалась лёгкая печаль. Удивившись странному ощущению, он осторожно провёл рукой по плечу жены, словно этот жест мог разогнать набежавшую тень.

Снаружи доносился шум, но, в отличие от разбудившего их ночью, он возвещал, что жители принялись за обычные утренние дела. Акселю пришло в голову, что неблагоразумно им с Беатрисой так долго спать, но он всё равно не стал будить жену, продолжая смотреть на неё. Наконец он осторожно встал, шагнул к бревенчатой двери и толкнул её, чтобы приоткрыть. Дверь — это была настоящая дверь на деревянных петлях — скрипнула, и в щель властно ворвалось солнце, но Беатриса всё спала. Уже немного беспокоясь, Аксель вернулся к её ложу и, несмотря на плохо гнущиеся колени, присел рядом на корточки. Наконец жена открыла глаза и посмотрела на него.

— Пора вставать, принцесса, — произнёс Аксель, скрывая облегчение. — Деревня проснулась, и наш хозяин уже давно ушёл.

— Тогда тебе следовало разбудить меня раньше. Аксель.

— Ты спала так сладко, и я подумал, что после такого длинного дня сон пойдёт тебе на пользу. И я был прав, потому что сейчас ты свежа, как юная дева.

— Снова ты за свои глупости, а мы ещё даже не знаем, что случилось вчера ночью. Если судить по звукам снаружи, до кровавой бойни не дошло. Там играют дети, и собаки, судя по лаю, сыты и довольны. Аксель, здесь есть вода, чтобы умыться?

Немного погодя, по возможности приведя себя в порядок и не дождавшись Айвора, супруги вышли на свежий солнечный воздух в поисках съестного. На этот раз деревня показалась Акселю гораздо доброжелательнее. Круглые хижины, в темноте казавшиеся разбросанными в пространстве, теперь выстроились ровными рядами, и похожие друг на друга тени образовывали аккуратную аллею, ведущую через всю деревню. Вокруг царила кутерьма: жители ходили туда-сюда, мужчины — с инструментами, женщины — с корытами для стирки, а за ними кучками следовала детвора. Собаки, пусть и многочисленные, выглядели смирно. Лишь осёл, удовлетворённо испражнявшийся на солнце прямо перед колодцем, напомнил Акселю, в каком диком месте он оказался накануне вечером. Когда они с Беатрисой проходили мимо местных жителей, те даже кивали им в ответ и вяло приветствовали, но заговорить с ними никто не рискнул.

Не успели супруги отойти далеко, как заметили впереди по улице две непохожие друг на друга фигуры — Айвора и воина, — которые что-то обсуждали, заговорщически сблизив головы. С приближением Акселя и Беатрисы Айвор отступил и неловко улыбнулся.

— Мне не хотелось будить вас раньше времени. Но хозяин из меня никудышный, а вы оба наверняка умираете от голода. Пойдёмте, я отведу вас в старый общинный дом и прослежу, чтобы вам дали поесть. Но сначала, друзья, познакомьтесь с героем прошлой ночи. Вот увидите, мастер Вистан хорошо понимает наш язык.

Аксель повернулся к воину и склонил голову.

— Для нас с женой большая честь познакомиться с человеком, наделённым таким мужеством, щедростью и мастерством. То, что вы совершили вчера ночью, просто невероятно.

— В моих деяниях не было ничего необычного, сэр, как и в моём мастерстве, — голос воина, как и раньше, был мягким, а во взгляде таилась улыбка. — Вчера ночью мне повезло, а кроме того, мне немало помогли мои храбрые товарищи.

— Те товарищи, о которых он говорит, — вступил Айвор, — были слишком заняты, накладывая себе в штаны, чтобы вступить в бой. Этот храбрец сокрушил демонов в одиночку.

— Да ладно, сэр, хватит уже об этом, — возразил воин, обращаясь к Айвору, но тут же впился взглядом в Акселя, словно у того на лице была отметина, вызывавшая великий интерес.

— Вы хорошо владеете нашим языком, сэр, — сказал Аксель, захваченный врасплох столь пристальным вниманием.

Воин продолжал изучать лицо Акселя, но вскоре опомнился и рассмеялся.

— Простите меня, сэр. Мне на миг показалось… Но простите меня. Кровь во мне саксонская без примеси, но я вырос в краях неподалёку отсюда и часто бывал среди бриттов. Потому заодно с родным языком выучил и ваш. Теперь я от него поотвык, потому что живу далеко, в болотном крае, где услышишь много иноземной речи, но не язык бриттов. Поэтому простите мне мои ошибки.

— Вовсе нет, сэр. По вам едва скажешь, что вы — не уроженец наших мест. Более того, вчера вечером я не мог не заметить, как вы носите меч — ремень затянут плотнее и выше по талии, чем это делают саксы, а во время ходьбы рука ваша сама ложится на рукоять. Надеюсь, вас не обидит, если я скажу, что этой манерой вы очень похожи на бритта.

Вистан снова рассмеялся.

— Мои товарищи-саксы не устают потешаться не только над моей манерой носить меч, но и над манерой им владеть. Но дело в том, что этому искусству меня обучили бритты, и я не стал бы искать лучших учителей. Оно уберегло меня от многих опасностей, вот и вчера пригодилось. Простите мою дерзость, сэр, но вы сами не здешний. Не с запада ли вы родом?

— Мы из соседних краёв. Отсюда день пешего хода, не больше.

— Но, может быть, когда-то раньше вы жили дальше к западу?

— Говорю вам, сэр, я из соседних краёв.

— Простите меня за невежество. Здесь, на западе, меня одолевает тоска по краю, где прошло моё детство, хотя отсюда до него ещё ехать. Мне везде видятся тени полузабытых лиц. Сегодня утром вы с женой пойдёте домой?

— Нет, сэр, мы пойдём на восток в деревню сына, надеемся за пару дней до неё добраться.

— Вот оно что. Значит, пойдёте по дороге через лес.

— Вообще-то, сэр, мы намереваемся пойти по верхней дороге через горы, потому что там в монастыре есть мудрец, который, надеемся, удостоит нас внимания.

— Вот как? — Вистан задумчиво кивнул и ещё раз пристально взглянул на Акселя. — Мне говорили, что по той дороге нужно всё время карабкаться в гору.

— Мои гости ещё не завтракали, — вмешался Айвор. — Простите, мастер Вистан, я провожу их к общинному дому. А потом, если будет на то ваше желание, мне бы хотелось продолжить наш разговор, — понизив голос, старейшина перешёл на саксонский, и Вистан ответил ему кивком. Повернувшись к Акселю с Беатрисой, Айвор покачал головой и мрачно произнёс: — Какие бы великие подвиги ни совершил вчера этот храбрец, бедам нашим конца не видно. Пойдёмте же, друзья, вы, верно, умираете от голода.

Айвор пошатывающейся походкой двинулся вперёд, на каждом шагу тыча посохом в землю. Он казался слишком расстроенным, чтобы заметить, что гости не поспевают за ним в запруженных людьми переулках. В очередной раз отстав от Айвора на несколько шагов, Аксель сказал Беатрисе:

— Этот воин заслуживает восхищения, верно, принцесса?

— Без сомнения, — тихо ответила та. — Но он так странно глазел на тебя, Аксель.

Продолжать разговор времени не было, потому что Айвор, всё же заметив, что рискует потерять своих гостей, остановился на углу.

Вскоре спутники вошли на залитое солнцем подворье. По нему бродили гуси, а сам двор был разделён пополам искусственным ручьём — мелким рвом, вырытым в земле, по которому бойко журчала вода. В самом широком месте ручья был устроен простой мостик из двух плоских камней, и сейчас на одном из них сидел на корточках подросток, стиравший одежду. Эта сцена поразила Акселя своей идилличностью, и он бы полюбовался ею подольше, но Айвор продолжал уверенно шагать к низкому зданию с тяжёлой тростниковой крышей, длиной во всё подворье, от края до края.

Если бы вы зашли внутрь, то решили бы, что зал общинного дома не особенно отличается от казённой столовой в деревенском стиле, в которую многим из вас рано или поздно доведётся попасть. Всё пространство занимали длинные столы со скамьями, а в одном из торцов располагались кухня и место для раздачи еды. Главное отличие от современной столовой заключалось в угнетающем количестве сена: сено было над головой, под ногами и — хотя так вовсе не было задумано — на всех столешницах, куда его забросило порывами гуляющего по залу ветра. Если же утро выдавалось таким же, как то, когда сели завтракать наши путешественники, солнце, пробивавшееся сквозь окна-бойницы, выдавало, что сам воздух тоже полон кружащихся частичек сена.

Когда спутники вошли, в общинном доме никого не было, но Айвор направился на кухню, и почти сразу же оттуда появились две пожилые женщины с хлебом, мёдом, печеньем и кувшинами молока и воды. За ними вышел сам Айвор с подносом, на котором лежала нарезанная кусками дичь, которую Аксель с Беатрисой тут же с благодарностью съели.

Поначалу супруги ели молча, только теперь почувствовав, насколько проголодались. Айвор, сидя напротив них по другую сторону стола, продолжал о чём-то размышлять с отсутствующим взглядом, и прошло какое-то время, прежде чем Беатриса собралась с духом начать разговор.

— Айвор, для вас эти саксы — сплошная обуза. Вам наверняка хочется вернуться к своему народу, пусть даже мальчик остался невредим, а огры убиты.

— То были не огры, госпожа, таких созданий никто здесь раньше не видел. И то, что они больше не бродят за воротами, избавило нас от великого страха. С мальчиком же другое дело. Вернуться-то он вернулся, но невредимым ли — большой вопрос. — Айвор перегнулся к ним над столом и понизил голос, хотя они снова остались одни. — Вы правы, госпожа Беатриса, я сам себе удивляюсь, что живу среди таких дикарей. Лучше жить в крысиной яме. Что подумает о нас тот отважный чужестранец, особенно после всего, что он вчера для нас сделал?

— Так что же случилось? — спросил Аксель. — Мы вчера подходили к костру, но поняли, что вот-вот начнётся жестокая перебранка, и ушли, поэтому ничего не знаем о том, что было дальше.

— Вы хорошо сделали, что спрятались, друзья мои. Вчера ночью эти язычники до того разошлись, что чуть глаза друг другу не повыдирали. Подумать страшно, что они могли бы сотворить с четой затесавшихся в толпу бриттов. Эдвин вернулся невредимым, но стоило деревне этому возрадоваться, как женщины нашли на нём маленькую ранку. Я сам её осмотрел, и другие старейшины тоже. Это ранка прямо под грудной клеткой, и она не больше, чем наносит себе иной ребёнок, по неосторожности споткнувшись и упав. Но женщины, даром что его собственная родня, заявили, что это укус, и вся деревня тотчас с ними согласилась. Мне пришлось безопасности ради запереть мальчика в сарае, но его товарищи, из его же семьи, тут же принялись швырять в дверь камни и призывать вытащить его оттуда и убить, как животное.

— Но как же так, Айвор? Уж не хмари ли это работа, что они потеряли всю память об ужасах, которые этот ребёнок только что пережил?

— Если бы так, госпожа. Но на этот раз с памятью у них всё отлично. Язычники никогда не забывают своих предрассудков. Они твёрдо убеждены, что если мальчика укусил демон, то он скоро сам превратится в демона и посеет ужас в наших стенах. Они его боятся, и, если он останется здесь, его ждёт судьба не менее ужасная, чем та, от которой его вчера спас мастер Вистан.

— Но ведь, — заметил Аксель, — есть и те, у кого достанет мудрости отстаивать здравый смысл.

— Есть-то есть, но мы в меньшинстве, и даже если нашей власти хватит, чтобы удержать их на пару дней, невежды скоро возьмут своё.

— Так что же делать, сэр?

— Воин в таком же ужасе, как и вы, и мы с ним совещались всё утро. Я предложил ему взять мальчика с собой, когда он продолжит свой путь, пусть это и причинит ему неудобство, и оставить его в какой-нибудь деревне на достаточном расстоянии отсюда, где у него будет возможность начать новую жизнь. Мне было до крайности стыдно просить о чём-нибудь у того, кто только что рисковал ради нас жизнью, но у меня не было другого выхода. Сейчас Вистан обдумывает моё предложение, хотя у него есть поручение от своего короля и он уже замешкался из-за лошади и вчерашних бед. Так что сейчас мне нужно проверить, в безопасности ли мальчик, а потом узнать, что решил воин. — Айвор встал и поднял посох. — Приходите попрощаться перед отъездом, друзья мои. Хотя после того, что вы услышали, я пойму, если вам захочется бежать отсюда без оглядки.

* * *

Сквозь дверной проём Аксель видел, как Айвор широким шагом удаляется по залитому солнцем подворью.

— Печальные новости, принцесса.

— Печальные, Аксель, но нас они не касаются. Давай не будем больше терять здесь времени. Сегодня нас ждёт крутая тропа.

Яства и молоко были свежайшими, и какое-то время супруги ели молча. Потом Беатриса спросила:

— Думаешь, в этом и есть правда, Аксель? В том, что Айвор сказал прошлой ночью о хмари, что это сам Господь лишает нас памяти?

— Не знаю, что об этом и думать, принцесса.

— Аксель, сегодня утром, когда я только проснулась, мне пришла в голову одна мысль.

— Что за мысль, принцесса?

— Просто мысль. Может быть, Господь сердится на нас за что-то, что мы сотворили. А может, не сердится, а стыдится.

— Любопытная мысль, принцесса. Но если всё так, как ты говоришь, почему же он нас не накажет? Зачем заставлять нас, как дураков, забывать то, что случилось всего час назад?

— Может быть, Господу так стыдно за нас из-за того, что мы сотворили, что он сам хочет об этом забыть. И, как сказал Айвору тот чужестранец, если не помнит Господь, неудивительно, что и мы не помним.

— Что же могли мы сотворить такого, чтобы Господь настолько нас устыдился?

— Не знаю. Аксель. Но это точно не то, что сделали ты или я, потому что нас он всегда любил. Если мы помолимся ему, помолимся и попросим его вспомнить хотя бы несколько самых драгоценных для нас вещей, может, он услышит нас и исполнит наше желание.

Снаружи раздался взрыв смеха. Слегка наклонив голову, Аксель рассмотрел во дворе кучку детворы, бродившей по плоским камням над ручьём, стараясь сохранить равновесие. Пока он смотрел, один из детей с визгом свалился в воду.

— Кто знает, принцесса. Может быть, у мудрого монаха в горах найдётся объяснение. Но раз мы заговорили о том, как проснулись сегодня утром, мне тоже кое-что пришло в голову, возможно, как раз тогда, когда твои мысли пришли к тебе. Это было воспоминание, очень простое, но оно меня очень порадовало.

— О, Аксель! Что же это было за воспоминание?

— Мне вспомнилось время, когда мы шли через ярмарку или праздничную площадь. Мы были в деревне, но не в нашей, и на тебе был светло-зелёный плащ с капюшоном.

— Это точно сон, муж, или было очень давно. У меня нет зелёного плаща.

— Я и говорю, что давно, принцесса. Стоял летний день, но в том месте дул холодный ветер, и ты куталась в зелёный плащ, только капюшон не надела. Это была ярмарка или, может, праздник какой. В деревне на склоне холма с козами в загоне, и ты тогда была там в первый раз.

— И что же мы там делали, Аксель?

— Просто гуляли рука об руку, а потом вдруг у нас на пути появился незнакомец, парень из той деревни. Он взглянул на тебя и уставился, точно на богиню. Помнишь, принцесса? Молодой парень, хотя, думаю, мы тоже тогда были молоды. И он воскликнул, что никогда его глаза не видывали такой красавицы. Потом он протянул руку и дотронулся до твоей руки. Об этом ты помнишь, принцесса?

— Что-то такое припоминается, но туманно. Наверное, тот парень, о котором ты говоришь, был пьян.

— Может, и пьян чуток, не знаю, принцесса. Я же говорю, в тот день был праздник. Так или иначе, он увидел тебя и обомлел. Сказал, что никогда не видал никого красивее тебя.

— Тогда это точно было давным-давно! Не в тот ли день ты приревновал меня и повздорил с тем парнем, да так, что нам чуть не пришлось ноги уносить из той деревни?

— Ничего подобного я не помню, принцесса. В тот день, о котором я вспомнил, на тебе был зелёный плащ, и в деревне что-то праздновали, и тот незнакомец, увидев, что я — твой защитник, повернулся ко мне и сказал: «Она — самое прекрасное, что мне доводилось видеть в жизни, заботься о ней наилучшим образом, друг мой». Вот что он сказал.

— Что-то припоминается, но уверена, что тогда ты из ревности с ним повздорил.

— Как мог я учинить такое, если даже сейчас чувствую, как от слов того незнакомца меня распирает от гордости? Самое прекрасное, что ему доводилось видеть в жизни. И он наказал мне заботиться о тебе наилучшим образом.

— Если тебя и распирало от гордости, Аксель, то ревности в тебе тоже хватало. Разве ты не повздорил с тем парнем, не посмотрев на то, что он был пьян?

— Я помню это совсем не так, принцесса. Возможно, я просто сделал вид, что ревную, шутки ради. Но я же знал, что тот парень не хотел ничего дурного. Сегодня я проснулся, и у меня перед глазами встала та сцена, хотя прошло уже много лет.

— Если тебе именно так всё запомнилось, Аксель, пусть так и будет. С этой хмарью все воспоминания — драгоценны, и мы должны их хранить как зеницу ока.

— Я всё думаю, что сталось с тем плащом. Ты так его берегла.

— Это был плащ, Аксель, и, как любой плащ, с годами он должен был износиться.

— А может, мы его где-то потеряли? Может, забыли на камне в солнечный день?

— Теперь вспоминаю. И я горько винила тебя за его потерю.

— Наверняка винила, принцесса, хотя ума не приложу, какая была в том справедливость.

— О, Аксель, какое облегчение, что мы всё ещё можем что-то вспомнить, с хмарью или без. Может, Господь уже услышал нас и спешит помочь нам вспомнить всё.

— И мы вспомним ещё больше, принцесса, если постараемся изо всех сил. Тогда никакой хитрый лодочник не сможет нас одурачить, даже если когда-нибудь наступит день, когда нам будет дело до его глупой болтовни. Но давай заканчивать с едой. Солнце уже высоко, и нас давно ждёт крутой подъём.

* * *

Супруги направились обратно к дому Айвора и едва миновали то место, где на них чуть не напали накануне ночью, как услышали, что сверху их кто-то окликнул. Оглядевшись, они увидели Вистана, который забрался на высокий крепостной вал и примостился на смотровой площадке.

— Рад видеть, что вы ещё здесь, друзья мои, — крикнул воин сверху.

— Ещё здесь, — прокричал Аксель в ответ, делая несколько шагов к изгороди. — Но уже торопимся в путь. А вы, сэр? Останетесь ещё на денёк, чтобы отдохнуть?

— Мне тоже скоро пора ехать. Но, если вы позволите, сэр, навязать вам небольшой разговор, буду премного вам благодарен. Обещаю не задерживать вас надолго.

Аксель с Беатрисой переглянулись, и она тихо сказала:

— Поговори с ним, если хочешь, Аксель. Я вернусь к Айвору и соберу провизии в дорогу.

Аксель кивнул, повернулся к Вистану и крикнул:

— Хорошо, сэр. Хотите, чтобы я поднялся?

— Как вам будет угодно, сэр. Я с радостью спущусь к вам, но утро просто чудесное, и вид отсюда поднимает настроение. Если лестница вас не смущает, я посмел бы настаивать, чтобы вы присоединились ко мне.

— Иди узнай, чего он хочет, Аксель, — тихо сказала Беатриса. — Но будь осторожен, и я не лестницу имею в виду.

Аксель принялся осторожно переступать с перекладины на перекладину, пока не добрался до воина, который ждал его с протянутой рукой. Он устроился на узкой площадке и посмотрел вниз, откуда на него смотрела Беатриса. Только дождавшись, пока муж ободряюще ей помашет, она, словно нехотя, направилась к дому Айвора, который Акселю было отлично видно с высоты. Он задержал на ней взгляд ещё на миг, а потом повернулся и посмотрел вдаль поверх изгороди.

— Видите, сэр, я не солгал, — сказал Вистан, пока они стояли бок о бок, подставив лица ветру. — Чудное зрелище, насколько хватает глаз.

Пейзаж, открывшийся перед Вистаном и Акселем в то утро, возможно, не так уж сильно отличался от того, который сегодня можно увидеть из окон верхнего этажа английского загородного дома. Наши два зрителя увидели справа склон долины, бегущий вниз чередой зелёных уступов, а противоположный ему левый склон, покрытый соснами, был для них словно в дымке, потому что находился дальше и сливался с очертаниями гор на горизонте. Прямо перед ними открывался отличный вид на долину, на плавный изгиб русла текущей прочь реки, на просторы болот с заплатками прудов и озёр. У воды росли непременные вязы с ивами, переходившие в густой лес, который в те времена пробудил бы у наблюдателя тревожные предчувствия. А там, где солнечный свет сменялся тенью, на левом берегу реки виднелись остатки давно заброшенной деревни.

— Вчера я ехал вниз вон по тому склону, и моя кобыла ни с того ни с сего припустила галопом, словно чему-то обрадовалась. Мы неслись через поля вдоль озера и реки, и у меня захватило дух. Странное дело, передо мной словно мелькали пейзажи из прошлой жизни, хотя, насколько мне известно, в этих краях я раньше никогда не бывал. Может ли такое быть, что я проезжал этим путём в детстве, когда был ещё слишком мал, чтобы знать, где нахожусь, но уже достаточно смышлён, чтобы сохранить увиденное в памяти? Здешние деревья, и вересковые пустоши, и само небо над головой словно пробудили какое-то забытое воспоминание.

— Возможно, что этот край и тот, на западе, где вы родились, имеют меж собою много схожего.

— Должно быть, так и есть, сэр. У нас в болотных землях нет холмов, что заслуживали бы упоминания, а деревьям и траве не достаёт цвета, который мы в изобилии сейчас видим перед собой. Но во время той радостной скачки моя кобыла и сломала подкову, и, хотя сегодня утром добрые люди подковали её заново, мне придётся ехать осторожно, потому что копыто у неё ушиблено. По правде говоря, сэр, я попросил вас подняться сюда не просто для того, чтобы полюбоваться окрестностями, но и для того, чтобы мы с вами оказались подальше от лишних ушей. Вы уже, верно, слышали о том, что случилось с тем мальчиком, Эдвином?

— Мастер Айвор всё рассказал, и нам было прискорбно слышать, что за вашим храбрым вмешательством последовали такие события.

— Может, вы слышали также, что старейшины, в отчаянии от того, что может случиться с мальчиком, останься он здесь, умоляли меня увезти его с собой. Они просят оставить его в какой-нибудь отдалённой деревне, насочиняв, будто я нашёл его, брошенного и голодного, на дороге. Я был бы рад это сделать, только боюсь, такой план едва ли его спасёт. Слухи разносятся быстро, и через месяц или год мальчик может оказаться в таком же бедственном положении, что и сегодня, или даже хуже, потому что там он будет безродным чужаком. Вы понимаете меня, сэр?

— Вы правы, что боитесь такого исхода, мастер Вистан.

Воин, который до тех пор говорил, не сводя глаз с расстилавшегося перед ними пейзажа, откинул с лица спутанную прядь волос, переброшенную ветром. И тут он вдруг словно заметил что-то в чертах собеседника и на миг позабыл, что хотел сказать. Воин пристально смотрел на Акселя, склонив голову набок. Потом с коротким смешком отвёл взгляд:

— Простите, сэр. Припомнилось кое-что. Но вернёмся к делу. До прошлого вечера я об этом мальчике ничего не знал, но на меня произвело впечатление, как стойко он выносил все ужасы, которые оказались ему уготованы. Мои товарищи по вчерашней ночи, хоть и храбрились поначалу, но, стоило нам приблизиться к стоянке демонов, как затряслись от страха. Мальчик же, хоть и пробыл во власти демонов столько времени, держался с таким спокойствием, которому я могу только подивиться. Мне было бы очень горько думать, что его судьба решена бесповоротно. Поэтому я и начал искать выход, и, если бы вы с женой согласились мне помочь, всё могло бы отлично устроиться.

— Мы охотно сделаем, что в наших силах. Скажите, что вы предлагаете.

— Когда старейшины просили отвезти мальчика в отдалённую деревню, они, несомненно, имели в виду саксонскую деревню. Но в саксонской деревне мальчик никогда не будет в безопасности, потому что именно саксы разделяют предрассудок насчёт следа от укуса, который на нём остался. Однако, попади он к бриттам, которые не обращают внимания на подобный вздор, опасности никакой не будет, даже если его история пойдёт за ним по пятам. Он силён и, как я уже говорил, обладает завидным мужеством, пусть и неразговорчив. Такая пара рук тотчас же пригодится в любом селении. Итак, сэр, вы говорили, что держите путь на восток, в деревню, где живёт ваш сын. Осмелюсь предположить, что это как раз такая христианская деревня, какая нам нужна. Если вы с женой за него попросите и заручитесь поддержкой сына, это наверняка обеспечит благоприятный исход. Конечно, вполне возможно, что те же добрые люди приняли бы мальчика и от меня самого, но я буду для них чужестранцем, который вызовет страх и подозрения. И кроме того, поручение, которое привело меня в эти края, помешает мне заехать так далеко на восток.

— Значит, вы предлагаете, чтобы мальчика увели отсюда мы с женой?

— Да, сэр, таково моё предложение. Однако моё поручение позволит мне поехать, хотя бы вначале, той же дорогой. Вы сказали, что пойдёте по горной тропе. Я с радостью составлю вам с мальчиком компанию, по крайней мере, пока мы не перевалим через гору. Общество моё довольно скучное, но в горах всегда подстерегают опасности, и мой меч может сослужить вам службу. И лошадь может везти вашу поклажу, потому что, даже если у неё и болит копыто, пожаловаться она не сможет. Что скажете, сэр?

— Думаю, план отличный. Мы с женой расстроились, когда узнали о беде мальчика, и будем рады, если сможем её облегчить. Вы говорите мудро, сэр. Сейчас самое безопасное для него место — среди бриттов. Не сомневаюсь, что в деревне моего сына ему будут рады, потому что мой сын там — уважаемый человек, почти старейшина, разве что не по годам. Я знаю, что он заступится за мальчика и позаботится, чтобы ему оказали радушный приём.

— Я очень рад. Пойду расскажу мастеру Айвору про наш план и поищу способ потихоньку вывести мальчика из сарая. Вы с женой готовы двинуться в путь?

— Жена сейчас собирает провизию нам в дорогу.

— Тогда, пожалуйста, ждите у южных ворот. Я сейчас же вернусь с кобылой и Эдвином. Благодарен вам, сэр, что разделили со мной эту заботу. И рад, что на день-другой мы будем попутчиками.

Глава 4

Эдвин ещё никогда в жизни не видел свою деревню с такой высоты и такого расстояния, и это его потрясло. Она словно превратилась в предмет, который он мог взять в руку, и мальчик, примериваясь, посгибал пальцы над пейзажем, затянутым послеполуденной дымкой. Старуха, наблюдавшая за его восхождением с явным беспокойством, по-прежнему стояла у подножия дерева и кричала, чтобы он не лез выше. Но Эдвин не обращал на неё внимания, потому что разбирался в деревьях, как никто другой. Когда воин приказал ему продолжать наблюдение, он тщательно выбрал именно этот вяз, зная, что, вопреки хлипкому виду, в нём есть скрытая сила и что он примет его, как желанного гостя. Более того, с него открывался лучший вид на мост и на ведущую к нему горную дорогу, и мальчик мог чётко различить трёх солдат, разговаривавших со всадником. Последний уже спешился и, держа беспокойного коня под уздцы, яростно спорил с солдатами.

Эдвин разбирался в деревьях, да, и этот вяз был очень похож на Стеффу. «Пусть его унесут в лес и оставят там гнить — вот что ребята постарше всегда говорили про Стеффу. — Разве не так поступают со старыми калеками, которые не могут работать?»

Но Эдвин видел Стеффу таким, каким тот был на самом деле — почтенным воином, в душе по-прежнему крепким, превосходившим разумением даже старейшин. Стеффе, единственному из деревни, довелось побывать на поле битвы — на том поле и остались его ноги, — и именно поэтому Стеффа тоже смог распознать в Эдвине его суть. Находились мальчишки сильнее, которые развлекались, валяя Эдвина по земле и избивая его. Но душа воина жила именно в Эдвине, а не в ком-то из них.

— Я давно наблюдаю за тобой, мальчик, — однажды сказал ему старец Стеффа. — Под градом ударов глаза твои спокойны, словно запоминают каждый из них. Такие глаза я видал только у лучших воинов, сохранявших в пылу битвы холодный рассудок. Скоро настанет день, когда тебя станут бояться.

И вот это началось. Предсказанное Стеффой становилось явью.

Под порывами ветра, качавшими дерево, Эдвин ухватился за другую ветку и начал перебирать в памяти утренние события. Лицо тётки исказилось до неузнаваемости. Она визжала, выкрикивала ему проклятия, но старейшина Айвор помешал ей закончить, оттолкнув от двери амбара и одновременно заслонив её от Эдвина. Тётка всегда хорошо к нему относилась, но если теперь ей вздумалось его проклясть, Эдвину не было до этого дела. Не так давно она пыталась заставить Эдвина называть её матерью, но он ни разу её не послушался. Потому что знал, что его настоящая мать странствует. Его настоящая мать не стала бы так на него орать, и старейшине Айвору не пришлось бы оттаскивать её прочь. А утром в амбаре он услышал голос своей настоящей матери.

Старейшина Айвор толкнул Эдвина внутрь, в темноту, и дверь закрылась, заслонив перекошенное лицо тётки и все остальные лица. Поначалу телега казалась лишь чёрным силуэтом, маячившим в глубине амбара. Но постепенно он рассмотрел её очертания, а когда дотронулся, дерево оказалось на ощупь влажным и трухлявым. Снаружи снова послышались крики, а потом и громкие удары. Первые простучали вразнобой, а потом раздалось сразу несколько, и тут же деревянный треск, после чего в амбаре словно чуть посветлело.

Эдвин догадался, что стук был от камней, бьющих в шаткие стены, но выбросил это из головы, сосредоточившись на стоявшей перед ним телеге. Давно ли ею в последний раз пользовались? Почему она стоит так криво? Если она уже совсем негодная, зачем хранить её в амбаре?

Тогда-то Эдвин и услышал голос матери: вначале разобрать его было трудно, мешали стоявший снаружи гвалт и грохот камней, но постепенно он стал слышаться всё отчётливее.

— Это пустяки, Эдвин. Пустяки. Ты легко это вынесешь.

— Но ведь старейшины не смогут всё время их удерживать, — сказал он в темноту, словно про себя, и его рука погладила бок телеги.

— Это пустяки, Эдвин. Пустяки.

— Стены тонкие, и камни их разобьют.

— Не волнуйся, Эдвин. Разве ты не знал? Эти камни — в твоей власти. Посмотри, что сейчас перед тобой?

— Старая сломанная телега.

— Ну вот. Иди вокруг телеги, Эдвин. Вокруг телеги, ещё и ещё, потому что ты — мул и привязан к большому колесу. Ещё и ещё, Эдвин. Большое колесо повернётся, только если ты его повернёшь, и только если ты его повернёшь, будут лететь камни. Ещё и ещё, Эдвин. Ещё и ещё, ещё и ещё — вокруг телеги.

— Зачем мне крутить колесо, матушка? — спросил мальчик, но его ноги уже принялись обходить телегу.

— Потому что ты — мул, Эдвин. Круг за кругом. Вот треск ударов. Не будешь крутить колесо, и он прекратится. Крути его, Эдвин. Ещё и ещё. Ещё и ещё.

И он последовал её приказу, держась за телегу и перебирая руками, чтобы продолжать движение. Сколько раз он обошёл вокруг? Сто? Двести? Он то и дело видел то таинственный земляной холмик в одном из углов, то дохлую ворону с ещё не осыпавшимися перьями в другом — там, где на пол амбара падала узкая полоска солнечного света. Два эти зрелища — земляной холмик и дохлая ворона — снова и снова возникали перед ним в полутьме. Он громко спросил: «Тётя действительно меня прокляла?» — но ответа не последовало, и Эдвин подумал было, что мать ушла. Но потом он снова услышал её голос: «Выполняй свой долг, Эдвин. Ты мул. Останавливаться рано. Всё в твоих руках. Если остановишься, остановится и шум. Так зачем его бояться?»

Иногда он обходил вокруг телеги три или даже четыре раза, не слыша ни единого резкого удара. Но потом, словно чтобы возместить пропущенное, раздавалось сразу несколько, и крики снаружи брали новую высоту.

— Где вы, матушка? Всё ещё странствуете?

Ответа не последовало, но через несколько оборотов она сказала:

— Я дала тебе братьев и сестёр, Эдвин, много-много. Но ты заботься о себе сам. Так что найди силы меня отыскать. Тебе двенадцать лет, ты уже почти взрослый. Ты один стоишь четырёх-пяти сильных сыновей. Найди силы и спаси меня.

Вяз покачнулся под очередным порывом ветра, и Эдвину подумалось, а не в этом ли амбаре, где его заперли, прятались жители, когда в деревню пришли волки? Старик Стеффа часто рассказывал ему эту историю.

— Ты тогда был ещё совсем мал, парень, наверное, слишком мал, чтобы что-то запомнить. Три волка средь бела дня спокойно зашли прямо в деревню. — Тут голос Стеффы наполнялся презрением. — И вся деревня в страхе попряталась. Некоторые мужчины были в поле, это правда. Но и здесь оставалось порядком. Они схоронились в молотильном амбаре. Не только женщины с детьми, но и мужчины тоже. Они уверяли, что у волков странные глаза. Лучше с ними не связываться. И волки взяли всё, что им вздумалось. Задрали кур. Загрызли коз. А деревня всё пряталась. Кто-то по домам. Большинство в амбаре. Меня, калеку, оставили там, где я сидел, в тачке, изувеченными ногами наружу, рядом с канавой у дома госпожи Миндред. Волки затрусили в мою сторону. «Идите, съешьте меня, — сказал я, — я не стану прятаться от вас в амбаре». Но до меня им дела не было, и я смотрел, как они проходят мимо, задевая своим мехом мои бесполезные ноги. Они взяли всё, что пожелали, а эти храбрецы выползли из укрытий, только выждав как следует после их ухода. Три волка средь бела дня, и не нашлось ни одного мужчины, чтобы дать им отпор.

Нарезая круги вокруг телеги, он думал о рассказе Стеффы.

— Вы всё ещё странствуете, матушка? — ещё раз спросил он, и снова безответно. Когда она наконец отозвалась, ноги у него уже стали уставать и его порядком тошнило от созерцания земляного холмика и дохлой вороны. «Довольно, Эдвин. Ты хорошо потрудился. Теперь, если хочешь, зови своего воина. Положи этому конец».

Эдвин выслушал эти слова с облегчением, но продолжал кружить вокруг телеги. Чтобы позвать Вистана, требовалось огромное усилие. Следовало возжелать его прихода всем сердцем, так же, как накануне вечером.

Но силы откуда-то взялись, и, почувствовав, что воин скоро придёт, Эдвин замедлил шаг — ведь даже мулов под конец дня шибко не погоняют — и с удовлетворением отметил, что шум ударов становится всё реже. Но только после того, как тишина продлилась достаточно долго, он наконец остановился и, прислонившись к борту телеги, принялся восстанавливать дыхание. Потом дверь амбара отворилась, и за ней на ослепительном солнце возник воин.

Вистан вошёл внутрь, оставив дверь широко открытой, словно чтобы продемонстрировать презрение к каким бы то ни было враждебным силам, которые ещё недавно бурлили снаружи. Благодаря этому на полу образовался большой светлый прямоугольник, и, когда Эдвин огляделся, телега, такая внушительная в темноте, показалась ему жалкой развалиной. Сразу ли Вистан назвал его юным другом? Эдвин не мог сказать наверняка, но он хорошо помнил, что воин подвёл его к островку света, поднял рубашку и внимательно осмотрел рану. Потом Вистан выпрямился, осторожно оглянулся и тихо сказал:

— Ну, мой юный друг, ты сдержал обещание, которое дал мне вчера вечером? Про свою рану?

— Да, сэр. Я сделал так, как вы сказали.

— Ты никому не сказал, даже своей тётушке?

— Никому, сэр. Даже когда все поверили, что это укус огра, и возненавидели меня из-за него.

— Пусть они и дальше в это верят, мой юный друг. Если они узнают правду о том, как ты его получил, будет в десять раз хуже.

— Но как же быть с моими двумя дядьями, которые пришли с вами, сэр? Разве они не знают правду?

— Твоим дядьям, как они ни храбрились, стало слишком дурно, чтобы войти в лагерь огров. Поэтому хранить тайну нужно только нам двоим, и, как только рана заживёт, никому уже не будет до неё дела. Держи её в чистоте и не смей расчёсывать, ни ночью, ни днём. Понятно тебе?

— Понятно, сэр.

Раньше, когда они все карабкались вверх по склону и Эдвину пришлось остановиться, чтобы подождать стариков-бриттов, он попытался вспомнить, как получил эту рану. Тогда, посреди колючего вереска, с Вистановой кобылой, которую ему приходилось удерживать под уздцы, собраться с мыслями не получилось. Но сейчас, стоя в ветвях вяза и глазея вниз на крошечные фигурки на мосту, Эдвин обнаружил, что вспоминает промозглый воздух и кромешную тьму, резкий запах медвежьей шкуры поверх маленькой деревянной клетки, как при каждом толчке ему на голову и плечи падали крошечные жучки. Он вспомнил, как устраивался поудобнее и хватался за расшатанную решётку, чтобы его не швыряло из стороны в сторону, когда клетку волочили по земле. Потом всё затихало, и он ждал, когда снимут медвежью шкуру, чтобы внутрь ворвался холодный воздух и чтобы он смог рассмотреть хоть что-нибудь в свете горевшего рядом костра. Потому что в ту ночь так происходило уже дважды, и повторение притупило страх. Ещё он вспомнил вонь огров и злобную маленькую тварь, бросавшуюся на хлипкие прутья клетки, вынуждая Эдвина изо всех сил вжиматься в заднюю стенку.

Тварь двигалась так быстро, что её было трудно как следует рассмотреть. У него сложилось впечатление, что размером и формой она походила на петушка, но без клюва и перьев. Она наносила удары зубами и когтями, испуская беспрестанные пронзительные крики. Эдвин доверял защите деревянных прутьев от зубов и когтей, но иногда тварь случайно задевала клетку хвостом, и тогда его положение казалось ему куда более ненадёжным. Хорошо, что тварь — как предполагал Эдвин, ещё детёныш — пока не подозревала о силе собственного хвоста.

Хотя тогда эти нападения казались Эдвину бесконечными, теперь он думал, что проходило не так много времени, прежде чем тварь оттаскивали за поводок. Потом на мальчика тяжело падала медвежья шкура, и ему приходилось хвататься за прутья, пока клетку перетаскивали на новое место.

Сколько раз пришлось это вытерпеть? Всего раза два или три? А может, десять или двенадцать? А может, он уснул после первого раза, несмотря на такие условия, и остальные нападения ему приснились?

Потом, в последний раз, медвежью шкуру не сдёргивали очень долго. Он ждал, слушая пронзительные крики твари, звучавшие то в отдалении, то очень близко, и рык, который издавали огры, разговаривая друг с другом, и понимал, что на этот раз что-то должно пойти по-другому. Именно в те минуты жуткого ожидания он взмолился о спасителе. Он исторг эту просьбу из самой глубины своего существа, поэтому получилось что-то вроде молитвы, и стоило ей обрести форму в его сознании, как он почувствовал, что она будет услышана.

В эту самую минуту клетка задрожала, и Эдвин понял, что вся её передняя часть с защитной решёткой оказалась сдвинута в сторону. Он отшатнулся было назад, но медвежью шкуру уже сдёрнули, и свирепая тварь набросилась на него. Сидя на полу, Эдвин инстинктивно поднял ноги, чтобы отбросить её пинком, но тварь оказалась проворной, и ему пришлось отбиваться от неё кулаками и локтями. Ему даже подумалось было, что тварь его одолела, он на секунду закрыл глаза, а когда снова открыл, увидел, что его противник хватает когтями воздух, а поводок оттаскивает его назад. Тут ему представилась редкая возможность рассмотреть тварь как следует, и он убедился, что первое впечатление оказалось неверным: она походила на ощипанного цыплёнка, но с головой змеи. Тварь снова бросилась вперёд, и Эдвину снова пришлось отбиваться изо всех сил. Потом совершенно внезапно передняя стенка вернулась на место, и медвежья шкура снова погрузила его во тьму. И только несколько мгновений спустя, скрючившись в тесной клетке, он почувствовал покалывание в левом боку под самыми рёбрами и нащупал липкую влагу.

Эдвин понадёжнее упёрся ногами в вяз и, высвободив правую руку, осторожно дотронулся до раны. Боль окончательно притупилась. Когда они взбирались вверх по склону, грубая ткань рубашки иногда заставляла его поморщиться, но, когда он не двигался, как теперь, то почти ничего не чувствовал. Даже утром в амбаре, когда воин осматривал рану на свету из дверного проёма, она казалась всего лишь скоплением крошечных проколов на коже. Ранка была поверхностной, ему часто случалось получать и похуже. Однако сколько же от неё произошло неприятностей, а всё потому, что люди вообразили, что это — укус огра. Дай он твари отпор получше, возможно, вообще удалось бы избежать каких-либо ран.

Но Эдвин знал, что ему нечего стыдиться за то, как он перенёс выпавшее ему испытание. Он ни разу не вскрикнул от ужаса и не стал молить огров о пощаде. После первой атаки мелкой твари, которая застала его врасплох, Эдвин встречал её с высоко поднятой головой. Более того, ему хватило присутствия духа понять, что эта тварь — ещё детёныш, которого ему вполне под силу напугать, так же, как обычно отпугивают расходившуюся собаку. Поэтому Эдвин выпучил глаза и попытался смутить её взглядом. Он знал, что за это его настоящая мать особенно гордилась бы им. Более того, ему стало ясно, что нападение твари утратило ярость после первых бросков, и теперь Эдвин всё больше контролировал схватку. Он снова вспомнил, как тварь хватала когтями воздух, и ему стало казаться, что она не столько рвалась продолжить бой, сколько всего-навсего билась в панике на душащем её поводке. В общем, вполне вероятно, что огры присудили победу в схватке Эдвину, и именно поэтому всё и закончилось.

— Я наблюдаю за тобой, мальчик, — говаривал старик Стеффа. — В тебе есть что-то особенное. Однажды ты встретишь того, кто обучит тебя мастерству под стать твоей воинской душе. И тогда ты будешь внушать настоящий страх. Уж ты-то не станешь отсиживаться в амбаре, покуда по деревне беспрепятственно бродят настоящие волки.

И вот так оно и случилось. Выбор воина пал на него, и они вместе отправятся выполнять какое-то поручение. Но в чём оно заключалось? Вистан ничего толком не объяснил, сказав только, что король в далёком болотном крае ждёт не дождётся вестей о том, что оно благополучно выполнено. И зачем идти с этими двумя стариками-бриттами, которым на каждом повороте требуется передышка?

Эдвин внимательно посмотрел вниз. Бритты обсуждали с воином что-то серьёзное. Старуха оставила попытки уговорить мальчика слезть, и теперь все трое наблюдали за солдатами на мосту, прячась за двумя гигантскими соснами. С высоты своего наблюдательного пункта Эдвин увидел, что всадник снова вскочил на лошадь и замахал руками. Потом трое солдат отошли от всадника, и тот, развернув коня, взял с места в карьер и поскакал прочь от моста, обратно под гору.

Эдвин уже задавался вопросом, почему воин так не хотел оставаться на главной горной дороге, настаивая, чтобы срезать путь по крутому склону долины, теперь ему стало ясно, что он хотел избежать встречи со всадниками, вроде того, какого они только что видели. Но, судя по всему, теперь у спутников не было иной возможности продолжить путь, кроме как спуститься на дорогу и перейти по мосту у водопада, а солдаты всё ещё были там. Удалось ли Вистану из своего укрытия внизу, на земле, увидеть, что всадник уехал? Эдвину хотелось сообщить воину о таком развитии событий, но он поостерёгся кричать с дерева, чтобы звук не долетел до солдат. Придётся слезть и предупредить Вистана. Возможно, воин колебался, стоит ли вступать в схватку, пока ему угрожали четверо потенциальных противников, но теперь, когда у моста осталось только трое, он сочтёт, что расклад в его пользу. Будь они с воином только вдвоём, то, конечно же, уже давно вышли бы к солдатам, но Вистан наверняка осторожничал из-за присутствия пожилых супругов. Нет сомнений, у Вистана была веская причина взять их с собой, и до сих пор они были добры к Эдвину, но всё равно товарищи из них были никчёмные.

Ему снова вспомнилось перекошенное лицо тётки. Да, тогда она принялась выкрикивать ему проклятья, но теперь это не имело никакого значения. Потому что он стал воином и странствует, совсем как его настоящая мать. Кто поручится, что он её однажды не встретит? Она будет так им гордиться, когда увидит его бок о бок с воином. И мужчины, которые будут с ней, затрепещут.

Глава 5

Потратив почти всё утро на тяжкий подъём, наши путники обнаружили, что путь им преградила бурная река. Поэтому они немного спустились через окутанный тайной лес, чтобы выйти на основную горную дорогу, которая, как они рассудили, обязательно приведёт к мосту на другой берег.

Насчёт моста путники оказались правы, но, увидев рядом с ним солдат, решили переждать в сосновом бору, покуда те не уйдут. Поначалу им казалось, что солдаты расположились там ненадолго, просто чтобы освежиться у водопада и напоить лошадей. Но время шло, а солдаты и не думали уходить. Они по очереди ложились на мосту на животы и, зачерпывая из реки, плескали на себя водой, или сидели, привалившись спинами к бревенчатым перилам, и играли в кости. Потом прибыл четвёртый — всадник, при виде которого все трое вскочили на ноги, — и зачитал им приказ.

Хотя обзор снизу и был похуже, чем у Эдвина с дерева, Аксель, Беатриса и воин, прячась за растительностью, прекрасно всё это разглядели, и, стоило всаднику ускакать прочь, вопросительно переглянулись.

— Они могут застрять тут надолго, — сказал Вистан. — А вы торопитесь в монастырь.

— Нам хотелось бы оказаться там к ночи, сэр, — ответил Аксель. — Говорят, что по тем землям бродит дракониха Квериг, и только дурак станет разгуливать там в потёмках. Как думаете, что это за солдаты?

— С такого расстояния разобрать нелегко, сэр, и я мало знаком с местной одеждой. Но, думаю, это бритты, подданные лорда Бреннуса. Госпожа Беатриса может меня поправить.

— Мои старые глаза не видят так далеко, но, думаю, вы правы, мастер Вистан. На них чёрные одежды, какие я часто видела на людях лорда Бреннуса.

— Нам нечего от них скрывать, — сказал Аксель. — Если мы объясним, кто мы и куда идём, нас отпустят с миром.

— Я тоже в этом уверен, — сказал воин и замолчал, пристально глядя вниз на мост. Солдаты уселись обратно, явно намереваясь вернуться к игре. — Пусть так, — продолжил он, — но, если придётся идти по мосту под их надзором, разрешите мне кое-что предложить. Мастер Аксель, вы с госпожой Беатрисой пойдёте первыми и осторожно заведёте с ними разговор. Мальчик поведёт кобылу следом за вами, а я пойду рядом с ним — с отвисшей челюстью, как у придурковатого, и буду косить глазами в разные стороны. Вы скажете солдатам, что я немой и полоумный и что мы с мальчиком — братья, которых вам дали внаём в уплату долга. Меч с портупеей я спрячу в конской поклаже. Если его найдут, вам придётся сказать, что он ваш.

— Есть ли необходимость устраивать это представление, мастер Вистан? — полюбопытствовала Беатриса. — Солдаты частенько бывают грубы, но мы уже многих встречали, и ничего.

— Не сомневаюсь, госпожа. Но люди с оружием, да ещё вдали от своих командиров, большого доверия не вызывают. А я — чужеземец, которого они могут обсмеять и вызвать на бой забавы ради. Поэтому давайте позовём мальчика слезть с дерева и сделаем так, как я предложил.

* * *

Путники вышли из леса в стороне от моста, но солдаты тотчас же их увидели и вскочили на ноги.

— Мастер Вистан, — прошептала Беатриса, — боюсь, у нас не выйдет их обмануть. Кое-что по-прежнему выдаёт в вас воина, и что толку от вашей придурковатости.

— Я не искусен в притворстве, госпожа. Если поможете мне улучшить мою личину, буду рад вас выслушать.

— Дело в том, как вы ходите, сэр. У вас походка воина. Лучше делайте несколько маленьких шажков, а потом один большой, так, чтобы в любой миг можно было споткнуться.

— Спасибо, госпожа, совет хорош. Теперь же мне нужно замолчать, не то они увидят, что я не немой. Мастер Аксель, пусть ваши мудрые речи проведут нас мимо этих молодчиков.

Когда путники приблизились к мосту, шум воды, несущейся вниз по камням — под ногами трёх замерших в ожидании солдат, — значительно усилился, и Акселю померещилось в этом что-то зловещее. Он шёл впереди, прислушиваясь к ударам копыт по замшелой земле у себя за спиной, и резко остановился, когда они оказались на расстоянии оклика от солдат.

На солдатах не было ни кольчуг, ни шлемов, но о роде их занятий красноречиво свидетельствовали одинаковые чёрные туники с ремнями, идущими от правого плеча к левому бедру. Мечи были в ножнах, но двое солдат уже положили руки на рукояти. Один был маленького роста, коренастый и мускулистый, другой — юноша не многим старше Эдвина — тоже был невысок. Волосы у обоих были коротко острижены. Третий же солдат, наоборот, был высоким, с длинными седыми волосами, аккуратно прибранными, доходившими до плеч и перехваченными пущенным вокруг головы чёрным шнурком. Он разительно отличался от товарищей не только внешностью, но и манерой держаться, потому что когда те стояли, напрягшись, чтобы преградить путь на мост, он оставался на несколько шагов позади, лениво прислонившись к одной из опор моста и скрестив на груди руки, — будто слушал рассказы у ночного костра.

Навстречу путникам шагнул коренастый солдат, поэтому Аксель обратился к нему:

— Добрый день, господа. У нас нет дурных намерений, мы всего лишь хотим пройти с миром.

Коренастый солдат не ответил. По его лицу пробежала неуверенность, и он сверкнул на Акселя взглядом, в котором презрение смешивалось со страхом. Оглянувшись на юного солдата у себя за спиной, но не обнаружив ничего, что подсказало бы ему решение, коренастый снова уставился на Акселя.

Акселю пришло в голову, что случилось недоразумение: солдаты ждали совершенно другой отряд, и ещё не поняли, что ошиблись. Поэтому он сказал:

— Мы — простые крестьяне, сэр, держим путь в деревню нашего сына.

Коренастый солдат, понемногу приходя в себя, ответил Акселю излишне громким голосом:

— Кто твои спутники, крестьянин? Саксы, судя по их виду.

— Два брата, которые только что перешли под нашу опеку и которых нам придётся всему обучить. Видите же, один — ещё ребёнок, а второй — слабоумный немтырь, поэтому вряд ли от них будет много пользы.

Когда Аксель высказался, высокий седоволосый солдат, словно вдруг что-то вспомнив, оторвался от опоры моста и сосредоточенно наклонил голову. Тем временем коренастый сердито вглядывался за спины Акселя с Беатрисой. Потом, не снимая руки с рукояти меча, прошёл мимо них, чтобы рассмотреть остальных. Эдвин держал кобылу и смотрел на приближавшегося солдата безо всякого выражения. Вистан, напротив, громко хихикал себе под нос, вращая глазами и широко открыв рот.

Коренастый перевёл взгляд с одного на другого, словно ища разгадку. Судя по всему, в конце концов досада одержала верх. Он в бешенстве схватил Вистана за волосы и дёрнул.

— Некому подстричь тебе волосы, сакс? — крикнул он воину в ухо и дёрнул ещё раз, словно намереваясь поставить Вистана на колени. Вистан пошатнулся, но устоял на ногах, жалобно хныча.

— Он не может говорить, сэр, — сказала Беатриса. — Видите же, он дурак. Он не против грубого обращения, но славится норовом, который нам ещё предстоит укротить.

Пока жена говорила, едва заметное движение заставило Акселя обернуться обратно к солдатам, оставшимся на мосту. Тот из них, что был высок и сед, поднял руку, его пальцы уже почти сложились в указующий жест, но тут же обмякли, и жест получился бесцельным. Наконец он дал руке упасть окончательно, только порицание во взгляде никуда не делось. Наблюдая за происходящим, Аксель вдруг почувствовал, что понял или даже распознал, что только что произошло с седоволосым солдатом: с его губ уже готов был сорваться гневный выговор, но он вовремя вспомнил, что не имеет над коренастым товарищем никакой официальной власти. Аксель был уверен, что где-то, когда-то он сам пережил нечто подобное, но отогнал эту мысль и сказал примирительным тоном:

— Должно быть, вы очень заняты своими делами, господа, и мы сожалеем, что отвлекли вас. Если вы позволите нам пройти, мы тут же уйдём прочь.

Но коренастый продолжал мучить Вистана.

— Пусть покажет мне свой норов, раз он такой дурак! — прорычал он. — Давайте раззадорим его и узнаем, чего он стоит.

Наконец он отпустил Вистана и зашагал обратно, чтобы снова занять пост на мосту. Он сделал это молча, с разгневанным видом человека, совершенно позабывшего, что его разгневало.

От ревущего шума воды атмосфера казалась ещё напряжённее, и Аксель спросил себя, что бы сделали солдаты, повернись он и поведи своих спутников обратно в лес. Но в тот же миг седоволосый вышел вперёд, поравнявшись с первыми двумя солдатами, и впервые заговорил:

— Отец, в настиле сломано несколько досок. Может, для того мы здесь и стоим, чтобы предупреждать добрых людей вроде вас переходить мост осторожно, не то всех унесёт течением до самого подножия горы.

— Это очень любезно с вашей стороны, сэр. Мы пойдём осторожно.

— Что с вашей лошадью, отец? Пока она шла сюда, мне показалось, что она хромает.

— Она повредила копыто, но мы надеемся, что тут нет ничего серьёзного, хотя верхом на неё не садимся, как вы сами видите.

— Эти доски прогнили от брызг, потому мы и здесь, хотя мои товарищи считают, что нас привело сюда что-то ещё. Поэтому спрошу вас, отец, доводилось ли вам с вашей жёнушкой видеть в пути каких-нибудь чужестранцев?

— Мы сами здесь чужестранцы, сэр, — сказала Беатриса, — поэтому нам трудно судить, кто есть кто. Но за два дня пути мы не видели ничего необычного.

При виде Беатрисы взгляд седоволосого солдата смягчился и засиял улыбкой.

— Для женщины ваших лет путь до сыновней деревни не близок, госпожа. Разве не пристало вам больше жить с сыном там, где он сможет всякий день заботиться о вас, вместо того чтобы заставлять вас странствовать подобным образом, подвергаясь опасностям по дороге?

— Я хочу этого всем сердцем, сэр, и, когда мы встретимся, мы с мужем обязательно скажем ему об этом. Но мы с сыном уже очень давно не виделись, и нам остаётся только гадать, как он нас примет.

Седоволосый солдат продолжал ненавязчиво её рассматривать.

— Возможно, госпожа, вам не о чем беспокоиться. Я сам живу далеко от родителей и давно их не видел. Может быть, когда-то между нами и проскочили резкие слова, кто знает? Но если бы они назавтра отыскали меня, подобно вам, пройдя долгий путь, думаете, я не принял бы их с радостью в сердце? Мне неведомо, что за человек ваш сын, госпожа, но готов побиться об заклад, что он не сильно отличается от меня самого и что, стоит ему вас увидеть, как он заплачет от счастья.

— Благодарю за любезность, сэр, — ответила Беатриса. — Полагаю, что вы правы, и мы с мужем часто говорим то же самое, но услышать это от постороннего, да ещё от того, кто тоже живёт вдали от родительского дома, — приятно вдвойне.

— Продолжайте путь с миром, госпожа. И, если по дороге вам случится повстречать моих мать с отцом, идущих навстречу, будьте к ним добры и накажите им идти дальше, потому что их путь не будет напрасен. — Седоволосый посторонился, давая спутникам пройти. — И, пожалуйста, помните о хлипких досках. Отец, вам лучше перевести кобылу самому. Детям и юродивым это не под силу.

Коренастый, наблюдавший за происходящим с раздосадованным видом, всё же уступил прирождённой властности товарища. Повернувшись ко всем спиной, он, насупившись, облокотился на перила и принялся глядеть на воду. Младший солдат поколебался, но потом встал рядом с седоволосым, и они оба вежливо кивнули Акселю, который, поблагодарив их в последний раз, повёл кобылу через мост, прикрывая ей глаза, чтобы она не увидела обрыва.

* * *

Как только солдаты и мост исчезли из виду, Вистан остановился и предложил свернуть с большой дороги на узкую тропу, уходившую вверх по лесистому склону.

— У меня всегда было чутьё на лесные дороги. И я уверен, что эта тропа позволит нам прилично срезать. Кроме того, мы будем куда в большей безопасности подальше от такой дороги, как эта, которая кишит солдатами и разбойниками.

После этого воин какое-то время шёл впереди отряда, отбивая ветки колючего кустарника в стороны удачно найденной палкой. Сразу за ним следовал Эдвин, держа кобылу под уздцы и что-то ей нашёптывая, поэтому, когда по их следам проходили Аксель с Беатрисой, преодолеть тропу было уже гораздо проще. Но даже при этом короткий путь — если он действительно был коротким — становился всё тяжелее: деревья росли всё гуще, кряжистые корни и чертополох заставляли всматриваться перед каждым шагом. По своему обыкновению, Аксель с Беатрисой мало разговаривали во время ходьбы, но один раз, немного отстав от воина с мальчиком, Беатриса крикнула, обращаясь назад:

— Ты ещё там, Аксель?

— Да, принцесса, — Аксель и вправду был всего в нескольких шагах позади. — Не волнуйся, за этими лесами нет дурной славы, и до Великой Равнины отсюда далеко.

— Я тут подумала, Аксель. Наш воин — неплохой актёр. Его притворство даже меня могло бы обмануть, и он ни разу себя не выдал, даже когда тот грубиян стал дёргать его за волосы.

— Он сыграл на славу, согласен.

