Валерий Шамбаров

Последняя битва императоров. Параллельная история Первой мировой

© Шамбаров В. Е., 2013

© ООО «Издательство Алгоритм», 2013

МОЛИТВА ВОИНА

перед вступлением в бой с врагами Отечества

Господи Боже, Спасителю мой! По неизреченной любви Твоей Ты положил душу Свою за нас. И нам заповедал полагати души наша за друзей своих. Исполняя святую заповедь Твою и уповая на Тя, безбоязненно иду я положить живот свой за Веру, Царя и Отечество и за единоверных братий наших. Сподоби меня, Господи, непостыдно совершить подвиг сей во славу Твою. Жизнь моя и смерть моя — в Твоей власти. Буди воля Твоя. Аминь.

1. Пролог на Дворцовой площади

2 августа 1914 г. люди стекались к Зимнему дворцу. Масса народа запрудила Дворцовую площадь, прилегающие улицы. Реяли флаги, транспаранты — «Да здравствует Россия и славянство!» Собирались рабочие, студенты, чиновники, гимназисты. Но все были сдержанны, торжественно строги. Были одеты по-праздничному, хотя шли совсем не на праздник. Из разных уст звучали одни и те же слова: «Германия… Вильгельм… сербы…» Все уже знали — немцы объявили войну, по колоннам там и тут порхали листки с царским Манифестом.

В залах дворца тоже было людно. Мундиры военных, фраки дипломатов и сановников. Рокотали басы священников, стройно и возвышенно пел хор. К небесам возносился молебен о даровании победы русскому оружию. По стране начиналась мобилизация — и первым из воинов принимал присягу сам государь. Это была старая присяга, такая же, какую приносил его прадед Александр I в грозном 1812 г. Отблески свечей играли на золотом окладе Святого Евангелия, в напряженной тишине звучали проникновенные и волнующие слова… Николай Александрович негромко, но твердо обратился к присутствующим. Он не желал этой войны. До последней возможности старался предотвратить ее. Но теперь, когда она уже началась, государь говорил другое. Говорил, что никогда не согласится закончить войну, пока хоть одна пядь русской земли будет занята неприятелем.

Тишина взорвалась громовым «ура». Оно будто переполнило дворец, покатилось по залам, коридорам, из окон перехлестнуло на площадь — людское море не слышало слов царя, но тоже подхватило, и могучее «ура», нарастая, расплеснулось во все стороны. Николай II вышел на балкон, за ним появилась императрица. Когда люди увидели государя, бесчисленную массу будто пронизала электрическая искра, и воздух сотрясся новым «ура». Склонились знамена, и толпы в общем порыве упали на колени — все вместе, как один человек. Царь хотел что-то сказать, поднял руку. Передние ряды затихли, но задние не видели этого, оттуда опять накатывалось «ура», штормовыми непрерывными волнами. Николай Александрович понял, что его все равно не услышат. Но нужны ли были слова? Он просто стоял, склонив голову, пряча растроганные слезы. В трудный час они были едиными — царь и народ. Это чувствовалось и сердцем государя, и всеми русскими сердцами, тянувшимися к нему.

Потом император удалился в свои покои, люди тоже начали расходиться. Председатель Государственной Думы М. В. Родзянко очутился рядом с большой группой рабочих. Полушутливо поинтересовался: а вы-то как сюда попали? Всего месяц назад бастовали, бузили, грозили чуть ли не за оружие взяться, чтобы зарплату повысили? Ему ответили серьезно, без улыбок: «То было наше семейное дело. Но теперь дело касается всей России. Мы пришли к своему царю как к нашему знамени, и мы пойдем с ним во имя победы над немцами».

По улицам растекались гражданские люди. А шагали уже по-военному — твердо, уверенно… Они еще не знали, что минует три года, и все переменится, что они поделятся на красных и белых, на монархистов, демократов, учредиловцев, меньшевиков, эсеров, анархистов, большевиков. Потом будут делиться на ленинцев, троцкистов, правые и левые оппозиции. Все будут враждовать, воевать, казнить друг друга… Нет, этого еще не было. Русские люди были едиными. А раз так, то и победить их не мог никто. Они шли, чтобы грудью встретить врага. Шли на битву, может быть — на страдания и смерть, но вдохновенно, торжественно, как идут на святой подвиг. Военные оркестры играли марш «Прощание славянки»:

…Дрогнул воздух, туманный и синий,

И тревога коснулась висков,

И зовет нас на подвиг Россия.

Веет ветром от шага полков…

2. Увертюра для оркестра мировых держав

Первая мировая война перечеркнула историю «старой доброй Европы». Рухнул мир чопорных дам, благородных джентльменов, галантных офицеров, патриархальных фермеров, отважных путешественников. Мир классической музыки, классической литературы, поэзии… Впрочем, не будем пересказывать розовых легенд из романов и кинофильмов. XIX и начало XX в. на самом деле были хищной и жестокой эпохой. Европейские державы увлеченно делили и перекраивали земной шар. Чтобы выглядеть «великими», каждая стремилась иметь колонии.

Блеск и величие западной цивилизации достигались вовсе не за счет передового общественного устройства или высокой культуры, а за счет ограбления других стран. А награбленные средства как раз и позволяли европейцам развивать свою науку, технику, искусство, образование. Ни о какой «толерантности» даже речи не было. Считалось само собой разумеющимся, что белая раса призвана господствовать над миром, а прочие народы — всего лишь «грязные дикари». Поэтому колонизаторы ничуть не считали себя хищниками. Официально утверждалось, что они выполняют благую миссию управлять «неполноценными» народами, а взамен выкачиваемых богатств «дикари» получают западную культуру.

В Азию, Африку, на острова Индийского и Тихого океанов эта культура внедрялась в виде разврата, пьянства, алчности, бездуховности. Кое-где ее отказывались принимать. Например, Китай запретил ввоз опиума из Индии. Что ж, тогда британские и французские эскадры бомбардировали китайские портовые города. Расстреливали до тех пор, пока пекинское правительство не сдалось и не открыло дорогу наркотикам. Получилось очень выгодно. Отныне Китай быстро разрушался, волна наркомании подрывала экономику, торговлю, обороноспособность, белые люди легко захватывали страну под контроль. И все это без малейших затрат. Наоборот, в их кошельки текли колоссальные прибыли.

А некоторые народы предпочитали просто истребить. Англичане в середине XIX в. поголовно уничтожили жителей Тасмании. Исчезли без следа патагонцы, огнеземельцы. В США изгоняли с родной земли индейцев, вытесняли в пустынные места, убивали в карательных экспедициях, подбрасывали зараженные оспой одеяла. Восстания в колониях подавлялись суровейшим образом, тут уж вообще не церемонились.

Но и сама Европа в XIX в. очень отличалась от лубочных картинок с пышно наряженными господами и дамами. С красивыми центральными улицами городов соседствовали трущобы бедноты. Рабочие эксплуатировались на износ, о какой-либо технике безопасности, ограничении детского и женского труда еще никто не заикался. В 1845 г. в Ирландии не уродился картофель, крестьяне из-за этого не могли уплатить ренту, и их сгоняли с земли. За 5 лет умерло от голода около миллиона человек. Если же чернь бунтовала, с ней расправлялись не менее круто, чем с «дикарями». Демонстрации расстреливали и в Америке, и в Швейцарии, и в Германии. В Париже при подавлении восстания 1848 г. казнили 11 тыс. человек. А при подавлении Парижской коммуны в 1870 г. маршал Мак-Магон казнил 20 тыс. Его признали спасителем Франции и громадным большинством голосов избрали президентом.

В британской армии, на флоте, в учебных заведениях широко практиковались телесные наказания. Их отменили лишь в начале XX в. А в британской Индии телесные наказания официально применялись до 1930-х гг. В Германии и Австрии до 1848 г. существовало крепостное право, в США до 1865 г. процветало рабовладение, причем в войне Севера с Югом Англия и Франция поддерживали южных рабовладельцев. В Бразилии и Австралии рабство продержалось до конца XIX в., в Южной Африке — до 1901 г. А жители колоний, даже сохранявшие личную свободу, все равно не признавались полноценными людьми.

Но была одна великая держава, не похожая на другие — Россия. Она раскинулась от Балтики до Тихого океана, однако ее пространства были не колониями, а органическими частями империи. Грузины, литовцы, якуты в составе государства были полноправными «русскими» — в отличие от индусов в Британии или вьетнамцев во Франции. Численность коренных народов Сибири и Севера увеличивалась. Россия, в противовес Западу, развивалась и богатела за счет собственных ресурсов. Она перенимала некоторые зарубежные достижения, но не копировала чужеземные модели управления, оставалась самодержавной монархией. Страна была многонациональной, каждому народу дозволялось исповедовать свои религии, тем не менее, ведущую роль сохранило Православие. Кстати, внутри империи вообще не было разделения по национальностям, только по вероисповедениям. Быть православным автоматически подразумевало быть русским. А Самодержавие и Православие обеспечивали монолитность и несокрушимость Отечества.

Запад издавна завидовал богатствам России, пугался ее могущества. Между прочим, в течение всего XIX в. она ни разу не напала ни на одно европейское государство. Несмотря на это, зарубежная пропаганда постоянно поднимала тему «русской угрозы», не жалела в адрес нашей страны самых черных красок. Правда, угроза и в самом деле существовала — экономическая. Русские были главными конкурентами мировых лидеров, Англии и Франции, к их враждебной политике примыкала Австрия.

Вредить пытались разными способами. Раз за разом разжигались восстания в Польше. Когда-то Екатерина II потребовала от поляков прекратить гонения на православных. Заносчивый отказ привел к войнам, и Польша была разделена между Россией, Австрией и Пруссией. Положение поляков, попавших под власть Петербурга, было ничуть не хуже, чем в двух других государствах, у австрийцев они вообще оставались неполноправным «меньшинством». Но Запад выступал за «свободу» только для российских подданных. Мятежники базировались на австрийской территории, щедро подпитывались французским золотом. Повстанцев, которые резали русских, Европа чествовала как героев. А солдат и офицеров, усмирявших их, клеймила «палачами». Причем речь шла об «освобождении» не только польских областей. Нет, под «освобождением» понималось восстановление Польши в «старых границах», с присоединением Литвы, Белоруссии, Украины.

Благодаря западной помощи на несколько десятилетий затянулась жестокая война на Северном Кавказе. Еще одним орудием англичан и французов стала Турция. Иногда она налаживала дружбу с Россией, даже заключала военные союзы, и каждый раз это оказывалось весьма выгодно обеим сторонам. Но европейские державы старательно рушили сближение, натравливали Османскую империю против русских. Но войны оборачивались для турок поражениями, а «дружба» Запада была совсем не бескорыстной. В Турции действовал режим «капитуляций» для британских и французских подданных. Они обладали правом экстерриториальности, не платили налогов и прибирали к рукам экономику. Пользуясь затруднениями Османской империи, французские «друзья» отхватили у нее Алжир, британские — Египет и Кипр.

Ослабление Турции вызвало национально-освободительное движение подвластных ей христианских народов, и на Балканах завязался серьезнейший узел международных противоречий. Россия не претендовала на здешние земли, но она брала под покровительство православных греков, сербов, болгар, румын. Западные державы реагировали на это крайне болезненно, стремились перетянуть освобождающиеся народы под собственное влияние.

Наконец, в 1853 г., европейские противники рискнули выступить против России открыто. Подстрекнули очередной раз напасть Турцию, и тут же вмешались Англия, Франция, Пьемонт (Северная Италия). Фактически их сторону приняли Австрия, Дания. Строились грандиозные планы — разгромить русских, навязать «возрождение Польши» (с Украиной, Белоруссией, Литвой), отторгнуть Финляндию, Закавказье отдать туркам, на Северном Кавказе создать государство Шамиля… Не вышло. Только Франция похоронила в России 200 тыс. солдат, огромные потери понесли англичане, турки, итальянцы.

Такими жертвами удалось захватить одну лишь южную сторону Севастополя. А на Кавказе русские победили, заняли мощную крепость Карс. Отбили нападения на Балтике, Белом море, Камчатке, в дальневосточном заливе Кастри русская флотилия разгромила вчетверо сильнейшую британскую эскадру. Но Россия очутилась в международной изоляции, ее вынудили признать поражение. Правда, и на расчленение страны больше губы не раскатывали. Навязали куда более скромные требования: запретили держать военный флот на Черном море, протекторат над балканскими христианами передали «под покровительство Европы».

Запад широко использовал против России и тайное оружие, подрывную идеологию. Этому немало способствовало увлечение западничеством, царившее в верхушке русского общества. Аристократия тянулась к европейским модам, нравам, вступала в браки с зарубежной знатью, нанимала иностранных гувернеров для детей, посылала их за границу учиться. Выписывала британские и французские газеты, черпая из них оценки событий, интересовалась теми или иными «прогрессивными» учениями. Возникали масонские ложи, невзирая на то, что они неоднократно запрещались указами государей.

Но все же до поры до времени подобные методы оказывались недостаточно эффективными. Единственное восстание декабристов было легко разогнано. А когда над страной нависала опасность, народ сплачивался против внешнего неприятеля. Да и неудачная война отнюдь не стала для нашей страны катастрофой. Она быстро оправилась. Александр II развернул широкие реформы. В 1861 г. были освобождены крепостные крестьяне — чуть позже, чем в Германии и Австрии, но пораньше, чем отмена рабства в США и британских доминионах. Внедрялось демократическое земское самоуправление. Началось бурное развитие промышленности, строительство железных дорог, реорганизовывалась армия.

После Крымской войны мировую политику пытались определять Англия и Франция. Но они косо поглядывали друг на друга, грызлись между собой. А со временем обстановка менялась. В полосе войн и революций разобщенные итальянские государства сбросили зависимость от Австрии, и возникла Италия. Заявила о себе и Пруссия. «Германский мир» представлял собой несколько десятков королевств, княжеств, вольных городов. Возглавлял их австрийский император из династии Габсбургов — когда-то немецкие государства входили в «Священную Римскую империю». Но верховенство императора осталось чисто формальным, он был лишь председателем на съездах князей, имперских сеймах. Объединению Германии Австрия препятствовала, чтобы совсем не потерять свое первенство. Мешала и Франция, опасаясь усиления соседей.

Положение изменил министр-председатель Пруссии Бисмарк. Он пошел на сближение с Россией. Заключил союз с Италией и при поддержке русских спровоцировал войну с Австрией. Пруссия к ней прекрасно подготовилась, впервые проявил себя немецкий генштаб под руководством Мольтке. Австрию разнесли «блицкригом», всего за две недели. По итогам войны был создан Северо-Германский союз из 22 государств — во главе с Пруссией. Франция в ту пору была очень агрессивной страной. Высокомерно потребовала: она, так и быть, признает приобретения Пруссии, если ей отдадут южно-германские княжества. Бисмарк отказал. В Париже началась военная истерия. Французы рвались поколотить немцев, правительство уже размахало планы, что их «естественная граница» должна пройти по Рейну. Полезли драться. Но Пруссия именно этого добивалась! Вдребезги разгромила Францию. Отобрала Эльзас, часть Лотарингии, где население было смешанным, из немцев и французов. Наложила контрибуцию в 5 млрд. франков. А главное, победа объединила Германию. В пышных декорациях захваченного Версаля прусский король Вильгельм I был провозглашен императором.

Россия оставалась его союзницей. Военной демонстрацией она не позволила Австрии выступить на стороне французов, и Вильгельм слал Александру II благодарственные телеграммы. Русские тоже были в выигрыше, они разорвали Парижский трактат с запретом иметь черноморский флот. Но… сразу после победы начальник генштаба Мольтке, начал разрабатывать план войны против России… Германская империя, родившаяся под грохот пушек, вообще стала слишком воинственной. Теперь она уже нацеливалась на роль европейского лидера. В 1875 г. Бисмарк вздумал окончательно добить Францию. Французы в панике обратились к России. В Петербурге отдавали себе отчет, что нарастание германской агрессии обернется бедой и для нашей страны, заступились за Францию, и немцы не осмелились напасть. Но вскоре они получили возможность отомстить.

В Османской империи под влиянием англичан и французов начались демократические реформы. Однако они резко ухудшили положения христиан, на них перекладывали повинности, поборы, местные суды не защищали их, и грабежи, убийства, похищения женщин оставались безнаказанными. В 1875 г. восстали Босния, Герцеговина, Болгария. Султан бросил на них карателей, учинил массовую резню. Россия взывала к «оркестру мировых держав», требуя вмешаться, но Англия блокировала ее предложения. Тогда Александр II объявил Турции войну, заранее заверив великие державы, что не будет присоединять балканские области. Османов разбили, дошли до Стамбула, и в его пригороде Сан-Стефано подписали мир. И тут-то против России снова встал объединенный фронт всей Европы! Вооружались Англия, Австрия, к ним примкнули недавно спасенная Франция, Италия, даже союзная Румыния. Но Бисмарк прикинулся, будто поддерживает царя, был созван конгресс в Берлине. А на конгрессе Германия вдруг переметнулась на сторону англичан. Он стал чудовищным дипломатическим поражением русских. На них нажали совместными силами, принудили изменить мирный договор.

Правда, за Россией оставили занятые ею на Кавказе города Карс, Ардаган, Батум. Но для нашей страны был весьма болезненным вопрос о черноморских проливах. Она не стремилась обладать Босфором и Дарданеллами, как нередко изображала западная пропаганда. Ей требовалось всего лишь право свободного прохода через проливы, через них шел экспорт российского зерна. Западные державы этого не допустили. Подтвердили, что султан может закрывать проливы когда захочет. Боснию и Герцеговину вместо автономии номинально оставили в составе Турции, но «временно» отдали под управление Австрии. Румыния, Сербия и Черногория получили независимость, Болгария — автономию, но их территории урезали, границы перекроили. Часть земель вернули туркам.

В выигрыше осталась Германия. Она подорвала позиции России, впервые выступила международным арбитром. Турецкий султан Абдул-Гамид обиделся на англичан. Счел, что они плохо отстаивали его интересы и от войны с русскими уклонились. А немцы выступили «бескорыстными» друзьями, Османская империя стала сближаться с Берлином. Ну а Австрия, хапнув Боснию и Герцеговину, теперь боялась русских. Поэтому приняла предложение Бисмарка заключить союз. В него вовлекли и Италию, в 1882 г. возник Тройственный союз.

3. Кайзер и царь

В 1880-х гг. страны Запада будто с цепи сорвались. Принялись захватывать в Африке и Азии все, что еще не попало под их власть. Англия и Франция чуть не передрались из-за африканских владений. Но Бисмарк успокоил распалившиеся стороны, предложил поделить Африку, «по-цивилизованному». Организовал конференцию в Берлине и все «честно» распределил. Хотя и себя не забыл — Германия урвала ряд африканских стран, часть Новой Гвинеи и островов в Тихом океане. Мнения негров и островитян, разумеется, не спрашивали.

Россия в эти дрязги не вмешивалась. Александр III повел чисто национальную политику, занялся внутренним развитием государства. А среди дворян и интеллигенции в противовес западничеству возникло другое течение — панславизм. Русских возмутило, что европейцы постоянно объединяются против них. Приходили к выводу: надо искать других друзей, близких по крови, укреплять славянское братство. Но это было всего лишь утопией. «Братья» враждовали между собой, болгары воевали с сербами. На Балканы вовсю лезли немцы и австрийцы, возвели на трон Болгарии германского принца Фердинанда Саксен-Кобургского. Балканская интеллигенция тянулась к французам. Местные политики и авантюристы использовали панславистские лозунги только для того, чтобы получить поддержку России.

А Германия бросила деньги от французской контрибуции на развитие промышленности, объединение страны позволило реализовать собственный потенциал. Немецкое производство вышло на второе место в мире после Англии, а по некоторым направлениям и на первое. Вступив в игру «на новенького», Германия осваивала новейшие, самые перспективные отрасли — электротехническую, химическую. Совершенствовала вооружение и военную технику. А недавние победы кружили головы. Военно-морской министр Каприви уверенно заявлял, что следующей «войной у нас будет война на два фронта — с Россией и Францией».

Впрочем, более трезвые деятели были настроены осторожно. Начальник генштаба Мольтке оценивал силы России, печальный опыт Наполеона и других ее врагов. В 1875 г. он составил второй план войны против русских, а в 1879 г. третий. Полагал, что совместными ударами немцев и австрийцев получится отобрать только Польшу — захватить и удержать в оборонительных боях. По расчетам Мольтке, сражаться пришлось бы 7 лет. Пожалуй, дороговато за Польшу. А Бисмарк был уверен, что воевать с Россией вообще нельзя. Можно интриговать, столкнуть ее с кем-то, но самим — ни в коем случае. Он хорошо знал нашу страну, успел послужить послом в Петербурге и указывал: главная сила России заключается не в территориях и армиях, а в народе. Именно народ и есть Россия. Поэтому сокрушить ее невозможно. Даже если добьешься успеха, потом придется жить под угрозой ответного удара.

Бисмарк немало напакостил русским, но не был их врагом. Он был лишь хитрым политиком и любыми способами извлекал выгоду для Германии. Получил за счет России — хорошо. Но в дальнейшей схватке за колонии соперницей немцев должна была стать не Россия, а Англия. Однако Англия являлась и основным врагом русских… Бисмарк четко сориентировался и совершил резкий поворот. Предложил России тайный договор о мире и дружбе. В Петербурге подумали — и согласились. В 1887 г. был заключен «договор перестраховки» на 3 года.

Но союз оказался недолгим. В 1888 г. умер кайзер Вильгельм. Его наследник Фридрих-Вильгельм был тяжело болен и властвовал лишь несколько месяцев. Кайзером стал его сын Вильгельм II. Этому человеку не повезло уже при появлении на свет. При родах ребенку нанесли серьезную травму, у него не работала рука. Он рос с комплексами, вздорным и неуравновешенным. А детские годы прошли в атмосфере военного угара. Его дед и отец громили австрийцев, французов, и маленький инвалид тоже грезил о сражениях.

Корону он получил в возрасте 29 лет и отправился путешествовать. Отличился при европейских дворах скандальным поведением, а в Петербурге познакомился со своим кузеном, наследником престола Николаем Александровичем. Скромный и воспитанный «кузен Никки» в разговорах с экзальтированным «кузеном Вилли» вежливо помалкивал. А кайзеру приятно было чувствовать себя лидером, и он объявил Николая своим другом. Но Александру III очень не понравились планы Вильгельма перекроить мир и постоянная болтовня об этом. Его проекты отвергли, и кайзер обиделся.

Он был вообще обидчивым. Бисмарк пробовал поправлять его в политических вопросах, но кайзер счел такую опеку унизительной. В 1890 г. пришло время продлять «договор перестраховки», и русские готовы были расширить его. Бисмарк был с этим согласен, но Вильгельм обвинил его, что он ведет «слишком русофильскую политику», и отправил в отставку. Канцлером он назначил ярого русофоба Каприви. Первым делом он расторг «договор перестраховки». Сотрудничество между «тевтонами и славянами» Каприви называл «исторически неуместным», заявлял об «удовлетворении народно-психологической потребности в войне с Россией». Союз с Австрией преобразовали из оборонительного в наступательный. Стали заигрывать с враждебной России Англией. Что ж, Петербург отреагировал. В 1893 г. был заключен оборонительный союз с Францией.

Германская активность в это время расплескалась по всем континентам. Немцы купили у китайцев порт Циндао, начали строить там мощную базу. У испанцев приобрели несколько архипелагов. Хотели заодно прихватить Филиппины, но США пригрозили войной. На море они были сильнее и заставили германскую эскадру убраться из Манилы. Вильгельм поссорился и с англичанами. Разразилась англо-бурская война, и кайзер поддержал буров, намеревался принять их под свой протекторат. Но ему объяснили, что этого делать нельзя — британский флот господствует на море и не позволит перевезти в Южную Африку германские войска.

Отсюда следовал вывод — чтобы вести полноценную колониальную политику, надо иметь мощный флот. Германия приняла одну за другой несколько судостроительных программ. Но к численности флотов очень болезненно относилась Англия. Ее колонии были связана с метрополией только морскими сообщениями, если кто-нибудь сумеет нарушить их, вся Британская империя рухнет. По мере наращивания германских морских сил отношения с англичанами становились все более натянутыми.

А в дополнение к балканскому узлу противоречий завязался еще один, армянский. В Османской империи проживало около 2 млн. армян. После русско-турецкой войны 1877–1878 гг. поднимался вопрос об обеспечении их прав, как и других христиан, султан Абдул-Гамид пообещал провести необходимые реформы, это было закреплено в решениях Берлинского международного конгресса. Но никаких реформ не последовало. Армян продолжали притеснять. Они слали жалобы в Петербург, Париж, Лондон. Кое-где возникли и отряды сопротивления. Султан решил покарать строптивцев, в 1894 г. устроил резню армян в высокогорном Сасуне. Россия, Франция и Англия заявили совместный протест. Абдул-Гамид рассвирепел. Иностранцы вмешивались в его внутренние дела! От Османской империи уже отпала западная часть, греки, сербы, болгары, а теперь еще и армяне захотят отделиться с восточной частью?

Султан надумал ликвидировать проблему как таковую — просто истребить армян или так запугать, чтобы пикнуть не смели. Организовал банды «гамидие» из добровольцев и уголовников, к ним подключились полиция и войска, и избиение развернулось по всей стране. Было зверски уничтожено 300 тыс. человек, 100 тыс. бежали за границу. Разразился скандал на весь мир, от беженцев, свидетелей-иностранцев в прессу выплеснулись жуткие подробности. Вступилась русская, британская, американская, французская, итальянская дипломатия, кое-как бойню удалось остановить. Но от решительных мер западные державы уклонились, на Турцию не было наложено никаких санкций.

А Германия вообще не поддержала дипломатических протестов — и оказалась «единственным другом» султана. Абдул-Гамид не преминул ее щедро отблагодарить. Предоставил немецким фирмам различные концессии, привилегии. Во всех странах честили и позорили Османскую империю, однако Вильгельм в 1898 г. отправился туда с визитом. Его пышно приняли в Стамбуле, было подписано соглашение о строительстве Багдадской железной дороги — она должна была протянуться от Берлина и Вены через Балканы, через Малую Азию до Ирака. А в Дамаске кайзер разразился речью, объявив себя… покровителем всех мусульман: «Пусть султан турецкий и 300 миллионов магометан, рассеянных по всему миру, которые поклоняются ему как своему халифу, пусть они будут уверены, что германский император — их друг навсегда». Пояснял, что через эту дружбу возникнет «военная держава, которая может стать угрозой не только для Франции, России и Великобритании, но и для всего мира». А в Петербург было направлено предупреждение: «Если Россия выступит в защиту турецких армян», то и Германия двинет в Турцию войска.

Поддержка «магометан всего мира» требовалась кайзеру по одной простой причине — он задумал войну. Нацелился схлестнуться с Россией и Францией. Для этого пробовал наладить отношения и заключить союз с Англией, но слишком много запрашивал: требовал отдать ему португальские, бельгийские и некоторые британские колонии. Но война все же не началась. Когда взвесили все за и против, стало ясно: даже если англичане будут союзниками или останутся нейтральными, они все равно захватят главные плоды побед. Немцам придется сражаться с русскими, французами, бельгийцами, голландцами, а Британия, владея морями, приберет к рукам колонии, лишившиеся хозяев. Получалось, что затевать драку бессмысленно, пока Германия не построит большой флот. Именно это обстоятельство отсрочило Первую мировую на полтора десятилетия.

А в России умер Александр III, и на престол взошел Николай II. Он тоже понимал, что приближается большая война, но, в отличие от «кузена Вилли», пытался предотвратить ее. В 1899 г., впервые в истории, он предложил провести всемирную конференцию по сокращению вооружений и мирному урегулированию конфликтов. Однако в ту эпоху «цивилизованные» страны лишь открыли рты от удивления и сочли идею царя полным абсурдом. Николая II подняли на смех, газеты с издевкой писали, что «российское правительство решило сэкономить на своих военных расходах».

Правительства вынуждены были согласиться — на словах-то все были «за мир». Но отнеслись к конференции, созванной в Гааге, как к ненужному фарсу. Вильгельм II говорил своим министрам: «Я согласен с этой тупой идеей, только чтобы царь не выглядел дураком перед Европой. Но на практике в будущем я буду полагаться только на Бога и на свой острый меч! И чихал я на все постановления!». Британское военное министерство выражало те же мысли более деликатно: «Нежелательно соглашаться на какие-либо ограничения по дальнейшему развитию сил разрушения… Нежелательно соглашаться на изменения международного свода законов и обычаев войны». Конференция закончилась ничем.

К концу XIX в. в мировое соперничество включились еще две державы. На Дальнем Востоке усилилась Япония, планировала подмять под себя китайцев и корейцев. Набирали вес и США. Они преодолели разруху и потери после своей гражданской войны, освоили земли до Тихого океана. А масоны, угнездившиеся при Александре II в русском правительстве, сделали американцам роскошный подарок, за гроши продали Аляску. Традицией политики США был изоляционизм. Согласно доктрине Монро, американцы не допускали европейцев вмешиваться в дела своего континента, но и сами в европейские хитросплетения не лезли, грабили латиноамериканских соседей. Но со временем аппетиты росли, США начали проявлять себя на мировой арене.

В международных отношениях стали сказываться и другие явления. К рубежу XIX–XX вв. сложился «финансовый интернационал». Крупные банкиры в разных странах переплетались родственными узами, деловыми связями. Так, в Австро-Венгрии, Франции, Англии заправляли делами три ветви Ротшильдов. Они были связаны с британскими Мильнерами, германскими Варбургами, российскими Бродскими. Варбурги были в родстве с российскими банкирами Гинзбургами. Представителем Ротшильдов в США стал Морган, он выдвинулся на роль ведущего банкира Америки. Еще один сотрудник Ротшильдов, Яков Шифф, возглавил второй по значению банк США, путем браков его компаньонами стали братья германского банкира Макса Варбурга. Шифф был также связан с Гарриманами, Гульдами, Рокфеллерами, Оппенгеймерами, Гольденбергами, Магнусами, ведущим британским производителем оружия Виккерсом и т. д.

Но банкирские круги через подконтрольную им прессу определяли и «общественное мнение» различных государств. Они имели огромное влияние на правительства — ведь победа на выборах определялась финансовыми возможностями сторон. Связи между политическими и деловыми кругами даже не скрывались, и сама политика направлялась в зависимости от интересов американских, британских, французских банков и промышленных корпораций. А кроме родственных и деловых связей, бизнесмены и политики переплетались другими — масонскими. Это обеспечивало поддержку, знакомства, координацию действий. В британских и французских органах власти, армиях, спецслужбах, для человека, не принадлежащего к «вольным каменщикам», с некоторых пор карьера была вообще невозможна. Причем масонские связи, как и родственные, были наднациональными, позволяли взаимодействовать структурам в разных странах, объединять усилия на тех или иных направлениях. Рядовой масон мог быть патриотом, искренне верить, что действует во благо своей родины, но высшие иерархи вели собственную линию, и она далеко не всегда совпадала с государственной. Зато четко соответствовала выгодам финансовых олигархов. Возникла система, которую русский философ И. А. Ильин впоследствии назвал «мировой закулисой».

Ну а в России в это же время наконец-то стали приносить плоды многолетние усилия по ее заражению подрывными учениями. Пока они распространялись только среди дворян и интеллигенции, опасность была не столь велика. Кружки террористов и агитаторов ликвидировались полицией, охранным отделением. А простонародье революционерам ничуть не симпатизировало. Но либералы сумели внедрить в России западную систему образования. Профессора, нахватавшиеся за границей знаний вперемешку с идеями «свобод», воспитывали студентов. Студенты становились учителями, сеяли среди рабочих и крестьянских детишек семена безбожия, вольнодумства. И детишки подрастали…

4. Антанта

В 1900 г. все западные державы вдруг ринулись наперебой дружить с Россией. В Китае вспыхнуло восстание ихэтуаней. Мятежники видели все беды своей страны в засилье иноземцев, убивали европейцев, продавшихся им соотечественников. На их сторону перешла китайская армия. Они захватили Пекин, осадили квартал иностранных миссий. Для подавления формировали экспедиционный корпус из немцев, англичан, японцев, французов, итальянцев. Пригласили и русских. Царь согласился — китайцы погромили поселки русских железнодорожников, банды хунхузов нападали на российскую территорию. Наши войска нанесли стремительный удар, еще до прибытия контингентов из Европы разбили китайцев, освободили осажденные посольства.

Но… дружба тут же и кончилась. Два десятилетия мирного развития сделали Россию самой сильной конкуренткой западных держав. Теперь ее успехи напугали «друзей». Русские упрочили свои позиции в Китае. Вдобавок, завершалось строительство Транссибирской магистрали. Оно сулило нашей стране новый подъем, освоение природных богатств Сибири, открывало быстрый и удобный путь на Дальний Восток. Встревожились англичане, считавшие себя хозяевами в Китае. Озаботились банковские и промышленные круги США — Россия становилась для них опасной соперницей. Озаботились и японцы.

У британской дипломатии была старая непререкаемая традиция: она никогда и ни с кем не брала на себя конкретных обязательств, сохраняла свободу рук. В 1902 г. Англия впервые нарушила традицию, заключила антироссийский союз с Японией. Их сторону приняли США. Под руководством американского банкира Шиффа, Моргана, Рокфеллеров, были собраны средства на военные займы для японцев. В феврале 1904 г. они вероломно напали на русских. И снова наша страна очутилась в международной изоляции! К ее врагам примкнула Турция. Закрыла проливы, и мощный Черноморский флот оказался запертым. Абдул-Гамид начал сосредотачивать войска на границе, натравливать на русских племена Северного Ирана — царю пришлось ввести туда воинские части. Англичане провели переговоры с Францией, полюбовно решили спорные вопросы о сферах влияния в Африке и Индокитае, и было заключено соглашение, Антанта (от французского «антант кордиаль» — «сердечное согласие»). Но оно было направлено против России. Формально Франция объявила нейтралитет, однако запретила русским кораблям заходить в свои порты, пресса и парламент поливали нашу страну грязью.

Единственным «другом» вроде бы выступила Германия. Продавала снабжение, предоставляла базы. Вильгельм во всех вопросах демонстративно поддерживал царя. Но поддержка оказалась далеко не бескорыстной. За это России навязали кабальный торговый договор на 10 лет. Немцы получили возможность чуть ли не беспошлинно ввозить свои товары, получили массу других привилегий. Вильгельм был не против и углубить альянс — подразумевая, что лидировать в нем будет Германия. «Кузена Никки» он считал недалеким человеком, которого можно подчинить своему влиянию. В Бьерке, в финских шхерах, состоялась встреча, и кайзер предложил царю заключить союз для «поддержания мира в Европе». Тогда, мол, Англия не сможет мутить воду, а Франции придется присоединиться к союзу. Николай II согласился с рядом оговорок — что договор будет более широким и направленным именно на «поддержание мира».

Но как только государи вернулись в свои столицы, обе стороны отвергли договор. Большинство германских политиков и военных полагало, что воевать надо в другом союзе — с англичанами против русских. А российский МИД пришел к выводу, что ни о каком «поддержании мира» речи не идет, договор означает войну с Францией. Впрочем, Германия двурушничала. Она желала лишь ослабления России. Предлагала дружбу, но в это же время немецкие консульства и торговые представительства на Дальнем Востоке поставляли японцам разведывательную информацию. А начальник генштаба Шлиффен в 1905 г. разработал окончательный план войны — последовательно сокрушить Францию и Россию.

Тем временем пал Порт-Артур, под Цусимой погибла эскадра Рожественского, Куропаткину в Маньчжурии пришлось отступать. Но Россия отнюдь не проиграла войну. На полях сражений полегли 37 тыс. наших воинов — Япония потеряла в 5–6 раз больше. Ее вооруженные силы были обескровлены. А русские, изматывая врага в оборонительных боях, перебросили на Дальний Восток свежие армии и готовились нанести неприятелю смертельный удар. Нет, этого западные державы не допустили. Они взорвали тыл России.

Диверсия готовилась заранее. Накануне войны, в январе 1904 г., русские либералы (в значительной доле масоны) провели за границей совещания, сформировали зародыши будущих партий, октябристов и кадетов. Началась информационная война, провоцировались волнения. Революция подпитывалась британскими и американскими банкирами. При поддержке германских и австрийских спецслужб через границу поехали десанты агитаторов и боевиков, пошли транспорты с оружием. Беспорядки парализовали города, пути сообщения. В итоге русским пришлось признать поражение. Но и японцы, спасенные революцией от катастрофы, удовлетворились самыми скромными уступками — получили спорный Ляодунский полуостров, право утвердиться в Корее, из российских территорий приобрели лишь Южный Сахалин…

Но бедствие внутри России углублялось. Влиятельные лица, связанные с «мировой закулисой», были уже и в правительстве, рядом с царем. Премьер-министр Витте подтолкнул Николая Александровича издать Манифест от 17 октября 1905 г., ввести в стране демократические свободы, учредить парламент — Государственную Думу, объявить политическую амнистию. Никакого успокоения это не принесло. Наоборот, открылась легальная дорога для атаки на власть, забурлили восстания.

А французские и английские банки отозвали из России свои капиталы, обвалили российские ценные бумаги. Политический кризис дополнился финансовым. Страна очутилась на грани банкротства. Срочно требовались зарубежные займы, а их не давали. Вся западная пресса подняла возмущенный хай по поводу подавления мятежей, казней террористов. Отметим, за годы революции было казнено 1100 человек, в 10 раз меньше, чем погибло от рук террористов (и в 20 раз меньше, чем расстреляли французы при усмирении Парижской Коммуны). Но кого интересовали подобные «мелочи»? В Англии царя величали «обыкновенным убийцей», а Россию провозглашали «страной кнута, погромов и казненных революционеров».

Но увлекшиеся западные державы совсем забыли про Германию. А она сочла, что Россия выбыла из строя — значит, можно действовать. Кайзер, совершая круиз по Средиземному морю, сошел на берег в Марокко, французской полуколонии, и сделал ряд громких заявлений. Указал, что готов всеми силами поддержать суверенитет Марокко, потребовал для Германии таких же прав в этой стране, какие имеют французы. Вот тут-то в Париже перепугались. Поняли, что дело не в Марокко, что Вильгельм ищет повод для ссоры. А германский генштаб настаивал, что даже и повода не надо — лучше просто шарахнуть по французам. Призадумались и в Англии. После гибели в Порт-Артуре и под Цусимой двух русских эскадр главной соперницей британцев на морях становилась Германия. Если она раскатает Францию, то будет полной хозяйкой в континентальной Европе. Попробуй тогда с ней сладить! Европейское господство немцев ничуть не устраивало и американских олигархов. В общем, получалось, что Россия еще нужна.

Финансовые потоки из-за рубежа, питавшие революцию, резко пресеклись. Франция быстренько изменила отношение к русским, ее правительство заключило со своими банкирами и парламентариями особое соглашение: «Считать мирное развитие мощи России главным залогом нашей национальной независимости». Царю немедленно выделили необходимые кредиты. Англия тоже заявила о готовности поддержать Францию, и Вильгельму пришлось пойти на попятную. Британская «общественность» все еще продолжала вопить, что «руки царя обагрены кровью тысяч лучших его подданных», но правительство Англии принялось налаживать связи с русскими, заключило конвенцию о разграничении сфер влияния в Иране, Афганистане и Тибете. В 1908 г. король Эдуард VII прибыл на яхте в Ревель (Таллин), встретился с Николаем Александровичем и красноречиво возвел его в звание британского адмирала. За визитом Эдуарда последовал визит Николая II в Лондон…

Так к союзу Англии и Франции примкнули русские. Впрочем, Антанта и Тройственный союз не были монолитными военно-политическими блоками. Соглашения между государствами, входившими в обе коалиции, содержали массу оговорок, позволявших при желании отказаться от них. Союз России и Франции даже не был ратифицирован французским парламентом. Англия, по своему обыкновению, опять не взяла на себя никаких обязательств, обещала разве что «учитывать интересы» партнеров. А для царя гораздо важнее была его старая идея мирного урегулирования. К ней снова вернулись. В 1906 г. в Женеве была принята международная конвенция об обращении с ранеными, больными и пленными. В 1907 г. в Гааге состоялась вторая конференция по проблемам мира и разоружения. Но принципы международного арбитража отвергла Германия. А сокращение вооружений заблокировала Англия — объяснила, что это подорвет экономику и вызовет массовую безработицу. Конференция только выработала нормы ведения войны и создала международный Гаагский суд для решения спорных вопросов.

5. Тучи сгущаются

За влияние на балканские страны не утихала борьба. В Сербии князь Обренович вступил в альянс с Австрией, однако в 1903 г. радикальные офицеры убили его вместе со всей семьей и возвели на престол Петра Карагеоргиевича. Он взялся укреплять дружбу с русскими, но был прочно связан и с Францией, в Сербию стали внедряться французские банки и предприниматели.

Неспокойно было и в Османской империи. Здесь существовала либеральная партия «Иттихад» («Единение и прогресс»). Ее организовали купцы и финансисты из Салоник, выходцы с российского Кавказа, офицеры и интеллигенция с европейским образованием. Руководители партии входили в масонскую ложу «Молодая Турция», поэтому их еще называли младотурками. Провозглашалась необходимость конституции, парламентаризма по западному образцу. В Турции партия была запрещена, но за рубежом она нашла союзников в лице запрещенных армянских партий «Гнчак» и «Дашнакцутюн». Дашнаки-социалисты, участвовали в русской революции, после ее подавления спасались в эмиграции, среди них хватало опытных боевиков. А их лидеры тоже были «вольными каменщиками», и младотурки нашли с ними общий язык. Провели в Париже конгресс, договорились о совместных действиях. В 1908 г. иттихадисты и армяне подняли восстание.

Абдул-Гамида свергли. Марионеточным султаном провозгласили старика Мехмеда Решада V. А реальную власть захватил триумвират младотурок — Энвер-паша, Талаат-паша и Джемаль-паша. Но союзников они обманули. Об обещанном равенстве народов больше не вспоминали. Их реформы утверждали права только для турок, а остальные нации было решено поставить «на место». В 1909 г. в Адане младотурки полностью повторили методы Абдул-Гамида, напустили солдат и вооруженные банды на армян, перебили 30 тыс. человек. Жестоко усмирялись мятежи и волнения албанцев, македонцев, арабов, курдов.

Турецкая революция нарушила хрупкое равновесие на Балканах. Воспользовалась этим Австрия. Она объявила о присоединении Боснии и Герцеговины, которые были оккупированы австрийцами в 1878 г., но юридически все еще считались турецкими. Россия еще не оправилась от потрясений, не могла противодействовать этому. Но и Сербия не забыла о своих претензиях на Боснию и Герцеговину, объявила мобилизацию. Австрийцы стали сосредотачивать войска против сербов. А Вильгельм вдруг предъявил царю ультиматум. Требовал безоговорочно выразить согласие на действия Вены, да еще и надавить на Сербию — иначе угрожал выступить «во всеоружии». В общем, стало ясно, чего на самом деле стоит дружба «кузена Вилли». На Россию просто цыкнули, как на второсортное мелкое княжество.

В 1910 г. Николай II попытался наладить взаимопонимание с немцами. Встретился с Вильгельмом в Потсдаме и предложил договориться о взаимных уступках. Россия обещала не участвовать в английских интригах против Германии, принимала на себя обязательства ненападения, признавала немецкие интересы в Турции. А взамен просила не поддерживать австрийцев на Балканах и признать Северный Иран сферой влияния русских. При этом стороны должны были обязаться не участвовать во враждебных друг другу союзах. Кайзер, вроде бы, одобрил предложения. Но когда стали вырабатывать письменное соглашение, немцы убрали из него все конкретные пункты, в том числе неучастие во враждебных союзах. И поддержку австрийцев не прекратили.

Последние попытки избежать войны предпринимала и Англия. Для нее вопрос упирался в наращивание морских сил — а Германия останавливаться не собиралась, строила все новые линкоры, крейсера. Британцы пробовали договориться об ограничении флотов, но немцы в феврале 1912 г. предъявили им условие: «Наше политическое требование таково, что Британия не должна принимать участия в войне между Францией и Германией, независимо от того, кто начнет ее. Если мы не получим гарантий, тогда мы должны продолжать наше вооружение». Конечно, пойти на такое Англия не могла, переговоры сорвались.

Немцы, закусив удила, рвались к войне и даже не делали из этого тайны. В 1910 г. Берлин посетил бельгийский король Альберт и был просто шокирован. На балу Вильгельм представил ему генерала Клюка, пояснив, что это тот самый военачальник, который «должен будет возглавить марш на Париж». А начальник генштаба Мольтке (младший), не стесняясь, говорил Альберту, что «война с Францией приближается», так как она «провоцирует и раздражает» немцев.

В 1911 г. разразился второй кризис вокруг Марокко. Французы под предлогом наведения порядка окончательно захватили эту страну, и Вильгельм снова начал бряцать оружием. Но и Франция, восстановив дружбу с русскими, чувствовала себя уверенно, по ней разлились воинственные манифестации, звучали требования всыпать немцам, вернуть Эльзас и Лотарингию. Кое-как усилиями России и Англии удалось примирить стороны. Но германские военные были очень недовольны, что «пропал» такой хороший предлог к войне. Мольтке писал австрийскому начальнику генштаба фон Конраду: «Остается подать в отставку, распустить армию, отдать всех нас под защиту Японии, после чего мы сможем спокойно делать деньги и превращаться в идиотов».

Не успело успокоиться в одном месте, как заполыхало в другом. Османская империя после гражданской войны пребывала в плачевном состоянии, и Италия позарилась на ее африканские владения, полезла захватывать Триполитанию (Ливию). Итальянцы сражались плохо, турки с арабами побили бы их, но младотурецкое правительство запросило о мире, поспешило отдать Триполитанию — потому что над османами нависла куда более серьезная опасность. Против них сколачивалась Балканская лига из Сербии, Черногории, Болгарии и Греции. Россия хотела предотвратить столкновение, ее МИД направил в Белград ноту: «Категорически предупреждаем Сербию, чтобы она отнюдь не рассчитывала увлечь нас за собой…». Куда там! Балканские страны сочли, что они и сами справятся.

И действительно, в октябре 1912 г. начали войну, а уже в ноябре разгромленная Турция взывала к великим державам о помощи и посредничестве. Но тут же объявила мобилизацию Австрия, подняла армию Италия. Россия при поддержке англичан все же добилась созыва международной конференции. Она открылась в Лондоне и превратилась в дипломатическую баталию. Сербия и Черногория претендовали на часть Албании и порты на Адриатике. Австрия и Италия, за которыми стояла Германия, указывали, что это будет означать войну. Президент Франции Пуанкаре подзуживал Николая II поддержать сербов, парижская биржа предлагала ему большой заем на случай войны. Но царь, к великому разочарованию французов, на это не поддался. Он считал главным сохранить мир. Сербия и Черногория были вынуждены отказаться от своих требований. Албанию признали автономной.

Но быть или не быть войне, решалось не в Лондоне, не в Петербурге, а в Берлине. Австрия не соглашалась на предложенные компромиссы, и Вильгельм поощрял ее. 8 декабря он созвал военное руководство. Тема совещания была сформулирована предельно откровенно: «Наилучшее время и метод развертывания войны». По мнению кайзера, начинать надо было немедленно. Австрия должна предъявить Сербии такие требования, чтобы Россия уже не могла не вступиться, а Германия обрушится на Францию. Мольтке соглашался, что «большая война неизбежна, и чем раньше она начнется, тем лучше». Но указывал, что надо сперва провести пропагандистскую подготовку, возбудить народ против русских. Лишь гросс-адмирал Тирпиц возразил, что моряки еще не готовы: «Военно-морской флот был бы заинтересован в том, чтобы передвинуть начало крупномасштабных военных действий на полтора года». В конце концов, с его мнением согласились. А полтора года — это получалось лето 1914-го.

Что ж, если надо подождать, германский МИД обратился к Вене уже в другом тоне, надавил на нее, и австрийское правительство сразу стало сговорчивым, приняло решения конференции. Но только-только договорились великие державы, как опять подрались малые. Поскольку Сербия и Черногория лишились значительной части завоеваний, они потребовали переделить приобретения Болгарии. Та отказалась, и на нее обрушились вчерашние союзники. К Сербии и Черногории примкнули Греция, Румыния и даже Турция. Наступление на Болгарию развернулось со всех сторон, она за месяц была разбита и капитулировала. Уступила не только завоеванные земли, но и некоторые собственные.

Ну а туркам война показала, насколько слаба их армия. Страна понесла колоссальные убытки, казна была пуста. Правительство иттихадистов безоглядно ринулось под покровительство Германии. О, немецкие банки всегда были готовы помочь, за это они получили немалые привилегии. Для реорганизации османских вооруженных сил кайзер послал миссию фон Сандерса из 42 генералов и офицеров. Каждый из них получил турецкий чин на ступень выше германского, а Сандерс стал фельдмаршалом и командующим войсками в Стамбуле.

Россия выразила резкий протест. Она напомнила и о продолжающихся притеснениях армян в Турции, потребовала реформ для них. Но на этот раз Англия и Франция ее не поддержали. Они не теряли надежды восстановить в «демократической» Турции собственное влияние и не желали с ней ссориться. А иттихадисты этим пользовались, выражали готовность сотрудничать. Для помощи в реорганизации флота пригласили британскую миссию, для реорганизации полиции — французскую. Армянский вопрос спустили на очередную пустословную конференцию, а скандал вокруг фон Сандерса замяли всего лишь сменой «вывески» — его переименовали из командующего в инспектора при турецком командующем.

6. Россия перед схваткой

Предвоенная Россия была одной из самых передовых и развитых держав той эпохи. Бурный экономический подъем, начавшийся после реформ Александра II, продолжался и в XX в. За 50 лет объем промышленного производства вырос в 10–12 раз (за 13 предвоенных лет — втрое), а по некоторым показателям прирост получился просто баснословным. Химическое производство возросло в 48 раз, добыча угля — в 700 раз, нефти — в 1500 раз. Огромная страна покрылась сетью железных дорог, были освоены угольные месторождения Донбасса, нефтепромыслы Баку и Грозного. Россия создала крупнейшую и лучшую в мире нефтеперерабатывающую промышленность. 94 % нефти перерабатывалось внутри страны, продукция славилась своим качеством и дешевизной.

Быстро развивалось машиностроение. 63 % оборудования средств производства изготовлялись на отечественных предприятиях. Были построены такие гиганты, как Путиловский, Обуховский, Русско-Балтийский заводы, сформировались крупнейшие текстильные центры в Подмосковье, Иваново, Лодзи и т. п. Текстильная продукция полностью обеспечивала саму Россию, широко шла на экспорт.

Но и сельское хозяйство, пищевая промышленность, ничуть не уступали. В нашей стране насчитывалось 21 млн. лошадей (всего в мире — 75 млн.). 60 % крестьянских хозяйств имели по 3 и более лошади. От продажи за рубеж одного лишь сливочного масла Россия получала столько же прибыли, сколько от продажи золота. На мировом рынке продовольствия она являлась абсолютным лидером. Занимала первое место в мире по производству и экспорту зерна, по выпуску сахара. Половина продуктов, продававшихся в Европе, производилась в России. Между 1890 и 1914 гг. объем внешней торговли утроился.

В развитии российской экономики участвовал и иностранный капитал. Но объем зарубежных вложений в отечественную промышленность составлял 9–14 %, примерно столько же, сколько в западных странах. Это было нормальным явлением, привлекать иностранные инвестиции. Внешний долг России к 1914 г. (8 млрд. франков — 2,996 млрд. руб.) был вдвое меньше, чем внешний долг США. В отношениях с зарубежными партнерами исключением являлся лишь договор с Германией, навязанный в японскую войну. Немцы с лихвой пользовались полученными односторонними выгодами. Их товары составляли половину импорта в Россию, подавляли аналогичные отечественные отрасли. Русским приходилось покупать даже совершенно не нужное им прусское зерно. Причем оно выращивалось руками русских — немцы каждый год нанимали в западных губерниях десятки тысяч сезонников. Германский капитал захватил под контроль половину российских торговых фирм, часть банков, судостроительных и судоходных компаний, две трети электротехнических предприятий. Но в 1914 г. срок договора истек, и продлять его Петербург отказался. Берлин поставили в равные условия с другими государствами.

По темпам роста промышленной продукции и роста производительности труда Россия в начале XX в. вышла на первое место в мире, опередив США — которые также переживали период бурного подъема. По объему производства наша страна занимала четвертое, а по доходам на душу населения пятое место в мире. Впрочем, эти цифры определялись зарубежными исследователями и являются весьма некорректными. Потому что в системы экономики западных держав были включены и их колонии (или, у США, сырьевые придатки). За счет этого обрабатывающая промышленность метрополий получала высокие валовые показатели. Но «души населения» колоний и придатков в расчет не принимались. И если бы, допустим, к жителям Англии добавить население Индии, Бирмы, Египта, Судана и т. д., то реальная цифра «доходов на душу» оказалась бы куда ниже российской.

Средняя заработная плата рабочих в России была самой высокой в Европе и второй по величине в мире (после США). В 1912 г. (раньше, чем в США и ряде европейских стран), Россия приняла закон о социальном страховании рабочих. Реформы Столыпина улучшили положение крестьян. Из районов, где не хватало земли, началось широкое переселение на просторы Сибири, Казахстана, Дальнего Востока — землю там получили 3 млн. человек.

Население России достигло 160 млн. человек и быстро росло. Рождаемость была очень высокой — 45,5 детей на 1000 жителей в год. И не за счет инородцев, а за счет русских. Иметь 5, 6, 8 детей в крестьянских семьях было обычным делом. По подсчетам Менделеева, во второй половине XX в. численность жителей России должна была перевалить за 600 млн. 30 % детей получали среднее образование — заканчивали гимназии, реальные училища, земские школы. Практически все деревенские мальчики и девочки ходили в церковно-приходские школы, обучаясь там не только закону Божию, но и чтению, письму. А в 1912 г. был принят закон о всеобщем начальном образовании. К началу XX в. достигли высочайшего расцвета русская наука и культура.

Царский манифест от 17 октября 1905 г. и реформы 1907 г. превратили Россию в конституционную монархию. Граждане обладали теми же демократическими свободами, как в западных государствах (только сравнивать надо не с нынешним Западом, а с Западом начала XX в. В то время ни в Англии, ни в США, ни во Франции не было всеобщего избирательного права, оно везде ограничивалось социальными, имущественными, половыми, национальными и т. п. барьерами). В Думе были представлены даже большевики и эсеры, имелись национальные фракции. Запрещалась только экстремистская и террористическая деятельность.

Государственное устройство России имело свою специфику. Во главе страны стоял царь. Он назначал правительство, имел право распустить Думу. Но именно это обеспечивало стабильность и порядок, сдерживало хищничество и коррупцию — царь был выше интересов тех или иных партий, политических и финансовых группировок, он выражал интересы России и ее народа в целом. А аппарат управления был одним из самых дешевых и эффективных в мире. На всю страну насчитывалось лишь 250 тыс. чиновников. Они прекрасно справлялись, потому что были квалифицированными профессионалами, а не выборными случайными лицами.

Но нарастали и внутренние конфликты. Набирали вес крупные промышленники, банкиры. У них возникало желание дорваться до реальной власти — такой же, какую имели их западные коллеги. Самим определять политику, избавиться от контроля и тормозов, мешавших грести дополнительные прибыли. Наоборот, перестроить государство так, чтобы служило их выгодам. Эти воротилы и их ставленники как раз и заседали в Думе, составляли костяк либеральных партий. Поэтому Дума всегда была оппозиционной царю, добивалась неких еще больших «свобод», а поддержку искала за рубежом. Оппозиционные настроения царили и среди интеллигенции. Она по-прежнему была увлечена западничеством, особенно полюбила дружественную Францию, восхищалась ее культурой. Но заодно набиралась западных идей. Все чужое, иноземное, начинали приравнивать к «прогрессивному», а исконное, национальное — к «реакционному».

Еще одной спецификой России был «еврейский вопрос». Точнее, либеральная и западная пропаганда раздула его искусственно. Еще Иван Грозный запретил проживание иудеев в нашей стране. Последующие государи присоединили к России Украину, Белоруссию, Прибалтику, Польшу, где проживало много евреев. Им сохранили права поддерживать свои обычаи, исповедовать свою веру. Но и исконным российским землям сохраняли их прежние права, в том числе право жить без евреев. Так появилась «черта оседлости», восточнее ее постоянное проживание иудеев не разрешалось. За века это ограничение размылось и фактически не действовало. Существовало множество способов обойти его — принять фиктивное крещение, поселиться как бы «временно», закон не распространялся на целый ряд профессий, на учащихся, лиц с высшим образованием, а его получали дети всех состоятельных евреев. Их было много и в банковской, и в промышленной верхушке, в Думе они имели свою национальную группу.

Но формально «черта оседлости» существовала, и на этом играли враги России, поднимали шум о «притеснениях». Устраивались целенаправленные провокации. В революцию 1905–1907 гг. много евреев было среди боевиков. А если их ловили и вешали, катились волны обвинений в «антисемитизме» царя. Провокацией стало и дело Бейлиса, иудейского сектанта, арестованного в 1911 г. по обвинению в ритуальном убийстве православного мальчика. В защиту Бейлиса поднялась вся «прогрессивная общественность» России, и его оправдали.

Войны Россия не желала. Дальнейшее мирное развитие сулило ей куда более широкие перспективы, чем самые блистательные победы. К возможности войны с немцами до 1910–1911 гг. царское правительство относилось крайне отрицательно и даже не рассматривало всерьез такой вариант, а Дума весьма неохотно и скупо отпускала средства на вооружения. Лишь после постоянных кризисов стало ясно, что никакие уступки не помогают, и угроза нарастает. А значит, нельзя оказаться неготовыми. В 1912 г. была принята судостроительная программа, хотя и гораздо более скромная, чем у немцев — так, на Балтике предполагалось иметь 4 дредноута и 4 линейных крейсера. Для обороны этого было достаточно, а нападать русские не собирались. А в марте 1914 г. Дума приняла большую военную программу. Предусматривалось увеличить армию, модернизировать вооружение. Завершение обеих программ намечалось к 1917 г.

7. Русские противники

Облик и дух Германии в начале XX в. определялись тремя составляющими — идеологией пангерманизма, культом кайзера и культом армии. Пангерманизм стал «логическим» завершением западных колониальных теорий. Все признавали превосходство «белых людей» над «дикарями». А кто должен занимать первое место среди «белых людей»? Германская нация смогла легко одолеть всех противников, в короткий срок добиться блестящих успехов в экономике — значит, она превосходит остальных. Она самая умная, самая деловая, самая развитая, и ей по праву должно принадлежать господство в мире.

Строились планы «Великой Германии» или «Срединной Европы», в которую должны были войти Австро-Венгрия, Балканы, Малая Азия, Прибалтика, Скандинавия, Бельгия, Голландия, часть Франции. Все это соединялось с колониями, которые предстояло отобрать у англичан, французов, бельгийцев, португальцев. Предусматривалось создание обширных владений в Китае, распространение влияния на Южную Америку.

Одна за другой выходили книги идеологов пангерманизма: профессора Г. Дельбрюка — «Наследство Бисмарка», П. Рорбаха — «Немецкая идея в мире», «Война и германская политика», Т. фон Бернгарди — «Германия и следующая война». А надо отметить, что в кайзеровской милитаризованной Германии подобного рода пропаганда могла быть только официальной. И авторы были официальными лицами, Рорбах и Бернгарди — действующими генералами.

Книга Бернгарди, начальника военно-исторический отдел генштаба, вышла в 1911 г. и стала бестселлером, переиздавалась огромными тиражами. Он писал: «Война является биологической необходимостью, это выполнение в среде человечества естественного закона, на котором покоятся все остальные законы природы, а именно закона борьбы за существование. Нации должны прогрессировать или загнивать. Германия… стоит во главе всего культурного прогресса», но «зажата в узких, неестественных границах». Откуда следовало — надо не избегать войны, а стремиться к ней. «Мы должны сражаться за то, чего мы сейчас хотим достигнуть», «завоевание, таким образом, становится законом необходимости».

Бернгарди указывал и на то, с кем предстоит сражаться: «С Францией необходима война не на жизнь, а на смерть, которая уничтожила бы навсегда роль Франции как великой державы и привела бы ее к окончательному падению. Но главное наше внимание должно быть обращено на борьбу со славянством, этим нашим историческим врагом». «Нынешние русские балтийские провинции были прежде процветающими очагами германской культуры. Германские элементы в Австрии, нашей союзнице, находятся под жесткой угрозой славян… Только слабые меры предпринимаются, чтобы остановить этот поток славянства. Но остановить его требуют не только обязательства перед нашими предками, но и интересы нашего самосохранения, интересы европейской цивилизации». Автор призывал не ограничивать «германскую свободу действий предрассудками международного права». «На нас лежит обязанность, действуя наступательно, нанести первый удар».

Другой идеолог пангерманизма, Гибихенфельд, утверждал: «Без войны не может существовать общественная закономерность и какое-либо сильное государство». Руководитель «Пангерманского союза» генерал-лейтенант фон Врохем провозглашал: «Нации, которая быстрее развивается и мчится вперед, подобно нации немцев, нужны новые территории, и если их невозможно приобрести мирным путем, остается один лишь выход — война». По всей стране действовали соответствующие «общественные» организации — «Пангерманский союз», «Военный союз», «Немецкое колониальное товарищество», «Флотское товарищество», «Морская лига», «Союз обороны».