— Я тут думала, Аксель. Прошло уже много времени, как мы ушли из нашей деревни. Тебе не кажется, что это чудо, что нас отпустили, когда нужно ещё столько всего посадить и починить столько заборов и ворот? Думаешь, на наше отсутствие будут сетовать, когда в нас будет нужда?

— Нет сомнений, им будет нас не хватать, принцесса. Но мы ушли ненадолго, и священник понимает наше желание увидеться с сыном.

— Надеюсь, что так, Аксель. Мне бы не хотелось, чтобы пошли разговоры, будто мы ушли именно тогда, когда в нас больше всего нуждаются.

— Всегда найдётся кто-нибудь, кто так скажет, но достойные люди поймут, что это было необходимо, и будь они на нашем месте, то захотели бы того же.

Какое-то время они шли молча. Потом Беатриса снова заговорила:

— Ты ещё здесь, Аксель?

— Здесь, принцесса.

— Они были не правы, что забрали нашу свечу.

— К чему теперь вспоминать об этом, принцесса? И лето уже скоро.

— Я перебирала в памяти, как это было, Аксель. И мне подумалось, что, может быть, боль у меня появилась из-за того, что у нас не было свечи.

— О чём ты говоришь, принцесса? Как такое может быть?

— Мне кажется, это могла сделать тьма.

— Ступай осторожнее, впереди терновник. В таком месте лучше не падать.

— Я буду осторожна, Аксель, и ты тоже постарайся.

— Как темнота могла навлечь на тебя боль, принцесса?

— Помнишь, Аксель, прошлой зимой ходили разговоры про лешего, якобы его видели рядом с деревней? Нам-то самим он на глаза ни разу не попался, но говорили, что ему по нраву темнота. Мне кажется, что раз мы столько часов провели во тьме, он мог иногда заходить к нам, незаметно, прямо в нашу комнату, и навести на меня эту порчу.

— Принцесса, мы бы знали, если бы он зашёл, с темнотой или без. Даже в кромешной тьме мы бы услышали, как он двигается или дышит.

— Так вот, я думаю об этом, Аксель, и сдаётся мне, что прошлой зимой я иногда просыпалась ночью, когда ты крепко спал рядом, и мне казалось, что меня разбудил какой-то странный шум в комнате.

— Скорее всего, мышь или какая-то другая тварь, принцесса.

— Звук был совсем не таким, и мне помнится, что я слышала его не один раз. Так вот, я подумала об этом, и уверена, что он появился тогда же, когда впервые пришла боль.

— Ну, если даже это был леший, что из того, принцесса? Твоя боль — всего лишь ничтожное недомогание, а проделки той твари скорее шалость, чем зло, так же, как в тот раз, когда кто-то из озорной детворы подбросил в корзину госпожи Энид крысиную голову, просто чтобы посмотреть, как та станет метаться от ужаса.

— Твоя правда, Аксель. Скорее шалость, чем зло. Наверное, ты прав. Но всё равно, муж мой… — Она умолкла, протискиваясь между двумя древними стволами, напиравшими друг на друга, и продолжила: — Но всё равно, когда мы вернёмся, мне бы хотелось, чтобы по ночам у нас была свеча. Не желала бы я, чтобы этот леший или кто другой учинил нам что-нибудь похуже.

— Мы об этом позаботимся, не волнуйся, принцесса. Как только вернёмся, тут же поговорим со священником. Но монахи из монастыря дадут тебе мудрый совет про твою боль, и она не затянется надолго.

— Знаю, Аксель. Я не особенно о ней беспокоюсь.

* * *

Трудно сказать, прав ли был Вистан насчёт того, что тропа идёт напрямик, но, как бы то ни было, вскоре после полудня спутники вышли из леса обратно на большую дорогу. Дорога была изрезана колеями и местами заболочена, но теперь они могли идти свободнее, и со временем их путь стал суше и ровнее. Сквозь нависавшие сверху ветви пригревало солнце, и спутники шагали в приподнятом настроении.

Потом Вистан снова дал команду остановиться и указал на землю перед ними.

— Недалеко впереди нас едет одинокий всадник, — сказал он. И не успели наши путники пройти изрядное расстояние, как увидели впереди сбоку от дороги прогалину и поворачивавшую к ней свежую колею. Переглядываясь, они осторожно двинулись вперёд.

Когда прогалина открылась полностью, путники увидели, что она довольно большая: наверное, когда-то, в лучшие времена, кто-то надеялся построить здесь дом и окружить его фруктовым садом. Тропа, отходившая от главной дороги, хотя и заросла сорной травой, была проложена аккуратно, заканчиваясь большой круглой площадкой под открытым небом, если не считать огромного дуба с раскидистой кроной в центре. Оттуда, где они стояли, им удалось рассмотреть человека, сидевшего в тени дерева, привалившись спиной к стволу. Человек на секунду повернулся к ним в профиль, и стало видно, что на нём доспехи: из травы неподвижно и немного по-детски торчали две металлические ноги. Лицо его было скрыто растущими сквозь кору молодыми побегами, хотя можно было разглядеть, что шлема на нём нет. Рядом довольно щипала траву осёдланная лошадь.

— Назовитесь, кто вы есть! — крикнул человек из-под дерева. — Разбойников и воров я встречу с мечом в руке!

— Ответьте ему, мастер Аксель, — прошептал Вистан. — Давайте выясним, что у него на уме.

— Мы простые путники, сэр, — откликнулся Аксель. — Мы хотим всего лишь пройти с миром.

— Сколько вас? И я вроде слышу лошадь?

— Хромую, сэр. Не считая её, нас четверо. Мы с женой — престарелые бритты, и с нами безбородый мальчик и полоумный немтырь, которых нам передали их саксонские родичи.

— Тогда идите сюда, друзья мои! Я разделю с вами хлеб, ведь вам, верно, не терпится отдохнуть, а мне — насладиться вашим обществом.

— Пойдём к нему, Аксель? — спросила Беатриса.

— Думаю, стоит пойти, — сказал Вистан, прежде чем Аксель собрался с ответом. — Он нам не опасен, и, судя по его речи, это человек пожилой. Но всё равно давайте устроим то же представление, что и раньше. Я снова разину рот и буду водить глазами, как придурковатый.

— Но этот человек одет в доспехи и вооружён, сэр, — возразила Беатриса. — Вы уверены, что оружие будет у вас наготове, в конской-то поклаже с одеялами и горшками с мёдом?

— Хорошо, что мой меч спрятан от подозрительных взглядов, госпожа. Когда он мне понадобится, я разом его отыщу. Юный Эдвин будет держать поводья и присмотрит, чтобы кобыла не отходила от меня слишком далеко.

— Идите же сюда, друзья! — крикнул незнакомец, не меняя своей застывшей позы. — Бояться вам нечего! Я — рыцарь и тоже бритт. У меня оружие, да, но подойдите ближе и увидите, что я просто старый бородатый дурак. Меч и доспехи я ношу только по долгу перед своим королём и горячо любимым другом Артуром, который уже много лет как на небесах, и уж точно не меньше прошло с тех пор, как я в последний раз в гневе обнажал клинок. Вон там мой старый боевой конь Гораций. Ему приходится страдать под грузом всех этих железяк. Вы посмотрите на него: ноги скрючились, спина прогнулась. О, мне известно, как он страдает каждый раз, как я усаживаюсь в седло. Но у него доброе сердце, у моего Горация, и я знаю, что он никогда бы не согласился ни на что иное. Мы продолжим наше странствие именно так, в полном вооружении во имя нашего великого короля, и не остановимся, пока кто-то из нас не сможет сделать новый шаг. Идите друзья, не бойтесь!

Путники вышли на прогалину, и, подходя к дубу, Аксель увидел, что в рыцаре и вправду не было ничего угрожающего. Он оказался очень высоким, но Аксель предположил, что тело под доспехами худое, если не тощее. Доспехи были старые и ржавые, хотя рыцарь, без сомнения, прилагал все усилия, чтобы сохранить их в достойном виде. Туника, когда-то белая, носила следы неоднократной штопки. Из доспехов выглядывало добродушное морщинистое лицо, если бы не несколько длинных снежно-белых прядей, голову рыцаря можно бы было назвать совершенно лысой. Сидя на земле с раскинутыми ногами, он мог бы являть собой жалкое зрелище, но солнце, падавшее сверху сквозь ветви, расцвечивало его мозаикой света и тени, отчего казалось, что он восседает на троне.

— Бедный Гораций сегодня пропустил завтрак, потому что мы проснулись в скалистом месте. Потом же я гнал его всё утро, и, признаюсь, был я не в добром духе. Не давал ему остановиться. Его шаг замедлился, но я уже хорошо изучил его уловки и не поддаюсь на них. «Я знаю, что ты не устал!» — заявил я ему и немного пришпорил. Какие трюки он со мной выделывает, друзья, сил нет терпеть! Но вот он идёт всё медленнее и медленнее, и я, мягкосердный дурак, даже отлично зная, что он про себя смеётся, сдаюсь и говорю: ладно, мол, Гораций, остановись и поешь. И вот я сижу перед вами, снова дурак дураком. Идите, присоединяйтесь ко мне, друзья. — Он потянулся вперёд, при этом его доспехи жалобно скрипнули, и достал из лежавшего в траве мешка буханку хлеба. — Вот, с пылу с жару, его мне дали на мельнице, и ещё и часа не прошло. Идите сюда, друзья, садитесь рядом и разделите со мной хлеб.

Аксель поддержал Беатрису под руку, пока та усаживалась на узловатые дубовые корни, и сам сел между женой и старым рыцарем. Под чириканье птиц над головой он с благодарностью прислонился к замшелой коре, а переданный ему хлеб оказался мягким и свежим. Беатриса положила голову ему на плечо и ненадолго замерла — лишь её грудь то вздымалась, то опадала, — а потом тоже с наслаждением принялась за еду.

Но Вистан не сел. Похихикав и другими способами продемонстрировав старому рыцарю своё слабоумие, он отошёл в сторону, туда, где в высокой траве стоял Эдвин, держа под уздцы кобылу. Тогда Беатриса, покончив с хлебом, выпрямилась и обратилась к незнакомцу.

— Простите, что не поприветствовала вас раньше, сэр. Но рыцари нам нечасто встречаются, и ваше появление повергло меня в трепет. Надеюсь, что вы не обиделись.

— Ничуть, госпожа, и я рад вашему обществу. Ваш путь ещё долог?

— До деревни нашего сына ещё день пути, потому что мы пошли по горной дороге, чтобы посетить мудрого монаха в монастыре, который расположен здесь, в горах.

— А, святые отцы. Уверен, они будут рады вас принять. Прошлой весной они очень помогли Горацию, когда у него загноилось копыто, и я боялся, что ему не уцелеть. А несколько лет назад мне самому пришлось оправляться после падения, и их бальзамы оказались весьма пользительны. Но если вы хотите исцелить своего немтыря, боюсь, только Господь сможет вложить речь ему в уста.

С этими словами рыцарь взглянул на Вистана и обнаружил, что тот приближается к нему с лицом, совершенно потерявшим придурковатый вид.

— Позвольте удивить вас, сэр. Речь вернулась ко мне.

Старый рыцарь вздрогнул и, заскрипев доспехами, с гневным видом вопросительно обернулся к Акселю.

— Не вините моих друзей, сэр рыцарь. Они всего лишь сделали то, о чём я их упрашивал. Но теперь, когда причин вас бояться больше нет, я могу сбросить маску. Простите меня, пожалуйста.

— Я не в обиде, сэр, — ответил старый рыцарь, — потому что в нашем мире стоит блюсти осторожность. Но теперь скажите, кто вы, чтобы я тоже знал, что у меня нет оснований бояться вас.

— Моё имя Вистан, сэр, я из болотного края на востоке, странствую в этих местах по приказу своего короля.

— А… И впрямь далековато от дома.

— Далековато, сэр, и эти дороги вроде как должны быть мне незнакомы. Но на каждом повороте во мне словно пробуждается смутное воспоминание.

— Тогда, должно быть, сэр, вы уже бывали здесь раньше.

— Наверное, так и есть, я слышал, что был рождён не на болотах, а в краю, который лежит к западу отсюда. Тем больше мне повезло повстречать вас, сэр, ибо полагаю, что вы — сэр Гавейн из тех самых западных земель, о котором хорошо известно, что он странствует по этим местам.

— Гавейн я и есть, это верно, племянник великого Артура, который некогда мудро и справедливо правил этой страной. Много лет я прожил на западе, но теперь мы с Горацием странствуем где придётся.

— Если бы моё время принадлежало мне самому, я бы сегодня же помчался на запад, чтобы вдохнуть воздуха той страны. Но я обязан выполнить данное мне поручение и спешить обратно с подробным отчётом. Тем не менее это честь для меня — повстречать рыцаря великого Артура, да ещё и его родного племянника. Пусть я и сакс, но к его имени отношусь с почтением.

— Приятно слышать от вас такие речи.

— Сэр, раз речь так чудесно ко мне вернулась, я бы хотел задать вам один вопрос.

— Извольте.

— Этот джентльмен, который сидит подле вас, добрый господин Аксель, крестьянин из христианской деревни в двух днях пути отсюда. Он схожего с вами возраста. Сэр Гавейн, осмелюсь попросить вас, повернитесь и поглядите на него повнимательнее. Не доводилось ли вам уже видеть его лицо, пусть и много лет назад?

— Боже правый, мастер Вистан! — Беатриса, которую Аксель счёл было спящей, снова наклонилась вперёд. — Что это вы такое спрашиваете?

— У меня и в мыслях нет ничего дурного, госпожа. Сэр Гавейн родом из западных земель, вот и я подумал, что в прошлом он мог быть знаком с вашим мужем. Что в этом дурного?

— Мастер Вистан, — сказал Аксель, — с нашей первой встречи я заметил, что вы странно на меня посматриваете, и ждал случая, чтобы попросить разъяснений. За кого же вы меня принимаете?

Они втроём сгрудились под огромным дубом, и Вистан, до тех пор стоявший во весь рост, вдруг присел на корточки. Возможно, он сделал это, чтобы выглядеть более дружелюбно, но Акселю показалось, что воину просто захотелось поближе рассмотреть их лица.

— Пусть же сэр Гавейн сделает то, о чём я прошу, от него требуется лишь слегка повернуть голову. Считайте это детской забавой, если хотите. Умоляю, сэр, взгляните на того, кто сидит рядом с вами, и скажите, встречался ли он вам когда-нибудь в прошлом?

Сэр Гавейн усмехнулся и подался вперёд. Он был явно не против развлечься, словно его и вправду пригласили принять участие в детской игре. Но чем больше он вглядывался в лицо Акселя, тем больше менялось выражение его собственного лица, на котором появилось удивление и даже изумление. Старый рыцарь чуть ли не вжался в ствол дерева, и Аксель тут же инстинктивно отвернулся.

— Итак, сэр? — спросил Вистан, с интересом за ними наблюдая.

— Не думаю, чтобы мы с этим джентльменом встречались до сего дня, — ответил сэр Гавейн.

— Уверены? Годы многое могут скрыть.

— Мастер Вистан, — вмешалась Беатриса, — что именно вы ищете в лице моего мужа? Зачем просить о чём-то подобном этого любезного рыцаря, который ещё совсем недавно был для всех нас незнакомцем?

— Простите меня, госпожа. Эта страна пробуждает во мне столько воспоминаний, но каждое вроде беспокойного воробушка и в любой миг готово упорхнуть вместе с ветром. Лицо вашего мужа весь день сулило мне вернуть одно важное воспоминание, и, если уж совсем начистоту, потому-то я и предложил вам свою компанию, хотя я искренне желаю вам благополучно преодолеть эти дикие тропы.

— Но почему вы считаете, что познакомились с моим мужем на западе, если он всегда жил в здешних краях?

— Не забивай себе голову, принцесса. Мастер Вистан спутал меня с кем-то из давних знакомых.

— Наверное, друзья, так и есть! — заявил сэр Гавейн. — Мы с Горацием часто путаем людей с теми, чьи лица были нам знакомы в прошлом. «Посмотри, Гораций, — говорю ему я. — Там впереди, это же наш старый друг Тидир, а мы-то считали, что он пал в битве при Бадонском Холме»[5]. Потом мы подъезжаем ближе, и Гораций фыркает, словно хочет сказать: «Ну и дурак же ты, Гавейн, этот парень ему во внуки годится и вообще ничуть на него не похож!»

— Мастер Вистан, — сказала Беатриса, — скажите-ка мне вот что. Мой муж напоминает вам того, кого вы любили в детстве? Или того, кого боялись?

— Хватит уже об этом, принцесса.

Но Вистан, слегка покачиваясь на пятках, неотрывно смотрел на Акселя.

— Полагаю, того, кого я любил, госпожа. Потому что, когда сегодня утром мы встретились, моё сердце встрепенулось от радости. Но потом… — Воин снова молча посмотрел на Акселя, и по его глазам можно было подумать, что ему снится сон. Но тут его лицо помрачнело, и, снова встав во весь рост, он отвернулся. — Я не могу вам ответить, госпожа Беатриса, потому что и сам не знаю. Мне казалось, что совместное путешествие пробудит эти воспоминания, но пока этого не случилось. Сэр Гавейн, вам плохо?

И в самом деле Гавейн уже давно как-то обмяк, подавшись вперёд. Теперь он выпрямился и тяжело вздохнул.

— Ничуть, спасибо за заботу. Просто у нас с Горацием уже много ночей не было ни мягкой постели, ни достойного крова, и мы оба устали. В этом всё дело. — Он поднял руку и потёр себе лоб, хотя Акселю пришло в голову, что настоящей целью этого жеста было закрыться от глаз собеседника.

— Мастер Вистан, — произнёс Аксель, — раз уж мы заговорили начистоту, я, наверное, тоже кое-что у вас спрошу. Вы говорите, что приехали в наши края по поручению своего короля. Но зачем вы так рьяно стремитесь скрыть свою личность, путешествуя по стране, где уже давно воцарился мир? Если уж нам с женой и этим несчастным мальчиком выпало странствовать рядом с вами, мы хотели бы всё знать о нашем спутнике, в том числе и о том, кто его друзья и враги.

— Ваши слова справедливы, сэр. В этой стране и вправду царят мир и покой. Но я здесь — сакс, который едет по земле бриттов, и в этих краях правит лорд Бреннус, чьи солдаты дерзко бродят, где придётся, собирая в уплату податей зерно и скот. Я не ищу ненужных ссор. Потому и таюсь, сэр, и это сделает наш путь безопаснее.

— Возможно, мастер Вистан, вы и правы. Но на мосту я заметил, что солдаты лорда Бреннуса не просто убивают время, а поставлены там с какой-то целью, и если бы хмарь не замутила им разум, они бы допросили вас с большим пристрастием. Может ли быть так, сэр, что вы — враг лорда Бреннуса?

Вистан на миг задумался, следуя взглядом за одним из скрюченных корней, протянувшихся от дубового ствола прямо ему под ноги, где тот наконец нырял в землю. В конце концов воин снова подошёл поближе и на этот раз присел на жёсткую траву.

— Хорошо, сэр, расскажу вам всё без утайки. Мне вовсе не претит открыться перед вами и этим любезным рыцарем. У нас на востоке ходят слухи, что наши соплеменники-саксы в этих краях терпят от бриттов дурное обращение. Мой король, беспокоясь за сородичей, послал меня с поручением разузнать истинное положение дел. Вот кто я такой, сэр, и, пока моя лошадь не повредила копыто, я мирно ехал по своим делам.

— Понимаю ваше положение, сэр, — сказал Гавейн. — Мы с Горацием частенько оказываемся в саксонских землях и испытываем равную нужду соблюдать осторожность. Как же мне хочется тогда избавиться от доспехов и выдать себя за простого крестьянина. Но оставь мы где-нибудь эту груду железа, как нам её потом отыскать? Кроме того, даже если Артур и пал много лет назад, разве не в том наш долг, чтобы продолжать гордо носить его герб, выставляя на всеобщее обозрение? Так что мы едем в открытую, и, когда люди видят, что я — рыцарь Артура, рад вам сообщить, они провожают нас добрыми взглядами.

— Неудивительно, что вас тепло встречают в этих краях, сэр Гавейн, — заметил Вистан. — Но было ли бы оно так же в странах, где Артура когда-то считали заклятым врагом?

— Мы с Горацием встречаем тёплый приём имени нашего короля везде, где бы ни оказались, сэр, даже в тех землях, о которых вы говорите. Потому что Артур был так милостив к побеждённым, что вскоре те начинали любить его как своего родича.

Уже довольно давно — если быть точным, то с тех самых пор, как впервые прозвучало имя Артура, — Акселя не покидало какое-то неприятное назойливое чувство. И вот, слушая разговор Вистана со старым рыцарем, он поймал обрывок воспоминания. Обрывок был маленький, но это всё равно принесло ему облегчение, потому что теперь ему было о чём поразмыслить. Он вспомнил, как стоял внутри палатки, большой, какие обычно устанавливает армия рядом с полем боя. Была ночь, и повсюду мерцали свечи, а от дувшего снаружи ветра стены то опадали, то надувались. Он был не один. Вероятно, с ним было несколько человек, но он не мог вспомнить их лиц. Он, Аксель, был чем-то разгневан, но понимал, что гнев надо скрывать, по крайней мере до поры до времени.

— Мастер Вистан, — прозвучал рядом голос Беатрисы, — позвольте заметить, что в нашей собственной деревне среди самых уважаемых семей числятся несколько саксонских. И вы сами видели саксонскую деревню, откуда мы сегодня ушли. Люди там процветают, и, хотя порой им и приходится тяжко, страдают они от чудовищ, вроде тех, которых вы так храбро убили, а вовсе не от бриттов.

— Любезная госпожа говорит правду. Наш возлюбленный Артур установил прочный мир между бриттами и саксами, и, хотя до нас ещё доходят слухи о далёких войнах, здесь мы уже давно стали друзьями и соплеменниками.

— Всё, что я видел, подтверждает ваши слова, и мне не терпится принести радостные вести, хотя мне ещё предстоит побывать в землях за теми горами. Сэр Гавейн, не знаю, представится ли мне другая возможность задать этот вопрос человеку, обладающему вашей мудростью, поэтому позвольте сделать это сейчас. С помощью какого таинственного искусства ваш великий король вылечил шрамы войны, покрывавшие эти земли, да так, что сегодняшний путник едва увидит их знак или тень?

— Этот вопрос делает вам честь. Отвечу, что мой дядя был правителем, никогда не полагавшим себя превыше Господа, и всегда молился, чтобы тот указал ему путь. Поэтому побеждённые, как и те, кто сражался на его стороне, видели его справедливость и желали перейти под его корону.

— Всё равно, сэр, разве не странно, что человек называет братом того, кто ещё вчера убивал его детей? Но, похоже, Артуру удалось достичь именно этого.

— Вы уловили самую суть, мастер Вистан. Убивал детей, говорите. Но Артур всегда наставлял нас щадить невинных, попавших под железную поступь войны. Более того, он приказывал нам спасать и давать убежище, когда то было возможно, всем женщинам, детям и старикам, равно бриттам и саксам. На этом и зиждилось доверие, пусть вокруг и гремели битвы.

— В том, что вы сказали, есть правда, но это всё равно кажется мне невероятным чудом. Мастер Аксель, не кажется ли вам замечательным то, как Артур объединил эту страну?

— Мастер Вистан, сколько можно, — воскликнула Беатриса. — За кого вы принимаете моего мужа? Он ничего не знает о войнах!

Но все вдруг перестали её слушать, потому что Эдвин, отошедший обратно к дороге, что-то крикнул, а потом послышался быстро приближающийся стук копыт. Когда Аксель потом об этом думал, ему пришло в голову, что Вистана тогда действительно захватили мысли о прошлом, потому что воин, обычно всегда бывший начеку, едва успел вскочить на ноги, когда всадник уже въехал на прогалину и, с достойным восхищения мастерством осадив лошадь, перешёл на рысь и подъехал к огромному дубу.

Аксель тут же узнал высокого седоволосого солдата, который вежливо разговаривал с Беатрисой у моста. Седоволосый продолжал едва заметно улыбаться, но приближался к ним с обнажённым мечом, хотя и направив его вниз и положив рукоять на край седла. Он остановился там, откуда до дерева оставалось всего несколько конских шагов.

— Добрый день, сэр Гавейн, — сказал он с лёгким кивком.

Старый рыцарь, не вставая с места, бросил на вновь прибывшего презрительный взгляд:

— Что вы хотите сказать, сэр, тем, что подъезжаете к нам, обнажив меч?

— Простите меня, сэр Гавейн. Я хочу только расспросить ваших товарищей. — Он взглянул сверху вниз на Вистана, который снова шамкал челюстью и хихикал себе под нос. Не сводя глаз с воина, солдат прокричал: — Мальчик, не смей подводить лошадь! — Потому что Эдвин действительно приближался вместе с Вистановой кобылой. — Слушай меня, парень! Отпусти поводья и подойди сюда, встань передо мной вместе со своим полоумным братом. Парень, я жду.

Эдвин, без сомнения, понял если не сами слова, то требование солдата, потому что отпустил кобылу и подошёл к Вистану. Пока он шёл, солдат слегка изменил положение своей лошади. Заметив это, Аксель тут же понял, что солдат поддерживает определённый угол и расстояние между собой и объектами своего наблюдения, что в случае внезапной схватки дало бы ему огромное преимущество. Прежде голова и шея собственной лошади тут же бы помешали солдату как следует занести меч, если иметь в виду место, где сидел Вистан, давая последнему драгоценное время либо спугнуть лошадь, либо отскочить туда, куда едва доставал его меч, и где сила его удара была бы ограничена, потому что его пришлось бы заносить через тело. Но небольшое изменение в положении лошадиного корпуса сделало нападение на всадника верным самоубийством для безоружного, каким и был Вистан. Новая позиция солдата явно принимала в расчёт Вистанову кобылу, стоявшую без привязи недалеко у него за спиной. Теперь Вистан не мог подбежать к лошади, не сделав большой крюк, чтобы не попасть под меч всадника, и наверняка его пронзил бы удар в спину, прежде чем он успел бы достичь цели.

Аксель заметил всё это, испытывая восхищение стратегическим мастерством солдата, к которому примешивалось смятение, вызванное пониманием, зачем это мастерство было проявлено. Когда-то давно Аксель тоже заставил лошадь шагнуть вперёд, выполняя неявный, но жизненно важный маневр, подстраиваясь под конного товарища. Что он делал в тот день? Они вдвоём, он и второй всадник, ждали, сидя в сёдлах, вглядываясь в даль бескрайней серой пустоши. Мгновением раньше лошадь его сотоварища была впереди, потому что Аксель помнил, как она размахивала перед ним хвостом, а он раздумывал, насколько это было вызвано животным рефлексом и насколько — жестоким ветром, дующим над пустынным ландшафтом.

Аксель отбросил эти странные мысли и с трудом поднялся, а потом помог подняться жене. Сэр Гавейн остался сидеть, словно прирос к подножию дуба, сердито глядя на вновь прибывшего. Потом рыцарь тихо попросил Акселя: «Сэр, помогите мне встать».

Чтобы поднять старого рыцаря на ноги, потребовались совместные усилия Акселя и Беатрисы, которые ухватили его за руки, но, когда он наконец выпрямился в полный рост, скрипнув доспехами, и расправил плечи, зрелище получилось впечатляющее. Однако сэр Гавейн явно решил ограничиться тем, что вперил в солдата угрюмый взгляд, поэтому в конце концов заговорил Аксель:

— Почему вы так обращаетесь с нами, простыми путниками? Разве вы не помните, как меньше часа назад допрашивали нас у моста?

— Я хорошо вас помню, отец. Хотя, когда мы виделись в прошлый раз, на нас, тех, кто охранял мост, пали странные чары, и мы позабыли, с какой целью были туда поставлены. Только сейчас, когда я снялся с караула и поскакал в лагерь, мне всё внезапно припомнилось. И я подумал о вас, отец, и о том, как вы все мимо нас проскользнули, и повернул лошадь, чтобы вас догнать. Мальчик! Я сказал, не двигаться! Стой рядом со своим придурковатым братом!

Эдвин, насупившись, вернулся к Вистану и вопросительно взглянул на воина. Последний продолжал тихо хихикать, из уголка рта у него текла струйка слюны. Его глаза дико вращались во все стороны, но Аксель догадался, что на самом деле воин старается как можно точнее оценить расстояние до своей собственной лошади и близость противника, с большой долей вероятности приходя к тем же выводам, что и Аксель.

— Сэр Гавейн, — прошептал Аксель, — если нас ждут неприятности, умоляю вас помочь мне защитить мою дорогую жену.

— Даю вам слово чести, сэр. Можете на меня положиться.

Аксель кивнул в знак благодарности, но седоволосый солдат уже слезал с лошади. И снова Аксель поймал себя на том, что восхищается мастерством, с каким тот это проделал. Когда солдат наконец оказался лицом к лицу с Вистаном и мальчиком, он снова был по отношению к ним на нужном расстоянии и под верным углом, более того, он держал меч так, чтобы лошадь служила ему щитом в случае внезапного нападения со спины.

— Я скажу вам, отец, что ускользнуло от меня в нашу прошлую встречу. Мы тогда только что получили сведения, что некий воин-сакс покинул некую деревню, расположенную поблизости, и ведёт с собой раненого парня. — Солдат кивнул на Эдвина. — Ни вы, ни эта добрая женщина не имеете к ним отношения. Мне нужны только этот сакс и его мальчишка. Говорите начистоту, и никто из вас не пострадает.

— Здесь нет никакого воина, сэр. И мы не хотим ссоры ни с вами, ни с лордом Бреннусом, который, полагаю, является вашим хозяином.

— Вы понимаете, о чём говорите, отец? Будете укрывать наших врагов, ответите, и ваш возраст не будет помехой. Ваши попутчики, немтырь и мальчишка, кто они такие?

— Как я уже говорил, сэр, их отдали нам в уплату долга вместо зерна и олова. Они будут год отрабатывать долг семьи.

— Вы уверены, что не ошибаетесь, отец?

— Сэр, не знаю, кого вы ищете, но эти бедные саксы здесь ни при чём. Вы впустую тратите на нас время, а враги ваши разгуливают на свободе.

Солдат выслушал внимательно — голос Акселя прозвучал неожиданно властно, и его уверенность явно поколебалась.

— Сэр Гавейн, что вам известно об этих людях?

— Они набрели на нас с Горацием, пока мы здесь отдыхали. Я уверен, что они — верные рабы Божьи.

Солдат ещё раз посмотрел в лицо Вистану.

— Полоумный немтырь, говорите? — Он сделал два шага вперёд и поднял меч, направив остриё Вистану в горло. — Но смерти он точно боится не меньше, чем мы.

Аксель понял, что солдат впервые допустил ошибку. Он подошёл слишком близко к противнику, и, хотя такой маневр был бы крайне опасен, теперь Вистан мог внезапно рвануть вперёд и схватить державшую меч руку, прежде чем та успеет нанести удар. Но Вистан продолжал хихикать, а потом глупо заулыбался стоявшему рядом Эдвину. Однако последний поступок солдата явно пробудил в сэре Гавейне гнев.

— Может, час назад они и были для меня незнакомцами, — прогремел он, — но я не позволю, чтобы их подвергали грубому обращению.

— Сэр Гавейн, вас это не касается. Попрошу вас помолчать.

— Как вы смеете разговаривать с рыцарем Артура подобным образом?

— Может ли быть так, — спросил солдат, не обращая внимания на сэра Гавейна, — что под маской этого придурка прячется воин? Раз у него нет оружия, разница невелика. Кем бы он ни был, мой клинок достаточно остёр.

— Да как он смеет! — бормотал сэр Гавейн себе под нос.

Седоволосый солдат, возможно, вдруг осознав свою ошибку, отступил на пару шагов назад, оказавшись на прежнем месте, и опустил меч на уровень пояса.

— Мальчик. Подойди ко мне.

— Он говорит только на саксонском языке, сэр, и очень застенчив.

— Ему нет нужды говорить, отец. Пусть только задерёт рубаху, и мы узнаем, тот ли он, кто ушёл с тем воином из деревни. Мальчик, подойди ближе.

Стоило Эдвину приблизиться, как солдат вытянул свободную руку. Последовала короткая борьба — Эдвин попытался вырваться, — но скоро рубашка была задрана, обнажив торс мальчика, и Аксель увидел чуть ниже рёбер небольшую припухлость, окаймлённую крошечными точками запёкшейся крови. Беатриса с Гавейном, каждый со своей стороны, подались вперёд, чтобы лучше её рассмотреть, но сам солдат, не желая спускать глаза с Вистана, не сразу взглянул на рану. Когда он всё же это сделал, ему пришлось резко повернуть голову, и в тот же миг Эдвин издал пронзительный визг — даже не визг, а нечто, напомнившее Акселю попавшую в капкан лису. Визг на мгновение отвлёк солдата, и Эдвин воспользовался возможностью вырваться. Только тогда Аксель понял, что визжал не мальчик, а Вистан и что в ответ на его визг кобыла, до тех пор вяло щипавшая траву, вдруг повернулась и бросилась прямо к ним.

Собственная лошадь солдата вздрогнула под ним в панике, усугубив его замешательство, и к тому времени, как он собрался с духом, Вистан был уже недосягаем для меча. Кобыла продолжала приближаться со страшной скоростью, и Вистан, делая обманное движение в одну сторону и двигаясь в другую, издал ещё один резкий клич. Кобыла сбросила шаг, перейдя на кентер[6], и оказалась между Вистаном и его противником, давая воину возможность, нисколько не напрягаясь, занять позицию в нескольких шагах от дуба. Кобыла сделала ещё один поворот, искусно следуя за хозяином. Аксель подумал, что Вистан намеревается вскочить на лошадь, когда та пробегала мимо, потому что он ждал её, подняв обе руки в воздух. Аксель даже успел увидеть, как воин потянулся к седлу, и тут кобыла на миг заслонила его, скрыв от глаз. Однако лошадь осталась без всадника, продолжив кентер к месту, где ещё недавно наслаждалась травой. Вистан стоял неподвижно, но уже с мечом в руке.

Беатриса сдавленно вскрикнула, и Аксель, обняв жену одной рукой, притянул её к себе. Стоявший по другую сторону сэр Гавейн коротко фыркнул, таким образом выражая одобрение маневру Вистана. Старый рыцарь, подняв ногу на выступающий высоко вверх дубовый корень и положив руку на колено, с живым интересом наблюдал за происходящим.

Седоволосый солдат повернулся к ним спиной, в чём у него, однако, не было выбора, потому что теперь ему пришлось стать лицом к Вистану. Аксель был удивлён, что солдат, всего минуту назад показавший выдержку и опытность, настолько потерял самообладание. Он взглянул на своего коня, в панике скакнувшего в сторону, словно ища у того одобрения, потом поднял меч остриём чуть выше плеча, обеими руками крепко ухватившись за рукоять. Аксель знал, что этот маневр был преждевременным и только утомит мышцы рук. Вистан, напротив, держался спокойно, как ни в чём не бывало, прямо как прошлой ночью, когда супруги впервые увидели его идущим на бой. Он медленно пошёл к солдату, остановившись в нескольких шагах от него, низко держа меч одной рукой.

— Сэр Гавейн, — позвал солдат изменившимся голосом, — слышу, вы встали у меня за спиной. Вы выступите со мной против врага?

— Я встал здесь, чтобы защитить эту любезную чету, сэр. Во всём остальном ваш спор меня не касается, как вы сами только что заявили. Возможно, вам этот воин и враг, но мне покуда нет.

— Этот человек — воин-сакс, сэр Гавейн, и он замыслил против нас недоброе. Помогите мне сразиться против него, потому что, как бы я ни рвался исполнить свой долг, если он — тот, кого мы ищем, из него во всех отношениях страшный соперник.

— Какой мне резон поднимать оружие на кого-то, просто потому что он мне не знаком? Это вы, сэр, нарушили наш покой своим грубым вторжением.

Повисло недолгое молчание. Потом солдат обратился к Вистану:

— Вы так и останетесь немтырем, сэр? Откройтесь же, прежде чем мы сойдёмся в бою!

— Меня зовут Вистан, сэр, и я — воин с востока, странствующий по этим землям. Похоже, лорд Бреннус хочет причинить мне вред, но вот по какой причине, мне не ведомо, потому что я еду мирно и по поручению своего короля. И, полагаю, вы намерены причинить вред этому невинному мальчику, но раз я разгадал ваш замысел, то теперь вынужден вас огорчить.

— Сэр Гавейн, — вскричал солдат, — ещё раз спрашиваю вас, придёте ли вы на помощь соплеменнику-бритту? Если этот человек — Вистан, то про него говорят, он в одиночку положил больше пятидесяти норманнов.

— Если от его руки пало пятьдесят свирепых воинов, какой вам прок в поединке от старого и усталого рыцаря, сэр?

— Умоляю, сэр Гавейн, мне не до шуток. Это дикарь, он может напасть в любую минуту. Я вижу это по его глазам. Говорю вам, он здесь, чтобы причинить зло всем нам.

— Скажите же, какое зло в том, что я мирно еду по вашей стране с одним-единственным мечом в поклаже, чтобы защищаться от диких зверей и разбойников. Если можете сказать, в чём моё преступление, говорите, потому что мне хотелось бы знать, в чём меня обвиняют, прежде чем наносить удар.

— Какое зло вы несёте, мне неведомо, сэр, но мне достаточно знать о желании лорда Бреннуса от вас избавиться.

— Значит, вины моей вы назвать не можете, но всё равно стремитесь меня убить.

— Сэр Гавейн, умоляю, помогите! Как бы свиреп он ни был, если нас будет двое и мы поведём бой со всем тщанием, есть надежда его победить.

— Сэр, позвольте напомнить, что я — рыцарь Артура, а не приспешник вашего лорда Бреннуса. Я не поднимаю оружие на незнакомцев из-за слухов или из-за того, что у них в жилах течёт иноземная кровь. И мне кажется, что и у вас нет достаточно веской причины выступать против него.

— Вы вынуждаете меня говорить, сэр, хотя сведения это секретные, которые человек моего скромного ранга не имеет права знать, хоть сам лорд Бреннус и заставил меня их выслушать. Этот человек пришёл в наши земли с поручением убить дракониху Квериг. Вот зачем он сюда пришёл!

— Убить Квериг? — Сэр Гавейн был по-настоящему потрясён. Он резко отошёл от дерева и уставился на Вистана, словно видел его впервые. — Сэр, это правда?

— У меня нет желания лгать рыцарю Артура, поэтому отвечу как есть. Вдобавок к заданию, о котором я уже рассказывал, мой король поручил мне убить дракониху, которая рыщет по этим землям. Но кто стал бы возражать против этого? Свирепый дракон представляет опасность для всех без разбора. Скажите мне, солдат, почему мой долг делает меня вашим врагом?

— Убить Квериг? Вы правда замышляете убить Квериг?! — Сэр Гавейн перешёл на крик. — Но, сэр, это дело доверено мне! Разве вы не знаете? Это дело доверил мне сам Артур!

— Сэр Гавейн, давайте поспорим об этом как-нибудь в другой раз. Позвольте мне заняться этим солдатом, который мнит меня и моих друзей врагами, когда мы просто хотим уйти с миром.

— Сэр Гавейн, если вы не придёте мне на помощь, боюсь, настал мой смертный час! Умоляю вас, сэр, вспомните, какое расположение питал лорд Бреннус к Артуру и его памяти, и поднимите оружие против этого сакса!

— Мастер Вистан, убить Квериг — это мой долг! У нас с Горацием есть хорошо продуманный план, как выманить её из логова, и помощь нам не требуется!

— Бросьте меч, сэр, — сказал Вистан солдату, — и я ещё смогу вас пощадить. Если нет, падёте на землю сами.

Поколебавшись, солдат ответил:

— Вижу, что я сглупил, понадеявшись одолеть вас в одиночку, сэр. Может, я и поплачусь за своё тщеславие. Но бросать меч, как трус, я не стану.

— По какому праву, — вскричал сэр Гавейн, — ваш король отдаёт вам приказ явиться сюда из чужих земель и узурпировать долг, предназначенный рыцарю Артура?

— Простите, сэр Гавейн, но вы уже столько лет убиваете Квериг, что за это время малые дети успели вырасти во взрослых мужчин. К чему гневаться на меня, если я могу сослужить этой стране службу и избавить её от злой кары?

— К чему гневаться, сэр? Вы и понятия не имеете, о чём говорите! Думаете, убить Квериг — такое простое дело? Она настолько же хитра, насколько свирепа! Своим безрассудством вы только разозлите её, и целая страна пострадает от её ярости, а ведь уже столько лет мы о ней почти ничего не слышим. С ней нужно обращаться с великой осторожностью, или горе невинным по всей стране! Почему, думаете, мы с Горацием выжидали так долго? Один неверный шаг, и последствия будут непоправимы!

— Тогда помогите же мне, сэр Гавейн! — вскричал солдат, уже не пытаясь скрыть страх. — Давайте вместе положим конец этой угрозе!

Сэр Гавейн озадаченно взглянул на солдата, словно на миг позабыл, кто это такой. Потом заговорил снова, и голос его звучал спокойнее:

— Я не стану помогать вам, сэр. Вашему хозяину я не друг, потому что опасаюсь его тёмных замыслов. И ещё опасаюсь того вреда, который вы намереваетесь причинить присутствующим здесь, на которых не должно возлагать вину, в какую бы интригу мы с вами ни впутались.

— Сэр Гавейн, я повис между жизнью и смертью, словно муха в паутине. Взываю к вам в последний раз и, пусть я и не до конца понимаю суть дела, умоляю вас подумать: зачем он пришёл в наши земли, если не для того, чтобы причинить нам вред?!

— Он внятно объясняет, с каким поручением явился сюда, и, хотя его неосмотрительные замыслы приводят меня в ярость, вряд ли этой причины достаточно, чтобы вместе с вами поднять на него оружие.

— Сражайся, солдат, — сказал Вистан почти примирительно. — Сражайся, и покончим с этим.

— Мастер Вистан, будет ли в том вред, — внезапно сказала Беатриса, — если позволить этому солдату убрать меч и отправиться восвояси? На мосту он говорил со мной по-доброму, вероятно, он не плохой человек.

— Сделай я, как вы просите, госпожа Беатриса, он принесёт вести о нас туда, откуда приехал, и вскорости наверняка вернётся с тридцатью солдатами или того больше. Тогда нам не придётся ждать пощады. Заметьте, он хочет погубить мальчика.

— Возможно, он согласится дать клятву не предавать нас.

— Госпожа, ваша доброта меня трогает, — вмешался седоволосый солдат, не спуская глаз с Вистана. — И я не такой мерзавец, чтобы бесчестно ею воспользоваться. Сакс говорит правду. Отпустите меня, и я сделаю так, как он сказал, потому что долг не позволит мне поступить иначе. Но я благодарен вам за добрые слова, и, если пришёл мой смертный час, с ними мне будет покойнее покидать этот мир.

— И ещё, сэр, — добавила Беатриса, — я не забыла вашу давешнюю просьбу про отца с матерью. Знаю, вы сказали это в шутку, и вряд ли нам доведётся их повстречать. Но если всё-таки доведётся, они узнают, как вам хотелось с ними свидеться.

— Госпожа, ещё раз примите мою благодарность. Но сейчас мне не время размягчать себе сердце подобными мыслями. Какую бы славу ни снискал мой противник, в поединке фортуна ещё может мне улыбнуться, и тогда вы можете пожалеть о том, что пожелали мне добра.

— Весьма возможно, — вздохнула Беатриса. — Тогда, мастер Вистан, вы должны постараться ради нас изо всех сил. Я отвернусь, потому что не нахожу ничего приятного в смертоубийстве. И прошу, велите юному мастеру Эдвину сделать так же, потому что, бьюсь об заклад, он только вашего приказа и послушается.

— Простите, госпожа, но я бы предпочёл, чтобы мальчик увидел всё своими глазами, как не раз приходилось и мне в его годы. Знаю, что он не дрогнет и не посрамит себя, увидев, что значит быть воином. — Вистан произнёс несколько фраз на саксонском, и Эдвин, прежде одиноко державшийся поодаль, подошёл к дереву и встал рядом с Акселем и Беатрисой. Казалось, что его зоркие глаза вообще не моргают.

Аксель слушал дыхание седоволосого солдата, которое становилось всё отчётливее, потому что теперь тот с каждым вдохом испускал глухой рык. Бросившись вперёд, он занёс меч высоко над головой, отчего его атака выглядела наивной и даже самоубийственной, но стоило ему поравняться с Вистаном, как он резко изменил направление и сделал ложный выпад влево, опустив меч на уровень бедра. С резким приступом жалости Аксель понял, что седоволосый солдат, зная, что выстоять в долгой схватке шансов у него мало, всё поставил на этот отчаянный маневр. Но Вистан его предвидел, а может, ему просто хватило чутья. Сакс ловко отступил в сторону и выхватил собственный меч, одним простым движением пронзив качнувшегося к нему противника. Солдат испустил звук, с каким ведро, упавшее в колодец, плюхается о воду, и лицом вперёд повалился наземь. Сэр Гавейн забормотал молитву, и Беатриса спросила:

— Всё кончено, Аксель?

— Кончено, принцесса.

Эдвин пристально смотрел на павшего, и выражение его лица почти не изменилось. Проследив за взглядом мальчика, Аксель увидел в траве потревоженную падением солдата змею, выползавшую из-под тела. Её чёрная кожа пестрела жёлтыми и белыми пятнами, и когда змея, быстро извиваясь по земле, выползла почти целиком, Аксель уловил мощный смрад человеческих внутренностей. Он безотчётно отступил в сторону, увлекая за собой Беатрису, на случай, если тварь вдруг нацелилась бы им на ноги. Но та продолжала ползти в их сторону, разделившись пополам, чтобы обогнуть куст чертополоха, как разделился бы ручей, обтекая камень, а потом вновь слилась в единое целое и подобралась ещё ближе.

— Пойдём отсюда, принцесса, — сказал Аксель, уводя её. — Дело сделано, и это к лучшему. Этот человек хотел нам зла, хотя я до сих пор и не понимаю, по какой причине.

— Позвольте мне просветить вас, насколько это в моих силах, мастер Аксель, — произнёс Вистан. Он чистил меч, положив его на землю, но теперь встал и направился к спутникам. — Это правда, саксы в этих краях живут в добрососедстве с вашим народом. Но дома до нас доходят слухи, что лорд Бреннус строит планы захватить здешние земли и объявить войну всем саксам, которые тут живут.

— До меня доходили те же слухи, сэр, — подтвердил сэр Гавейн. — В этом ещё одна причина, почему я не встал на сторону этого мерзавца, которому вы пустили кишки, точно выпотрошенной рыбе. Боюсь, лорд Бреннус — один из тех, кто намеревается нарушить великий мир, установленный Артуром.

— У нас дома слухов ещё больше. Поговаривают, что Бреннус принимает у себя в замке опасного гостя. Норманна, якобы владеющего искусством укрощать драконов. Мой король боится, что лорд Бреннус хочет захватить Квериг и заставить её сражаться на своей стороне. Воин из драконихи получился бы свирепый, и притязания Бреннуса не без оснований бы возросли. Вот почему меня послали уничтожить дракониху, прежде чем её свирепость обернётся против всех, кто противостоит лорду Бреннусу. Сэр Гавейн, вы, похоже, в ужасе, но я говорю как есть.

— Если я и в ужасе, то только потому, что ваши слова звучат правдиво. В молодости мне однажды пришлось сразиться с драконом, который был в рядах вражеской армии, и это было страшно. Мои товарищи, лишь мгновение назад алкавшие победы, окаменели от страха, стоило им его увидеть, а та тварь вдвое уступала Квериг в мощи и коварстве. Если заставить Квериг служить лорду Бреннусу, новые войны неминуемы. Однако надеюсь, она слишком дика для того, чтобы человек мог её укротить. — Он помолчал, взглянул на павшего солдата и покачал головой.

Вистан широким шагом подошёл туда, где стоял Эдвин, и, взяв мальчика за руку, осторожно повёл к трупу. Потом они какое-то время постояли бок о бок над телом солдата, Вистан что-то тихо говорил, иногда останавливаясь и заглядывая Эдвину в лицо, чтобы проверить его реакцию. Вот Вистанов палец прочертил в воздухе плавную линию, словно воин объяснял мальчику путь, проделанный его клинком. Всё это время Эдвин продолжал без выражения смотреть на павшего в бою.

Сэр Гавейн вдруг оказался рядом с Акселем.

— Очень печально, что это тихое место, дар Господень усталым путникам, осквернено кровью. Давайте похороним солдата побыстрее, прежде чем явится ещё кто-нибудь, и я отведу его лошадь в лагерь лорда Бреннуса, а заодно сообщу новость о том, что нашёл его после стычки с разбойниками и где друзьям искать его могилу. Вы же, сэр, — обратился он к Вистану, — возвращайтесь прямиком на восток. Бросьте думать о Квериг, потому что, уверяю вас, после того, что здесь сегодня говорилось, мы с Горацием удвоим усилия и уничтожим её. Теперь же пойдёмте, друзья, похороним павшего в земле, чтобы он смог спокойно вернуться к Создателю.

Часть вторая

Глава 6

Сон от Акселя ускользал, несмотря на всю усталость. Монахи предоставили им комнату под самой крышей, но, хотя отсутствие необходимости мириться с идущим от почвы холодом и приносило облегчение, ему никогда не удавалось выспаться над землёй. Ночуя при нужде в амбаре или конюшне, он зачастую забирался наверх, чтобы провести бессонную ночь, растревоженный зиявшей под ним пустотой. Или же его сегодняшнее ночное беспокойство было связано с сидевшими наверху в темноте птицами. Теперь птицы почти умолкли, но время от времени сверху слышался шорох или хлопанье крыльев, и Аксель ощущал потребность обвить руками спящую Беатрису, чтобы защитить её от вонючих перьев, медленно падающих сквозь воздух.

Когда вчера днём супруги вошли в келью, птицы уже были там. И разве он не почувствовал прямо тогда что-то зловещее в том, как эти вороны, чёрные дрозды и лесные голуби смотрят на них со стропил? Или это на его память лёг отсвет последующих событий?

Или, может, в бессоннице был виноват по-прежнему отдававшийся эхом по всему монастырю шум, виновником которого был Вистан, колющий дрова? Эти звуки не помешали Беатрисе легко погрузиться в сон, и на другом конце комнаты, положив голову на чёрный силуэт, который, как ему было известно, был столом, за которым они все ужинали накануне, тихо похрапывал Эдвин. А вот Вистан, насколько Аксель заметил, не спал вообще. Воин сидел в дальнем углу, дожидаясь, пока со двора под окнами не уйдёт последний монах, и ушёл в ночь. И вот теперь снова принялся за своё — несмотря на предупреждение отца Джонаса — стал колоть дрова.

Монахам потребовалось время, чтобы разойтись после собрания. Несколько раз Аксель уже готов был погрузиться в сон, но голоса внизу то и дело его будили. Иногда их было четыре, иногда пять, но всякий раз они были приглушены, а порой казались озлобленными или испуганными. Уже какое-то время снизу не слышалось никаких голосов, однако, снова погружаясь в дрёму, Аксель не мог избавиться от ощущения, что монахи так и остались у них под окном, и фигур в рясах было не одна или две, а десятки, и они молча стояли в лунном свете, слушая разносившийся по округе стук Вистанова топора.

Накануне, когда комнату ещё наполнял свет послеполуденного солнца, Аксель выглянул в окно и увидел, как ему показалось, всю монастырскую братию — больше сорока монахов, — в ожидании разбившуюся на группки по всему двору. Настроение среди них царило какое-то подозрительное, словно они стремились утаить свои речи даже от собственных собратьев, и Аксель видел, как они обмениваются недобрыми взглядами. Рясы у всех были из одинаковой коричневой материи, разве что то тут то там не хватало капюшона или рукава. Судя по всему, им не терпелось войти в большое каменное здание напротив, но что-то их удерживало, и накопившееся нетерпение было почти осязаемо.

Аксель продолжал смотреть во двор, и тут послышался шум, заставивший его ещё больше высунуться из окна и посмотреть вниз. Он увидел внешнюю стену здания, белёсая кладка которой на солнце отливала жёлтым, и врезанную в неё лестницу, которая шла от земли прямо к нему. Посередине лестницы находился монах — Аксель разглядел его макушку, — который держал в руках поднос с едой и кувшином молока. Монах остановился, чтобы удержать поднос, и Аксель с тревогой наблюдал за его маневром, зная, что ступени у лестницы стоптаны неровно и с внешней стороны нет перил, поэтому, идя по ней, нужно было всё время вжиматься в стену, чтобы не упасть на твёрдые булыжники. В довершение всего, поднимавшийся монах явно прихрамывал, но всё равно продолжал путь, медленно, но верно.

Аксель подошёл к двери, чтобы забрать у пришедшего поднос, но монах — отец Брайан, как он вскоре представился, — настоял на том, чтобы собственноручно донести его до стола.

— Вы — наши гости, поэтому позвольте мне услужить вам как подобает.

К тому времени Вистан с мальчиком уже ушли, и, возможно, стук их топоров уже висел в воздухе. Остались только Аксель с Беатрисой, они и уселись рядышком за деревянный стол и с благодарностью угостились хлебом, фруктами и молоком. Пока они ели, отец Брайан весело, иногда впадая в задумчивость, болтал о предыдущих монастырских гостях, о том, какая рыба ловится в близлежащих речках, о бродячей собаке, которая прожила с ними до прошлой зимы, пока не сдохла. Иногда отец Брайан, человек пожилой, но энергичный, вставал из-за стола и прохаживался по комнате, подволакивая больную ногу, не переставая болтать и время от времени подходя к окну, чтобы проверить, всё ли в порядке с его оставшимися внизу собратьями.

Тем временем птицы летали туда-сюда по чердаку у них над головой, и их перья то и дело планировали вниз, оседая на поверхности молока. Акселя одолевало искушение разогнать птиц, но он не поддавался ему из опасения, что монахи их почитают. И его крайне удивило, когда снаружи по лестнице застучали быстрые шаги и в комнату ворвался огромный монах с чёрной бородой и багровым лицом.

— Демоны! Демоны! — кричал он, свирепо глядя на балки. — Я утоплю их в крови!

У пришельца была соломенная кошёлка, и, запустив туда руку, он вытащил камень и запустил им в птиц.

— Демоны! Поганые демоны, демоны, демоны!

Когда камень рикошетом отлетел в пол, он бросил второй, а потом третий. Камни падали в стороне от стола, но Беатриса прикрыла голову обеими руками, и Аксель, поднявшись, направился к бородачу. Но отец Брайан добрался до него первым и схватил за руки.

— Брат Иразмус, умоляю! Остановись и успокойся!

К этому времени птицы с криками разлетелись во все стороны, и бородатый монах прокричал сквозь поднявшийся гомон:

— Я узнал их! Я узнал их!

— Брат, успокойся!

— Не смейте меня останавливать, отче! Это слуги дьявола!

— Они также могут быть и посланцами Господа, Иразмус. Мы этого ещё не ведаем.

— Я знаю, что они от дьявола! Загляните им в глаза! Как они могут быть от Господа, если смотрят на нас такими глазами?

— Иразмус, успокойся. У нас гости.

При этих словах бородатый монах заметил Акселя с Беатрисой. Сердито бросив на них пристальный взгляд, он обратился к отцу Брайану:

— К чему приводить в дом гостей в такое время? Зачем они сюда явились?

— Это просто добрые люди, которые проходили мимо, брат, и мы рады оказать им гостеприимство, каким всегда славились.

— Отец Брайан, вы глупец, что посвящаете чужаков в наши дела! Ведь они же следят за нами!

— Ни за кем они не следят, и им нет никакого дела до наших бед, у них своих по горло, даже не сомневайся.

Внезапно бородач выхватил ещё один камень и чуть было не запустил его, но отец Брайан вовремя ему помешал.

— Иразмус, возвращайся обратно и оставь кошёлку. Отдай-ка её мне. Негоже всюду таскать её с собой.

Бородач ускользнул от пожилого монаха и ревниво прижал кошёлку к груди. Отец Брайан, позволив Иразмусу одержать эту маленькую победу, подвёл его к порогу, и, когда тот повернулся, чтобы ещё раз свирепо глянуть на крышу, мягко вытолкал его на лестницу.

— Иразмус, иди. Внизу тебя ищут. Спускайся и смотри, не свались.

Когда монах наконец удалился, отец Брайан вернулся в комнату, разгоняя рукой парящие в воздухе перья.

— Приношу вам свои извинения. Он хороший человек, но наш образ жизни ему не подходит. Пожалуйста, садитесь за стол и с миром закончите трапезу.

— И всё же, отче, — заметила Беатриса, — тот брат может быть в чём-то и прав, говоря, что мы вторглись к вам в нелёгкое время. У нас нет никакого желания прибавлять вам хлопот, и, если вы позволите нам наскоро получить совет отца Джонаса, мудрость которого общеизвестна, мы отправимся восвояси. Нет ли ещё вестей, что нам можно с ним повидаться?

Отец Брайан покачал головой.

— Я ведь уже сказал, госпожа. Джонасу нездоровится, и аббат строго-настрого приказал, чтобы никто его не беспокоил, кроме тех, кому сам аббат даст разрешение. Зная о вашем желании встретиться с Джонасом и о том, сколько усилий вы приложили, чтобы сюда добраться, я с самого вашего прихода пытаюсь добиться аудиенции у аббата. Однако, как видите, вы пришли в неспокойное время, а теперь к аббату прибыл важный посетитель, что ещё больше задерживает наше собрание. Аббат только что вернулся к себе в кабинет, чтобы с ним побеседовать, и мы все его ждём.

Тут Беатриса, стоявшая у окна и наблюдавшая за спуском бородатого монаха по каменной лестнице, указала на что-то рукой.

— Отче, это не аббат ли там возвращается?

Подойдя к жене, Аксель увидел сухопарую фигуру, широким решительным шагом направлявшуюся в центр двора. Монахи, оборвав разговоры, потянулись к ней.

— Да, надо же, аббат вернулся. Теперь заканчивайте трапезу с миром. А что касается Джонаса, наберитесь терпения, потому что, боюсь, я не смогу сообщить вам решение аббата, пока собрание не закончится. Но обещаю, что не забуду и буду ревностно просить за вас.

Нет никаких сомнений, что тогда, как и теперь, по двору разносились удары воинова топора. Более того, Аксель отчётливо помнил, что, наблюдая за монахами, гуськом заходившими в здание напротив, спросил себя, слышит он одного рубщика или двоих, потому что второй удар следовал так быстро за первым, что было трудно определить, настоящий это звук или эхо. Теперь, лёжа в темноте и раздумывая об этом, Аксель был уверен, что Эдвин колол дрова бок о бок с Вистаном, равняясь на воина при каждом ударе. Похоже, мальчик уже успел поднатореть в колке дров. А ещё раньше, до того как они пришли в монастырь, он изумил спутников тем, как быстро у него получается копать землю парой плоских камней, случайно подвернувшихся под руку.