По указаниям кайзера и министра образования создавались студенческие, юношеские, детские военизированные организации — движение «Вандерфогель», «Югендвер», «Юнгдойчланд бунд». Эти общества в своих изданиях внушали детям: «Война прекрасна… Мы должны встречать ее мужественно, это прекрасно и замечательно, жить среди героев в церковных военных хрониках, чем умереть на пустой постели безвестным». В германских магазинах пользовались большим спросом фотографии кронпринца с его изречением: «Только полагаясь на меч, мы можем добиться места под солнцем. Места, принадлежащего нам по праву, но добровольно нам не уступленного». Повторялось высказывание Мольтке: «Вечный мир — некрасивая мечта». Провозглашалось, что на немцах лежит «историческая миссия обновления дряхлой Европы» и утверждалось «превосходство высшей расы».

Да-да, еще тогда. Франция объявлялась «умирающей», а славяне — «этническим материалом». Мольтке (действующий начальник генштаба!) писал: «Латинские народы прошли зенит своего развития, они не могут более ввести новые оплодотворяющие элементы в развитие мира в целом. Славянские народы, Россия в особенности, все еще слишком отсталые в культурном отношении, чтобы быть способными взять на себя руководство человечеством. Под правлением кнута Европа обратилась бы вспять, в состояние духовного варварства. Британия преследует только материальные интересы. Одна лишь Германия может помочь человечеству развиваться в правильном направлении. Именно поэтому Германия не может быть сокрушена в этой борьбе, которая определит развитие человечества на несколько столетий». «Европейская война разразится рано или поздно, и это будет война между тевтонами и славянами». «Мы должны отбросить все банальности об ответственности агрессора. Только успех оправдывает войну».

Нетрудно увидеть, что славянофобия и русофобия были важнейшими элементами пангерманизма. Сам кайзер заявлял: «Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно. Но я не могу не ненавидеть их». В 1912 г. он писал: «Глава вторая Великого переселения народов закончена. Наступает глава третья, в которой германские народы будут сражаться против русских и галлов. Никакая будущая конференция не сможет ослабить значения этого факта, ибо это не вопрос высокой политики, а вопрос выживания расы». Пангерманист В. Хен утверждал, что «русские — это китайцы Запада», их души пропитал «вековой деспотизм», у них «нет ни чести, ни совести, они неблагодарны и любят лишь того, кого боятся… Они не в состоянии сложить дважды два… ни один русский не может даже стать паровозным машинистом… Неспособность этого народа поразительна, их умственное развитие не превышает уровня ученика немецкой средней школы. У них нет традиций, корней, культуры, на которую они могли бы опереться. Все, что у них есть, ввезено из-за границы». Поэтому «без всякой потери для человечества их можно исключить из списка цивилизованных народов».

Была популярна идея Бернгарди, как надо поступать с этим «этническим материалом»: «Мы организуем великое насильственное выселение низших народов». А Рорбах в книге «Война и политика» рассуждал: «Русское колоссальное государство со 170 миллионами населения должно вообще подвергнуться разделу в интересах европейской безопасности, ибо русская политика в течение продолжительного времени служит угрозой миру и существованию двух центральных европейских держав, Германии и Австро-Венгрии».

Миролюбие царя на Вильгельма и его присных не действовало. Наоборот, готовность идти на уступки воспринималась как доказательства слабости и «трусости», Германия все больше наглела. Конечно, не все немцы были пангерманистами. В стране были очень сильны и позиции социалистов, они занимали третью часть мест в парламенте. Но ведь и Маркс с Энгельсом были ярыми русофобами, главным препятствием для победы социализма в Европе считали «реакционную» Россию и учили, что любая война против нее заслуживает безусловной поддержки. Их последователи, лидеры германской социал-демократии А. Бебель, В. Либкнехт тоже выступали за то, чтобы «встать на защиту европейской цивилизации от ее разложения примитивной Россией», «опередившей всех в терроре и варварстве».

Стремление к войне в Германии стало в полном смысле слова общенародным. Эти настроения как нельзя лучше соответствовали натуре кайзера с его комплексами, жаждой славы, склонностью к эффектам. Юридически он был конституционным монархом, но фактически ему не смел перечить никто. В парламенте правые и левые могли как угодно ругаться между собой, но стоило высказать мнение кайзеру, и вопрос решался почти единогласно. Вильгельм заявлял: «Немецкую политику делаю я сам, и моя страна должна следовать за мной, куда бы я ни шел». Он имел чрезвычайно высокое мнение о своих способностях, был крайне тщеславным. Генерал Вальдерзее писал: «Он буквально гонится за овациями, и ничто не доставляет ему такого удовольствия, как «ура» ревущей толпы».

Культ кайзера пронизывал всю жизнь Германии. Он красовался на портретах не только в общественных местах, но и в каждой «приличной» немецкой семье, изображался в статуях, о нем слагались стихи и песни. Художники, поэты, музыканты соревновались в самой низкопробной лести. Известный ученый Дейсен провозглашал, что «кайзер поведет нас от Гете к Гомеру и Софоклу, от Канта к Платону». Историк Лампрехт утверждал, что Вильгельм — это «глубокая и самобытная индивидуальность с могучей волей и решающим влиянием, перед которым… раскрывается все обилие ощущений и переживаний художника». А выдающийся физик Слаби выводил доказательства, что не было случая, когда бы кайзер ошибся.

Кстати, Вильгельм с выводами Слаби согласился, глубокомысленно резюмировал: «Да, это правда, моим подданным вообще следовало бы попросту делать то, что я им говорю; но они желают думать самостоятельно, и от этого происходят все затруднения». Перед войной вышла книга «Кайзер и молодежь. Значение речей кайзера для немецкого юношества», где в предисловии указывалось, что Вильгельм — «источник нашей мудрости, имеющий облагораживающее влияние». Стоп… а вам, случайно, не кажется, что все это напоминает другого лидера Германии? Того самого, который ввергнет ее в следующую мировую войну? Да, напоминает. Но совпадения совсем не случайны. Ведь нацизм впоследствии рождался на базе пангерманизма, перенял основные его положения. А Гитлер достиг чрезвычайной популярности именно тем, что повторял приемы кайзера, но более умело и целенаправленно.

Неизменным оставался и культ армии. Военные обладали в Германии высочайшим статусом. Сталелитейные магнаты, фирмы Тиссена, Круппа, Сименса вкладывали огромные средства в пропаганду вооруженных сил. Школьники, и студенты оценивали сами себя главным образом с точки зрения способности стать военными. В дела армии не позволялось вмешиваться никому, ее представители были неподсудны для гражданских властей. Все ключевые решения принимал сам Вильгельм, и начальник генштаба имел к нему доступ в любой час дня и ночи. Но и армию кайзер воспитывал по-своему.

Еще во франко-прусской войне немцы отличились чрезмерной жестокостью. Жгли мирные деревни, казнили заложников. Эти качества культивировались и дальше. В речи перед новобранцами Вильгельм поучал: «Может случиться так, что я отдам вам приказ стрелять в своих родственников, братьев, знакомых, и даже тогда вы должны выполнять мои приказы безропотно». Когда случилась забастовка трамвайщиков, кайзер обратился к солдатам: «Я рассчитываю, что при вмешательстве войск будет убито не менее 500 человек». В 1900 г., отправляя экспедиционный корпус в Китай, он приказывал: «Пощады не давать, пленных не брать. Тот, кто попадет к вам в руки, в вашей власти». Германские военные приучались действовать именно так. В 1904–1907 гг. произошло восстание племен гереро в Юго-Западной Африке. Германские войска генерала фон Тротта «усмирили» их так, что из 200 тыс. человек народа гереро, в живых осталось около 15 тыс., да и тех загнали в пустыни Намибии. Нацизма еще не было, а это уже было…

Но военные приготовления Германии велись по двум направлениям, плохо согласующимся между собой. Армия готовилась для войны с Францией и Россией — для чего желательным был нейтралитет Англии. А флот наращивался для борьбы с Британией. Ряд деятелей во главе с адмиралом Тирпицем отстаивали другой вариант: для достижения мирового господства надо заключить союз с Россией и Японией и сражаться с Англией. Но они были в явном меньшинстве. Кайзер, правительство во главе с канцлером Бетманом-Гольвегом, армейское командование, промышленники, общественное мнение нацеливались против России и Франции. Надеялись, что Англия все же не вмешается. А флот нужен для того, чтобы заставить ее сохранить нейтралитет и после победы захватить французские колонии.

Но и против русских с французами Германия в одиночку воевать не могла, должна была держаться за союзников. Главным из них являлась империя Габсбургов. После того, как Австрия утратила влияние на Германию и Италию, в ней были проведены реформы. Чтобы предотвратить дальнейший распад империи, решили сделать опору на венгров и преобразовали страну в «дуалистическую», Австро-Венгрию — с двумя правительствами, двумя парламентами и одним императором. К 1914 г. трон занимал престарелый Франц-Иосиф.

Зоной своих «жизненных интересов» Австро-Венгрия считала Балканы. Но ее лихорадили серьезнейшие внутренние проблемы. Кроме двух «главных» наций, немцев и венгров, империю населяли хорваты, босняки, сербы, словенцы, румыны, чехи, словаки, поляки, итальянцы, галицийские русины. Они оказывались «второсортными» народами, среди них зрело недовольство. Решение проблемы предлагал наследник престола Франц Фердинанд — преобразовать Австро-Венгрию в «триалистическую» Австро-Венгро-Славию. Но немцы и венгры категорически противились, чтобы их уравняли в правах со славянами.

А главной головной болью для австрийцев считалась Сербия. Опасались даже не ее враждебных или подрывных акций. Боялись, что само по себе усиление Сербии подаст «плохой» пример славянам, входящим в империю Габсбургов, они выйдут из-под контроля, и держава развалится на кусочки. Поэтому в Вене приходили к выводу — необходимо при первом же удобном случае разгромить Сербию, обкорнать ее территории и посадить на престол собственных ставленников. Австро-Венгрия хотела только короткой и локальной войны, а то как бы большая война тоже не привела ее к распаду. Но для Германии локальная война требовалась, чтобы разжечь глобальную. Она всячески успокаивала союзницу — бояться нечего, вместе победим в два счета. А продвижение на Балканы Берлин всемерно поощрял, рассчитывал через австрийцев подмять этот регион под собственное влияние и соединиться с Турцией.

Османская империя (со средних веков за ней сохранилось и другое название, Великая Порта) занимала в планах пангерманизма очень важное место. Впрочем, отношения Берлина и Стамбула были далеки от искренности. Обе стороны темнили и полагали, что лишь используют друг друга. Немцы заверяли в лучших чувствах, но замышляли «мирное экономическое завоевание» Турции. Оно уже шло полным ходом. Англичан и французов вытеснили. В Турцию внедрились немецкие банки, фирмы, множились немецкие школы, миссионерские общества, продолжалось строительство Багдадской дороги. В 1913 г. в Берлине было создано особое делопроизводство по закреплению германского влияния в Османской империи, руководителем этого учреждения стал кронпринц Вильгельм.

Ну а лидеры «Иттихада» верили, что покровительство Берлина требуется им только ради собственного усиления, а потом от немцев можно будет избавиться. Младотурки насаждали идеологию патюркизма и панисламизма. Пантюркизм провозглашал превосходство «тюркской расы» над остальными. Правда, среди самих руководителей «Иттихада» почти не было чистокровных турок. В большинстве это были выходцы из Салоник, «отуречившиеся» греки, евреи, славяне, эмигранты с российского Кавказа. Но подобное несоответствие их ничуть не смущало. Масонов-младотурок трудно было назвать и правоверными мусульманами, они жили по-европейски, сплошь и рядом нарушали исламские законы. Панисламизм служил для них политическим инструментом. Доказывалось, что первенство в мире должно принадлежать мусульманам, а внутри исламского сообщества — «тюркской расе».

Идеолог панисламизма Сами Заде Сурея поучал: «Цивилизация до XX в. принадлежала только мусульманам; европейцы украли ее у мусульманского мира, присвоили себе, а мусульмане на определенное время, благодаря своей беспечности, отстали от них». Отсюда следовал призыв ко всем мусульманам объединиться вокруг халифа, т. е. турецкого султана. «Когда мы достигнем этой цели, мы, без сомнения станем нацией, господствующей над миром». В Стамбуле содержали политических эмигрантов из Египта, Туниса, Йемена, Индии — чтобы в нужное время поднять эти страны на «священную войну».

А главной своей целью младотурки видели создание Великого Турана. Вспоминали, что древние тюрки в VI в. образовали гигантский каганат, простиравшийся от Черного до Желтого морей — и турок объявляли их наследниками. Конечно, с научной точки зрения это было полной чепухой. Древние тюрки, родственные монголам, и османские турки — совершенно разные народы. Но стоило ли углубляться в подобные «мелочи»? Уж больно заманчивые открывались горизонты! Один из главных идеологов пантюркизма Зия Гекальп утверждал: «Политические границы родины турок охватывают всю территорию, где слышна тюркская речь и где имеется тюркская культура». Патетически вопрошал: «Где ныне Туран? Где же Крым? Что стало с Кавказом? От Казани до Тибета везде только русские». В газете «Тюрк юрду» («Тюркская родина»), ее редактор, эмигрант из России Юсуф Акчура писал о «единой нации всех тюркоязычных народов от Дуная до Китая».

Турки провозглашались «чистокровной высшей расой», призванной господствовать над другими народами. В 1910 г. на съезде «Иттихада» видный деятель партии Назым говорил: «На Востоке в Азии имеются беспредельные просторы и возможности для нашего развития и расширения. Не забывайте, что наши предки пришли из Турана, и сегодня в Закавказье, как и к востоку от Каспийского моря на просторных землях тюркоязычные племена составляют почти сплошное население, находящееся, увы, под ярмом нашего векового врага — России. Только в этом направлении открыты наши политические горизонты, и нам остается выполнить наш священный долг: осуществить объединение тюркских племен от Каспийского до Желтого моря…»

Некоторые идеологи шли еще дальше, через древних тюрок устанавливали свои «родственные связи» с гуннами, угорскими народами, и включали в Великий Туран все Поволжье, Венгрию, Финляндию и с какой-то стати Японию, Тайвань. Один из руководителей младотурок Текин Альп в книге «Туран» выдвигал программу-минимум и программу-максимум. Минимум был от Стамбула до Байкала и Казани, а максимум, на втором этапе — до Ледовитого океана, Скандинавии, Японского моря. Все это предстояло завоевать «огнем и мечом», провозглашалась эра «новой чингизиады». Правда, в правительстве осознавали, что для «чингизиады» их страна слабовата, и начало глобальной войны планировали где-то в 1925 г. Но ведь ждать было так долго. А с союзе с немцами можно действовать уже сейчас!

Тот же Текин Альп писал: «Если русский деспотизм… будет уничтожен храбрыми армиями Германии, Австро-Венгрии, Турции, тогда от 30 до 40 млн. тюрок получат независимость. Вместе с 10 млн. османских турок они образуют нацию… которая так продвинется вперед к великой цивилизации, что, вероятно, сможет сравняться с германской цивилизацией… Она достигнет превосходства над вырождающейся французской и английской цивилизацией». Программа пантюркистского общества «Тюрк гюджю» («Тюркская мощь») восторженно взывала: «Железный кулак турка вновь опустится на планету, и весь мир будет дрожать перед ним». Солдат воспитывали в духе мести «неверным», грядущей «чингизиады». Газета «Азм» наставляла: «Каждый солдат должен вернуться к дням варварства, жаждать крови, быть безжалостным, убивая детей, женщин, стариков и больных, пренебрегать имуществом, честью, жизнью других».

В Берлине о проектах иттихадистов, разумеется, знали, но они немцев вполне устраивали. Кайзер не отказался от роли «покровителя мусульман» — колоссальные людские ресурсы исламского мира он намеревался использовать в интересах Германии. Так что панисламизм ему подходил. Конечно, фантастические идеи дойти до Желтого моря всерьез не воспринимали, но отделить от России Кавказ считали реальным. Пусть перейдет под власть Турции, а эксплуатировать его будет Германия. Самые горячие головы раскатывали губы и на большее. Адмирал Лобей и его сторонники полагали, что надо захватить «мост» на Кавказ — Украину. Дескать, через нее будет ближе, чем через Турцию. С ним был согласен другой идеолог, Де Лагард, указывал, что от русских надо «очистить» Польшу, Прибалтику, Украину, Крым и район Саратова, где проживают «этнические немцы».

Более трезвые берлинские политики все же учитывали силы России и запросы наподобие Украины оставляли «про запас». Не для ближайшей войны, а для следующих. Сама же необходимость войны сомнений не вызывала. В 1912–1913 гг. донесения русских военных агентов в Германии и Швейцарии Базарова и Гурко сходились на том, что война начнется в 1914 г. и начнется со стороны Германии. К этому были все основания. Германские военные расходы с 1909 по 1914 г. возросли на 33 % и составили 2 млрд. марок в год. В 1911–1912 гг. были приняты законы о чрезвычайном военном налоге, увеличении армии и программа модернизации вооружений. Рассчитана она была на 5 лет, до 1916 г. Но вскоре постановили, что программа должна быть выполнена раньше — к весне 1914 г.

К войне готовились и германские спецслужбы. Одним из их руководителей стал крупнейший из немецких банкиров Макс Варбург. Он курировал деятельность «Комми-ферейна», профессионального объединения немецких приказчиков и коммивояжеров в разных странах. Для них специалистами военного министерства была разработана форма отчетов, которые они обязаны были регулярно посылать в правление союза. Эти отчеты превратились в полноценные разведдонесения. Циркулярами генштаба № 2348 от 7 апреля 1908 г. и № 2348-бис от 22 июня 1913 г. в представительства немецких фирм в России были направлены профессиональные разведчики. Заранее создавались каналы будущего финансирования подрывной работы. Для этого в 1912 г. под эгидой Варбурга в Стокгольме был образован «Ниа-банк» Олафа Ашберга. Генерал Рорбах предпринял путешествие по России, исследуя разные районы на предмет сепаратистских настроений. Была создана «Лига инородческих народов России» во главе с бароном Экскюлем. А общее руководство подрывной деятельностью было возложено на статс-секретаря германского МИДа Циммермана.

Кавказ и Среднюю Азию в 1911–1914 гг. наводнили турецкие эмиссары, действующие под видом купцов, паломников, путешественников. Вели пропаганду, искали связи с антирусскими силами, организовывали центры подрывной деятельности. Доклады жандармерии в этот период пестрят сообщениями о создании панисламистских школ в Шемахе, Агдаме, Геокчае, Темирхан-Шуре, Баку, Балаханах, Сабунчах, Елисаветполе, Шуше, Петровске, Эривани, о появлении панисламистских газет, типографий, прокламаций, о шпионаже, приезде под чужими именами турецких офицеров. Особый отдел канцелярии наместника на Кавказе представил доклад, посвященный панисламизму, как новой опасности, угрожающей этому краю. «Учение панисламизма представляет при многочисленности магометанского населения края несомненную политическую опасность для России, так как он идет к нам из Турции и находится в самой тесной связи с успехами младотурецкого движения в Османской империи». 23 марта 1914 г. наместнику на Кавказе Воронцову-Дашкову доложили: распространяются слухи о близком разрыве между Турцией и Россией, а влиятельный курдский шейх Абдул-Кадыр эфенди разослал из Стамбула письма курдским бекам в Персии — чтобы они готовились напасть на русских, когда начнется война, обещал турецкую помощь деньгами и оружием.

Принятие Россией своей военной программы в марте 1914 г. подхлестнуло ее врагов. Мольтке писал: «После 1917 г. мощь России окажется неодолимой», она будет «доминирующей силой в Европе», и «он не знает, что с ней делать». В мае 1914 г. в Карлсбаде состоялось совещание генштабов Германии и Австро-Венгрии, были окончательное согласованы планы, а насчет сроков войны Мольтке заявил Конраду: «Всякое промедление ослабляет шансы на успех союзников». Началась и психологическая подготовка. Еще не гремели выстрелы, а германские газеты писали о предстоящей «расовой битве». А генерал Брусилов, приехавший в мае 1914 г. на курорт в Киссинген, был поражен городским праздником — на площади построили большой макет московского кремля и подожгли его под радостные крики народа.

8. Русские союзники

Союзница России, Франция, считалась в начале XX в. центром мировой культуры и финансов. Но собственную промышленность развивала слабо. Германские банки действовали по указаниям правительства и вкладывали деньги, в основном, на родине, а у французов они пользовались полной свободой, ссужали кому угодно. 60 % всех французских капиталов вкладывались за границей, в том числе в Германии — там процент прибыли был вдвое выше, чем в Париже. А то, что французские толстосумы помогали вооружать будущих врагов, никого не смущало, «деньги не пахнут».

Страна была богатой и легкомысленной. Взбучку, полученную от немцев, хорошо помнили, и войны опасались. Но хотели и расквитаться, утрату Эльзаса и Лотарингии называли «национальным позором». А германские провокации, придирки и угрозы вызывали ответное озлобление. Союз с Россией вселял уверенность, что теперь-то победа обеспечена, надо всего лишь «привести в движение русского гиганта». Тем не менее, политика Парижа шарахалась туда-сюда. Демократия разгулялась вовсю, с 1912 по 1914 г. сменилось 7 кабинетов правительства. Одни партии ратовали за войну, другие урезали военные статьи расходов, а левые социалисты во главе с Жоресом вообще намеревались в случае войны начать всеобщую стачку, и в департаментах составлялись списки опасных лиц, при столкновении с немцами их предполагалось арестовать, чтобы не сорвали мобилизацию.

Постепенно становилось ясно, что сражаться все же придется. Президентом был избран воинственный Пуанкаре — уроженец потерянной Лотарингии. В ответ на наращивание германских вооруженных сил Франция в 1913 г. приняла закон об увеличении срока службы с 2 до 3 лет — армия должна была вырасти на 50 %. Хотя выяснилось, что для новых частей нет оружия и снаряжения. Решили вводить реформу постепенно, в течение 2–3 лет — к 1916 г. Углублялось сотрудничество между французским и русским командованием, генштабистами. В 1913 г. достигли окончательного соглашения о взаимодействии. При объявлении войны Франция начинала действовать на 11-й день мобилизации, а Россия после 15 дней.

Другая союзница, Великобритания, была самой большой мировой державой — и по площади, и по населению она значительно превосходила Россию. Ведь англичанам принадлежали колонии, разбросанные по всему земному шару. Идея империи, созданной трудами многих поколений, понималась как сверхзадача — эта империя однозначно увязывалась с честью, благополучием и самим существованием Англии. Объявлялось о великой миссии британцев нести «свет культуры и цивилизации» отсталым странам. Но к началу XX в. англичане начали осознавать, что удерживать такие владения трудновато. Некоторым колониям, где значительная доля населения состояла из «белых», предоставили права самоуправляемых доминионов — их получили Канада, Новая Зеландия, Австралия, Южная Африка.

Британия уже не стремилась к новым захватам, поэтому воевать не хотела. Но только при условии — что за ней останется господствующее положение в мире и никто не покусится на владения, которые она уже захватила. Претензии Германии на мировое первенство и усиление ее военного флота воспринимались англичанами как жизненная угроза. Многие политики предпочитали все-таки уклониться от схватки — пусть немцы дерутся с французами и русскими. Но вдруг они победят? Тогда британцам придется худо, они останутся с Германией один на один. А если победят русские и французы — без англичан? И без них поделят плоды успехов? В 1912 г., после безуспешных переговоров с Берлином об ограничении флотов, Англия наконец-то взяла на себя конкретные союзные обязательства, заключила морское соглашение с Францией. Обещала при нападении Германии прикрыть атлантическое побережье. В 1914 г. начались переговоры о военно-морском соглашении с Россией.

Но союз оставался зыбким и ненадежным. Среди англичан были сильны русофобские взгляды. Постоянный подсекретарь МИДа Николсон говорил: «Для меня это такой кошмар, что я должен почти любой ценой поддерживать дружбу с Россией!» А другие британские руководители сомневались, стоит ли выполнять обещания союзникам? Министр иностранных дел Грей заявлял: «Русские ресурсы настолько велики, что в конечном итоге Германия будет истощена даже без помощи Англии». Немцы старались поддерживать пацифистские настроения англичан, вели у них подрывную работу, пусть увязнут в собственных проблемах. Разжигали в Ирландии гражданскую войну между католиками и протестантами, причем продавали оружие тем и другим.

Но Англия была тесно связана и с «родственной» Америкой. А заокеанские круги вели собственную политику. В 1912 г. в Нью-Йорке состоялся международный сионистский съезд. Он проходил открыто и торжественно. Газета «Нью-Йорк Сан» оповестила, что банкир Герман Лоеб провозгласил задачу «поставить Россию на колени». Для этого был создан специальный фонд, в деле приняли участие крупнейшие финансисты — Ротшильды, Шифф, Барух, Варбурги, президент лондонского банка «Джойнт Сток» (и глава «Великой ложи Англии») лорд Мильнер.

Резко активизировалась революционная работа — «мировая закулиса» раскручивала ее через своих агентов Парвуса, Троцкого, Свердлова и др. А чтобы достичь разрушительных целей, война была очень кстати. В США тоже готовились к ней — по-своему. В 1912 г. тузы Уолл-Стрита провели на пост президента свою креатуру Вудро Вильсона. В 1913 г. он добился отмены закона, запрещавшего вывоз американских капиталов за рубеж. Была учреждена Федеральная Резервная Система, аналог Центробанка, она получила право печатать доллары, но стала не государственным учреждением, а кольцом частных банков. Воротилы США заранее готовились наживаться на займах и поставках сражающимся сторонам.

Особо стоит коснуться и третьей российской союзницы, Сербии. Простые сербы относились к русским с искренней и горячей любовью. Но в политике было сильно влияние Франции, ее банки и фирмы подмяли сербскую экономику, систему финансов, предоставляли средства на вооружение. Кроме того, в стране существовала «вторая власть». Офицеры, которые в свое время свергли Обреновичей и возвели на престол короля Петра, заняли высокие посты в армии. Их лидер Драгутин Дмитрович стал начальником сербской разведки и сформировал тайную организацию «Черная рука». Она ставила целью создание «Великой Сербии», которая вобрала бы Хорватию, Македонию, Боснию, Герцеговину, Словению.

Мирным путем достичь этого было невозможно, значит, требовалась война — такая, чтобы вовлечь в нее Россию. Офицеры-заговорщики были убежденными патриотами. Они верили, что действительно готовят для своей страны блестящее будущее. Но… они были и масонами. А зарубежные «братья» подогревали и направляли их деятельность в собственных целях. Король Петр и правительство во главе с премьер-министром Пашичем занимали куда более умеренную позицию, стремились сохранить мир. Но они ничего не могли поделать с «Черной рукой». Радикалы имели огромное влияние в армии, парламенте, у них были могущественные покровители за границей, в той же Франции. По всем Балканам они создали сеть террористических организаций — «Млада Босна», «Народна Одбрана», «Свобода», смыкались с анархистами, социалистами. Велась пропаганда, гремели теракты.

В 1914 г. заговорщики Дмитровича с помощью несовершеннолетних юнцов из Боснии начали готовить покушение на австрийского наследника престола Франца-Фердинанда — поборника равноправия славян в Австро-Венгрии и одного из главных противников войны с Россией. Об этом узнал премьер Пашич, через сербского посланника в Вене предупредил австрийское правительство. Узнали и русские, тоже пытались предотвратить беду, передали в Австрию сообщение об опасности. Но от Франца-Фердинанда предостережения утаили. Он отправился с визитом в Боснию. В июне «Черная рука» произвела в Сербии переворот, заставила короля Петра передать власть сыну, принцу-регенту Александру — заговорщики надеялись, что он станет для них более удобным монархом. А в Сараево прозвучали выстрелы Гаврилы Принципа, сразившие Франца Фердинанда и его жену. Это было именно то, что требовалось всем сторонникам войны. И произошло именно в нужное время. В Вене шутили, что убийцам надо поставить памятник за такой «подарок». Когда Вильгельм II получил донесение о теракте, он на полях начертал: «Jetzt oder niemals» — «Теперь или никогда».

9. Началось…

Сараевские выстрелы наделали много шума в мире, но быстро отодвинулись на второй план — теракты случались и раньше. У всех государств были свои проблемы. Англичанам пришлось в июле подавлять междоусобицу в Ирландии. В Петербурге разразилась массовая забастовка, демонстрации рабочих и беспорядки. А все внимание Франции занимало сенсационное дело мадам Калло, жены министра финансов — за клевету на мужа она застрелила редактора газеты «Фигаро».

Но шли интенсивные консультации. Германские послы прощупывали позицию Англии, Италии. Весь правящий триумвират Турции разъехался вдруг с визитами: Джемаль в Париж, Талаат в Петербург, Энвер в Берлин. Но переговоры с Францией и Россией были лишь маскировкой, они еще не собирались воевать и ничего не могли предложить туркам. А немцев подразнили этими переговорами, чтобы были пощедрее, и в Берлине Энвер достиг нужного соглашения. В Петербург отправились и президент Франции Пуанкаре с премьером Вивиани. Когда им представили дипломатический корпус в России, Пуанкаре намекнул послу Австрии, что «у Сербии много друзей», а посла Сербии успокоил — дескать, может и обойдется.

Нет, не обошлось. В Берлине и Вене кипела тайная работа. Вырабатывали ультиматум Сербии — такой, чтобы она не могла принять. Австрийский император Франц Иосиф писал Вильгельму II: «Нужно, чтобы Сербия, которая является нынче главным двигателем панславянской политики, была уничтожена». Вильгельм полностью соглашался, поучал: «Надо покрепче наступить на ноги всей этой славянской сволочи». Текст ультиматума утвердили 14 июля, но вручение задержали. 23 июля французская эскадра с президентом и премьер-министром отчалила из Петербурга. С русским правительством расстались, а до Франции ее руководству еще предстояло добраться. И тогда-то ультиматум был предъявлен.

От Сербии требовали чистки офицеров и чиновников, замеченных в антиавстрийской пропаганде, ареста подозреваемых в содействии терроризму. Один из пунктов требовал допустить австрийцев к расследованию на сербской территории и к наказанию виновных. Принять этот пункт Сербия никак не могла. Официально — он нарушал суверенитет страны. Но премьер Пашич знал и другое: если даже дать согласие, австрийцы виновных найдут. Террористы были арестованы, от них следы вели к офицерам из «Черной руки». Вена все равно получит повод к войне, но Сербия окажется в еще более невыгодных условиях. А на ответ давалось всего 48 часов, дипломатическое урегулирование заведомо исключалось.

Принц-регент Александр воззвал к Николаю II, прося защиты. Царь заверил его: «Пока остается хоть малейшая надежда на избежание кровопролития, все мои усилию будут направлены к этой цели», но в любом случае Россия «не окажется равнодушной к участи Сербии». Государь и англичане предложили вынести вопрос на международную конференцию. Франция и Италия согласились, Германия отказалась. 25 июля, не дожидаясь сербского ответа на ультиматум, она начала скрытую мобилизацию — без официального ее объявления рассылались повестки резервистам. Флоту, находившемуся в Норвежском море, кайзер приказал возвращаться на базы — он намеревался бросить все корабли на Балтику, против России.

А 26 июля, когда ни одна из держав Антанты еще не приступала к военным приготовлениям, германское правительство заблаговременно утвердило ультиматум… нейтральной Бельгии. Дескать, Германия, получила «надежную информацию», будто Франция намерена напасть на нее через Бельгию. А поскольку бельгийская армия не сумеет остановить французов, Германия вынуждена «в целях самосохранения» ввести в Бельгию войска. Если она согласится, немцы обещают после войны уйти с ее территории и возместить убытки. А если откажется, «будет считаться врагом» Германии.

Тем временем сербский премьер Пашич проявил чудеса дипломатического искусства, составляя ответ. Он принял все пункты, кроме одного. Вместо разрешения австрийцам вести расследование в Сербии предлагал передать вопрос Гаагскому международному трибуналу, заранее обещая подчиниться его решениям. Но для Австрии было достаточно хоть какого-нибудь формального несогласия. 26 июля она разорвала отношения с Сербией.

Николай II реагировал очень осторожно, чтобы не спровоцировать столкновение. 26 июля царь согласился на подготовительные мероприятия к мобилизации — но не саму мобилизацию. Он пытался использовать свою, как он считал, личную дружбу с «кузеном Вилли». Одну за другой слал ему телеграммы, умоляя помешать австрийцам «зайти слишком далеко». Но Вильгельм воспринимал миролюбие царя как доказательство его слабости. А на предупреждениях российского МИД, что наша страна не оставит Сербию на растерзание оставил заметки на полях, «Что ж, валяйте», «Это как раз то, что нужно!»

Конечно, достаточно было одного намека из Берлина, чтобы Австро-Венгрия склонилась к примирению, но шли совершенно другие инструкции. Мольтке требовал от австрийцев: «Отвергните мирные предложения Великобритании. Европейская война — это единственный шанс на спасение Австро-Венгрии. Поддержка Германии вам абсолютно обеспечена». А канцлер Бетман-Гольвег, наоборот, просил, чтобы не отвергали мирных инициатив, а делали вид, будто собираются их рассмотреть, иначе «будет трудно возложить на Россию вину за пожар в Европе».

28 июля Австро-Венгрия объявила Сербии войну. В Вене и Будапеште это вызвало общее ликование. Горожане заполонили улицы, пели песни, дамы засыпали цветами военных, которым предстояло побить проклятых сербов. Война воспринималась как недолгая и, без сомнения, победоносная прогулка. 29 июля на Белград посыпались снаряды с кораблей Дунайской флотилии и с батарей крепости Землин, расположенной на другом берегу Дуная.

В этот же день германскому послу в Брюсселе привезли пакет с ультиматумом для Бельгии. Но вскрыть его следовало позже, по особому указанию. А Франции и России Бетман-Гольвег направил угрожающие ноты. В Париж — что «военные приготовления, которые Франция собирается начать, вынуждают Германию объявить состояние угрозы войны». А нота в Петербург «очень серьезно уведомляла» — «если Россия будет продолжать свои военные приготовления, даже не приступая к мобилизации», эти меры «заставят нас мобилизоваться, и тогда едва ли удастся избежать европейской войны». Немцы в открытую задирали соседей.

Важную роль в развитии событий могла сыграть Англия. Министр иностранных дел Сазонов и президент Пуанкаре неоднократно обращались к ней, просили сделать официальное заявление и твердо поддержать союзников. Глядишь, подействовало бы на немцев или хотя бы австрийцев, как это уже бывало в прошлых кризисах. Но нет, на этот раз Грей разводил руками: «Мы должны сохранять полнейшую свободу действий». В кабинете министров и парламенте развернулись нескончаемые дебаты, консультации с США — стоит ли вспоминать о взятых обязательствах или лучше забыть о них? Немцы оценили эти колебания по-своему, и канцлер Бетман-Гольвег открытым текстом предложил Англии купить ее нейтралитет. Уже подразумевалось, что будет война с Францией, хотя она никак не была причастна к «сербскому вопросу», и канцлер обещал — если британцы не вмешаются, Германия не станет присоединять собственно французские территории, а французские колонии согласна поделить.

Лишь первый лорд адмиралтейства У. Черчилль уже серьезно опасался, как бы грянувшая война не застала корабли врасплох. Он приказал флоту перебазироваться на север, в Скапа-Флоу, подальше от баз немецких миноносцев и подводных лодок, уговорил премьер-министра Асквита подписать приказ о «предварительном военном положении». Во Франции такое же беспокойство проявлял начальник генштаба Жоффр. По французским законам, солдатам предоставлялись отпуска на время жатвы, половина армии разъехалась по деревням. Жоффр доказывал, что немцы могут ворваться без единого выстрела, убеждал начать мобилизацию. Но даже вчерашние сторонники войны в правительстве осаживали его. Стоит ли спешить, навлекать на себя удар? Может, немцы и австрийцы навалятся на сербов и русских? Жоффру разрешили лишь отозвать солдат из отпусков и изготовить 5 приграничных корпусов. Но одновременно приказали отвести их на 10 км от границы. Показать — Франция не будет атаковать первой.

А в Петербурге, когда загрохотали австрийские пушки, Николай II решил припугнуть Вену военной демонстрацией. Распорядился начать частичную мобилизацию Киевского, Одесского, Казанского и Московского округов, но не Варшавского, граничившего и с Австро-Венгрией, и с Германией. Однако такого плана в генштабе не существовало — все военные и политики прекрасно понимали, что в одиночку, без немцев, австрийцы против России не выступят. А сами русские нападать на них не собирались. Но на полную мобилизацию царь не согласился. Если частичная была невозможной, решил пока вообще не объявлять мобилизации.

К государю стекалась самая противоречивая информация. Прикатилась вызывающая и оскорбительная нота канцлера Бетман-Гольвега, но и после этого германский посол в Петербурге Пурталес передавал миролюбивые заявления, одна за другой приходили обнадеживающие телеграммы от Вильгельма II: «Я прилагаю последнее усилие, чтобы вынудить австрийцев действовать так, чтобы прийти к удовлетворительному пониманию между вами. Я тайно надеюсь, что Вы поможете мне в моих стремлениях сгладить трудности, которые могут возникнуть. Ваш искренний и преданный друг и брат Вилли». Особо кайзер просил не начинать военных приготовлений — это, мол, помешает его посредничеству. Царь отвечал, благодарил за помощь, предлагал вынести конфликт на рассмотрение Гаагской конференции.

Но Австрия после всех виляний отказалась от любых переговоров. В следующих телеграммах тон кайзера изменился, он повторял ту же ноту Бетман-Гольвега. А от русских дипломатов и военных хлынули тревожные сведения, что в Германии военные мероприятия идут полным ходом, немецкой флот из Киля перемещается в Данциг на Балтике, к границе выдвигаются кавалерийские соединения, уже в полевой форме. А России для мобилизации требовалось на 10–20 дней больше, чем немцам. Становилось ясно, что они просто морочат голову, хотят выиграть еще и дополнительное время… Когда неутешительные выводы доложили царю, он задумался. Сказал: «Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей! Как не остановиться перед таким решением». Но потом, взвесив все факты, добавил: «Вы правы. Нам ничего другого не остается, как ожидать нападения…»

31 июля Россия объявила мобилизацию. При этом российский МИД разослал разъяснения, что она будет сразу остановлена в случае прекращения боевых действий и созыва конференции. Но Германия как раз и ждала этой зацепки. Кайзер телеграфировал Николаю II, что царь еще может «предотвратить конфликт, если отменит все военные приготовления». Ждать ответа Вильгельм не намеревался, через час после отправки телеграммы он въехал в Берлин на коне и под восторженный рев толпы объявил с балкона, будто его «вынуждают вести войну». Тотчас были направлены два ультиматума, Франции и России. А одновременно с ультиматумами утвердили тексты объявления войны. Зачем лишний раз собирать правительство, если все решено?

От французов потребовали в течение 18 часов ответить, останется ли Франция нейтральной в случае войны с Россией, а если да… то передать Германии «в залог» мощные крепости Туль и Верден, «которые сначала будут оккупированы, а после окончания войны возвращены». В общем, не хотите воевать — пустите в свою страну оккупантов. От такой наглости ошалело не только французское правительство, а даже германский посол, вручавший ультиматум. А об ультиматуме России в Петербурге сперва узнали… из прессы. Его опубликовали в немецких газетах, но посол Пурталес получил инструкцию вручить его в только полночь с 31 июля на 1 августа, чтобы русским было невозможно что-либо предпринять. Требовалось отменить мобилизацию и «дать нам четкие разъяснения по этому поводу», но немцы все еще темнили и слова «война» избегали: «Если к 12 часам дня 1 августа Россия не демобилизуется, то Германия мобилизуется полностью».

Среди ночи пытались консультироваться с союзниками. Но в Лондоне Грей заявлял, что «конфликт между Россией, Австрией и Германией не затрагивает интересов Англии». Оставалось неясным даже то, поддержит ли русских Франция — ведь союзный договор не был ратифицирован французским парламентом. В Париже царил полный разброд. В одном из кафе патриот застрелил лидера пацифистов Жореса, призывавшего сорвать мобилизацию. Правительство впало в панику, ждало восстания левых. Готовилось ввести в действие план «Карне-Б», арестовать по спискам всех левых социалистов, анархистов, экстремистов.

Но позицию Франции определили не ее союзные обязательства, а немцы. Утром 1 августа они без всякого объявления войны вторглись в нейтральный Люксембург. Французы в этот день отклонили ультиматум о сдаче крепостей, объявили мобилизацию. Вторжение обеспокоило и Бельгию. По международным договорам 1839 и 1870 г. она обязана была соблюдать полный нейтралитет, а гарантами выступали все великие державы. Теперь ее правительство обратилось к немецкому послу фон Белову за разъяснениями по поводу Люксембурга. Оно получило заверения: «Бельгии нечего опасаться Германии». «Может гореть крыша вашего соседа, но ваш дом будет в безопасности».

А Николай II все еще делал попытки избежать столкновения. Направил в Берлин заявление, что мобилизация — это еще не война, настаивал на переговорах. Но по истечении срока ультиматума к Сазонову явился Пурталес, официально спросил, отменяет ли Россия мобилизацию, услышал «нет» и вручил ноту: «Его Величество кайзер от имени своей империи принимает вызов» и объявляет войну. Хотя посол допустил грубейшую накладку. Дело в том, что ему из Берлина передали две редакции ноты, в зависимости от ответа России. Война объявлялась в любом случае — варьировался только предлог. А Пурталес переволновался и отдал Сазонову обе бумаги сразу…

Между тем, в Берлине шли споры. Мольтке и Тирпиц настаивали, что вообще нельзя заниматься глупыми формальностями с ультиматумами, объявлениями войны. Надо напасть — и все. А противники ответят, тогда-то и назвать их «зачинщиками». Иначе получается глупо, Германия провозглашает себя миротворцем, хочет возложить вину на Россию, а объявляет войну первой. Но кайзер слишком любил красивые жесты, и эти соображения отверг. Он лишний раз покрасовался перед публикой и торжественно провозгласил войну. Со 2 августа начиналась мобилизация.

Впрочем, здесь требуется уточнение. Германия была единственным государством, где слово «мобилизация» автоматически означало «война». Призыв резервистов шел еще раньше. А приказ о мобилизации давал старт плану Шлиффена. Он считался чудом военной мысли и основывался на разнице сроков мобилизации в Германии (10 дней) и России (30 дней). Следовало быстро кинуть все силы на Францию, молниеносно разгромить ее, пока русские не успели сосредоточиться, а потом перебросить войска на восток. Любое промедление грозило сорвать план, и он многократно отрабатывался на учениях. На железных дорогах вводился военный график, на узловые станции направлялись офицеры генштаба, начинали дирижировать перевозками: в короткие сроки требовалось перебросить для наступления 40 корпусов, а для каждого требовалось 140 поездов. В общем-то ситуация получилась далекой от логики. Пока объявили войну только России, которая якобы угрожала Германии и Австрии, а немецкие армии двинулись на запад! Каждый офицер уже имел карту с маршрутом своего полка по Бельгии и Франции.

2 августа посол в Брюсселе получил указание вручить ультиматум Бельгии. Тот самый, где требовалось впустить германские войска, на размышления давалось 12 часов. Бельгийское правительство пребывало в трансе — только вчера оно получило противоположные обещания. Насчет обязательств немцев, что они будут вести себя хорошо и уйдут после войны, иллюзий уже ни у кого не было, Берлин показал, чего стоят его слова. Король Альберт и его министры приходили к выводу: остается только защищаться.

А Англия еще не определилась. К ней взывали французы, напоминали о морском соглашении. Но из 18 членов кабинета 12 были против того, чтобы поддерживать Францию. Грей откровенно намекнул французскому послу Камбону, чтобы в Париже «не рассчитывали на помощь». Камбон в интервью газете «Таймс» прокомментировал — не пора ли выбросить слово «честь» из английского словаря? Но угроза Бельгии изменила настроения. Не из-за того, что Британия считалась главным гарантом ее нейтралитета. Это был плацдарм, с которого немцы могли блокировать берега Англии, наносить удары по ней самой. Но даже теперь в правительстве и парламенте многие считали нужным остаться в стороне от войны. Ллойд Джордж и ряд других политиков доказывали: если немцы захватят не побережье Бельгии, а только ее восточную часть, нарушение нейтралитета стоит считать «незначительным» и не вмешиваться. Но все-таки возобладала другая точка зрения. Из Лондона в Берлин посыпались требования не задевать бельгийцев.

Зато Турция уже определилась полностью. 2 августа в Стамбуле была подписана тайная конвенция между Германией и Турцией. Ее текст составлялся в июле, во время визита Энвера в Берлин, и успел устареть. Пункт 1 предусматривал, что «в австро-сербском конфликте» Германия и Турция обязуются держать нейтралитет. Пункт 2 гласил — если в конфликте примут участие Россия и Германия, Турция выступит на стороне Германии. Но в момент подписания Россия и Германия уже находились в состоянии войны — иттихадистов это ничуть не смутило. Заключив договор о войне с Россией, они продолжали пускать пыль в глаза. На следующий день опубликовали декларацию о нейтралитете. Но одновременно с ней начали мобилизацию резервистов с 23 до 45 лет — фактически всеобщую. А статс-секретарь германского МИДа Циммерман 3 августа направил в Стамбул просьбу поднять против русских народы Кавказа.

В этот день Германия объявила войну Франции. Текст тоже составляли заранее, 31 июля, но в словоблудии немцы не стеснялись. Заблаговременно придумали для французов обвинения в воздушных бомбардировках германских деревень, даже в нарушении «бельгийского нейтралитета». Хотя картина оказывалась обратной. Бельгия ответила отказом на германский ультиматум, и первый секретарь посольства фон Штумп удивленно записал: «Почему они не уйдут с дороги?… Мы не хотим делать им больно, но если они окажутся на нашем пути, мы втопчем их в грязь, смешаем с землей. О, несчастные глупцы…»

4 августа лавина войск хлынула через бельгийскую границу. Британское правительство предъявило ультиматум — прекратить вторжение. Немцы этим очень возмутились, подняли шум о «расовом предательстве», о «враждебном окружении». Рейхстаг единогласно проголосовал за военный кредит в 5 млрд. марок на «защиту страны». Кайзер, узнав о столь единодушной поддержке, удовлетворенно отметил, что «отныне в Германии нет никаких партий, а только немцы». На ультиматум Лондона еще не ответили, но германские газеты вопили: «Англия объявила войну!» А когда его срок истек, Черчилль приказал флоту открыть боевые действия.

Италия и Румыния, несмотря на союзные договоры с Германией и Австрией, предпочли заявить о нейтралитете. В Берлине были уверены, что союзницей станет Япония или займет благожелательный нейтралитет, и русским придется держать значительные контингенты на Дальнем Востоке. Но она осталась верна дружбе с Англией, да и почему бы не поживиться за счет Германии? 15 августа, совершенно неожиданно для немцев, Япония предъявила ультиматум. Потребовала передать ей германскую базу в Китае Циндао, отозвать из китайских и японских вод военные корабли. А когда немцы отказались, объявила войну.

Началась Первая мировая. Могла ли Россия уклониться от нее? Факты показывают — нет. Агрессия была предрешена в Берлине и нацеливалась именно на русских. Царь был честным и благородным человеком, он никогда не пошел бы на нарушение союзнического долга. Но даже в гипотетическом случае, если бы Россия разорвала альянс с Францией, пожертвовала Сербией, реализовался бы именно тот вариант, который случился в 1941 г. Легко сломив противников на западе, неприятели обрушились бы на восток. Россия осталась бы в одиночку против коалиции из Германии, Австро-Венгрии и Турции. При подобном раскладе к ним наверняка примкнули бы Италия, Румыния, могли соблазниться и Япония, Швеция. В Петербурге это понимали и строили политику соответствующим образом. И было так, как было.

10. Армии и планы

В начале XX в. в армиях различных государств примерно 70 % солдат составляла пехота, 15 % артиллерия, 8 % конница. Аэропланы использовались в основном для связи и разведки. Бомбы бросали вручную, они были разные типы, до 10 кг. Авиация, связь, автомобильный транспорт еще не выделились в самостоятельные рода войск (в России они входили в инженерные войска вместе с саперами). А границы всех стран прикрывались линиями мощных крепостей. Во Франции — Мобеж, Седан, Верден, Туль, Эпиналь, Бельфор. В Германии вдоль французских границ — Кельн, Майнц, Мец, Страсбург, вдоль русских — Кенигсберг, Летцен, Данциг, Торн, Позен, Бреслау. У австрийцев — Краков, Перемышль, Галич, Миколаев. У русских — Ковно, Гродно, Осовец, Новогеоргиевск, Брест.

По технической оснащенности лучшей армией была германская. Она насчитывала 2,5 млн. штыков и сабель. Солдаты у немцев 2 года служили на действительной, 4,5 года числились в резерве, потом переходили в ландвер (территориальные войска), а допризывники в возрасте от 17 до 20 лет, лица от 35 до 45 лет и непригодные к службе по состоянию здоровья составляли ландштурм (ополчение). В других странах служба в запасе была формальностью, но в Германии она понималась буквально. С запасниками регулярно проводились сборы, учения, и войска резерва не уступали кадровым. Германский пехотный корпус насчитывал 45 тыс. человек, состоял из 2 дивизий и специальных частей. В дивизии (17 тыс.) было 2 бригады, в бригаде — 2 полка, в полку 3 батальона по тысяче человек. В дивизии имелось 24 пулемета и 72 орудия, из них 12 тяжелых. А корпусная артиллерия состояла из 16 тяжелых орудий (калибр 150 мм). Кавалерийский корпус состоял из 2–3 дивизий по 4200 сабель.

Профессиональные качества командиров были высокими. Действовал строгий порядок «синих конвертов» — под новый год нерадивый офицер находил на столе извещение, что он уволен, и жаловаться было бесполезно. Но и доверие было высоким. Командир в рамках поставленной задачи мог не оглядываться на начальство и выполнять ее так, как считает нужным. В обучении войск важная роль отводилась идеологии, вбивались в головы все те же теории о «расовых особенностях», «особой исторической миссии».

Но у германской армии имелись серьезные уязвимые стороны. Тактика очень отставала от современных требований. Обороне отводилось недостаточное внимание. При наступлении предусматривались атаки в полный рост густыми цепями, с интервалами в 2 шага, а то и сомкнутыми колоннами. Цепь должна была держать равнение. Отрабатывался и такой архаичный прием — через определенное число шагов цепь останавливалась, прицеливалась, давала залп и маршировала дальше (под огнем противника). Кавалерия тоже готовилась к атакам в плотных строях. А германская стратегия по опыту прошлого века нацеливалась на победу в одном генеральном сражении. Отрицалась необходимость стратегических резервов, следовало бросить в бой все сразу — и выиграть.

Планы и развертывание сторон

Основой стратегии был план Шлиффена. 7 армий направлялось на французов, а против русских оставались лишь 2 корпуса и ландвер. Граница Франции по географическим условиям была неудобной для массированного наступления, вдоль нее тянутся лесистые горы — Арденны, Аргонны, Вогезы, проходы в них запирались крепостями. Поэтому вторжение предполагалось через нейтральные Люксембург, Бельгию и Нидерланды. Здесь, на правом фланге, сосредотачивался ударный кулак, а левый, в Лотарингии прикрывали довольно слабые силы. Шлиффен допускал, что в начале войны будет временно потеряна Восточная Пруссия, придется отступать в Лотарингии. Но атакующие французы сами втянутся в мешок. А тем временем мощный правый фланг проламывает оборону, выходит в долину Сены, обходит Париж и весь французский фронт, прижимает французские армии к границе и устраивает им разгром, грандиозные «Канны». Затем войска быстро перекидываются на Россию. Наносятся сходящиеся удары, немцы с севера, а австрийцы с юга, от Кракова. Окружают русских в Польше и громят.

Мольтке, преемнику Шлиффена, план показался чересчур рискованным. Что толку в прорыве ударной группировки, если русские в это время выйдут к Берлину, а французы вторгнутся за Рейн? По Германии покатится паника, массы беженцев парализуют дороги, и все замыслы рухнут. Мольтке ослабил ударную группировку на 5 корпусов, 2 переместил в Восточную Пруссию, а 3 в Лотарингию. При этом стало возможно не нарушать нейтралитет Голландии — уменьшившаяся группировка могла развернуться в одной Бельгии. Но все равно успех казался обеспеченным. Операция была расписана по суткам. На 12-й день мобилизации предстояло взять Льеж, на 19-й Брюссель, а на 39-й Париж. Верховным главнокомандующим являлся кайзер, а фактическое руководство осуществлял его начальник штаба — Мольтке.

Армия Австро-Венгрии насчитывала 1,5 млн. штыков и сабель. Ее структура была близка к германской, но вооружение было слабее, на корпус приходилось 132 орудия (у немцев 160). Похуже была и подготовка солдат, командный состав. Австрийские офицеры, в отличие от германских, активно отдавали дань «житейским радостям», любили сверкать мундирами по балам, театрам, ресторанам, увлекались дамами (или мужчинами, в австрийском «свете» это было модно). Войска ослабляла и национальная неоднородность. Лучшими частями были венгерские, в бою они ничуть не уступали германским. Отличными воинами были немцы, хорваты, босняки. Но у поляков, русинов, словаков, а особенно у чехов и румын воинский дух и дисциплина были заметно ниже.

Императору Францу-Иосифу исполнилось 74 года, а наследником после смерти Франца-Фердинанда стал эрцгерцог Карл, далекий от политики и военных вопросов. Верховным главнокомандующим поставили другого родственника императора, эрцгерцога Фридриха. Разумеется, номинальным. А фактическим стал начальник генштаба Франц фон Конрад фон Гетцендорф. Планы австрийцев представляли собой некую вариацию плана Шлиффена. Войска развертывались тремя группировками. Эшелон «А», 50 % сил, против России. Эшелон «В», 25 % сил, против Сербии. А эшелон «С» в центре страны для усиления той или иной группировки. Конрад тоже учел разницу сроков мобилизации в 15 дней между Россией и Австро-Венгрией. Эшелон «А» должен был атаковать в Галиции и бить русских, еще не успевших сосредоточиться. А эшелон «С» направлялся на Балканы. Вместе с эшелоном «В» они мгновенно давили Сербию, потом их перебрасывали на восток. К этому времени подтягивались германцы, разгромившие Францию, и австрийцы наносили главный удар в Польше, навстречу им.

Планы развертывания Австро-Венгрии стали известны русским, завербовавшим начальника австрийской контрразведки полковника Редля. Но в 1913 г. он попался. В то время методы агентурной работы были еще довольно примитивными, и Редль (профессионал!) получал вознаграждение по почте, ходил туда, переодевшись и напялив парик. Полиция обратила внимание на странного получателя переводов. Конрад поступил хитро — не поднимая шума, Редля вынудили застрелиться, а план развертывания изменили, о чем русские не знали.

К вооруженным силам Турции в странах Антанты относились пренебрежительно, помнили, как легко ее громили в Балканской войне. Но в 1912 г. терпели поражения разложившиеся революционные войска, а к лету 1914 г. с помощью немцев возникла практически новая армия. Было сформировано 13 корпусов и 2 отдельные дивизии. Турецкий корпус (45 тыс. бойцов) состоял из 3 пехотных дивизий, кавалерийской бригады, артдивизиона, истребительного и санного батальонов. В дивизии было 3 полка по 3 батальона, пулеметная рота, кавалерийский эскадрон, дивизион тяжелых и дивизион легких орудий. Турция готова была выставить армию в 800 тыс. человек и имела еще 1 млн. обученного резерва. Эти силы дополнялись иррегулярной конницей курдов и арабов (200 тыс. сабель).

Слабым местом османов было вооружение, его закупали за границей. Но к началу войны немцы построили в Стамбуле патронные заводы. Части, стоявшие на главных направлениях, перевооружили современными германскими винтовками «маузер». А старые винтовки «маузер», однозарядные «пибоди» и «мартин» пошли на вооружение курдских племен. Но артиллерии еще не хватало. Корпусные и дивизионные тяжелые батареи оснащались немецкими орудиями калибра 105 мм, в легких батареях имелись пушки и гаубицы разных систем, Круппа, «Шкоды», «Крезо».

Турецкие солдаты были очень выносливыми, стойкими и дисциплинированными, офицеры имели отличную подготовку, многие учились и стажировались в Германии, на командных постах находились 70 немецких военных специалистов. А планы во многом определялись идеологией «туранизма» и панисламизма. Предполагалось два удара. На Кавказ, отобрать его у русских, и на Суэц, перекрыть англичанам ближайшую дорогу в Индию. Считалось, что эти удары вызовут восстания мусульман в России и Северной Африке.

Самой отсталой из великих держав была армия Франции. Из уроков франко-прусской войны она сделала весьма своеобразные выводы — надо двигаться не вперед по пути прогресса, а… назад, к традициям Наполеона. Была принята теория «жизненного порыва». Чья воля сильнее, тот выиграл. Добиться порыва, напора, и враг бежит. Особенности местности, фортификация, вооружение — все это объявлялось ложными теориями «низшей части воинского искусства». Оборона вообще сбрасывалась со счетов. Полевой устав, принятый в 1913 г., учил: «Французская армия, возвращаясь к своей традиции, не признает никакого другого закона, кроме наступления».

Временный переход к обороне допускался только для «экономии сил» на второстепенных участках, откуда снимались войска для наступления. Для укрытия предполагалось использовать лишь складки местности. Окапываться солдат не только не учили, но и запрещали, чтобы не испачкали форму, не утратили бодрого вида и наступательного духа. В приказах писалось: «Никогда французская армия не будет рыть окопы, она будет всегда решительно атаковать и не унизит себя до обороны». За месяц до войны один гусарский лейтенант угодил под арест за то, что познакомил эскадрон с рытьем окопов. Стратегических резервов не предусматривалось — все должно решиться в первых сражениях.

Требовалось «сразу, без оглядки пускать в бой все средства». Атаковать «змейками», а лучше, для пущего напора, сомкнутыми строями. Разведка считалась несущественной мелочью — нельзя задерживаться, раздумывать. «Важнее воспитать в себе дух, необходимый для победы, нежели разбирать способы ее достижения». А роль артиллерии сводилась к «огневому шквалу» — продолжить дорогу броску пехоты. Французы оснащали войска легкими пушками калибра 75 мм, но тяжелой артиллерии не было совсем. Полагали, что она замедлит темпы наступления. Правда, на французских заводах производились отличные тяжелые орудия, но их изготовляли не для своей армии, а по иностранным заказам.

Дивизии по численности примерно соответствовали германским, в пехотной 17 тыс., в кавалерийской 4 тыс. Но орудий в пехотной дивизии было всего 36. А корпусная артиллерия составляла 48 стволов. В сумме на корпус приходилось 120 орудий — все легкие. Связь осуществлялась через посыльных. Такую новинку как радио не принимали в расчет. А телефоны предусматривались разве что для старшего начальства — ведь телефонные провода в ротах и батареях «привяжут» их к месту, помешают стремительному продвижению. Не было даже полевых кухонь. Тоже из «наполеоновских традиций». Солдат в походе должен был получать еду сухим пайком и готовить на кострах, каждый для себя.

Немцы, русские и англичане уже давно переодели войска в защитную форму, но французы начинали войну в красных штанах, красных кепи (у офицеров с белыми плюмажами), в синих мундирах и шинелях. Кавалерия красовалась в сверкающих кирасах, в касках с хвостами из конского волоса, султанами из перьев. Когда военный министр Мессими предложил ввести защитное обмундирование, сочли, что это подорвет воинский дух, и бывший военный министр Этьен восклицал в парламенте: «Ле панталон руж се ля Франс!» («Красные штаны — это Франция!»)

Подготовка войск велась только на плацу — чтобы не портить крестьянских полей. Стрельбой занимались мало (для кавалерии курс составлял всего 3 дня). Основными должны были стать штыковые и сабельные удары. Пехоту тренировали в «наполеоновских» маршах по 40 км. Отрабатывали нормативы штыкового броска — 50 м следовало преодолеть за 20 секунд. Считалось, что врагу нужно 20 секунд, чтобы перезарядить винтовку, прицелиться и выстрелить. Лишь одна из крепостей, Мобеж, была оборудована железобетонными укреплениями. Остальные были кирпичными, давно устарели. Их не совершенствовали — зачем, если все решится в наступлении? Крепость Лилль на бельгийской границе упразднили совсем, там немцев не ждали.

Верховным главнокомандующим стал начальник генштаба 62-летний маршал Жозеф Жак Сезар Жоффр. Герой войн на Мадагаскаре, человек волевой, крайне консервативный и самоуверенный. По французским законам, с начала войны главнокомандующему передавалась полная власть в военных вопросах, и ни президент, ни правительство не имели права вмешиваться в его распоряжения. А командующим армиями не предоставлялось ни малейшей самостоятельности, каждый шаг они должны были согласовывать с верховным.

Прохождение службы во Франции подразделялось на действительную и службу в запасе. Но на подготовку резерва внимания не обращалось. Французы были убеждены, что войну должна вести только кадровая армия. У резервистов не может быть нужного «порыва», и разбавлять ими регулярные части нельзя, чтобы не ослабить «дух». Тем, кого призовут из запаса, оставляли охрану тыловых объектов, патрулирование. Мало того, французское командование переносило собственные взгляды и на противника. Пребывало в полной уверенности, что немцы тоже не станут использовать резервистов. У немцев почти все корпуса существовали «в двух экземплярах», полевые и резервные, причем с таким же номером. Но французы считали их за один. Разведка многократно докладывала, что это не так, однако начальство ее информацию отметало. Дескать, такого не может быть.

В результате силы противника преуменьшались чуть ли не вдвое! Французские шпионы за огромную сумму купили у германского генштабиста план Шлиффена, но его признали фальшивкой! Прикинули по собственным оценкам численность немцев (получалось 26 корпусов), и выходило, что на всю протяженность фронта, на обход через Бельгию, этого не хватит. Заместитель председателя военного совета Мишель поверил, что план Шлиффена истинный, настаивал на усилении обороны, но Жоффр заявил: «Нет смысла обсуждать это предложение. Генерал Мишель не в своем уме». Для французской армии был разработан План-17. Вдоль границ с Германией развертывались 5 армий. Главный удар наносился на правом фланге, в Лотарингии, второй удар — в Арденнах. Предполагалось прорвать неприятельскую оборону и двигаться за Рейн, на Берлин. А левый фланг на границе с Бельгией оставался вообще неприкрытым. Именно тот участок, куда нацеливались стрелы немецкого генштаба.