К тому времени Аксель уже перестал копать, уступив уговорам воина поберечь силы для восхождения к монастырю. Поэтому он стоял рядом с окровавленным телом солдата, охраняя его от слетавшихся на ветви птиц. Аксель помнил, как Вистан копал могилу мечом убитого, заметив, что ему не хочется тупить свой собственный ради такого дела. На что сэр Гавейн возразил: «Этот солдат умер с честью, не важно, каковы замыслы его господина, и для рыцарского меча не будет бесчестья выкопать ему могилу». Тем не менее оба остановились, с удивлением наблюдая за тем, как быстро продвигается Эдвин, пользуясь своими примитивными орудиями. Потом, вновь принявшись за работу, Вистан сказал:

— Боюсь, сэр Гавейн, лорд Бреннус не поверит вашему рассказу.

— Поверит, обязательно поверит, — возразил Гавейн, продолжая копать. — У нас с ним прохладные отношения, но он держит меня за честного дурака, неспособного на хитроумные небылицы. Я могу наплести ему, что солдат, истекая кровью у меня на руках, твердил о разбойниках. Вам такая ложь может показаться тяжким грехом, но я знаю, что Господь отнесётся к ней снисходительно, ведь она предназначена остановить дальнейшее кровопролитие. Я заставлю Бреннуса мне поверить. Но даже и так вам всё равно будет грозить опасность, поэтому стоит поспешить домой.

— Я и поспешу, сэр Гавейн, как только покончу со своим делом. Если копыто у моей кобылы не заживёт, возможно, я обменяю её на другую, потому что до болот путь неблизкий. Однако мне будет её жаль, потому что лошадь это редкая.

— Редкая, это верно! Увы, мой Гораций уже не может похвастать подобной резвостью, однако он часто приходит мне на подмогу, так же как ваша кобыла только что помогла вам. Лошадь редкая, и вам будет печально её потерять. Но как бы то ни было, скорость — важнее всего, поэтому отправляйтесь в путь и забудьте про своё дело. Драконихой займёмся мы с Горацием, так что у вас нет больше оснований о ней беспокоиться. В любом случае теперь, по здравом размышлении, мне стало ясно, что лорду Бреннусу никогда не удастся привлечь Квериг в свою армию. Это самое дикое и неукротимое из всех созданий, и тотчас опалит не только ряды неприятелей Бреннуса, но и его собственные войска. Сама мысль об этом нелепа. Так что больше не думайте об этом и поспешите домой, пока ваши враги не загнали вас в угол. — Поскольку Вистан продолжал копать, ничего не отвечая, сэр Гавейн спросил: — Так вы даёте мне слово, мастер Вистан?

— Насчёт чего, сэр Гавейн?

— Оставить мысли о драконихе и поспешить домой.

— Вам, видно, очень хочется, чтобы я это сказал.

— Я пекусь не только о вашей безопасности, сэр, но и о тех, на кого Квериг обратит свой гнев, если вы её потревожите. И что тогда станется с вашими попутчиками?

— Верно, безопасность друзей меня беспокоит. Я доеду с ними до самого монастыря, потому что негоже оставлять их без защиты в этих диких местах. А потом нам будет лучше расстаться.

— Значит, после монастыря вы отправитесь домой.

— Я отправлюсь домой, когда буду готов, сэр рыцарь.

Вонь, шедшая от внутренностей мертвеца, вынудила Акселя отступить на несколько шагов, и после этого он обнаружил, что видит сэра Гавейна с лучшего ракурса. Рыцарь стоял уже по пояс в земле, лоб у него покрылся испариной, и, возможно, именно поэтому черты его лица утратили привычное благодушие. Он смотрел на Вистана с откровенной враждебностью, пока тот продолжал копать, ни о чём не подозревая.

Беатрису расстроила смерть солдата. Пока копали могилу, она медленно вернулась обратно к огромному дубу и уселась в его тени, склонив голову. Акселю хотелось подойти и сесть рядом с ней, и, если бы не налетевшие вороны, он так бы и сделал. Теперь, лёжа в темноте, он тоже взгрустнул о погибшем. Ему вспомнилось, как любезен был к ним солдат на маленьком мосту, как вежливо он разговаривал с Беатрисой. Ещё Аксель вспомнил точность, с которой тот развернул лошадь, въехав на поляну. Что-то в его манере тогда показалось ему знакомым, и теперь, в ночной тиши, Акселю вспомнились холмистые пустоши, низко нависшее небо и отара овец, бредущая по вереску.

Аксель сидел верхом на лошади, и перед ним, также верхом, возвышался его товарищ, некто по имени Харви, обладатель грузного тела, вонь от которого была настолько сильна, что перебивала конскую. Они остановились посреди ветреной пустоши, потому что заметили какое-то движение вдалеке, и, как только стало ясно, что это не представляет угрозы, Аксель потянулся, выпрямив руки — они ехали уже долго, — и стал наблюдать за тем, как лошадь Харви машет хвостом из стороны в сторону, словно для того, чтобы помешать мухам усесться к ней на круп. Несмотря на то что лицо спутника в тот миг было от него скрыто, наклон его спины и вся его поза свидетельствовали о злости, которую пробуждал в нём вид приближавшихся. Оторвав взгляд от Харви, Аксель разглядел овечьи морды и движущихся меж ними четырёх человек — один ехал на осле, остальные шли пешком. Собак, похоже, не было. Аксель решил, что пастухи уже давно их заметили — силуэты двух всадников чётко вырисовывались на фоне неба, — но по тому, как медленно и настойчиво те двигались вперёд, нельзя было понять, терзает ли их дурное предчувствие. В любом случае эта длинная дорога через пустошь была единственной, поэтому пастухи смогли бы избежать встречи с ними, лишь повернув назад.

Отара приближалась, давая возможность разглядеть, что пастухи — все четверо, — хоть и не старики, но отличаются болезненностью и худобой. Это наблюдение повергло Акселя в отчаяние, потому что он знал, что вид пастухов только подогреет жестокость его спутника. Аксель подождал, пока отара окажется почти на расстоянии оклика, и заставил лошадь прибавить шагу, осторожно пристраиваясь к Харви с той стороны, где, как ему было известно, были обречены пройти пастухи с большей частью отары. Он постарался удержать свою лошадь на голову позади лошади спутника, чтобы у того не возникло сомнений в собственном старшинстве. Однако позиция Акселя защитила бы пастухов от внезапного удара кнутом или палицей, притороченной к седлу Харви. Со стороны этот маневр выглядел лишь демонстрацией товарищеского расположения, и в любом случае Харви не отличался достаточно острым умом, чтобы даже заподозрить истинное предназначение его действий. Аксель вспомнил, как его спутник рассеянно кивал, наблюдая за его перемещением, а потом отвернулся и снова вперил угрюмый взгляд вглубь пустоши.

Тогда Аксель так волновался за приближавшихся пастухов из-за того, что произошло накануне в саксонской деревне. Стояло солнечное утро, и случившееся потрясло Акселя не меньше, чем самих крестьян. Без предупреждения пришпорив лошадь, Харви принялся осыпать ударами людей, стоявших у колодца, чтобы набрать воды. Что тогда было в руках у Харви, кнут или палица? Тогда, на пустоши, Аксель пытался это вспомнить. Если бы Харви вздумал наброситься на проходивших пастухов с кнутом, то достал бы с большего расстояния, и ему не пришлось бы слишком напрягать руку, может, он даже посмел бы замахнуться через голову Акселевой лошади. Однако, выбери Харви палицу, занятая Акселем позиция вынудила бы его заставить лошадь полностью обойти Акселеву и частично развернуться перед нападением. Такой маневр показался бы его напарнику слишком нарочитым: Харви относился к числу тех, кто любит проявлять дикость легко и непринуждённо.

Теперь Аксель уже не помнил, спасла ли его предосторожность тех пастухов. Ему смутно припоминались беспечно бредущие мимо овцы, но воспоминание о самих пастухах непонятным образом смешалось с воспоминанием о нападении на крестьян у колодца. Что привело их тогда утром в ту деревню? Аксель помнил возмущённые крики, детский плач, враждебные взгляды и свою собственную ярость, не столько на самого Харви, сколько на тех, кто навязал ему подобного спутника. Их дело, если бы его удалось осуществить, несомненно, стало бы достижением исключительным и новым, настолько великим, что сам Господь счёл бы его шагом людей к себе навстречу. Но разве мог Аксель надеяться на успех с этим навязанным ему дикарём?

Мысли Акселя вернулись к седоволосому солдату и невнятному жесту, сделанному им на мосту. Видя, как его коренастый сотоварищ орёт и таскает Вистана за волосы, седоволосый начал было поднимать руку, сложив пальцы в указующий жест, и с его губ уже почти сорвалось замечание. И тут он позволил руке упасть. Аксель отлично понял, что испытывал седоволосый в те минуты. Потом солдат заговорил с Беатрисой с подчёркнутой вежливостью, и Аксель был ему за это благодарен. Ему вспомнилось выражение лица Беатрисы, с каким она стояла у моста, как его серьёзная сдержанность сменилась нежной улыбкой, которую он так любил. Этот образ наполнил его сердце нежностью и в то же время страхом. Достаточно было незнакомцу — от которого, скорее всего, исходила опасность — сказать пару добрых слов, и она уже готова поверить всем и каждому. От этой мысли Акселю стало тревожно и захотелось нежно провести по притулившемуся рядом плечу. Но разве она не всегда была такой? Разве в том числе не по этой причине она ему так дорога? И разве не прожила она столько лет без особенного для себя ущерба?

— Это точно не розмарин, сэр, — вспомнился Акселю голос Беатрисы, дрожащий от волнения. Он согнулся, вдавив колено в землю, потому что погода была ясной, а земля — сухой. Должно быть, Беатриса стояла позади него, потому что ему вспомнилась её тень, лежавшая перед ним на травяном ковре леса, пока он обеими руками раздвигал кустарник. — Это точно не розмарин, сэр. Где это видано, чтобы у розмарина были такие жёлтые цветы?

— Тогда я ошибся с названием, дева. Но я точно знаю, что это растение встречается повсеместно и не приносит несчастья.

— Вы и вправду такой знаток растений, сэр? Мать научила меня различать всё, что растёт в наших краях, однако то, что сейчас перед нами, мне незнакомо.

— Тогда это наверняка что-то чужеродное для этих мест и лишь недавно здесь появилось. Почему вы так расстроены, дева?

— Я расстроена, сэр, потому что это может быть растение, которого я боюсь с детства.

— Зачем страшиться растения, если только оно не ядовитое, да и тогда достаточно просто его не трогать. Однако же вы хватаете его руками, а теперь и меня побуждаете сделать то же самое!

— О, нет, сэр, оно не ядовито! По крайней мере не в том смысле, как вы имеете в виду. Мать однажды подробно описала одно растение и предупредила, что увидеть его в вереске — плохая примета для молодой девушки.

— Что за плохая примета, дева?

— Мне не достаёт смелости произнести это, сэр.

И с этими словами молодая женщина — потому что именно такой была тогда Беатриса — присела на корточки рядом с ним, отчего их локти на миг соприкоснулись, и доверчиво улыбнулась, глядя ему в глаза.

— Если увидеть его — такая плохая примета, разве доброе это дело — увести меня с дороги и заставить на него смотреть?

— О, для вас, сэр, ничего плохого! Только для незамужних дев. Таким мужчинам, как вы, несчастье приносит совершенно другое растение.

— Вам стоит сказать мне, как оно выглядит, чтобы я мог бояться его так же, как вы боитесь этого.

— Вам нравится смеяться надо мной, сэр. Но как-нибудь вы споткнётесь и обнаружите ту траву у себя под носом. Тогда и посмотрим, смешно вам будет или нет.

Он помнил, каким был на ощупь вереск, когда он провёл по нему рукой, помнил ветер в кронах высоких деревьев и присутствие молодой девушки. Может ли быть, чтобы тогда они впервые заговорили друг с другом? Они точно были знакомы, пусть и поверхностно, было просто невероятно, чтобы Беатриса так доверчиво вела себя с совершенно незнакомым человеком.

Снова раздался затихший было стук топора, и Акселю подумалось, что воин явно решил провести на улице всю ночь. Вистан казался спокойным и вдумчивым даже в бою, однако, возможно, его нервы не выдерживали напряжения, скопившегося за день и прошлую ночь, и работа помогала ему от этого напряжения избавиться. Но его поведение всё равно было странным. Отец Джонас специально предупредил, что дрова больше колоть не надо, однако тот снова принялся за своё, да ещё и посреди ночи. Раньше, когда они только пришли, это выглядело простой любезностью. Но теперь, как Аксель уже выяснил, у Вистана были свои причины махать топором.

— Дровяной сарай удобно расположен, — пояснил воин. — За работой нам с мальчиком удалось как следует понаблюдать за передвижениями монахов. Кроме того, относя дрова туда, где они требовались, мы вдоволь побродили по окрестностям, пусть некоторые двери и остались для нас закрытыми.

Аксель с Вистаном разговаривали, забравшись высоко на монастырскую стену, откуда открывался вид на окружающий лес. К тому времени монахи уже давно удалились на собрание, и над монастырём повисло безмолвие. За несколько мгновений до этого, оставив Беатрису дремать в келье, Аксель вышел на предзакатное солнце и по истёртым каменным ступеням взобрался туда, где стоял Вистан, глядя вниз на густую листву.

— Но зачем так себя утруждать, мастер Вистан? Уж не подозреваете ли вы в чём-нибудь этих добрых монахов?

Воин прикрыл глаза согнутой козырьком ладонью.

— Пока мы взбирались сюда по крутой тропе, я мечтал только свернуться в углу калачиком и уснуть. Однако сейчас, когда наш путь окончен, я не могу избавиться от ощущения, что здесь нас подстерегает опасность.

— Наверное, вы от усталости стали таким подозрительным, мастер Вистан. Здесь-то что вас тревожит?

— Пока ничего такого, на что я мог бы указать с уверенностью. Но подумайте сами. Когда я вернулся в конюшню, чтобы проведать кобылу, я услышал из соседнего стойла какие-то звуки. То есть второе стойло было отделено стеной, но я слышал, что там находится лошадь, хотя, когда мы только пришли сюда и я отвёл кобылу в конюшню, никакой лошади там не было. А когда я зашёл с другой стороны, то обнаружил, что дверь в то стойло заперта и на ней висит громадный замок, который можно открыть только ключом.

— Этому существует много невинных объяснений, мастер Вистан. Лошадь могла быть на пастбище, и её привели только недавно.

— Я спросил у одного из монахов ровно то же самое и выяснил, что они не держат лошадей, не желая излишне облегчать своё бремя. Похоже, что после нас сюда пожаловал ещё один гость, и он изо всех сил старается скрыть своё присутствие.

— Теперь, когда вы об этом сказали, я вспомнил, что отец Брайан упомянул о важном посетителе, прибывшем к аббату, и что это из-за него отложили общее собрание. Что они там обсуждают, неизвестно, и, скорее всего, это вовсе не имеет отношения к нам.

Вистан задумчиво кивнул:

— Может, вы и правы, мастер Аксель. Немного сна успокоит мои подозрения. Но я всё равно отправил мальчика побродить по округе, полагая, что ему естественное любопытство простят скорее, чем взрослому. Не так давно он вернулся и доложил, что слышал стоны в кельях, вон там, — Вистан повернулся и показал рукой, — словно человек страдает от боли. Мастер Эдвин прокрался внутрь и увидел перед закрытой кельей пятна крови, как засохшие, так и свежие.

— Любопытно, без сомнения. Однако если с кем-нибудь из монахов приключился несчастный случай, например, падение с этой самой лестницы, то из вашей тайны получается пшик.

— Согласен, у меня нет серьёзных оснований подозревать что-то дурное. Наверное, это воинское чутьё заставляет меня желать, чтобы меч мой висел у меня на поясе, а я больше не притворялся крестьянином. А может, вся причина моих страхов в том, что здешние стены шепчут мне о прошлом.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что не так давно здесь был никакой не монастырь, а горная крепость, отлично приспособленная для того, чтобы отражать натиск врага. Помните, по какой утомительной дороге мы поднимались наверх? Как петляла тропа, словно для того, чтобы нарочно нас вымотать? Взгляните вниз, видите, прямо над ней возвышается стена с бойницами? Оттуда защитники когда-то осыпали непрошеных гостей стрелами и камнями и поливали кипятком. Даже дойти до ворот уже было подвигом.

— Понятно. Восхождение было не из лёгких, это точно.

— Более того, мастер Аксель, готов биться об заклад, что когда-то эта крепость принадлежала саксам, потому что я вижу повсюду следы своих родичей, возможно, для вас незаметные. Взгляните, — Вистан указал вниз на мощённый булыжником двор, окружённый стенами. — Полагаю, что там располагались вторые ворота, намного массивнее первых, но невидимые для захватчиков, карабкающихся по склону. Они видели только первые ворота и бросали все силы на штурм, но те ворота были так называемым шлюзным затвором, вроде того, что сдерживает речной поток. Сквозь этот затвор намеренно пропускали некоторое количество вражеских солдат. Потом затвор закрывался, отсекая идущих следом. Те же, кто оказались заперты между воротами, вон на том пятачке, оставались в меньшинстве и, опять же, подвергались атаке сверху. Их убивали и запускали следующих. Теперь вы знаете, как всё было. Сегодня это место умиротворения и молитвы, однако не нужно вглядываться слишком пристально, чтобы увидеть кровь и страдания.

— Вы хороший следопыт, мастер Вистан, и от того, что вы мне показываете, меня кидает в дрожь.

— Ещё бьюсь об заклад, что здесь прятались семьи саксов, бежавшие отовсюду под защиту крепости. Женщины, дети, раненые, старики, недужные. Видите тот двор, где стояли монахи? Все, кроме самых слабых, собирались там, чтобы лучше слышать, как захватчики визжат между воротами, словно мыши в мышеловке.

— Не могу в это поверить, сэр. Они наверняка прятались бы внизу и молились о спасении.

— Только самые трусливые. Большинство вышло бы во двор или даже поднялось бы туда, где сейчас стоим мы с вами, с готовностью рискуя угодить под стрелу или копьё ради наслаждения агонией врагов.

Аксель покачал головой:

— Уж конечно, те, о которых вы говорите, не порадовались бы проливаемой крови, пусть даже вражеской.

— Напротив, сэр. Я говорю о людях, прошедших дорогу, полную жестоких лишений, видевших, как калечат и насилуют их детей и родных. Они достигли убежища лишь после долгих мучений, и смерть преследовала их по пятам. И вот на них наступает огромная армия. Крепость может продержаться несколько дней, возможно, даже неделю или две. Но они знают, что в конце концов будут зверски убиты. Они знают, что младенцы, которые спят у них на руках, скоро превратятся в окровавленных кукол, которых будут пинать по булыжникам. Знают, потому что уже видели это там, откуда бежали. Они видели, как враги орудуют огнём и мечом, как по очереди насилуют маленьких девочек, пока те лежат, умирая от ран. Они знают, что их ждёт, и именно поэтому так дорожат первыми днями осады, когда враг платит вперёд за то, что собирается сотворить. Другими словами, мастер Аксель, это месть, которой наслаждаются заранее те, кто не сможет вкусить её в надлежащий срок. Вот почему я говорю, сэр, что мои родичи-саксы стояли бы здесь, ликуя и аплодируя, и чем более жестокой была смерть, тем больше они радовались.

— Сэр, не могу поверить. Как можно так ненавидеть за то, что ещё не совершено? Добрые люди, которые некогда нашли здесь приют, до самого конца лелеяли бы надежду и без сомнений взирали бы на все страдания, как друзей, так и врагов, с жалостью и ужасом.

— Вы намного старше меня годами, мастер Аксель, но в том, что касается крови, может статься, что я старик, а вы юноша. Мне приходилось видеть на лицах старух и малых детей чёрную ненависть, бездонную, как море, а бывало, я испытывал её и сам.

— Я этого не приемлю, сэр, и, кроме того, мы говорим о варварском прошлом, которое, к счастью, сгинуло навсегда. Хвала Господу, что нам никогда не доведётся рассудить наш спор.

Воин странно посмотрел на Акселя. Он словно собирался что-то сказать, но передумал. Потом он обернулся к каменным постройкам у себя за спиной.

— Когда я сегодня таскал здесь дрова, то на каждом повороте замечал прелюбопытнейшие следы прошлого. Дело в том, что даже со взятыми воротами, и первыми, и вторыми, эта крепость таила в себе множество ловушек для врага, часто дьявольски хитроумных. Вряд ли монахи знают, мимо чего ходят каждый день. Но довольно об этом. Пока мы стоим здесь в тишине и покое, позвольте мне попросить у вас прощения, мастер Аксель, за неудобство, которое вам причинил. Я имею в виду, когда допытывался про вас у того любезного рыцаря.

— Не стоит об этом, сэр. Никакой обиды в том не было, пусть даже вы и впрямь меня удивили, и жену мою тоже. Ну, обознались, такую ошибку легко совершить.

— Благодарю за понимание. Я принял вас за того, чьё лицо никогда не забуду, несмотря на то что в последний раз я видел его ещё маленьким мальчиком.

— Где-то в западных землях, не иначе.

— Верно, сэр, до того как меня забрали. Человек, о котором я говорю, не был воином, но был препоясан мечом и ездил верхом на прекрасном жеребце. Он часто приезжал в нашу деревню, и у нас, мальчишек, знакомых только с крестьянами да лодочниками, он вызывал благоговение.

— Да. Понимаю почему.

— Помню, мы ходили за ним по пятам по всей деревне, но всегда на почтительном расстоянии. Иногда он торопился поговорить со старейшинами или созвать народ на площадь. Но бывали дни, когда он праздно бродил, перебрасываясь словом то с одним, то с другим, словно просто убивал время. Язык наш он знал плохо, но деревня стояла на реке, вверх и вниз по которой постоянно ходили лодки, и многие жители говорили на его языке, поэтому он никогда не оставался без спутников. Иногда он поворачивался к нам с улыбкой, но мы, малышня, тут же бросались врассыпную и прятались.

— Это в той деревне вы так хорошо изучили наш язык?

— Нет, это было потом. Когда меня забрали.

— Забрали?

— Из той деревни меня забрали солдаты, и я с юных лет обучался быть воином, таким, каким стал сегодня. Меня забрали бритты, поэтому я скоро научился говорить и сражаться, как они. Это было давно, и память иной раз меня подводит. Когда сегодня в деревне я впервые увидел вас, может, это свет сыграл со мной шутку, но я снова почувствовал себя тем мальчуганом, застенчиво поглядывавшим на великого человека в развевающемся плаще, который шёл по деревенским улочкам, как лев среди свиней и коров. Думаю, виной тому что-то в вашей улыбке или в том, как вы приветствуете незнакомцев, слегка кивая головой. Но теперь я вижу, что ошибся, потому что вы не можете быть тем человеком. Не будем больше об этом. Как ваша любезная жена? Надеюсь, не слишком утомилась?

— Она хорошо передохнула, благодарю, что спросили, хотя я сказал ей, чтобы она отдыхала ещё. Всё равно нам придётся ждать, пока монахи не вернутся с собрания и аббат не даст разрешения встретиться с мудрым лекарем Джонасом.

— Решительная она дама, сэр. Меня восхищает то, как она вынесла дорогу сюда — без единой жалобы. А вот и мальчик вернулся.

— Смотрите, как он держится за рану, мастер Вистан. Его тоже нужно показать отцу Джонасу.

Вистан пропустил сказанное мимо ушей. Сходя со стены, он спустился по ступенькам навстречу Эдвину, и несколько минут они вполголоса совещались, сблизив головы. Мальчик оживлённо жестикулировал, а воин слушал его нахмурившись и время от времени кивая. Когда Аксель к ним спустился, Вистан тихо сказал:

— Мастер Эдвин сообщает о любопытной находке, которую стоит увидеть своими глазами. Давайте пойдём за ним, но идите так, словно просто гуляете, на случай, если тот старый монах приставлен за нами следить.

Одинокий монах продолжал подметать двор, и, подойдя поближе, Аксель заметил, что тот беззвучно разговаривает сам с собой, погрузившись в собственные мысли. Когда Эдвин повёл спутников через двор к проёму между двумя постройками, монах едва взглянул в их сторону. Они вышли за пределы монастыря там, где кочковатый склон покрывала редкая трава и тропу, ведущую от обители, окаймлял ряд чахлых деревьев, из которых ни одно не превышало человеческого роста. Следуя за Эдвином под закатным небом, Вистан тихо сказал:

— Я очень привязался к этому мальчику. Мастер Аксель, наверное, нам придётся пересмотреть наши намерения оставить его в деревне вашего сына. Меня бы очень устроило, если бы он ещё на какое-то время остался со мной.

— Мне тревожно это слышать, сэр.

— Почему же? Едва ли он мечтает провести жизнь, задавая корм свиньям и копаясь в холодной земле.

— Но что его ждёт, если он останется с вами?

— Когда я выполню своё поручение, повезу его с собой на болота.

— И что он станет там делать? Дни напролёт сражаться с норманнами?

— Вы хмуритесь, но у мальчика редкий характер. Из него выйдет прекрасный воин. Но тише, давайте посмотрим, что он нам приготовил.

Спутники подошли туда, где у дороги стояли три деревянные хижины, настолько ветхие, что, казалось, не падают они только потому, что подпирают друг друга. Влажная земля была изрыта колёсами, и Эдвин специально остановился, чтобы указать на эти колеи. Потом мальчик повёл спутников в дальнюю из трёх хижин.

Двери в ней не было, а крышей по большей части служило открытое небо. Войдя внутрь, они потревожили нескольких птиц, с яростным гвалтом улетевших прочь, и в необитаемом сумраке Аксель увидел грубо сработанную — возможно, самими монахами — телегу, два колеса которой утопали в грязи. Внимание его привлекала установленная на ней большая клетка, и, подойдя ближе, Аксель заметил, что, хотя сама клетка была железной, посередине в ней был воткнут деревянный столб, прочно крепивший её к дну телеги. Этот столб был увешан цепями и наручниками, а на высоте головы было закреплено нечто, похожее на почерневшую железную маску, хотя отверстий для глаз в ней не было, а было только одно, совсем маленькое — для рта. Сама телега и земля вокруг неё были покрыты перьями и птичьим помётом. Эдвин потянул дверь клетки и принялся водить её туда-сюда на скрипящих петлях. Он снова возбуждённо затараторил, на что Вистан, пристально осматривавший сарай, иногда кивал.

— Любопытно, — произнёс Аксель, — на что монахам могло понадобиться подобное приспособление. Без сомнения, оно служит для какого-нибудь богоугодного обряда.

Воин начал обходить телегу, стараясь не наступить в стоячие лужицы.

— Я уже видел нечто подобное. Можно предположить, что это устройство предназначено, чтобы предать стоящего внутри человека жестокой пытке. Взгляните, видите — эти прутья расположены так широко, что я могу просунуть между ними руку. И вот, смотрите, железо всё в запёкшейся крови и налипших перьях. Человек, прикованный к столбу, выставляется на корм горным птицам. Он закован в наручники и не может отбиваться от их алчных клювов. А железная маска, хоть и выглядит страшно, на самом деле — служит целям милосердия, потому что хотя бы не позволяет птицам выклевать ему глаза.

— Однако у него может быть и менее ужасное назначение, — возразил Аксель. Но тут Эдвин снова затараторил, и Вистан повернулся и выглянул из сарая.

— Мальчик говорит, что проследил, куда ведут колеи: они заканчиваются неподалёку на краю утёса, — наконец сказал воин. — Он говорит, что земля там вся изрыта, и это доказывает, что телега часто там останавливается. В общем, всё подтверждает мою догадку, более того, очевидно, что телегу совсем недавно выкатывали наружу.

— Не знаю, что всё это значит, мастер Вистан, но должен признать, что начинаю разделять вашу тревогу. От этого устройства меня бросает в дрожь, и мне хочется поскорее вернуться к жене.

— Так и сделаем, сэр. Давайте уйдём отсюда.

Но стоило спутникам выйти из хижины, как Эдвин, который снова шёл впереди, резко остановился. Вглядевшись в вечерний сумрак перед ним, Аксель рассмотрел фигуру в рясе, стоявшую в бурьяне неподалёку.

— Похоже, это монах, который подметал во дворе, — сказал воин Акселю.

— Он нас видит?

— По-моему, видит и знает, что мы видим его. Но продолжает стоять как вкопанный. Что ж, пойдём к нему сами.

Монах стоял по колено в траве сбоку от тропы, по которой шли спутники. Он ожидал их приближения совершенно неподвижно, не обращая внимания на ветер, трепавший рясу и длинные белые волосы. Он был худым, если не измождённым, с глазами навыкате, которые смотрели на спутников пристально, но без всякого выражения.

— Вы нас видите, сэр, — сказал Вистан, останавливаясь, — и знаете, что мы только что обнаружили. Поэтому, может быть, вы расскажете нам, с какой целью вы, монахи, соорудили такое.

Не произнеся ни слова, монах указал в направлении монастыря.

— Наверное, он дал обет молчания, — предположил Аксель. — Или немой, каким вы, мастер Вистан, недавно притворялись.

Монах вышел из бурьяна на тропу. Его странные глаза пристально оглядели их всех по очереди, потом он снова указал в направлении монастыря и двинулся в путь. Спутники последовали за ним, чуть поодаль, и монах постоянно оглядывался на них через плечо.

Монастырские постройки превратились в чёрные силуэты на фоне закатного неба. Когда спутники подошли ближе, монах остановился, приложил указательный палец к губам и пошёл дальше, ступая ещё осторожнее. Он явно старался, чтобы их никто не увидел, избегая выходить на центральный двор. Он повёл своих спутников по узким проходам за постройками, где земля была вся в ямах или резко шла под уклон. Когда они, пригнув головы, проходили вдоль какой-то стены, из окон сверху послышался шум того самого монастырского собрания. Чей-то голос пытался перекричать галдёж, потом второй голос — возможно, аббата — призвал всех к порядку. Но времени мешкать не было, и вскоре шедшие сгрудились в арке, через которую просматривался главный двор. Монах настойчиво подавал им знаки, чтобы они двигались как можно быстрее и тише.

Выяснилось, что им не придётся пересекать двор, где горели факелы, вместо этого они пройдут по его краю в тени колоннады. Когда монах снова остановился, Аксель шёпотом обратился к нему:

— Добрый господин, раз вы намереваетесь куда-то нас отвести, прошу вас позволить мне сначала зайти за женой, потому что мне не по себе оставлять её одну.

Монах тут же обернулся и вперил в Акселя пристальный взгляд, потом покачал головой и указал в полумрак. Только тогда Аксель заметил Беатрису, стоящую в дверном проёме в галерее клуатра[7]. Он с облегчением помахал рукой, и, когда спутники направились к ней, за ними следом покатилась волна разгневанных голосов монастырского собрания.

— Как твои дела, принцесса? — спросил Аксель, сжимая протянутые к нему руки.

— Я себе мирно отдыхала, и тут передо мной возник этот монах-молчун, чуть было не приняла его за привидение. Он хочет куда-то нас отвести, и нам лучше пойти за ним.

Монах повторил жест, требующий молчания, и, сделав знак следовать за ним, переступил через порог, у которого их дожидалась Беатриса.

Коридоры стали напоминать тоннель, как в их родной норе, мерцавшие в нишах лампады почти не давали света. Аксель, которого Беатриса держала за рукав, шёл, выставив свободную руку перед собой. На миг они снова оказались на открытом воздухе, когда переходили через грязный двор между распаханными участками земли, и тут же вошли в низкое каменное строение. Здесь коридор был шире, освещался лампами побольше, и монах наконец расслабился. Переводя дыхание, он вновь оглядел спутников и, дав знак ждать, исчез в арке. Вскоре монах вернулся и повёл их вперёд. И тут же изнутри прозвучал слабый голос:

— Входите, гости мои. Негоже принимать посетителей в такой бедной келье, но милости прошу.

* * *

Дожидаясь, пока к нему придёт сон, Аксель снова вспомнил, как они вчетвером, да ещё и вместе с молчаливым монахом, втиснулись в крошечную келью. У кровати горела свеча, и он почувствовал, как отшатнулась Беатриса, заметив лежащую фигуру. Потом она перевела дух и прошла в глубину комнаты. Места на всех едва хватало, но они быстро расположились вокруг кровати, воин с мальчиком — в самом дальнем углу. Аксель оказался прижат спиной к холодной каменной стене, а Беатриса встала прямо перед ним и прислонилась к нему — словно для успокоения — у самой постели больного. В келье стоял слабый запах рвоты и мочи. Тем временем молчаливый монах суетился над лежавшим в постели, помогая тому принять сидячее положение.

Хозяин кельи был седовлас и стар. Телосложение у него было крупное, и наверняка ещё недавно он был полон сил, но теперь даже сесть в постели явно давалось ему с великой мукой. Когда он поднимался, прикрывавшее его грубое одеяло откинулось, открыв взгляду ночную рубашку, запятнанную кровью. Но отпрянуть Беатрису заставили его шея и лицо, ярко освещённые стоявшей у постели свечой. Бугристая опухоль сбоку под подбородком, цветом переходившая из тёмно-багрового в жёлтый, вынуждала его держать голову под небольшим углом. На вершине опухоль треснула, покрывшись гнойно-кровавой коркой. На лице от скулы до губ шёл разрез, открывавший часть ротовой полости и десны. Наверняка улыбнуться стоило ему огромных усилий, но, устроившись в новом положении, монах именно это и сделал.

— Милости прошу, милости прошу. Я — тот самый Джонас, ради встречи с которым вы проделали долгий путь. Дорогие гости, не смотрите на меня с такой жалостью. Эти раны уже не свежие и причиняют куда меньше боли, чем прежде.

— Отец Джонас, — обратилась к нему Беатриса, — теперь мы понимаем, почему любезный аббат так не хотел, чтобы вам докучали посторонние люди. Мы бы остались ждать его разрешения, но этот добрый монах привёл нас сюда.

— Ниниан — мой самый верный друг, и, несмотря на то что он дал обет молчания, мы с ним отлично друг друга понимаем. Он наблюдал за каждым из вас с самого вашего появления и регулярно мне доносил. Я решил, что нам пора встретиться, пусть и втайне от аббата.

— Но откуда у вас эти раны, отче? — спросила Беатриса. — Ведь вы знамениты добротой и мудростью.

— Давайте оставим эту тему, госпожа, потому что моя немощь не позволит нам долго беседовать. Я знаю, что двое из вас, вы сами и этот храбрый мальчик, нуждаетесь в моём совете. Позвольте мне вначале осмотреть мальчика, который, как я понимаю, ранен. Подойди ближе к свету, дорогое дитя.

В голосе монаха, хотя и слабом, зазвучала прирождённая властность, и Эдвин уже было шагнул вперёд. Однако Вистан тут же схватил мальчика за руку. То ли из-за пламени свечи, то ли из-за тени Вистана, дрожащей на стене, но Акселю показалось, что взгляд воина на мгновение впился в израненного монаха с особой выразительностью, даже ненавистью. Воин отодвинул мальчика обратно к стене, а сам шагнул вперёд, словно для того, чтобы защитить подопечного.

— В чём дело, пастух? — спросил отец Джонас. — Вы боитесь, что на вашего брата попадёт яд из моих ран? Тогда рука моя его не коснётся. Пусть он подойдёт поближе, и мне хватит зрения, чтобы обследовать его рану.

— Рана у мальчика чистая. Помогите лучше этой доброй женщине.

— Мастер Вистан, — возразила Беатриса, — как вы можете так говорить? Вам ведь отлично известно, что даже если рана кажется чистой, она может тут же воспалиться. Мальчик должен показаться этому учёному монаху.

Словно не слыша слов Беатрисы, Вистан продолжал пристально смотреть на монаха. В свою очередь отец Джонас рассматривал воина, словно тот представлял для него огромный интерес. Через какое-то время старый монах сказал:

— Вы на удивление дерзки для простого пастуха.

— Должно быть, это привычка моего ремесла. Ведь пастуху приходится по многу часов кряду бдительно следить за волками, крадущимися в ночи.

— Без сомнения, так и есть. Ещё пастух должен быстро соображать, заслышав шорох в ночи, возвещает тот опасность или приближение друга. Многое зависит от способности принимать такие решения быстро и благоразумно.

— Только глупый пастух, заслышав хруст веток или увидев в темноте чёрный силуэт, подумает, что это товарищ, пришёл его подменить. Мы — осторожный народ, и, кроме того, сэр, я только что своими глазами видел у вас в сарае некое устройство.

— Вот как. Я не сомневался, что рано или поздно вы на него наткнётесь. И что же вы думаете о своём открытии?

— Оно пробуждает во мне гнев.

— Пробуждает гнев? — резко повторил отец Джонас с усилием, словно сам внезапно разгневавшись. — И почему же?

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, сэр. Подозреваю, что у здешних монахов в обычае по очереди залезать в клетку и подставлять тела диким птицам, надеясь таким способом искупить преступления, когда-то совершённые в этих краях и до сих пор остающиеся безнаказанными. Именно так были получены ужасные раны, на которые сейчас смотрят мои глаза, и, как я понимаю, их богоугодность облегчает ваши страдания. Однако осмелюсь признаться, что раны эти не вызывают у меня сострадания. Как вы можете выдавать замалчивание подлейших преступлений за раскаяние? Разве вашего христианского бога так легко подкупить добровольно причинённой себе болью и несколькими молитвами? Неужели ему так мало дела до попранной справедливости?

— Наш бог — это бог милосердия, пастух, и вам как язычнику наверняка трудно это постичь. Нет никакого юродства в том, чтобы искать прощения у такого бога, и не важно, насколько велико было преступление. Милосердие нашего бога безгранично.

— Какая польза от бога, чьё милосердие безгранично? Вы глумитесь надо мной за то, что я язычник, но боги моих предков устанавливают ясные правила и жестоко наказывают, когда мы нарушаем закон. Ваш милосердный христианский бог позволяет людям насыщать свою алчность, страсть к завоеваниям и кровожадность, зная, что прощение и благословение обойдутся всего в пару молитв и толику раскаяния.

— Ваша правда, пастух, что здесь, в монастыре, есть те, кто до сих пор верит в подобные вещи. Но позвольте предположить, что вы, Ниниан и я давно уже избавились от подобных иллюзий и что мы в этом не одиноки. Мы знаем, что нельзя злоупотреблять милосердием божьим, однако многие из моих братьев, включая аббата, пока не желают это признать. Они до сих пор считают, что достаточно клетки и бесконечных молитв. Но эти чёрные вороны — знак гнева Господня. Они никогда раньше не прилетали. Даже прошлой зимой, когда самые сильные из нас рыдали от ветра, птицы вели себя как озорные дети, и страдания, причиняемые их клювами, были ничтожны. Чтобы держать их на расстоянии, хватало звона цепей или окрика. Но теперь им на смену прилетает другая порода, крупнее, наглее и с яростью в глазах. Они беспрепятственно рвут нас на части, сколько бы мы ни отбивались и ни кричали. За несколько месяцев мы потеряли трёх дорогих друзей, и ещё многие страдают от глубоких ран. Нет сомнений, что это знак.

Вистан смягчился, но продолжал загораживать мальчика.

— Вы хотите сказать, что в этом монастыре у меня есть друзья?

— В этой келье — да. За её пределами мы всё ещё разобщены и в эту самую минуту страстно спорим о том, как нам быть дальше. Аббат настаивает, чтобы мы оставили всё как есть. Но есть и другие, которые считают, что пора остановиться. Что в конце этого пути нам не будет прощения. Что мы должны открыть то, что скрыто, и посмотреть в лицо прошлому. Но боюсь, эти голоса немногочисленны и не одержат победу. Пастух, так вы позволите мне осмотреть рану мальчика?

Ещё с минуту Вистан не двигался. Потом отступил, дав Эдвину знак выйти вперёд. Молчаливый монах тут же помог отцу Джонасу принять сидячее положение — оба монаха вдруг чрезвычайно оживились — и, схватив с изголовья подсвечник, подтянул Эдвина поближе, нетерпеливо задрав мальчику рубашку, чтобы отец Джонас мог увидеть то, что хотел. Потом — всем показалось, что это длилось очень долго, — оба монаха принялись рассматривать его рану — Ниниан направлял свет то в одну сторону, то в другую, — словно это был омут, в котором скрывался крошечный мир. Наконец монахи торжествующе, как показалось Акселю, переглянулись, но тут отец Джонас в изнеможении упал обратно на подушки с таким выражением лица, как будто он с чем-то смирился или, скорее, что-то его опечалило. Когда Ниниан торопливо отставил свечу, чтобы ему помочь, Эдвин скользнул обратно в тень и встал рядом с Вистаном.

— Отец Джонас, — обратилась к монаху Беатриса, — теперь, когда вы осмотрели рану мальчика, скажите же нам, что она чистая и заживёт сама.

Глаза отца Джонаса были закрыты, и он по-прежнему тяжело дышал, но ответил спокойным голосом:

— Полагаю, заживёт, если её как следует обрабатывать. Отец Ниниан приготовит ему мазь в дорогу.

— Отче, — продолжала Беатриса, — я не способна понять всего, о чём вы говорили с мастером Вистаном. Но меня это очень интересует.

— Неужели, госпожа? — Отец Джонас, всё ещё переводя дыхание, открыл глаза и посмотрел на неё.

— Вчера вечером в деревне внизу я разговаривала с женщиной, сведущей в снадобьях. Она много рассказала мне про мою болезнь, но, когда я спросила её про хмарь, ту, что заставляет нас забывать только что прожитый час так же быстро, как утро, прожитое много лет назад, она призналась, что понятия не имеет, что это такое и откуда берётся. Однако она сказала, что есть тот, кто сведущ достаточно, чтобы это знать, и что это вы, отец Джонас из горного монастыря. Поэтому мы с мужем и отправились сюда, хотя до деревни сына, где нас ждут с нетерпением, этим путём добираться куда труднее. Я надеялась, что вы расскажете нам про хмарь и как нам с Акселем от неё освободиться. Может, я и глупая женщина, но мне показалось, несмотря на все разговоры о пастухах, что вы с мастером Вистаном говорили про ту самую хмарь и что забытое прошлое вас с ним очень заботит. Так позвольте же мне спросить у вас и у мастера Вистана. Знаете ли вы, что наводит на нас эту хмарь?

Отец Джонас и Вистан переглянулись. Потом Вистан тихо сказал:

— Госпожа Беатриса, хмарь, о которой вы говорите, наводит дракониха Квериг, которая бродит по этим вершинам. Однако монахи из этого монастыря охраняют её, и уже очень давно. Бьюсь об заклад, что, если им откроется, кто я такой, они тотчас же пошлют за солдатами, чтобы меня уничтожить.

— Отец Джонас, это правда? Хмарь наводит дракониха?

Монах, словно вернувшись из забытья, повернулся к Беатрисе.

— Пастух говорит правду, госпожа. Это дыхание Квериг стелется по земле и крадёт у нас память.

— Аксель, ты слышал? Хмарь наводит дракониха! Если мастер Вистан или тот старый рыцарь, которого мы встретили по дороге, убьют эту тварь, наши воспоминания вернутся! Аксель, почему ты молчишь?

Аксель и вправду впал в задумчивость, и, хотя он расслышал слова жены и заметил её волнение, всё, чем он смог на это ответить, это просто протянуть ей руку. Прежде чем ему удалось подобрать слова, отец Джонас обратился к Вистану:

— Пастух, если вы знаете, какая вам грозит опасность, зачем вы медлите здесь? Почему не берёте мальчика и не уходите?

— Мальчику нужен отдых, да и мне тоже.

— Но вы же не отдыхаете. Вы рубите дрова и шатаетесь вокруг, словно голодный волк.

— Когда мы пришли, ваша поленница была почти разобрана. А ночи в горах холодные.

— Мне вот ещё что любопытно, пастух. Почему лорд Бреннус за вами охотится? Уже много дней его солдаты прочёсывают эти края, пытаясь вас найти. И в прошлом году, когда здесь проходил ещё один человек с востока, который хотел выследить Квериг, Бреннус принял его за вас и отправил людей на поиски. Они приходили сюда и расспрашивали о вас. Пастух, кем вы приходитесь Бреннусу?

— Мы были знакомы в детстве, когда были ещё меньше, чем этот мальчик.

— Вы пришли в эти края по делу, пастух. Зачем рисковать им ради сведения старых счётов? Вот что я вам скажу: берите мальчика и отправляйтесь своей дорогой, прежде чем монахи закончат своё собрание.

— Если лорд Бреннус окажет мне любезность и сегодня ночью явится за мной, мне придётся остаться и встретить его лицом к лицу.

— Мастер Вистан, — заметила Беатриса, — не знаю, что там между вами и лордом Бреннусом. Но, если вам поручено убить великую дракониху Квериг, умоляю, не позволяйте себя отвлечь. Свести счёты успеете потом.

— Госпожа права, пастух. Я боюсь даже спрашивать, зачем вы нарубили столько дров. Послушайте нас, сэр. С этим мальчиком перед вами открывается великая возможность, которая может больше никогда не представиться. Забирайте его и отправляйтесь в путь.

Вистан задумчиво взглянул на отца Джонаса и вежливо склонил голову:

— Я рад, что встретился с вами, отче. И прошу прошения, если ранее обратился к вам без должного уважения. А теперь позвольте нам с мальчиком вас оставить. Я знаю, что госпожа Беатриса всё ещё ждёт совета, а она — женщина мужественная и добрая.

Прошу вас, сохраните силы, чтобы уделить ей внимание. Большое спасибо за совет, и прощайте.

Лёжа в темноте и всё ещё надеясь, что его одолеет сон, Аксель пытался вспомнить, почему всё время, проведённое в келье отца Джонаса, он так странно молчал. На то была какая-то причина, и даже когда Беатриса, торжествуя, что выяснила, откуда берётся хмарь, с восклицанием повернулась к нему, он смог только протянуть ей руку, по-прежнему не говоря ни слова. Его мучило сильное и необъяснимое волнение, которое почти погрузило его в сон, хотя каждое сказанное слово по-прежнему беспрепятственно достигало его ушей. У него было чувство, словно он стоит в лодке на зимней реке, вглядываясь в густой туман, зная, что тот вот-вот разойдётся, открыв яркие краски расстилавшегося перед ним пейзажа. Его охватило нечто, похожее на ужас, смешанный с любопытством, — или чувство ещё более сильное и мрачное, — и он твёрдо сказал себе: «Что бы это ни было, дайте мне это увидеть, дайте мне это увидеть».

Он действительно сказал это вслух? Может быть и так, и в тот же миг Беатриса повернулась к нему и воскликнула: «Аксель, ты слышал? Хмарь наводит дракониха!»

Аксель не очень хорошо помнил, что случилось после того, как Вистан с Эдвином вышли из кельи отца Джонаса. Должно быть, молчаливый монах Ниниан ушёл вместе с ними, наверное, за мазью для раны мальчика или просто для того, чтобы отвести их обратно, незаметно для чужих глаз. Так или иначе, они с Беатрисой и отцом Джонасом остались втроём, и последний, несмотря на раны и утомление, тщательно осмотрел его жену. Монах не стал просить её снять одежду — к облегчению Акселя, — и, хотя воспоминание об этом тоже было туманно, перед ним возникла картина, как Джонас прижимает ухо к боку Беатрисы, сосредоточенно закрыв глаза, как будто изнутри могло пробиться какое-то едва различимое сообщение. Ещё Аксель помнил, как монах, моргая, задал Беатрисе череду вопросов. Бывало ли ей плохо после того, как она выпьет воды? Беспокоила ли её когда-нибудь боль в затылке? Вопросов было много, и Аксель уже не помнил их все, но Беатриса на один за другим отвечала отрицательно, и чем дальше, тем довольнее становился Аксель. Он встревожился лишь один раз, когда Джонас спросил, замечала ли Беатриса кровь у себя в моче, и та ответила, что да. Но монах кивнул, словно это было нормально или соответствовало его ожиданиям, и тут же задал следующий вопрос. Чем же закончился осмотр? Аксель вспомнил, как отец Джонас сказал с улыбкой: «Стало быть, идите к сыну и ничего не бойтесь». И сам Аксель добавил: «Видишь, принцесса, я всегда знал, что это пустяки». Потом монах осторожно опустился обратно на ложе и лёг, переводя дыхание. В отсутствие Ниниана Аксель поспешил наполнить чашку монаха из кувшина и, поднеся её ко рту недужного, увидел, как на его нижней губе выступили крошечные капли крови, растворившиеся в воде. Потом отец Джонас поднял взгляд на Беатрису и сказал:

— Госпожа, вы, кажись, счастливы узнать правду о том, что называете хмарью.

— И вправду счастлива, отче, потому что теперь нам есть куда идти.

— Будьте осторожны, потому что это тайна, которую кое-кто ревностно оберегает, хотя, возможно, будет лучше, если она выйдет на свет.

— Не моё это дело беспокоиться о том, тайна это или нет, отче, но я рада, что мы с Акселем её узнали и теперь можем поступать соответственно.

— Однако так ли вы уверены, добрая госпожа, что хотите избавиться от хмари? Разве не лучше некоторым вещам оставаться стёртыми из памяти?

— Может, для кого-то и так, отче, но не для нас. Мы с Акселем хотим вернуть счастливые мгновения жизни, которую прожили вместе. Сейчас мы их лишены, словно тать в ночи прокрался в наш дом и украл у нас самое драгоценное.

— Однако хмарь скрывает все воспоминания, не только хорошие, но и плохие. Разве не так, госпожа?

— Мы и плохие воспоминания примем, даже если они заставят нас рыдать или дрожать от гнева. Разве же это не общая наша жизнь?

— Значит, госпожа, плохие воспоминания вас не страшат?

— Чего же в них страшного, отче? Любовь друг к другу, которая сейчас наполняет наши с Акселем сердца, говорит нам, что путь, который привёл нас сюда, не опасен, и не важно, что сейчас его скрывает хмарь. Это как сказка со счастливым концом, и даже ребёнок знает, что не стоит бояться ведущих к нему поворотов судьбы. Мы с Акселем хотим вспомнить прожитую вместе жизнь, какова бы она ни была, потому что дорожим ею.

Под потолком над головой у Акселя, вероятно, пролетела птица. Вздрогнув от этого звука, он понял, что на пару минут действительно уснул. Ещё он понял, что стук топора прекратился и наступила тишина. Воин уже вернулся в келью? Аксель ничего не слышал, и ничто за чёрным силуэтом стола не указывало на то, что на стороне Эдвина в комнате спит кто-то ещё. Что же сказал отец Джонас, осмотрев Беатрису и покончив с вопросами? Она ответила, что да, ей приходилось замечать кровь в моче, но он улыбнулся и спросил что-то ещё. «Видишь, принцесса, — сказал Аксель, — я всегда знал, что это пустяки». И отец Джонас улыбнулся, несмотря на раны и усталость, и сказал: «Идите к сыну и ничего не бойтесь». Но вопросов монаха Беатриса никогда не страшилась. Он знал, что она страшилась вопросов лодочника, ответить на которые было потруднее, чем на вопросы отца Джонаса, вот почему она так радовалась, что узнала причину хмари. «Аксель, ты слышал? — торжествовала она. — Аксель, ты это слышал?» Её лицо светилось от счастья.

Глава 7

Акселя трясла чья-то рука, но к тому времени, как он сел на кровати, фигура уже переместилась в другой конец комнаты, согнулась над Эдвином и шептала: «Быстрее, мальчик, быстрее! И ни звука!» Беатриса тоже проснулась, и Аксель, ёжась от холода, нетвёрдо встал на ноги и потянулся вниз, чтобы сжать протянутые к нему руки жены.

Стояла ещё глухая ночь, но снаружи доносились голоса, и внизу во дворе, без сомнения, горели факелы, потому что на стене напротив окна рябили полоски света. Разбудивший их монах подтащил к ним мальчика, ещё полусонного, и Аксель узнал прихрамывающую походку отца Брайана прежде, чем лицо последнего вынырнуло из темноты.

— Друзья мои, я попытаюсь вас спасти, — сказал отец Брайан по-прежнему шёпотом, — но вам следует торопиться и делать, как я скажу. Сюда пришли солдаты, человек двадцать, а то и тридцать, и они хотят вас схватить. Они уже загнали старшего из братьев-саксов в ловушку, но он оказался живучим и отвлекает их внимание на себя, давая вам возможность спастись. Спокойно, мальчик, стой! — Эдвин метнулся было к окну, но отец Брайан дотянулся до него и схватил за руку. — Я хочу отвести вас в безопасное место, но сначала нам нужно незаметно выйти из кельи. Внизу на площади солдаты, но их взгляды прикованы к башне, где держит оборону сакс. С Божьей помощью, они не заметят нас, когда мы будем спускаться по наружной лестнице, а тогда худшее уже будет позади. Но ни звука, чтобы не привлечь их внимания, и будьте осторожны, не оступитесь. Я спущусь первым и подам сигнал, когда выходить. Нет, госпожа, придётся оставить котомку здесь. Будет достаточно, если вы сами спасётесь!

Они пригнулись у двери, слушая томительно медленные шаги отца Брайана вниз по лестнице. В конце концов, Аксель осторожно выглянул в дверной проём и увидел факелы, мечущиеся в дальнем конце двора, однако прежде, чем разобрать, что происходит, он заметил отца Брайана, который стоял прямо под ним и неистово махал руками.

Лестница, спускавшаяся по диагонали вдоль стены, была почти вся в тени, кроме одного участка, почти у самой земли, залитого светом полной луны.

— Иди сразу же за мной, принцесса. На двор не смотри, смотри под ноги, чтобы видеть ступеньки, а не то убьёшься насмерть, и, кроме врагов, на помощь никто не придёт. Передай мальчику то, что я сейчас сказал, и давай спускаться.

Вопреки собственному совету, Аксель во время спуска не смог удержаться и бросил взгляд на двор. В дальнем конце вокруг круглой каменной башни, возвышавшейся над зданием, в котором накануне монахи проводили собрание, толпились солдаты. Они размахивали горящими факелами, и в их рядах явно царило смятение. Когда Аксель был уже на полпути вниз, двое солдат отделились от остальных и побежали через площадь. Он был уверен, что их заметят. Но солдаты исчезли в дверном проёме, и уже скоро Аксель с облегчением провёл Беатрису с Эдвином в сумрак крытой галереи, где ждал отец Брайан.

Спутники последовали за монахом по узким коридорам, некоторые, возможно, были те же самые, по каким они проходили до этого с молчаливым отцом Нинианом. Часто они оказывались в полной темноте, ориентируясь на ритмичное шарканье шагов провожатого, подволакивающего ногу. Наконец они зашли в келью с частично обвалившимся потолком. Внутрь проникал лунный свет, открывая взгляду штабеля деревянных коробов и поломанной мебели. Аксель почувствовал запах плесени и стоячей воды.

— Мужайтесь, друзья, — сказал отец Брайан, перестав шептать. Он зашёл в угол и теперь отодвигал стоявшие там предметы. — Вы почти в безопасности.

— Отец, — обратился к нему Аксель, — мы благодарны вам за спасение, но, пожалуйста, расскажите нам, что случилось.

Отец Брайан продолжал расчищать угол и ответил, не поднимая глаз:

— Для нас это загадка. Солдаты явились сегодня ночью без приглашения, хлынули в ворота и заполонили наш дом, точно он их собственный. Они потребовали выдать им двух молодых саксов, которые недавно сюда прибыли, и, хоть они и не упомянули ни вас, ни вашу жену, я бы не стал рассчитывать на любезное обхождение с вами. Этого мальчика они точно хотят убить, что прямо сейчас и проделывают с его братом. Вам нужно спасаться, а поразмыслить о том, что у них на уме, можно будет потом.

— Ещё сегодня утром мастер Вистан был для нас чужим, — сказала Беатриса, — но нам неловко бежать, когда ему грозит такая ужасная участь.

— Солдаты ещё могут нас догнать, госпожа, потому что мы не заперли за собой ни одну дверь. И если тот парень окажется настолько храбр, что купит вам спасение, пусть даже ценой собственной жизни, вы должны с благодарностью его принять. Под этим люком — тоннель, вырытый в стародавние времена. Он ведёт в лес, и когда вы из него выйдете, то окажетесь далеко от преследователей. Помогите же мне его поднять, сэр, потому что для меня одного он слишком тяжёл.

Даже вдвоём им пришлось потрудиться, чтобы поднять крышку люка, пока она не откинулась под прямым углом, открыв взгляду квадрат цветом чернее ночи.

— Пусть мальчик идёт первым, — сказал монах, — потому что уже много лет этим ходом никто не пользовался, и кто знает, не обвалились ли ступени. А он ловок, и если упадёт, то не расшибётся.

Но Эдвин что-то говорил Беатрисе, и она перевела его слова:

— Мастер Эдвин пойдёт на помощь мастеру Вистану.

— Скажи ему, принцесса, что мы ещё сможем помочь Вистану, если выберемся через этот тоннель. Говори мальчику что угодно, но убеди его поторопиться.

Пока Беатриса говорила, в мальчике словно произошла какая-то перемена. Он безотрывно смотрел на дыру в полу, и его глаза, отражавшие свет луны, вдруг показались Акселю какими-то странными, словно он постепенно попадал под действие чар. Беатриса всё ещё говорила, когда Эдвин подошёл к люку и, не оглядываясь, шагнул в темноту — и исчез.

Прислушавшись к его затихшим шагам, Аксель взял Беатрису за руку:

— Пойдём, принцесса. Держись поближе ко мне.

Ведущие вниз ступени из плоских, утопленных в землю камней были низкими и достаточно твёрдыми на ощупь. В свете из люка над головой им был виден небольшой отрезок пути, но как только Аксель обернулся, чтобы заговорить с отцом Брайаном, как люк захлопнулся с оглушительным, как им показалось, грохотом.

Все трое остановились и какое-то время стояли неподвижно. Вопреки ожиданию Акселя, воздух был не таким уж спёртым, ему даже показалось, что он чувствует слабое дуновение ветра. Стоявший где-то перед ними Эдвин заговорил, и Беатриса шёпотом ему ответила. Потом тихо сказала:

— Мальчик спрашивает, почему отец Брайан закрыл за нами люк. Я ответила, что он, скорее всего, очень торопился спрятать тоннель от солдат, которые могут вот-вот войти в келью. Но всё равно, Аксель, мне это тоже показалось немного странным. И разве не он сейчас загораживает дверь мебелью? Если мы обнаружим, что путь перекрыт землёй или водой, ведь святой отец сам сказал, что уже много лет здесь никто не ходил, то как же мы вернёмся и откроем её, ведь она такая тяжёлая, а теперь на ней ещё и навалено всего?