В Берлине о недостатках французской армии знали, более опасным противником считали англичан. Но британцы, наращивая флот, начали экономить на сухопутных войсках. Ассигнования на них за 10 лет сократились втрое. Тех мощных армий, которые Англия выставляла в начале века против буров, уже не существовало. В самой Англии располагались лишь 6 пехотных и 1 кавалерийская дивизии. Это были прекрасные профессиональные соединения, они состояли почти из одних сержантов. Но развернуть их за счет призыва пополнений было невозможно. У англичан не было воинской повинности, армия формировалась по принципу добровольного найма — соответственно, не было обученных резервистов. Правда, имелись многочисленные колониальные войска, но они были разбросаны по всему миру и привыкли нести, в основном, полицейскую службу.

У англичан тоже хватало анахронизмов. Например, наставлениями предусматривалось, что на третий день мобилизации должна производиться заточка офицерских сабель. Некоторые высшие офицеры пренебрегали даже пулеметами, считая их «пустой игрушкой». А войны в колониях, легкие победы над «дикарями» выработали у британцев весьма легкомысленное отношение к войне. Когда Англия вступила в мировую схватку, военным министром был назначен покоритель Судана и буров фельдмаршал Китченер. Главнокомандующим экспедиционными силами стал Джон Френч. Четких планов у англичан не было. Одни политики и военачальники полагали, что армия должна быть придатком флота и использоваться для десантов. Другие думали воевать на континенте вместе с французами.

Вторжение немцев толкнуло в лагерь Антанты и Бельгию. Ее армия состояла из 6 пехотных и 1 кавалерийской дивизий и насчитывала 175 тыс. человек (вместе с жандармами). Главнокомандующим был король Альберт. Но Бельгия долго прожила мирной и нейтральной. Бельгийцы считали собственную армию лишней, сборищем дармоедов. Служили те, кто не нашел другую работу. Только в 1913 г. ввели воинскую повинность, народу это очень не нравилось. Части были расхлябанными, солдаты даже не умели ходить в ногу. Стрельбы проводилась изредка, по выстрелу на человека. Границы прикрывали две сильные крепости, Льеж и Намюр, но у полевой армии было мало артиллерии, пулеметов.

А в Сербии была милиционная система комплектования армии. Она являлась общенародным ополчением и насчитывала 12 пехотных, 1 кавалерийскую дивизии и отдельные отряды (250–300 тыс. чел.) Армия была плохо организована, слабо вооружена. Но она приобрела немалый боевой опыт в Балканских войнах. Очень высоким был воинский дух, войска горячо поддерживало все население. Главнокомандующим или «воеводой» в Сербии являлся генерал Радомир Путник.

Русская армия достигала 1,5 млн. человек. По уровню подготовки она значительно превосходила другие державы, а по технической оснащенности уступала лишь германской и австрийской — но ведь они целенаправленно готовились к войне. В России солдаты 3 года служили на действительной, 7 лет числились в запасе I разряда, 8 — в запасе II разряда. Те, кто не служил, но был пригоден к строевой, входили в состав ополчения двух разрядов и назывались ратниками. Пехотный корпус по численности примерно соответствовал германскому, но дивизия была больше — 21 тыс. Она состояла из 2 бригад, бригады из 2 полков, полк из 4 батальонов (по 1 тыс.), а батальон — из 4 рот. Кавалерийская дивизия состояла из 4 полков по 6 эскадронов (один полк драгунский, один уланский, один гусарский и один казачий). Она насчитывала 4 тыс. шашек, но, в отличие от германской и французской, русская кавдивизия включала еще пулеметную команду и дивизион из 12 орудий.

Оружие было лучше или, по крайней мере, не хуже зарубежных аналогов: трехлинейная винтовка Мосина, револьвер Нагана, пулемет Максима, усовершенствованный тульскими оружейниками. Пулеметов было по 8 в полку — так же, как у немцев и французов. Одними из лучших в мире были скорострельные трехдюймовые (76 мм) орудия Барановского. В дивизии имелось 48 пушек (у немцев — 72, у французов — 36). А всего в русской армии было 7030 орудий (из них 240 тяжелых). Для сравнения: в Германии — 9398 орудий (1300 тяжелых и 996 осадных), в Австро-Венгрии 4083 (960 тяжелых и 338 осадных), во Франции — 4800 (легких).

Первые полевые радиостанции, созданные А. С. Поповым и капитаном Троицким, были введены еще в 1900 г., и к началу мировой войны во всех корпусах существовали «искровые роты». Широко использовалась телефонная и телеграфная связь. В войсках насчитывалось более 3000 автомобилей (у немцев лишь 83 штуки, они недооценивали автотранспорт, предназначали его только для передовых отрядов). Воздушные силы составляли 263 самолета и 14 дирижаблей. Опять же, для сравнения — в Германии 232 самолета и 15 дирижаблей (их еще называли цепеллинами), во Франции — 156 самолетов и 5 дирижаблей (когда Жоффру доказывали пользу авиации, он отмахнулся: «Ну, это для спорта!»).

Впрочем, авиация была совершенно новым видом техники, самолеты сильно различались по своим качествам. В русском флоте были великолепные гидропланы М-5 и М-9, сконструированные Д. П. Григоровичем, они считались лучшими в мире. В 1913 г. на Русско-Балтийском заводе был создан многомоторный самолет Сикорского «Русский витязь», а на его базе — бомбардировщик «Илья Муромец», на нем уже имелись специальные подвески для бомб, сбрасыватели и прицелы. Для летчиков на этом самолете применялся парашют Котельникова. Но большинство аэропланов в сухопутных войсках были иностранного производства и устаревших моделей, ненадежные и невооруженные.

Русские конструкторы Федоров, Токарев, Рощепей уже создали первые образцы автоматических винтовок. В 1904 г. мичман Власов и капитан Гобято изобрели миномет. Появились образцы ручных пулеметов, «противосамолетных» орудий. Они оставались еще на уровне разработок, но к началу войны их не было и в других странах. Кстати, в европейских армиях не было и ручных гранат, их считали сложным и опасным оружием. У немцев гранаты изготовлялись не на заводах, а саперами, и ими же применялись. У русских гранаты уже производились, начали поступать в войска. Новое Наставление для пехоты предусматривало забрасывать противника гранатами перед штыковым ударом. Но на практике войска этому еще не обучали.

Русская стратегия и тактика были передовыми для того времени, учитывали опыт японской войны. Главным видом боевых действий признавалось наступление, но должное внимание уделялось и обороне. Атаковали в более редких порядках, чем на Западе (интервалы до 5 шагов). Применялось переползание, движение перебежками, выдвижение отделениями или одиночными солдатами под прикрытием огня тех, кто остается на месте. Не только в обороне, но и в наступлении от солдат требовалось окапываться. Армию обучали встречному бою, действиям в ночных условиях, вместо штыковой вводилась огневая тактика. Пехота показывала очень высокие результаты в стрельбе, а артиллеристы не знали себе равных — в их среде считалось делом чести не просто метко стрелять, но и досконально, вплоть до винтиков, знать свое орудие. Русская артиллерия в японской войне впервые применила стрельбу с закрытых позиций с помощью угломера и панорамы, а для корректировки огня использовала аэростаты. Прекрасно была подготовлена и кавалерия, ее учили действовать как конных, так и в пеших порядках.

Важная роль отводилась индивидуальному обучению солдат и командиров. Русские офицеры и унтер-офицеры были настоящими мастерами военного дела. Классик военной педагогики М. И. Драгомиров в своих работах требовал: «Близко общаться с подчиненными»; «ставить службу выше личных дел»; «не бояться самостоятельности». Кадровая русская армия превосходила германскую и по качеству бойцов. Солдаты в ней служили в прямом смысле слова отборные. Россия содержала гораздо меньшие вооруженные силы, чем позволяли ее человеческие ресурсы. Из призывников медицинские комиссии отбирали лишь 52 %! Самых здоровых и сильных. (В Германии отсеивали всего 3 %, явных инвалидов).

Слабые стороны, к сожалению, имелись и у русских. Со времен Петра I сохранялась практика назначать офицеров и генералов на гражданские административные посты. Чины и выслуга при этом шли, и потом их, забывших о строевой службе, могли вернуть в армию. Плохо была поставлена подготовка резерва. Сборы и учения запасников проводились только у казаков. А 48 % призывников, которые не попадали на действительную службу и числились в ополчении, оставались вообще необученными. С офицерским резервом дело обстояло еще хуже. Это были выпускники вузов, получавшие с дипломом чин прапорщика запаса, но о службе не имевшие понятия, или офицеры, уволенные по возрасту, состоянию здоровья, за проступки.

В военной области негативно сказывалось и западничество. Французы, несмотря на грубейшие недостатки в собственной армии, были уверены, что она подготовлена лучше всех. Самоуверенно поучали коллег из Петербурга, и русские генштабисты развешивали уши, перенимали глупые теории «борьбы воль», «порыва». Под влиянием французов недооценивали тяжелую артиллерию. Позже, правда, спохватились, по новой военной программе артиллерию предполагалось значительно усилить. На корпус должно было приходиться 156 орудий, из них 24 тяжелых. Но реализация этих планов только начиналась, и в августе 1914 г. на корпус приходилось 108 пушек, из них 12 тяжелых (122 или 152 мм).

Военное министерство возглавлял генерал от кавалерии Сухомлинов. Он был толковым администратором, много сделал для подготовки к войне. Но чрезмерным рвением не отличался. На январь 1914 г. из ассигнований, выделенных военному ведомству, накопилась огромная сумма в 250 млн. руб., их просто не удосужились использовать. Министерство почти не следило за сроками выполнения заказов, графики поставок срывались. Вместо того, чтобы развивать отечественную промышленную базу, Сухомлинов размещал заказы в Англии, Франции, даже в Германии. За рубежом изготовлялись тяжелые орудия, самолеты, часть боеприпасов. Иностранцы совершенно окрутили министра. Сделать это было не трудно. Сухомлинов, вдобавок ко всему, был человеком легкомысленным, в 60 лет женился на 28-летней красавице. Она была ветреной и расточительной особой, муж всячески ублажал ее и постоянно нуждался в деньгах. Представители зарубежных фирм подмазывали его взятками, получая заказы. А среди тех, кто наставлял ему рога с супругой, был резидент австрийской разведки Альтшиллер.

Русский План-19 предусматривал два варианта действий. Вариант «А» — если первый удар немцев обрушится на Францию, и вариант «Г» — на Россию. По первому варианту, который и начал осуществляться, 4 армии Юго-Западного фронта (52 % всех сил) сосредотачивались против Австро-Венгрии. Встречными ударами из Польши и с Украины они должны были уничтожить неприятельские силы в Галиции и развивать наступление на Вену и Будапешт. Против Германии действовали 2 армии Северо-Западного фронта (33 % сил). Сходящимися ударами с востока, из Литвы, и с юга, из Польши, предусматривалось разгромить немцев в Восточной Пруссии и тем самым оттянуть на себя войска из Франции. Кроме того, развертывались две отдельные армии (15 % сил) — 6-я, для прикрытия Петрограда и побережья Балтики, и 7-я — для защиты румынской границы и берегов Черного моря.

Сперва считалось, что Верховным Главнокомандующим будет царь, но его уговорили не принимать на себя руководство войсками. Этот пост занял 58-летний генерал от кавалерии великий князь Николай Николаевич. Он был опытным и мужественным военачальником, отличился в русско-турецкой войне, одним из первых под огнем форсировал на понтоне Дунай. Достойно сражался на Шипке и был награжден орденом Св. Георгия IV степени. С 1905 г. он командовал Петербургским военным округом, возглавлял военный совет по реорганизации армии после японской войны. Знал и помнил всех офицеров, с которыми когда-либо встречался, и многих солдат.

Брусилов вспоминал: «По моему мнению, в это время лучшего Верховного Главнокомандующего найти было нельзя… Это — человек, несомненно всецело преданный военному делу, и теоретически, и практически знавший и любивший военное ремесло… Назначение его Верховным Главнокомандующим вызвало глубокое удовлетворение в армии. Войска верили в него…». Немцы тоже высоко оценивали великого князя, считали «жестким и умелым противником, обладающим железными нервами». А некоторые его стратегические идеи Людендорф называл «в высшей степени смелыми и блестящими».

Начальником штаба Ставки автоматически становился начальник генштаба. На эту должность в 1914 г. прочили талантливого стратега М. В. Алексеева. Но Сухомлинов придрался, что он, будучи выходцем из низов, не знает языков — как же он будет общаться с союзниками? В результате был назначен Янушкевич, прежде возглавлявший Академию генштаба, а должность генерал-квартирмейстера, отвечавшего за оперативную работу, занял генерал Данилов. Они звезд с неба не хватали, но были вполне грамотными специалистами, по уровню подготовки не уступали зарубежным коллегам.

Ставка Верховного Главнокомандующего разместилась в Барановичах. Здесь все было устроено без какой-либо роскоши, даже без «лишних» бытовых удобств, только для дела. Сперва Николаю Николаевичу выдели лучший дом в городе, но он находился далеко от станции, где имелись линии связи и обосновались оперативный и разведывательный отделы. Великий князь предпочел жить в вагоне. Большинство служб также располагались в вагонах на запасных путях. Хотя не обошлось без казусов — Николай Николаевич был очень высокого роста и, задумавшись, несколько раз набивал себе шишки в низких вагонных дверях. Тогда его сотрудники догадались наклеивать бумажки на верхние притолоки, чтобы обратить внимание великого князя и заставить вовремя нагибаться.

Всего к началу войны в странах Антанты имелось 6,2 млн. солдат и офицеров и 13 тыс. орудий, у Центральных держав, Германии и Австро-Венгрии — 4,4 млн. штыков и 15 тыс. орудий. Но английские и французские войска были рассредоточены по колониям, русские — по просторам своей страны. Если же брать те силы, которые готовы были вступить в сражение, то на Западе французским, английским и бельгийским частям численностью 1,6 млн. при 4640 орудиях противостояли германские армии тоже в 1,6 млн. бойцов при 5 тыс. орудий. На восточном театре действовало более 1 млн. германских и австро-венгерских солдат при 2,7 тыс. стволов артиллерии, русских — 850 тыс. при 3,2 тыс. орудий. Наши армии уступали неприятелю в живой силе, но превосходили его по технике.

11. Первые бои

Русский народ встретил войну с единодушным патриотическом подъемом. Санкт-Петербург был переименован в Петроград — символически открещиваясь от всего «немецкого», даже в названиях. В стране на время войны объявлялся сухой закон, и люди восприняли его с полным пониманием. А сама война не называлась тогда Мировой (и уж конечно — не Первой мировой). Этот термин утвердился значительно позже. В народе ее называли германской, а официально — Великой войной. А поскольку опасность нависла над самим Отечеством, и война началась при общей народной поддержке, то привилось и другое наименование — Вторая Отечественная. Или Великая Отечественная.

Политические партии прекратили свою обычную грызню, либералы «заключили мир» с правительством. В Думе левый Милюков и правый Пуришкевич публично обменялись рукопожатием. А национальные фракции — поляки, латыши, литовцы, татары, евреи и т. п., приняли общую декларацию, выражали «неколебимое убеждение в том, что в тяжелый час испытания… все народы России объединены единым чувством к родине, твердо веря в правоту своего дела, по призыву своего государя готовы стать на защиту Родины, ее чести и достоинства». Но далеко не все были искренними. Либералы и демократы уже в те дни рассуждали, что союз с Англией и Францией — это замечательно. Строились прогнозы, что в подобном альянсе наша страна должна будет реформироваться, ориентируясь на союзников. В кулуарах выдвигался лозунг, что победа в войне, должна стать «победой не царизма, а демократии».

А пока в Петрограде и других городах произносились речи и устраивались манифестации, моряки Балтфлота уже начали боевые операции. Командовал им вице-адмирал Николай Оттович Эссен. Это был замечательный флотоводец, отличившийся в японской войне, сподвижник и друг адмирала Макарова. На Балтике у русских было 4 старых линкора, 10 крейсеров и 49 эсминцев. Германский флот имел колоссальное численное превосходство, мог нанести удар и по Кронштадту, и по столице. Чтобы предотвратить угрозу, самая узкая часть Финского залива от Ревеля (Таллина) до Поркала-Удд перекрывалась 8 линиями минных заграждений. А корабли Балтфлота и береговые батареи прикрывали их и должны были дать бой, если враг попытается протралить проходы.

Авторами плана были сам Эссен и капитан I ранга Александр Васильевич Колчак — известный ученый-полярник, совершивший несколько смелых экспедиций, герой Порт-Артура. Еще в Японскую он зарекомендовал себя непревзойденным мастером минного дела. Когда стало ясно, что назревает война, Эссен несколько раз просил разрешения ставить мины, но царь запрещал это делать, пока остается надежда на мир. 31 июля поступили агентурные данные, что германский флот двинулся на Балтику. Нападение могло грянуть внезапно, как в Порт-Артуре. Эссен доложил: «Считаю необходимым тотчас же поставить заграждения, боюсь опоздать. Если не получу ответа сегодня ночью, утром поставлю заграждения».

Он решился действовать на свой страх и риск, готов был пожертвовать карьерой. Вывел в море корабли, но как раз в эту ночь Россия получила германский ультиматум. В 4.15 Эссен получил радиограмму: «Разрешаю поставить главные заграждения. Николай». Позже стало известно, что Вильгельм действительно намеревался начать войну массированным ударом с моря. Но в это время британский флот по команде Черчилля перемещался в Скапа-Флоу. Кайзера обеспокоили эти маневры. Он счел, что англичане могут атаковать побережье Германии, и приказа о рейде на Петроград не отдал.

На период развертывания главных сил обе стороны выставляли по границе завесу из кавалерийских частей. 4–5 августа у городка Кибарт в Восточной Пруссии произошли первые стычки между русской и германской конницей. А 12 августа возле литовского местечка Торжок пост из 5 казаков 3-го Донского им. Ермака Тимофеевича полка заметил разъезд вражеских драгун, заехавший на русскую территорию. Немцев было 27, но казаки их атаковали с гиком и посвистом, хотели загнать под огонь другого поста. Однако соседи уже отошли, а противник разобрался, что казаков мало, завязалась схватка. Особенно отличился приказной (ефрейтор) Кузьма Крючков. Отстреливался, рубился, а когда враги насели и выбили шашку, желая взять в плен, выхватил у немца пику и отмахивался, как оглоблей. Сразил 11 неприятелей, получив 16 ран. Уцелевшие драгуны удрали.

Крючков первым в этой войне был награжден Георгиевским крестом. Во избежание путаницы стоит пояснить, что в России существовал орден Св. Георгия для офицеров — очень престижный, им награждали только на фронте за исключительные заслуги. Для нижних чинов предназначались Знак отличия ордена Св. Георгия и Георгиевская медаль. Полный бант состоял из 8 наград, 4 крестов и 4 медалей. Тех, кого награждали Георгиевским крестом, одновременно повышали в чине. За IV степень — до ефрейтора, за III — до унтер-офицера, за II — до подпрапорщика, а за I — производили в офицерский чин прапорщика, но при условии, если награжденный имеет среднее образование.

Тем временем по стране началась мобилизация. Современники отмечали, что на Японскую призывники шли неохотно, не понимая, зачем нужно ехать в какую-то Маньчжурию. Но войну с Германией сразу восприняли как справедливую. Крестьяне осеняли себя крестным знамением и шагали на призывные пункты, не дожидаясь повесток. Было много добровольцев. Записывались в армию рабочие, даже те, кто имел броню. Вставали в строй студенты, интеллигенция. В числе добровольцев были писатель Александр Куприн, поэт Николай Гумилев, стал медбратом Сергей Есенин. Перешел из студентов на курсы гардемаринов Иван Исаков — будущий адмирал. Группа учеников Костромской духовной семинарии попросила сдать экзамены экстерном, чтобы идти воевать — среди них был будущий маршал Василевский. Под Одессой, тайком забравшись в воинский эшелон, сбежал на фронт 16-летний мальчишка Родион Малиновский — тоже будущий маршал. Уговорил, чтобы его приняли, как сироту.

По русским планам, западную часть Польши оборонять не предполагалось. Она глубоко вклинилась между Австрией и Германией, и войска тут было легко окружить. Развертывание главных сил велось по линии р. Неман — Брест — Ровно — Проскуров (Хмельницкий). А «Завислянский край» с началом войны эвакуировался, сюда сразу вошли германские части ландверного корпуса ген. Войрша. Заняли Калиш, Ченстохов. С ходу отметились жестокостью. Брали и казнили заложников, накладывали контрибуции, а мужчин, не успевших или не захотевших уехать, объявили пленными и отправляли в лагеря.

Навстречу немцам выдвигалась наша конница. Большинство поляков симпатизировало русским, и добровольцев здесь тоже хватало. Когда 5-й Каргопольский драгунский полк сделал привал в селе Гроец, к командиру явились два парня с просьбой принять на службу — Вацлав Странкевич и Константин Рокоссовский, еще один будущий маршал. Ему было лишь 17, и он добавил себе 2 года, чтобы взяли. Полковник Шмидт зачислил их в часть, а через несколько дней обнаружили немцев селе Ново-Място. Рокоссовский вызвался в разведку. Переоделся в штатское, сходил в село и узнал, что там расположились кавалерийский полк и рота велосипедистов. На переправе через р. Пилицу их встретили огнем и разгромили. Рокоссовского наградили Георгиевским крестом IV степени.

А на австрийской границе сперва было тихо. Дипломатическая ситуация сложилась вообще парадоксальная. Германия объявила русским войну, якобы защищая Австро-Венгрию, но сама Австро-Венгрия войны России не объявляла! В Берлине, кстати, серьезно нервничали — а что если вообще не объявит? Николай II тоже на австрийцев не нападал, выжидал, как они себя поведут. Но Вена лишь тянула время, пока не подтянет достаточно войск, и только 6 августа объявила русским войну. А Франция и Англия объявили о войне с Австро-Венгрией лишь 12 августа, крайне неохотно, после категорических требований России.

Русско-австрийскую границу первым нарушил все же противник. В полосе 8-й армии генерала Брусилова, возле местечка Городок (ныне в Хмельницкой обл.) разместилась 2-я сводная казачья дивизия. Переправившись через пограничную р. Збруч, на нее внезапно налетела австрийская кавалерийская дивизия. Казаки от неожиданности побежали, начальник их дивизии растерялся. Но командир бригады Павлов приказал четырем приданным ротам пехоты занять оборону, выдвинул пулеметы и артдивизион, а свою бригаду укрыл в сторонке. Австрийская конница сомкнутым строем, без разведки, неслась на Городок. Первые ряды скосили шквалом огня, разогнавшиеся задние налезали на них и сами падали под пулями и снарядами. А во фланг ударили казаки, и враг, спасаясь, покатился обратно. Брусилов отстранил от должности прежнего начдива, назначил на его место Павлова.

А на юге пришлось принимать меры предосторожности пока еще «мирному» Черноморскому флоту. 2 августа его командующий Эбергард доложил в столицу о перехваченных радиограммах — между Портой и Германией заключен союз, стало известно о мобилизации в Турции. Вскоре добавилась еще одна угроза. В Средиземном море находились два новейших германских корабля, линейный крейсер «Гебен» (махина в 23 тыс. т водоизмещения, с экипажем из 1013 человек и мощным вооружением — 10 орудий по 280 мм, 12 — по 152 мм и 12 — по 88 мм) и легкий крейсер «Бреслау» (4,5 тыс. т водоизмещения, 373 чел. команды, 12 орудий по 105 мм). При угрозе войны от них требовалось идти на Сицилию, соединиться с флотами Австро-Венгрии и Италии. Но Италия объявила нейтралитет, немецкие крейсера оказались одни против французской и английской эскадр.

Тирпиц радировал командиру отряда контр-адмиралу Сушону: «2 августа заключен союз с Турцией. «Гебену» и «Бреслау» идти немедленно в Константинополь». В Средиземном море действовал флот Франции — 11 линкоров, 14 крейсеров и 24 эсминца. Но адмирал де Лаперер не рискнул сразиться с немцами. «Гебен» и «Бреслау» безнаказанно обстреляли французские африканские порты и двинулись на восток. Английский адмирал Милн тоже имел подавляющее превосходство, но от решительного боя уклонился. После стычки с британскими кораблями немцы благополучно оторвались от них и 10 августа вошли в Дарданеллы.

А в Стамбуле в эти же дни происходили весьма странные дипломатические маневры. 5 августа Энвер-паша вдруг пожелал увидеться с русским военным агентом Леонтьевым и предложил… заключить союз. Уверял, будто Порта еще ни с кем не связана никакими соглашениями, обещал отвести войска от границ, в удобное время спровадить немецких офицеров, разворачивал перспективы — создать блок против Австро-Венгрии и прогерманских балканских стран. А за это просил, чтобы Турции пообещали вернуть Эгейские острова, Западную Фракию и отменили «капитуляции» (торговые привилегии иностранцам).

Разумеется, это было провокацией. «Режим капитуляций» касался интересов Англии и Франции, а территории, которые просили турки, принадлежали Греции и Болгарии. Выманив нужные обещания, Энвер пытался вбить клин между союзниками по Антанте, поссорить Россию с греками и болгарами и обеспечить себе тыл для удара на Кавказ. Российский МИД на столь дешевую наживку не клюнул. Но переговоры были нужны Энверу еще и для того, чтобы поторговаться с немцами — одновременно он обсуждал с германским послом Вангенгеймом, что получит Турция за участие в войне.

Он добился своего, Германия пообещала ему «исправление восточной границы, которое даст Турции возможность соприкосновения с мусульманскими элементами в России». При этом посол поощрял Энвера: «Отдавая вам Кавказ, мы хотим открыть дорогу на Туран». Кроме того, Германия предоставила туркам заем в 100 млн. франков золотом. А тут и корабли Сушона пожаловали. Энвер на заседании правительства с улыбкой объявил: «У нас родился сын» — имея в виду приход «Гебена». По международным законам, нейтральное государство обязано интернировать корабли воюющей страны, оказавшиеся в его порту. Но с немцами договорились о фиктивной сделке, Турция как бы «купила» крейсера.

Россия все еще пыталась удержать Порту от войны. Министр иностранных дел Сазонов обратился к Англии и Франции с предложениями. Сделать совместное заявление, что нападение Турции на одну из трех держав будет означать войну против всех, потребовать от нее отмены мобилизации, а нейтралитет оплатить, отдать ей после заключения мира все германские концессии и предприятия на ее территории. Но заявления уже не играли роли. 15 августа «Гебен» и «Бреслау» подняли турецкие флаги, немецких матросов нарядили в фески, а Сушон стал командующим османским флотом. Британской морской и французской полицейской миссиям пришлось уезжать восвояси, на их место прибыли офицеры из Германии.

Особо стоит остановиться на судьбах иностранцев, которых война застала на чужбине. Русских среди них было очень много. Жили они не бедно, провести за границей отпуск было обычным делом. Те, кто побогаче, любили оттянуться во Франции. В Германию приезжали отдохнуть на недорогих курортах, в горных пансионатах, подлечиться на водах и в знаменитых немецких клиниках. Ехали на экскурсии по «стране Гете», поступать на учебу в германские университеты. В Пруссию летом, как обычно, хлынули десятки тысяч сезонников из Русской Польши, Литвы, Белоруссии. А политический кризис развивался стремительно — еще 23 июля все было мирно и спокойно, а уже через неделю Европа была перечеркнута фронтами…

В Англии и Франции подданных враждебных держав сразу интернировали. А сотни русских в патриотическом порыве ринулись в посольство в Париже — раз уж не получалось быстро вернуться на родину, они желали сражаться в рядах французской армии. Такая договоренность была достигнута. Но французы зачислили русских в Иностранный легион. Это была особая часть, проявлявшая чудеса храбрости. Однако она формировалась из всякого сброда, а высокие боевые качества достигались крутым мордобоем. Когда с русскими интеллигентами стали обращаться таким же образом, они возмутились и отлупили своих сержантов. А французы церемониться не стали, арестовали «бунтовщиков» и по законам военного времени расстреляли. Да так быстро, что дипломаты даже не успели вмешаться.

В Австро-Венгрии русских отправляли в лагеря. Исключение делали только для большевиков и прочих экстремистов, Ленина и Троцкого взяли под опеку политики, высокие полицейские чины. Со всеми удобствами отправили за границу — а то как бы возбужденные граждане не наделали беды столь полезным людям.

В Германии в одном лишь Берлине оказалось 50 тыс. русских. Еще до объявления войны у них вдруг перестали принимать рубли, и многим стало не на что уехать. Больных, даже послеоперационных, начали выкидывать из клиник на улицу. А потом по гостиницам прокатились аресты. На улицах пошла истерия, озверевшие толпы ловили «русских шпионов», избивали и убивали. Кого-то успевала спасти полиция, собирала помятых мужчин и истерзанных дам. Для русских не хватало тюрем, их свозили в воинские части. Мужчин призывного возраста объявляли не интернированными, а вообще военнопленными. Били, глумились. Свидетель рассказывал, что в казармах драгунского полка под Берлином офицеры «обыскивали только женщин, и притом наиболее молодых». Женщин — потому что их ощупывали, заставляли раздеваться донага. Один из русских пытался защитить свою дочь, дал пощечину лейтенанту, «обыскивавшему» ее. «Несчастного отца командир полка приказал схватить, и тут же, на глазах русских пассажиров его расстреляли».

Восточноевропейский театр войны

При посредничестве нейтральных стран женщинам, детям и людям в возрасте все же позволили выехать. В их числе был знаменитый режиссер Станиславский, он вспоминал, как это происходило. Массу людей, измученных и голодных, гоняли с поезда на поезд, высаживали на станциях. Лупили, подгоняли пинками. Конвоиры, сопровождающие их до границы Швейцарии, не уставали издеваться. Солдаты сопровождали дам в туалет, запрещая закрывать за собой дверь. Офицеры и здесь развлекались «обысками» женщин и девочек, бесцеремонно разглядывали их голых, сгорающих от стыда. Когда велели обнажиться жене Станиславского актрисе Лилиной, она медлила исполнять приказ, и ей разбили лицо рукояткой револьвера. С ними ехала старушка-баронесса, и офицерам очень понравилось хлестать ее по щекам. Она кричала: «Что вы делаете? Я же приехала к вам лечиться, а вы меня избиваете…»

Так обращались с «культурной публикой», ее выпускали за границу, и соблюдалась видимость «порядка» (обыскать подозреваемых — разве не законное требование?) С массами батраков в Пруссии условности были отброшены. Их подчистую ограбили, мужчин зачислили в пленные. Симпатичных батрачек без каких-либо «обысков» просто перенасиловали. Женщин отправили на работу в те же прусские поместья, но уже без оплаты, на рабских условиях. Если кто-то пробовал протестовать и требовать отправки в Россию, расстреливали на месте.

В России некоторые антигерманские эксцессы тоже имели место — возбужденная толпа погромила особняк немецкого посольства, откуда уже выехал весь персонал. Но подобные взрывы эмоций были стихийными, пресекались полицией. В нашей стране находилось 170 тыс. германских и 120 тыс. австрийских подданных — ни убийств, ни арестов не было. Россия стала единственной воюющей державой, где гражданам враждебных государств позволили свободно уехать. Руководство и сотрудники многих фирм покинули страну заранее, знали, что скоро будет война. А кое-кто позаботился сменить гражданство и преспокойно остался в России.

12. Льеж

В Германии царило праздничное настроение — победить предстояло быстро и легко. Пресса взахлеб писала о «войне до осеннего листопада», повторяла выражение кронпринца Вильгельма «frischfrolich Krieg» — освежающая веселая война. Против Франции разворачивались 7 армий. 1-я, 2-я и 3-я (700 тыс. человек) готовились к вторжению через Бельгию, центральная группировка, 4-я и 5-я армии (400 тыс.), должна была поддержать их ударом через Арденны, а на левом фланге 6-й и 7-й армиям (320 тыс.) предписывалось лишь удерживать перед собой французов, чтобы не перебрасывали сил против основной группировки.

А французские 1-я и 2-я армии (620 тыс.) как раз на этом участке, в Лотарингии, собирались нанести главный удар. Левее 3-я и 5-я (450 тыс. чел.) должны были наступать через Арденны. 4-я (125 тыс.) располагалась несколько сзади, во второй линии. Левый фланг фронта опирался на крепость Мобеж, а еще левее, от Мобежа до моря, граница оставалась не прикрытой.

Правда, там предполагалось разместить британские войска. Но в Англии опять спорили. Часть руководства не желала, чтобы их небольшие силы стали придатком французской армии, предлагала высадить их в Бельгии или даже десантом в Восточной Пруссии. Все же постановили воевать во Франции, но послать туда лишь 4 пехотные и 1 кавалерийскую дивизии, чтобы не оголять саму Англию до прибытия войск из колоний. Мало того, англичане не должны были подчиняться французскому командованию, принимать решения самостоятельно. Военный министр Китченер настоял, что главное — сохранить армию. При серьезной опасности главнокомандующему Френчу предписывалось консультироваться с правительством.

А бельгийцы уже воевали. Ключевым пунктом их обороны была крепость Льеж, построенная по последнему слову техники. По опыту Порт-Артура, державшегося 9 месяцев, специалисты считали, что Льеж побьет этот рекорд или будет вообще неприступным. Длина его обвода достигала 50 км, а укрепления состояли из 12 главных фортов и 12 промежуточных. Каждый форт сам по себе представлял сильную крепость с гарнизоном в 400 человек, железобетонными укреплениями и подземными казематами. В Льеже было 400 орудий, пулеметы. Промежутки между фортами прикрывала дивизия генерала Лемана, его назначили начальником обороны.

Но вырыть траншеи и установить заграждения не успели, а остальные бельгийские соединения опаздывали выйти на рубеж Мааса, им приказали строить позиции под Брюсселем, по р. Жет. Колонны, потянувшиеся сюда, выглядели совсем не воинственно. В маленькой Бельгии все было «по-домашнему». Войска провожали на позиции родственники, поили и угощали солдат. Пулеметы везли на тележках молочников, запряженных собаками. Ни у кого не оказалось лопат, да окапываться и не умели.

А в планах немцев Льеж занимал особое место. Здесь находились основные мосты через Маас, важный железнодорожный узел. Не захватив крепость, нельзя было начинать развертывание всей ударной группировки. 4 августа, сразу с объявлением войны, сюда были брошены 33 тыс. солдат генерала Эммиха и кавалерийский корпус Марвица. Сбив жандармские посты, они ринулись занимать переправы. К вечеру кавалерия форсировала Маас, а отряд Эммиха вышел к Льежу. 5 августа он пошел на штурм, но батареи и пулеметы буквально смели передовые части. Бельгийский офицер вспоминал: «Они даже не старались рассредоточиться. Они шли плотными рядами, почти плечом к плечу, пока мы не валили их на землю. Они падали друг на друга, образуя страшную баррикаду из убитых и раненых».

Вся Бельгия ликовала — штурм отбит! Предлагали даже перейти в наступление. Но ситуацию изменил германский генерал Людендорф. Он считался одним из самых талантливых стратегов, рвался на пост начальника оперативного управления генштаба. Но был «слишком молод» (49 лет) и «низкого» происхождения, не «фоном», у немцев такие не котировались. Его отослали на фронт. Под Льежем он заменил убитого командира бригады, среди ночи провел ее между двумя фортами и послал парламентеров к Леману, потребовал сдать город. Тот ошалел — враг был внутри кольца укреплений. Вместо того, чтобы контратаковать и выбить его, приказал своей дивизии отступать…

Мосты через Маас взорвать забыли, немцы сразу заняли их. Людендорф поехал к центральной цитадели, думал, что бельгийцы ушли и оттуда. Но там находился гарнизон. Генерал не растерялся, лихо стал барабанить кулаком в ворота и потребовал сдачи. Цитадель капитулировала перед одним лишь Людендорфом и несколькими сопровождающими. В славе победителя он принялся уже распоряжаться вместо Эммиха. Штурмовать оставшиеся форты он не собирался, затребовал осадную артиллерию.

Бельгийский король Альберт взывал о помощи к союзникам. Но англичане еще только перевозили войска во французские порты, а Жоффр упрямо не желал считаться с действительностью и в наступление через Бельгию не верил. Комендант Мобежа Фурнье доложил, что на этом направлении выдвигается 5–6 германских корпусов (преуменьшил втрое) — главнокомандующий обвинил его в панике и отстранил от должности. Жоффр увлеченно готовил собственный удар. Сосредоточение его армий еще не завершилось, но, по французским доктринам, главным было захватить инициативу. Начали частное наступление в Эльзасе — полагали, что это вызовет восстание французской части населения.

5 августа корпус генерала Бонне смял немецких пограничников, штыковыми атаками взял Альткирк и Мюлуз. Устроили праздник «освобождения». Валили пограничные столбы, многие жители и впрямь радостно встречали французов, закидывала цветами. Но германцы подтянули свои части и вышибли войска Бонне. А другая часть населения, немецкая, позаботилась переписать тех, кто приветствовал неприятеля, их расстреливали и вешали на площадях целыми семьями: мужей, жен, стариков, подростков.

А в Бельгию Жоффр послал кавалерийский корпус Сорде — больше для моральной поддержки. Бравый командир совершил «наполеоновский» бросок, преодолел за 3 дня 180 км. Ради скорости сокращали привалы, не поили лошадей. На жаре половина их пала в пути. Корпус вышел к Льежу в плачевном состоянии и столкнулся с отрядом немцев на велосипедах и машинах. Пробовал атаковать, но пулеметы и винтовки легко побили французов, их остатки покатились к своим границам. Впрочем, германский кавкорпус Марвица наткнулся на бельгийские позиции по р. Жет, тоже ринулся всей массой в конную атаку, и его покосили огнем. В Бельгии снова ликовали, газеты писали, что произошла «решающая битва войны», и «отступление германской кавалерии следует считать окончательным».

Но 12 августа к Льежу прибыла осадная артиллерия — монстры, один вид которых приводил в ужас. Гигантские орудия марки «Шкода» калибром 350 мм и Круппа калибром 420 мм. Перевозили их несколькими секциями, имеющими собственные двигатели или упряжками по 36 лошадей, а на месте собирали. Снаряд весил 520 кг, орудие обслуживали 200 артиллеристов. Выстрел производился с помощью электрозапала — прислуга отходила от пушки на 300 м, ложилась на землю и закрывала глаза, уши и рты специальными повязками. Эти махины называли «Толстыми Бертами» — их под Льеж доставили 4 штуки. Кроме того, привезли 16 мортир калибром 210 мм, 16 дальнобойных пушек и тяжелые минометы. Форты брали поочередно, сосредотачивали обстрел на одних, потом на других. Снаряды рушили любые перекрытия. Через пару дней крепость замолчала. И вот тогда-то через Льеж хлынули основные потоки германских войск. 1-я армия фон Клюка двинулась на Брюссель. Слева от нее пошла к французской границе 2-я армия фон Бюлова, еще левее — 3-я фон Хаузена.

А французы начинали «генеральное» наступление в Лотарингии, готовили вспомогательный удар в Арденнах. Но сыпались все новые сигналы о крупных германских силах в Бельгии, и Жоффр все же отреагировал. Снял с арденнского направления 5-ю армию Ларензака и приказал переместить ее на 80 км западнее. Туда же, на левый фланг, перевел три территориальные (ополченские) дивизии д'Амада.

Но менять прежние планы Жоффр даже не думал, самоуверенно заявлял: «У нас сложилось впечатление, что у немцев там ничего не готово». Действительно, как только 1-я и 2-я французские армии перешли в атаку, противник начал отступать. Потому что он имел такой приказ. Германские 6-я армия Руппрехта и 7-я фон Хеерингена должны были завлекать французов в мешок, который захлопнут армии другого фланга. Они отходили очень неохотно, обижались, что им не дают себя проявить. Отыгрывались налетами тяжелой артиллерии: французы двигались колоннами, и крупнокалиберные снаряды производили в их рядах страшные опустошения. Но наступление развивалось вроде успешно, были взяты Шато-Селен, Саребур. Во Франции это вызвало взрыв восторгов, уже говорили о победе! А бельгийцев, моливших о помощи, успокаивали, что против них действуют только «заслоны».

17 августа передовые отряды немцев вышли к бельгийским позициям на р. Жет и с ходу атаковали. Их отразили, но король Альберт видел, какая масса войск валит на него, распорядился отступать к Антверпену. Это спасло его дивизии. Фон Клюк и Марвиц бросили подвижные части в обход, чтобы окружить и уничтожить бельгийскую армию, но она уже ускользнула. 20 августа немцы вступили в Брюссель. Через бельгийскую столицу они двигались сплошным потоком три дня и три ночи. Причем жителей особенно поразили полевые кухни, готовившие пищу на ходу — казалось, будто эти полчища могут дойти куда угодно, вообще не нуждаясь в остановках (кухни кайзер перенял у русских — увидел на маневрах в Царском Селе, и ему понравилось).

На Брюссель немцы наложили контрибуцию в 500 млн. франков. Бельгийская армия в Антверпене была теперь отрезана от французов. На ее преследование Клюк отрядил один корпус, а остальные войска повернул на юг. У бельгийцев еще оставалась сильная крепость Намюр, такая же, как Льеж. Полагали, что она продержится до подхода французов. Но Жоффр не посылал сюда своих соединений, германские армии обтекали Намюр с двух сторон…

В этот период произошло сражение и в Сербии. 12 августа 5-я и 6-я австрийские армии ринулись в наступление. Поначалу имели успех, но уперлись в подготовленную оборону на р. Ядар. Австрийские солдаты впервые попали в бой, легкомысленно настроились всего лишь на карательную экспедицию. А сербы были уже обстрелянными бойцами, сражались на высочайшем патриотическом подъеме. Они нанесли контрудар и прорвали фронт. Враг побежал, к 24 августа его выбросили с сербской земли. Разгром был впечатляющий, захватили 50 орудий и 50 тыс. пленных. А австрийский начальник генштаба Конрад допустил серьезную ошибку. Он рассчитывал, что мобилизация в России займет 30 дней. Но русские перед войной интенсивно строили железные дороги, сосредоточили войска гораздо раньше и уже 17–18 августа перешли в наступление. Поэтому австрийский эшелон «С», 2-ю армию, сперва направили на сербский фронт. Но она там ничего не успела сделать, пришлось срочно перебрасывать ее в Галицию.

13. Гумбиннен

Военные планы России предусматривали не одну, а сразу две наступательных операции, против Австро-Венгрии и Германии. Но это было самое оптимальное решение. Если направить все силы против австрийцев, немцам только это и требовалось — без помех раздавить Францию, а потом перенацелиться на восток. А если бы наши армии были брошены на Германию, они получили бы мощный удар во фланг и тыл со стороны Австро-Венгрии. Кроме того, подобный вариант обрекал на гибель Сербию. Не только союзники были заинтересованы в русской помощи, но и сама Россия была заинтересована, чтобы выручить их и не остаться в одиночестве против нескольких врагов.

Серьезной проблемой нашей страны были сроки сосредоточения войск — попробуй-ка перевези все полки, разбросанные по бескрайним просторам. Но генштаб нашел весьма мудрый выход: поэтапное развертывание частей. На 15-й день мобилизации на фронте сосредотачивалась 1/3 всех войск. Через 8 дней добавлялась еще 1/3. К 30–40-му дню мобилизации вводилось еще 15–17 %. А потом прибывали войска из Сибири. Германия и Франция все еще использовали примитивную стратегию прошлых веков, а русские впервые применили эшелонирование боевых порядков. Ведь на самом деле вовсе не обязательно давить массой. Для начала операция достаточно лишь части сил, а остальные можно вводить по мере их подхода. Это позволяло маневрировать войсками, наращивать удары в глубину. Поэтому Северо-Западный фронт должен был перейти в наступление на 18-й день мобилизации — 17 августа, а Юго-Западный на 20-й день — 19 августа.

К сожалению, не все военачальники соответствовали возложенным на них задачам. Главнокомандующим Северо-Западного стал 61-летний генерал от кавалерии Яков Григорьевич Жилинский. В строю он прослужил лишь 3 года, единственный командный опыт — год командовал драгунским полком. Карьеру он сделал в Генштабе, дипломатических миссиях. Перед самой войной стал командовать Варшавским округом, не успел освоиться с этой должностью, и во главе фронта чувствовал себя очень неуверенно.

Силы он получил немалые, на фронте предполагалось развернуть 30 пехотных и 9,5 кавалерийских дивизий, из них к началу наступления — 17,5 пехотных и 8,5 кавалерийских. План действий диктовался самой картой Восточной Пруссии. У побережья располагался мощный Кенигсбергский укрепрайон. Южнее — система Мазурских озер и крепость Летцен. 1-я армия должна была с востока, с рубежа р. Неман наступать в промежуток между этими препятствиями. 2-я армия шла с юга, с рубежа р. Нарев, обходила Мазурские озера и Летцен с другой стороны. Они должны были соединиться у г. Алленштайн, расчленить таким образом вражескую группировку и разгромить ее.

Но в полосе 1-й армии, в Прибалтике, была развитая сеть железных дорог, сюда можно было быстро направить войска из столичного округа. В Польше, в полосе 2-й, с транспортом было хуже, полки подвозились издалека. Срок готовности получался разным, и командование допустило ошибку, приказало армиям открыть боевые действия не синхронно, а по очереди. Кроме того, поступили разведданные, что главные силы немцев собраны в Пруссии, а границу в Польше прикрывает лишь один ландверный корпус. Возник импровизированный план — собрать новую, непредусмотренную группировку, а когда Северо-Западный и Юго-Западный фронты свяжут противника на флангах, ударить прямо на Берлин. Жилинскому идея понравилась. Вместо того, чтобы направлять прибывающие части на усиление 1-й и 2-й армий, из них под Варшавой стали формировать новую, 9-ю армию.

В Восточной Пруссии нашим войскам противостояла 8-я армия фон Притвица, в ней было 4,5 пехотных корпуса и кавалерийская дивизия — 200 тыс. штыков и сабель. Кроме того, в распоряжении Притвица были местные территориальные части — 3 дивизии и 7 бригад ландвера. Русское командование, как и французское, их не учитывало. А ополченцев из ландштурма немцы посадили в крепостях Кенигсберга и Летцена, кадровые гарнизоны вывели и присоединили к полевым войскам.

В итоге получалось, что численным превосходством русские почти не обладали. В двух армиях насчитывалось 254 батальона пехоты, 196 эскадронов конницы, 1140 орудий (из них всего 24 тяжелых), 20–30 аэропланов и 1 дирижабль. У немцев было 199 батальонов, 89 эскадронов, 1044 орудия (из них 188 тяжелых), 36 самолетов и 18 дирижаблей. Впрочем, применявшийся в Первую мировую войну подсчет сил по батальонам к тому времени уже устарел. Основой боя стал не штыковой удар этими самыми батальонами, а огневая мощь. Поэтому правильнее будет оценка по дивизиям, введенная во всех армиях позже. С этой точки зрения русская дивизия, включавшая 16 батальонов, примерно соответствовала по силам германской — из 12 батальонов, но лучше оснащенной артиллерией. У Притвица было 15 пехотных дивизий, а в обеих противостоящих ему армиях — 17,5. Но после того, как часть сил раздергали в 9-ю армию, осталось 13 дивизий. Правда, у русских, был заметный перевес в кавалерии, но в лесах и болотах Восточной Пруссии действовать ей было очень неудобно.

Восточно-Прусская операция

А изначальные планы у немцев тоже нарушились. Директива Мольтке разрешала оставить Пруссию, не принимать бой с превосходящими силами противника и отходить за Вислу. Но… Кенигсберг являлся как бы сердцем империи, местом коронации прусских королей! Здесь была родина большинства генералов, их поместья. Личный состав 8-й армии был, в основном, местным. А с начала войны в Германии развернулась бешеная пропагандистская кампания, русских изображали кровожадными дикарями, всюду расклеивались плакаты с ужасными рожами казаков, призывами «спасти Пруссию от славянских орд». Их читали солдаты, население уповало на них. Как же тут отступать без боя? Да и из Берлина пошли новые указания, что бросать Пруссию все же не стоит. Решение подсказали сотрудники штаба 8-й армии Грюнерт и Гоффман. Они верно определили, что русские армии будут действовать не одновременно, и предложили разбить их по очереди.

Первой должна была выступить 1-я или Неманская армия. Командовал ею генерал от инфантерии Павел Карлович Ренненкампф. Это был умелый и боевой военачальник. Отличился в китайской войне. Будучи начальником штаба Забайкальского округа, сформировал отряд казаков и совершил дерзкий рейд по Маньчжурии. Прошел с боями 500 км, с несколькими казачьими сотнями внезапными налетами брал города, разоружал огромные гарнизоны. Спас тысячи русских рабочих и членов их семей, китайцы приговорили их к смерти, но успели казнить лишь первые партии. Ренненкампф был произведен в генералы, удостоен орденов Св. Георгия IV и III степени. На японской войне он командовал Забайкальской казачьей дивизией и сводным корпусом. Участвовал во многих сражениях, совершал блестящие рейды в тыл врага. Потом, возглавив отряд из 2 дивизий, решительно подавил революционные беспорядки вдоль железной дороги Харбин — Чита (за что его возненавидели либералы).

С 1913 г. Ренненкампф командовал войсками Виленского округа, хорошо знал свои войска и театр предстоящих действий. Армия у него была небольшая, 3 пехотных корпуса, но много конницы — 5,5 дивизии. 14 августа кавдивизия генерала Гурко, совершила разведывательный рейд в Пруссию. Хотя разведать ничего не удалось. Оказалось, что у немцев отработана система оповещения, в ней участвовало все население. То там, то здесь поднимались дымы — жители зажигали кучи соломы, показывая продвижение русских. А мальчишкам 12–14 лет были выданы велосипеды, они служили посыльными. Дивизия неприятелей не встретила — предупрежденные, они уходили. Поймали лишь нескольких солдат-разведчиков, переодетых в крестьянские и женские костюмы. Гурко докладывал, что многих наверняка не поймали: «Нельзя же было задирать юбки каждой женщине в Восточной Пруссии».

17 августа пересекла границу вся 1-я армия. Она двигалась на 60-километровом фронте, на северном крыле — 20-й корпус, южнее — 3-й, еще южнее 4-й. Кавалерия располагалась по флангам. На правом цвет гвардии, корпус Хана Нахичеванского из 4 дивизий. Там же двигалась конная бригада Орнановского. Левый фланг прикрывала группа Гурко из кавдивизии и стрелковой бригады. Но если немцы позаботились о системе оповещения, то разведка у них была поставлена плохо. О реальных русских силах они не знали. Притвиц и впрямь мог ударить первым и сорвать наступление, а то и разбить наши войска, пока они собирались на исходных рубежах. Однако немцы пассивно выжидали, и только после того, как 1-я армия устремилась вперед, начали выдвигаться навстречу.

Против 2-й русской армии был оставлен заслон, 20-й корпус генерала Шольца и ландверные бригады. По расчетам Грюнерта и Гоффмана, этой армии требовалось 6 дней, чтобы изготовиться и дойти до расположения немцев. Значит, за 6 дней нужно было разбить 1-ю армию, а потом перенацелиться на 2-ю. Бой было решено дать в районе г. Гумбиннена в 40 км от границы. На северный фланг направлялся 1-й корпус Франсуа с кавалерийской дивизией, правее его — 17-й Макензена, еще правее — 1-й резервный фон Белова. Но самонадеянный и взбалмошный командир 1-го корпуса Франсуа вздумал проявить себя поярче, возле Гумбиннена не остановился и рванул вперед основных сил, собирался сам атаковать русских. Притвиц слал ему приказы вернуться, он не слушался. Заявлял: «Чем ближе к России, тем меньше опасность для германской территории».

Наши части он обнаружил у городка Шталлупенен в 8 км от границы. 3-й русский корпус опередил остальные. Неприятель не показывался, немецкие деревни были брошены. Командиры успокоились, полки шли колоннами, без разведки и охранения. Для Франсуа это было настоящим подарком, он нацелился во фланг 27-й пехотной дивизии. Причем был убежден, что наносит удар по северному флангу всего русского фронта (хотя правее 27-й шла 25-я дивизия того же корпуса, а еще правее — 20-й корпус). Авангардный Оренбургский полк попал вдруг под шквальный огонь пулеметов, броневиков и 5 артиллерийских батарей, на него обрушилась бригада германской пехоты. Погиб командир полка, подразделения стали откатываться назад.

В штабе 8-й армии узнали, что Франсуа самовольно ввязался в драку, и были в бешенстве, приказывали немедленно отойти. Он заносчиво ответил: «Сообщите генералу фон Притвицу, что генерал Франсуа прекратит бой, когда разобьет русских». Донес о победе, 3 тыс. пленных. Это он в несколько раз преувеличил количество наших раненых, оставшихся на поле боя. Но отступившие русские опомнились от неожиданности и перешли в контратаку. А соседняя 25-я дивизия, о которой Франсуа не подозревал, поспешила на шум сражения и вышла ему во фланг. Взяли Шталлупенен, отбили раненых. Противник поспешно бежал, бросив собственных раненых. Нашим воинам достались 7 немецких орудий, большие обозы.

Обнаружив, что дальнейшая дорога открыта, Ренненкапмф 19 августа отправил в рейд по тылам врага конный корпус Хана Нахичеванского, поставил ему задачу погромить коммуникации. Но замысел сразу скомкался. Немцы узнали о рейде, по железной дороге перебросили наперерез ландверную бригаду. А Хан Нахичеванский вместо того, чтобы обойти ее и как следует прошерстить неприятеля, полез в бой. Ведь это была лейб-гвардия! В ней служили представители самых знатных семей, они с молоком матерей и родословными отцов впитали традиции воинской славы. Разве могли они пройти мимо немцев? На пространстве 10 км четыре дивизии спешились и атаковали в лоб. В полный рост, не пригибаясь, каждый демонстрировал презрение к опасности. Кавалергарды маршировали, как на параде, без выстрелов, командир полка князь Долгоруков возглавил атаку с сигарой в зубах.

Немцы положили их во множестве. А 1-я бригада лейб-гвардии кавалерийской дивизии вообще попала в беду. Она взяла деревню Краупишкен, но противник с 2 орудиями закрепился в соседнем селе Каушен и поливал картечью. Атака на Каушен захлебнулась, а немцы пристрелялись — хоть на месте оставайся, хоть отступай под огнем, будут расстреливать. Чтобы подавить пушки, начальник дивизии Казнаков поднял резерв, 3-й эскадрон Конногвардейского полка. Командир, ротмистр Врангель, был опытным офицером, на японской войне добровольцем командовал казаками. Он понял, что наступать по открытому полю в пешем строю безнадежно. Единственный шанс — попытаться проскочить на скорости. Врангель повел эскадрон в конную атаку. Шквал пуль и картечи выбил всех офицеров, многих солдат, под Врангелем убило коня, но доскакали, артиллеристов порубили и пушки взяли.

Петр Николаевич Врангель первым на этой войне был награжден офицерским орденом Св. Георгия. Зато потрепанный корпус пришлось вместо рейда отводить во второй эшелон, приводить в порядок. Хана Нахичеванского за неумелые действия Ренненкампф отстранил от должности. Но тот был любимцем всей гвардии, офицеры обратились с ходатайством к Верховному Главнокомандующему, и великий князь упросил Ренненкампфа отменить приказ.

Главные силы Притвица ожидали русских на удобной позиции по р. Ангерапп. Но корпус Франсуа оставался несколько впереди, он снова предлагал атаковать. Уверял, что можно обойти северный фланг русского фронта. В это время к Притвицу поступили донесения — 2-я русская армия уже вышла к границе. И к тому же, немцы перехватили шифрованную радиограмму Жилинского. Он нервничал, подумал, что противник бежит перед 1-й армией, оставляет Пруссию без боя, и срывается план окружения. Жилинский приказывал Ренненкампфу остановиться. Подождать, пока 2-я выйдет во вражеские тылы. В штабе Притвица специально имелся профессор математики, он разобрал шифровку. И тут-то занервничали германцы. Оставаясь на позициях, они как раз и попадали в клещи между двух армий! Хочешь не хочешь, а Притвицу пришлось согласиться с идеей Франсуа. Самим нанести удар.

Битва грянула 20 августа на фронте 50 км, от г. Гумбиннен до г. Гольдап. Соотношение сил было не в пользу русских. У них было 6,5 пехотных и 1,5 кавалерийских дивизий (63,8 тыс. бойцов, 380 орудий, 252 пулемета) против 8,5 пехотных и 1 кавалерийской дивизий немцев (74,5 тыс. чел., 408 легких и 44 тяжелых орудия, 224 пулемета). Вначале схватка завязалась на северном крыле. На рассвете атаковал Франсуа. Он полагал, что наносит удар во фланг 20-го корпуса, хотя ошибался и развернул наступление в лоб. Но был настолько уверен в своем превосходстве, что сразу, без разведки, бросил в бой все силы. Как вспоминал очевидец, немцы шли «густыми цепями, почти колоннами, со знаменами и пением, без достаточного применения к местности, там и сям виднелись гарцующие верхом командиры».

Целый корпус навалился на 28-ю русскую дивизию. А кавалерийскую дивизию с тремя батареями Франсуа послал в обход. Кавкорпус Хана Нахичеванского был отведен в тыл после вчерашнего неудачного рейда, и на фланге осталась только кавбригада Орнановского. В жестоком встречном бою германцы ее отбросили, погромили обозы 28-й дивизии. Но углубиться в наши тылы им не позволили, заставили повернуть назад. А 28-я дивизия отчаянно отбивалась от вражеской пехоты. Немецкий полковник Франц писал: «Русские показали себя как очень серьезный противник. Хорошие по природе солдаты, они были дисциплинированы, имели хорошую боевую подготовку и были хорошо снаряжены. Они храбры, упорны, умело применяются к местности, и мастера в закрытом размещении артиллерии и пулеметов. Особенно же искусны они оказались в полевой фортификации: как по мановению волшебного жезла вырастает ряд расположенных друг за другом окопов».

Участник боя лейтенант Гессле вспоминал: «Перед нами как бы разверзся ад… врага не видно, только огонь тысяч винтовок, пулеметов и артиллерии. Части быстро редеют. Целыми рядами уже лежат убитые. Стоны и крики раздаются по всему полю. Своя артиллерия запаздывает с открытием огня, из пехотных частей посылают настойчивые просьбы о выезде артиллерии на позиции. Несколько батарей выезжают на открытую позицию на высотах, но почти немедленно мы видим, как между орудий рвутся снаряды, зарядные ящики уносятся во все стороны, по полю скачут лошади без всадников. На батареях взлетают в воздух зарядные ящики. Пехота прижата к земле русским огнем… никто не смеет даже приподнять голову».

А вот описание того же боя из уст русского артиллериста: «Утром на 28-ю дивизию обрушился удар германского корпуса… Долго и упорно держалась наша пехота. Отдельных выстрелов слышно не было, казалось, что все кипело в каком-то гигантском котле. Все ближе и ближе, и вот на батарее стали свистеть немецкие пули. Под страшным огнем, наполовину растаявшая и потерявшая почти всех офицеров, медленно отходила 28-я дивизия на линию артиллерии 4-й, 5-й и 6-й батарей. Меньше, чем в версте от батареи тянулось шоссе, и через минуту, насколько хватало глаз, по шоссе хлынула серая волна густых немецких колонн. Батареи открыли огонь, и белая полоса дороги стала серой от массы трупов. Вторая волна людей в остроконечных касках — снова беглый огонь, и снова все легло на шоссе. Тогда до дерзости смело выехала на открытую позицию германская батарея, и в то же время над нашими батареями пролетел немецкий аэроплан с черными крестами. На батареях стоял ад. Немецкая пехота надвигалась на батареи и обходила 4-ю, которая била на картечь, а в ее тылу уже трещал неприятельский пулемет, она погибла. С фронта немецкая пехота подошла к нашей батарее на 500–600 шагов и, стреляя, лежала. Батареи били по противнику лишь редким огнем, ибо уже не было патронов. Понесшие большие потери немцы дальше не пошли».

28-я дивизия потеряла до 60 % личного состава. Впрочем, тут следует сделать пояснение — эти цифры включают не только погибших. В Первую мировую при определении потерь учитывали всех выбывших из строя. В том числе легко раненных, которые вскоре возвращались на службу. Но все равно, урон был очень серьезный. Однако и немцы, сумев всего лишь потеснить русских, заплатили за это слишком дорого. Их соединения поредели, были неспособны больше атаковать. А к полудню на помощь 28-й подтянулась 29-я дивизия, и они перешли в контрнаступление. Германские части перемешались и бросились наутек, Франсуа вообще утратил управление войсками…

Его соседям досталось еще круче. 17-й корпус Макензена, наступавший в центре германских боевых порядков, выдвинулся на исходные рубежи к 8 часам утра. Но русские обнаружили его и открыли огонь первыми. Пехоту прижали к земле и не давали подняться. Рвались зарядные ящики. Войска нашего 3-го корпуса переходили в атаки, теснили неприятелей. Потери Макензена достигли 8 тыс. солдат и 200 офицеров. Во второй половине дня побежала сперва одна рота, бросая оружие, потом другая. Потом целый полк, потом вся 35-я германская дивизия… А офицеры штаба опережали их на машинах — позже оправдывались, что хотели остановить подчиненных. Русские захватили 12 орудий.