— Странно, согласен. Но нет оснований сомневаться, что в монастырь пришли солдаты, разве мы сами только что не видели их своими глазами? У нас теперь нет выбора, кроме как идти дальше и молиться, чтобы тоннель благополучно вывел нас в лес. Скажи мальчику, пусть идёт вперёд, но медленно, и держится рукой за эту замшелую стену, потому что, боюсь, дальше будет только темнее.

Однако, продвигаясь вперёд, спутники обнаружили, что в тоннель откуда-то попадал слабый свет, и иногда им даже удавалось рассмотреть силуэты друг друга. Их ноги время от времени удивлялись внезапным лужам, и не единожды за эту часть пути Акселю казалось, что он слышит над головой какой-то шум, но, поскольку ни Эдвин, ни Беатриса не подавали виду, что тоже его слышат, он отнёс его на счёт своего разыгравшегося воображения. Но тут Эдвин вдруг остановился, и Аксель, шедший следом, чуть было не налетел на него. Он почувствовал, как Беатриса сжала ему руку, и они на миг замерли в темноте. Потом Беатриса придвинулась к нему ещё ближе и тишайшим шёпотом проговорила, дыханием согрев ему шею:

— Аксель, ты это слышишь?

— Что, принцесса?

Рука Эдвина предупреждающе дотронулась до Акселя, и они снова замолчали. Наконец Беатриса сказала ему на ухо:

— Рядом с нами кто-то есть, Аксель.

— Наверное, летучая мышь, принцесса. Или крыса.

— Нет, Аксель. Я его слышу. Это дышит человек.

Аксель снова прислушался. И тут совсем рядом с тем местом, где они стояли, раздался резкий звук, похожий на звонкий удар, — три раза, потом четыре. Посыпались яркие вспышки, за которыми последовало крошечное пламя, которое тут же выросло, осветив силуэт сидящего человека, а потом всё снова погрузилось во мрак.

— Не бойтесь, друзья мои, — сказал голос. — Это всего лишь Гавейн, рыцарь Артура. И как только трут загорится, нам станет видно друг друга получше.

Снова послышались удары кремня, наконец свеча вспыхнула и загорелась ровным пламенем.

Сэр Гавейн сидел на чёрной кочке. Было понятно, что сиденье из неё неудобное, потому что он согнулся под странным углом, словно готовая упасть гигантская кукла. Свеча у него в руке отбрасывала на его лицо и верхнюю часть туловища дрожащие тени, и он тяжело дышал. Как и прежде, на нём были доспехи и туника, меч, вынутый из ножен, был под углом воткнут в землю у основания кочки. Рыцарь окинул их суровым взглядом, переводя свечу с одного лица на другое.

— Значит, вы все здесь, — наконец произнёс он. — Теперь я спокоен.

— Вы удивили нас, сэр Гавейн, — сказал Аксель. — Чего ради вы здесь прячетесь?

— Я здесь уже давно, пришёл раньше вас, друзья мои. Но с мечом и в доспехах да при моём великом росте, который вынуждает меня спотыкаться и пригибать голову, я не могу идти быстро, и вот вы меня и догнали.

— Это вряд ли можно назвать объяснением, сэр. Зачем вы шли впереди нас?

— Чтобы вас защитить! Горькая правда в том, что монахи вас обманули. Здесь, внизу, обитает чудовище, и они решили избавиться от вас с его помощью. К счастью, не все монахи думают одинаково. Ниниан, молчун, незаметно привёл меня сюда, и теперь я должен вывести вас в безопасное место.

— Новости просто ошеломительные, сэр Гавейн. Но сначала скажите, что это за зверь. Что он собой представляет и не угрожает ли он нам прямо сейчас, пока мы здесь стоим?

— Считайте, что угрожает, сэр. Монахи не отправили бы вас сюда, если бы не были уверены, что вы с ним повстречаетесь. Они всегда так делают. Людям Христа негоже использовать ни меч, ни даже яд. Поэтому тех, кому они желают смерти, они отправляют сюда и уже через пару дней забывают, что вообще это сделали. О да, таковы их методы, особенно у аббата. К воскресенью он может даже убедить себя, что спас вас от солдат. А деяния того, кто рыщет по тоннелю, если они вообще придут ему на ум, он предаст порицанию, или наоборот, назовёт волей Господней. Что ж, давайте посмотрим, какова будет Господня воля сегодня ночью, когда рядом с вами идёт рыцарь Артура!

— Так вы говорите, сэр Гавейн, — спросила Беатриса, — что монахи желают нам смерти?

— Они точно желают смерти этому мальчику, госпожа. Я пытался убедить их, что в этом нет необходимости, даже поклялся увезти его подальше от этих краёв, но нет, они меня не послушали! Они не хотят рисковать тем, что мальчишка сбежит, даже если мастер Вистан будет схвачен или убит, ведь кто поручится, что в один прекрасный день за ним не явится кто-нибудь другой. Я уверял, что увезу его подальше, но они боятся того, что может случиться, и желают его смерти. Вас с вашим добрым супругом они могли бы пощадить, но вы неизбежно стали бы свидетелями их деяний. Предвидь я всё это, поехал бы в этот монастырь? Кто знает? Тогда мне казалось, что это мой долг, а разве нет? Но я не мог позволить, чтобы осуществились их замыслы насчёт мальчишки и невинных супругов-христиан! К счастью, не все монахи думают одинаково, знаете ли, и Ниниан, молчун, незаметно привёл меня сюда. Я намеревался пройти вперёд вас намного дальше, но в доспехах и при моём непомерном росте — сколько раз за все эти годы я его проклинал! Разве в таком высоком росте есть хоть одно преимущество? На каждую грушу, которую я сорвал, приходилась стрела, угрожавшая мне, ведь она миновала того, кто пониже!

— Сэр Гавейн, — спросил Аксель, — а что это за зверь, который, вы говорите, здесь обитает?

— Я никогда его не видел и знаю только тех, кого монахи отправили сюда на погибель от него.

— А он из тех, кого можно убить обычным мечом в руках простого смертного?

— Что вы имеете в виду, сэр? Я — простой смертный, отрицать не стану, но я — рыцарь, хорошо обученный, которого всю долгую молодость пестовал великий Артур, научивший меня встречать любого противника с радостью, даже когда страх пробирает до костей, ведь если мы смертны, то, по крайней мере, должны проявить себя в глазах Господа, пока ходим по этой земле! Как и все, кто стоял бок о бок с Артуром, я сражался с вельзевулами и чудовищами, а также с чёрными замыслами людскими и всегда следовал примеру своего короля, даже в разгар жестокой схватки. На что вы намекаете? Как вы смеете? Вы там были? Я там был, сэр, и видел всё этими самими глазами, которые смотрят на вас сейчас! Но что с того, что с того, друзья мои, это разговор для других времён. Простите меня, у нас есть другие заботы, конечно же, есть. О чём вы спросили, сэр? Ах, да, зверь, да, я понимаю, что он чудовищно свиреп, но это не демон и не дух, и, чтобы его убить, вполне хватит меча.

— Но, сэр Гавейн, — спросила Беатриса, — вы в самом деле предлагаете нам идти вперёд по тоннелю, зная то, что мы знаем?

— Какой у нас выбор, госпожа? Если не ошибаюсь, путь обратно в монастырь нам заказан, но та же самая дверь может в любой миг открыться, и в тоннель хлынут солдаты. Нам не остаётся ничего другого, кроме как идти вперёд, и, если зверь не преградит нам путь, скоро мы окажемся в лесу, вдалеке от преследователей, потому что Ниниан заверил меня, что тоннель надёжен и в хорошем состоянии. Поэтому давайте тронемся в путь, пока не догорела свеча, другой у меня нет.

— Аксель, мы можем ему доверять? — спросила Беатриса, не заботясь о том, чтобы сэр Гавейн не расслышал её слова. — У меня голова идёт кругом, и не хочется верить, что добрый отец Брайан нас предал. Однако какая-то доля правды в словах рыцаря есть.

— Давай последуем за ним, принцесса. Сэр Гавейн, мы благодарны вам за заботу. Пожалуйста, отведите нас в безопасное место, и будем надеяться, что зверь задремал или убежал рыскать в ночи.

— Боюсь, настолько нам не повезёт. Вперёд, друзья мои, и да пребудет с нами мужество. — Старый рыцарь медленно поднялся на ноги и вытянул вперёд руку, в которой горела свеча. — Мастер Аксель, пожалуйста, возьмите свечу, потому что мне нужны обе руки, чтобы держать меч наготове.

Спутники пошли по тоннелю: сэр Гавейн впереди, потом Аксель со свечой, Беатриса, державшая его за руку, и Эдвин, замыкавший шествие. Они не могли идти иначе как гуськом, потому что проход оставался узким, а потолок, с которого свешивались мох и жёсткие корни, становился всё ниже, пока даже Беатрисе не пришлось пригнуть голову. Аксель изо всех сил старался держать свечу повыше, но сквозняк в тоннеле усилился, и ему часто приходилось опускать её и прикрывать пламя рукой. Однако сэр Гавейн не жаловался, и его маячившая перед ними фигура с мечом на плече ни разу не замешкалась, выбирая дорогу. И тут Беатриса вскрикнула и потянула Акселя за руку.

— В чём дело, принцесса?

— Ох, Аксель, стой! Я на что-то наступила, но ты слишком быстро отвёл свечу.

— Что из того, принцесса? Нам нужно спешить.

— Аксель, мне показалось, что это ребёнок! Моя нога до него дотронулась, и я успела его увидеть, прежде чем ты отвёл свет. Ой, по-моему, это маленький ребёнок, и он уже давно умер!

— Ну, принцесса, не расстраивай себя. Где, говоришь, ты его видела?

— Друзья мои, поторопитесь, — позвал сэр Гавейн из темноты. — В этом месте много такого, чего лучше не видеть.

Беатриса пропустила слова рыцаря мимо ушей.

— Вон там, Аксель. Поднеси огонь сюда. Ниже, Аксель, посвети сюда, хотя мне и страшно снова увидеть его несчастное личико!

Вопреки собственному совету, сэр Гавейн вернулся обратно, Эдвин тоже стоял рядом с Беатрисой. Аксель нагнулся и поводил свечой туда-сюда, обнаружив влажную землю, корни травы и камни. Потом пламя осветило крупную летучую мышь, которая лежала на спине — словно мирно спала — с расправленными крыльями. Её шерсть была на вид мокрой и липкой. У мыши была лысая свинячья мордочка, а в складках распростёртых крыльев лужицами скопилась вода. Тварь сошла бы за спящую, если бы в её туловище не было чего-то странного. Аксель поднёс пламя ещё ближе, и они все увидели круглую дыру, начинавшуюся прямо под грудью и доходившую до живота, с обеих сторон захватывая рёбра. Рана была на удивление ровной, словно кто-то откусил кусок от сочного яблока.

— Кто мог это сделать? — спросил Аксель.

Наверное, он слишком резко дёрнул свечой, потому что в тот же миг пламя вздрогнуло и погасло.

— Не беспокойтесь, друзья мои, — сказал сэр Гавейн. — Я отыщу трут.

— Разве я не говорила, Аксель? — Беатриса чуть не плакала. — Я поняла, что это младенец, стоило моей ноге к нему прикоснуться.

— О чём ты говоришь, принцесса? Никакой это не младенец. О чём ты говоришь?

— Что же такого случилось с бедным ребёнком? И его родителями?

— Принцесса, это всего лишь летучая мышь, такие часто водятся в темноте.

— Ох, Аксель, это был младенец, я видела!

— Мне жаль, что свеча погасла, принцесса, или я бы снова её тебе показал. Это летучая мышь, только и всего, но мне хотелось бы ещё разок взглянуть на чём она лежит. Сэр Гавейн, вы заметили, какое у этой твари ложе?

— Не понимаю, о чём вы, сэр.

— Мне показалось, что она лежит на ложе из костей, потому что я заметил пару черепов, явно человеческих.

— На что вы намекаете, сэр? — Голос сэра Гавейна стал беспечно громким. — Какие черепа? Я не вижу никаких черепов! Только летучую мышь, которая неудачно упала.

Беатриса начала тихонько всхлипывать, и Аксель выпрямился, чтобы её обнять.

— Это был не ребёнок, принцесса. Не надо расстраиваться.

— Такая одинокая смерть. Где же были его родители, Аксель?

— На что вы намекаете? Черепа? Не видел я никаких черепов! Да если здесь и валяется пара старых костей, что из того? Чему тут удивляться? Разве мы с вами не под землёй? Но никакого ложа из костей, не понимаю, на что вы намекаете, мастер Аксель. Вы там были, сэр? Вы стояли рядом с великим Артуром? Я — да, чем горжусь, и милосердие моего командира равнялось лишь его доблести. Да, верно, это я пришёл к аббату предупредить, кто такой мастер Вистан и каковы его намерения, но был ли у меня выбор? Разве мог я догадаться, как почернели души святых отцов? Ваши намёки безосновательны! Это оскорбление всем, кто хоть раз стоял рядом с великим Артуром! Нет здесь никаких лож из костей! И разве я здесь не для того, чтобы вас спасти?

— Сэр Гавейн, ваш голос слишком гремит, а кто знает, где сейчас солдаты.

— Что я мог поделать, зная то, что я знал? Да, я прискакал сюда поговорить с аббатом, но откуда мне было знать, насколько черна его душа? Бедняга Джонас, благородный человек, лежит с поклёванной печенью, и дни его сочтены, а аббат живёт себе, и птицы едва его трогают…

Сэр Гавейн внезапно умолк, прерванный странными звуками, послышавшимися из глубины тоннеля. Было трудно определить, далеко или близко находится тот, кто их издаёт, но эти звуки могло издавать только животное, они напоминали волчий вой, но было в них что-то и от медвежьего рёва. Крик раздавался недолго, но Аксель успел прижать к себе Беатрису, а сэр Гавейн — выхватить меч из земли. Какое-то время они стояли молча, прислушиваясь, не прозвучит ли он снова. Но ничего не последовало, и сэр Гавейн вдруг расхохотался, тихо и сдавленно. Под его нескончаемый смех Беатриса сказала на ухо Акселю:

— Давай уйдём отсюда, муж мой. Я больше не хочу думать об этой одинокой могиле.

Сэр Гавейн перестал смеяться.

— Вот, вероятно, мы наконец и услышали зверя, но у нас нет иного выбора, кроме как идти дальше. Поэтому, друзья мои, давайте закончим нашу ссору. Скоро мы снова зажжём свечу, но давайте пройдём ещё немного без неё, а то вдруг она привлечёт к нам зверя. Смотрите, здесь и так чуть-чуть светло, достаточно, чтобы идти. Идёмте, друзья мои, со ссорой покончено. Мой меч наготове, поэтому в путь.

Тоннель стал извилистее, и они продвигались вперёд с ещё большей осторожностью, страшась того, что может открыться их глазам за новым поворотом. Но им никто не встретился, и крик больше не повторялся. Потом тоннель надолго пошёл под уклон и наконец вывел их в большой подземный зал.

Путники остановились отдышаться и осмотреться в новом месте. После долгого пути, когда они шли, задевая макушками земляной потолок, было облегчением увидеть, что потолок не только высоко над головой, но и сделан из материала потвёрже. Стоило сэру Гавейну снова зажечь свечу, как Аксель понял, что они оказались в подобии мавзолея, в окружении стен с остатками фресок и римскими литерами. Прямо перед путниками возвышалась пара массивных колонн, обрамляя проход в соседний зал, сходный размером, на пороге которого разлилось яркое озерцо лунного света. Его источник не бросался в глаза: возможно, где-то за высокой аркой, венчавшей колонны, было отверстие, в этот час, по чистой случайности, совпавшее с местоположением луны. Лунный свет щедро поливал мох и наросты плесени на колоннах, а также часть соседнего зала с полом как будто из щебня, но Аксель тут же понял, что на самом деле это наваленные толстым слоем кости. Только тогда до него дошло, что у него под ногами тоже лежат разрозненные скелеты и что этот странный пол тянется на оба помещения.

— Наверняка в древности здесь было место погребения, — громко проговорил он. — Ну и много же народу здесь, однако, похоронено.

— Место погребения, — пробормотал сэр Гавейн. — Да, место погребения. — Рыцарь медленно ходил по зале — меч в одной руке, свеча в другой. Он подошёл к арке, но замер на пороге второй залы, как будто вдруг испугавшись сияющего света луны. Сэр Гавейн воткнул меч в землю, и Аксель увидел, как силуэт рыцаря, опиравшегося на оружие, устало водил свечой сверху вниз.

— Нам ни к чему ссориться, мастер Аксель. Это человеческие черепа, отрицать не стану. Тут рука, там нога, но теперь это просто кости. Старое место погребения. Почему бы и нет. Осмелюсь заметить, сэр, что вся наша страна именно это собой и представляет. Прекрасная зелёная долина. Молодая роща, на которую так приятно смотреть по весне. Копните землю, и из-под маргариток и лютиков покажутся мертвецы. И не только те, кто удостоился христианского погребения. Наша земля пропитана останками после давнего кровопролития. Мы с Горацием устали от этого. Устали и состарились.

— Сэр Гавейн, — сказал Аксель, — у нас есть только один меч. Прошу, не поддавайтесь унынию и не забывайте о том, что зверь близко.

— Про зверя я помню. Я просто думаю об этих воротах. Взгляните туда, видите? — Сэр Гавейн поднял свечу повыше, осветив идущий вдоль нижнего края арки ряд направленных вниз копейных наконечников.

— Опускная решётка, — произнёс Аксель.

— Точно. Эти ворота не такие древние. Младше нас обоих, бьюсь об заклад. Кто-то поднял её для нас, чтобы мы туда вошли. Видите, вон верёвка, на которой она держится. А там — подъёмные блоки. Сюда часто кто-то наведывается, чтобы поднимать и опускать ворота, и, возможно, кормить зверя. — Сэр Гавейн сделал шаг к одной из колонн, и кости захрустели у него под ногами. — Если обрезать верёвку, решётка непременно упадёт и перекроет нам выход. Однако, если зверь сейчас за ней, то она защитит нас от него. Это мальчишка-сакс воет или сюда затесался какой-нибудь эльф?

И правда, Эдвин, вернувшись в полутьму, принялся петь, поначалу едва слышно, отчего Аксель подумал было, что мальчик просто пытается себя успокоить, но постепенно всё твёрже и твёрже. Его песня напоминала медленную колыбельную, и он тянул её, повернувшись лицом к стене и слегка раскачиваясь всем телом.

— Мальчик ведёт себя точно зачарованный, — заметил сэр Гавейн. — Не обращайте на него внимания, мастер Аксель, пора решать. Пойдём дальше? Или перережем верёвку и хоть ненадолго защитимся от того, что нас ждёт снаружи?

— Я бы перерезал. Мы наверняка сможем снова поднять ворота, если захотим. Давайте же сначала выясним, с чем нам предстоит сразиться, под их защитой.

— Мудрый совет, сэр. Так я и сделаю.

Вручив свечу Акселю, сэр Гавейн сделал ещё один шаг вперёд, поднял меч и ударил по колонне. Раздался звон металла о камень, и нижняя часть решётки дрогнула, но не опустилась. Сэр Гавейн вздохнул — слегка сконфуженно. Потом отошёл на другое место, снова занёс меч и ударил ещё раз.

На этот раз прозвучал громкий щелчок, и решётка рухнула вниз, подняв в лунном свете облако пыли. Грохот показался оглушительным — даже Эдвин резко оборвал свою песнь, — и Аксель посмотрел сквозь упавшие перед ними железные прутья, чтобы увидеть того, кого шум мог привлечь. Но зверя нигде не было видно, и через какое-то время путники дружно вздохнули с облегчением.

Несмотря на то что путники оказались в ловушке, с опущенной решёткой они почувствовали себя спокойнее, и все четверо разбрелись по мавзолею. Сэр Гавейн, вложив меч в ножны, подошёл к прутьям и осторожно их потрогал.

— Хорошее железо. От него будет прок.

Беатриса, которая давно уже молчала, подошла к Акселю и прижалась головой к его груди. Обнимая её, он почувствовал, что её щека мокра от слёз.

— Перестань, принцесса, мужайся. Мы уже скоро выйдем на воздух.

— Черепа, Аксель. Их тут столько! Неужели этот зверь и правда убил столько людей?

Она говорила тихо, но Гавейн обернулся.

— На что вы намекаете, госпожа? Что это я учинил эту бойню? — он произнёс это устало, без тени прежнего гнева, но с каким-то особенным напряжением в голосе. — Много черепов, говорите. Но разве мы не под землёй? На что это вы намекаете? Может ли один-единственный рыцарь Артура убить столько народу? — Он повернулся обратно к решётке и провёл пальцем по одному из прутьев. — Однажды, много лет назад, во сне я видел, как убиваю врагов. Это было во сне и очень давно. Врагов были сотни, возможно, как раз столько, сколько лежит здесь. Я всё бился и бился. Просто глупый сон, но я до сих пор его помню. — Он вздохнул и посмотрел на Беатрису. — Я даже не знаю, что вам ответить, госпожа. Я поступал только так, как думал, что будет угодно Господу. Откуда я мог догадаться, как почернели души у этих окаянных монахов? Мы с Горацием приехали в монастырь ещё до захода солнца, чуть позже вас, потому что я думал тогда, что мне нужно срочно поговорить с аббатом. Потом я узнал, что они замыслили против вас недоброе, и притворился, что согласен. Я распрощался с ними, и они все поверили, что я уехал, но я оставил Горация в лесу и вернулся сюда пешком под покровом ночи. Не все монахи думают одинаково, хвала Господу. Я знал, что добрый Джонас меня примет. А узнав от него про аббатовы методы, я попросил Ниниана незаметно провести меня сюда, чтобы вас дождаться. Проклятье, мальчишка снова за своё!

И действительно, Эдвин снова запел, не так громко, как раньше, но зато в странной позе. Он склонился вперёд, приложил кулаки к вискам и медленно двигался в сумраке, словно, исполняя танец, подражал какому-то животному.

— Мальчик наверняка потрясён всем, что ему пришлось пережить, — сказал Аксель. — Просто чудо, что он проявил такую стойкость, и, когда мы окажемся подальше отсюда, нужно будет как следует о нём позаботиться. Но, сэр Гавейн, скажите, почему монахи хотят убить это невинное дитя?

— Сколько бы я ни противился, аббат всё равно приказал убить мальчика. Поэтому я оставил Горация в лесу и направил свои шаги…

— Пожалуйста, сэр Гавейн, объясните. Это всё из-за раны, которую нанёс ему огр? Но они же учёные христиане.

— Мальчика укусил не огр. Это укус дракона. Когда вчера солдат задрал ему рубашку, я сразу же всё понял. Кто знает, как его угораздило повстречаться с драконом, но это его укус, и теперь в крови мальчишки будет зреть желание воссоединиться с драконихой. И наоборот, любую дракониху, которая его учует, будет тянуть к нему. Вот почему мастер Вистан так привязан к своему ученику, сэр. Он уверен, что мастер Эдвин приведёт его к Квериг. И по той же причине монахи с солдатами стремятся его убить. Взгляните, мальчишка сошёл с ума!

— Что это за черепа, сэр? — вдруг спросила Беатриса у рыцаря. — Почему их так много? Неужели они все принадлежат младенцам? Некоторые настолько малы, что поместятся в вашу ладонь.

— Принцесса, не расстраивайся так. Здесь — место погребения, только и всего.

— На что это вы намекаете, госпожа? Черепа младенцев? Я сражался с мужчинами, с демонами и с драконами. Но избиение младенцев? Как вы смеете, госпожа!

Внезапно Эдвин прошёл мимо них, не прекращая своего пения, и, подойдя к решётке, прижался к прутьям.

— Назад, мальчик! — Сэр Гавейн схватил его за плечи. — Здесь опасно, и хватит уже твоих песен!

Эдвин вцепился в прутья обеими руками, и на миг они с рыцарем сцепились в схватке. И тут же её прекратили, отступив от ворот. Беатриса, прижавшись к груди Акселя, тихонько ахнула, но в тот же миг Эдвин с сэром Гавейном заслонили ему обзор. И тут зверь ступил в озеро лунного света, и Аксель смог его рассмотреть.

— Господи, спаси, — проговорила Беатриса. — Эта тварь сбежала с самой Великой Равнины, от неё тянет холодом.

— Не волнуйся, принцесса. Решётку ей не сломать.

Сэр Гавейн, уже обнаживший меч, тихонько рассмеялся.

— Всё не так плохо, как я опасался, — сказал он и опять засмеялся.

— Достаточно плохо, сэр, — возразил Аксель. — Судя по её виду, она вполне способна проглотить нас всех одного за другим.

Перед спутниками стояло крупное животное, с которого словно содрали шкуру: сухожилия и суставы покрывала туго натянутая матовая оболочка, похожая на желудок овцы. Окутанный лунной тенью, ростом и очертаниями зверь напоминал быка, но с волчьей головой и темнее, хотя создавалось впечатление, что он почернел от огня, а не благодаря естественному цвету шерсти и плоти. У зверя были массивные челюсти и глаза рептилии.

Сэр Гавейн продолжал хохотать себе под нос.

— Когда я спускался в этот мрачный тоннель, моё воображение готовило меня к худшему. Однажды на болотах Думума мне пришлось сразиться с волками о головах отвратительных ведьм! А на горе Кулвич — с двухголовыми ограми, блюющими на тебя кровью, не прерывая боевого клича! Теперь же перед нами просто злая собака, разве что размерами побольше.

— Однако, сэр Гавейн, она преграждает нам путь на свободу.

— Преграждает, верно. Поэтому мы можем пялиться на неё пару часов, пока в тоннель у нас за спиной не спустятся солдаты. Или поднять ворота и сразиться с нею.

— Я склонен думать, что наш неприятель опаснее свирепой собаки, сэр Гавейн. Прошу вас, не выдавайте желаемое за действительное.

— Я старый человек и машу мечом уже много лет. Однако моя рыцарская выучка никуда не делась, и, если это земная тварь, я её одолею.

— Посмотри, Аксель, — сказала Беатриса, — как она следит за мастером Эдвином.

Эдвин, на удивление спокойный, ходил то влево, то вправо, постоянно оглядываясь на зверя, чей взгляд следовал за ним.

— Собаке нужен мальчишка, — задумчиво произнёс сэр Гавейн. — Может статься, что это чудовище — драконье отродье.

— Какова бы ни была его природа, — заметил Аксель, — оно ждёт наших действий с удивительным терпением.

— Вот что я предлагаю, друзья мои. Мне претит использовать мальчика-сакса, словно связанного козлёнка в ловушке для волков. Однако он кажется храбрым малым, и оставаться здесь безоружным для него опасно не меньше. Пусть он возьмёт свечу и встанет там, в глубине комнаты. Тогда, если вам, мастер Аксель, удастся поднять решётку, возможно, с помощью своей любезной жены, зверю ничто не помешает пройти внутрь. Мой расчёт в том, что он сразу бросится к мальчику. Зная, куда он побежит, я останусь на месте и сражу его, когда он будет мчаться мимо. Одобряете план, сэр?

— План отчаянный. Однако я тоже боюсь, что солдаты скоро обнаружат тоннель. Поэтому давайте попробуем, сэр, и пусть нам с женой придётся обоим повиснуть на этой верёвке, мы сделаем всё, чтобы поднять ворота. Принцесса, растолкуй мастеру Эдвину наши намерения, и давайте посмотрим, согласится ли он.

Но похоже, Эдвин понял стратегический замысел сэра Гавейна без единого слова. Взяв у рыцаря свечу, мальчик отмерил по усыпанному костями полу десять больших шагов, пока снова не оказался в тени. Когда он повернулся, свеча у его лица почти не дрожала, освещая сверкающие глаза, пристально глядящие на тварь за решёткой.

— Давай быстрее, принцесса. Залезай мне на спину и попытайся достать конец верёвки. Видишь, вон она болтается.

Поначалу супруги чуть не рухнули. Но потом они стали использовать колонну в качестве опоры и сделали ещё несколько попыток, и наконец Аксель услышал слова Беатрисы:

— Я её поймала. Отпусти меня, и она потянется вниз вместе со мной. Только лови меня, чтобы я не упала.

— Сэр Гавейн, — тихо позвал Аксель, — вы готовы?

— Готовы.

— Если зверь проскочит мимо вас, храброму мальчику придёт конец.

— Знаю. Он не проскочит.

— Медленно опускай меня вниз, Аксель. Если я всё ещё буду висеть, хватайся за меня и тяни вниз.

Аксель отпустил Беатрису, и та повисла в воздухе, её веса не хватало, чтобы поднять решётку. Потом Акселю удалось ухватить свободную часть верёвки, за которую она держалась, и они потянули вместе. Поначалу ничего не происходило, но потом что-то подалось, и решётка, дрогнув, поползла вверх. Аксель продолжал тянуть, и, не имея возможности увидеть результат, громко спросил:

— Сэр, решётка уже высоко?

Последовала пауза, после чего голос сэра Гавейна ответил:

— Собака смотрит в нашу сторону, и нас с ней ничто больше не разделяет.

Обернувшись, Аксель выглянул из-за колонны как раз вовремя, чтобы увидеть, как зверь ринулся вперёд. Когда старый рыцарь взмахнул мечом, его лицо в лунном свете исказилось от ужаса, но взмах запоздал, и тварь проскочила мимо, явно нацеливаясь на Эдвина.

Глаза мальчика расширились, но свечу он не уронил. Вместо этого он отступил в сторону, словно из вежливости, давая зверю проскочить мимо. И, к удивлению Акселя, тварь именно это и сделала, скрывшись в темноте тоннеля, из которого они сами недавно вышли.

— Я подержу верёвку, — крикнул Аксель. — Бегите за ворота, спасайтесь!

Но ни стоявшая рядом с ним Беатриса, ни сэр Гавейн, уже опустивший меч, не обратили на него внимания. Даже Эдвин явно потерял интерес к ужасной твари, проскочившей мимо него и, несомненно, готовой в любой миг вернуться. Мальчик, держа свечу перед собой, подошёл туда, где стоял старый рыцарь, и они вместе уставились в пол.

— Отпустите решётку, мастер Аксель, пусть падает, — сказал сэр Гавейн, не поднимая глаз. — Скоро мы снова её поднимем.

Аксель понял, что старый рыцарь с мальчиком с интересом рассматривают что-то, шевелящееся на земле. Он отпустил решётку, и тут Беатриса сказала:

— Ужасная была тварь, Аксель, и я не испытываю никакого желания на неё смотреть. Но ты иди посмотри, если хочешь, и опиши мне, что видел.

— Разве зверь не побежал в тоннель, принцесса?

— Не весь целиком, и я слышала, как его шаги затихли. Скорее, Аксель, пойди посмотри на тот кусок, что лежит у ног рыцаря.

Когда Аксель приблизился, сэр Гавейн с Эдвином оба вздрогнули, словно выйдя из транса. Они отступили в сторону, и Аксель увидел в лунном свете голову зверя.

— Челюсти всё не успокоятся, — смущённо проговорил сэр Гавейн. — Я думаю, не рубануть ли её ещё раз мечом, но боюсь, это будет надругательство, которое навлечёт на нас ещё какую-нибудь беду. Но мне всё равно хочется их остановить.

И правда, с трудом верилось, что отсечённая голова это не живое существо. Она лежала на боку, и её единственный видимый глаз поблёскивал, словно морской гад. Челюсти ритмично двигались с непонятно откуда берущейся силой, отчего казалось, что язык, трепещущий между зубов, живёт собственной жизнью.

— Мы признательны вам, сэр Гавейн, — произнёс Аксель.

— Это всего лишь собака, и я был бы рад сразиться с кем-нибудь похуже. Однако наш мальчик-сакс выказал редкое мужество, и я рад, что сослужил ему службу. Но теперь нам нужно спешить, причём осторожно, ибо кто знает, что происходит над нами и не поджидает ли нас снаружи вторая тварь.

За одной из колонн они обнаружили рычаг и, привязав к нему верёвку, быстро и без затруднений подняли ворота. Оставив голову зверя там, где она упала, они прошли под решёткой, сэр Гавейн снова впереди, с мечом наготове, а Эдвин в арьергарде.

По всем признакам второй зал мавзолея служил зверю логовом: среди старых костей попадались относительно недавно обглоданные скелеты овец и оленей, а также чёрные смердящие туши, принадлежность которых они не смогли распознать. Потом спутники снова шли, согнувшись и задыхаясь, по извилистому коридору. Больше зверей им не встретилось, и в конце концов они услышали пение птиц. Вдалеке замаячило светлое пятно, и путники вышли в лес, где их приветствовал ранний рассвет.

Пребывая в странном оцепенении, Аксель наткнулся на клубок корней, выступавших из земли между двумя большими деревьями, и, взяв Беатрису за руку, помог ей туда усесться. Поначалу её мучила одышка, мешая говорить, но уже совсем скоро она подняла лицо со словами:

— Рядом со мной есть место, муж мой. Если мы сейчас в безопасности, давай посидим вместе и посмотрим, как гаснут звёзды. Я благодарна, что мы оба спаслись и что этот зловещий тоннель остался позади. — Потом она добавила: — Аксель, а где мастер Эдвин? Я его не вижу.

Оглядевшись в полумраке, Аксель увидел неподалёку фигуру сэра Гавейна, чёрным силуэтом выделявшуюся на фоне светлеющего неба: со склонённой головой, для равновесия опершись рукой на ствол дерева, рыцарь переводил дух. Но мальчика нигде не было видно.

— Он только что был у нас за спиной, — сказал Аксель. — Я даже слышал, как он вскрикнул, когда мы вышли наружу.

— Я видел, как он побежал вперёд, — не оборачиваясь, сказал сэр Гавейн, по-прежнему тяжело дыша. — Он не отягощён годами, как мы с вами, и ему нет нужды прислоняться к дубам, стараясь отдышаться. Думаю, он торопится вернуться в монастырь, чтобы спасти мастера Вистана.

— И вы даже не подумали его задержать? Ведь он спешит навстречу великой опасности, а мастер Вистан сейчас уже убит или схвачен.

— Чего вы ждёте от меня, сэр? Я сделал всё, что мог. Спрятался в душном подземелье. Одолел зверя, который до нас угостился многими храбрецами. И вот, когда всё позади, мальчишка опрометью бросается обратно в монастырь! Мне пуститься за ним в погоню в тяжёлых доспехах и с мечом на боку? Я спёкся, сэр. Спёкся. В чём теперь мой долг? Мне нужно остановиться и всё обдумать. Какой приказ отдал бы мне Артур?

— Правильно ли мы поняли, сэр Гавейн, — спросила Беатриса, — что это вы пришли к аббату и рассказали ему, что мастер Вистан — воин-сакс с востока?

— Госпожа, зачем возвращаться к этому? Разве я не привёл вас в безопасное место? По скольким черепам мы прошлись, пока не вышли на этот нежный рассвет? Без счёта. Нет нужды смотреть вниз, они хрустят при каждом шаге. Сколько тогда погибло? Сотня? Тысяча? Вы считали, мастер Аксель? Или вас там не было, сэр? — Он продолжал стоять силуэтом на фоне дерева, и его слова иногда было трудно расслышать из-за птиц, приступивших к утреннему хоралу.

— Что бы ни случилось сегодня ночью, — сказал Аксель, — наша благодарность вам, сэр Гавейн, безмерна. Видно, что вы не растеряли ни хватки, ни мужества. Однако у меня есть к вам вопрос.

— Пощадите, сэр, довольно. Как я, по-вашему, должен гоняться за шустрым мальчишкой по этим лесистым склонам? Я выдохся, сэр, и, возможно, речь не только про одышку.

— Сэр Гавейн, а мы с вами не были когда-то товарищами?

— Пощадите, сэр. Сегодня я исполнил свой долг. Разве этого не достаточно? Теперь я должен отыскать бедного Горация, он привязан к ветке, чтобы не плутал, но что если на него набредёт волк или медведь?

— Моё прошлое плотно застлано хмарью. Но с недавних пор мне припоминается какое-то дело, очень важное, которое было мне когда-то поручено. Был ли это закон, великий закон, чтобы приблизить всех людей к Господу? Ваше присутствие и ваши разговоры об Артуре пробуждают мысли, давно стёршиеся из памяти, сэр Гавейн.

— Мой бедный Гораций не выносит ночного леса. Сова ли ухнет, лиса ли затявкает, ему хватит, чтобы испугаться, хотя он даже не вздрогнет под градом стрел. Я пойду к нему, и позвольте мне предупредить вас, добрые люди: не стоит задерживаться здесь надолго. Забудьте молодых саксов, и первого, и второго. Думайте лучше о своём дорогом сыне, который ждёт вас в своей деревне. Поскорее отправляйтесь в путь, говорю я вам, ведь у вас нет ни одеял, ни провизии. Река близко и быстро течёт на восток. Перекиньтесь с лодочником добрым словом, и проезд вниз по течению вам обеспечен. Но не мешкайте, ведь кто знает, когда сюда придут солдаты? Храни вас Бог, друзья мои.

С хрустом и глухим стуком сэр Гавейн исчез в чёрной листве. Спустя какое-то время Беатриса сказала:

— Аксель, мы с ним не попрощались, и от этого мне не по себе. Однако странно, что он ушёл так внезапно.

— Мне тоже так показалось, принцесса. Но, мне кажется, он дал нам мудрый совет. Нам стоит идти поскорее к сыну и забыть о своих недавних попутчиках. Я тревожусь за бедного мастера Эдвина, но, если он поспешил обратно в монастырь, чем тогда мы можем ему помочь?

— Давай отдохнём ещё чуток, Аксель. Скоро мы тронемся в путь только вдвоём, и нам бы не помешало найти лодку, чтобы ускорить путешествие. Сын наверняка волнуется, почему мы так задержались.

Глава 8

Молодой монах был тощим, болезненным на вид пиктом[8], который хорошо говорил на языке Эдвина. Ему было, несомненно, приятно оказаться в компании почти что сверстника, и на первом отрезке пути вниз с горы сквозь рассветную дымку он с упоением болтал. Но стоило им оказаться среди деревьев, как молодой монах умолк, и Эдвин задумался, не обидел ли он чем-то своего провожатого. Скорее всего, монах просто боялся привлечь внимание тех, кто скрывался в чаще, — сквозь мелодичные птичьи трели пробивались странное шипение и приглушённый ропот. Когда Эдвин снова спросил, больше чтобы прервать молчание, чем для того, чтобы снова услышать ободряющие слова: «Значит, раны моего брата не смертельны?» — ответ был кратким и почти грубым: «Отец Джонас сказал, что нет. Ему лучше знать».

Значит, Вистан не мог быть ранен сильно. И в самом деле, ведь совсем недавно ему пришлось проделать такой же путь вниз по холму, да ещё в темноте. Брёл ли он, тяжело опираясь на руку проводника? Или ему удалось взобраться на кобылу, пока кто-то из монахов крепко держал её под уздцы?

«Отведи этого мальчика вниз в дом бочара. И постарайся, чтобы никто не увидел, как вы выходите из монастыря». Если верить юному монаху, таково было указание, полученное им от отца Джонаса. Значит, Эдвин встретится с воином, но какого приёма ему ждать? Он подвёл Вистана в первом же испытании. Вместо того чтобы при первых звуках сражения поспешить к нему на помощь, Эдвин бросился в тот длинный тоннель. Но матери там не оказалось, и только увидев конец тоннеля, далёкий и похожий на висящую в чёрном небе луну, он почувствовал, как развеивается туман окутавшего его дурмана, и с ужасом осознал, что произошло.

По крайней мере, выбравшись наружу в утреннюю прохладу, Эдвин сделал всё, что было в его силах. Он бегом преодолел весь путь наверх обратно к монастырю, замедляя шаг только на самых крутых участках склона. Когда Эдвин пробирался сквозь чащу, ему порой казалось, что он заблудился, но потом лес поредел, и на фоне бледного неба возник силуэт монастыря. И он стал карабкаться дальше, пока не оказался перед главными воротами, запыхавшийся и с болью в ногах.

Дверца рядом с главными воротами оказалась незапертой, и ему удалось собраться с духом и проскользнуть внутрь с воровской осторожностью. Эдвин заметил дым, ещё только приближаясь к монастырю, но теперь у него защекотало в груди, и он с трудом удержался, чтобы не зайтись громким кашлем. Теперь Эдвину стало окончательно ясно, что толкать телегу с сеном уже слишком поздно, и почувствовал, как внутри разверзлась пустота. Но он решил покуда не давать волю чувствам и двинулся дальше.

Поначалу Эдвину не встретилось ни монахов, ни солдат. Но, проходя вдоль высокой стены — с низко опущенной головой, чтобы его не заметили из какого-нибудь дальнего окна, — он увидел внизу солдатских лошадей, сбившихся в кучу в маленьком дворике у главных ворот. Окружённые со всех сторон высокими стенами животные, до сих пор осёдланные, встревоженно кружили, хотя места, чтобы делать это, не сталкиваясь, у них практически не было. Когда Эдвин подошёл к монастырским кельям, откуда другой мальчик его возраста мог бы стремглав броситься на главный двор, ему хватило самообладания воскресить в памяти расположение построек и пойти в обход, припомнив, насколько возможно, окольные пути. Даже добравшись до цели, он спрятался за каменной колонной и осторожно огляделся.

Главный двор было трудно узнать. Три фигуры в рясах устало махали мётлами, и, пока Эдвин наблюдал, к ним добавилась четвёртая — с ведром — и окатила булыжники водой, распугав зазевавшихся ворон. Двор был местами присыпан сеном и песком, и взгляд мальчика остановился на лежавших на земле телах, прикрытых мешковиной, — он догадался, что это трупы. Над двором довлел силуэт старой каменной башни, где, как было известно Эдвину, недавно держал оборону Вистан, но и она изменилась: во многих местах обуглилась и почернела, особенно вокруг арочного входа и узких окон. Ему показалось, что башня словно скукожилась. Вытянув шею, Эдвин выглянул из-за колонны, чтобы разглядеть, кровью или водой были полны лужи вокруг прикрытых тел, и тут ему в плечи впились чьи-то костлявые пальцы.

Эдвин резко обернулся и встретился взглядом с отцом Нинианом, монахом-молчуном. Вместо того чтобы вскрикнуть, он указал рукой на трупы и тихо спросил: «Мой брат-сакс, мастер Вистан, там?»

Молчаливый монах явно понял вопрос и выразительно замотал головой. Однако, знакомым жестом подняв палец к губам, с предостережением в упор посмотрел на Эдвина. Потом, украдкой оглядевшись по сторонам, Ниниан утащил мальчика со двора.

— Воин, скажите, — спрашивал накануне Эдвин у Вистана, — сюда правда придут солдаты? Кто им подскажет, где нас искать? Ведь монахи считают нас просто туповатыми пастухами.

— Кто знает, мальчик. Может быть, нас отпустят с миром. Но, сдаётся мне, кое-кто может выдать наше присутствие здесь, и не исключено, что славный Бреннус уже отдаёт нужный приказ. Проверяй как можно лучше, мой юный товарищ. Бритты часто вкладывают внутрь копны доски. Нам же нужно, чтобы здесь было только сено, до самого дна.

Они с Вистаном находились в амбаре за старой башней. Отложив на время колку дров, воин вдруг решил спешно нагрузить шаткую телегу сеном, хранившимся в глубине амбара. Когда они приступили к делу, от Эдвина требовалось залезать на копны и через равномерные промежутки тыкать в них длинной палкой. Воин внимательно наблюдал снизу, иногда заставляя его пройтись по некоторым копнам ещё раз, а в определённых местах — сунуть поглубже внутрь ногу.

— Святые отцы грешат рассеянностью, — пояснил Вистан. — Они запросто могли забыть в сене пику или вилы. Если так, то мы сделаем доброе дело, если достанем их оттуда, ведь с инструментами здесь небогато.

Хотя воин до сих пор ни разу не намекнул, зачем ему понадобилось сено, Эдвин сразу понял, что им предстоит сражение, поэтому, послушно наваливая копны на телегу, спросил про солдат.

— Кто же нас предаст, воин? Монахи ничего не подозревают. Они так заняты праведными спорами, что даже не смотрят в нашу сторону.

— Может, оно и так, мальчик. Но там тоже проверь. Вон там.

— Но не могут же нас предать старики, муж с женой? Они для этого слишком глупы и честны.

— Хотя они и бритты, предательства с их стороны я не опасаюсь. Но если ты считаешь их глупыми, то ошибаешься, мальчик. Взять хоть мастера Акселя, он необычайно глубокомысленный человек.

— Воин, зачем мы идём вместе с ними? Они задерживают нас на каждом повороте.

— Задерживают, верно, и скоро мы с ними расстанемся. Но сегодня утром, когда мы отправились в путь, мне захотелось провести время в обществе мастера Акселя. И оно мне ещё не наскучило. Я же сказал, он — глубокомысленный человек. У нас с ним ещё осталось что обсудить. Теперь же давай целиком посвятим себя тому делу, каким сейчас занимаемся. Нужно надёжно и равномерно загрузить телегу. Одним сеном. Чтобы в нём не попадалось ни деревяшек, ни железяк. Видишь, мальчик, как я от тебя завишу?

Но Эдвин его подвёл. Как он мог так долго проспать? Он допустил ошибку, что вообще лёг. Нужно было просто сесть в углу и дремать вполглаза, как сделал сам Вистан, чтобы при малейшем шуме вскочить на ноги. Вместо этого он, точно дитя малое, выпил чашку молока, которую дала ему старуха, и забылся глубоким сном в своём углу кельи.

Видел ли Эдвин сны, в которых его звала настоящая мать? Вероятно, именно поэтому он и проспал так долго. И почему, когда монах-калека затряс его, чтобы разбудить, вместо того чтобы броситься к воину, он спустился за остальными в тот длинный, странный тоннель, словно так и не вынырнул из глубин сна.

Это точно был голос матери, тот же самый, который звал его тогда в амбаре. «Найди для меня силы, Эдвин. Найди силы, приди и спаси меня. Приди и спаси меня. Приди и спаси меня». В голосе слышалась настойчивость, которой вчера утром ещё не было. Более того: стоя перед распахнутым люком и глядя на ведущие в темноту ступени, Эдвин почувствовал, как что-то тянет его туда с такой силой, что у него закружилась голова и его чуть не вырвало.

Молодой монах придержал палкой ветки терновника, давая Эдвину пройти вперёд. Он наконец заговорил, хотя по-прежнему вполголоса:

— Мы срезали путь. Скоро увидим крышу дома бочара.

Когда они вышли из леса там, где земля резко кренилась в отступающую хмарь, Эдвин продолжал слышать поблизости, в зарослях папоротника, возню и шипение. И ему вспомнился солнечный вечер в конце прошлого лета, когда он разговаривал с девушкой.

Эдвин в тот день не сразу заметил пруд, потому что тот был маленьким и прятался в камышах. Перед мальчиком в небо взлетело облачко ярко окрашенных насекомых, и в обычный день он обратил бы на них внимание, но на этот раз он был весь поглощён шумом у кромки воды. Зверь попал в ловушку? Шум раздался снова — под птичью трель и свист ветра. Повторилось то же самое: громкая возня, словно от броска при борьбе, потом тишина. И снова возня. Осторожно приблизившись, он услышал сдавленное дыхание. И перед ним оказалась девушка.

Девушка лежала в жёсткой траве на спине, наполовину повернувшись на бок верхней частью туловища. Она была на несколько лет старше Эдвина — ей можно было дать пятнадцать или шестнадцать, — и глаза её дерзко уставились на него. Он не сразу понял, что её странная поза объясняется связанными за спиной руками. По примятой вокруг траве было видно, где она елозила, отталкиваясь ногами, пытаясь освободиться от верёвки. Её холщовая рубаха, подпоясанная на талии, с одного бока вся потемнела — вероятно, промокла, — а ноги, необычно смуглые, были покрыты свежими царапинами от чертополоха.

Эдвин решил было, что перед ним призрак или русалка, но, когда она заговорила, эха в её голосе не было.

— Что тебе нужно? Зачем пришёл?

Собравшись с духом, Эдвин ответил:

— Если хочешь, могу тебе помочь.

— Узлы не сложные. Их просто завязали туже обычного.

Только теперь он заметил, что её лицо и шея залиты потом. Пока она говорила, руки у неё за спиной упрямо продолжали борьбу.

— Тебе больно?

— Нет. Но мне на колено только что сел жук. Он меня укусил. Теперь колено распухнет. Вижу, ты ещё слишком мал, чтобы мне помочь. Ничего, сама справлюсь.

Девушка не отрывала от него взгляда, даже когда её лицо напряглось и она чуть приподнялась, изогнувшись. Эдвин с замиранием сердца ждал, что из-под её спины вот-вот покажутся руки. Но, обессилев от тщетных усилий, она упала обратно на траву, тяжело дыша и не отводя от него сердитого взгляда.

— Я могу помочь. Я разбираюсь в узлах.

— Ты всего лишь ребёнок.

— Нет. Мне скоро двенадцать.

— Они скоро вернутся. Если они увидят, что ты меня развязал, они тебя изобьют.

— Это взрослые?

— Просто мальчишки, которые возомнили себя взрослыми. Но они старше тебя, и их трое. Они будут рады тебя отколошматить. А потом окунут тебя головой в грязную воду и будут держать, пока не окочуришься. Они уже так делали, сама видела.

— Они из деревни?

— Из деревни? — Она посмотрела на него с презрением. — Из твоей деревни? Мы каждый день переходим из одной деревни в другую. Какое нам дело до твоей деревни? Они скоро вернутся, и тебе не поздоровится.

— Я не боюсь. Могу освободить тебя, если хочешь.

— Я всегда освобождаюсь сама. — Она снова изогнулась.

— Зачем они тебя связали?

— Зачем? Чтобы посмотреть, наверное. Как я пытаюсь освободиться. Но сейчас они ушли воровать еду. — Помолчав, она спросила: — Я думала, что вы, крестьяне, целыми днями работаете. Почему мать разрешает тебе слоняться без дела?

— Мне разрешили, потому что сегодня я в одиночку вспахал целых три угла. — И добавил: — Моя родная мать больше не живёт с нами.

— А куда же она делась?

— Не знаю. Её забрали. Я живу с тёткой.

— Когда я была такой же маленькой, как ты, я жила в деревне. А теперь странствую.

— С кем ты странствуешь?

— Ох… ну, с ними. Мы довольно часто здесь проезжаем. Прошлой весной меня тоже связывали и оставляли на этом самом месте.

— Я тебя освобожу, — вдруг сказал он. — Пусть возвращаются, я их не боюсь.

Но Эдвина что-то удерживало. Он ждал, что девушка отведёт взгляд в сторону или что, ожидая его приближения, её тело хоть немного изменит позу. Но она продолжала пристально смотреть на него, а её руки под изогнутой спиной продолжали попытки освободиться. Только услышав глубокий вздох, он понял, что она на какое-то время задерживала дыхание.

— Обычно у меня самой получается. Если бы тебя здесь не было, я бы уже освободилась.

— Тебя связывают, чтобы ты не сбежала?

— Сбежала? Куда мне бежать? Я странствую с ними. — И добавила: — Зачем ты пришёл ко мне? Почему не идёшь на помощь собственной матери?

— Матери? — Он искренне удивился. — С чего бы мать захотела, чтобы я ей помог?

— Ты сказал, что её забрали, разве нет?

— Да, но это было давно. Теперь она счастлива.

— Как она может быть счастлива? Ты же сказал, что она странствует? Думаешь, она не хочет, чтобы кто-нибудь ей помог?

— Она просто странствует. Ей бы не хотелось, чтобы я…

— Раньше она не хотела, чтобы ты пришёл за ней, потому что ты был ребёнком. Но ты уже почти мужчина. — Девушка замолчала, выгнув спину в очередной напряжённой попытке освободиться. И снова обмякла. — Иногда, если я не успеваю освободиться до их возвращения, они меня не развязывают. Смотрят, не говоря ни слова, пока у меня не получится освободить руки. А они сидят и смотрят, и между ног у них вырастают дьяволовы рога. Говори они что-нибудь, мне было бы легче. Но они пялятся молча. Когда я тебя увидела, я подумала, что тоже так сделаешь. Будешь сидеть и молча на меня пялиться.

— Давай я тебя развяжу. Я их не боюсь и в узлах разбираюсь.

— Ты всего лишь ребёнок. — Из глаз девушки вдруг брызнули слёзы. Это случилось так внезапно, что при отсутствии у неё других признаков душевного волнения, Эдвин поначалу принял их за пот. Но потом понял, что это слёзы, которые, из-за того что её лицо было повёрнуто на бок, текли странным образом: через переносицу и вниз по противоположной щеке. Девушка не сводила с него глаз. От её слёз он растерялся и застыл.

— Ну давай, что ли, — сказала она и впервые совсем повернулась на бок, переведя взгляд на торчащие из воды стебли камыша.

Эдвин бросился вперёд, точно вор, почуявший возможность урвать добычу, и, присев в траве на корточки, принялся распутывать узлы. Бечёвка, тонкая и грубая, безжалостно врезалась ей в запястья, ладони же, раскрытые одна над другой, оказались маленькими и нежными. Поначалу узлы не поддавались, но Эдвин велел себе успокоиться и внимательно рассмотреть направление витков. И, когда он потянул ещё раз, узел поддался. Теперь мальчик действовал увереннее, изредка бросая взгляд на мягкие ладони, ждавшие свободы, точно пара кротких зверьков.

Когда Эдвин стянул с девушки бечёвку, она повернулась и села к нему лицом так близко, что ему стало неловко. Мальчик заметил, что от неё не пахнет засохшими экскрементами, как от большинства других людей, её запах напоминал запах костра из сырых дров.

— Если они придут, они утащат тебя в камыши и начнут топить. Тебе лучше уйти. Возвращайся к себе в деревню. — Она испытующе вытянула руку, словно всё ещё сомневалась, что та ей повинуется, и толкнула его в грудь. — Иди. Скорее.

— Я их не боюсь.

— Не боишься. Но это им не помешает. Ты мне помог, но теперь убирайся подальше. Беги же.

Когда Эдвин вернулся к пруду перед заходом солнца, в том месте, где лежала девушка, трава так и осталась примятой, но больше никаких следов она не оставила. Однако вокруг стояло таинственное умиротворение, и мальчик немного посидел на траве, наблюдая за колышущимся на ветру камышом.

Эдвин никогда никому не рассказывал про девушку — ни тётке, которая тут же заявила бы, что ему повстречался демон, ни другим мальчишкам. Но ещё несколько недель ему продолжал незвано являться её живой образ — иногда по ночам во сне, зачастую же среди бела дня, когда он копал землю или помогал чинить крышу, и тогда у него между ног вырастал дьяволов рог. Со временем рог исчезал, оставляя чувство стыда, и тогда ему вспоминались слова девушки: «Зачем ты пришёл ко мне? Почему не идёшь на помощь собственной матери?»

Но как Эдвину было отправиться к матери? Девушка сама сказала, что он «всего лишь ребёнок». Но потом сама же добавила, что скоро он станет мужчиной. Каждый раз, вспоминая эти слова, он снова чувствовал стыд, но не мог придумать никакого выхода.

Но всё изменилось в тот миг, когда Вистан распахнул дверь амбара, впустив внутрь ослепительный свет, и заявил, что у него, Эдвина, особое предназначение. И вот они вдвоём, Эдвин и воин, держат путь в далёкие дали и наверняка скоро повстречаются с его матерью. И тогда мужчины, которые с ней странствуют, задрожат от страха.

Но её ли голос увёл Эдвина прочь? Может, его просто охватил ужас перед солдатами? Эти вопросы крутились у мальчика в голове, пока он шёл за молодым монахом по почти нехоженой тропе вдоль текущей под уклон реки. Мог ли он с уверенностью сказать, что, проснувшись и увидев за окном бегавших вокруг старой башни солдат, просто-напросто не запаниковал? Но теперь, хорошенько поразмыслив, он был уверен, что страха тогда не чувствовал. И ещё раньше, днём, когда воин привёл его в ту самую башню и где они разговаривали, Эдвин ощущал только нетерпение поскорее встать рядом с Вистаном перед наступающим неприятелем.

Вистан живо интересовался старинной башней с самого прихода в монастырь. Эдвин помнил, как он то и дело бросал на неё взгляды, когда они рубили брёвна в дровяном сарае. А когда толкали по монастырю тачку, развозя дрова, они дважды специально сделали крюк, чтобы пройти мимо. Поэтому Эдвина ничуть не удивило, что, когда монахи исчезли, отправившись на собрание, и двор опустел, воин прислонил топор к поленнице и сказал:

— Настал черёд, мой юный товарищ, получше познакомиться с высоким и древним другом, который взирает на нас сверху. Сдаётся мне, что он наблюдает за нами и обидится, если мы не удостоим его визита.

Когда они с Эдвином вошли через низкую арку в промозглый сумрак башни, воин сказал:

— Будь осторожен. Ты думаешь, что вошёл внутрь, но посмотри себе под ноги.

Поглядев вниз, Эдвин увидел перед собой нечто похожее на ров, идущий вдоль круглой стены, замыкаясь в кольцо. Он был слишком широк, чтобы человек мог через него перепрыгнуть, и единственным способом перебраться на площадку из утоптанного грунта в центре башни было пройти по незамысловатым мосткам из двух досок. Когда он ступил на доски, всматриваясь в темноту под ногами, он услышал слова воина за спиной:

— Обрати внимание, мой юный товарищ, что здесь нет воды. И даже свались ты туда, я уверен, что глубина оказалась бы не больше твоего роста. Странно, тебе не кажется? Зачем устраивать ров внутри? Зачем вообще понадобился ров для такой маленькой башни? Какой в нём прок? — Вистан тоже перешёл по мосткам и проверил пяткой грунт на площадке.

— Может быть, древние построили эту башню для забоя скота? Возможно, когда-то здесь была бойня. Ненужную часть туши просто сбрасывали в ров. Как думаешь, мальчик?

— Может быть, воин. Но непросто переводить скотину по таким узким мосткам.

— Возможно, в далёкие времена здесь был мост получше. Достаточно крепкий, чтобы выдержать вола или быка. Когда скотину переводили по нему и она понимала, какая судьба её ждёт, или же когда её не могли первым ударом свалить на колени, такое устройство надёжно препятствовало её побегу. Представь, животное извивается, пытается напасть, но, куда ни повернётся, везде натыкается на ров. А один-единственный мостик в бешенстве углядеть трудно. Да, мысль неглупая, когда-то здесь наверняка была бойня. Скажи, мальчик, что ты увидишь, если посмотришь вверх?

Высоко вверху маячил кружок неба, и Эдвин ответил:

— Башня открыта с верхнего конца. Как дымовая труба.

— Ты сейчас сказал кое-что интересное. Повтори-ка.

— Как дымовая труба.

— И, как думаешь, для чего она?

— Если в древности здесь была бойня, наши предки могли разводить костёр прямо тут, где мы сейчас стоим. Они свежевали туши, жарили мясо, а дым улетал в небо.

— Вероятно, так всё и было, ты верно говоришь. Интересно, наши христианские монахи хоть подозревают, что здесь когда-то творилось? Думаю, эти господа приходят в башню в поисках тишины и уединения. Смотри, какая толстая стена. Сквозь неё вряд ли просочится хоть один звук, хотя, когда мы вошли, тут каркали вороны. И то, как свет падает сверху. Должно быть, это напоминает им о милосердии Божьем. Что скажешь?

— Добрые монахи могут приходить сюда молиться, место подходящее. Только здесь слишком грязно, чтобы вставать на колени.

— Возможно, они молятся стоя и не подозревают, что когда-то здесь была бойня с пылающей жаровней. Что ты ещё видишь вверху, мальчик?

— Ничего, сэр.

— Ничего?

— Там только ступеньки, воин.

— А, ступеньки. Расскажи мне о них.

— Они всё время идут по кругу, следуя форме стены. И поднимаются вверх до самого неба.

— У тебя зоркий глаз. Теперь послушай внимательно. — Вистан подошёл ближе и понизил голос. — Бьюсь об заклад, что это место — не только старая башня, а всё, что теперь называют монастырём, было когда-то горной крепостью, которую наши саксонские предки воздвигли в годы войны. Поэтому тут много хитрых ловушек, чтобы как следует встретить нашествие бриттов. — Воин отошёл в сторону и медленно обошёл площадку по краю, глядя на ров внизу. В конце концов он снова посмотрел вверх и сказал: — Представь, что это крепость, мальчик. После долгой осады оборона прорвана, враг хлынул внутрь. С ним бьются в каждом дворе, на каждой стене. Теперь представь. Во дворе снаружи двое наших братьев-саксов удерживают большой отряд бриттов. Сражаются они храбро, но враг слишком велик числом, и нашим героям приходится отступить. Давай предположим, что они отступают сюда, в эту самую башню. Перебегают через мостки и готовятся встретить врага лицом к лицу на этом самом месте. Бритты уже уверены в победе. Они загнали наших братьев в угол. Размахивая мечами и секирами, они спешат по мосту к нашим героям. Наши храбрые родичи отбивают первых нападающих, но скоро им приходится отступить дальше. Посмотри туда, мальчик. Они отступают по тем круговым лестницам вдоль стены. Но через ров переходит ещё больше бриттов, пока то место, где мы стоим, не заполнится целиком. Однако число не даёт бриттам преимущества. Потому что наши отважные братья сражаются на лестнице плечом к плечу, и захватчикам ничего не остаётся, кроме как выставлять против них лишь двоих воинов за раз. Наши герои ловки в бою, и, хотя им и приходится отступать всё выше и выше, захватчики не могут их одолеть. Бритты падают, поверженные, их место занимают другие, и тоже падают. Но наши братья устали. Они отступают всё выше и выше, захватчики преследуют их, ступенька за ступенькой. Но что это? Что это, Эдвин? Неужто наши родичи всё-таки пали духом? Они поворачиваются и пробегают оставшиеся витки лестницы, лишь изредка отвечая на один-другой удар. Это явно конец. Бритты торжествуют. Те, что смотрят снизу, улыбаются, точно голодные перед пиром. Но смотри внимательно, мальчик. Что ты видишь? Что ты видишь, пока наши братья-саксы приближаются к тому небесному нимбу? — Схватив Эдвина за плечи, Вистан развернул его, указав на зияющую наверху дыру. — Говори, мальчик. Что ты видишь?

— Наши братья устроили ловушку, сэр. Они отступают наверх только затем, чтобы увлечь за собой бриттов, как муравьёв в горшок с мёдом.

— Хорошо сказано, парень! И что же это за ловушка?

Эдвин на секунду задумался.

— Воин, там, где лестница почти доходит до самого верха, отсюда видно что-то, похожее на нишу. Или это дверь?

— Хорошо. И что, ты думаешь, за ней скрыто?

— Может быть, дюжина храбрейших воинов? Тогда вместе с двумя нашими братьями они смогут пробить себе путь обратно, чтобы сразиться с теми бриттами, что остались внизу.

— Подумай хорошенько, мальчик.

— Ну, тогда свирепый медведь. Или лев.

— Мальчик, когда ты в последний раз видел льва?

— Огонь. За той нишей горит огонь.

— Хорошо сказано, мальчик. Всё это случилось очень давно, и нам никогда не узнать, как было на самом деле. Но бьюсь об заклад, именно это и ждало их наверху. В той маленькой нише, которую отсюда еле видно, за стеной пылал факел, а может, два или три. Что дальше, мальчик?

— Наши братья бросают факелы вниз.

— Как, на голову врагу?

— Нет, воин. В ров.

— В ров? С водой?

— Нет, воин. Ров наполнен дровами. Такими же, как те, которые мы рубили, пока не взмокли.

— Именно, мальчик. И до восхода луны нарубим ещё больше. И нам нужно раздобыть побольше сухого сена. Труба, говоришь. Ты прав. Мы стоим в печной трубе. С этой целью наши предки её и построили. К чему ещё здесь башня, если с верхушки не видать ничего, кроме наружной стены? Но представь, мальчик, что сюда, в так называемый ров, падает факел. И ещё один. Когда мы обходили башню, я увидел, что сзади, у самой земли, в кладке есть отверстия. Это значит, что сильный восточный ветер, как сегодня ночью, ещё больше раздует пламя. И как же бриттам избежать адского пекла? Вокруг них — крепкая стена, на свободу ведёт только узкий мост, а ров полыхает огнём. Но давай уйдём отсюда. Возможно, этой старинной башне не понравится, если мы разгадаем слишком много её секретов.

Вистан повернулся к доскам, но Эдвин продолжал глазеть вверх, задрав голову.

— Воин, но как же наши храбрые братья? Им придётся сгореть в пламени вместе с врагом?

— А коли и так, разве не славная вышла бы сделка? Но, быть может, нужды в этом и не было. Может быть, наши братья, преследуемые раскалённым жаром, бросились к краю стены и спрыгнули вниз. Смогли бы они это сделать, а? Без крыльев-то?

— Крыльев у них нет, но их товарищи могли поставить под башней телегу. Телегу с сеном.

— Возможно, мальчик. Кто знает, что бывало здесь в давние времена? Хватит морочить себе голову, давай-ка нарубим ещё дров. До лета ещё далеко, и этим славным монахам предстоит не одна холодная ночь.

В бою нет времени разглагольствовать. Быстрый взгляд, взмах руки, резкий окрик поверх шума битвы — вот и всё, что нужно настоящим воинам для общения. Именно таким боевым духом был охвачен Вистан, когда накануне в башне делился с ним мыслями, а Эдвин так его подвёл.

Но, может, воин ждал от Эдвина слишком многого? Даже старик Стеффа говорил только, что в нём скрыты великие возможности и кем он может стать, когда его обучат воинскому мастерству. Вистан же только приступил к его обучению, так откуда же Эдвину было взять смекалку, чтобы правильно его понять? И теперь, если воина и ранили, винить в этом одного лишь Эдвина точно нельзя.

На берегу реки молодой монах остановился, чтобы развязать башмаки.

— Перейдём вброд. До моста слишком далеко, а местность сплошь открытая. Будем как на ладони. — Сказав это, он указал на Эдвиновы башмаки: — Искусная работа. Ты сам их сделал?

— Мне сшил их мастер Болдуин. Он самый искусный башмачник в деревне, только каждое полнолуние бьётся в припадке.

— Сними. От воды они испортятся. Видишь те камни? Наклонись пониже и попробуй посмотреть в воду. Вон, видишь? Это наш брод. Не теряй их из виду и останешься сухим.

В тоне молодого монаха снова звучала грубость. Могло ли быть так, что за время пути он додумался, что Эдвин сыграл в случившемся свою роль? Вначале молодой монах был не просто любезнее, он болтал без умолку, словно не в силах остановиться.

Эдвин с молодым монахом встретились в промозглом коридоре перед кельей отца Джонаса, где мальчик ждал, пока внутри приглушённо, но от этого не менее страстно спорило несколько голосов. В нём скопился огромный страх перед тем, что ему предстояло выслушать, и, когда вместо приказа войти из кельи показался радостно улыбающийся молодой монах, он вздохнул с облегчением.

— Меня выбрали тебе в провожатые, — торжественно заявил молодой монах на языке Эдвина. — Отец Джонас сказал, чтобы мы выступали немедля и постарались не привлекать внимания. Храбрись, братишка, скоро ты окажешься рядом с братом.

Походка у молодого монаха была странная: он шёл, весь съёжившись, как будто страдая от лютого холода, полностью спрятав руки в складках рясы, отчего Эдвин, следуя за ним по бегущей вниз горной тропе, поначалу решил, что монаха угораздило родиться вовсе без рук. Но стоило им отойти от монастыря на безопасное расстояние, как молодой монах поравнялся с ним и, высвободив тощую, длинную руку, ободряюще обнял Эдвина за плечи.

— Ты сглупил, что вернулся, особенно после удачного побега. Отец Джонас рассердился, когда об этом услышал. Но сейчас ты снова в безопасности, и, если повезёт, никто о твоём возвращении не прознаёт. Но какая была заваруха! Твой брат всегда такой вспыльчивый? Или кто-то из солдат ненароком шибко его оскорбил? Когда сядешь у его постели, братишка, спроси его, с чего всё началось, потому что никто из нас ничегошеньки не понял. Если же это он сам оскорбил солдат, то оскорбление было серьёзней некуда, потому что они все разом позабыли, зачем приехали к аббату, и осатанели от жажды заставить его заплатить за дерзость. Меня разбудили крики, а моя келья далеко от двора. Я растерялся и бросился туда, но смог только присоединиться к остальной братии, чтобы бессильно стоять и в ужасе смотреть на то, что перед нами творилось. Мне рассказали, что твой брат укрылся от ярости солдат в старой башне, они бросились туда, чтобы разорвать его на куски, но он явно дал им хороший отпор. Противник из него вышел удивительный, ведь солдат было человек тридцать или того больше, и все на одного пастуха-сакса. Мы смотрели и ждали, что вот-вот вынесут его окровавленные останки, но вместо этого из башни в панике один за другим выбегают солдаты или, шатаясь, выносят раненых товарищей. Мы не верили своим глазам! И молились, чтобы свара поскорее закончилась, потому что, каким бы тяжким ни было оскорбление, отвечать такой жестокостью было ни к чему. Но она всё продолжалась и продолжалась, а потом, братишка, случилось страшное. Кто знает, может, сам Господь Бог, возмутившись столь непотребной сварой в своих священных стенах, наставил на них перст и поразил огнём? Больше похоже на то, что эту чудовищную ошибку совершил кто-то из солдат, который бегал туда-сюда с факелом и споткнулся. Вот ужас-то! Башня вдруг вспыхнула! Никто и подумать не мог, что старая отсыревшая башня может так разгореться. Но она разгорелась, и люди лорда Бреннуса вместе с твоим братом оказались в ловушке. Лучше бы они сразу же позабыли о сваре и помчались оттуда со всех ног, но, наверное, вместо этого они решили сбить пламя, и слишком поздно заметили, что оно их окружило. Происшествие вышло преужаснейшее, и те немногие, кто выбрался наружу, всё равно умерли, корчась в конвульсиях на земле. Но — чудо из чудес, братишка! — вышло так, что брат твой спасся. Отец Ниниан нашёл его, когда тот бродил в темноте, раненый и контуженный, но ещё живой, пока мы все смотрели на горящую башню и молились за тех, кто в ней оказался. Брат твой выжил, но отец Джонас, который сам обработал ему раны, наказал тем немногим из нас, кто об этом узнал, держать это в строгой тайне даже от самого аббата. Он боится, что, если весть об этом разойдётся, лорд Бреннус, возжаждав мщения, пошлёт за ним ещё больше солдат и не станет разбираться, что большинство из предыдущего отряда погибло по случайности, а не от руки твоего брата. Лучше и тебе об этом помалкивать, по крайней мере, пока вы оба не окажетесь подальше от наших мест. Отец Джонас разгневался, что ты рисковал жизнью, вернувшись в монастырь, но признал, что так будет проще воссоединить тебя с братом. «Им обоим нужно покинуть наши земли» — так он сказал. Отец Джонас — достойнейший из всех и наимудрейший, даже после того, что с ним сделали птицы. Не побоюсь сказать, что твой брат обязан ему и отцу Ниниану жизнью.

Но всё это было раньше. Теперь же молодой монах держался отстранено, и его руки снова прижались к туловищу, спрятавшись в складках рясы. Пока Эдвин шёл за ним через реку, изо всех сил стараясь разглядеть под бурным потоком воды бродовые камни, ему подумалось, что нужно чистосердечно во всём признаться, рассказать воину о своей матери и о том, что она его позвала. Если он всё ему объяснит, честно и без утайки, возможно, Вистан поймёт и даст ему ещё один шанс.

Держа по башмаку в каждой руке, Эдвин легко перепрыгнул на следующий камень, слегка воспрянув духом от такой возможности.

Часть третья

Первый сон Гавейна

Чёрные вдовы… Для чего Господь послал их на мою горную тропу? Чтобы испытать моё смирение? Разве не достаточно того, что я спас ту добрую чету и раненого мальчишку в придачу, сразил дьявольского пса, от силы час проспал на мокрых от росы листьях, а проснувшись, узнал, что труды мои не окончены и что нам с Горацием нужно снова отправляться в путь, да не вниз, за деревенским приютом, а вверх по крутой тропе под серым небом? Но нет, он послал мне навстречу вдов, сомненья нет, и я справился, обойдясь с ними вежливо. Даже когда они опустились до глупых оскорблений и принялись швырять в круп Горация комья земли — словно Гораций способен позорно удариться в панику и понести! — я едва глянул на них через плечо, при этом нашёптывая Горацию в ухо напоминание, что нам следует выносить подобные испытания с честью, потому что на дальних вершинах, где собрались грозовые тучи, нас ждёт испытание куда более великое. Кроме того, эти битые жизнью женщины в трепещущих на ветру лохмотьях были когда-то невинными девами, некоторые из них обладали красотой и грацией или по крайней мере свежестью, которая на взгляд мужчин не менее ценна. Разве не такой была та, которую я порой вспоминаю, когда передо мной расстилается простор настолько широкий, пустой и безлюдный, что его не проскакать и за целый тоскливый осенний день? Не красавица, но её прелести мне было довольно. Я видел её лишь мельком, когда сам был молод, и заговорил ли я с ней тогда? И всё же иногда она вновь встаёт перед моим мысленным взором, и думаю, что она давно навещает меня во сне, потому что я часто просыпаюсь в непонятном удовлетворении, хотя сны мои всё время от меня ускользают.

Именно такую томительную радость я испытывал, когда Гораций разбудил меня сегодня утром, переступая копытами по мягкой лесной земле, на которую я прилёг после утомительных ночных трудов. Ему отлично известно, что силы у меня уже не те и что после такой вот ночи мне нелегко вновь отправиться в путь, проспав всего какой-то час. Но, увидев, что солнце поднялось высоко над тенистым лесным сводом, Гораций вознамерился меня разбудить. Он топал копытами, пока я не встал, звеня кольчугой. Я всё больше кляну свои доспехи. От чего такого они меня уберегли? В лучшем случае от пары пустячных ран. За крепкое здоровье мне нужно благодарить меч, а не доспехи. Я встал и посмотрел на опавшие листья. Ведь лето едва началось, почему же их столько нападало? Может, деревья, под которыми мы нашли приют, страдают от хвори? Горацию на морду упал луч, пробившийся сквозь высокую крону, и я видел, как он замотал головой из стороны в сторону, словно луч был мухой, посланной, чтоб ему досадить. Его ночь тоже была не из приятных: прислушиваться к окружающим лесным шорохам, думать о том, навстречу каким опасностям отправился его рыцарь. Как бы ни было велико моё неудовольствие оттого, что он так рано меня поднял, я шагнул к нему лишь затем, чтобы нежно обнять его за шею и на миг склонить голову ему на гриву. Суровый ему выпал хозяин, знаю. Я частенько понукаю его идти вперёд, понимая, что он устал, или ругаю его обидным словцом, когда он не сделал ничего дурного. Всё это железо для него не меньшая обуза, чем для меня. Сколько ещё предстоит нам с ним скакать вместе? Я нежно его похлопал, приговаривая: «Мы скоро найдём приют в деревне, и тебе достанется завтрак получше, чем тот, который ты только что съел».

Я говорил это, полагая, что с мастером Вистаном вопрос уже решён. Но едва мы оказались на тропе, даже из лесу выехать не успели, как нам встречается чумазый монах в стоптанных башмаках, который спешит пуще нашего в лагерь лорда Бреннуса и рассказывает, что мастер Вистан, оказывается, сбежал из монастыря, предав своих ночных преследователей смерти, причём от многих остались лишь обугленные кости. Что за человек! Странно, но сердце моё возрадовалось этой новости, несмотря на то что теперь нам снова предстоит трудное дело, а я-то думал, что все труды уже позади. Поэтому мы с Горацием оставили мысли о сене и ростбифе в доброй компании и снова карабкаемся в гору. Отрадно, по крайней мере, что мы удаляемся от того проклятого монастыря. В глубине души, и это правда, я чувствую облегчение, что мастер Вистан не сгинул в лапах монахов и окаянного Бреннуса. Но что за человек! Каждый день проливает столько крови, что Северн скоро выйдет из берегов! Чумазый монах говорил, что он ранен, но кто же поверит, что человек вроде мастера Вистана вот так запросто позволит себе лечь и умереть? Какую же глупость я совершил, позволив мальчишке Эдвину сбежать, кто теперь рискнёт поставить на то, что они не найдут друг друга? Сглупил, да, но я тогда слишком устал, да и не думал вовсе, что мастеру Вистану удастся спастись. Что за человек! Будь он мужчиной в наше время, даром что он сакс, Артур бы им восхищался. Даже лучшие из нас убоялись бы встретить в нём врага. Но вчера, наблюдая, как он бился с солдатом Бреннуса, я заметил, что в защите слева он давал слабину. Или то был хитрый приём? Если мне доведётся снова увидеть его в бою, я это выясню. Воин он искусный, сомнений нет, и нужно быть рыцарем Артура, чтобы заподозрить неладное, вот я и заподозрил, покуда смотрел бой. Я сказал себе: «Смотри, ошибочка слева». Умелый противник мог бы этим воспользоваться. Но кто из нас не стал бы его уважать?

Но эти чёрные вдовы, зачем они переходят нам дорогу? Разве не достаточно у нас забот? Мало нашему терпению испытаний? «Сделаем привал на следующем гребне», — говорил я Горацию, пока мы брели вверх по склону. «Сделаем привал и отдохнём, хотя собираются чёрные тучи, и наверняка будет буря. И если деревьев там не окажется, я всё равно усядусь прямо в кустах вереска, и мы обязательно отдохнём». Но, когда дорога наконец прекратила подъём, мы вдруг увидели огромных птиц, рассевшихся на камнях, и тут они все разом поднимаются, но летят не в тёмное небо, а к нам. Тогда я увидел, что на тропе перед нами собрались не птицы, а старухи в развевающихся плащах.

Зачем выбирать для сборища такое пустынное место? Ни каирна[9], ни высохшего колодца, чтоб хоть как-то его отметить. Ни хилого деревца, ни куста, чтобы укрыться от солнца или дождя. Только меловые скалы, с которых они и слезли, торчат из земли по обе стороны дороги. «Давай убедимся, — сказал я Горацию, — давай убедимся, что мои старые глаза меня не подводят и это не разбойники, которые собираются на нас напасть». Но вытаскивать меч из ножен не понадобилось — клинок до сих пор смердит слизью дьявольского пса, хоть я и воткнул его глубоко в землю, прежде чем уснуть, — потому что это и вправду оказались старухи, хотя парочки щитов от них нам бы не помешало. Это были женщины, Гораций, — теперь, когда мы наконец-то от них избавились, давай вспоминать о них, как о женщинах, потому что разве не заслуживают они жалости? Мы не станем называть их старыми каргами, хотя их поступки и вводят нас в искушение. Давай помнить, что когда-то хотя бы некоторые из них обладали грацией и красотой.

«Вот и он, — закричала одна, — самозваный рыцарь!» Когда я подъехал ближе, остальные подхватили её крик, и мы могли бы рысью промчаться сквозь их ряды, но я не из тех, кто бежит испытаний. Поэтому я остановил Горация прямо посреди толпы, посматривая, однако, на следующую вершину, словно изучая собирающиеся тучи. Только когда вокруг меня захлопали на ветру лохмотья и я почувствовал, как от криков сотрясается воздух, я глянул вниз с высоты седла. Их было пятнадцать? Двадцать? К Горацию потянулись руки, хватая его за бока, и я зашептал ему на ухо, чтобы успокоить. Потом я выпрямился и сказал: «Дамы, если хотите поговорить, прекратите шуметь!» Они поутихли, но взгляды их остались сердитыми, и я продолжал: «Что вам от меня нужно, дамы? Зачем вы так на меня накинулись?» На что одна из женщин выкрикивает: «Нам известно, что вы — тот самый глупый рыцарь, которому недостаёт смелости выполнить то, что ему поручено». И ещё одна: «Если бы давным-давно вы сделали то, о чём просил вас Господь, разве бродили бы мы по этой земле, стеная от горя?» И ещё одна: «Он страшится исполнить свой долг! Это написано у него на лице».

Я сдержал гнев и попросил их объясниться. И тут вперёд выступает старуха чуть вежливее остальных.

— Простите нас, рыцарь. Много долгих дней бродим мы под этими небесами, и тут являетесь вы — во плоти — и смело скачете прямо к нам, и мы не смогли сдержаться и утаить от вас свои жалобы.

— Госпожа, может, с виду я и обременён годами, но я по-прежнему рыцарь великого Артура. Если вы скажете, что вас гнетёт, буду рад помочь, чем смогу.

Меня обескуражило, что в ответ все они — вежливая тоже — саркастически расхохотались, а потом чей-то голос произнёс: «Выполни вы свой давний долг и убей дракониху, не бродили бы мы сейчас такими горемыками».

Слова эти меня потрясли, и я воскликнул: «Что вам известно? Что вам известно о Квериг?» — но вовремя спохватился. И продолжил уже спокойно: «Объясните же, дамы, что заставляет вас бродить по дорогам в состоянии столь плачевном?» На что из-за спины откликнулся хриплый голос: «Вы спрашиваете, рыцарь, почему я брожу по земле? С радостью вам расскажу. Когда лодочник задавал мне вопросы, а возлюбленный мой уже спустился в лодку и протягивал руки, чтобы помочь мне сделать то же самое, я обнаружила, что мои самые драгоценные воспоминания у меня украли. Тогда я ещё не знала, но знаю сейчас, что татем, меня обобравшим, было дыхание Квериг, того самого чудища, которое вам уже давным-давно пора порешить».

«Госпожа, с чего вы это взяли?» — Я был не в силах далее скрывать свой ужас. Как сталось, что хранимый так надёжно секрет открылся нищим скиталицам? На что вежливая холодно улыбнулась: «Мы — вдовы, рыцарь. Мало, что может от нас укрыться».

Только тогда я заметил, как дрожит Гораций, и услышал свой голос: «Кто вы, дамы? Живые вы или мёртвые?» — на что женщины снова расхохотались, да так глумливо, что Гораций нервно переступил с ноги на ногу. Я похлопываю его по загривку и спрашиваю: «Дамы, отчего вы смеётесь? Разве вопрос мой настолько глуп?» И хриплый голос сзади отвечает: «Смотрите, как он испугался! Теперь он боится нас так же, как боится дракона!»

«Госпожа, что за чушь вы несёте? — кричу я в ярости, а Гораций вопреки моей воле пятится назад, и мне приходится натянуть поводья, чтобы его удержать. — Никакой дракон мне не страшен, и, как бы свирепа ни была Квериг, мне доводилось встречаться кое с чем похуже. Если я и не тороплюсь её убить, то лишь потому, что она уж очень хитроумно прячется среди высоких скал. Вы упрекаете меня, мадам, но много ли вы слышите о Квериг? Было время, когда она запросто разоряла по деревне в месяц, но с тех пор, как мы в последний раз слышали о чём-то подобном, мальчики успели стать мужчинами. Она знает, что я близко, и не смеет высунуть носа за пределы гор».

Пока я говорил, одна из женщин распахнула свой драный плащ, и о шею Горация ударился комок земли. Я сказал ему, что терпение моё иссякло и нам нужно ехать дальше. Что знают эти старушенции о нашем долге? Я подтолкнул его вперёд, но он вдруг оцепенел, и мне пришлось вонзить шпоры ему в бока, чтобы заставить сдвинуться с места. К счастью, чёрные фигуры расступились, и взгляду моему вновь предстали дальние вершины. Сердце моё сжалось при мысли, какое одиночество меня там ждёт. Если бы мне было дано выбирать, возможно, я предпочёл бы компанию этих жутких ведьм завыванию тамошних холодных ветров. Но, словно чтобы развеять эти мои мысли, женщины затянули у меня за спиной песню, и я почувствовал, как в нас полетели новые комья земли. Что же они напевают? Они смеют обзывать меня трусом? Я развернулся было, чтобы обрушить на них свой гнев, но вовремя опомнился. Трус, трус. Да что они знают? Они там были? В тот далёкий день, когда мы поскакали навстречу Квериг? Стали бы они тогда называть трусом меня или кого-то ещё из нас пятерых? И после того великого похода — из которого вернулось лишь трое — разве не поспешил я, дамы, не отдохнув толком, на край долины, чтобы сдержать слово, данное юной деве?

Она назвалась Эдрой. Не красавица и одета проще некуда, но как и в той, другой, которая иногда мне снится, в ней цвела весна, тронувшая моё сердце. Она шла по дороге с мотыгой в руках. Только недавно ставшая из девочки женщиной, она была маленькая и хрупкая, и при виде подобной невинности, беззащитно бредущей в такой близости от ужасов, из которых я только что вырвался, я не мог проехать мимо, даром что спешил выполнить своё поручение.

— Возвращайся обратно, дева, — крикнул я ей со своего скакуна, — в те дни, когда даже я был молод, Горация со мной ещё не было. — Какая глупая блажь толкнула тебя в ту сторону? Разве ты не знаешь, что в долине бушует битва?

— Прекрасно знаю, сэр, — отвечает она, бесстрашно глядя мне в глаза. — Я долго шла, чтобы сюда добраться, и скоро спущусь в долину и вступлю в битву.

— Дева, неужто ты околдована? Я только что вернулся из долины, где закалённые воины блюют кишками от страха. Тебе же хватит и далёкого эха. И на что тебе такая большая мотыга?

— Сейчас в долине сражается знакомый мне саксонский лорд, и я всем сердцем молюсь, чтобы Господь защитил его и он остался невредим. Потому что после того, что он сотворил с моей дорогой матушкой и сёстрами, он должен умереть только от моей руки, для того я и несу мотыгу. Зимой по утрам она хорошо пробивает мёрзлую землю, а уж с саксонскими костями справится и подавно.

Я был просто обязан спешиться и взять её за руку, хотя она и пыталась отстраниться. Если она ещё жива — она назвалась Эдрой, — теперь ей почти столько же лет, сколько и вам, дамы. Может даже статься, что она сейчас среди вас, почём мне знать? Не великая красавица, но как и в той, другой, меня привлекала её невинность. «Пустите, сэр!» — вскричала она. На что я ответил: «Ты не станешь спускаться в долину. Уже с края зрелище будет такое, что ты тут же упадёшь в обморок». «Я — не слабачка, сэр, — кричит она. — Пустите меня!» И вот мы стоим на обочине, словно двое ссорящихся детей, и мне всё же удаётся её успокоить.

— Дева, вижу, ничто тебя не разубедит. Но подумай, насколько мала вероятность, что ты в одиночку осуществишь месть, которой так жаждешь. С моей же помощью шансов у тебя будет во много раз больше. Поэтому наберись терпения и посиди немного в тени. Вот, присядь под этой бузиной и дождись моего возвращения. Я еду вместе с товарищами выполнить поручение, которое, хоть и опасно, надолго меня не задержит. Если я погибну, ты увидишь, как я проеду здесь, привязанный к седлу этой самой лошади, и поймёшь, что обещания уже не сдержу. Если же нет, клянусь, что вернусь к тебе и мы вместе отправимся вниз, чтобы осуществить твою мечту о мести. Наберись терпения, дева, и, если дело твоё правое, каким я его и полагаю, Господь не позволит этому лорду пасть прежде, чем мы его настигнем.

Дамы, слова, которые я промолвил в тот самый день, когда выступил навстречу Квериг, разве то были слова труса? Стоило нам покончить с нашим делом и я понял, что жив — а ведь двоим из нас выпала иная участь, — как поспешил назад, забыв об усталости, на край той деревни, к бузине, где всё ждала меня дева, по-прежнему с мотыгой в руках. Она вскочила на ноги, и её вид снова тронул мне сердце. Но, когда я вновь попытался заставить её изменить намерение, потому что страшился вести её в ту долину, она промолвила в гневе: «Неужто вы лжец, сэр? Вы не сдержите данного мне обещания?» И я усадил её в седло — она схватилась за узду, прижав мотыгу к груди, — и, спешившись сам, повёл лошадь с девой вниз по склону. Побледнела ли она, когда до нас донёсся грохот сечи? Или когда на краю поля битвы мы столкнулись с гнусными саксами, которых преследовали по пятам? Упала ли она духом, когда изнурённые воины побрели перед нами, припадая к земле от ран? Несколько слезинок, да, и я видел, как задрожала мотыга у неё в руках, но она не отвернулась. Потому что глаза её были заняты, рыская по кровавому полю из стороны в сторону, то забегая взглядом вдаль, то возвращаясь обратно. Тогда я тоже вскочил на коня, держа её перед собой, точно нежного агнца, и мы вместе поехали в гущу битвы. Казался ли я трусом, рубя мечом, прикрывая её щитом, разворачивая коня то в одну сторону, то в другую до тех пор, пока битва не швырнула нас обоих в грязь? Но она тут же вскочила на ноги и, подхватив мотыгу, принялась прокладывать путь среди бесформенных, разбросанных повсюду куч. Наши уши наполнились дикими воплями, но она их словно не слышала — так благонравная дева-христианка пропускает скабрёзные шутки неотёсанных мужланов. Я был тогда молод и лёгок на ногу, и потому бегал вокруг неё с мечом, разрубая всякого, кто замыслил причинить ей вред, прикрывая её щитом от постоянно сыпавшихся на нас стрел. Наконец она увидела того, кого искала, но — странное дело — мы словно плыли по зыбкой воде, и, хоть наш остров и казался близок, волны продолжали держать его вне досягаемости. В тот день это был наш рок. Я сражался, раздавая удары, и охранял её, но, когда мы оказались перед тем саксом, мне показалось, что прошла вечность, к тому же с ним было ещё трое, которые его прикрывали. Я передал щит деве, сказав: «Прикрывайся как следует, потому что приз почти у тебя в руках», — и, хотя я вышел один против троих и видел, что они искусны в бою, я поразил их одного за другим, пока не встал лицом к лицу с саксонским лордом, которого она так ненавидела. Он был по колено в запёкшейся крови из-за месива, по которому брёл, но я увидел, что воин из него никакой, и свалил его наземь, где он и распластался, тяжело дыша, с ногами, теперь бесполезными, вперив в небо источающий ненависть взгляд. Тогда она подошла и встала над ним, отбросив щит в сторону, и от её взгляда кровь у меня застыла больше, чем от чего бы то ни было на том жутком поле. Потом она опустила вниз мотыгу — не с размаху, а тычком, и ещё раз, и ещё, как будто окапывала овощи в огороде, пока я не крикнул, потеряв терпение: «Прикончи его, дева, или я сделаю это сам!» На что она отвечала: «Сэр, оставьте меня. Я благодарна вам за службу, но вы своё дело сделали». — «Только наполовину, девица, пока я не увезу тебя невредимую из долины». Но она уже не слушала, вернувшись к своей грязной работе. Я бы продолжил наш спор, но в тот миг из толпы вышел он. То есть мастер Аксель, под каким именем я теперь его знаю, в те дни человек ещё молодой, но уже тогда с ликом мудреца, и стоило мне увидеть его, как весь шум битвы вокруг нас заглох, сменившись тишиной.

— Зачем подвергать себя опасности, сэр? Ваш меч всё ещё в ножнах? Поднимите, по крайней мере, чей-нибудь щит и прикройтесь.

Но он продолжает смотреть вдаль, словно стоит на ромашковом поле благостным утром.

— Если Господь решит направить сюда стрелу, — отвечает он, — я не стану ей препятствовать. Рад видеть вас в добром здравии, сэр Гавейн. Вы прибыли недавно или были здесь с самого начала? Так, словно мы повстречались на летней ярмарке!.. И я вынужден крикнуть снова: «Прикройтесь, сэр! На поле полно неприятеля». Когда же он продолжает осматриваться, я отвечаю, вспомнив его вопрос:

— Я был здесь в начале битвы, но Артур избрал меня в числе пятерых, которым поручил отправиться на дело великой важности. Я только что вернулся.

Наконец я привлёк его внимание.

— Дело великой важности? И успешно ли оно завершилось?

— К прискорбию моему, мы потеряли двух товарищей, но мастер Мерлин остался доволен нашей работой.

— Мастер Мерлин. Может, он и мудрец, но от этого старика меня бросает в дрожь. — Потом он ещё раз оглядывается вокруг со словами: — Мне жаль ваших павших товарищей. До скончания дня не досчитаются ещё многих.

— Но победа обязательно будет за нами. Проклятые саксы. Зачем им сражаться дальше, если, кроме Смерти, никто не скажет им за это спасибо?

— Думаю, они это делают только из гнева и ненависти к нам. Ведь до их ушей наверняка дошёл слух, что сталось с их невинными родичами, оставшимися в деревнях. Я сам только что вернулся оттуда, так почему новости не достичь и саксонских рядов?

— О какой новости вы говорите, мастер Аксель?

— О той, что женщины, дети и старики, оставленные без защиты под наше клятвенное обещание не причинять им вреда, все безжалостно убиты нашими же руками, все, до последнего младенца. Если бы такое сделали с нами, разве нашей ненависти был бы предел? Разве не сражались бы мы до последнего, как они, считая каждую рану неприятеля бальзамом на собственную?

— Зачем думать об этом, мастер Аксель? Нашей сегодняшней победе ничто не угрожает, и она принесёт нам славу.

— Зачем об этом думать? Сэр, это те самые деревни, расположения которых я добился во имя Артура. В одной из деревень меня называли Рыцарем мира, а сегодня я видел, как дюжина наших солдат промчалась по ней без намёка на милосердие, и выступить против них могли только мальчишки, ростом едва нам по плечи.

— Печально слышать такие новости. Но я снова прошу, сэр, возьмите хотя бы щит.

— Я ехал из деревни в деревню и видел всё то же самое, и наши собственные люди похвалялись тем, что сотворили.

— Сэр, не вините ни себя, ни моего дядю. Великое соглашение, достигнутое с вашей помощью, было поразительным достижением, пока сохраняло силу. Скольким невинным, и бриттам, и саксам, удалось благодаря ему за эти годы сохранить жизнь? В том, что оно не сохранило силу навсегда, вашей вины нет.

— Но до сего дня они верили в нашу сделку. Это я завоевал их доверие, которое пришло взамен страха и ненависти. Сегодня же деяния наши превратили меня в лжеца и убийцу, и не рад я Артуровой победе.

— Сэр, что за дикости вы говорите? Если вы замышляете предательство, давайте без промедления встанем лицом к лицу!

— Сэр, вашему дяде нечего меня опасаться. Но как же вы, сэр Гавейн, можете радоваться победе, завоёванной такой ценой?

— Мастер Аксель, сделать то, что случилось сегодня в саксонских селеньях, мой дядя приказал бы только с тяжёлым сердцем, не зная иного способа сохранить мир. Подумайте, сэр. Очень скоро те саксонские мальчики, которых вы оплакиваете, стали бы воинами, алчущими мести за павших сегодня отцов. А девочки понесли бы новых воинов в чревах своих, и круговорот резни не прервался бы никогда. Посмотрите, как глубока жажда мщения! Вот, взгляните на ту прекрасную деву, я сам её сюда привёл, смотрите, она ещё за работой! Но одержанная сегодня великая победа даёт нам редкую возможность. Мы можем раз и навсегда разрубить этот порочный круг, и для этою великому королю должно действовать без колебаний. Пусть же сегодняшний славный день, мастер Аксель, станет тем, от которого наши земли станут отсчитывать годы мира.

— Сэр, я не понимаю вас. Пусть сегодня мы убили целое море саксов, равно воинов и младенцев, на другом берегу их осталось без счёта. Они приходят с востока, швартуют корабли к нашим берегам и каждый день строят всё новые деревни. После того, что сегодня сотворено, сэр, круговорот ненависти не прерван, а выкован из железа. Теперь я отправлюсь к вашему дяде и сообщу о том, что видел. И его лицо выдаст мне, верит ли он в то, что Господь улыбнётся нашим деяниям.

Те, кто избивал младенцев. Вот, значит, кем мы были в тот день? А та, кого я сопровождал, что сталось с нею? Она сейчас среди вас, дамы? Зачем окружать меня, когда я спешу исполнить свой долг? Отпустите старика с миром. Избиение младенцев. Но меня там не было, а даже если бы и был, разве пристало мне спорить с великим королём, да в придачу ещё и дядей? Тогда я был всего лишь молодым рыцарем, а, кроме того, разве правота его не становится очевиднее с каждым годом? Разве не в мирное время довелось вам состариться? А раз так, дайте нам проехать и не кляните вслед. Закон невинных и вправду великий закон, приближающий людей к Господу, — сам Артур всегда так говорил или это мастер Аксель придумал ему название? Тогда мы звали его «Акселум» или «Акселус», но теперь он зовётся Акселем, и у него прекрасная жена. Зачем вам попрекать меня, дамы? Разве я виноват в вашем горе? Уже скоро пробьёт мой час, и я не вернусь обратно бродить по земле, как вы. Я поприветствую лодочника с радостью, войду в его качающуюся лодку, о борт которой плещутся волны, и, возможно, подремлю немного под скрип весла. И дрёма моя пойдёт на убыль, и увижу я, что солнце почти опустилось и лишь край его виднеется над водой, а берег отодвинулся ещё дальше, и снова предамся грёзам, пока голос лодочника снова тихонько меня не потревожит. И если — как гласит молва — он станет меня расспрашивать, я отвечу ему честно, ибо что мне скрывать? Жены у меня не было, хоть временами мне и хотелось её завести. Но всё же я был благородным рыцарем и до конца выполнял свой долг. Так я ему скажу, и он увидит, что я не лгу. Я не стану с ним спорить. В тёплом свете заката на меня упадёт его тень, когда он перейдёт из одного конца лодки в другой. Но это подождёт. Сегодня нам с Горацием предстоит взобраться по пустынному склону на следующую вершину под серыми небесами, потому что труд наш не окончен, и Квериг нас ждёт.

Глава 10

У него и в мыслях не было обманывать воина. Получилось, что обман незаметно подкрался по полю, чтобы накрыть их обоих.

Хижина бочара стояла в глубокой выемке, её соломенная крыша находилась так близко к земле, что Эдвину, пригнувшему голову, чтобы войти внутрь, показалось, что он залезает в нору. Поэтому к темноте он уже был готов, но удушливая жара — и густой дровяной дым — застали его врасплох, и он возвестил о своём прибытии приступом кашля.

— Рад видеть тебя невредимым, мой юный товарищ.

Голос Вистана раздался из темноты за тлеющим очагом, и Эдвин постепенно разглядел силуэт воина на ложе из дёрна.

— Воин, вы тяжело ранены?

Когда Вистан сел, медленно двигаясь в свете огня, Эдвин увидел, что его лицо, шея и плечи покрыты потом. Но руки, которые он протянул к огню, дрожат, словно от холода.

— Раны пустяковые. Но из-за них началась лихорадка. Сначала было хуже, и я плохо помню, как добрался сюда. Добрые монахи сказали, что привязали меня к спине кобылы, и думаю, что я бормотал всю дорогу, как тогда в лесу, когда притворялся придурком с отвисшей челюстью. Как ты сам, товарищ? Надеюсь, у тебя больше нет ран, кроме той, что нанесли тебе ранее?

— Я в полном здравии, воин, но стою перед вами, покрытый позором. Из меня вышел плохой товарищ, потому что я спал, пока вы сражались. Прокляните меня и прогоните с глаз долой, потому что я это заслужил.

— Не торопись, мастер Эдвин. Если прошлой ночью ты меня подвёл, я подскажу, как вернуть долг.

Воин осторожно опустил ноги на пол, протянул руку и подбросил в огонь полено. Эдвин увидел, что левая рука его туго перевязана мешковиной, а на лице сбоку чернеет синяк, от которого заплыл глаз.

— Верно, — произнёс Вистан, — когда я глянул вниз с вершины горящей башни, и телеги, которую мы так тщательно приготовили, там не оказалось, мне захотелось тебя проклясть. Падать на камни долго и жёстко, а вокруг уже клубился горячий дым. Слушая стенания врагов внизу, я раздумывал, не присоединиться ли мне к ним, чтобы вместе превратиться в золу? Или лучше разбиться в одиночку под ночным небом? Но, прежде чем я выбрал ответ, телега всё же подъехала, запряжённая моей собственной лошадью, которую тянул под уздцы монах. Я не стал гадать, друг он был мне или враг, и спрыгнул с жерла печной трубы, и, товарищ мой, надо заметить, что накануне мы с тобой постарались на славу, потому что я вошёл в сено, как в воду, ни на что не напоровшись. Я очнулся на столе, и добрые монахи, преданные отцу Джонасу, окружили меня таким вниманием, словно меня подали им на ужин. Наверное, тогда у меня уже началась лихорадка, то ли от ран, то ли от печного жара, потому что они сказали, что им пришлось заглушать мой бред, пока они не принесли меня сюда от греха подальше. Но, если боги к нам благосклонны, лихорадка скоро пройдёт, и мы отправимся закончить то, что начали.

— Воин, я всё равно покрыт позором. Даже когда я проснулся и увидел солдат вокруг башни, я позволил каким-то чарам овладеть мной и бежал из монастыря следом за стариками-бриттами. Умоляю, прокляните меня или избейте, но, если я расслышал верно, вы сказали, что у меня есть способ искупить позор прошлой ночи. Скажите как, воин, и я гут же возьмусь за любое ваше поручение.

Когда он говорил эти слова, голос матери уже звал его, раздаваясь эхом по маленькой хижине, поэтому Эдвин даже не был уверен, что действительно произнёс это вслух. Должно быть, произнёс, потому что Вистан ему ответил:

— Думаешь, мой юный товарищ, я выбрал тебя только за мужество? Дух твой силён, это верно, и, если нам суждено выжить в нашем деле, я позабочусь, чтобы ты выучился мастерству, которое сделает из тебя настоящего воина. Но пока ты не закалённый клинок, а лишь заготовка. Я выбрал тебя, а не кого-то другого, мастер Эдвин, потому что увидел в тебе дар охотника под стать твоему воинскому духу. Иметь и то и другое — большая редкость.

— Как такое может быть, воин? Я ничего не смыслю в охоте.

— Даже волчонок, сосущий материнское молоко, может по ветру учуять добычу. Думаю, это природный дар. Как только спадёт лихорадка, мы отправимся дальше в горы, и, бьюсь об заклад, само небо будет шептать тебе, на какую тропу свернуть, пока мы не окажемся у самого входа в логово драконихи.

— Воин, боюсь, вы питаете веру в то, чего не существует. Никто из моих родичей никогда не имел подобных способностей и никто не предполагал, что они окажутся у меня. Даже Стеффа, который видел, что у меня душа воина, никогда не говорил ничего подобного.

— Ладно, пусть я один буду в это верить, мой юный товарищ. И никогда не скажу, что ты хвастался чем-то подобным. Как только спадёт лихорадка, мы отправимся в горы на востоке, где, по слухам, Квериг устроила себе логово, и на каждой развилке я буду следовать за тобой.

Тогда-то и начался обман. Эдвин не планировал его заранее и не обрадовался ему, когда, словно эльф из тёмного угла, тот пристроился по соседству. Мать всё звала его. «Соберись ради меня с силами, Эдвин. Ты почти взрослый. Соберись с силами и спаси меня». В конце концов, желание задобрить её вкупе с не менее сильным желанием оправдаться в глазах воина заставили его сказать:

— Вот чудно, воин. Теперь, когда вы об этом сказали, я уже чувствую зов драконихи. Больше похоже на привкус ветра, чем на запах. Нам нужно выступить без промедления, ведь кто знает, как долго я буду его чувствовать.

Стоило ему это произнести, как в голове у него замелькали картины: вот он входит в лагерь, застав их врасплох, пока они сидят полукругом, наблюдая за тем, как его мать пытается освободиться. Они уже давно превратились во взрослых мужчин, наверняка отпустили бороды и наели животы, и ничего не осталось от тех проворных юнцов, которые в тот день с важным видом разгуливали по их деревне. Здоровенные, грубые мужланы, которые схватятся за топоры, когда увидят, что за Эдвином идёт воин, и в глазах у них будет страх.

Но как же мог Эдвин обмануть воина — своего учителя и того, кем больше всех восхищался? А Вистан удовлетворённо кивал, приговаривая: «Я понял это, как только увидел тебя, мастер Эдвин. Когда освободил тебя от огров у реки». Он бы вошёл в лагерь. И освободил его мать. Тех здоровенных мужланов он бы убил, а может, позволил бы им бежать в горный туман. А что потом? Эдвину пришлось бы объяснять, почему, несмотря на то что они с воином спешили по срочному делу, он решил его обмануть.

Отчасти чтобы отвлечься от подобных мыслей — потому что отступать было уже слишком поздно, — Эдвин проговорил:

— Воин, я хотел задать вам вопрос. Хотя вы можете счесть его дерзким.

Вистан скрылся в темноте, снова откинувшись на постель. Теперь всё, что Эдвин мог видеть, было голое колено, медленно двигавшееся из стороны в сторону.

— Спрашивай, мой юный товарищ.

— Мне любопытно знать, может ли быть так, что между вами и лордом Бреннусом существует какая-то особая вражда, которая вынудила вас остаться и сразиться с его солдатами, когда мы могли бы убежать из монастыря и уже быть на полдня ближе к Квериг? Должна быть очень важная причина, почему вы отложили своё дело.

Последовавшее молчание затянулось настолько, что Эдвин решил, что воин потерял сознание от духоты. Но потом колено медленно шевельнулось, и когда из темноты наконец послышался голос, лихорадочная дрожь из него словно испарилась.

— Оправдания у меня нет, мой юный товарищ. Могу только признаться, что поступил безрассудно, даже после того, как добрый святой отец предостерёг меня — не следует забывать о долге! Видишь, как слаба решимость твоего господина. Но прежде всего я — воин, и мне непросто покинуть поле битвы, если я знаю, что могу победить. Ты прав, мы уже могли бы стоять у логова драконихи и звать её выйти к нам навстречу. Но я знал, что это солдаты Бреннуса, и у меня оставалась надежда, что он придёт сам, поэтому не остаться и не встретиться с ними было выше моих сил.

— Выходит, я прав, воин. У вас с лордом Бреннусом вражда.

— Вражда — громко сказано. Мы знакомы с детства, нам было столько лет, сколько тебе сейчас. Дело было в стране к западу отсюда, в хорошо охраняемой крепости, где нас, мальчишек, человек двадцать или чуть больше, с утра до ночи готовили стать воинами для армии бриттов. Со временем я очень полюбил своих тогдашних товарищей, потому что это были отличные ребята, и мы жили как братья. Все, кроме Бреннуса, потому что тог, будучи сыном лорда, брезговал с нами водиться. Но он часто приходил к нам на тренировки, и, хотя навыки его были слабыми, всякий раз, когда кому-то из нас приходилось выступить против него с деревянным мечом или бороться в яме с песком, мы должны были ему уступать. Если же сыну лорда не позволялось одержать доблестную победу, наказание ожидало всех. Можешь представить такое, мой юный товарищ? Нам, гордым мальчишкам, изо дня в день позволять слабаку притворяться, что он нас побеждает? Ещё хуже, Бреннус обожал унижать соперника до конца, даже если мы разыгрывали поражение. Ему доставляло удовольствие наступать нам на шею или пинать, когда мы падали перед ним на землю. Представь, товарищ, каково нам было!

— Представляю, воин.

— Но сегодня у меня есть причина испытывать к лорду Бреннусу благодарность, ибо он спас меня от жалкой доли. Я уже говорил тебе, мастер Эдвин, что я полюбил своих товарищей по той крепости как родных братьев, несмотря на то что они были бриттами, а я — саксом.

— Но разве это позорно, воин, если вы росли вместе и все вместе упорно трудились?

— Конечно, мальчик, это позорно. Мне до сих пор стыдно вспоминать свою любовь к ним. Но именно Бреннус указал мне на мою ошибку. Может быть, потому, что способностями я выделялся среди остальных, он обожал выбирать меня в соперники по учебному бою и приберегал для меня самые большие унижения. Он сразу заметил, что я сакс, и, воспользовавшись этим, очень скоро настроил против меня всех моих товарищей. Даже те, с кем мы прежде дружили, объединились против меня, плевали мне в еду или прятали мою одежду, когда мы спешили на обучение по утрам в суровую зиму, страшась гнева учителей. Бреннус преподал мне отличный урок, и когда я понял, каким позором себя покрыл, полюбив бриттов как родных братьев, то задумал сбежать из крепости, хотя за её стенами у меня не было ни друзей, ни родных.

Вистан на миг прервал рассказ, и из-за очага послышалось его тяжёлое дыхание.

— Воин, так вы отомстили лорду Бреннусу перед тем, как уйти?

— Суди сам, отомстил или нет, товарищ, потому что у меня нет однозначного ответа. По традиции той крепости нам, ученикам, после дневной подготовки и ужина давался час, когда мы могли вместе бездельничать. Мы разжигали во дворе костёр, рассаживались вокруг и принимались болтать и смеяться как обычные мальчишки. Разумеется, Бреннус никогда с нами не садился, потому что ему были выделены особые покои, но в тот вечер, не знаю, по какой причине, он прошёл мимо. Я отошёл от остальных, но мои товарищи ничего не заподозрили. В той крепости, как и в любой другой, было много тайных ходов, и все я хорошо знал, поэтому вскоре оказался в укромном углу, где зубцы крепостной стены отбрасывали на землю чёрные тени. И вот показался Бреннус, гуляющий в одиночестве, и, когда я вышел из мрака, он остановился и взглянул на меня с ужасом. Потому что сразу понял, что наша встреча не случайна, и более того, что его обычная власть вдруг перестала действовать. Было прелюбопытно, мастер Эдвин, наблюдать, как самодовольный лорд тут же превратился в маленького ребёнка, готового обмочиться передо мной от страха. Меня мучило искушение сказать ему: «Любезный сэр, вижу, вы опоясаны мечом. Зная, насколько вы превосходите меня в искусстве обращения с ним, вы не побоитесь скрестить его с моим».

Но ничего подобного я не сказал, ведь если бы я ранил его в тёмном углу, что стало бы с моими мечтами о жизни за крепостной стеной? Я не сказал ничего, просто молча стоял перед ним, затягивая паузу, потому что мне хотелось, чтобы он никогда этого не забыл. И хотя он дрожал от страха и позвал бы на помощь, если бы остатки гордости не подсказали ему, что такой поступок навеки покроет его позором, ни один из нас не проронил ни слова. А потом я ушёл, поэтому, мастер Эдвин, между нами произошло всё и ничего. Я понял, что мне лучше бежать той же ночью, и поскольку война тогда уже закончилась, охраняли уже не так строго. Я тихонько проскользнул мимо часовых, ни с кем не простившись, и вскоре оказался один под лунным светом: ещё мальчишка, любимые товарищи позади, родичи убиты, и мне нечего было взять с собой, кроме отваги и недавно обретённого мастерства.

— Воин, скажите, Бреннус до сих пор охотится за вами, потому что боится вашей мести за причинённые вам страдания?

— Кто знает, какие демоны шепчут в ухо этому дураку? Теперь он великий лорд этой страны и соседней, но продолжает жить в страхе перед любым путником-саксом с востока, проходящим по его землям. Возможно, он настолько раскормил страх, который испытал той ночью, что теперь тот гложет его изнутри, как гигантский червь? Или дыхание драконихи заставило его позабыть все причины меня страшиться, но страх, став безымянным, вырос ещё больше, став чудовищным? Только в прошлом году один воин-сакс из болотного края, мой хороший знакомый, был убит, когда мирно ехал по этим землям. Но я по-прежнему в долгу перед лордом Бреннусом за урок, который он мне преподал, потому что без него могло выйти так, что я и по сей день считал бы воинов-бриттов своими братьями. Что тебя беспокоит, мой юный товарищ? Ты переминаешься с ноги на ногу, словно тебе передалась моя лихорадка.

Выходит, Эдвину не удалось скрыть своё беспокойство, но Вистан никак не мог заподозрить его в обмане. Не мог же воин тоже слышать голос его матери? Она звала Эдвина всё время, пока тот говорил. «Неужели ты не соберёшься для меня с силами, Эдвин? Может, ты всё-таки ещё слишком мал? Неужели ты не придёшь ко мне, Эдвин? Разве ты не пообещал, что придёшь?»

— Прости, воин. Просто мой охотничий инстинкт не даёт мне покоя, потому что я боюсь потерять запах, а солнце уже почти встало.

— Мы отправимся сразу же, как только я смогу взгромоздиться на спину кобыле. Но дай мне ещё немного времени, товарищ: как же нам выступить против такого противника, как дракон, если у меня такой жар, что я не могу поднять меч?

Глава 11

Акселю очень хотелось, чтобы Беатриса отогрелась на солнце. Однако, пока противоположный берег реки купался в утренних лучах, на их стороне было по-прежнему сумрачно и холодно. Аксель чувствовал, как жена опирается на него при ходьбе и как усиливается её дрожь. Он уже хотел было предложить очередной привал, как они наконец заметили за ивами крышу, выступавшую над водой.

Супругам потребовалось время, чтобы преодолеть глинистый спуск к лодочному сараю, и, когда они ступили под его низкую арку, от полумрака и плеска воды под ногами Беатриса задрожала ещё сильнее. Они прошли дальше по влажному дощатому полу и увидели из-под козырька крыши бурьян, камыш и речной простор. Потом из сумрака слева возникла мужская фигура.

— Друзья, кто вы такие?

— Да пребудет с вами Господь, сэр, — отозвался Аксель. — Простите, если мы вас разбудили. Мы всего лишь усталые путники, которые хотят спуститься вниз по реке к деревне сына.

На свет вышел одетый в звериные шкуры широкоплечий бородач средних лет и пристально их оглядел. Потом, не без доброжелательности в голосе, спросил:

— Госпоже нездоровится?

— Она просто устала, но пройти остаток пути пешком ей не под силу. Мы надеялись, что вы одолжите нам барку или лодку. Всё зависит от вашей доброты, ибо волею несчастного случая мы недавно лишились наших котомок, а с ними и олова, чтобы с вами расплатиться. Вижу, сэр, что сейчас у вас на воде всего одна лодка. Если вы позволите нам ею воспользоваться, я мог бы взяться доставить в целости и сохранности любой груз, который вы рискнули бы нам доверить.

Лодочник бросил взгляд на лодку, плавно качавшуюся под крышей, а потом снова на Акселя.

— Друг мой, эта лодка ещё нескоро поплывёт вниз по реке, потому что я дожидаюсь своего компаньона, который должен привезти ячмень, чтобы её наполнить. Но я вижу, что вы оба устали и с вами недавно стряслась беда. Поэтому позвольте мне кое-что предложить. Посмотрите туда, друзья мои. Видите те корзины?

— Корзины?

— На вид они хлипкие, но хорошо держатся на плаву и ваш вес выдержат, только нужно будет сесть каждому в свою. Мы часто кладём в них мешки с зерном, а иной раз и забитую свинью и привязываем к лодке, и тогда они отлично плывут даже по бурной воде. А сегодня, как видите, река спокойна, поэтому вам не о чем волноваться.

— Вы очень добры. Но нет ли у вас корзины, в которую мы поместились бы вдвоём?

— Друзья, вы должны сесть каждый в свою корзину, или потонете. Но я охотно свяжу их вместе, и получится всё равно что одна. Когда ниже по течению на этом же берегу вы увидите такой же сарай, знайте, ваш путь окончен — оставьте корзины там, только привяжите покрепче.

— Аксель, — прошептала Беатриса, — давай не будем разлучаться. Давай пойдём пешком, но вместе, медленно, так медленно.

— Принцесса, идти пешком нам уже не по силам. Нам обоим нужно согреться и поесть, а река быстро принесёт нас к сыновнему крову.

— Пожалуйста, Аксель. Я не хочу, чтобы мы разлучались.

— Но этот добрый человек обещает связать наши корзины вместе, а это значит, что мы будем всё равно что рука об руку. — Он повернулся к лодочнику и сказал: — Благодарю вас, сэр. Мы принимаем ваше предложение. Пожалуйста, свяжите корзины покрепче, чтобы нас не могло разделить никакое бурное течение.

— Друг мой, опасность не в быстроте потока, а в его медлительности. У берега легко запутаться в водорослях и встать намертво. Но я одолжу вам крепкий шест, чтобы отталкиваться, так что бояться вам нечего.

Когда лодочник отошёл к краю пристани и занялся верёвкой, Беатриса прошептала:

— Аксель, пожалуйста, давай не будем разлучаться.

— Мы и не будем разлучаться, принцесса. Посмотри, какие узлы он вяжет, чтобы удержать нас вместе.

— Аксель, что бы этот человек ни говорил, течение может нас разлучить.

— Всё будет хорошо, принцесса, и мы уже скоро окажемся в деревне сына.

Тут их окликнул лодочник, и они осторожно спустились по небольшим камням туда, где он удерживал длинным шестом две качающиеся на воде корзины.

— Они как следует устланы кожами. Речной холод будет вам нипочём.

С трудом согнувшись, Аксель обеими руками поддерживал Беатрису, пока та благополучно не села в первую корзину.

— Не пытайся вставать, принцесса, или перевернёшь корзину.

— А ты не садишься. Аксель?

— Сажусь прямо рядом с тобой. Взгляни, этот добрый человек крепко связал нас друг с другом.

— Аксель, не оставляй меня здесь одну.

Но, сказав это, она явно успокоилась и легла на дно корзины, точно дитя, которое вот-вот уснёт.