Ну а на южном фланге 1-й резервный корпус фон Белова промешкал с выступлением, сбился с маршрута, и вышел на рубеж атаки лишь к полудню. Он встретил плотную и хорошо подготовленную оборону, а вскоре узнал о разгроме Макензена и стал отступать. Ренненкампф поначалу дал команду преследовать врага, но потом отменил. Артиллерия расстреляла боекомплект, тылы отстали. По данным воздушной разведки Ренненкампф знал о рубеже обороны на р. Ангерапп — лезть туда очертя голову, без снарядов, было рискованно. Да и Жилинский приказывал остановиться.

А наутро противник… исчез. Потому что немцы удирали очень резво, некоторые части остановились лишь через 20 км. В штабе 8-й армии царила паника. Выяснилось, что корпуса Франсуа и Макензена потеряли до трети личного состава. А по Пруссии уже двигалась и 2-я русская армия. Притвиц решил отступать за Вислу. Мало того, доносил в ставку, что в Висле из-за жары мало воды, он сомневается, получится ли удержаться на этой реке. В германской ставке его донесения вызвали настоящий шок. В первом же сражении немцы были разбиты! Стало ясно и другое. Отход за Вислу, который раньше, вроде бы, допускался, легко может превратиться в дальнейшее бегство. Замаячил призрак русских армий, идущих на Берлин…

Притвица решили снять, передать 8-ю армию более способному начальнику. Лучшей кандидатурой был Людендорф, герой Льежа. Но… оставалась проблема с его возрастом, происхождением. Вышли из положения, назначив его начальником штаба, а командующего подобрали такого, чтобы не мешал Людендорфу. Им стал 67-летний генерал-полковник Пауль фон Гинденбург, с 1911 г. пребывавший в отставке. Мольтке лихорадочно выискивал, каким образом срочно усилить Восточный фронт? Стратегических резервов у немцев не предусматривалось, а значит, усилить можно было только за счет Западного. И именно за счет ударной группировки, нацеленной на Париж. 23 августа было принято решение направить в Пруссию корпуса, которые освободятся после взятия Намюра, и ряд других соединений…

В 1930 г. Черчилль писал: «Очень немногие слышали о Гумбиннене, и почти никто не оценил ту замечательную роль, которую сыграла эта победа». А солдаты и офицеры, одержавшие ее, не знали, что своим героизмом они уже сорвали блестящий план Шлиффена… Кстати, Гумбиннена вы сейчас на картах не найдете. Теперь он называется Гусев — по имени командира батальона капитана С. И. Гусева. А Шталлупенен называется Нестеров — в честь заместителя командира корпуса С. К. Нестерова. Они погибли здесь в другую войну, не в 1914, а в 1945 г. Но какая, собственно, разница? Они тоже были русскими офицерами и сражались, по сути, с тем же врагом.

14. Гельголанд, Арденны, Намюр

Что же представляли собой морские силы воюющих держав? В то время самыми мощными кораблями были дредноуты — бронированные громадины в десятки тысяч тонн водоизмещения, с паротурбинными двигателями, позволявшими развивать приличную скорость, с большим количеством крупнокалиберной артиллерии. Британский «Дредноут», по имени которого был назван этот класс кораблей, имел 10 орудий калибром 305 мм и скорость 21 узел (узел — морская миля в час). Следующими по значению были линейные крейсера, с одним из них читатели уже знакомы на примере германского «Гебена» — фактически облегченные дредноуты. Броня и артиллерия послабее, но радиус действия и скорость больше.

Дальше по нисходящей шли додредноутные линкоры или броненосцы. Они ходили на угле, были тихоходными, имели меньше орудий главного калибра (на русских броненосцах — по четыре 305-мм пушки). За ними шли броненосные (или тяжелые) крейсера, легкие крейсера. Эсминцы и миноносцы предназначались, в основном, для торпедных ударов. Для постановки большого числа мин служили минные заградители. А для того, чтобы проделывать проходы в минных заграждениях, применялись мелкие корабли-тральщики. В войну использовались и вспомогательные крейсера — ставили орудия на обычные грузопассажирские пароходы. Подводные лодки были последним словом техники, и очень отличались по своим возможностям. Ранние модели, с керосиновыми двигателями, были ненадежными, погружаться могли ненадолго — экипаж в них угорал от выхлопных газов. Новейшие, дизельные, являлись уже достаточно совершенными.

Сильнейшей морской державой была Англия. Ее флот насчитывал 20 дредноутов, 9 линейных крейсеров, 40 старых линкоров, 25 броненосных и 83 легких крейсера, 289 эсминцев и миноносцев, 55 подлодок (хотя в открытом море могли действовать лишь 7). Но британское морское ведомство было крайне консервативным. На любые новинки смотрело враждебно, к авиации и подводным лодкам относилось пренебрежительно, а мин к началу войны у англичан не было вообще. Общее руководство флотом осуществлял первый лорд адмиралтейства У. Черчилль, эскадры базировались в гаванях Хумбергга, Скарборо, Ферт-оф-Форта и Скапа-Флоу. Корабли стоили недешево, ими старались не рисковать. Вступишь в генеральное сражение с немцами, даже победишь их, но сколько своих потопят? Глядишь, первенство на морях перехватят США, Япония. Стоит ли? На сухопутных фронтах русские и французы быстро раздавят Германию, при капитуляции она все равно лишится флота. Британские морские силы ограничились прикрытием воинских перевозок, своих берегов и частными операциями.

Германский флот располагал 15 дредноутами, 4 линейными крейсерами, 22 старыми линкорами, 7 броненосными и 43 легкими крейсерами, 219 эсминцами и миноносцами и 20 подлодками (из них 9 новых). На технические достижения здесь обращали куда большее внимание. Немецкие корабли превосходили британские по степени непотопляемости, скорости хода. Главные силы называли Флотом Открытого моря и предназначали специально против англичан. Русских или французов не считали достойными противниками, и в кают-компаниях офицеры поднимали тосты за «Дер Таг» — за «День», когда они сойдутся в битве с британцами.

Корабли базировались в Вильгельмсхафене, Киле, Данциге. Но в германском флоте было слишком много начальников. За постройку кораблей отвечал гроссадмирал Тирпиц. Флотом Открытого моря командовал фон Ингеноль, общие директивы издавал начальник генерального морского штаба фон Поль, а важные решения принимал только сам кайзер. Флот был его любимым детищем, подставлять его под удары Вильгельм не желал. Предписывалось вести против Англии «малую войну» миноносцами, субмаринами, минами, а главным силам разрешалось вступить в бой лишь при угрозе побережью Германии.

Франция (3 дредноута, 20 броненосцев, 18 броненосных и 6 легких крейсеров, 98 миноносцев) и Австро-Венгрия (3 дредноута, 9 броненосцев, 2 броненосных и 10 легких крейсеров, 69 миноносцев, 7 подлодок) вообще не хотели подвергать риску свои корабли. Первая убрала флот на средиземноморские базы, а вторая «защищала Адриатику» — ее линкоры и крейсера всю войну бесцельно дымили трубами в гаванях Триеста и Катарро.

Россия, потеряв в японской две эскадры, выбыла из числа ведущих морских держав. Судостроительная программа 1912 г. предусматривала создание 7 дредноутов и 4 линейных крейсеров, но они еще стояли на стапелях заводов. Русские располагали 9 старыми линкорами, 8 броненосными и 14 легкими крейсерами, 115 эсминцами и миноносцами и 28 подлодками (все старые). Наши корабли базировались в Гельсингфорсе (Хельсинки), Ревеле, Кронштадте, Севастополе. А планы были чисто оборонительные. Устье Финского залива перекрыли минные заграждения, за годы войны тут было выставлено 39 тыс. мин. Из-под их прикрытия крейсера, эсминцы и субмарины совершали вылазки на морские просторы.

Но нехватку линейного флота старались компенсировать другими видами вооружения. По разработке и внедрению новейшей техники русский флот был самым передовым из всех держав того времени. Появились превосходные эсминцы типа «Новик», соединяющие в себе качества как миноносца, так и крейсера — высокую скорость, маневренность и довольно сильное артиллерийское вооружение (4 орудия по 100 мм). Немцы впоследствии учли этот опыт для своих эсминцев. В России появились первые в мире авианосцы (тогда их называли гидрокрейсерами), первый в мире подводный минный заградитель «Краб». В минном деле наши моряки не имели себе равных. Британский флот, запустивший это направление, в 1914 г. был вынужден купить в России тысячу мин для защиты своих баз. Еще больше технических достижений перенимали американцы. Они закупили все образцы русских мин и тралов, гидросамолеты М-5 и М-9, приглашали инструкторов из России.

Первое сражение на море разыгралось 23 августа. Англичане разведали подступы к германским базам, легкий крейсер и несколько эсминцев напали вдруг на охранение, потопили миноносец и повернули прочь. Адмирал Ингеноль выслал в погоню легкие крейсера «Майнц», «Кельн» и «Ариадна». Но возле о. Гельголанд их поджидала эскадра адмирала Битти, в том числе 4 мощных линейных крейсера. Удирающий отряд вывел немцев на нее, и в неравном бою 3 германских крейсера отправились на дно. Кайзер очень расстроился, и последовали очередные указания беречь флот.

А на Балтике в ночь на 26 августа немецкие легкие крейсера «Магдебург» и «Аугсбург» с миноносцами погнались за русскими сторожевиками. Но у тех была малая осадка, они заманили преследующих на мелководье у о. Оденсхольм, и «Магдебург» наскочил на камни. Эссен, узнав об этом, тотчас выслал крейсера «Богатырь» и «Паллада» с несколькими эсминцами. Немцы перевозили команду с поврежденного корабля на миноносец, но не успели. Появились наши крейсера, открыли огонь. Миноносец скрылся в тумане, а «Магдебург» подорвали, он стал тонуть. Были взяты в плен капитан, 56 человек экипажа. Но самым ценным оказался другой трофей — водолазы сумели достать сигнальные книги и шифры. Наш флот смог читать вражеские радиограммы. Немцы обратили внимание на странную осведомленность русских, но сочли, что у них под носом действует шпион. Искали его в штабах, требовали от агентуры в России во что бы то ни стало узнать о нем. А сменить коды так и не догадались…

На сухопутном фронте продолжалось наступление 1-й и 2-й французских армий в Лотарингии, 4-я и 3-я готовились поддержать их ударом через Арденны. Отмахнуться от сообщений о немцах в Бельгии уже не получалось, но Жоффр все еще недооценивал их силы. Даже строил радужные планы, как прорыв через Арденны эту группировку отрежет. Командующий 3-й армии де Лангль докладывал — перед фронтом его войск германские колонны движутся на запад, в Бельгию. Может, врезать им во фланг? Жоффр запретил — пусть идут! Пусть их поменьше останется на направлении удара, и побольше будет отрезано!

А левый фланг прикрывали 3 слабенькие территориальные дивизии и остатки кавалерии Сорде. Правда, сюда уже маршировала по страшной жаре 5-я армия Ларензака. И англичане перевезли на континент свои дивизии. Договорились, что они пристроятся к 5-й армии слева. Британцы шли на фронт, как на прогулку. Французские крестьяне щедро поили союзников вином, солдаты Френча менялись с ними сувенирами, раздаривали ремни, фуражки и шагали в крестьянских колпаках. Позиции предполагалось занять по р. Самбре, рядом с крепостью Намюр. Ее обороняла дивизия бельгийцев. Французский генштаб прикидывал, что на этом направлении у немцев наступает 17–18 дивизий. А против них собирались 15 французских, 5 английских и бельгийская. Вполне достаточно… На самом деле, здесь действовали 3 германские армии, 38 дивизий. А по соседству, в Арденнах, 4-я армия герцога Вюртембергского и 5-я кронпринца ждали только того, когда они выйдут к французско-бельгийской границе, чтобы вместе с ними ринуться вперед.

Да и в Лотарингии положение вдруг изменилось. 6-я и 7-я немецкие армии по приказам вынуждены были отступать, но командующий, принц Руппрехт, жаловался в ставку, что солдаты от таких приказов падают духом. Доказывал, что отдавать французам всю Лотарингию не стоит, а если нужно связать их силы, гораздо эффективнее это сделать контратаками. В ставке подумали и сообщили, что «контратаковать не запрещено». Французы уже разохотились беспрепятственно занимать села и города, но 20 августа под Моранжем наткнулись на подготовленную оборону. Лихо атаковали, как их учили — в штыки, сомкнувшись плечом к плечу. То, что случилось, назвали «бойней у Моранжа». Ливни снарядов и пулеметных очередей перемолотили их, а потом на них навалилась германская пехота.

«Контратаковать не запрещено» Руппрехт использовал в полной мере! Вышиб неприятелей со своей территории, а когда они пробовали закрепиться на границе, обрушил на их позиции огонь всех батарей. Бомбардировка продолжалась 75 часов, и немцы ворвались во Францию. Остановить их смогли только тогда, когда французские части откатились к линии своих крепостей, и их стала поддерживать крупнокалиберная артиллерия Бельфора, Эпиналя и Туля. Жоффр встревожился, начал выдергивать дивизии с других направлений, формировать из них новую, Лотарингскую армию.

Но наступление на центральном участке, в Арденнах, он не отменил. Оно было назначено на 21 августа. Хотя германская ударная группировка уже изготовилась к броску. Начало ее прорыва и вспомогательного, в Арденнах, намечались тоже на 21-е. Разве что немцы знали о французском наступлении, а французы были уверены, что против них крупных сил нет — они ушли в Бельгию. Жоффр даже запретил вести разведку! А вдруг ее заметят и будет потеряна внезапность? Колонны 4-й и 3-й армий зашагали наобум по горным лесным дорогам. Внезапность получилась, но совсем с другой стороны. В густом утреннем тумане войска нарвались на вражеские позиции. Первые ряды смели пулеметами — по красным штанам и синим мундирам даже в тумане было удобно целиться. Но у французского командование и мысли не возникло перейти к обороне, разведать силы неприятеля. Да и как занять оборону, если окапываться не умели, лопат не было? По мере подхода свежих частей их бросали в штыковые.

Это продолжалось два дня. В бессмысленных атаках почти полностью погибла 3-я колониальная дивизия из алжирцев. Худо пришлось и остальным соединениям. А офицеры храбро кидались с первых рядах, и их выбивали, как в тире — они четко выделялись белыми перчатками и плюмажами на красных кепи. Немцы тоже несли значительные потери. Ведь и они действовали в плотных строях. Когда их накрывала французская корпусная артиллерия, картины были ужасающие. Очевидцы описывали овраг под Виртоном, где сотни, а то и тысячи мертвецов стояли и не падали, поддерживая друг друга. Но французам досталось не в пример сильнее. Ошалевшие и дезорганизованные, они надломились и потекли назад. 4-я и 5-я германские армии устремились следом. Жоффр не верил случившемуся, требовал остановиться, опрокинуть врага. Лишь вечером 23 августа он нехотя заявил: «Наступление временно приостановлено, но я предприму все усилия, чтобы возобновить его».

А на левом фланге англичане и 5-я французская армия к началу сражения только добрались до рубежа, который им предназначался. Ждали, что противник появятся дня через три. В селе Суаньи британский конный разъезд столкнулся с германским, и капитан Хорнби был представлен к награде как «первый английский офицер, убивший немца кавалерийской саблей нового образца», его поздравляли и чествовали. Но на дивизии Френча уже надвигалась 1-я армия фон Клюка, а 2-я фон Бюлова и 3-я фон Хаузена вышли к Намюру. Задерживаться у крепости не стали. Оставили для ее блокады по корпусу, Гвардейский резервный и 11-й, и нацелились на французов, беря армию Ларензака в клещи.

По берегу Самбры был развернут 10-й французский корпус. Никаких позиций он не оборудовал, намеревался отбиваться контратаками. Немцы с ходу отшвырнули его и форсировали реку. 22 августа разыгрались беспорядочные бои. Когда атаковали германцы, их косил огонь французских пушек. А французов засыпали немецкими снарядами, бомбами с аэропланов. Алжирский батальон, доведенный обстрелом до бешенства, бросился в штыки на вражескую батарею, переколол расчет — но в этой атаке из 1030 человек осталось двое. Части начали пятиться. Удерживался только корпус генерала д'Эспере — он единственный догадался собрать у местных жителей лопаты, кирки, и окопаться. Но Ларензак получил известие, что его соседи в Арденнах отброшены далеко назад, и скомандовал общее отступление — этим он заслужил гнев Жоффра и спас армию от окружения.

У англичан дело обстояло лучше, чем у французов. Их еще бурская война научила строить полевые укрепления. Они подготовили на канале Монс две линии обороны, успешно отражали немецкие атаки. Когда слишком прижали, взорвали мосты и отошли на вторую линию (французы о возможности взрывать за собой мосты вообще забыли). Настроены были бодро. Френч полагал, что против него действует всего 1 германский корпус, распорядился на следующий день контратаковать, скинуть переправившихся немцев в канал. Но неожиданно узнал, что Ларензак отступает, и пришла телеграмма от Жоффра, что перед англичанами 4 корпуса. Френч тоже приказал отходить.

Жоффр наконец-то прозрел. Он не побоялся признать грубые ошибки в подготовке войск, 24 августа издал «Записку для всех армий», требуя срочно переучиваться. Запрещалось атаковать в плотных строях, предписывалось окапываться, организовывать артподготовку, вести воздушную разведку. Но катастрофа уже грянула. В пограничном сражении французы потеряли 140 тыс. человек, англичане 1600 человек. Германские армии широким фронтом вторглись во Францию. Ее правительство отчаянно взывало к русским, посол в Петрограде Палеолог то и дело мчался к царю: «Умоляю Ваше Величество отдать приказ своим войскам немедленно начать наступление. В противном случае французская армия рискует быть раздавленной».

Мощнейшая крепость Намюр осталась уже в тылу противника. Из Льежа к ней подвезли осадные чудовища. 23 августа взревели их жерла. Блокада была неплотной, и бельгийские части стали уходить из крепости. 25 августа Намюр пал. Но освободившиеся Гвардейский резервный и 11-й германские корпуса в свои армии не вернулись. Поражение под Гумбинненом заставило немцев менять планы. Оба корпуса получили приказ грузиться в эшелоны и следовать в Пруссию. Туда же перебрасывалась 8-я кавдивизия. Еще один корпус, 5-й из 5-й армии, был задержан в районе Меца — вдруг на Востоке этих сил не хватит? Против русских перенацеливались и два новых корпуса, формирующихся в Германии и предназначенных для подкрепления во Францию.

15. Прусское поражение

Основные силы 2-й русской армии пересекли границу 21 августа. В этот день произошло солнечное затмение. В частях специально разъясняли небесное явление, но солдаты сочли его дурным знаком. Да и офицеры вспомнили «Слово о полку Игореве». 2-я армия вообще получилась «невезучей». Штаб Варшавского округа стал штабом Северо-Западного фронта, штаб Виленского округа — штабом 1-й армии. А штаб 2-й собирали с миру по нитке. Командующий тоже был случайный, 55-летний Александр Васильевич Самсонов. В молодости он командовал эскадроном на турецкой войне, отлично проявил себя на японской, возглавлял Уссурийскую бригаду и Сибирскую казачью дивизию. Был начальником штаба Варшавского округа. Но дальше пошел по административной части: служил наказным атаманом Войска Донского, Туркестанским генерал-губернатором. Он был болен астмой, летом 1914 г. лечился в Пятигорске. В начале войны шли должностные перетасовки, вспомнили, что он служил в Варшавском округе, вызвали с курорта к царю и дали армию. А он не посмел отказаться, раз ему доверили.

Раньше командовал лишь дивизией в 4 тыс. шашек, и получил вдруг огромные силы, 7 корпусов. Но и тут начались перетасовки. Штаб фронта рассудил, что войск у Самсонова в избытке, забрал в формирующуюся 9-ю армию 2 корпуса, часть артиллерии и конницы. А фланговые корпуса должны были прикрывать стыки с соседями, их запретили передвигать. Потом спохватились, что для наступления остается слишком мало. Вернули один корпус из 9-й армии, разрешили использовать фланговые соединения, но они уже отстали от главных сил, а 2-й корпус на правом фланге оторвался слишком далеко, его переподчинили Ренненкампфу.

Участок наступления был трудным. К границе подходила лишь одна железная дорога. Части выгружались далеко от исходных позиций, несколько дней топали пешком по плохим дорогам, по жаре. Колеса вязли в песке, обозы и артиллерия отставали. Жилинский подгонял, указывал, что противник бежит перед Ренненкампфом, надо перехватить его. Самсонов в непривычных делах сразу запутался, не знал за что ухватиться, и только передавал приказы Жилинского, подгонял корпуса, они шли без привалов, все дальше отрываясь от тылов. А Ренненкампфу штаб фронта подтвердил приказ остановиться, чтобы немцы совсем не сбежали.

Железная дорога была на левом фланге, и здесь в городке Зольдау скопилось много войск — 1-й корпус генерала Артамонова, дивизия 23-го корпуса, две кавдивизии, отставшая артиллерия. Разбирать эту массу Самсонов не стал, просто переподчинил ее Артамонову. Правее далеко углубились в прусскую территорию 15-й корпус Мартоса, занявший без боя г. Найденбург, 13-й Клюева, их догоняла 2-я дивизия 23-го корпуса, а правый фланг прикрывал 6-й корпус Благовещенского. Эти начальники очень отличались по своим качествам. Николай Николаевич Мартос был храбрым и умным генералом, его корпус считался одним из лучших. Артамонов еще в японскую проявил себя трусом и паникером, выкрутился благодаря знакомствам и подвизался, в основном, в дипломатических миссиях. Клюев прежде служил «генералом для поручений», а Благовещенский — по линии военных сообщений, необходимых навыков не имели.

А штаб армии отстал от войск на 120 км, находился в Остроленке — там имелась телефонная линия с Белостоком, с командованием фронта. Разведки Самсонов не организовал, сведения о противнике получал от Жилинского, который и сам ничего не знал. Телефонной связи с корпусами не было, немцы резали провода. Передавали распоряжения по радио, а чаще слали конных нарочных. Пока доскачут, ох сколько времени пройдет… Германия к вторжению была готова. Припасы вывезли или уничтожили. В Найденбурге подожгли большие склады и магазины, русским пришлось их тушить. Часть жителей, поляки, встретила наших солдат как лучших друзей. Большинство немцев эвакуировалось. Оставшиеся держались любезно, но… сообщали своему командованию о передвижениях русских. Попросту звонили в соседний город по телефону, линии работали.

Разведка Мартоса обнаружила противника севернее Найденбурга. Здесь стоял 20-й корпус Шольца, который Притвиц оставил заслоном против армии Самсонова. У деревень Орлау и Франкенау немцы построили укрепленные позиции, выставили 16 батарей. Корпус был усилен ландверными соединениями и по численности соответствовал двум русским. Мартос этого не знал, 23 августа развернул части к атаке. После артподготовки Симбирский, Полтавский, Черниговский полки ринулись на штурм и ворвались в Орлау. Но Шольц ввел в бой резерв, отбросил русских. Черниговский полк побежал, его командир Алексеев остановил солдат, с поднятым знаменем повел в штыки. Он был убит. Вокруг знамени (Георгиевского — за 1812 г.) завязалась рукопашная. Три раны получил знаменосец, погиб заменивший его поручик. Немцам удалось окружить полк и лишь ночью он прорвался к своим.

Но Мартос организовал новый удар. Пехота еще в темноте подползла к вражеским позициям, на рассвете артиллерия накрыла германцев, и солдаты кинулись на них. Немцы не выдержали натиска, побежали, бросив пушки. Русские потеряли 2,5 тыс. убитых и раненых, но 37-я германская дивизия была полностью разгромлена, остальные потрепаны, 15-й корпус двинулся преследовать их. Это усугубило панику в Германии. После Гумбиннена еще одно поражение! Оберпрезидент Пруссии помчался к кайзеру, умоляя о спасении. Мольтке намеревался снимать с Запада аж 6 корпусов. Поразмыслив, все же ограничился теми, которые уже снял.

Да и в 8-й германской армии потрясение Гумбиннена успело пройти. Полки приводили себя в порядок. Собирались разбежавшиеся и отставшие солдаты. Новые начальники, Гиндербург и Людендорф, еще с дороги рассылали приказания. Было решено оторваться от 1-й армии и разбить 2-ю. Изобретать новых планов не требовалось. По географическим особенностям Пруссии немцы представляли, как будут наступать русские. На учениях отрабатывались разные варианты. В том числе, если русские прорвутся с юга. Через Пруссию проходили три рокадные железные дороги (вдоль линии фронта), их связывали поперечные ветки, это позволяло свободно маневрировать войсками. Нужно было собрать две группировки и ударить по флангам, под основание прорыва. Против Ренненкампфа оставляли 3 дивизии. Корпуса Макензена и Белова должны были повернуться к 1-й армии спиной и навалиться на 2-ю с востока. А корпус Франсуа отводили в Кенигсберг, грузили в вагоны и кружным путем перебрасывали на другой фланг, чтобы атаковать с запада.

Русская разведка засекла эти перемещения, но Жилинский не понял их и наломал дров. Он подумал, что разгромленные немцы хотят укрыться в Кенигсберге. Приказал Ренненкампфу продолжить движение, но не на соединение со 2-й армией, а повернуть севернее, на Кенигсберг. А к Самсонову поступали данные, что враг накапливается у него на левом фланге. 24 августа он запросил разрешения остановиться, уточнить расположение врага. Жилинский обругал его: «Видеть противника там, где его нет — трусость, а трусить я не позволю генералу Самсонову».

После такого оскорбления Самсонов отбросил всякую осторожность. Подтвердил войскам приказ «вперед» и велел перенести свой штаб в Найденбург. А его соединения действовали сами по себе, на фронте в 200 км расходились веером в разные стороны. На левом фланге кавдивизия генерала Любомирова, подчиненная 1-му корпусу, порубила немецкие ландверные части и взяла г. Уздау. 15-й корпус Мартоса, гонясь за разбитым противником, поворачивал на запад. 13-й, не встречая врага, продвинулся далеко на север. А 6-й занял Бишофсбург и шел на северо-восток, навстречу Ренненкампфу (который к нему уже не шел).

В штабе 8-й германской армии в Остероде атмосфера тоже была нервозной. Гинденбург и Людендорф получали неточные сведения о движении Ренненкампфа, слали противоречивые приказы корпусам — то идти на Самсонова, то подождать, то развернуться обратно против 1-й армии. Гоффман доказывал, что между русскими армиями 125 км, если быстро ударить на Самсонова, Ренненкампф все равно не успеет помешать. Наконец, перехватили две радиограммы. Командующий 1-й армией извещал 2-ю, где он находится. А Самсонов передавал приказ корпусам, указав их расположение. Шифровальное дело в то время было еще слабо отработано, нередко возникала путаница. Как в русских, так и в германских войсках порой отбрасывали шифры, передавали открытым текстом. Сейчас для немцев это оказалось очень кстати, вся картина прояснилась.

Тем не менее, окружать всю 2-ю армию сочли слишком рискованным. Наметили задачу поскромнее. Оттеснить фланговые русские корпуса от Уздау и Бишофсбурга, а окружать лишь центральную группировку. Хотя и это было непросто — требовалось восстановить оборону в центре. Что толку предпринимать фланговые маневры, если корпус Мартоса разорвет германский фронт надвое? Отступающему корпусу Шольца приказали занять позиции у села Мюлен, на усиление ему направили 2,5 дивизии. Но на эти позиции наскочили не части Мартоса, а догоняющая их 2-я дивизия 23-го корпуса. Ее начальник генерал Мингин не подозревал, что противник вшестеро превосходит его, атаковал с ходу. Одна из бригад даже добилась успеха, вклинилась в германскую оборону, но вторая, Эстляндский и Ревельский полки, была разбита и бежала.

Мартос узнал, что левее идет бой, повернул на Мюлен свой 15-й корпус. Присоединил остатки дивизии Мингина, послал записку к правому соседу, в 13-й корпус Клюева, просил помочь. Тот откликнулся, выделил два полка. Мартос доложил Самсонову, что обозначилась крупная германская группировка, просил направить к нему весь 13-й корпус. Однако командование фронта опять внесло путаницу. Оно обратило внимание на разброс корпусов 2-й армии, приказало собрать их вместе. Дальше всех вырвался 13-й — а значит, требовалось ориентироваться на него. Жилинский издал директиву, пусть 15-й корпус слева и 6-й справа подтягиваются к 13-му. Поэтому Самсонов в просьбе Мартоса отказал. Слепо и дисциплинированно повторил директиву Жилинского — не Клюев должен идти к Мартосу, а наоборот, Мартос и Благовещенский должны идти к Клюеву.

Непонятная ситуация в Пруссии обеспокоила и Ставку. Великий князь Николай Николаевич сам приехал в штаб Северо-Западного фронта и приказал нацелить 1-ю армию, чтобы она установила связь со 2-й. Но Жилинский его распоряжений не выполнил. Он остался при своем мнении — немцы укрылись в Кенигсберге. Ренненкампф к этому моменту занял Инстербург (ныне Черняховск) и вышел к Балтийскому морю в 50 км от Кенигсберга, и штаб фронта подтвердил ему задачу, начать осаду столицы Пруссии.

А 6-й корпус Благовещенского получил приказ идти на соединение с 13-м. 26 августа он выступил из Бишофсбурга на запад двумя колоннами. Впереди дивизия Рихтера, за ней — Комарова. Но Комарову вдруг сообщили: сзади, с северо-востока, надвигается скопление противника. Он счел — это те самые немцы, которые бегут от 1-й армии и которых надо перехватить. Развернул дивизию и повел навстречу. Но это выходил для флангового удара корпус Макензена. У села Гросс-Бессау завязался жестокий бой. На дивизию Комарова навалились две германских. Он послал просьбу о помощи к дивизии Рихтера. Она уже ушла на 14 км. Получив известие о сражении, немедленно повернулась, форсированным маршем зашагала на выручку и… столкнулась с еще одним германским корпусом, фон Белова. Он двигался на русских параллельно с Макензеном.

Обе наших дивизии понесли большие потери, стали отступать. Неприятеля все-таки притормозили. У станции Ротфлис занял оборону резервный отряд генерала Нечволодова из 2 полков, 7 сотен казаков и дивизиона 152-мм мортир, встретивших врага губительным огнем. По калибру артиллерии немцы сочли, что против них стоит весь корпус и не решились лезть напролом. Но командир корпуса Благовещенский повел себя совершенно беспомощно, остановить войска не сумел, они протекли через Бишофсбург и отступали дальше. А ночью поползли слухи о германской погоне, от случайных выстрелов поднялась паника. Солдаты беспорядочными толпами хлынули к границе. Утром 27 августа немецкие самолеты обнаружили, что 6-го корпуса на месте нет, в русском правом фланге образовалась дыра. В нее стали вливаться соединения Макензена и фон Белова.

А на левом фланге этим же утром генерал Франсуа атаковал Уздау. В городке находились командир 1-й стрелковой бригады Савицкий и полковник генштаба Крымов. Они организовали оказавшиеся под рукой части и встретили противника достойно. Гумбиннен немцев еще ничему не научил. Маршировали сплошными шеренгами, в ногу, останавливались для ружейных залпов — первая шеренга с колена, вторая стоя. Русские пулеметы, винтовки, шрапнель, косили их, как траву. Потом Петровский и Нейшлотский полки ударили в штыки, и враг обратился в бегство. Удирали в таком ужасе, что один из своих батальонов Франсуа нашел лишь на следующий день, за 45 км от поля боя… Но командир 1-го корпуса Артамонов струсил, переполошился и приказал отступать к Зольдау. А в докладе Самсонову солгал: «Все атаки отбиты, держусь, как скала. Выполню задачу до конца». Франсуа после полученной взбучки не верил, что ему отдали город за здорово живешь. Ждал какого-то подвоха, запретил двигаться вперед, велел окапываться.

Тем временем Мартос вел сражение под Мюленом. У Шольца было в 1,5 раза больше сил, но русские выигрывали. Прорвали укрепления, опрокинули противостоящие части и взяли Мюлен. Германское командование срочно перебросило дивизию с другого участка — бегом, бросив для скорости ранцы, и контратакой кое-как выправило положение. Попробовало обойти с фланга. Его прикрывали два полка 23-й дивизии, Либавский и Кексгольмский, но они сражались так героически, что Гинденбург пришел к выводу — на этом направлении у русских больше корпуса.

А штаб Самсонова находился в Найденбурге и реальной обстановки не представлял. Со всех сторон сыпались тревожные донесения, но на них не реагировали, рассылали прежние приказы — наступать. Наконец, в Найденбург пришли солдаты разбитых Эстляндского и Ревельского полков, рассказали, что творится под Мюленом. От случайных кавалеристов узнали, что Артамонов сдал Уздау. Только тогда Самсонов отдал приказ 13-му корпусу идти на помощь к Мартосу. А на Артамонова разгневался за вранье, отстранил от командования и назначил вместо него генерала Душкевича. Но Душкевич был на передовой, руководство принял инспектор артиллерии Масальский. Так что в левофланговой группировке, вдобавок ко всему, стало трое начальников.

В общем-то ситуацию еще можно было исправить, даже переломить в свою пользу. Для этого Самсонову стоило поехать на левый фланг, где скопилась без толку третья часть армии, наладить там управление и нанести контрудар по группировке Франсуа. Можно было поступить проще, отвести центральные корпуса назад. Самсонов не сделал ни того ни другого. Он принял единственное решение, которого не должен был принимать ни в коем случае. Лично ехать на передовую, в 15-й корпус. Приказал штабу разделиться, канцелярским службам эвакуироваться в тыл, а сам с группой офицеров и конвоем казаков отправился в эпицентр боев. И все. С этого момента армия лишилась единого руководства. Курьеры с донесениями безуспешно искали командующего, он потерял связь и с тылом, и с корпусами.

В штабе фронта тоже вдруг поняли, что немцы вовсе не удирают за Вислу, а атакуют. Только теперь полетел приказ Ренненкампфу — помочь Самсонову. Части 1-й армии выступили без промедления, 28 августа, но заведомо опаздывали к развязке — между армиями было 95 км… Ну а для 13-го корпуса генерала Клюева, глубже всех забравшегося на германскую территорию, настоящая война еще не начиналась. Он вошел в Алленштайн. Второй по величине город Пруссии выглядел вполне мирно. Работали магазины, кафе. Жители вежливо кланялись даже рядовым. На больницах висели плакаты с просьбой не беспокоить пациентов… О соседе справа, 6-м корпусе Благовещенского, Клюев ничего не знал. Оттуда получили радиограмму, но на этот раз она была шифрованной. Расшифровать не сумели. А с самолета заметили, что с востока приближаются войска, около корпуса. Решили, что это и есть 6-й.

Согласно приказу, Клюев двинул свои дивизии на подкрепление Мартоса, а в Алленштайне оставил «до подхода Благовещенского» по батальону от Дорогобужского и Можайского полков. Но шел корпус не Благовещенского, а фон Белова. Два батальона он смял мгновенно. Ему активно помогли горожане, стреляли из окон, а с чердака больницы, которую «не беспокоили», ударили пулеметы. Немцы устремились вдогон за ушедшими русскими. Преследование обнаружили, но Клюев счел, что за ним увязались небольшие отряды. Велел арьергарду, неполному Дорогобужскому полку, отогнать их. Полку не оставили артиллерии, запасы патронов ушли с обозами, а на него обрушилась лавина германцев. Отбивались из пулеметов, пока были боеприпасы. Потом остались только штыки. Но дорогобужцы заняли дефиле между двумя озерами, враг не мог развернуться широким фронтом, и его раз за разом осаживали контратаками. Погиб командир полка Кабанов, редели батальоны, но удержали неприятеля до вечера. Лишь с наступлением темноты остатки полка снялись и пошли искать своих, унося тело командира.

Под Мюленом 28 августа наседали уже не русские, а немцы. Войска Мартоса обтекали со всех сторон. Германская дивизия генерала Зонтага попыталась ночью обойти с юга, захватить господствующие высоты. Но ее заметили, изготовились. На рассвете штурм высот был встречен дружным огнем. Враги покатились назад, по ним ударила своя же артиллерия, приняв за русских, а штыковая контратака довершила разгром, было взято 2200 пленных, 13 орудий. Гинденбург и Людендорф нервничали, выдернули еще одну дивизию из группировки Франсуа. Она уперлась в оборону Кексгольмского полка, и обход с юга так и не удался.

На северном фланге немцы рвались обойти через городок Хохштайн. Здесь отбивались Нарвский и Копорский полки. Они попали в полуокружение, оборона простреливалась с трех сторон, они отвечали огнем трех батарей и отразили все атаки, усеяв окрестности германскими трупами. На высоты недалеко от Хохштайна вышел и 13-й корпус Клюева. Но он не мог разобраться, что происходит вокруг, приказал войскам остановиться и ждал приказов свыше. А в 15-м корпусе кончались боеприпасы, не было продовольствия. Оставалось только отступить.

Вечером сюда прибыл Самсонов со своими штабными. Оценив положение, он разрешил отход к Найденбургу. Но начал распоряжаться и окончательно все погубил. Штаб Самсонова предложил чересчур сложный план «скользящего щита» — пусть соединения по очереди перемещаются с северной оконечности фронта на южную. Сперва обозы, потом 13-й корпус, потом 15-й, потом 23-й. Потом все повторяется, и весь фронт будет постепенно «скользить» на юг. А Мартосу со штабом корпуса приказали ехать в Найденбург, заранее выбрать позиции для обороны. Лучший корпус был обезглавлен. Но и Самсонов с войсками не остался. Сказывалась болезнь, перенапряжение, рывок на передовую выплеснул остатки его сил. Штабные офицеры уговорили его уехать, организовывать управления на новом месте, а командование всеми отходящими корпусами поручили Клюеву.

«Скользящий щит» сразу рухнул. Как можно было регулировать движение в лесах, без связи? Соединения хлынули как придется. Немцы сунулись было в погоню, но корпус Мартоса даже без начальства был еще боеспособен. У села Кунхенгут Кременчугский и Алексопольский полки устроили засаду. Промерили расстояния, навели заранее пулеметы и в темноте расстреляли колонну, двинувшуюся за ними. А Гинденбург после бесплодных атак и огромных потерь уже вообще отказался от окружения русских! Выгнать их, и то хорошо! Слал приказы Шольцу и Франсуа отменить прежние планы, просто преследовать и вытеснять отступающих. А Белову и Макензену — разворачиваться против Ренненкампфа.

Но его приказы запоздали. Пока суд да дело, Франсуа продолжал атаки и уже взял Зольдау. Открылась дорога в глубь расположения русских. У Франсуа был заблаговременно подготовлен летучий отряд — кавалерия, пехотная бригада на машинах и повозках, велосипедисты. Теперь его бросили на Найденбург, перерезая нашим частям пути отхода. Самсонов, уезжая из этого города, не позаботился организовать оборону. В Найденбурге скопились обозные, лазареты с ранеными. Здесь находился командир раздерганного 23-го корпуса Кондратович с одной бригадой, этого было достаточно против бригады немцев. Но Кондратович предпочел спасать бригаду (и себя), бросив обозы и раненых. Летучий отряд захватил город почти без боя, навстречу ему двигались части Макензена, замыкая кольцо.

А часть штаба Самсонова, которая эвакуировалась на свою территорию, утром 29 августа доложила Жилинскому — армия отступает. Он рассудил, что напрасно послал туда 1-ю армию, телеграфировал Ренненкампфу: «2-я армия отошла к границе. Приостановить дальнейшее выдвижение корпусов на поддержку». Но Ренненкампф понимал ситуацию глубже, отдал своим частям приказ «ввиду тяжелых боев 2-й армии» идти ей на помощь. Действительно, бои еще продолжались. Клюев оставил в Хохштайне арьергард, Каширский полк, к нему примкнули подразделения Нарвского. Их окружили, против 16 орудий гремели 86 германских, но солдаты дрались до вечера, в последней рукопашной пал командир полка Каховский со знаменем в руках.

Еще один арьергард, Софийский полк, встретил преследующих немцев между двумя озерами у с. Шведрех. Сражался отчаянно, поредел, но и неприятели отстали. Сплошного окружения не было. Сквозь жиденькую цепочку германских застав вполне можно было прорваться. Но ночью на лесных дорогах части перемешались, тащились из последних сил, голодные — 15-й корпус четверо суток не выходил из боев, 13-й за двое суток прошагал больше 80 км. А прусский лес не был надежным укрытием. Через каждые 2 км тянулись просеки, было много речушек и болот с дамбами. Немцы следили с самолетов, где находятся русские, устраивали на пути засеки, ставили заслоны с пулеметами и пушками.

У каждой дамбы или перекрестка встречал огонь. Вся масса солдат останавливалась, передовые подразделения разворачивались, атаками прогоняли врага. А через пару километров ждал новый заслон, и все повторялось… Около села Саддек, попав под очередной обстрел, Клюев решил «во избежание ненужного кровопролития» сдаться. Правда, предоставил желающим спасаться самостоятельно. Одни отделились, пошли на прорыв (и в большинстве выбрались). У других больше не было сил, они подчинились решению начальника. Некоторые предпочли погибнуть в бою, группа смельчаков из 13-го корпуса захватила 4 немецких орудия, заняла круговую оборону и дралась до последнего.

Мартос, посланный вперед своих войск, нарвался на немцев. Офицеры его штаба погибли или рассеялись. Мартос с тремя спутниками сутки блуждал в лесу. Ночью услышали рядом солдат и подумали, что свои. Но вспыхнул немецкий прожектор, ударил пулемет, под Мартосом убило коня, и его схватили. Так же блуждал Самсонов. Попал в хаос отступления. Пробовал командовать на дорогах ротами и батальонами, но понял, что восстановить управление уже невозможно, и впал в полную прострацию. Ехали с офицерами штаба, несколько раз натыкались на немцев. Направились через лес. Лошади выбились из сил, и зашагали пешком. Самсонова измучила астматическая одышка, сделали привал. Командующий тяжело переживал случившееся, говорил: «Царь доверился мне. Как я встречусь с ним после такого разгрома?» Отошел в сторону, и его спутники услышали выстрел. Все поняли, что это значит. Тело Самсонова не смогли найти в темноте, а утром появились немцы. Офицеры штаба бежали, а через час встретили казачий патруль — вышли к своим.

Командование фронта уяснило картину только вечером 29 августа. Забило тревогу. Ренненкампфу приказали организовать поиск конницей. Но направление дали неверное — на Алленштайн, где русских давно не было. А 1-му и 6-му корпусам велели нанести удары по флангам, чтобы облегчить выход окруженной группировке. Куда там! Благовещенский боялся, что немцы пойдут на него. Выделил для операции лишь отряд Нечволодова, Ладожский полк с 2 батареями. В 1-м корпусе царило безвластие, Артамонов, Душкевич и Мосальский разбирались, кто же из них начальник. После понуканий определили для наступления генерала Сирелиуса с Варшавской гвардейской дивизией.

Тем не менее даже небольшие силы прорвали вражеское кольцо. 30 августа Нечволодов вышиб немцев из г. Вилленберга. Как раз на этом участке пробивалась из окружения русская конница, атака помогла ей пересечь линию фронта. Сирелиус разметал неплотные германские заслоны и взял Найденбург. У немцев поднялся переполох. Только утром Гинденбург доложил в ставку о блестящей победе, и на тебе! Но удары были слишком слабыми и разрозненными. Против Сирелиуса стягивалось 5 дивизий, ему пришлось отступить. Нечволодов тоже получил приказ отходить.

Только войска Ренненкампфа, громя выставленные против них части кавалерии и ландштурма, неудержимо продвигались вперед. К 31 августа они вышли на ближние подступы к Кенигсбергу, заняли Фридланд (Правдинск) и городишко Растенбург (пока еще неприметный — он станет знаменитым лишь во Вторую мировую как ставка Гитлера). А конный корпус хана Нахичеванского и кавалерийская дивизия Гурко докатились до Алленштайна. Снова увидели чистенький, вполне мирный город. Жители вежливо раскланивались, а на вопросы о русских недоуменно пожимали плечами — вроде, тут их никогда и не было. Жилинский уже направил Ренненкампфу новый приказ. Писал, что Самсонова постигла неудача, требовал вернуть кавалерию из рейда. Но командующий армией рассудил иначе — раз уж его конница очутилась в тылах противника, велел ей погулять как следует, взрывать железнодорожные пути, дамбы, порушить станции и линии связи.

Эти прорывы вызвали у немцев изрядный переполох. Поднимались ложные тревоги — «Русские идут!» Открывали огонь по своим, были жертвы. При ночном шуме в Найденбурге генерал Моргентау удрал босиком, надев ремень с кобурой поверх белья. Зато на окруженцев началась настоящая охота. К солдатам подключились полиция, егеря, штатские добровольцы с ружьями и собаками. Очевидцы описывали, как тяжелораненых пристреливали, забивали прикладами, «стрельба по нашим санитарным отрядам и полевым лазаретам стала обычным явлением». Над пленными измывались, избивали их, впрягали в трофейные пушки вместо лошадей и заставляли тащить. В плен попало 9 генералов. В штабе 8-й армии Людендорф грубо насмехался над Мартосом. Гинденбург повел себя благородно, пожал руку, сказал: «Я желаю вам более счастливых дней». Приказал вернуть наградную золотую саблю, но так и не вернули. С Клюевым, сдавшим подчиненных, обращались куда лучше.

Германская пропаганда непомерно раздула масштабы победы, трубила сперва о 70, потом о 90 тыс. пленных, о 20 тыс. убитых русских, а число трофейных орудий постепенно росло от 300 до 600. Реальные потери наших войск были скромнее. Погибло 6 тыс. воинов, попало в плен 50 тыс. (из них 20 тыс. раненых), немцам досталось 200 орудий (часть подбитых или выведенных из строя артиллеристами). 20 тыс. окруженных сумели вырваться. Как сообщалось в докладе, «большинство офицеров, пробивавшихся в одиночку или с нижними чинами, выдержали ряд самых тяжелых испытаний и опасностей и выказали незаурядное личное мужество и храбрость, преодолевая на своем пути превосходного по силе противника, борясь с бронированными автомобилями… и даже артиллерией противника, уничтожая то и другое».

Немцы громогласно объявляли о «гибели 2-й армии», но и это было далеко от истины. Им удалось разгромить 5 русских дивизий, и победа обошлась недешево — они потеряли 30 тыс. убитыми и ранеными. Мало того, за успех на Востоке пришлось заплатить стратегическим проигрышем на Западе, откуда снимались подкрепления. А 2-я русская армия была жива, большая часть ее сил просто отступила. Новым командующим стал энергичный генерал Шейдеман. Он очень быстро привел армию в порядок, и всего лишь через неделю она снова вела активные боевые действия.

Для расследования причин поражения была назначена правительственная комиссия. Жилинский попытался свалить вину на Ренненкампфа. Дескать, струсил и вовремя не помог Самсонову. Но великий князь Николай Николаевич представлял истинное положение, хорошо знал командующего 1-й армией и возмутился клевете. Заявил: «Жилинский сам потерял голову и не способен управлять боевыми действиями». Для проверки в 1-ю армию направили генерала Янушкевича, и доклад его был очень лаконичным: «Ренненкампф остался тем, кем был». По результатам расследования сняли командиров корпусов Артамонова, Кондратовича, Благовещенского и самого Жилинского. Его вернули «по специальности» на дипломатическое поприще, послали российским представителем в Париж. Там он оказался на своем месте, неплохо отстаивал интересы страны.

16. Львов

Главнокомандующим Юго-Западного фронта стал 63-летний генерал от артиллерии Николай Иудович Иванов. В молодости, будучи поручиком, он отличился в турецкой войне. Но с той поры утратил пыл, военными талантами не выделялся, его считали в большей степени хозяйственником, чем полководцем. Был близок к придворным кругам, стал крестным наследника престола Алексея. Отвратительно командовал корпусом в Маньчжурии, но 1905 г. сумел утихомирить мятеж в Кронштадте — не оружием, а увещеваниями. Перед войной он командовал Киевским округом.

Зато Иванову достался отличный начальник штаба — генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев. Отец его был крепостным крестьянином, попал в солдаты и дослужился до штабс-капитана. Сам Михаил Васильевич поступил в Московское юнкерское училище, но не закончил его. Началась война с турками, и он ушел на фронт прапорщиком. Под Плевной был ординарцем у Скобелева (а у Скобелева сменилось несколько ординарцев, генерал посылал их с приказами в самое пекло). Алексеев был ранен, награжден орденом св. Георгия IV степени, но, не имея полного образования, 9 лет не мог дослужиться до ротного. Его трудолюбию мог позавидовать любой, он учился самостоятельно и поступил в Академию генштаба. Великолепно проявил себя, стал профессором военной истории. На японскую пошел генерал-квартирмейстером 3-й армии, был награжден несколькими орденами и Золотым оружием. Потом служил в генштабе и в Киевском округе, на маневрах понравился царю детальным разбором операции. Командовал 13-м корпусом — тем самым, который погубил Клюев.

Брусилов отмечал, что это был «человек очень умный, быстро схватывающий обстановку, отличный стратег». А профессор Академии генштаба Головин вспоминал: «Алексеев являлся выдающимся представителем нашего генерального штаба. Благодаря присущему ему глубокому уму, громадной трудоспособности и военным знаниям, приобретенным им самим в индивидуальном порядке, он был на голову выше других представителей русского генерального штаба». Алексеев был глубоко и искренне верующим. В трудной обстановке становился перед иконой на колени, молился долго и истово. Считал, что именно тогда к нему приходят правильные решения. Вот только характер у него был слишком мягким. Он не умел стукнуть кулаком по столу, «нажать». Не любил спорить, убеждать других в своей правоте. Поэтому старался избегать совещаний, всю работу предпочитал делать один. Но Иванов ему, собственно, и не мешал. Разработку Галицийской операции осуществлял Алексеев, он же руководил войсками, а Иванов лишь подписывал представленные документы.

Австрийская территория дугой вдавалась в русскую, и предусматривалось несколько концентрических ударов. С востока, на Украине, 3-я и 8-я армии наступали на Львов, С юга их прикрывал небольшой Днестровский отряд. Второй удар наносился с севера, из Польши. 5-я армия от Ковеля тоже нацеливалась на Львов, а 4-я располагалась западнее и наступала от Люблина и Холма — на Перемышль. В составе фронта должно было собраться 47 пехотных и 18,5 кавалерийских дивизий. Хотя к началу сражения имелось лишь 34,5 пехотных и 12,5 кавалерийских — около 650 тыс. бойцов. Остальные войска ожидались позже.

Но и австрийцы готовились наступать, опередить русских, разбить до того, как сосредоточатся все соединения. Силы врага превосходили, у него было 35 пехотных и 11 кавалерийских дивизий (около 750 тыс. штыков и сабель). По мере развития операции должны были подойти еще 250 тыс. Главный удар наносился на север, в Польше. Тут австрийцы создали двойной перевес, против наших 4-й и 5-й армий развертывались 1-я и 4-я австрийские, с левого фланга их прикрывали армейская группа Куммера и германский корпус Войрша. На восточном участке, в Галиции, превосходство было у русских. Против 3-й и 8-й наших армий выдвигались 3-я австрийская и армейская группа Кавеса. Предполагалось, что они измочалят русских в активной обороне и тоже перейдут в наступление.

Дух нашей армии перед сражением был высочайшим. Прекрасно было налажено снабжение. Пайку русского солдата мог позавидовать боец любой другой армии. На день полагалось 3 фунта хлеба, фунт мяса, полфунта сала (фунт — 400 г), 18 золотников сахара (77 г.). Плюс масло, крупа, овощи. Однажды командиру Каргопольского драгунского полка даже пришлось отдавать приказ — каждый нижний чин «обязан» съедать выданное продовольствие, «дабы иметь силы в предстоящей ему боевой работе».

Впрочем, стоит упомянуть и о других особенностях русской императорской армии. Пехотные и кавалерийские полки, кроме номеров, имели названия по городам. Это не означало места их дислокации. Название указывало на место рождения полка или было символическим. Но города «шефствовали» над «своими» полками, поддерживали связи, присылали подарки. Казачьи полки назывались по месту формирования, а номер означал очередность призыва. Скажем, 1-й Лабинский полк формировался в кубанском Лабинском округе и был кадровым, а 2-й Лабинский состоял из резервистов.

В войсках были очень сильны боевые традиции. Любой офицер и солдат знал историю своей части так детально, будто речь шла о собственных предках. Очень престижными были коллективные отличия, заслуженные полками за подвиги прошлых войн — это могли быть наградные знамена, добавка к названию, серебряные трубы, особые значки или отклонения формы одежды (скажем, Апшеронскому полку полагались красные отвороты на сапогах в память о том, что в битве при Кунерсдорфе полк выстоял «по колено в крови»). Такими отличиями гордились все солдаты части.

Галицийская операция

Очень высоко ставилось понятие офицерской чести. Но и понятию солдатской чести придавалось огромное значение. Устав гласил: «Солдат есть имя общее, знаменитое, имя солдата носит всякий военный служащий от генерала до последнего рядового». Важнейшую роль в армии играли унтер-офицеры. Это были профессионалы высочайшего уровня, костяк любого полка, «отцы родные» солдат — их непосредственные учителя и наставники. Армия воспитывалась в строгой духовности, священник в полку был далеко не последним лицом. Хотя при этом допускалась широкая веротерпимость — мусульманам, католикам, лютеранам, даже язычникам из народов Поволжья и Сибири разрешалось отправлять свои обряды, присягу каждый принимал по обычаям своей веры.

В подготовке пехоты важное значение все еще имел штыковой бой, учили ему основательно, существовало настоящее искусство фехтования на штыках. А конницу, соответственно, учили мастерски владеть шашками. Пулеметчики были «элитой» и даже в пехотных полках обижались, если их путали с пехотой — сами они причисляли себя к коннице. Пулеметы появились недавно, и расчет «максима» состоял не из 2 бойцов, как впоследствии, а из 9. Командир, наводчик, его помощник, дальномерщик-наблюдатель, подносчик патронов, пулеметная и патронная двуколки с ездовыми, двое верховых — разведчики и связные. Полковая пулеметная команда из 8 пулеметов, 80 человек и 16 легких повозок была сама по себе сильным и мобильным подразделением. А военным музыкантам приходилось не только играть марши — в боях на них возлагались обязанности санитаров и похоронной команды.

На Юго-Западном фронте сроки развертывания тоже получались разные, поэтому 8-я армия выступала 18 августа, 3-я — 19-го, а 4-я и 5-я — 23 августа. 8-й армией командовал Алексей Алексеевич Брусилов. В юности он был изрядным повесой, из Пажеского корпуса его отчислили за неуспеваемость, и экзамены пришлось сдавать экстерном. Драгунским поручиком отважно сражался в турецкой войне, заслужил 3 ордена. Со временем изжил недостатки молодости, закончил Офицерскую кавалерийскую школу. Командовал различными соединениями, дослужившись до чина генерала от кавалерии. У него было 3 неполных корпуса (139 тыс. штыков и шашек при 472 орудиях). Должен был догнать еще один, 24-й корпус, подойти и 3 казачьи дивизии с Кавказа.

Австрийцы попытались сорвать наступление упреждающим ударом. 17 августа их части вторглись на русскую территорию, захватили Каменец-Подольск, под угрозой артиллерийской бомбардировки потребовали от города уплатить большую контрибуцию. Обеспокоенный Иванов потребовал от Брусилова направить войска и выбить врага. Но Брусилов и Алексеев указали, что не надо разбрасывать силы — начнется операция, и австрийцы сами уйдут, чтобы их не отрезали от своих. На следующий день 8-я армия двинулась через р. Збруч, отбросила прикрывающую берег кавалерийскую дивизию противника. Приказ Брусилова гласил: «Поздравляю славные войска армии с переходом границы. Приказываю объяснить нижним чинам, что мы вступаем в Галицию, хотя и составную часть Австро-Венгрии, но это исконная русская земля, населенная, главным образом, русским же народом, для освобождения которого война ведется…»

Его предположения вполне оправдались. Едва узнав о форсировании Збруча, австрийцы сразу убрались из Каменец-Подольска, а контрибуцию вернули до копейки — ведь русские на их земле могли ответить тем же. Генерал фон Конрад рассчитывал, что Юго-Западный фронт сможет завершить мобилизацию только недели через две, и наступление стало для врага полной неожиданностью. С Балканского фронта спешно повернули в Галицию 2-ю армию. А навстречу Брусилову, чтобы задержать его на рубеже р. Серет, выслали 3 кавалерийских дивизии и несколько пехотных бригад. Но конница, продвигающаяся в авангарде 8-й армии, обнаружила врага и опрокинула одной атакой. Кого порубили, кого обратили в бегство и взяли г. Тарнополь.

Справа от Брусилова вступила в бой 3-я армия. Командовал ею генерал от инфантерии Николай Владимирович Рузский. Он успел повоевать на турецкой и японской, но славился в основном как теоретик, был одним из авторов новых уставов и наставлений. Войск у него было побольше, чем у Брусилова — 4 корпуса (215 тыс. человек и 685 орудий). Кавалерия Рузского с налета взяла приграничные города Лешнюв, Станиславчик, Броды. С ней схлестнулась венгерская конница, потеснила во встречных боях. Русских было приказано остановить на р. Стырь. Подтянулась австрийская пехота, бросилась в контратаки. Но казачьи батареи встретили их шрапнелью, наши командиры умело разместили пулеметы, поливавшие неприятеля фланговым огнем. Атаки захлебнулись. А русская 11-я кавдивизия форсировала Стырь в стороночке, южнее, вышла в тыл противнику и заставила его бежать. 3-я армия устремилась на Злочев и Каменку-Струмилово.

На северном участке дело пошло далеко не так гладко. Вот здесь-то австрийцы сумели использовать задержку в сосредоточении русских, как следует изготовились. Они первыми перешли границу, навстречу 4-й армии Зальца (3 корпуса — 109 тыс. бойцов при 426 орудиях) выдвинулась 1-я австрийская армия (228 тыс. человек и 468 орудий). Поблизости расположились группа Куммера (2 корпуса), германский корпус Войрша. 23 августа войска Зальца двинулись в южном направлении. Казалось, побеждали. Но перед ними находились лишь мелкие отряды и преднамеренно отступали. Австрийцы обманули Зальца, их группировка поджидала западнее. Когда русские подставили ей правый фланг, она нанесла мощный удар. Смяла боковое охранение и обрушилась на 14-й корпус. В жестоком сражении под Красником его разбили, он покатился прочь. В боевых порядках 4-й армии образовалась брешь в 25 км.

Австрийцы кинули в нее пехотный корпус и 3 кавдивизии. Нацеливались выйти в тылы Зальца, захватить г. Люблин с проходящей там железной дорогой, отрезать наши корпуса от коммуникаций. Неприятельское командование наметило и второй обход, более глубокий, от Кракова на Люблин заходила группа Куммера. 4-я армия смогла спастись только быстрым отступлением. Зальца за грубые ошибки сместили, на его место назначили 57-летнего Алексея Ермолаевича Эверта. В Маньчжурии он был начальником штаба у Куропаткина, командовал Иркутским округом, был наказным атаманом Забайкальского Казачьего Войска. Он был знаменит крайним педантизмом — например, перед началом операции высчитывал необходимое количество снарядов даже не до сотен а до единиц. В ситуации с 4-й армией его аккуратность и деловитость пришлись очень кстати. Эверт сумел восстановить управление войсками, наладить их боепитание. К армии прибывали новые соединения, не успевшие к началу наступления. 27 августа она заняла позиции южнее Люблина и все попытки австрийцев прорвать оборону успеха не имели. Атаковали, силились обойти, но ничего не получилось, напор сдержали.

Из-за 4-й армии попала в тяжелое положение и соседняя, 5-я. Ее возглавлял 64-летний генерал от кавалерии Павел Адамович Плеве. Это был удивительно скромный человек, но волевой, энергичный — и талантливый военачальник. Молодым офицером участвовал в турецкой войне, служил в строевых частях и штабах, а перед войной командовал Московским округом. У него было 4 корпуса (147 тыс. человек и 456 орудий), а ловушку ему готовила 4-я австрийская армия (250 тыс. человек и 462 орудия). На его участке местность была очень удобной для засад — леса, поймы рек. Противник расположился скрытно, разведка крупных сил не обнаружила.

5-я армия наступала слева от 4-й. Когда на войска Зальца напали австрийцы, Плеве получил приказ помочь ему. Повернул свои соединения, пошел на запад, и тут же, на марше, получил фланговый удар. Одна австрийская группировка вклинилась в стык между 4-й и 5-й армиями, чтобы не дать им соединиться, другая навалилась на арьергард Плеве, 35-ю пехотную и 7-ю кавалерийскую дивизии, отшвырнула их и прорвалась в русские тылы. Противник стал обтекать армию с двух сторон. Замышлялся такой же сценарий, как у Самсонова — оттеснить фланговые корпуса и окружить два центральных. Но здесь врагу противостояли другие начальники, и события развивались иначе.

26 августа австрийцы добились успеха на правом крыле 5-й армии, заставили отступить фланговый 25-й корпус, а 19-й попал в кольцо. Но Плеве произвел быстрый маневр — в тыл к неприятелям, окружавшим 19-й корпус, он вывел свой 5-й корпус. На врага понеслись в атаку сразу две донских казачьих дивизии, 1-я и 5-я. На пути лавины из 8 тыс. казаков оказалась 15-я австрийская дивизия. Ее почти полностью уничтожили, кольцо разомкнули. Но силы русских оказались стянуты к правому крылу, а 28 августа противник прорвался на левом, снова обходил. Плеве приказал отступить. Огрызаясь огнем и контратаками, 5-я армия отошла к г. Холму и сомкнулась в обороне с 4-й.

А между тем, австрийцам уже припекало на другом участке, в Галиции. Армии Рузского и Брусилова продвигались все глубже, приближались к Львову. Тылы северной неприятельской группировки, наступавшей на Люблин и Холм, тоже оказались под угрозой. Австрийское командование занервничало