— Добрый господин, — обратился Аксель к лодочнику, — видите, моя жена дрожит от холода. Не могли бы вы одолжить что-нибудь, чтобы её укрыть?

Лодочник тоже смотрел на Беатрису, которая свернулась калачиком на боку и закрыла глаза. Вдруг он снял с себя одну из шкур и, наклонившись, прикрыл старую женщину. Она словно не заметила этого — глаза её были по-прежнему закрыты, — поэтому благодарить снова пришлось Акселю.

— На здоровье, друг мой. Когда сплавитесь вниз, оставьте всё в лодочном сарае, я потом заберу. — Мужчина шестом оттолкнул их на середину течения. — Не вставайте и держите палку наготове от водорослей.

На реке стоял лютый холод. Вокруг дрейфовали отколовшиеся льдины, но корзины благополучно проплывали мимо, иногда мягко ударяясь друг о друга. Формой они напоминали лодку с носом и кормой, но имели склонность вращаться, поэтому время от времени в поле зрения Акселя попадал лодочный сарай, ещё видневшийся на берегу вверх по течению.

Сквозь качающуюся поблизости осоку лился рассвет, течение, как лодочник и предупреждал, было неторопливое. Но Аксель всё равно то и дело заглядывал в корзину Беатрисы, словно доверху набитую звериными шкурами, только видневшиеся пряди волос выдавали присутствие жены. Один раз он крикнул ей: «Мы доплывём в мгновение ока, принцесса», — а когда ответа не последовало, дотянулся до корзины жены и подтянул её поближе.

— Принцесса, ты спишь?

— Аксель, ты ещё там?

— Конечно, здесь.

— Аксель. Я испугалась, что ты снова меня покинул.

— С чего бы мне тебя покидать, принцесса? К тому же лодочник связал наши корзины крепко-накрепко.

— Не знаю, приснилось мне это или вспомнилось. Но я чувствовала себя покинутой, была глубокая ночь, и я стояла посреди нашей комнаты. Это было давно, и я куталась в плащ из бобровых шкур, который ты когда-то с любовью сшил мне в подарок. Я всё стояла и стояла, и это было в нашей старой комнате, не в той, где мы живём сейчас, потому что вдоль стены слева направо росла ветвь бука, и я смотрела, как по ней медленно ползёт гусеница, и спрашивала себя, почему гусеница так поздно не спит.

— Бог с ними, с гусеницами, но ты-то почему не спала и посреди ночи разглядывала стены?

— Думаю, я стояла так, потому что ты меня покинул, Аксель. Может быть, мех, которым укрыл меня лодочник, напомнил мне о том плаще, потому что я куталась в него, когда там стояла — том самом, который ты сшил для меня из бобровых шкур и который потом сгорел при пожаре. Я смотрела на гусеницу и спрашивала, почему ей не спится и умеет ли вообще подобная тварь различать ночь и день. Но думаю, причина была в том, что ты ушёл, Аксель.

— Дурной сон, принцесса, а может, ещё и лихорадка начинается. Но мы скоро будем у тёплого очага.

— Ты ещё там, Аксель?

— Конечно, здесь, и лодочный сарай уже давно скрылся из глаз.

— В ту ночь тебя со мной не было, Аксель. И нашего дорогого сына тоже. Он ушёл за день или два до этого, сказав, что не желает оставаться дома к твоему возвращению. И я была совсем одна в нашей старой комнате посреди ночи. Но тогда у нас была свеча, и я смогла рассмотреть ту гусеницу.

— Какой странный сон ты мне рассказываешь, принцесса, в нём наверняка повинны лихорадка и холод. Жаль, что солнце всё мешкает.

— Ты прав, Аксель. Мне холодно даже под шкурой.

— Я бы согрел тебя в объятиях, но река не позволяет.

— Аксель. Возможно ли такое, что наш сын однажды ушёл от нас и мы закрыли за ним дверь, наказав больше не возвращаться?

— Принцесса, перед нами в воде что-то есть, похоже, какая-то лодка застряла в камышах.

— Аксель, тебя относит в сторону. Я тебя почти не слышу.

— Я здесь, рядом с тобой, принцесса.

Он сидел на дне корзины, вытянув ноги, но теперь осторожно поднялся на корточки, держась обеими руками за края.

— Вот, сейчас мне её лучше видно. Это маленькая лодка, она застряла в зарослях камыша у излучины. Мы плывём прямо туда, и нужно быть начеку, а то тоже застрянем.

— Аксель, не уходи никуда.

— Я здесь, рядом с тобой, принцесса. Но позволь мне взять палку, чтобы держаться подальше от зарослей.

Теперь корзины плыли медленно-медленно, забирая в сторону топкой заводи в том месте, где река делала поворот. Потыкав шестом в воду, Аксель обнаружил, что легко достаёт до дна, но стоило ему сделать попытку оттолкнуться обратно на середину реки, как дно подалось под посохом, лишив его точки опоры. И ещё он увидел — в утреннем свете, пробивавшемся сквозь высокую траву, — что водоросли густо обвили обе корзины, словно стремясь крепче привязать их к стоячей заводи. Лодка была уже перед ними, и, пока корзины неспешно дрейфовали прямо к ней, Аксель выставил посох и, упёршись им в лодочную корму, остановил их.

— Это второй лодочный сарай, муж?

— Ещё нет. — Аксель бросил взгляд туда, где река всё так же бодро бежала вниз по течению. — Прости меня, принцесса. Мы застряли в камышах. Но здесь есть лодка, и, если она на плаву, мы можем ею воспользоваться, чтобы завершить путь. — Ещё раз оттолкнувшись от дна шестом, Аксель медленно развернул корзины вдоль судна.

Снизу лодка показалась им огромной, и Аксель мог во всех подробностях рассмотреть побитое, огрубевшее дерево и нижнюю часть планширя[10], откуда, точно застывший воск, свисали в ряд крошечные сосульки. Опустив шест в воду, он осторожно встал во весь рост и заглянул в лодку.

Нос лодки был залит алым светом, и Аксель не сразу разглядел, что куча лохмотьев на дне на самом деле была старой женщиной. Необычность её одеяния — оно представляло собой мешанину из бесчисленных чёрных лоскутков — и чёрная как сажа грязь, размазанная по всему лицу, на миг заставили его растеряться. Кроме того, сидела она в странной позе, сильно свесив голову набок, отчего та почти касалась лодочного дна. Что-то в одежде старухи показалось ему знакомым, но тут она открыла глаза и уставилась на него.

— Помоги мне, странник, — тихо сказала она, не меняя позы.

— Вы больны, госпожа?

— Рука меня не слушается, не то я давно встала бы и взяла весло. Помоги мне, странник.

— С кем ты говоришь, Аксель, — послышался сзади голос Беатрисы. — Будь осторожен, это может быть демон.

— Это всего лишь бедная женщина наших лет или старше, видимо, раненая.

— Не забывай меня, Аксель.

— Забыть тебя? С чего бы мне тебя забыть, принцесса?

— Хмарь заставила нас столько всего забыть. Почему бы ей не заставить нас позабыть друг друга?

— Этого никогда не случится, принцесса. А теперь мне нужно помочь этой бедняжке, и, если повезёт, мы все втроём поплывём по течению в её лодке.

— Странник, я слышу, о чём вы говорите. Я буду рада разделить с вами лодку. Но сперва помогите мне, потому что я слаба и страдаю.

— Аксель, не оставляй меня здесь. Не забывай меня.

— Я всего лишь перейду в лодку рядом с нами, принцесса. Я должен помочь этой бедной страннице.

Руки и ноги у Акселя окоченели от холода, и, перебираясь в посудину покрупнее, он едва не потерял равновесие. Но ему удалось удержаться, и он огляделся вокруг.

Лодка казалась простой и крепкой, без явных признаков течи. У кормы был навален какой-то груз, но Аксель не стал его разглядывать, потому что женщина снова что-то сказала. Её по-прежнему заливало утреннее солнце, и он заметил, что её взгляд прикован к его ногам, — настолько пристально, что не удержался и сам посмотрел на них. Не заметив ничего необычного, он двинулся дальше, осторожно переступая через рёбра лодочного каркаса.

— Странник. Вижу, ты не молод, но силы у тебя ещё есть. Сделай им свирепое лицо. Такое свирепое, чтобы они разбежались.

— Давайте-ка, госпожа. Вы можете сесть прямо? — Он сказал это, потому что его раздражала её странная поза: распущенные седые волосы свисали вниз, касаясь мокрого дна. — Давайте я вам помогу. Попробуйте сесть повыше.

Когда он нагнулся и дотронулся до неё, на дно выпал ржавый нож, который она сжимала в руке. В тот же миг из её лохмотьев выскочила какая-то мелкая тварь и скрылась в тени.

— Госпожа, вас донимают крысы?

— Они там, странник. Говорю же, покажи им свирепое лицо.

До него дошло, что она смотрела не ему под ноги, а за него, на что-то в дальнем конце лодки. Он повернулся, но низкое солнце слепило его, и ему не удавалось разобрать, что там шевелится.

— Госпожа, это крысы?

— Они боятся тебя, странник. Меня они поначалу тоже боялись, но потом мало-помалу выпили все мои силы, как у них принято. Если бы ты не появился, они бы уже покрыли меня всю с головой.

— Госпожа, подождите, я сейчас.

Аксель приблизился к корме, заслонившись рукой от низкого солнца, и пристально вгляделся в кучу, прячущуюся в сумраке. Ему удалось различить спутанные сети, насквозь мокрое скомканное одеяло, поверх которого лежало орудие с длинной ручкой, похожее на мотыгу. Ещё там был деревянный короб без крышки — похожие используют рыбаки, чтобы сохранять улов свежим. Но, заглянув внутрь, он увидел там вместо рыбы освежёванных кроликов — в изрядном количестве и утрамбованных так плотно, что их крошечные лапки практически слиплись. Он продолжал смотреть, и тут вся эта масса сухожилий, локтей и лодыжек зашевелилась. Не успел Аксель отступить назад, как увидел один открывшийся глаз, потом другой. Звук заставил его обернуться, и он увидел на носу лодки, по-прежнему купавшемся в янтарном свете, скрючившуюся старуху и кишевших на ней — бессчётных числом — эльфов. На первый взгляд она казалась довольной, словно купаясь в неге, пока маленькие щуплые твари бегали по её лохмотьям, лицу и плечам. Из реки продолжали лезть их собратья, карабкаясь через борт.

Аксель протянул руку вниз к лежащему перед ним орудию с длинной ручкой, но его тоже охватило странное ощущение покоя, и он отметил, что вытаскивает древко из спутанных сетей удивительно медленно. Он видел, что из воды лезет всё больше и больше тварей — сколько уже залезли на борт? Тридцать? Шестьдесят? Хор их голосов напомнил ему голоса играющих поодаль детей. У Акселя достало самообладания поднять длинное орудие — явно мотыгу, потому что разве не оканчивалось оно ржавым резцом, сейчас воздетым к небу, или то прицепилась ещё одна тварь? — и с размаху опустить на крошечные костяшки пальцев и коленки, цеплявшиеся за борт. Он замахнулся снова, на этот раз в сторону короба с освежёванными кроликами, откуда выскакивали всё новые эльфы. С другой стороны, ведь он никогда не любил фехтование, предпочитая ему искусство дипломатии и даже, когда требовалось, интриги, однако разве мог кто-нибудь сказать, что он хоть единожды предал доверие, завоёванное его искусством? Напротив, это его предали, но он всё ещё умеет управляться с мечом и теперь будет рубить направо и налево — разве не нужно ему защитить Беатрису от этих роящихся тварей? Но вот пожалуйста, их всё больше и больше — они всё ещё лезут из короба или с отмели? Не собираются ли они сейчас вокруг спящей в корзине Беатрисы? Последний удар мотыгой возымел некоторый результат, потому что несколько тварей свалилось обратно в воду, следующий удар отправил двух или даже трёх вверх тормашками, а та старуха ему чужая, так разве долг перед ней может быть выше долга перед собственной женой? Но странная женщина никуда не делась, хотя её было уже еле видно под копошащимися тварями, и Аксель двинулся вдоль лодки, воздев мотыгу, и снова прочертил в воздухе дугу, чтобы сбросить как можно больше эльфов, не задев странницу. Какие же они были цепкие! Они даже осмелились с ним заговорить — или это говорила из-под них сама старуха?

— Оставь её, странник. Оставь её нам. Оставь её, странник.

Аксель снова взмахнул мотыгой, которая чуть не увязла в воздухе, словно тот стал таким же плотным, как вода, но достигла цели, разметав несколько тварей, пока прибывали новые.

— Оставь её нам, странник, — повторила старуха, и только теперь с внезапным страхом, показавшимся ему бездонным, Аксель осознал, что речь шла не об умирающей перед ним незнакомке, а о Беатрисе. Он обернулся к корзине жены, застрявшей в камышах, и увидел, что вода вокруг неё ожила от кишащих в ней рук, ног и плеч. Его собственная корзина почти опрокинулась под напором лезущих в неё тварей, и её удерживал только вес тех, кто уже оказался внутри. Но в его корзину они лезли только затем, чтобы добраться до соседней. Увидев, как на укрывавшей Беатрису звериной шкуре собираются твари, Аксель с криком вскарабкался на борт лодки и бросился в воду. Она оказалась глубже, чем он ожидал, выше пояса, но он задохнулся от неожиданности лишь на миг, а потом испустил воинский клич, словно пришедший к нему из далёких воспоминаний, и рванул к корзинам, подняв мотыгу высоко над головой. Одежда тянула Акселя назад, и вода была вязкой, как мёд, но когда он обрушил мотыгу на собственную корзину, пусть орудие и двигалось сквозь воздух с поразительной медлительностью, с его приземлением из корзины вывалилось куда больше тварей, чем он ожидал. Следующий взмах оказался ещё разрушительнее — должно быть, на этот раз он размахнулся лезвием наружу: разве это не ошмётки окровавленной плоти взлетели в воздух в ярком свете солнца? Но Беатриса по-прежнему была недосягаема, в блаженном неведении покачиваясь на воде, а число тварей вокруг неё всё росло, они прибывали и с суши тоже, потоком хлынув через осоку на берегу. Твари уже цеплялись за мотыгу, и он бросил её в воду, внезапно охваченный одним желанием — оказаться рядом с Беатрисой.

Аксель продирался сквозь осоку и сломанные камыши, увязая ногами в иле, но Беатриса по-прежнему оставалась где-то далеко. Потом снова послышался голос незнакомки, и, хотя теперь, из воды, Аксель уже не мог её видеть, старуха с пугающей ясностью предстала перед его мысленным взором: как она скрючилась на дне лодки под утренним солнцем с бегающими по ней эльфами и бормочет то, что он услышал:

— Оставь её, странник. Оставь её нам.

— Будьте вы прокляты, — пробормотал Аксель себе под нос, пробираясь вперёд. — Я никогда, никогда её не брошу.

— Ты же мудрый человек, странник. Тебе давно известно, что никакое снадобье её не спасёт. Каково тебе будет жить, зная, что её ожидает? Неужто тебе не терпится, чтобы настал день, когда твоя дорогая возлюбленная скорчится в агонии и ты не сможешь предложить ей ничего, кроме слов утешения? Отдай её нам, и мы облегчим её страдания, как облегчили уже многим до неё.

— Будьте вы прокляты! Я вам её не отдам!

— Отдай её нам, и мы избавим её от боли. Мы омоем её в речных водах, и годы спадут с неё, и она будет всё равно что в приятном сне. Зачем ты удерживаешь её? Что ты можешь ей дать, кроме смертных мук зверя на бойне?

— Я от вас избавлюсь. Убирайтесь. Слезайте с неё.

Сцепив руки в замок, Аксель принялся размахивать ими как дубинкой из стороны в сторону, расчищая в воде проход, и продолжал брести, пока наконец не оказался перед Беатрисой, по-прежнему безмятежно спящей в корзине. Укрывавшая её звериная шкура кишела эльфами, и он принялся сдирать их одного за другим и отшвыривать прочь.

— Отчего ты не отдашь её нам? Прояви к ней хоть чуть-чуть милосердия.

Аксель толкал корзину, пока перед ним не вырос берег и та не увязла в мокром иле под осокой и камышами. Он нагнулся, вынул жену из корзины и подхватил её на руки. К счастью, Беатриса пробудилась достаточно, чтобы обхватить мужа за шею, и вместе с ней он нетвёрдым шагом выбрался на берег и пошёл дальше, в поле. Аксель опустил Беатрису, только когда земля под ногами стала сухой и твёрдой, и оба сели на траву, он — переводя дух, она — постепенно просыпаясь.

— Аксель, куда это мы приплыли?

— Принцесса, как ты себя чувствуешь? Нужно уходить отсюда. Я понесу тебя на закорках.

— Аксель, ты весь мокрый! Ты упал в реку?

— Принцесса, это дурное место, и нужно поскорее отсюда уйти. Я с радостью понесу тебя на закорках, так, как уже носил когда-то в молодости, когда мы дурачились, наслаждаясь весенним теплом.

— И нам нужно оставить реку? Ведь сэр Гавейн прав, она гораздо быстрее доставит нас туда, куда мы направляемся. Судя по местности, мы так же высоко в горах, как и раньше.

— У нас нет выбора, принцесса. Нужно убраться подальше отсюда. Давай пристраивайся ко мне на спину, я тебя понесу. Давай, принцесса, хватайся за мои плечи.

Глава 12

Снизу до Эдвина донёсся голос воина, умолявший его подниматься помедленнее, но мальчик пропустил его мимо ушей. Вистан был слишком медлителен и как будто совершенно не понимал отчаянности их положения. Не успели они одолеть и половины подъёма на утёс, как он спросил у Эдвина: «Мой юный товарищ, не ястреб ли только что пролетел мимо нас?» Да какая разница, кто это был? Воин очень ослаб после лихорадки, и духом, и телом.

Карабкаться осталось совсем немного, и Эдвин наконец окажется за кромкой утёса на твёрдой земле. Тогда он сможет побежать — как же хотелось ему побежать! — но куда? Цель их похода вдруг ускользнула из его памяти. Более того, ему нужно было сказать Вистану что-то важное — он в чём-то обманул воина, и теперь почти настала пора признаться. Когда они начали восхождение, привязав изнурённую кобылу к кусту рядом с горной тропой, он решил чистосердечно во всём признаться, когда они окажутся на вершине. Но они уже почти достигли её, а в его памяти оставались только разрозненные обрывки.

Эдвин вскарабкался по последним камням и, собравшись с силами, перебрался через край утёса. Открывшаяся перед ним земля оказалась голой и продуваемой всеми ветрами и полого поднималась к маячившим в дымке вершинам на горизонте. Там и сям попадались заплатки вереска или горной травы, но вся растительность была не выше мужской лодыжки. Но вот что странно — чуть поодаль виднелось нечто, похожее на лес, где деревья с пышными кронами упруго противились жестокому ветру. Неужто какое-нибудь божество по собственной прихоти вырвало где-то участок леса и перенесло его на эту негостеприимную землю?

Несмотря на одышку от подъёма, Эдвин заставил себя бегом броситься вперёд. Потому что ему совершенно точно нужно было оказаться среди тех деревьев, там бы он сразу всё вспомнил. Голос Вистана снова что-то кричал ему в спину — наверное, воин наконец-то вскарабкался наверх, — но Эдвин бежал всё быстрее, не оборачиваясь. Он подождёт с признанием до деревьев. Под их сенью память его прояснится, и разговору не будет мешать вой ветра.

Земля понеслась ему навстречу, и у него перехватило в горле. Это случилось так неожиданно, что он не сразу пришёл в себя от потрясения, а когда попытался вскочить на ноги, что-то мягкое, но сильное удержало его на земле. Тогда он понял, что ему в поясницу упирается колено Вистана, а его руки тот связывает у него за спиной.

— Ты спрашивал, зачем нам верёвка. Теперь сам видишь, на что она может сгодиться.

Эдвину вспомнилась их с воином перепалка в начале тропы. Мальчику не терпелось начать восхождение, и его раздражало, как аккуратно воин складывал притороченные к седлу вещи в два мешка, которые им предстояло взять с собой.

— Воин, нам нужно спешить! На что нам всё это?

— Вот твой мешок, товарищ. Дракониха и так достаточно грозный враг, не хватало нам ослабнуть от голода и холода ей в помощь.

— Но мы упустим запах! И на что нам верёвка?

— Она может нам пригодиться, мой юный друг, и мы не найдём её на деревьях, потому что она на них не растёт.

Теперь эта самая верёвка была обмотана вокруг талии и запястий Эдвина, и, поднявшись наконец на ноги, он обнаружил, что каждое его движение сдерживает туго натянутый поводок.

— Воин, значит, вы больше не мой друг и учитель?

— Помимо этого, ещё я твой защитник. Начиная с этого места тебе придётся сбавить прыть.

К удивлению Эдвина, верёвка его не раздражала. Из-за неё его походка стала походить на поступь мула, и это напомнило ему, как совсем недавно именно это животное ему приходилось изображать, кружа вокруг телеги. Разве не превратился он в того самого мула, который упрямо бредёт вверх по склону, даже если верёвка тянет его назад?

Эдвин тянул и тянул, иногда умудряясь пробежать несколько шагов, прежде чем верёвка резко натягивалась, заставляя его остановиться. У мальчика в ушах звучал голос — знакомый голос, — то ли напевая, то ли бубня детскую песенку, которую он выучил, когда был маленьким. Голос успокаивал и раздражал одновременно, и Эдвин обнаружил, что стоит начать вторить ему в унисон, продолжая тянуть верёвку, как его странное возбуждение немного успокаивается. И мальчик бубнил, сначала про себя, а потом вслух против ветра: «Кто опрокинул с элем кувшин? Кто отрубил дракону хвост? Кто посадил змею в ведро? Твой милый братец Энди». В песенке были ещё строчки, которые он не помнил, но, к его удивлению, от него требовалось только бубнить в унисон, и слова подбирались сами собой.

Деревья были уже близко, и воин снова потянул его назад.

— Сбавь шаг, мой юный товарищ. Чтобы войти в эту чудную рощу, одного мужества мало. Взгляни-ка. В том, что на такой высоте растут сосны, загадки нет, но не дубы ли с вязами к ним намешаны?

— Воин, какая разница, какие здесь растут деревья и какие летают птицы! У нас мало времени, нам нужно спешить!

Спутники вошли в лес, и земля у них под ногами тут же изменилась: теперь они ступали по мягкому мху, крапиве и даже папоротникам. Листва над ними была такой густой, что походила на свод, и какое-то время Эдвин с Вистаном брели в полумраке. И всё же лес оказался не таким дремучим, потому что вскоре перед ними открылась прогалина, над которой висела круглая заплатка неба. Эдвину пришло в голову, что если это и впрямь было дело рук какого-нибудь божества, то явно с намерением скрыть за деревьями то, что находится впереди, что бы это ни было. Он сердито потянул за верёвку:

— Воин, к чему мешкать? Неужто вы боитесь?

— Посмотри на это место, мой юный товарищ. Твой охотничий инстинкт сослужил нам хорошую службу. Перед нами драконье логово, не иначе.

— Из нас двоих охотник — это я, и я говорю вам, что никакого дракона на той прогалине нет. Нужно поскорее её пройти, потому что идти нам ещё далеко!

— Как твоя рана, юный товарищ? Дай мне взглянуть, не загноилась ли она.

— Забудьте вы о моей ране! Говорю же, я потеряю запах! Воин, отпустите верёвку. Я побегу вперёд, а вы оставайтесь, если хотите.

На этот раз Вистан отпустил его, и Эдвин рванул вперёд сквозь заросли чертополоха по кряжистым корням. Несколько раз он терял равновесие, потому что был связан и не мог вытянуть руку для устойчивости. Но мальчик благополучно достиг прогалины и остановился, разглядывая открывшееся ему зрелище.

В центре находился пруд. Он был накрепко скован льдом, и человек, которому достало бы храбрости или глупости, мог бы пересечь его за двадцать шагов с небольшим. Гладкость ледяной поверхности нарушалась только у дальнего края, где сквозь неё пробивался остов засохшего дерева. Дальше по берегу, недалеко от мёртвого ствола, у самой кромки льда скрючился на четвереньках большой огр, полностью погрузивший голову в замёрзшую воду. Возможно, перед смертью тварь пила или искала что-нибудь под водой — тут-то её и настиг внезапный мороз. Издали могло показаться, что от огра осталась только обезглавленная туша, лишившаяся головы, когда он нагнулся утолить жажду.

Лоскут неба над прудом заливал огра странным светом, и Эдвин какое-то время смотрел на чудовище, почти ожидая, что оно вот-вот вернётся к жизни, подняв жуткое, налившееся кровью лицо. Потом, вздрогнув, понял, что на дальнем правом берегу пруда скрючилась в такой же позе ещё одна тварь. И — надо же! — ещё и третья, недалеко от него, на том же берегу, почти полностью скрытая зарослями папоротника.

Обычно огры вызывали у него только отвращение, но эти твари и зловещее уныние их поз вызвали у Эдвина приступ жалости. Что привело их к такой кончине? Он направился было к ним, но верёвка снова натянулась, и он услышал за спиной голос Вистана:

— Ты все ещё будешь отрицать, что здесь драконье логово, товарищ?

— Не здесь. Нам нужно идти дальше.

— И всё же это место мне что-то нашёптывает. Даже если и это не её логово, разве не сюда она приходит пить и купаться?

— Это место проклято, воин, и не подходит для сражения с драконихой. Здесь нас неминуемо ждёт неудача. Посмотрите на этих бедных огров. А они почти такие же огромные, как и те чудовища, которых вы убили позапрошлой ночью.

— Мальчик мой, о чём ты толкуешь?

— Разве вы их не видите? Посмотрите туда! И туда!

— Мастер Эдвин, ты выдохся, как я того и боялся. Давай-ка немного отдохнём. Пусть место здесь и мрачное, оно даёт нам передышку от ветра.

— Воин, как вы можете говорить об отдыхе? Разве не так эти бедные твари встретили свою судьбу, слишком замешкавшись в этом заколдованном месте? Внемлите их предупреждению!

— Единственное предупреждение, которому я внемлю, говорит мне, что нужно заставить тебя отдохнуть, пока ты не надорвался.

Эдвин почувствовал, как его тащат назад, и ударился спиной о ствол. Потом воин принялся устало ходить вокруг, наматывая верёвку вокруг его груди и плеч, чтобы мальчик едва мог пошевелиться.

— Это доброе дерево не причинит тебе вреда, юный товарищ. — Воин ласково похлопал Эдвина по плечу. — Зачем тратить силы на то, чтобы вырвать его с корнем? Успокойся и отдохни, пока я разведаю, что здесь и как.

Эдвин наблюдал, как Вистан пробирается к пруду через заросли крапивы. Дойдя до кромки воды, воин принялся расхаживать туда-сюда, пристально разглядывая землю и время от времени приседая, чтобы рассмотреть то, что привлекло его внимание. Потом он выпрямился и надолго застыл, словно замечтавшись, глядя на деревья на дальнем берегу пруда. Для Эдвина воин превратился в едва различимый силуэт на льду. Но почему же он ни разу не взглянул на огров?

Вистан вдруг шевельнулся, и внезапно в его руке сверкнул меч, а рука замерла, занесённая над головой. Потом оружие вернулось в ножны, и воин, отвернувшись от воды, пошёл обратно.

— Мы не первые, кто сегодня здесь побывал. Меньше часа назад здесь кто-то прошёл, и это была не дракониха. Мастер Эдвин, я рад видеть, что ты успокоился.

— Воин, мне нужно кое в чём признаться. В чём-то таком, что может заставить вас зарубить меня на месте, прямо здесь, у этого дерева.

— Говори, мальчик, не бойся.

— Воин, вы сказали, что у меня есть дар охотника, и стоило вам об этом сказать, как я тут же почувствовал сильный зов и позволил вам поверить, что мне в ноздри попал запах Квериг. Но я всё время вас обманывал.

Вистан подошёл ближе и остановился прямо перед мальчиком.

— Продолжай, товарищ.

— Не могу, воин.

— Тебе нужно больше страшиться своего молчания, чем моего гнева. Говори.

— Не могу, воин. Когда мы начали лезть по склону, я знал, что именно должен вам сказать. Но сейчас… Я не помню точно, что я от вас скрывал.

— Это дыхание драконихи, только и всего. Раньше её чары на тебя не действовали, но теперь ты в их власти. Верный знак того, что мы уже близко.

— Боюсь, что этот проклятый пруд меня околдовывает, а может, и вас тоже, ведь вы охотно теряете здесь время, но ни разу не взглянули на утонувших огров. Но я знаю, что должен в чём-то признаться, и хочу вспомнить, в чём именно.

— Покажи мне путь к логову драконихи, и я прощу тебе любую мелкую ложь.

— Вот, воин, в этом-то всё и дело. Мы ехали верхом на кобыле, пока у неё чуть не разорвалось сердце, потом лезли по крутому горному склону, но я веду вас вовсе не к драконихе.

Вистан подошёл к Эдвину так близко, что мальчик почувствовал его дыхание.

— И куда же ты, мастер Эдвин, меня ведёшь?

— К своей матери, воин, я только что вспомнил. Моя тётка мне не мать. Мою настоящую мать забрали, и, хотя я тогда был совсем мал, я это видел. И я пообещал ей, что однажды верну её обратно. Теперь я почти вырос, и если со мной будете вы, то даже те мужчины побоятся вступить с нами в бой. Воин, я вас обманул, но поймите мои чувства, ведь мы сейчас совсем близко от неё.

— Мать, говоришь. И она сейчас рядом?

— Да, воин. Но не здесь. Не в этом проклятом месте.

— Что ты помнишь о людях, которые её забрали?

— Они были свирепы и умели убивать. Ни один мужчина в деревне не осмелился в тот день бросить им вызов.

— Саксы или бритты?

— Это были бритты. Их было трое, и Стеффа сказал, что они наверняка недавно были солдатами, потому что он узнал их солдатские повадки. Мне ещё и пяти лет не было, иначе я бы сразился за неё.

— Мою мать тоже забрали, мой юный товарищ, и я хорошо понимаю, что творится у тебя в душе. Я тоже был тогда слабым ребёнком. Это было во время войны, и, по глупости своей, видя, скольких те люди жестоко убили и повесили, я возликовал, когда увидел, что они ей улыбаются, поверив, что они будут обращаться с ней по-доброму и любезно. Возможно, с тобой было так же, мастер Эдвин, когда ты был мал и не знал мужских обычаев.

— Мою мать забрали в мирное время, поэтому ей не выпало больших бед. Она странствует из края в край, и, возможно, эта жизнь не так уж плоха. Но она жаждет вернуться ко мне, и те, с кем она странствует, правда бывают с ней жестоки. Воин, примите моё признание, но накажите потом, а сейчас помогите мне сразиться с её похитителями, ведь она ждала меня столько лет.

Вистан посмотрел на него со странным выражением. Он будто хотел что-то сказать, но потом покачал головой и отошёл на несколько шагов от дерева, словно стыдясь чего-то. Эдвину ещё никогда не приходилось видеть воина в таком настроении, и он с удивлением за ним наблюдал.

— Я охотно прощу тебе твой обман, мастер Эдвин, — наконец сказал Вистан, снова поворачиваясь к нему лицом. — И любую другую мелкую ложь. Скоро я отвяжу тебя от дерева, и мы отправимся навстречу тому врагу, к какому ты нас приведёшь. Но взамен я попрошу тебя кое-что мне пообещать.

— Говорите.

— Если мне суждено будет пасть, а ты выживешь, обещай мне вот что. Что ты будешь нести в своей душе ненависть к бриттам.

— Воин, о чём вы? Каким бриттам?

— Всем бриттам, мой юный товарищ. Даже тем, кто относится к тебе по-доброму.

— Не понимаю. Мне нужно ненавидеть бритта, который разделит со мной свой хлеб? Или спасёт меня от врага, как недавно сделал добрый сэр Гавейн?

— Некоторые бритты вызывают в нас уважение и даже любовь, мне ли этого не знать. Но над нами довлеет то, что поважнее взаимных чувств. Это бритты под началом Артура вырезали наш народ. Это бритты забрали наших матерей. Наш долг — ненавидеть каждого мужчину, женщину и ребёнка, в жилах которых течёт их кровь. Поэтому обещай. Если мне суждено пасть прежде, чем я успею передать тебе своё мастерство, обещай, что будешь лелеять в душе эту ненависть. И, если когда-нибудь она померкнет или начнёт угасать, окружи её заботой, пока пламя не разгорится вновь. Ты обещаешь мне это, мастер Эдвин?

— Хорошо, воин, обещаю. Но теперь я слышу зов матери, и мы явно слишком задержались в этом мрачном месте.

— Тогда пойдём к ней. Но будь готов к тому, что мы придём слишком поздно, чтобы её спасти.

— Воин, о чём вы? Как такое возможно, ведь я до сих пор слышу её зов.

— Тогда поспешим на него. Только запомни одну вещь, мой юный друг. Может быть поздно спасать, но мстить никогда не поздно. Дай мне ещё раз услышать твоё обещание. Пообещай, что будешь ненавидеть бриттов до того самого дня, когда падёшь от ран или под тяжестью лет.

— Я охотно его повторяю. Но отвяжите меня от этого дерева, потому что теперь я твёрдо знаю, в какую сторону нам идти.

Глава 13

Коза в горах чувствовала себя как дома. Она довольно жевала колючую траву и вереск, не обращая внимания ни на ветер, ни на то, что левая половина её туловища вместе с ногами располагалась намного ниже правой. Животное свирепо дёргалось в стороны — как Аксель уже выяснил во время восхождения, — и привязать её понадёжнее на то время, пока супруги отдыхали, было непросто. Но он заметил выступающий из земли засохший корень и тщательно намотал верёвку на него.

С того места, где они теперь сидели, коза была как на ладони. Две большие скалы, прислонившиеся одна к другой, точно пожилые супруги, были видны ещё снизу, хотя Аксель начал присматривать укрытие от ветра задолго до того, как они добрались до этих скал. Однако горный склон был совершенно гол, и супруги были вынуждены продолжать путь по узкой тропе, при этом ярость, с которой коза рвалась с привязи, была сравнима с яростью порывов ветра. Добравшись наконец до скал-близнецов, Аксель с Беатрисой подумали, что это убежище создал для них сам Господь, потому что сколько бы ни свистели вокруг бешеные порывы ветра, до них долетало лишь лёгкое дуновение. Но они всё равно сели поближе друг к другу, словно подражая нависшим над ними камням.

— Аксель, вид внизу всё тот же. Неужели река совсем никуда нас не вынесла?

— Нас остановили прежде, чем мы успели далеко уплыть, принцесса.

— И мы снова лезем в гору.

— Верно, принцесса. Боюсь, девочка скрыла от нас истинную сложность своего поручения.

— Что верно, то верно, она говорила о нём, как о лёгкой прогулке. Но кто станет её винить? Она ещё ребёнок, а забот у неё больше, чем полагается по возрасту. Аксель, взгляни туда. Там, внизу, в долине, ты их видишь?

Приставив ладонь ко лбу, Аксель попытался рассмотреть, на что указывала жена, но в конце концов покачал головой.

— Глаза у меня не такие зоркие, как у тебя, принцесса. Я вижу долину за долиной там, где горы сходят на нет, но ничего примечательного.

— Вон там, Аксель, следи за моим пальцем. Это солдаты идут друг за другом?

— Да, теперь вижу. Но они точно не движутся.

— Движутся, Аксель, и похоже, что это солдаты, потому что они растянулись в длинную цепь.

— Для моих бедных глаз, принцесса, они стоят на месте. И даже если это солдаты, они слишком далеко, чтобы нас побеспокоить. Меня больше тревожат грозовые тучи с востока, потому что они принесут беду прежде любых солдат, особенно если те так от нас далеко.

— Твоя правда, муж, и мне хотелось бы знать, как далеко нам ещё идти. Девочка поступила нечестно, убедив нас, что путь будет лёгким. Но можем ли мы её винить? Родители её сгинули, и ей нужно беспокоиться о младших братьях. Она наверняка была в отчаянии, убеждая нас выполнить свою просьбу.

— Солнце выглянуло из-за туч, принцесса, и теперь я вижу их лучше. Это не солдаты и вообще не люди, а вереница птиц.

— Аксель, какие глупости. Если это птицы, как мы вообще смогли их отсюда разглядеть?

— Они ближе, чем тебе кажется, принцесса. Чёрные птицы расселись в ряд, как часто бывает в горах.

— Тогда почему, пока мы на них смотрим, ни одна не взлетела в воздух?

— Может, ещё взлетит, принцесса. И я, разумеется, не виню девчушку, потому что разве не оказалась она в чёрной нужде? И что сталось бы с нами без её помощи, ведь когда она нам повстречалась, мы насквозь промокли и дрожали от холода? Кроме того, принцесса, мне помнится, что не только девочка хотела, чтобы мы отвели козу к каирну великана. Тебе ведь тоже не терпелось это сделать, с тех пор и часа не прошло, верно?

— Мне до сих пор не терпится, Аксель. Разве это не прекрасно — убить Квериг и развеять хмарь? Вот только когда я смотрю, как коза жуёт землю, мне с трудом верится, что это глупое создание может справиться с огромной драконихой.

Утром, когда они набрели на маленькую каменную хижину, коза ела с таким же аппетитом. Хижину, спрятавшуюся в тени возвышавшегося над местностью утёса, было легко не заметить, и даже когда Беатриса указала на неё, Аксель по ошибке принял её за вход в жилище, подобное их собственному, вырытое глубоко в склоне горы. Только подойдя поближе, он понял, что это был настоящий дом со стенами и крышей из осколков тёмно-серого камня. Вдоль отвесного склона с большой высоты падала тонкая струйка воды, собираясь неподалёку от хижины в маленький пруд и с журчанием вытекая из него вниз, туда, где земля резко шла под уклон, пропадая из виду. Немного не доходя до хижины, был устроен маленький, обнесённый забором выгон, залитый ярким утренним солнцем, единственным обитателем которого была коза. Животное было привычно занято едой, но перестало жевать, изумлённо уставившись на Акселя с Беатрисой.

Дети, однако, по-прежнему не замечали их присутствия. Девочка и два её младших брата стояли на краю рва, спиной к путникам, сосредоточенно глядя себе под ноги. Один из мальчиков присел на корточки и швырнул что-то вниз, и она тут же схватила его за руку и оттащила обратно.

— Аксель, что это они там затеяли? — спросила Беатриса. — Проказничают, не иначе, а младшие ещё настолько малы, что могут ненароком сорваться вниз.

Когда они прошли мимо козы, а дети их всё ещё не замечали, Аксель окликнул их как можно мягче: «Да пребудет с вами Господь!» — И все трое в тревоге обернулись.

Виноватые физиономии детей подтверждали предположение Беатрисы, что они замыслили какую-то шалость, но девочка — она была на голову выше мальчиков — быстро пришла в себя и улыбнулась.

— Старцы! Добро пожаловать! Только вчера вечером мы молились Господу, чтобы он вас послал, и вот вы пришли. Здравствуйте, здравствуйте!

Всплеснув руками, она направилась к ним по топкой, поросшей травой земле, и братья тут же последовали за ней.

— Ты ошиблась, дитя, — сказал Аксель. — Мы всего лишь заблудшие путники, замёрзшие и уставшие, наша одежда промокла в реке, где на нас напали дикие эльфы. Не позовёшь ли ты мать или отца, чтобы они позволили нам войти и обсохнуть у очага?

— Мы не ошиблись, сэр! Вчера вечером мы молились Господу Иисусу, и вот вы пришли! Пожалуйста, старцы, входите в дом, очаг ещё горит.

— Но, дитя, где же ваши родители? — спросила Беатриса. — Как бы мы ни устали, мы не войдём без приглашения и подождём, пока хозяйка или хозяин не позовут нас войти.

— Кроме нас троих, здесь никого нет, госпожа, поэтому считайте хозяйкой дома меня. Пожалуйста, войдите и обогрейтесь. К балке подвешен мешок, в котором есть еда, а рядом с очагом лежат дрова, чтобы подбрасывать в огонь. Входите, старцы, и отдыхайте спокойно, мы вас ещё долго не потревожим, потому что нам нужно позаботиться о козе.

— Мы благодарны тебе за доброту, дитя. Но скажи, далеко ли отсюда до ближайшей деревни?

По лицу девочки пробежала тень, и она переглянулась с братьями, выстроившимися рядом с ней. Потом она снова улыбнулась и ответила:

— Мы очень высоко в горах, сэр. Отсюда до любой деревни далеко, поэтому, пожалуйста, останьтесь с нами и примите тепло нашего очага и еду, которые мы вам предлагаем. Вы, верно, очень устали, и я вижу, как вы оба дрожите от ветра. Поэтому, пожалуйста, не говорите больше, что уйдёте прочь. Входите и отдохните, старцы, ведь мы так долго вас ждали!

— Что такого интересного в той канаве? — вдруг спросила Беатриса.

— Ничего, госпожа! Совсем ничего! Но что же вы стоите на ветру в мокрой одежде? Примите же наше гостеприимство и отдохните у нашего огня. Видите, какой дым вьётся над крышей!

* * *

— Смотри! — Аксель привстал с камня и указал на что-то. — Птица взлетела. Разве я не говорил, принцесса, что это птицы сидят рядком? Видишь, как она поднимается в небо?

Беатриса, которая уже несколько секунд как поднялась на ноги, вышла за пределы их каменного убежища, и в её одежду тут же вцепился ветер.

— И вправду птица. Но она поднялась не оттуда, где были те фигуры. Наверное, Аксель, ты так и не увидел, куда я показывала. Вон там, на дальнем гребне, чёрные силуэты почти на фоне неба.

— Я хорошо их вижу, принцесса. Но уйди же с ветра.

— Солдаты или нет, но они движутся. Эта птица не имеет к ним отношения.

— Уйди с ветра, принцесса, и присядь. Нам нужно набраться как можно больше сил. Кто знает, как далеко нам ещё тащить эту козу?

Беатриса вернулась в убежище, плотно кутаясь в одолженный детьми плащ.

— Аксель, — сказала она, снова усаживаясь рядом с ним, — ты действительно в это веришь? Что дракониху суждено убить не великому рыцарю или воину, а пожилым супругам вроде нас, которым у себя в деревне запрещается даже жечь свечи? И чем эта норовистая коза нам поможет?

— Кто знает, как оно там обернётся, принцесса? Возможно, это всего лишь бредни маленькой девочки и ничего больше. Но мы благодарны ей за гостеприимство, и поэтому нам не должно отказываться выполнить её просьбу. Разве кто-нибудь знает наверняка, что она не права и что Квериг нельзя убить подобным образом?

— Аксель, скажи, если дракониха и вправду будет убита и хмарь рассеется, ты не боишься того, что может нам открыться?

— Разве то были не твои слова, принцесса? Что наша жизнь — это сказка со счастливым концом, и не важно, какие повороты судьбы к нему привели.

— Я говорила так раньше, Аксель. Но теперь, когда Квериг может пасть от наших собственных рук, я побаиваюсь исчезновения хмари. А ты разве нет?

— Может, и так, принцесса. Может, я всегда этого боялся. Но больше всего я боюсь того, о чём ты недавно сказала, когда мы отдыхали у очага.

— Что я тогда сказала, Аксель?

— Разве ты не помнишь, принцесса?

— У нас вышла какая-то глупая ссора? Если и так, то я совсем ничего не помню, кроме того, что у меня лопнуло терпение от холода и желания отдохнуть.

— Если ты ничего не помнишь, принцесса, давай оставим всё как есть.

— Но я что-то чувствую, Аксель, с тех самых пор, как мы ушли от тех детей. В пути ты словно держался от меня подальше, и не только из-за вырывающейся козы. Не поссорились ли мы накануне, а я этого не помню?

— У меня не было намерения держаться от тебя подальше, принцесса. Прости. Если это не из-за козы, которая кидается из стороны в сторону, то я, наверное, ещё думаю о каких-то глупостях, которых мы друг другу наговорили. Доверься мне, не нужно этого вспоминать.

* * *

Аксель снова раздул очаг на полу в центре комнаты, и остальная часть маленькой хижины погрузилась в тень. Пока Беатриса мирно спала рядом, завернувшись в ковры, он сушил свою одежду, по очереди поднося к пламени каждую вещь. И тут его жена внезапно села и огляделась по сторонам.

— Тебе не жарко от очага, принцесса?

Беатриса растерянно поморгала, а потом осторожно опустилась обратно на ковры. Однако глаза её остались открытыми, и Аксель уже собирался повторить свой вопрос, когда она тихо сказала:

— Я думала про одну давнюю ночь, муж мой. Когда ты ушёл и оставил меня в одинокой постели гадать, вернёшься ли ты обратно.

— Принцесса, хоть мы и спаслись от речных эльфов, но, боюсь, на тебе ещё остались чары, которые навевают такие сны.

— Никакой это не сон, муж мой. Просто вернулась пара воспоминаний. Тёмная-тёмная ночь, и я одна в нашей постели, прекрасно зная, что ты ушёл к той, что моложе и красивее меня.

— Почему ты мне не веришь, принцесса? Это проделки эльфов сеют меж нами зло.

— Может, ты и прав, Аксель. А если это и вправду воспоминания, то они о давно минувших днях. И всё же… — Беатриса умолкла, и Аксель решил было, что она снова задремала. Но она заговорила снова: — И всё же, муж мой, от этих воспоминаний мне хочется держаться от тебя подальше. Когда мы отдохнём и снова тронемся в путь, позволь мне идти чуть впереди, а сам иди сзади. Давай пойдём дальше именно так, муж мой, потому что я больше не хочу, чтобы ты шёл со мной рядом.

Сначала Аксель ничего не ответил. Потом положил одежду подальше от огня и повернулся, чтобы взглянуть на Беатрису. Её глаза снова были закрыты, но он был уверен, что она не спит. Когда Аксель наконец-то обрёл голос, у него получилось только прошептать:

— Для меня это будет печальнейшей вещью на свете, принцесса. Идти отдельно от тебя, когда дорога позволяет нам идти так, как мы шли всегда.

Беатриса никак не показала, что она это услышала, а через какое-то время её дыхание стало глубоким и ровным. Тогда Аксель надел прогретую одежду и лёг на одеяло недалеко от жены, но не прикасаясь к ней. На него навалилась неимоверная усталость, но он снова увидел эльфов, кишащих в воде перед ним, и мотыгу, которой он размахивает в воздухе, опуская в гущу мелких тварей, и вспомнил шум, словно где-то поодаль играют дети, и то, как он сражался, почти как воин, с яростью в голосе. А теперь она сказала то, что сказала. Перед внутренним взором Акселя чётко и живо возникла картина, как они с Беатрисой идут по горной дороге под бескрайними серыми небесами, она — на несколько шагов впереди, и его охватила великая тоска. Так они и шли, старые супруги, склонив головы, в пяти-шести шагах друг от друга.

Когда Аксель проснулся, очаг едва тлел, а Беатриса уже встала и выглядывала наружу через один из маленьких проёмов в каменной кладке, служивших жилищу окнами. Он вспомнил о недавней размолвке, но Беатриса повернулась, поймав лицом треугольный солнечный зайчик, и бодрым голосом сказала:

— Я хотела разбудить тебя пораньше, утро-то проходит. Но потом подумала, что ты так сильно промок в реке, что тебе нужно больше, чем просто чуток вздремнуть.

Аксель всё не отвечал, и Беатриса спросила:

— Аксель, что случилось? Почему ты так на меня смотришь?

— Я просто смотрю на тебя с облегчением и радостью, принцесса.

— Мне гораздо лучше, Аксель. Нужно было всего лишь отдохнуть.

— Я вижу. Тогда давай поскорее тронемся в путь, потому что, как ты сама сказала, утро-то проходит.

— Я всё наблюдаю за этими детьми, Аксель. Они и сейчас стоят у той же канавы, где стояли, когда мы впервые их увидели. Там есть что-то, что их притягивает, и готова биться об заклад, что они замыслили какую-то шалость, потому что они часто оглядываются, словно боятся, что кто-нибудь из взрослых их обнаружит и выбранит. Куда могли деться их родители, Аксель?

— Это не наше дело. Кроме того, они выглядят сытыми и одетыми. Давай попрощаемся и пойдём.

— Аксель, мы с тобой не ссорились? У меня такое чувство, что между нами что-то не так.

— Ничего такого, чего нельзя на время отложить, принцесса. Хотя, может статься, мы ещё поговорим об этом сегодня, кто знает? Но давай тронемся в путь, пока голод и холод нас снова не одолели.

Когда они вышли на морозное солнце, Аксель увидел пятна инея в траве, бескрайнее небо и горы насколько хватало глаз. Коза жевала у себя в загоне, у неё под ногами валялось перевёрнутое ведро, заляпанное грязью.

Трое детей снова стояли у канавы, глядя в неё, спиной к дому, и, судя по всему, ссорились. Девочка первой заметила приближение Акселя и Беатрисы и, резко обернувшись, тут же засияла улыбкой.

— Дорогие старцы! — Она заторопилась отойти от канавы, потащив братьев за собой. — Надеюсь, вы удобно расположились, хотя дом наш и неказист.

— Мы расположились удобно, дитя, и мы очень вам благодарны. Теперь мы хорошо отдохнули и готовы тронуться в путь. Но что случилось с вашими родителями, почему вас оставили одних?

Девочка переглянулась с братьями, которые встали от неё по обе стороны. Потом она сказала, немного колеблясь:

— Мы сами справляемся, сэр, — и обняла каждого из мальчиков одной рукой.

— А что такого интересного в той канаве? — спросила Беатриса.

— Там всего лишь коза, госпожа. Это была наша лучшая коза, но она умерла.

— И как же умерла ваша коза, дитя? — ласково спросил Аксель. — Вторая выглядит вполне здоровой.

Дети снова обменялись взглядами, словно принимая общее решение.

— Идите посмотрите, если вам так хочется, сэр, — сказала девочка и, отпустив братьев, отступила в сторону.

Когда Аксель направился к канаве, Беатриса последовала за ним. Не успели они пройти половину пути, как Аксель остановился и прошептал:

— Принцесса, позволь мне сначала подойти одному.

— Аксель, я что, никогда не видела мёртвой козы?

— Всё равно, принцесса. Подожди здесь.

Канава была глубиной с человеческий рост. Солнце, светившее почти прямо в неё, казалось, должно было помочь Акселю рассмотреть то, что было у него перед глазами, но вместо этого создавало сбивающие с толку тени, а там, где были заледеневшие лужи — мириад сверкающих граней. Коза, судя по всему, отличалась гигантскими размерами, и теперь лежала, расчленённая на несколько частей. Тут — задняя нога, там — шея с головой — на морде застыло умиротворённое выражение. Аксель не сразу распознал мягкое, повёрнутое кверху брюхо животного, потому что его обнимала гигантская рука, высунувшаяся из чёрной грязи. Только тогда он понял, что бóльшая часть того, что он поначалу принял за останки козы, принадлежит другому созданию, с козой вперемешку. Одна кочка оказалась плечом, другая — согнутым коленом. Потом он заметил шевеление и понял, что существо в канаве ещё живо.

— Что ты там видишь, Аксель?

— Не подходи, принцесса. Это не то зрелище, чтобы поднять тебе настроение. Тут лежит несчастный огр, умирающий медленной смертью, и, наверное, эти дети по глупости бросили ему козу, подумав, что еда поможет ему встать на ноги.

Не успел Аксель договорить, как огромная лысая голова с широко распахнутым глазом медленно повернулась в вязкой грязи. Потом грязь жадно хлюпнула, и голова исчезла.

— Мы не кормили огра, сэр, — раздался позади голос девочки. — Мы знаем, что огров нельзя прикармливать, а когда они приходят, нужно запираться в доме. И, когда пришёл этот, мы так и сделали, сэр, и стали смотреть из окна, как он сломал наш забор и схватил нашу лучшую козу. Потом он уселся прямо там, сэр, на том самом месте, где вы стоите, свесил ноги и стал ими болтать, как маленький, и принялся есть козу — сырой, как всегда делают огры. Мы знали, что нельзя снимать засов с двери, и солнце уже садилось, а огр продолжал есть козу, но было видно, что он слабеет. Потом он наконец встал, держа то, что осталось от козы, и упал, сначала на колени, потом на бок. А потом он свалился в канаву, и коза вместе с ним, и они лежат там вот уже два дня, но огр до сих пор не умер.

— Пойдём отсюда, дитя. Это зрелище не для вас с братьями. Но почему же бедняге огру стало дурно? Может быть, коза болела?

— Не болела, сэр, она была ядовитая! Мы больше недели кормили её так, как учила нас Бронвен. Шесть раз в день особыми листьями.

— Зачем вам это понадобилось, дитя?

— Как зачем, сэр, чтобы сделать козу ядовитой для драконихи. Бедный огр не мог этого знать, вот и отравился. Но мы не виноваты, потому что он сам полез здесь разбойничать!

— Постой, дитя. Ты говоришь, что вы намеренно кормили козу ядом?

— Ядом для драконихи, сэр, но Бронвен сказала, что нам от него вреда не будет. Откуда нам было знать, что яд опасен для огра? Мы не виноваты и не хотели ничего дурного!

— Никто и не думает винить вас, дитя. Но скажи, почему вы хотели приготовить яд для Квериг, вы ведь про эту дракониху говорите?

— Ох, сэр! Мы молились утром и вечером, а часто и днём тоже. И когда сегодня утром пришли вы, мы поняли, что вас послал Господь. Поэтому, пожалуйста, пообещайте нам помочь, потому что мы всего лишь несчастные дети, которых позабыли родители! Вы отведёте козу — единственную, которая у нас осталась — по тропе наверх, к каирну великана? Туда легко дойти, сэр, меньше, чем в полдня обернётесь, я бы пошла сама, но не могу оставить малышей одних. Мы кормили эту козу так же, как и ту, которую съел огр, и на три дня дольше, поэтому яду в ней ещё больше. Только отведите её к каирну великана и привяжите там для драконихи, сэр, туда легко дойти. Пожалуйста, старцы, пообещайте, что сделаете это, потому что мы боимся, что больше ничто не вернёт нам наших дорогих мать и отца.

— Наконец-то ты о них вспомнила, — заметила Беатриса. — Что же нужно сделать, чтобы родители к вам вернулись?

— Разве я не сказала только что, госпожа? Просто отведите козу к каирну великана, в то известное место, где драконихе регулярно оставляют еду. И тогда, кто знает, она может сгинуть так же, как бедный огр, а до того, как отведать угощения, он был крепок на вид! Мы всегда боялись Бронвен, потому что она искусна в ворожбе, но когда она увидела, что мы здесь одни, позабытые собственными родителями, она над нами сжалилась. Поэтому, пожалуйста, старцы, помогите нам, ведь кто знает, когда сюда ещё кто-нибудь забредёт? Мы боимся показываться солдатам или незнакомцам, но вы — те, о ком мы молили Господа Иисуса.

— Но что такие малые дети, как вы, знаете о мире, что верите, будто отравленная коза вернёт вам родителей?

— Так сказала Бронвен, сэр, и, хоть она и страшная старуха, она никогда не лжёт. Она сказала, что это дракониха, которая живёт там, наверху, заставила родителей нас позабыть. И, хотя мы часто вынуждаем мать сердиться на нас за наши проказы, Бронвен говорит, что в тот день, когда она о нас вспомнит, она тут же поспешит обратно и обнимет нас всех по очереди — вот так. — Девочка вдруг прижала к груди невидимого ребёнка, закрыв глаза, и стала плавно покачиваться из стороны в сторону. Потом она открыла глаза и продолжила: — Но дракониха наложила какие-то чары, чтобы заставить родителей нас забыть, поэтому они и не возвращаются. Бронвен говорит, что дракониха наложила проклятье не только на нас, но и на всех остальных, и чем быстрее она сгинет, тем лучше. Поэтому мы старались изо всех сил и кормили обеих коз в точности, как она сказала, по шести раз в день. Пожалуйста, сделайте, как мы просим, иначе мы больше никогда не увидим своих родителей. Просто привяжите козу у каирна великана, а потом идите своей дорогой.

Беатриса хотела что-то сказать, но Аксель быстро её перебил:

— Дитя, мне очень жаль. Мы хотели бы вам помочь, но подниматься в горы нам не под силу. Мы стары и, как видите, изнурены дальней дорогой. У нас нет другого выбора, кроме как поспешить дальше, пока с нами не приключилась ещё какая-нибудь беда.

— Но, сэр, ведь сам Господь направил вас к нам! Туда легко дойти, тропа начинается прямо здесь, и она совсем не крутая.

— Дорогое дитя, мы исполнены к вам сочувствия и попросим о помощи вам в ближайшей деревне. Но мы слишком слабы для того, о чём вы просите, скоро здесь пройдёт ещё кто-нибудь, и он будет рад отвести козу наверх. Нам, старикам, это не под силу, но мы будем молиться о возвращении ваших родителей и чтобы Господь всегда вас хранил.

— Старцы, не уходите! Мы не виноваты, что огр отравился.

Взяв жену за руку, Аксель повёл её прочь от детей. Он не оглядывался, пока они не прошли козий загон, и тогда увидел, что дети стоят на том же месте, трое в ряд, и молча смотрят на них, а над ними возвышаются утёсы. Аксель ободряюще помахал рукой, но что-то, похожее на стыд, — и, возможно, след какого-то давнего воспоминания о другом расставании, похожем на это, — заставило его ускорить шаг.

Но не успели супруги уйти далеко — болотистая почва пошла под уклон, и перед ними открылся вид на долины, — как Беатриса потянула мужа за руку, вынуждая того замедлить шаг.

— Муж мой, мне не хотелось перечить тебе перед детьми. Но разве мы правда не в силах сделать то, о чём они просят?

— Им не грозит неминуемая опасность, принцесса, а у нас полно своих забот. Как твоя боль?

— Не хуже и не лучше. Аксель, посмотри, как эти дети стоят там, где мы с ними простились, и следят, как мы исчезаем из виду. Давай по крайней мере остановимся за камнем и поговорим об этом? Давай не будем бездумно бежать прочь.

— Не оборачивайся на детей, принцесса, чтобы не пробуждать у них надежду. Мы не повернём обратно и не станем забирать козу, а спустимся вниз, в долину, к огню и еде, которыми с нами поделятся добрые люди.

— Но подумай, о чём они нас просят, Аксель. — Беатриса заставила мужа остановиться. — Разве когда-нибудь ещё нам представится такая возможность? Только подумай! Мы набрели на это место, так близко от логова Квериг. И эти дети предлагают нам отравленную козу, с помощью которой даже мы, старые и слабые, можем убить дракониху. Подумай, Аксель! Если Квериг издохнет, хмарь тут же рассеется. Кто посмеет сказать, что дети ошиблись и мы не посланы им Господом?

Аксель какое-то время хранил молчание, борясь с искушением оглянуться на каменную хижину.

— И думать нечего, что коза может причинить Квериг какой-нибудь вред, — наконец проговорил он. — Одно дело — убогий огр. Дракониха же способна разметать целую армию. И разве благоразумно паре старых дураков, вроде нас с тобой, бродить возле её логова?

— Аксель, нам не придётся сражаться с ней, мы только привяжем козу и унесём ноги. Может быть, пройдёт несколько дней, прежде чем Квериг придёт на то место, и к тому времени мы будем в безопасности в деревне сына. Аксель, разве мы не хотим вернуть свои воспоминания о долгой жизни, которую прожили вместе? Или мы станем друг другу чужими, как странники, повстречавшиеся в горном приюте? Ну же, муж мой, скажи, что мы вернёмся и сделаем то, о чём нас просили дети.

* * *

Супруги взбирались всё выше, а ветер крепчал. Скалы-близнецы служили им хорошим приютом, но не могли же они оставаться там вечно. Аксель снова спросил себя, не совершил ли он глупость, уступив просьбе детей.

— Принцесса, — наконец сказал он. — Предположим, мы действительно это сделаем. Предположим, Господь нам поможет и мы уничтожим дракониху. Тогда я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

Она сидела вплотную к нему, хотя её глаза продолжали смотреть вдаль на вереницу крошечных фигурок.

— О чём же ты просишь, Аксель?

— Очень просто, принцесса. Если Квериг действительно умрёт и хмарь рассеется… Если воспоминания вернутся и среди них окажется память об обидах, которые я когда-то тебе причинил. Или, хуже того, о дурных поступках, совершённых мною когда-то и при воспоминании о которых ты не узнала бы во мне человека, стоящего перед тобой сейчас. Пообещай мне хотя бы это. Пообещай, принцесса, что не позабудешь тех чувств ко мне, которые сейчас живут в твоём сердце. Ибо какой будет прок, если воспоминания, вырвавшиеся из хмари, вытеснят собой другие? Обещаешь, принцесса? Пообещай навсегда сохранить в своём сердце то, что ты чувствуешь ко мне в этот миг, что бы ты ни увидела, когда хмарь рассеется.

— Обещаю, Аксель, нет ничего проще.

— Не могу описать, принцесса, насколько твои слова меня успокоили.

— Странное у тебя настроение, Аксель. Но кто знает, сколько ещё нам идти до каирна великана? Давай не будем терять времени, хватит рассиживать среди этих булыжников. Дети волновались, провожая нас, и они ждут нашего возвращения.

Второй сон Гавейна

Проклятый ветер. Впереди что, гроза? Горацию нипочём ни ветер, ни дождь, только сейчас в седле сидит не прежний хозяин, а незнакомец. «Это всего лишь уставшая женщина, — говорю я ему, — которой седло всяко нужнее, чем мне. Поэтому вези её, уж будь так любезен». Но как она вообще здесь оказалась? Неужто мастер Аксель не видит, как она ослабла? Привести её на такой крутой перевал, он что, совсем выжил из ума? Но она продолжает путь так же решительно, как и он, и никаким уговорам назад их не повернуть. Вот я и бреду пешком, под весом ржавого одеяния, держа Горация под уздцы. «Разве не в наших обычаях оказывать дамам любезности? — бормочу я Горацию на ухо. — Разве ускакали бы мы прочь, предоставив этим добрым супругам самим тащить козу в гору?»

Когда я увидел их впервые, они были всего лишь крохотными фигурками далеко внизу, и я принял их за тех, других. «Посмотри-ка туда, Гораций, — сказал я тогда. — Они уже встретились. И уже тут как тут, словно тот парень не получил от Бреннуса ни единой раны». И Гораций задумчиво смотрит в мою сторону, словно спрашивая: «Значит, Гавейн, мы с тобой в последний раз лезем на эту унылую гору?» И у меня нет другого ответа, кроме как ласково погладить его по шее, в то же время думая про себя: «Этот воин — молод и грозен. Но может, я и побил бы его, кто знает? Я кое-что заметил, когда он зарубил солдата Бреннуса. Никто бы этого не заметил, кроме меня. Небольшой зазор слева для ловкого противника».

Но что приказал бы мне Артур? На этих землях по-прежнему лежит его тень, не выпуская меня из плена. Стал бы он заставлять меня притаиться, точно зверь, подстерегающий добычу? Но где спрятаться на этих голых склонах? Разве ветра достаточно, чтобы спрятаться? Или мне надо забраться на край пропасти и сбросить на них булыжник? Едва ли рыцарю Артура такое пристало. Я предпочту показаться в открытую, поприветствовать его и ещё раз попытать удачу уговорами. «Сэр, поверните обратно. Вы подвергнете опасности не только себя и своего невинного спутника, но и всех добрых жителей этой страны. Оставьте Квериг тому, кто знает её повадки. Вы же видите, что я еду её убить». Но к моим уговорам он всегда был глух. Разве станет он слушать меня сейчас, когда он так близко подобрался к цели и укушенный мальчишка ведёт его прямо к её порогу? Сглупил ли я, что спас мальчишку? Но аббат нагнал на меня страху, и я знаю, что за этот поступок Господь меня благословит.

«Они шагают так уверенно, словно у них есть карта, — сказал я Горацию. — Ну, где будем их поджидать? И где вступим в бой с ними?»

Роща. Тут-то я о ней и вспомнил. Странно, как на том месте разрослись деревья, несмотря на ветер, который сдувает вокруг всё до былинки. Роща послужит укрытием для рыцаря и для его коня. Я не стану нападать внезапно, как разбойник, но зачем показываться на глаза, когда до нашей встречи ещё добрый час?

Так что я слегка пришпорил Горация, хотя это уже не производит на него практически никакого впечатления, и мы перевалили через гребень горы, всю дорогу страдая от жестокого ветра, причём ни подъём к нему, ни спуск обратно крутыми не были. Мы оба были рады оказаться под сенью деревьев, хотя и растут они слишком странно, будто сам Мерлин наложил заклятье на это место. Ну и человек же был мастер Мерлин! Когда-то мне казалось, что он околдовал саму Смерть, но и ему пришлось отправиться в предначертанный путь. Где он поселился, в раю или в аду? Может, мастер Аксель и считает Мерлина слугой дьявола, но колдун не раз и не два своими силами добивался того, чтобы Господь улыбнулся. И о мужестве его тоже нельзя забывать. Не раз стоял он с нами плечом к плечу под стрелами и топорами врагов. Очень может статься, что это — лес Мерлина, и высажен он с единственной целью: чтобы однажды я мог в нём укрыться, поджидая того, кто хочет уничтожить плоды нашего великого подвига, совершённого в тот день. В схватке с драконихой пали двое из пятерых, но мастер Мерлин стоял рядом с нами, не теряя самообладания под взмахами Кверигового хвоста, ибо как ещё мог он осуществить свой замысел?

Когда мы с Горацием ступили под сень деревьев, там стояли тишина и спокойствие. Пусть даже в листве пела птица-другая, а ветви во всю силу раскачивались от ветра, внизу стоял тихий весенний день, когда мысли старика наконец-то могут спокойно перетечь из одного уха в другое! Не иначе, как несколько лет минуло с тех пор, как мы с Горацием в последний раз бывали в этом лесу. Бурьян разросся до чудовищных размеров, листья крапивы уже величиной с детскую ладонь, а одним стеблем можно дважды обвить взрослого человека. Я оставил Горация на мягкой лужайке, где он мог пастись в своё удовольствие, а сам побрёл под сенью листвы. Почему бы мне не отдохнуть здесь, привалившись к этому доброму дубу? А когда, в своё время, они придут сюда, чего им не миновать, мы с ним сразимся как собратья по оружию.

Я побрёл сквозь гигантскую крапиву — уж не для того ли я ношу это скрипучее железо, чтобы защищать голени от болезненных ожогов? — пока не добрался до прогалины и замёрзшего пруда, над которым сквозь листву проглядывало серое небо. Вокруг пруда, у самой кромки воды, росло три огромных дерева, однако все они треснули пополам и упали кронами в воду. Без сомнения, когда мы в последний раз были здесь, они гордо стояли в полный рост. В них ударила молния? Или, измождённые старостью, они возжаждали у пруда подмоги, всегда такой близкой, но недостижимой? Теперь-то они пьют вволю, и на их сломанных спинах гнездятся горные птицы. И в таком-то месте мне суждено сразиться с саксом? Если он меня одолеет, может, у меня достанет сил доползти до воды. В воду я бы падать не стал, даже если бы не мешал лёд, потому что разбухать под доспехами удовольствия мало, а разве можно надеяться, что Гораций, заскучав по хозяину, доберётся по узловатым корням до воды и выудит мои останки? Но мне приходилось видеть, как раненные в битве товарищи томились от жажды, а иные из них пытались ползком добраться до кромки реки или озера, несмотря на то что этим удваивали свои муки. Или существует какой-то особый великий секрет, известный лишь умирающим? Мой старый товарищ, мастер Бюэль, в тот день молил о воде, лёжа на красной глине драконьей горы. Я говорю ему, что у меня во фляге осталась вода, но нет, подавай ему озеро или реку. Но ведь ничего подобного рядом нет. «Гавейн, будь ты проклят! Это моё последнее желание, разве ты можешь мне отказать, ведь мы с тобой товарищи по стольким жестоким битвам?» «Но дракониха разрубила тебя почти надвое, — отвечаю я. — Если я понесу тебя к воде, то прежде, чем мы её достигнем, я буду шагать под летним солнцем, держа под мышками по твоей половине». А он говорит: «Сердце моё возрадуется смерти, только когда ты положишь меня у воды, Гавейн, где глаза мои сомкнутся под её тихий плеск». Вот, чего он просит, и его не заботит, справились ли мы с поручением и дорого ли заплачено за его жизнь. Только когда я наклоняюсь, чтобы его приподнять, он спрашивает: «Кто ещё выжил?» И я отвечаю, что мастер Миллус пал, но трое по-прежнему в строю, и мастер Мерлин тоже. Но он и не думает спрашивать, сделано ли наше дело, а бубнит о реках и озёрах, и даже о море, и мне остаётся только помнить, что передо мной мой старый товарищ, храбрец, избранный Артуром из многих для великого подвига, пока в долине вовсю полыхает битва. Он позабыл о своём долге? Я поднимаю его, и он взывает к небесам, только теперь понимая, чего ему стоит сделать пару мелких шажков, и вот мы стоим на вершине красной горы в летнем зное, а до реки оттуда час даже верхом. И, когда я опускаю его на землю, он продолжает твердить о море. Его глаза слепы, и, когда я обрызгиваю ему лицо водой из фляги, он благодарит меня так, словно внутренним взором видит себя стоящим на берегу. «Что меня прикончило, меч или топор?» — спрашивает он, и я отвечаю: «Товарищ, о чём это ты? Тебя ударил хвост драконихи, но наше дело сделано, и ты уходишь, покрыв себя честью и славой». «Дракониха, — говорит он, — что стало с драконихой?» «Все копья, кроме одного, остались у неё в боку, — отвечаю я, — и теперь она спит». Но он снова забывает о нашем деле и говорит о море и о лодке, на которой плавал в далёком детстве, и как однажды тихим вечером они с отцом ушли далеко от берега.

Я тоже буду тосковать по морю, когда пробьёт мой час? Думаю, с меня и земли хватит. И с местом привередничать не стану, пусть только оно будет в тех краях, где мы с Горацием скитались, к нашему с ним вящему удовольствию. Чёрные вдовы раскудахтались бы, услышь они мои мысли, и тут же напомнили бы, с кем мне предстоит делить свой последний приют. «Глупый рыцарь! Уж кому-кому, а тебе нужно быть осторожнее с выбором места упокоения, а не то окажешься в соседях у тех, кого порешил!» Разве не подобные шуточки они отпускали, закидывая Горация грязью? Да как они смеют! Они там были? Возможно ли, чтобы эта самая женщина, которая сидит сейчас в моём седле, сказала то же самое, услышь она мои мысли? В том зловонном тоннеле, когда я спасал её от чёрных замыслов монахов, она твердила про убиенных младенцев. Да как она смеет? А теперь она сидит в моём седле, верхом на моём дорогом боевом коне, и кто знает, сколько ещё нам с Горацием осталось странствовать?

Нам с Горацием уже было подумалось, что мы едем в последний путь, но я ошибся, перепутав добрых супругов с другими знакомцами, и теперь у нас снова есть время проехаться с миром. Однако, ведя Горация под уздцы, мне приходится всё время оглядываться, потому что те, другие, наверняка идут следом, пусть мы и далеко их обогнали. Мастер Аксель идёт рядом со мной, но под ногами у него путается коза, и размеренного шага у него не выходит. Догадывается ли он, почему я так часто оглядываюсь? «Сэр Гавейн, а мы с вами не были когда-то товарищами?» — вот какой вопрос он мне задал с утра пораньше, когда мы выбрались из тоннеля, и я посоветовал ему найти лодку и сплавиться по реке. Но он всё ещё здесь, в горах, и его любезная жена вместе с ним. Мне не хочется встречаться с ним взглядом. Годы покрыли нас обоих своим плащом, подобно тому, как трава и бурьян покрывают поля, где мы когда-то сражались и убивали. Что же вы ищете, сэр? И на что сдалась вам эта коза?

«Поверните обратно, друзья, — сказал я, когда они набрели на меня в лесу. — Этот путь не под силу престарелым путникам вроде вас. Посмотрите, как добрая госпожа держится за бок. Отсюда до каирна великана ещё добрая миля или того больше, и единственное укрытие — низкие скалы, за которыми придётся крючиться, пригнув голову. Поверните назад, покуда у вас ещё есть силы, а я сам доставлю козу к каирну и привяжу как следует». Но они оба посмотрели на меня с подозрением, и мастер Аксель козу не отдал. Над головами у нас шелестели ветви, и его жена присела на корни дуба, глядя на пруд и склонившиеся над водой потрескавшиеся деревья, а я тихо сказал: «Сэр, это путешествие вашей любезной жене не по силам. Почему вы не последовали моему совету и не сплавились вниз по реке, чтобы миновать эти горы?» «Мы должны отвезти эту козу туда, куда обещали, — отвечает на это мастер Аксель. — Обещание дано ребёнку». И, говоря это, бросает на меня странный взгляд, или мне это снится? «Мы с Горацием отведём козу. Вы не доверите мне это дело? Мне с трудом верится, что коза доставит Квериг хоть толику неприятностей, даже если дракониха проглотит её целиком, хотя это может её немного отвлечь и дать мне преимущество. Так что давайте животину мне и спускайтесь с горы, пока один из вас не свалился под ноги другому».

Потом они отошли за деревья, подальше от меня, и я услышал приглушённые голоса, но слов было не разобрать. И вот мастер Аксель подходит ко мне и говорит: «Моя жена ещё чуток отдохнёт, и мы пойдём дальше, сэр, к каирну великана». Вижу, дальше спорить бесполезно, и мне тоже не терпится продолжить путь, ведь кто знает, насколько отстал от нас мастер Вистан со своим покусанным мальчишкой?

Часть четвёртая

Глава 15

Кому-то воздвигнут прекрасный памятник, который поможет живущим помнить причинённое ему зло. Кому-то достанется грубый деревянный крест или раскрашенный камень, а кому-то суждено затеряться во мраке времён. Так или иначе, все люди — участники древней процессии, и потому можно предположить, что каирн великана был воздвигнут в давние времена, чтобы почтить место трагедии, когда в пекле войны погибли невинные дети. Если же не это, то причину его существования придумать сложно. В местах пониже и поровнее желание наших предков увековечить очередную победу или очередного короля особого удивления не вызывает. Но зачем наваливать груду тяжёлых камней выше человеческого роста в месте настолько высоком и отдалённом?

Я уверен, что, когда Аксель устало брёл вверх по склону, его тоже занимал этот вопрос. Когда девочка впервые упомянула про великанов каирн, ему представилось нечто на вершине большого холма. Но каменный столб просто взял и вырос перед спутниками на горном склоне, и ничто вокруг не объясняло его предназначения. Однако коза, судя по всему, тут же почувствовала важность этого сооружения, потому что, как только каирн чёрным перстом вырос на фоне неба, забилась в неистовстве. «Чует свою судьбу», — заметил сэр Гавейн, ведя коня с Беатрисой в седле вверх по склону.

Но теперь коза позабыла недавний страх и с довольным видом жевала горную траву.

— Может ли быть, чтобы хмарь Квериг действовала на коз и людей одинаково?

Это спросила Беатриса, обеими руками удерживая верёвку, к которой была привязана животина. Аксель ненадолго передал козу на попечение жены, вбивая камнем в землю деревянный кол с уже намотанным на него другим концом верёвки.

— Кто знает, принцесса. Но, если Господу есть хоть какое-то дело до коз, он поторопится направить сюда дракониху, иначе бедное животное измается ждать в одиночестве.

— Аксель, а если коза до этого умрёт, думаешь, она позарится на её мясо, ведь оно будет уже несвежим?

— Кто знает, какое мясо любит дракониха? Но здесь есть трава, даром что невзрачная, и на какое-то время козе её хватит.

— Смотри-ка, Аксель. Я-то думала, что рыцарь нам поможет, когда увидит, как мы оба устали. Но он совсем позабыл про нас.

И в самом деле, стоило путникам добраться до каирна, как сэр Гавейн стал словно потерянный. «Вот то место, которое вы ищете», — сказал он почти сердито и побрёл прочь. Теперь он стоял, повернувшись к супругам спиной, и следил за тучами.

— Сэр Гавейн, — позвал Аксель, оторвавшись от работы, — вы не поможете подержать козу? Моя бедная жена слишком устала.

Гавейн не откликнулся, и Аксель, думая, что тот его не расслышал, уже собирался повторить просьбу, когда старый рыцарь внезапно повернулся с таким торжественным видом, что супруги дружно на него уставились.

— Они внизу, — сказал старый рыцарь. — И теперь ничто их не остановит.

— Кого вы там видите? — спросил Аксель. Рыцарь хранил молчание, и старик уточнил: — Это солдаты? Мы недавно видели длинную вереницу на горизонте, но подумали, что они идут в противоположном от нас направлении.

— Сэр, я говорю о ваших недавних попутчиках. Тех самых, с которыми вы путешествовали вчера, когда мы встретились. Они сейчас выходят из леса, и кто их теперь остановит? У меня мелькнула надежда, что это всего лишь пара чёрных вдов, отбившихся от своей адской процессии. Облака надо мной подшутили, но теперь я вижу, что это они, никакой ошибки.

— Значит, мастеру Вистану всё же удалось выбраться из монастыря.

— Удалось, сэр. А теперь он идёт сюда, и на поводу у него не коза, а мальчишка-сакс, который указывает ему путь.

Сэр Гавейн удосужился наконец заметить, скольких усилий стоило Беатрисе удерживать козу, и поспешил сойти с кромки утёса, чтобы схватить верёвку. Но Беатриса верёвку не отпустила, и со стороны могло показаться, что они с рыцарем устроили драку за козу. Потом они угомонились и стали держать верёвку вместе, старый рыцарь на пару шагов впереди Беатрисы.

— Сэр Гавейн, а наши друзья нас видели? — спросил Аксель, возвращаясь к работе.

— Бьюсь об заклад, что у воина зоркий глаз и он видит нас прямо сейчас, на фоне неба, как мы упражняемся в перетягивании каната, а в противниках у нас коза! — Он рассмеялся себе под нос, но в его голосе сквозила печаль. — Да, — прибавил он, — думаю, он отлично нас видит.

— Тогда он будет с нами заодно, — произнесла Беатриса, — чтобы убить дракониху.

Сэр Гавейн смущённо посмотрел на обоих супругов:

— Мастер Аксель, вы всё ещё в это верите?

— Верю во что, сэр Гавейн?

— В то, что здесь, в этом богом забытом месте, мы друг другу товарищи?

— Сэр рыцарь, объяснитесь понятнее.

Гавейн подвёл козу туда, где стоял на коленях Аксель, не обращая внимания на Беатрису, которая последовала за ним, по-прежнему сжимая в руках конец верёвки.

— Мастер Аксель, разве наши пути не разошлись много лет назад? Я остался с Артуром, а вы… — Он наконец заметил стоявшую за ним Беатрису и, повернувшись, вежливо поклонился. — Милая госпожа, умоляю вас отпустить верёвку и отдохнуть. Я не дам животине сбежать. Присядьте вон там, у каирна. Он хоть немного защитит вас от ветра.

— Благодарю, сэр Гавейн. Вверяю вам эту божью тварь, она очень нам дорога.

Беатриса направилась к каирну, и что-то в её походке, в том, как ссутулились на ветру её плечи, пробудило в закутке Акселева сознания смутное воспоминание. Чувство, им порождённое, прежде чем Аксель успел его подавить, удивило и даже потрясло его, потому что к всепоглощающему желанию немедленно броситься к жене и укрыть её от стихии примешался ясно различимый привкус гнева и горечи. Беатриса рассказала Акселю про долгую ночь, проведённую в одиночестве, о том, как она страдала от его отсутствия, но не могло ли быть так, что ему самому тоже выпало провести ночь, а то и несколько, в подобных муках? Когда Беатриса остановилась у каирна и склонила голову перед камнями, словно прося прощения, Аксель почувствовал, как крепнут сразу и воспоминание, и гнев, и в страхе отвернулся. Только тогда он заметил, что сэр Гавейн тоже пристально смотрит на Беатрису — с нежностью во взгляде, — явно блуждая в собственных мыслях. Но вскоре рыцарь опомнился и, подойдя к Акселю, наклонился как можно ниже, словно чтобы не дать Беатрисе ни малейшей возможности подслушать их разговор.

— Кто скажет, что ваш путь не был праведнее? Отказаться от громких речей о войне и мире. Позабыть прекрасный закон, приближавший людей к Господу. Раз и навсегда покинуть Артура и посвятить себя… — Он снова оглянулся на Беатрису, которая по-прежнему стояла, почти касаясь лбом наваленных камней в попытке укрыться от ветра. — Милой жене. Я вижу, как она идёт рядом с вами, словно добрая тень. Может, и мне следовало так поступить? Но Господь направил нас в разные стороны. У меня был долг. Ха! Боюсь ли я его сейчас? Никогда, сэр, никогда. Я вас ни в чём не виню. Великий закон, в установлении которого вы были посредником, утопили в крови! И всё же он действовал, пусть и недолго. Утопили в крови! Кто теперь станет нас за это винить? Боюсь ли я молодых? Но разве противника одной молодостью одолеешь? Пусть идёт, пусть идёт. Вспомните, сэр! В тот самый день я вас видел, и вы говорили, что у вас в ушах стоит крик детей и младенцев. Я тоже его слышал, но разве он не был похож на крик, раздающийся из палатки хирурга, где человеку спасают жизнь, исцеляя через страдания? Но я должен это признать. Бывают дни, когда я тоскую по доброй тени. Даже сейчас я всё ещё оборачиваюсь в надежде её увидеть. Разве каждое животное, каждая птица небесная не жаждет обрести нежного спутника? За свою жизнь мне встретилась одна или две, с кем бы я с радостью её разделил. Зачем мне его бояться? Я сражался с норманнами, у которых были острые клыки и оленьи морды, и это были не маски! Всё, сэр, привязывайте козу. Сколько можно забивать этот кол? Вы к нему льва, что ли, привязать собираетесь?

Передав Акселю верёвку, Гавейн зашагал прочь и не останавливался, пока не встал там, где край земли словно встречался с небом. Аксель, упёршись коленом в траву, прочно закрепил верёвку за зарубку на дереве и снова оглянулся на жену. Беатриса по-прежнему стояла у каирна, и, хотя что-то в её позе снова взволновало его, он с облегчением понял, что прежняя горечь бесследно исчезла. Вместо этого Аксель почувствовал почти непреодолимое желание её защитить, и не только от резкого ветра, но и от чего-то ещё, огромного и мрачного, сгущающегося вокруг. Он поднялся и поспешил к жене.

— Всё, принцесса, коза никуда не денется. Как только ты будешь готова, давай-ка спускаться с этой горы. Ведь теперь-то мы выполнили то, что обещали детям и самим себе?

— О, Аксель, я не хочу возвращаться в тот лес.

— О чём ты, принцесса?

— Ты так и не подошёл тогда к краю пруда, ведь ты был так занят беседой с рыцарем. Ты так и не заглянул в ту холодную воду.

— Тебя утомил ветер, принцесса.

— Я видела их лица, они смотрели вверх, словно лежали у себя в кроватках.

— Чьи лица, принцесса?

— Младенцев, и так близко, прямо под поверхностью воды. Сначала я подумала, что они улыбаются и даже машут мне, но когда подошла ближе, то увидела, что они лежат неподвижно.

— Тебе просто приснился ещё один сон, когда ты отдыхала у того дерева. Я припоминаю, как увидел, что ты уснула, и это очень меня утешило, пока я беседовал со старым рыцарем.

— Я правда их видела, Аксель. В зелёных водорослях. Давай не будем возвращаться в тот лес, там, без сомнений, обитает зло.

Сэр Гавейн, пристально глядя вниз, поднял руку и, не оборачиваясь, прокричал против ветра:

— Скоро они будут здесь! Они уже взбираются на гору, и очень резво.

— Пойдём к нему, принцесса, только закутайся в плащ. Я поступил неразумно, заведя тебя так далеко, но скоро у нас снова будет крыша над головой. Давай посмотрим, о чём беспокоится наш добрый рыцарь.

Когда супруги проходили мимо козы, та изо всех сил натянула верёвку, но кол даже не шелохнулся. Акселю не терпелось увидеть, насколько приблизились путники, но старый рыцарь уже шагал им навстречу, и они втроём остановились неподалёку от козьей привязи.

— Сэр Гавейн, — начал Аксель, — моя жена слабеет, и ей нужно вернуться к крову и пище. Можем ли мы взять вашу лошадь, чтобы отвезти её вниз так же, как привезли наверх?

— Вы правда об этом просите? Сэр, это уже слишком! Когда мы с вами встретились в Мерлиновом лесу, разве не просил я вас не взбираться на эту гору? Вы сами настояли на том, чтобы сюда прийти.

— Возможно, сэр, мы поступили глупо, но у нас была цель, и если нам придётся вернуться обратно без вас, вы должны пообещать, что не отпустите козу, ведь нам стоило таких трудов её сюда доставить.

— Отпустить козу? Какое мне дело до вашей козы, сэр? Скоро здесь будет воин-сакс, и какой воин! Смотрите сами, если не верите! Какое мне дело до вашей козы? Мастер Аксель, я смотрю на вас и вспоминаю ту ночь. Ветер тогда был такой же жестокий. И вы кляли Артура прямо в лицо, пока мы все стояли, повесив головы. Ибо кому же хотелось получить приказ разрубить вас пополам? Мы избегали встречаться с Артуром глазами из страха, что он одним взглядом прикажет пронзить вас мечом, хоть вы и были безоружны. Но, сэр, Артур был великим королём, и вот вам ещё одно доказательство! Вы выбранили его в присутствии самых доблестных рыцарей, а он ответил на брань любезностью. Помните, сэр?

— Я ничего не помню, сэр Гавейн. Дыхание вашей драконихи отшибло мне память.

— Я опустил глаза, как и все остальные, и ждал, что голова ваша покатится к моим ногам. Но Артур говорил с вами по-доброму. Вы совсем ничего не помните? В ту ночь дул ветер, почти такой же сильный, как сейчас, и наша палатка готова была взмыть в чёрное небо. Артур же ответил на брань добрым словом. Поблагодарил вас за службу. За дружбу. И приказал нам всем относиться к вам с уважением. Когда вы, сэр, унесли свою ярость навстречу буре, я шёпотом с вами простился. Вы меня не услышали, потому что сказал я это почти про себя, но прощание моё было искренним, и я не был в этом одинок. Сэр, мы все отчасти разделяли ваш гнев, пусть вы и были не правы, проклиная Артура, да ещё в день великой победы! Вы говорите, что память вашу застилает дыхание Квериг, а может быть, это всего лишь годы или сегодняшний ветер, от которого даже мудрый монах может обернуться дураком?

— Сэр Гавейн, мне нет дела до этих воспоминаний. Сегодня мне нужна память о другой бурной ночи, про которую рассказала мне жена.

— Я простился с вами искренне, сэр, и признаюсь, что, когда вы бранили Артура, вашими устами отчасти говорил я сам. Потому что договор ваш был велик и соблюдался несколько лет. Разве все люди, будь они христиане или язычники, не спали крепче благодаря ему даже накануне битвы? Разве не сражались мы, зная, что младенцам, оставшимся в наших селениях, не грозит смерть? Увы, сэр, с войнами покончено не было. Там, где мы когда-то сражались за землю и веру, мы стали сражаться, чтобы отомстить за павших товарищей, тоже убитых из мести. Как было с этим покончить? Младенцы становились мужчинами, видя только войну. И раз ваш великий закон уже попирался…

— До того дня закон свято блюли обе стороны, сэр Гавейн. Богомерзко было его нарушать.

— Ага, так вы вспомнили!

— Я вспомнил, как предали Господа. И я не буду жалеть, если хмарь и дальше будет скрывать от меня подобное.

— Иногда, мастер Аксель, мне хотелось от хмари того же самого. Но вскоре я понял замысел истинно великого короля. Ибо войны вмиг прекратились, ведь так, сэр? Разве с того самого дня нам не сопутствовал мир?

— Не напоминайте мне больше об этом, сэр Гавейн. Я не стану вас благодарить. Лучше помогите мне увидеть жизнь, которую я вёл со своей дорогой женой, которая сейчас дрожит рядом. Так вы не одолжите нам своего коня, сэр? По крайней мере до того леса, где мы встретились. Мы оставим его в надёжном месте, где он вас дождётся.

— Ох, Аксель, я не вернусь в тот лес! Зачем ты так хочешь уйти отсюда и спуститься вниз? Неужто, муж мой, ты всё ещё боишься, что хмарь рассеется, несмотря на моё обещание?

— Моего коня, сэр? Вы хотите сказать, что Гораций мне больше не пригодится? Сэр, вы хватили лишку! Я его не боюсь, будь вся молодость на его стороне!

— Сэр Гавейн, я не хотел сказать ничего подобного, я просто прошу помощи вашего великолепного скакуна, чтобы спустить жену вниз, где для неё найдётся кров и…

— Моего скакуна, сэр? Вы накроете ему глаза попоной, чтобы он не увидел, как его хозяин падёт замертво? Это боевой конь, сэр! Не какой-нибудь пони, который резвится в лютиках! Это боевой конь, и ему вполне по силам увидеть меня поверженным или победителем, как то будет угодно Господу!

— Сэр рыцарь, если жене моей суждено ехать у меня на закорках, пусть так и будет. И всё же мне думается, что вы могли бы одолжить нам свою лошадь, чтобы доехать по крайней мере до леса…

— Я останусь здесь, Аксель, забудь ты про этот ветер, и, если мастер Вистан уже близко, мы дождёмся его и увидим, для кого сегодняшний день станет последним, для него или драконихи. Или ты предпочёл бы, чтобы хмарь никогда не рассеивалась, а, муж мой?

— Сэр, я уже много раз это видел! Как ретивый юнец падает от руки мудрого старца. Много раз!

— Сэр, позвольте мне снова воззвать к вашему благородству. Этот ветер лишает мою жену сил.

— Муж мой, разве не достаточно того, что я поклялась тебе, вот только что, утром, что не забуду своих чувств к тебе, что бы нам ни открылось, когда развеется хмарь?

— Сэр, разве не понятны вам деяния великого короля? Нам остаётся только смотреть и дивиться. Великий король, подобно самому Господу Богу, должен вершить деяния, от которых смертных бросает в дрожь! Думаете, ни одна мне не приглянулась? Что мне не встретился нежный цветок или даже два, которых я не хотел бы прижать к груди? Что я делю ложе лишь с этим железным нарядом? Кто зовёт меня трусом, сэр? Или убийцей младенцев? Где вы были в тот день? Вы были с нами? Мой шлем! Я оставил его в лесу! Но на что он мне сдался? Я бы и доспехи снял, но, боюсь, вы меня засмеёте, увидев, какой ободранный лис под ними скрывается!

Спутники всё продолжали перекрикивать друг друга, и вой ветра вступал в хор четвёртым, но вдруг Аксель заметил, что и Гавейн, и Беатриса, осекшись, смотрят ему за спину. Обернувшись, он увидел, что на краю утёса стоят воин с мальчиком-саксом — почти на том самом месте, откуда ранее сэр Гавейн задумчиво рассматривал окрестности. Небо ещё больше нахмурилось, и Акселю показалось, что вновь прибывшие вознеслись на гору в облаках. Оба, с расстояния больше похожие на силуэты, странным образом замерли: воин держал повод обеими руками, как будто правил колесницей, мальчик наклонился вперёд, вытянув обе руки, словно для того, чтобы удержать равновесие. К ветру примешался новый звук, и Аксель услышал слова сэра Гавейна: «А! Мальчишка снова запел! Сэр, можете вы заставить его замолчать?»

Вистан рассмеялся, и они нарушили неподвижность, направившись к путникам, мальчик шёл впереди.

— Приношу свои извинения. Но всё, что я могу сделать, это позволить ему скакать со скалы на скалу, пока он что-нибудь себе не сломает.

— Что происходит с мальчиком, Аксель? — спросила Беатриса, наклонившись к уху мужа, и тот с удовольствием отметил, что в её голос вернулась нежная близость. — Перед тем как появилась та собака, он вёл себя так же.

— Ему обязательно так фальшивить? — снова поинтересовался сэр Гавейн у Вистана. — Я бы дал ему в ухо, но боюсь, он ничего не почувствует!

Воин снова рассмеялся на ходу и весело поглядел на Акселя с Беатрисой:

— Друзья мои, вот так сюрприз. А я-то думал, вы уже в сыновней деревне. Что привело вас в это пустынное место?

— То же, что и вас, мастер Вистан. Мы жаждем покончить с драконихой, которая похитила у нас драгоценные воспоминания. Видите, сэр, для этого мы привели с собой отравленную козу.

Взглянув на животное, Вистан покачал головой:

— Друзья мои, мы имеем дело с тварью могучей и коварной. Боюсь, самый большой вред, который коза может ей причинить, ограничится лёгкой отрыжкой.

— Мастер Вистан, нам стоило больших трудов доставить её сюда, — сказала Беатриса, — хотя нам и помог наш любезный рыцарь, с которым мы снова встретились по пути наверх. Теперь же, когда явились вы, я очень рада, потому что коза больше не единственная наша надежда.

Тем временем пение Эдвина стало таким громким, что собравшимся едва удавалось расслышать друг друга, при этом мальчик изо всех сил рвался с привязи, явно стремясь к чему-то, находившемуся на гребне соседнего склона. Вистан резко дёрнул за верёвку и сказал:

— Видно, мастеру Эдвину не терпится добраться до тех скал. Сэр Гавейн, что там, за ними? Я вижу камни, наваленные друг на друга, словно для того, чтобы скрыть яму или берлогу.

— Зачем спрашивать меня, сэр? Спросите своего юного спутника, может, он даже прекратит петь!

— Сэр, хоть я и веду его на привязи, но управлять им могу не больше, чем спятившим гоблином.

— Мастер Вистан, — вмешался Аксель, — охранять этого мальчика — наш общий долг. Здесь нужно как следует за ним приглядывать.

— И то верно, сэр. Если позволите, я привяжу его к тому же колу, к которому вы привязали козу.

Воин подвёл Эдвина к месту, где Аксель вбил кол, и, присев на корточки, принялся привязывать к нему верёвку мальчика. Акселю показалось, что Вистан отнёсся к своему делу чересчур старательно, несколько раз проверив каждый узел и даже прочность узлов самого Акселя. Сам мальчик не обращал на происходящее никакого внимания. Он немного успокоился, но его взгляд был по-прежнему прикован к скалам на вершине соседней горы, и он продолжал настойчиво рваться с привязи. В его пении, уже не таком пронзительном, появилось упрямство, напомнившее Акселю песню изнурённых солдат на марше. Коза же отошла настолько далеко, насколько ей позволила верёвка, продолжая зачарованно глазеть на происходящее.

Что до сэра Гавейна, то тот пристально следил за каждым движением Вистана, при этом — так показалось Акселю — во взгляде рыцаря мелькнуло затаённое коварство. Пока воин-сакс был занят своим делом, Гавейн незаметно приблизился, вытащил меч из ножен и, воткнув его в землю, опёрся на него всем телом, положив руки на широкую рукоять. Приняв эту позу, рыцарь продолжал наблюдать за Вистаном, и Акселю внезапно пришло в голову, что тот запоминает детали воинова тела: рост, длину руки, силу ног, левую руку на перевязи.

Довольный своей работой, Вистан встал и повернулся к сэру Гавейну. Во взглядах, которыми они обменялись, промелькнула странная неловкость, и Вистан дружелюбно улыбнулся.

— Вот один из обычаев, отличающий бритта от сакса, — сказал он, указывая рукой. — Взгляните, сэр. Ваш меч вынут из ножен, и вы используете его как опору, словно он родственник стулу или скамейке для ног. Любой сакс сочтёт это странным, даже если его и обучали бритты, как меня в своё время.

— Доживите до моих дряхлых лет, сэр, и увидите, странный это обычай или нет. Полагаю, в дни мира, как сейчас, добрый меч рад любой работе, даже если она заключается в том, чтобы дать отдых старым костям хозяина. Что же в этом странного, сэр?

— Но, сэр Гавейн, посмотрите, как он вдавливается в землю. Для нас, саксов, остриё меча — это предмет неусыпных забот. Мы избегаем лишний раз вынимать клинок на воздух, чтобы тот ни на йоту не потерял своей остроты.

— В самом деле? Острота важна, мастер Вистан, не спорю. Но не слишком ли её переоценивают? Умение двигаться, мудрая стратегия, спокойное мужество. И толика свирепости, чтобы сделать воина непредсказуемым. Вот, сэр, что определяет исход поединка. И уверенность в том, что твоя победа угодна Господу. Так что дайте стариковым плечам отдохнуть. Кроме того, разве не бывает так, что меч, остающийся в ножнах, выхватывают слишком поздно? Я стоял так не на одном бранном поле, переводя дух, обнадёженный тем, что мой клинок уже обнажён и готов к бою и не станет протирать глаза и спрашивать меня, день сейчас или утро, пока я пытаюсь извлечь из него пользу.

— Выходит, что мы, саксы, относимся к мечам куда бессердечнее. Потому что мы требуем от них не спать никогда, даже во тьме ножен. Возьмите, к примеру, мой, сэр. Ему хорошо знакомы мои привычки. И он знает, что после глотка воздуха ему не миновать вкуса плоти и крови.

— Да, обычаи разнятся. Вы напомнили мне об одном саксе, которого я когда-то знал, прекрасного товарища, и как однажды в холодную ночь мы с ним собирали хворост для костра. Я обрубал сучья с сухостоя мечом, а он, бок о бок со мной, обламывал их голыми руками, иногда помогая себе тупым камнем. «Друг мой, ты забыл, что у тебя есть клинок? — спросил я его. — Зачем уподобляться когтистому медведю?» Но он меня словно не слышал. Тогда я решил, что он сошёл с ума, но теперь вы открыли мне глаза. Даже в мои годы всегда есть чему поучиться!

Оба рассмеялись, и Вистан добавил:

— Возможно, сэр Гавейн, для меня это больше, чем обычай. Меня всегда учили, что, вонзая клинок в противника, я должен мысленно готовиться к следующему удару. И если остриё притупилось и клинок хоть на миг опоздал, зацепившись за кость или увязнув во вражьих внутренностях, со следующим ударом я точно замешкаюсь, а от этого может зависеть, победа мне выпадет или поражение.

— Вы правы, сэр. Думаю, в моей беспечности повинны возраст и долгие годы мирной жизни. Впредь последую вашему примеру, но сейчас колени мои подгибаются, утомившись от восхождения, и я прошу вас дать мне эту небольшую поблажку.

— Разумеется, сэр, устраивайтесь, как вам будет удобно. Просто, когда я увидел, как вы опёрлись на меч, мне сразу пришла на ум эта разница.

Внезапно Эдвин перестал петь и начал кричать. Раз за разом он выкрикивал одно и то же, и Аксель, повернувшись к стоявшей подле него Беатрисе, тихо спросил:

— Принцесса, что он говорит?

— Он говорит, что там, наверху, логово разбойников. Умоляет нас пойти за ним.

Вистан с Гавейном посмотрели на мальчика в некотором смущении. Эдвин продолжал кричать и рваться с привязи и вдруг замолчал, рухнул на землю, явно готовый разрыдаться. Спутники оборвали разговор и долго хранили молчание под завывание вездесущего ветра.

— Сэр Гавейн, — наконец проговорил Аксель. — Мы рассчитывали на вас. Давайте сбросим маски. Вы — защитник драконихи, верно?

— Да, сэр. — Гавейн с вызовом посмотрел на каждого по очереди, включая Эдвина. — Защитник и с недавних пор её единственный друг. Монахи годами подкармливали её, привязывая скот там же, где вы привязали козу. Но теперь они все перессорились, и Квериг чует измену. В моей же верности она уверена.

— Тогда, сэр Гавейн, — сказал Вистан, — соблаговолите сказать, далеко ли ещё до драконихи?

— Она близко, сэр. Вы всё же отыскали дорогу, пусть вам и повезло с этим мальчишкой в качестве провожатого.

Тем временем Эдвин, поднявшись на ноги, снова начал петь, но на этот раз тихо и монотонно, словно читал псалом.

— Возможно, мастера Эдвина ещё ждёт великое будущее, — заметил воин. — Чутьё подсказывает мне, что как ученик он быстро превзойдёт своего убогого наставника и однажды совершит для своего народа великие подвиги. Возможно, не менее великие, чем те, которые Артур совершал во имя своего.

— Вы шутите? Этот мальчишка, который поёт и рвётся с привязи, как полоумный?

— Сэр Гавейн, — перебила Беатриса, — ответьте же усталой старухе. Как вышло, что такой доблестный рыцарь, как вы, да ещё и племянник великого Артура, стал защитником драконихи?

— Госпожа, возможно, мастеру Вистану не терпится самому всё объяснить.

— Напротив, я жажду услышать ваш рассказ не меньше, чем госпожа Беатриса. Но всему своё время. Сначала нужно выяснить ещё кое-что. Мне спустить мастера Эдвина с привязи и посмотреть, куда он побежит? Или вы сами покажете путь к логову Квериг, сэр Гавейн?

Сэр Гавейн посмотрел пустым взглядом на борющегося с верёвкой мальчика и вздохнул.

— Оставьте его там, где он есть, — медленно проговорил он. — Я вас отведу. — Он выпрямился во весь рост, вытащил меч из земли и аккуратно вернул его в ножны.

— Благодарю вас, — ответил Вистан. — Я рад, что нам не придётся подвергать мальчика опасности. Хотя сейчас я мог бы и сам найти дорогу, без провожатого. Нам нужно подняться к тем скалам на вершине соседней горы, верно?

Сэр Гавейн снова вздохнул, глянул на Акселя, словно прося о помощи, и грустно покачал головой.

— Совершенно верно, сэр. Скалы окружают яму, и не маленькую, я вам скажу. Она глубокая, как каменоломня, и в ней вы найдёте спящую Квериг. Мастер Вистан, если вы действительно хотите с ней сразиться, вам придётся спуститься внутрь. Теперь я спрошу вас, сэр, вы действительно замыслили совершить это безумие?

— Ради этого я проделал весь долгий путь, сэр.

— Мастер Вистан, — обратилась к нему Беатриса, — простите, что старуха вмешивается в ваш разговор. Вы только что посмеялись над нашей козой, но вам предстоит великая битва. Если рыцарь не станет вам помогать, позвольте нам по крайней мере отвести козу на вершину горы и бросить её в яму. Если вам придётся сражаться с драконихой в одиночку, пусть яд замедлит её движения.

— Благодарю вас, госпожа, ваша забота как нельзя кстати. Однако, если её дремотой я могу воспользоваться, то яд мне бы применять не хотелось. Кроме того, у меня не хватит терпения ждать ещё полдня или больше, чтобы узнать, отравилась ли дракониха ужином.

— Тогда давайте покончим с этим, — заявил сэр Гавейн. — Идёмте, сэр, я вас поведу. — И добавил, обращаясь к Акселю и Беатрисе: — Друзья мои, ждите здесь и укройтесь от ветра за каирном. Ждать придётся недолго.

— Но, сэр Гавейн, — возразила Беатриса, — путь на эту гору мы с мужем осилили. И на эту, последнюю, тоже поднимемся, если туда есть безопасный путь.

Сэр Гавейн снова сокрушённо покачал головой.

— Хорошо, друзья мои, идёмте все вместе. Полагаю, ничего плохого с вами не приключится, да и мне будет спокойнее в вашем присутствии. Идёмте, друзья, к логову Квериг, и говорите потише, чтобы не потревожить её сон.

* * *

Пока они поднимались по тропе, ветер постепенно стих, хотя им всё больше казалось, что они вот-вот коснутся неба. Рыцарь с воином размеренно шагали впереди, ни дать ни взять два старых друга, вышедших подышать воздухом, и очень скоро перед ними и пожилыми супругами открылся широкий простор.

— Принцесса, это глупо, — на ходу сказал Аксель. — На что нам сдалось идти за этими господами? И кто знает, какие опасности поджидают нас впереди? Давай повернём обратно и подождём рядом с мальчиком.

Но шаг Беатрисы оставался всё таким же решительным.

— Я хочу идти дальше. Вот что, Аксель, возьми меня за руку и помоги мне не пасть духом. Потому что мне кажется, что это мне нужно больше всех бояться, что хмарь рассеется, а не тебе. Там, у тех камней, мне подумалось, что когда-то давно я дурно с тобой обошлась, муж мой. Чувствуешь, как моя рука дрожит в твоей при мысли, что мы можем вспомнить тот мой проступок?! Что ты мне тогда скажешь? Уйдёшь прочь и бросишь меня на этой голой горе? Где-то в глубине души мне хочется увидеть, как отважный воин, что шагает впереди нас, будет повержен, но я не хочу, чтобы мы с тобой играли друг с другом в прятки. Я-то уж точно не буду, Аксель, а ты, ты согласен? Давай без помех увидим путь, пройденный вместе, не важно, в сумраке или под ласковым солнцем. И если воину и впрямь предстоит сразиться с драконихой в её логове, давай сделаем всё, что в наших силах, чтобы поддержать его дух. Всё могут решить сделанное вовремя предупреждение или окрик, чтобы привести его в чувство после яростного удара.

Аксель не перебивал её, слушая вполуха, потому что в дальнем углу его памяти снова что-то шевельнулось: грозовая ночь, горькая боль в сердце, одиночество, разверзшееся перед ним, словно бескрайние воды. Возможно ли, что на самом деле это он, а не Беатриса, стоял один в пустой комнате, не в силах уснуть, при свете маленькой свечи?

— Что сталось с нашим сыном, принцесса? — вдруг спросил он, и её левая рука сжала его руку. — Он правда ждёт нас у себя в деревне? Или мы будем целый год рыскать по этим краям и все наши поиски будут тщетны?

— Мне тоже приходила такая мысль, но я боялась произносить это вслух. Тише, Аксель, или нас услышат.

Действительно, сэр Гавейн с Вистаном, ушедшие вперёд, остановились на тропе, чтобы их дождаться, и, судя по всему, беседовали по душам. Подходя к ним, Аксель расслышал, как сэр Гавейн сказал, усмехнувшись:

— Признаюсь, мастер Вистан, я надеюсь, что дыхание Квериг вот-вот затмит вам память, и вы забудете, зачем идёте со мной. Жду не дождусь, когда вы меня спросите, куда я вас веду! Но, судя по вашему взгляду и шагу, забываете вы мало.

Вистан улыбнулся:

— Полагаю, сэр, именно из-за моего дара противостоять неизведанным чарам король и поручил мне это дело. Потому что у нас на болотах никогда не водилось тварей, подобных Квериг, но попадались другие с прелюбопытными способностями, и все замечали, как мало я подвержен их влиянию, когда товарищи мои падали в обморок или погружались в сон. Думаю, это единственная причина, почему король меня выбрал, потому что почти все мои товарищи в бою превосходят того, кто сейчас идёт рядом с вами.

— Мастер Вистан, в это невозможно поверить! И молва, и мои наблюдения подтверждают ваши исключительные качества.

— Вы меня переоцениваете. Вчера, когда мне пришлось убить того солдата у вас на глазах, я прекрасно сознавал, какого мнения человек с вашим опытом может быть о моих скромных талантах. Их было достаточно, чтобы сразить напуганного стражника, но, боюсь, до вашего одобрения мне далеко.

— Чепуха! В бою вы изумительны, и это моё последнее слово! Друзья мои, — Гавейн повернулся к Акселю с Беатрисой, чтобы они тоже его услышали, — осталось совсем немного. Идёмте же, пока она спит.

Дальше спутники шли молча. Аксель с Беатрисой больше не отставали, потому что Гавейн с Вистаном вдруг посерьёзнели и продвигались вперёд со скоростью, больше присущей торжественным церемониям. Во всяком случае, склон потерял крутизну, словно превратившись в плато. Камни, которые спутники обсуждали, стоя внизу, теперь нависли у них над головой, и, подойдя ближе, Аксель увидел, что они сложены неровным полумесяцем на вершине насыпи в стороне от тропы. По откосу насыпи шёл ряд камней помельче, представлявших собой лестницу, которая поднималась до самого края, по всей видимости, чрезвычайно глубокой ямы. Трава вокруг почернела или выгорела, отчего повсюду — где не было ни кустов, ни деревьев, — веяло тленом. Гавейн, остановив отряд у подножия примитивной лестницы, повернулся к Вистану и сказал, медленно подбирая слова:

— Сэр, в последний раз предлагаю вам отказаться от этой опасной затеи. Что мешает вам вернуться обратно к сироте, который сидит на привязи? Вот, снова ветер доносит его голос.

Воин оглянулся назад, туда, откуда они пришли, потом снова взглянул на сэра Гавейна.

— Сэр, вы же знаете. Назад мне дороги нет. Покажите же мне дракона.

Старый рыцарь задумчиво кивнул, словно Вистан только что сделал случайное, но занятное наблюдение.

— Хорошо, друзья мои. Тогда говорите потише, ибо зачем нам её будить?

Сэр Гавейн повёл спутников вверх по насыпи и, дойдя до камней на вершине, подал знак остановиться. Потом осторожно заглянул через край и тихо сказал:

— Встаньте здесь, и вам будет хорошо её видно.

Аксель помог жене взобраться на уступ рядом с собой и перегнулся через один из камней. Яма оказалась шире и не такой глубокой, как он ожидал, больше напоминая высохший пруд, чем вырытый котлован. Она была почти вся залита бледным солнечным светом, дно было сплошь из серого камня и гравия — почерневшая трава резко обрывалась у кромки, — и единственным живым созданием, кроме самой драконихи, был одинокий куст боярышника, кое-как пробившийся сквозь камень у центра ямы.

Что же до самой Квериг, то с первого взгляда было трудно сказать, жива она или мертва. По её позе — ничком, голова свёрнута набок, лапы в стороны — можно было предположить, что дракониху сбросили в яму, уже убив. Было трудно понять, дракониха ли это вообще: Квериг была настолько истощена, что больше походила на червеобразную рептилию, привыкшую к воде, которая по ошибке выбралась на сушу и теперь страдает от обезвоживания. Кожа, вместо того чтобы лосниться и отливать бронзой, была желтовато-белёсая, как рыбье брюхо. От крыльев остались только ошмётки кожи, которые при беглом осмотре можно было принять за прилипшие к драконьим бокам сухие листья. Голова на серой гальке была повёрнута набок, и Акселю был виден только один драконий глаз, с перепонкой на манер черепашьего, который апатично открывался и закрывался, подчиняясь своему внутреннему ритму. Это движение вкупе с едва заметным вздыманием и опаданием кожи вдоль хребта служило единственным признаком того, что Квериг ещё жива.

— Неужели это она, Аксель? — тихо спросила Беатриса. — Эта бедная тварь, от которой остался только лоскут плоти?

— Взгляните сюда, госпожа, — раздался за спиной голос Гавейна. — Пока у неё есть чем дышать, свой долг она выполняет.

— Она больна или, может, уже отравлена? — спросил Аксель.

— Она просто состарилась, сэр, как и все мы. Но она пока ещё дышит, и дело Мерлина продолжается.

— Теперь мне что-то припоминается, — сказал Аксель. — Мерлин сотворил здесь какое-то чёрное дело.

— Чёрное, сэр? — переспросил Гавейн. — Отчего же чёрное? Это был единственный выход. Задолго до победного исхода битвы мы, пятеро добрых товарищей, отправились укротить эту тварь, в те дни могучую и яростную, чтобы Мерлин смог наложить на её дыхание великие чары. Может, он и был дурным человеком, но этим он осуществил волю Господа, а не одного лишь Артура. Разве настал бы когда-нибудь мир без дыхания драконихи? Посмотрите, как мы теперь живём! Старые враги — словно родня, от деревни к деревне. Мастер Вистан, это зрелище лишило вас дара речи. Я спрошу ещё раз. Неужели вы не позволите этой несчастной твари дожить свои последние дни? Её дыхание уже не то, что раньше, но чары в нём ещё остались. Подумайте, что может пробудиться на этих землях, стоит ему прерваться, пусть даже прошло столько лет! Да, мы убивали без счёту, признаюсь, и не разбирали, сильных бьём или слабых. Может, Господь нам и не улыбнулся, но мы избавили свою страну от войны. Сэр, уходите отсюда, умоляю. Может, мы и молимся разным богам, но ваши боги бесспорно благословляют дракона так же, как и мои.

Вистан отвернулся от ямы и взглянул на старого рыцаря:

— Какому же богу угодно, чтобы зло оставалось забытым и безнаказанным?

— Хороший вопрос, мастер Вистан, и я знаю, что моему богу неловко за то, что мы сотворили в тот день. Но это уже давно в прошлом, и кости укрыты красивым зелёным ковром. Молодёжь ничего не знает о них. Умоляю, уйдите и позвольте Квериг потрудиться ещё немного. Год или два, больше она не протянет. Но даже этого может хватить, чтобы старые раны окончательно затянулись и меж нами установится вечный мир. Взгляните, как она цепляется за жизнь! Будьте милосердны и уйдите отсюда. Пусть эта страна покоится в забытьи.

— Глупости, сэр. Как могут старые раны затянуться, если они кишат червями? И как может мир держаться вечно, если он построен на кровопролитии и колдовском коварстве? Я вижу, как искренне вы хотите, чтобы ваши давние кошмары рассыпались в прах. Но они белыми костями лежат в земле и ждут, чтобы с них сдёрнули покрывало. Сэр Гавейн, мой ответ неизменен. Я должен спуститься в яму.

Сэр Гавейн хмуро кивнул:

— Понимаю, сэр.

— Тогда я тоже спрошу вас, сэр рыцарь. Оставите ли вы это место мне и вернётесь ли к верному старому скакуну, который ждёт вас внизу?

— Вы знаете, что я не могу этого сделать, мастер Вистан.

— Так я и думал. Отлично.

Вистан прошёл мимо Акселя и Беатрисы и спустился по грубо высеченным ступеням. Снова оказавшись у подножия насыпи, он оглянулся вокруг и сказал совершенно другим голосом:

— Сэр Гавейн, земля здесь выглядит странно. Может ли быть, чтобы её выжгла дракониха, когда была поживее? Или сюда часто бьёт молния, каждый раз выжигая землю и не давая взойти новой траве?

Гавейн, последовавший за Вистаном вниз по насыпи, тоже спустился по ступеням, и они вдвоём принялись расхаживать из стороны в сторону, словно товарищи по походу, выбирающие место для палатки.

— Для меня это всегда было загадкой, мастер Вистан. Ведь даже когда Квериг была помоложе, сюда она не спускалась, поэтому не думаю, чтобы эту землю выжгла она. Наверное, так было всегда, даже когда мы только принесли её сюда и опустили в яму. — Гавейн испытующе постучал пяткой по земле. — Тем не менее место хорошее.

— Несомненно. — Вистан, повернувшись спиной к Гавейну, тоже постучал в землю ногой.

— Хотя, может, чуть маловато в ширину? — заметил рыцарь. — Видите, как обрывается склон? Если упасть здесь, то вниз не скатишься, но вот кровь быстро растечётся по горелой траве и закапает через край. Не стану говорить за вас, сэр, но мне вовсе не улыбается, чтобы моё нутро сочилось с утёса, словно птичий помёт!

Оба рассмеялись, и Вистан сказал:

— На этот счёт беспокоиться не стоит. Видите, земля чуть приподнимается перед обрывом? Что до противоположного края, то он слишком далеко, и по пути хватает иссохшей земли.

— Верно подмечено. Ну, значит, место нам подходит! — Сэр Гавейн поднял взгляд на Акселя с Беатрисой, которые всё ещё стояли на насыпи, повернувшись, однако, к яме спиной. — Мастер Аксель, — весело позвал он, — вы всегда были искусны в дипломатии. Не угодно ли вам прибегнуть к своему красноречию, чтобы мы смогли уйти отсюда друзьями?

— Простите, сэр Гавейн. Вы были к нам очень добры, и мы вам за это благодарны. Но мы пришли сюда увидеть, как придёт конец Квериг, и, если вам угодно встать на её сторону, ни мне, ни моей жене нечего сказать в вашу защиту. В этом деле мы согласны с мастером Вистаном.

— Понимаю. Тогда позвольте вас кое о чём попросить. Я не страшусь соперника. Но если мне суждено будет пасть, отведёте моего милого Горация вниз? Ему будет в радость нести на себе пару добрых бриттов. И не подумайте, что он ворчит по этому поводу, вы для него ноша не великая. Уведите моего дорогого Горация подальше отсюда, а когда надобность в нём отпадёт, найдите хороший зелёный луг, где он сможет есть досыта и вспоминать старые дни. Друзья мои, исполните ли вы мою просьбу?

— С радостью, сэр, и ваш конь станет для нас спасением, потому что вниз с этих гор путь не из лёгких.

— Кстати, — Гавейн подошёл к самому краю насыпи, — я как-то уже советовал вам плыть по реке и повторю свой совет. Пусть Гораций отвезёт вас вниз, но когда вы доберётесь до реки, найдите лодку, которая отвезёт вас на восток. В седле есть олово и монеты, чтобы заплатить за проезд.

— Спасибо, сэр. Мы тронуты вашей щедростью.

— Постойте, сэр Гавейн, — вмешалась Беатриса. — Если ваш конь повезёт нас обоих, как же мы спустим с горы вас, павшего? В доброте своей вы позабыли о собственном теле. Нам будет жаль похоронить вас в столь пустынном месте.

На миг лицо старого рыцаря обрело торжественное, почти скорбное выражение. Потом его черты смялись в улыбку, и он сказал:

— Помилуйте, госпожа. К чему строить погребальные планы, пока я ещё надеюсь на победу! Но так или иначе, эта гора для меня не пустыннее любого другого места, а кроме того, если поединок окончится не в мою пользу, внизу моей душе пришлось бы увидеть много такого, что внушает ей страх. Всё, госпожа, больше ни слова о трупах! Мастер Вистан, есть ли у вас, о чём попросить друзей на случай, если фортуна от вас отвернётся?

— Я, как и вы, предпочитаю не думать о поражении. Но только полный глупец не счёл бы вас грозным противником, несмотря на ваши годы. Поэтому я тоже оставлю любезным супругам просьбу. Если меня не станет, пожалуйста, помогите мастеру Эдвину добраться до гостеприимной деревни и скажите ему, что я считал его достойнейшим из учеников.

— Хорошо, сэр, — ответил Аксель. — Мы подыщем ему самое лучшее пристанище, пусть его будущее и омрачено из-за той раны.

— Хорошо сказано. Вы напомнили мне, что у меня ещё больше причин постараться выйти живым из поединка. Итак, сэр Гавейн, приступим?

— У меня ещё одна просьба, — сказал старый рыцарь, — к вам, мастер Вистан. Мне неловко поднимать эту тему, потому что она задевает предмет, который мы только что с удовольствием обсуждали. Я имею в виду, как нам обнажать мечи. В мои преклонные годы у меня стало уходить до смешного много времени на то, чтобы вытащить своё старое оружие из ножен. Если мы с вами начнём поединок, не обнажив мечи заранее, боюсь, я окажусь для вас ничтожным развлечением, ведь вы так скоры на руку. Представьте, я ковыляю, бормоча под нос проклятия, и тяну за свою железяку то одной рукой, то другой, а вы тем временем прохлаждаетесь, раздумывая, отрубить мне голову или спеть оду, меня ожидаючи! Вот если бы мы договорились обнажить мечи до поединка… Да почему же мне так неловко?!

— Сэр Гавейн, ни слова больше. Я никогда не был высокого мнения о тех, кто надеется выхватить меч побыстрее, чтобы возыметь преимущество над противником. Поэтому давайте сойдёмся, обнажив мечи заранее, как вы и предлагаете.

— Благодарю вас, сэр. Со своей стороны, хоть я и вижу, что у вас перевязана рука, клянусь не использовать это для своего преимущества.

— Благодарю, сэр, хоть рана и пустячная.

— Хорошо, сэр. С вашего разрешения.

Старый рыцарь вытащил меч — ему и правда понадобилось на это немало времени — и воткнул остриё в землю, точь-в-точь как раньше у великанова каирна. Но вместо того, чтобы опереться на своё оружие, он окинул его взглядом, в котором смешались усталость и привязанность. Потом он взялся за рукоять меча обеими руками и поднял его — при этом поза Гавейна обрела несомненное величие.

— Аксель, я отвернусь, — произнесла Беатриса. — Скажи мне, когда закончится поединок, и пусть он не будет ни долгим, ни бесчестным.

Сначала оба соперника стояли, направив мечи остриями вниз, словно чтобы не утомить руки. С высоты Акселю были хорошо видны их позиции: соперники стояли самое большее в пяти шагах друг от друга, Вистан под небольшим углом к Гавейну, слегка отклонившись влево. Постояв так какое-то время, Вистан неторопливо сделал три медленных шага вправо, отчего могло показаться, что его внешнее плечо уже не находится под защитой меча. Но, чтобы воспользоваться преимуществом, Гавейну пришлось бы преодолеть расстояние между ними практически молниеносно, и Аксель ничуть не удивился, когда рыцарь, с укором глядя на воина, сам сделал несколько осторожных шагов вправо. Тем временем Вистан изменил положение обеих рук на рукояти меча, и Аксель не был уверен, что Гавейн заметил эту перемену, — скорее всего, воин загораживал рыцарю обзор своим телом. Но Гавейн тоже поменял захват, дав весу меча переместиться с правой руки на левую. Соперники застыли на новых позициях, и неискушённому зрителю могло показаться, что по отношению друг к другу их положение почти не изменилось. Но Аксель почувствовал, что новые позиции имели другое значение. Ему уже очень давно не приходилось наблюдать поединок в таких подробностях, и его не оставляло неприятное ощущение, что половина разворачивающегося перед ним действия ускользает от его взгляда. Однако он почему-то знал, что противостояние достигло своего апогея и дольше паузу держать невозможно, поэтому кто-то из соперников будет вынужден начать бой.

Но внезапность схватки Гавейна с Вистаном была поразительна. Расстояние между ними исчезло, как по сигналу, и они вдруг сцепились в тесных объятиях. Это произошло так быстро, что Акселю показалось, что противники отбросили мечи и теперь держат друг друга в мудрёном захвате. При этом они слегка вращались, словно танцоры, и Аксель наконец увидел, что их клинки, наверняка в результате огромной силы столкновения, слились воедино. Оба соперника, удручённые таким поворотом событий, изо всех сил старались разъединить оружие. Но сделать это было непросто, и лицо старого рыцаря было перекошено от натуги. Не имея возможности рассмотреть лицо Вистана, Аксель видел, как дрожат шея и плечи воина, когда тот делал всё возможное, чтобы исправить приключившуюся оказию. Но усилия были тщетны: с каждой секундой мечи словно склеивались всё сильнее, и казалось, что единственным выходом было бы бросить их и начать бой заново. Однако ни один из соперников не выказывал желания уступать, несмотря на то что оба теряли силы от напряжения. Потом что-то подалось, и клинки разъединились. При этом в воздух между ними взлетела чёрная капля — возможно, та самая субстанция, которая их и склеила. Во взгляде Гавейна застыло изумлённое облегчение, он развернулся в пол-оборота и упал на одно колено. Вистан же силой инерции полностью обернулся вокруг своей оси и остановился спиной к рыцарю, нацелив остриё свободного теперь меча в облака за утёсом.

— Господь, помоги ему, — проговорила стоявшая рядом Беатриса, и Аксель понял, что всё это время она наблюдала за поединком. Когда он снова посмотрел вниз, Гавейн уже встал на землю вторым коленом. А потом высокая фигура рыцаря медленно, коленями в сторону, рухнула на чёрную траву. Заметавшись, точно спящий, ищущий удобное положение, Гавейн поднял лицо к небу и успокоился, хотя ноги его так и остались неловко подвёрнутыми. Когда Вистан, осторожно ступая, приблизился, старый рыцарь что-то сказал ему, но Аксель был слишком далеко, чтобы расслышать слова. Воин стоял над поверженным соперником, позабыв про меч, и с острия на землю падали чёрные капли.

Беатриса прижалась к мужу.

— Пусть он и был защитником драконихи, но мы видели от него только добро. Кто знает, Аксель, что с нами сталось бы без него, и мне жаль видеть его павшим.

Аксель прижал Беатрису к себе. Отпустив её, он спустился чуть ниже, откуда ему было лучше видно распростёртое на земле тело Гавейна. Вистан оказался прав: кровь дотекала только до бугра у обрыва и собиралась там в лужицу, без риска перелиться за край. Это зрелище вызвало у Акселя приступ тоски и чувство — хотя оно и было отдалённым и смутным, — что тлевший в его душе великий гнев наконец-то угас.

— Браво, сэр, — поздравил Аксель воина. — Больше ничто не стоит между вами и драконом.

Вистан, который всё это время безотрывно смотрел на павшего рыцаря, медленно, чуть пошатываясь, подошёл к подножию насыпи и посмотрел вверх, как будто во сне.

— Я давным-давно научился не бояться смерти на поле боя. И всё же во время поединка мне показалось, что я слышу у себя за спиной её тихую поступь. Возраст возрастом, но он почти меня одолел.

Заметив наконец зажатый в руке меч, воин сделал движение, словно собираясь воткнуть его в подножие насыпи. Но в последнюю секунду, когда клинок уже почти вонзился в землю, остановился и, выпрямявшись, сказал: «Не рано ли вытирать меч? Почему бы крови рыцаря не смешаться с кровью драконихи?»

Вистан поднялся по насыпи, всё ещё пошатываясь как пьяный. Задев по пути Акселя с Беатрисой, он перегнулся через камни и устремил взгляд в яму, и при каждом вздохе плечи у него ходили ходуном.

— Мастер Вистан, — кротко проговорила Беатриса. — Нам не терпится увидеть, как вы убьёте Квериг. Но потом вы похороните бедного рыцаря? Мой муж устал, и ему нужно беречь силы на остаток пути.

— Он был роднёй ненавистному Артуру, — повернувшись к ней, ответил Вистан, — но я не оставлю его воронам. Не сомневайтесь, госпожа, я о нём позабочусь, может быть, положу его в эту самую яму, рядом с тварью, которую он так долго охранял.

— Тогда поторопитесь и покончите с этим. Хоть дракониха и слаба, мы не успокоимся, пока не убедимся в её смерти.

Но Вистан явно пропустил её слова мимо ушей, потому что его рассеянный взгляд устремился к Акселю.

— Вам нехорошо, сэр? — в конце концов спросил тот.

— Мастер Аксель, мы можем больше не свидеться. Поэтому позвольте спросить вас в последний раз. Не вы ли тот благородный бритт из моего детства, который когда-то мудрым князем разъезжал по нашей деревне, сея в нас помыслы о том, как уберечь от войны стариков и детей? Если вы это помните, прошу вас, доверьтесь мне, прежде чем мы расстанемся.

— Если я и был тем человеком, то сегодня он видится мне только сквозь пелену дыхания этой твари, и он кажется глупцом и мечтателем, но он хотел лишь добра и страдал оттого, что торжественные клятвы были попраны жестоким кровопролитием. То соглашение в саксонских поселениях устанавливал не он один, но, если моё лицо кажется вам знакомым, к чему считать, что это был кто-то другой?

— Я подумал об этом, когда мы встретились, но не был уверен. Благодарю вас за откровенность.

— Тогда позвольте мне тоже быть откровенным, потому что это гнетёт меня с нашей вчерашней встречи, а если совсем честно, может, и намного дольше. Тот человек, которого вы запомнили, мастер Вистан. Это один из тех, кому вы мечтаете отомстить?

— О чём это ты, муж? — Беатриса бросилась вперёд, встав между Акселем и воином. — Какая вражда может быть у тебя с этим воином? Коли так, ему придётся убить меня первой.

— Принцесса, мастер Вистан говорит о шкуре, которую я сбросил задолго до нашей с тобою встречи. О той, которая, как я надеялся, давно истлела на нехоженой тропе. — Он обратился к Вистану: — Что скажете, сэр? Меч ваш ещё не просох. Если вы жаждете мщения, оно перед вами, но умоляю вас защитить мою милую жену, которая так за меня дрожит.

— Тем человеком я когда-то издали восхищался; и правда, что потом мне часто хотелось, чтобы он был жестоко наказан за свою роль в предательстве. Однако теперь я вижу, что в его действиях не было коварства и что он желал блага для обоих наших народов. Если я встречу его снова, то отпущу с миром, хотя мир у нас ненадолго. А теперь, друзья мои, простите меня, но мне нужно спуститься вниз и исполнить свой долг.

Ни положение, ни поза дракона на дне ямы не изменились: если чутьё и предупредило Квериг о присутствии незнакомцев, особенно того, который уже спускался по крутой стенке ямы, она ничем этого не выдала. Или, может быть, стали отчётливее подъём и опадение кожи вдоль хребта? Или настойчивее заморгал капюшончатый глаз? Аксель не мог сказать наверняка. Но, пока он рассматривал лежавшую внизу тварь, ему пришло в голову, что куст боярышника — единственное кроме неё что-то живое в яме — когда-то стал для неё источником утешения и что даже теперь она видит его своим мысленным взором. Поначалу Аксель счёл эту мысль странной, но чем больше он смотрел, тем более правдоподобной она казалась. Ибо откуда одинокому кусту вдруг взяться в подобном месте? Может быть, сам Мерлин посадил его здесь, чтобы у дракона была компания?

Вистан продолжал спуск, не вкладывая меч в ножны. Он не сводил глаз с того места, где лежала тварь, словно воин ждал, что она вот-вот поднимется, превратившись в огромного демона. Один раз он поскользнулся и воткнул меч в землю, чтобы не съехать вниз. Его падение вызвало маленькую лавину из камней и гравия, но Квериг так и не шелохнулась.

Вистан благополучно достиг дна. Он утёр пот со лба, взглянул на Акселя с Беатрисой и направился к дракону, остановившись в нескольких шагах от него. Потом поднял меч и принялся рассматривать лезвие, явно удивлённый тем, что оно запятнано кровью. Несколько мгновений Вистан простоял неподвижно, и Аксель подумал было, что странное состояние, овладевшее воином после одержанной победы, вдруг заставило его позабыть, зачем он спустился в яму.

Внезапно, с непредсказуемостью, уже проявленной в поединке со старым рыцарем, Вистан ринулся вперёд. Он не бежал, а быстро шёл, переступая через драконье тело, не сбиваясь с шага, словно ему не терпелось перебраться на другую сторону ямы. Но по пути его меч молниеносно описал низкую дугу, и Аксель увидел, как драконья голова взлетела в воздух и, упав, покатилась по каменистому дну. Но голове недолго пришлось там лежать, потому что её затопил мощный поток, который сначала окружил её, а потом подхватил, поднимая до тех пор, пока она не заскользила по его поверхности. Доплыв до боярышника, голова остановилась и закачалась на плаву, горлом к небу. Это зрелище напомнило Акселю голову собаки-монстра, отсечённую Гавейном в тоннеле, и на него снова нахлынул приступ тоски. Аксель заставил себя отвернуться от дракона и посмотреть на Вистана, продолжавшего путь по яме. Теперь воин шёл обратно, обходя продолжавшее увеличиваться озерцо, и, так и не вложив меч в ножны, полез наверх.

— Всё кончено, Аксель.

— Да, принцесса. Но у меня остался вопрос к воину.

* * *

Чтобы выбраться из ямы, Вистану потребовалось на удивление много времени. Снова представ перед супругами, он казался ошеломлённым и ничуть не торжествующим. Не говоря ни слова, воин опустился на почерневший край ямы и наконец вонзил меч глубоко в землю. Потом посмотрел пустым взглядом, но не в яму, а за неё, на облака и сизые горы.

Чуть погодя Беатриса подошла к нему и мягко тронула за плечо.

— Мы благодарны вам за ваш подвиг, мастер Вистан. И в наших краях есть ещё много тех, кто вас тоже поблагодарил бы, будь они сейчас здесь. Отчего же вы такой мрачный?

— Мрачный? Не волнуйтесь, госпожа, я скоро возьму себя в руки. Но сейчас… — Вистан отвернулся от Беатрисы и снова принялся рассматривать облака. А потом сказал: — Может быть, я слишком долго жил среди вас, бриттов. Трусов я презирал, а лучшими из вас восхищался и любил их, причём и то, и другое — с самых юных лет. И вот я сижу здесь и дрожу — не от усталости, а при мысли о деянии, которое совершил собственными руками. Мне придётся закалить своё сердце, или я буду жалким воином для своего короля в делах грядущих.

— Сэр, о чём вы? — спросила Беатриса. — Что за новое поручение вам предстоит?

— Мне предстоит вершить справедливость и месть, госпожа. Уже скоро настанет их черёд, ибо обе слишком запоздали. Но теперь, когда час этот вот-вот пробьёт, сердце моё трепещет, точно девичье. Причиной может быть только то, что я слишком с вами освоился.

— Сэр, — произнёс Аксель, — я помню ваше последнее замечание. Вы сказали, что хотели бы отпустить меня с миром, но что миру уже недолго осталось. Пока вы спускались в яму, я спрашивал себя, что вы могли иметь в виду. Может быть, сейчас объяснитесь?

— Вижу, мастер Аксель, вы начинаете понимать. Мой король отправил меня уничтожить дракониху не для того, чтобы увековечить память давно погибших сородичей. Вы начинаете понимать, что дракон умер, чтобы своей смертью подготовить путь грядущему завоеванию.

— Завоеванию? — Аксель придвинулся ближе. — Мастер Вистан, как такое может быть? Что, армия саксов так разрослась за счёт заморских сородичей? Или воины ваши настолько свирепы, что вы помышляете о завоевании земель, где давно царит мир?

— Что правда, то правда, армии наши ещё невелики числом, даже в болотном крае. Но посмотрите вокруг. В каждой долине, вдоль каждой реки есть саксонские поселения, и в каждом — сильные мужи и мальчики-подростки. Ими и прирастут наши ряды, когда мы двинемся на запад.

— Мастер Вистан, от победы у вас помутился рассудок, — сказала Беатриса. — Как такое может быть? Вы же видите, как в этих краях ваши родичи и мои смешались от деревни к деревне. Кто из них выступит против соседей, любимых с детства?

— Видите лицо вашего мужа, госпожа? Он начинает понимать, почему я сижу здесь, отводя взгляд, словно свет слишком жесток для моих глаз.

— Это правда, принцесса, от слов воина меня пробирает дрожь. Мы с тобой жаждали смерти Квериг, думая только о собственных дорогих нам воспоминаниях. Но кто знает, какая застарелая ненависть воспрянет теперь по всей стране? Нам нужно лелеять надежду, что Господь всё же отыщет способ сохранить узы меж наших народов, хотя нас всегда разделяли обычаи и взаимные подозрения. Кто знает, что станется, когда острые языки зарифмуют давние обиды со свежей жаждой земли и власти?

— Этого стоит страшиться, сэр. Великан, когда-то глубоко погребённый, зашевелился. Когда же он восстанет, а он восстанет, дружеские узы меж нами покажутся узелками, которые девочки вяжут из цветочных стебельков. По ночам мужчины будут жечь соседские дома. На рассвете — вешать на деревьях детей. Реки будут источать зловоние трупов, раздувшихся от долгого плавания. И, продвигаясь вперёд, наши армии будут расти всё больше, питаясь гневом и жаждой мести. Для вас, бритты, это будет всё равно что огненный шар. Останется только спасаться бегством или сгинуть. Эта земля, край за краем, станет новой страной, страной саксов, где от вашего народа не останется и следа, разве что пара одичавших овечьих отар на холмах.

— Неужели он прав, Аксель? Он, наверное, бредит?

— Он может ошибаться, принцесса, но это не бред. Драконихи больше нет, а вслед за ней померкнет и тень Артура. — Аксель обратился к Вистану: — По крайне мере, мне отрадно, сэр, что вы не находите удовольствия в тех ужасах, которые нам живописуете.

— Нашёл бы, если б мог, мастер Аксель, ибо это будет месть справедливая и по заслугам. Но годы, проведённые среди вас, меня изнежили, и, как бы я ни старался, воспылать огнём ненависти мне не по силам. Мне стыдно за эту слабость, но уже скоро я приведу на своё место воина, которого обучу сам и чей дух свободнее моего.

— Вы про мастера Эдвина, сэр?

— Про него самого, и осмелюсь предположить, что теперь, когда дракониха повержена и её зов больше не властен над ним, он быстро придёт в себя. В этом мальчике живёт дух истинного воина, каким обладают лишь немногие. Остальному он быстро обучится, и я закалю его душу, чтобы в неё не проникло никаких мягкосердечных глупостей, которых полно в моей. В том деле, что нас ожидает, он не будет знать пощады.

— Мастер Вистан, — обратилась к воину Беатриса, — я по-прежнему думаю, что слова ваши — воспалённый бред, и ничто не убедило меня в обратном. Но мы с мужем всё больше слабеем, и нам нужно спуститься на твёрдую землю, где нам найдётся приют. Вы помните, что обещали похоронить любезного рыцаря как подобает?

— Обещаю, госпожа, хотя, боюсь, птицы уже успели до него добраться. Милые мои друзья, вы предупреждены, и у вас есть время, чтобы спастись. Берите рыцарского коня и скачите быстрее из этих мест. Отыщите деревню сына, если так надо, но не задерживайтесь там дольше, чем на день или два, потому что кто знает, как скоро наши армии запалят факелы и пойдут в наступление. Если сын вас не послушает, оставьте его и бегите как можно дальше на запад. Может быть, вам ещё удастся избежать резни. Ступайте и отыщите рыцарского коня. А если увидите, что мастер Эдвин подуспокоился и его странная лихорадка утихла, разрежьте его путы и отправьте его наверх ко мне. Его ждёт жестокое будущее, и я хочу, чтобы он увидел всё это — павшего рыцаря и поверженную дракониху — прежде чем шагнёт ему навстречу. Кроме того, он так споро роет могилы парой камней! Теперь же, милые друзья, поспешите прочь и прощайте.

Глава 16

Коза уже довольно долго топталась на траве у самой головы Эдвина. Зачем этой скотине понадобилось подходить так близко? Хотя они и привязаны к одному шесту, но вокруг достаточно места для обоих.

Эдвин мог бы подняться и отогнать козу, но он слишком устал. Изнеможение навалилось недавно и с такой силой, что он рухнул на землю, прижавшись щекой к горной траве. Он уже подошёл было к кромке сна, но потом вздрогнул и пробудился от внезапного ощущения, что матери больше нет. Мальчик не пошевелился и не открыл глаза, но громко пробормотал в землю: «Матушка. Мы идём. Осталось совсем чуть-чуть».

Ответа не последовало, и Эдвин почувствовал, как внутри разверзлась великая пустота. С тех пор он звал её ещё несколько раз, дрейфуя между сном и явью, но ответом всегда была тишина. И вот коза жуёт траву под самым его ухом.

— Прости меня, матушка, — тихо сказал он в землю. — Меня связали. Я не смог освободиться.

Над Эдвином зазвучали голоса. Только тогда до него дошло, что раздававшиеся вокруг шаги принадлежали не козе. Кто-то развязывал мальчику руки, вытаскивая из-под него верёвку. Чья-то нежная рука приподняла Эдвину голову, и, открыв глаза, он увидел перед собой старую женщину — госпожу Беатрису, — смотревшую на него сверху вниз. Мальчик понял, что уже не связан, и встал на ноги.

Одно колено сильно болело, но, пошатнувшись от ветра, Эдвин всё же устоял на ногах. Он огляделся: серое небо, вздымающаяся земная твердь, скалы на гребне соседней горы. Совсем недавно эти скалы значили для него всё, но теперь матери там больше не было, никаких сомнений. И ему вспомнились слова воина, что если слишком поздно спасать, то мстить никогда не поздно. Если всё так и есть, то те, кто забрал его мать, жестоко за это поплатятся.

Вистана нигде не было видно. Рядом не было никого, кроме пожилых супругов, но их присутствие действовало на Эдвина успокаивающе. Они стояли перед ним и озабоченно смотрели на него, и при виде доброй госпожи Беатрисы ему вдруг захотелось плакать. Но тут мальчик понял, что она что-то говорит — что-то про Вистана, — и с усилием прислушался.

Её саксонский был труден для понимания, к тому же ветер относил слова в сторону. В конце концов Эдвин прервал её вопросом: «Мастер Вистан погиб?»

Старуха молчала, ничего не отвечая. Только когда Эдвин повторил вопрос, повысив голос, чтобы перекричать ветер, госпожа Беатриса выразительно замотала головой.

— Разве вы меня не слышите, мастер Эдвин? Мастер Вистан жив-здоров и дожидается вас наверху, в конце вон той тропы.

Эта новость принесла Эдвину облегчение, и он бросился было бежать, но головокружение тут же взяло своё, вынудив его остановиться, — он даже не успел достичь тропы. Встав поустойчивее, Эдвин оглянулся, увидев, как старые супруги шагнули было к нему. Мальчик заметил, какими они кажутся хрупкими. Старики стояли на ветру, прислонившись друг к другу, и казались намного старше, чем тогда, когда он впервые их повстречал. Хватит ли у них сил спуститься с гор? Но сейчас они смотрели на него со странным выражением, а вертевшаяся позади них коза остановилась как вкопанная и тоже уставилась на него. У Эдвина мелькнула странная мысль, что он вдруг оказался с головы до ног вымазан кровью, и именно поэтому его так рассматривают. Но, опустив глаза, он не увидел у себя на одежде ничего необычного, кроме грязи и пятен от травы.

Старик что-то выкрикнул. Кричал он на языке бриттов, и Эдвин ничего не понял. Предупреждение? Просьба? Потом сквозь ветер прорвался голос госпожи Беатрисы.

— Мастер Эдвин! Мы оба вас просим. Помните о нас в дни грядущего. Помните нас и нашу с вами дружбу, когда вы были ребёнком.

Слушая, Эдвин припомнил кое-что другое: обещание, которое он дал воину и свой долг ненавидеть бриттов. Но ведь Вистан не имел в виду этих добрых супругов. Вон мастер Аксель робко машет ему рукой. Это знак прощания или попытка его удержать?

Эдвин отвернулся и побежал, и на этот раз, несмотря на бивший ему в бок ветер, тело его не подвело. Его мать исчезла, и её вряд ли можно вернуть, но воин жив и ждёт его. Мальчик продолжал бежать, даже когда тропа стала обрывистой, а боль в колене усилилась.

Глава 17

Они приехали верхом в разгар грозы, когда я прятался под соснами. Не лучшая погода для столь пожилой четы и клячи, с виду уставшей не меньше седоков. Неужели старик испугался, что сердце коня не выдержит лишнего шага? Зачем же ещё останавливаться в грязи в двадцати шагах от ближайшего дерева? Но вот лошадь терпеливо стоит под дождём, а старик вынимает спутницу из седла. Интересно, получилось ли бы у них справиться с этим ещё медленнее, будь они фигурами на картине?

— Идите сюда, друзья мои, — зову я. — Поспешите в укрытие.

Ни один из них меня не слышит. Из-за глухого шума дождя или это возраст запечатал им уши? Я зову снова, и вот старик оглядывается вокруг и наконец-то меня замечает. В конце концов его спутница соскальзывает ему на руки, и, несмотря на то что она худа, как воробушек, заметно, что у него едва хватает сил её удержать. Поэтому я выхожу из-под соснового укрытия и шлёпаю по мокрой траве, и старик встревоженно оборачивается. Но принимает мою помощь, потому что разве не собирался он вот только что осесть на землю вместе с женой, обхватившей его за шею? Я забираю у него ношу и спешу обратно под деревья, не чувствуя никакой тяжести. Старик пыхтит следом. Наверное, боится за жену в руках незнакомца. Поэтому я осторожно опускаю её вниз, в доказательство того, что настроен по-дружески. Я прислоняю женщину головой к мягкой коре, теперь она надёжно защищена от дождя, даже если иногда рядом и падает пара капель.

Старик садится рядом на корточки, бормоча слова ободрения, и я отхожу прочь, чтобы не мешать им. Я снова стою на старом месте, где деревья встречаются с открытым простором, и смотрю, как по вересковым пустошам хлещет дождь. Кто станет винить меня в том, что я спрятался от дождя? Я легко нагоню потерянное время, когда отправлюсь в путь, тем легче пройдут предстоящие мне недели бесконечной каторги. Я слышу, как они переговариваются у меня за спиной, но что с этим поделать? Выйти под дождь, чтобы не слышать их бормотания?

— Ты бредишь от лихорадки, принцесса.

— Нет-нет, Аксель, — возражает она. — Мне вспоминается что-то ещё. Как же мы могли забыть? Наш сын живёт на острове. На острове, который видно из укромной бухты, и она сейчас совсем близко.

— Как такое возможно, принцесса?

— Разве ты не слышишь, Аксель? Я слышу даже сейчас. Разве это не море шумит поблизости?

— Это просто дождь, принцесса. А может, река.

— Мы забыли об этом, Аксель, хмарь нас дурманила, но сейчас воспоминания возвращаются. Неподалёку отсюда есть остров, и сын ждёт нас там. Аксель, разве ты не слышишь море?

— Ты бредишь от лихорадки, принцесса. Мы скоро найдём пристанище, и ты поправишься.

— Спроси у этого незнакомца, Аксель. Он знает этот край лучше нас. Спроси, есть ли здесь рядом бухта.

— Он всего лишь добрый человек, который пришёл нам на помощь, принцесса. Откуда у него познания о таких вещах?

— Спроси его, Аксель. Что в этом плохого?

Хранить молчание? Что мне делать? Я поворачиваюсь и говорю:

— Добрая госпожа права, сэр. — Старик вздрагивает, и в глазах у него страх. Часть меня хочет снова умолкнуть, отвернуться и смотреть на старую лошадь, неподвижно стоящую под дождём. Но, сказав раз, нужно говорить и два. Я указываю в сторону от того места, где они жмутся друг к другу:

— Вон там, между деревьями, есть тропинка, которая ведёт в бухту, именно такую, о которой говорит госпожа. Она почти сплошь покрыта галькой, но во время отлива, как сейчас, камни уступают место песку. И всё, как вы сказали, добрая госпожа. Недалеко в море есть остров.

Они молча смотрят на меня, она — устало-счастливая, он — с нарастающим страхом. Скажут ли они что-нибудь? Или мне нужно продолжить?

— Я наблюдал за небом. Дождь скоро кончится, и вечер будет ясным. Так что, если вы хотите, чтобы я переправил вас на остров, буду рад это сделать.

— Что я тебе говорила, Аксель?

— Значит, сэр, вы лодочник? — мрачно спрашивает старик. — Но тогда не может ли быть так, чтобы мы с вами уже встречались?

— Лодочник, верно. Встречались ли мы раньше, припомнить не могу, потому что мне приходится перевозить слишком много народу, каждый день по многу часов.

Старик, похоже, напуган окончательно, и, скрючившись рядом с женой, прижимает её к себе. Я решаю сменить тему:

— Ваш конь так и стоит под дождём. А ведь он не привязан, и ничто не мешает ему укрыться под деревьями.

— Это старый боевой конь, сэр, — тут же отвечает старик, радуясь, что больше не надо говорить о бухте. — Он держит порядок, хоть и остался без хозяина. Когда придёт время, нам нужно будет о нём позаботиться, как и было обещано его храброму хозяину. Но сейчас я беспокоюсь только о своей дорогой жене. Вы не знаете, сэр, где мы сможем найти кров и очаг, чтобы её согреть?

Я не могу лгать, и долг есть долг.

— Кстати, в той самой бухте есть небольшое пристанище. Я сам его построил, это просто навес из веток и тряпок. Рядом с ним ещё час назад тлел костёр, и его можно будет снова раздуть.

Старик колеблется, внимательно вглядываясь мне в лицо. Глаза старухи закрыты, и голова её покоится у него на плече.

— Лодочник, моя жена просто бредила в лихорадке. Не нужны нам никакие острова. Мы лучше переждём дождь под этими добрыми деревьями и поедем своей дорогой.

— Аксель, что ты такое говоришь? — Женщина открывает глаза. — Разве сын мало нас дожидался? Пусть добрый лодочник отведёт нас в бухту.

Старик ещё колеблется, но чувствует дрожь жены в своих объятиях, и его глаза смотрят на меня с отчаянной мольбой.

— Если хотите, — говорю я, — я понесу добрую госпожу, так вам будет легче дойти до бухты.

— Я сам её понесу, сэр, — возражает старик, уже потерпев поражение, но ещё сопротивляясь, — если она не сможет идти своими ногами.

Что на это скажешь, ведь муж почти так же слаб, как жена?

— Бухта недалеко, — осторожно говорю я. — Но путь вниз обрывист, там полно ям и торчащих корней. Пожалуйста, сэр, позвольте мне понести вашу жену. Так будет безопаснее. Вы же пойдёте рядом, совсем вплотную там, где тропа позволит. Пусть только дождь чуток перестанет, и мы сразу же поспешим вниз, потому что ваша добрая госпожа дрожит от холода.

Вскоре дождь перестал, и я понёс женщину по тропинке, бегущей вниз по склону холма, а старик заковылял следом, и, когда мы вышли на берег, словно чья-то нетерпеливая рука смела тёмные тучи на одну сторону неба. Берег был расцвечен багровыми тонами заката, подёрнутое дымкой солнце опускалось в море, а на волнах покачивалась моя лодка. Ещё раз проявив любезность, я уложил её под грубым навесом из высушенных шкур и веток, подложив ей под голову подушку из замшелого камня. Не успеваю я отойти в сторону, как старик уже хлопочет над женой.

— Видите, — я сажусь на корточки у дремлющего костра, — вон он, остров.

Чтобы увидеть море, женщине достаточно лишь чуть повернуть голову, и она тихо вскрикивает. Старику же приходится развернуться на твёрдой гальке, и он растерянно смотрит на волны.

— Смотрите туда, друг мой. Вон он. На полпути между берегом и горизонтом.

— Глаза у меня не настолько зоркие. Но да, теперь мне кажется, что я его вижу. Что это там, верхушки деревьев? Или зубчатые скалы?

— Там есть деревья, друг мой, потому что это благодатное место, — с этими словами я ломаю хворост и занимаюсь костром. Они оба смотрят на остров, а я встаю на колени, в которые тут же впивается жёсткая галька, чтобы раздуть угли. Эти мужчина и женщина, разве не по своей воле они сюда пришли? «Пусть каждый сам выбирает свой путь», — говорю я себе.

— Тебе теплее, принцесса? — вопрошает он. — Ты скоро снова придёшь в себя.

— Я вижу остров, Аксель, — говорит она, и разве я могу вторгаться в такую близость между ними? — Там нас ждёт сын. Как странно, что мы это позабыли.

Он мямлит что-то в ответ, и я вижу, что в нём снова растёт беспокойство.

— Но, принцесса, мы ведь ещё не решили. Хочется ли нам уехать в подобное место? Кроме того, нам нечем заплатить за переправу, потому что мы оставили олово и монеты с лошадью.

Мне промолчать?

— Об этом не беспокойтесь, друзья мои. После я буду рад взять из седла то, что мне причитается. Ваш конь не уйдёт далеко. — Некоторые сочтут мои слова хитрой уловкой, но я сказал их просто из сострадания, отлично зная, что того коня мне больше не видать. Они продолжали тихо переговариваться, а я повернулся к ним спиной, занимаясь костром. Разве хотелось мне вмешиваться в их беседу? Но тут женщина заговаривает громче, окрепшим голосом.

— Лодочник, — начинает она. — Когда-то, может, ещё в детстве, я слышала одну сказку. Сказку про остров, где много тихих лесов и рек, но у которого есть одна странность. На него переправляются многие, но каждый его житель пребывает в вечном одиночестве, не видя и не слыша соседей. Правда ли это, и не тот ли это остров сейчас перед нами, сэр?

Я продолжаю ломать хворост и осторожно кладу его в огонь.

— Добрая госпожа, мне известно несколько островов, подходящих под описание. Кто знает, таков ли этот?

Уклончивый ответ придал ей храбрости.

— И ещё я слышала, что иногда эти странные условия не действуют. Что бывают путники, которым даётся особое разрешение. Верно ли это, сэр?

— Любезная госпожа, я всего лишь скромный лодочник. Мне не дано рассуждать о подобных материях. Но раз здесь больше никого нет, позвольте мне дать вам такой ответ. Я слышал, что иногда, во время ли шторма, подобного тому, который только что отшумел, или в летнюю ночь при полной луне, обитатели острова могут почувствовать, как рядом с ними витают на ветру их соседи. Наверное, вы об этом слышали, добрая госпожа.

— Нет, лодочник, это не то. Я слышала, что мужчина и женщина, прожившие вместе жизнь, могут переправиться на остров, не разлучаясь, если их связывают невероятно сильные узы любви. И что они могут по-прежнему наслаждаться обществом друг друга, как делали долгие годы до этого. Правда ли то, что я слышала, лодочник?

— Повторю ещё раз, добрая госпожа. Я всего лишь лодочник, которому поручено перевозить тех, кто желает пересечь море. Я могу говорить только о том, что вижу, ежедневно выполняя свою работу.

— Но здесь, кроме вас, никого нет, и больше нам спросить не у кого. Поэтому я спрашиваю об этом у вас, сэр. Если вы переправите нас с мужем, можно ли сделать так, чтобы нам остаться вместе и свободно гулять по острову рука об руку, как мы ходим сейчас?

— Хорошо, добрая госпожа. Буду с вами откровенен. Такую пару, как вы с мужем, нам, лодочникам, редко доводится встретить. Я заметил вашу необычайную преданность друг другу, ещё когда вы ехали верхом под дождём. Поэтому даже не сомневаюсь, что вам будет позволено жить на острове вместе. Будьте в этом уверены.

— Ваши слова дарят мне счастье, — говорит она, словно сникнув от облегчения. — Кто знает? Может быть, во время шторма или в тихую лунную ночь нам с Акселем доведётся увидеть сына, случись ему быть поблизости. Или даже перемолвиться с ним парой слов.

Костёр разгорелся, и я встал на ноги.

— Посмотрите вон туда. Там, в тени, качается моя лодка. Но весло я прячу в пещере неподалёку, в заводи с маленькими рыбёшками, которая наполняется во время прилива. Друзья мои, сейчас я схожу за ним, а вы, пока меня нет и вас не смущает моё присутствие, обсудите всё как следует. Если захотите совершить это путешествие, ваше решение должно быть бесповоротным. Теперь я вас ненадолго оставлю.

Но так легко от неё не отделаться.

— Одно слово, прежде чем вы уйдёте, лодочник. Скажите, правда ли, что, когда вы вернётесь, прежде чем дать согласие на переправу, вы допросите нас, каждого по отдельности? До меня доходила молва, что таков у вас, лодочников, способ определять те редкие пары, которые смогут жить на острове неразлучно.

Они оба пристально смотрят на меня, подставив лица закатному солнцу, и на лице старика написано подозрение. Я встречаюсь взглядом с его женой, но не с ним.

— Добрая госпожа, благодарю вас за напоминание. В спешке можно легко пренебречь тем, что по обычаю должно быть исполнено. Всё именно так, как вы говорите, но в вашем случае — это просто дань традиции. Потому что, как я уже сказал, вас с мужем связывает необычайная преданность, я заметил это с первого взгляда. А теперь простите, друзья мои, у меня мало времени. Вам нужно принять решение до моего возвращения.

И я покинул их и пошёл по вечернему берегу, пока шум волн не стал оглушительным, а галька под ногами не сменилась мокрым песком. Всякий раз, оглядываясь на них, я видел одну и ту же картину, просто с каждым разом она становилась всё меньше: седой старик, присев рядом с женой, держит с ней важный совет. Её я почти не видел, потому что скала, к которой она привалилась, скрывала всё, кроме взмахов руки, сопровождавших её речь. Они — любящая чета, но долг есть долг, и я пошёл дальше, в пещеру за веслом.

Когда я вернулся, неся весло на плече, то прочёл решение в их глазах прежде, чем старик успел сказать:

— Лодочник, мы просим перевезти нас на остров.

— Тогда поспешим к лодке, потому что я уже сильно запаздываю, — ответил я и шагнул прочь, словно торопясь навстречу волнам. Но тут же вернулся со словами: — Нет, подождите. Сначала нужно исполнить тот глупый обычай. Позвольте, друзья мои, кое-что вам предложить. Вы, добрый господин, сейчас встанете и чуток от нас отойдёте. Как только вы перестанете нас слышать, я быстро перемолвлюсь словечком с вашей любезной женой. Вставать ей не придётся. Потом я подойду к вам, туда, где вы будете стоять. Мы быстро с этим покончим и вернёмся, чтобы перенести добрую госпожу в лодку.

Он пристально смотрит на меня, в глубине души стараясь мне поверить. И наконец говорит:

— Хорошо, лодочник, я пройдусь по берегу. — Потом обращается к жене: — Мы расстанемся только на миг, принцесса.

— Беспокоиться не о чем, Аксель. Мне намного лучше, и под защитой этого доброго человека со мной ничего не случится.

И старик уходит, медленно шагая, к восточному краю бухты, утонувшему в огромной тени утёса. Его приближение вспугивает птиц, но они быстро возвращаются и снова принимаются долбить клювами водоросли и камни. Он слегка прихрамывает, и спина у него согнута, как у человека, который уже готов принять поражение, но внутри его ещё пылает маленький огонёк.

Женщина сидит передо мной и кротко мне улыбается. О чём же мне у неё спросить?

— Не бойтесь моих вопросов, добрая госпожа. — Мне бы хотелось, чтобы рядом была длинная стена, на которую я мог бы смотреть, говоря с ней, но мне в лицо дует вечерний ветер и светит закат. Я присаживаюсь рядом на корточки, подражая её мужу, и подбираю рясу до колен.

— Я не боюсь ваших вопросов, — тихо говорит женщина. — Потому что знаю, какое чувство к мужу живёт в моём сердце. Спрашивайте, что вам будет угодно. Ответы мои будут честны, но засвидетельствуют лишь одно.

Я задаю пару вопросов, самых обычных, ведь разве не часто мне приходится это делать? Время от времени, чтобы её подбодрить и показать, что слушаю, я задаю ещё один. Но в них почти нет нужды, она и сама неплохо справляется. Она всё говорит, иногда закрывая глаза, но голосом звучным и твёрдым. И я внимательно слушаю, как и велит мне долг, а мой взгляд смотрит в другую сторону бухты, на фигуру усталого старика, беспокойно шагающего среди мелких скал.

Потом я вспоминаю, что меня ждёт работа и в другом месте, и прерываю поток её воспоминаний.

— Благодарю вас, добрая госпожа. Позвольте мне теперь поспешить к вашему любезному супругу.

Старик явно начинает мне доверять, иначе зачем ему отходить так далеко от жены? На звук моих шагов он оборачивается, словно проснувшись. На лице его пылает закат, и я вижу, что подозрения его исчезли, уступив место глубокой грусти, и в глазах стоят слёзы.

— Как всё прошло, сэр? — тихо спрашивает он.

— Слушать вашу добрую жёнушку — одно удовольствие, — отвечаю я, подстраиваясь под его тихий голос, хотя ветер завывает всё громче. — А теперь, друг мой, будьте кратки, чтобы побыстрее отправиться в путь.

— Спрашивайте что хотите, сэр.

— Друг мой, я не задаю нескромных вопросов. Но вот ваша любезная жена только что вспомнила день, когда вы вдвоём ходили на рынок за яйцами. Она сказала, что несла их в корзине, держа её перед собой, а вы шли рядом и всю дорогу не сводили взгляда с корзины, боясь, что она оступится и разобьёт яйца. Вспоминая это, она была счастлива.

— Думаю, лодочник, что чувствую то же самое. — Он смотрит на меня с улыбкой. — Я волновался за яйца, потому что в предыдущий раз она споткнулась и пару штук разбила. Пройти было всего ничего, но в тот день мы оба остались весьма довольны.

— У неё о том дне остались такие же чувства. Хорошо, давайте больше не будем терять времени, потому что разговор этот — только дань обычаю. Давайте вернёмся за нашей любезной госпожой и перенесём её в лодку.

И я увлекаю его обратно к навесу и жене, но теперь он едва переставляет ноги, вынуждая меня тоже замедлить шаг.

— Не бойтесь волн, друг мой, — говорю я, считая, что именно в этом источник его беспокойства. — Эстуарий[11] хорошо защищён, и по пути на остров нам ничто не грозит.

— Я охотно доверюсь вашему мнению.

— Кстати, друг мой. — Отчего бы не разбавить эту неспешную прогулку беседой? — Есть у меня один вопрос, который я задал бы, будь у нас больше времени. Раз уж мы идём вместе, вы не против, если я скажу, что это был за вопрос?

— Вовсе нет.

— Я просто собирался спросить, есть ли у вас такое воспоминание о вашей совместной жизни, которое до сих пор причиняет вам особую боль? Вот и всё.

— Сэр, наш теперешний разговор — тоже часть допроса?

— О, вовсе нет. С допросом покончено. Я спросил то же самое у вашей дорогой супруги, поэтому теперь просто хочу удовлетворить своё любопытство. Не отвечайте, друг мой, я не обижусь. Посмотрите туда. — Я указываю на скалу, мимо которой мы проходим. — Это не простые ракушки. Будь у нас больше времени, я бы показал, как отломать их от скалы и пустить на ужин. Я часто поджариваю их на костре.

— Лодочник, — мрачно произносит он, ещё больше замедляя шаг. — Если хотите, я отвечу на ваш вопрос. Не знаю, как ответила на него жена, потому что даже такие супруги, как мы, о многом умалчивают. Кроме того, до сего дня дракониха отравляла воздух своим дыханием, отнимая у нас воспоминания как счастливые, так и печальные. Но дракониха убита, и у меня в голове уже многое прояснилось. Спрашиваете, какое воспоминание причиняет мне особую боль? Какое же ещё, как не о нашем сыне, которого мы с женой в последний раз видели уже почти взрослым, но который покинул нас прежде, чем у него выросла борода. Это случилось после какой-то ссоры, да и ушёл-то он всего лишь в соседнюю деревню, и я считал, что через несколько дней он вернётся.

— Ваша жена вспомнила то же самое, друг мой. И обвинила себя в его уходе.

— Если она винит себя за то, что случилось вначале, то за то, что случилось потом, — все камни в мой огород. Потому что, правда, было какое-то время, очень недолго, когда она мне изменяла. Может быть, я сделал что-то такое, что толкнуло её в чужие объятия. Или, наоборот, чего-то не сказал или не сделал? Сейчас всё это так далеко, словно птица, что пролетела мимо и стала точкой на небосклоне. Но сын стал свидетелем нашего ожесточения, а он был тогда уже слишком взрослым, чтобы поддаться на уговоры, но слишком юным, чтобы понять, что неисповедимы пути наших сердец. Он ушёл, поклявшись, что никогда не вернётся, и, когда мы с женой счастливо воссоединились, всё ещё был вдали от дома.

— Ваша жена об этом рассказывала. И о том, как вскоре пришла весть, что ваш милый сын стал жертвой охватившей страну чумы. Я сам тогда потерял родителей, друг мой, и хорошо всё помню. Но почему вы вините себя? Чуму насылает Бог или дьявол, но ваша-то где тут вина?

— Я запретил жене навестить могилу сына. Это было жестоко. Она хотела, чтобы мы вместе сходили туда, где он похоронен, но я отказался. Прошло уже много лет, и только несколько дней назад мы всё же отправились на поиски этого места, но к тому времени хмарь драконихи затуманила нам остатки разума, и мы уже сами не знали, что ищем.

— Так вот в чём дело. Этим ваша жена со мной не поделилась. Значит, это вы помешали ей навестить сыновнюю могилу.

— Я поступил жестоко, сэр. Это было предательство пострашнее, чем мимолётная измена, ведь жена и рога-то мне наставляла всего пару месяцев.

— Чего же ради, сэр, вы не позволили ни жене, ни себе самому оплакать сына над его могилой?

— Чего ради? Да ни ради чего. Просто взыграли глупость и гордость. И что ещё там прячется в глубине мужских душ. Возможно, сэр, мне хотелось наказать жену. На словах и на деле я как бы простил, но все эти годы у меня в сердце оставался уголок, где притаилась жажда мести. Я поступил с нею мелочно и постыдно, и с сыном тоже.

— Благодарю, что доверились мне, друг мой. Возможно, это и к лучшему. Потому что, хоть наш разговор к долгу моему отношения не имеет, и сейчас мы просто два товарища, коротающие день за болтовнёй, признаюсь, меня терзало какое-то смутное беспокойство, чувство, что я ещё не всё услышал. Теперь же я со спокойной совестью могу вас перевезти. Но скажите, друг мой, что заставило вас изменить своему решению, в котором вы много лет были тверды, и всё же отправиться в путь? Чьи-то слова? Или внутренняя перемена, непостижимая, как прилив или небо над головой?

— Мне и самому хотелось бы знать. Думаю, что перемена эта произошла не из-за чего-то одного, просто прожитые вместе годы постепенно вновь растопили мне сердце. Вот и всё. Рана заживала медленно, но в конце концов зажила. Потому что недавно выдалось утро, когда рассвет принёс первые приметы весны, и я смотрел на жену, ещё спавшую, хотя в комнату уже светило солнце. И я понял, что горечи во мне больше нет. Тогда-то мы и отправились в путь, и вот теперь жена вспомнила, что сын переправился на остров прежде нас, а значит, он погребён там в лесу или где-нибудь на тихом берегу. Лодочник, я был с вами честен, и, надеюсь, это не заставит вас усомниться в вашем прежнем о нас впечатлении. Ибо полагаю, что иной, услышав мои слова, решил бы, что наша любовь ущербна и порчена. Но Господу известно, как медленно к нам, старикам, возвращалась эта любовь, и он понимает, что без чёрных сумерек для нас не наступил бы рассвет.

— Не беспокойтесь, друг мой. То, что вы мне рассказали, всего лишь вторит тому, что я увидел, когда вы с женой приехали сюда в грозу на том усталом скакуне. Ладно, сэр, довольно разговоров, а то, не ровён час, снова начнётся гроза. Давайте поспешим к вашей супруге и перенесём её в лодку.

Женщина спит, прислонившись к скале, на лице у неё застыло довольное выражение, а рядом дымится костёр.

— На этот раз я сам её понесу. Силы ко мне вернулись.

Мне согласиться? Мою задачу это не облегчит.

— Друг мой, идти по этой гальке очень трудно. Стоит ли рисковать своей ношей, если вы споткнётесь? Я давно привычен к такой работе, потому что супруга ваша будет не первой, кому понадобилась помощь, чтобы добраться до лодки. Вы сможете идти рядом и разговаривать с ней на ходу. Пусть будет так, как тогда, когда она несла яйца, а вы волновались, шагая подле.

На его лицо возвращается страх. Но он тихо отвечает:

— Хорошо, лодочник. Пусть будет по-вашему.

Он идёт рядом со мной, бормоча ей слова ободрения. Может быть, я шагаю слишком быстро? Потому что теперь он отстал, и, когда я заношу её в море, его рука в отчаянии цепляется мне за спину. Но мешкать нельзя, потому что мне нужно нащупать ногами причал, который прячется под холодной водной поверхностью. Я ступаю на камни, набегающие волны вновь откатываются назад, и я вхожу в лодку, почти не наклонившись, несмотря на свою ношу. Покрывала на корме намокли под дождём. Я ногой отворачиваю те, что лежат сверху и пропитались водой, и осторожно кладу женщину на оставшиеся. Теперь она сидит, почти касаясь головой кромки борта, а я ищу короб с сухими одеялами, чтобы укрыть её от морского ветра.

Укутывая её, я чувствую, как старик залезает в лодку и его шаги раскачивают дно.

— Друг мой, — говорю я, — вы же видите, что море всё больше волнуется. А судёнышко у меня маленькое. Я не посмею взять в него больше одного пассажира.

Теперь мне хорошо виден пылающий в нём костёр, потому что сквозь его глаза прорывается пламя.

— Я думал, лодочник, что мы с вами друг друга поняли и мы с женой переплывём на остров неразлучно. Разве не повторили вы это несколько раз и не для этого задавали вопросы?

— Друг мой, пожалуйста, не поймите меня превратно, — говорю я. — Речь всего лишь о том, как лучше переправиться через море с практической точки зрения. Не сомневайтесь, вы поселитесь на острове вместе и будете ходить рука об руку, как вам привычно. И если где-то в укромном месте отыщется могила вашего сына, вы сможете украсить её полевыми цветами, которых на острове в изобилии. Болотный вереск, а в пролесках — даже маргаритки. Но что касается переправы, я прошу вас немного подождать на берегу. Я позабочусь о том, чтобы устроить вашу любезную супругу поудобнее, в месте рядом с лодочной пристанью, где три древних скалы смотрят друг на друга, точно закадычные приятели. Там она останется в надёжном укрытии, но с видом на волны, а я поспешу обратно за вами. А теперь оставьте нас и подождите на берегу.

Его освещает красный закат или это по-прежнему пожар в его взгляде?

— Я не сделаю ни шага из лодки, сэр, пока в ней находится моя жена. Перевезите нас вместе, как обещали. Или мне грести самому?

— Весло принадлежит мне, сэр, и это всё ещё моя обязанность — определять, сколько пассажиров может взять это судно. Неужели, несмотря на нашу недавнюю дружбу, вы подозреваете меня в коварном обмане? Вы боитесь, что я не вернусь за вами?

— Я ни в чём не обвиняю вас, сэр. Но земля полнится слухами про лодочников и их коварство. Не хочу вас обидеть, но умоляю перевезти нас вдвоём, и довольно медлить.

— Лодочник, — звучит голос женщины, и я оборачиваюсь, успевая заметить, как она тянется рукой в пустоту, словно надеясь найти меня там, хотя глаза её по-прежнему закрыты. — Лодочник. Оставьте нас на минуту. Дайте нам с мужем поговорить без свидетелей.

Осмелюсь ли я оставить их одних в лодке? Но женщина точно на моей стороне. Сжимая весло в руках, я прохожу мимо старика и перешагиваю через борт в воду. Вода доходит мне до колен, замочив подол платья. Лодка надёжно привязана, и весло у меня. Какой в этом может быть вред? И всё же далеко я не отхожу, и, хотя взгляд мой обращён на берег и стою я неподвижно как скала, мне кажется, что я снова вторгаюсь в их близость. Сквозь тихий плеск набегающих волн доносятся их голоса.

— Он ушёл, Аксель?

— Стоит в воде, принцесса. Ему не хотелось выходить из лодки, и, думаю, долго ждать он не станет.

— Аксель, сейчас не время ссориться с лодочником. Нам очень повезло, что мы с ним повстречались. И что он отнёсся к нам так благосклонно.

— Но ведь мы столько слышали об их коварстве, разве не так, принцесса?

— Я верю ему, Аксель. Он сдержит слово.

— Почему ты так уверена в этом, принцесса?

— Я знаю, Аксель. Он — хороший человек и не подведёт нас. Сделай, как он говорит, и дождись его на берегу. Он скоро за тобой вернётся. Давай согласимся, Аксель, а не то, боюсь, мы потеряем предложенную нам великую милость. Нам обещано, что на острове мы будем вместе, а это даётся немногим даже из тех, кто всю жизнь прожили вместе. Зачем рисковать такой наградой из-за нескольких минут ожидания? Не ссорься с ним, а то в следующий раз нам повстречается какой-нибудь грубиян. Аксель, пожалуйста, помирись с ним. Я прямо чувствую, как он всё больше сердится и уже готов передумать. Аксель, ты ещё здесь?

— Прямо перед тобой, принцесса. Неужели мы действительно собираемся пойти каждый своей дорогой?

— Муж мой, это всего на пару минут. Что он сейчас делает?

— Стоит, как и раньше, высоченный, спиной к нам, и сверкает лысиной. Принцесса, ты правда думаешь, что мы можем ему довериться?

— Можем, Аксель.

— Ты только что с ним говорила. Разговор прошёл удачно?

— Удачно, муж. Разве у тебя было не так?

— Думаю, так, принцесса.

Над бухтой висит закат. У меня за спиной — молчание. Осмелюсь ли я к ним повернуться или ещё погодить?

— Скажи, принцесса, — слышу я голос старика. — Ты рада, что хмарь рассеялась?

— Без хмари эту страну ждут ужасные беды. Но для нас она рассеялась как раз вовремя.

— Я тут думал, принцесса. Могло ли выйти так, что наша любовь никогда бы так не окрепла с годами, не лиши нас хмарь того, чего лишила? Может, это из-за неё затянулись старые раны.

— Какая теперь разница, Аксель? Помирись с лодочником, и пусть он перевезёт нас на остров. Если он возьмёт сначала одного, а потом другого, зачем с ним ссориться? Аксель, что скажешь?

— Хорошо, принцесса. Пусть будет по-твоему.

— Тогда оставь меня и вернись на берег.

— Сейчас, принцесса.

— Так почему же ты медлишь, муж мой? Думаешь, терпение лодочников бесконечно?

— Хорошо, принцесса. Но позволь мне ещё раз тебя обнять.

Они обнимаются, несмотря на то что я укутал её, как младенца? Несмотря на то что ему приходится встать на колени и скрючиться на твёрдом дне лодки в странной позе? Полагаю, что да, и, покуда длится молчание, оборачиваться я не смею. Весло у меня в руках, отбрасывает ли оно тень на водную рябь? Сколько ещё ждать? Но вот голоса возвращаются.

— Мы наговоримся на острове, принцесса.

— Наговоримся, Аксель. Теперь, когда хмарь рассеялась, у нас будет о чём поговорить. Лодочник ещё стоит в воде?

— Стоит, принцесса. Пойду, помирюсь с ним.

— Тогда прощай, Аксель.

— Прощай, моя единственная любовь.

Я слышу, как он бредёт по воде. Заговорит ли он со мной? Он сказал, что собирается помириться. Но, когда я оборачиваюсь, он даже не смотрит в мою сторону, только на берег и на низкий закат над бухтой. И я тоже не пытаюсь поймать его взгляд. Он, не оглядываясь, бредёт мимо. «Друг, подожди меня на берегу», — тихо говорю я, но он не слышит и бредёт дальше.

Kazuo Ishiguro

THE BURIED GIANT

Copyright © 2015 Kazuo Ishiguro

Copyright © Photo by Jeff C.

Перевод с английского Марии Нуянзиной

Художественное оформление Андрея Старикова

Рисунок на переплёте Марины Дорошенко

Примечания

1

Великаны-людоеды в кельтской мифологии. В противоположность троллям, которые селятся в горах, живут в лесах и на болотах. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Тип жилища с круглым основанием, распространённый в Западной Европе ещё до римского завоевания. В древности стены таких домов делали либо из камня, либо из деревянных столбов, соединённых обмазкой, а коническую крышу крыли тростником. Отверстия в крыше над очагом не было, дым выходил наружу, просачиваясь сквозь тростник.

3

Морскими разбойниками называли также норманнов (то же, что викинги).

4

Имеется в виду король Артур, по легенде — вождь бриттов в V–VI вв. н. э., разгромивший завоевателей-саксов, центральный герой британского эпоса и рыцарских романов.

5

Сражение между бриттами и англосаксами (ок. 490–517), победу в котором, как принято считать, одержали бритты под предводительством короля Артура.

6

Лёгкий галоп.

7

Клуатр — (фр. cloitre от лат. claustrum — закрытое место, позднее монастырь) — крытая галерея, обрамляющая прямоугольный двор монастыря или крупной церкви, характерна для романской и готической архитектуры.

8

Древнейший из известных народов, населявших Шотландию.

9

Груда камней, насыпанная над погребением, иногда — каменный столб, курган из камня.

10

Деревянный брус с гнёздами для уключин, идущий вдоль борта гребного судна и покрывающий верхние концы шпангоутов (поперечных брусьев каркаса).

11

Бухта, судоходная лишь во время прилива.

Content

Кадзуо Исигуро
Погребённый великан

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть третья

Первый сон Гавейна

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Второй сон Гавейна

Часть четвёртая

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания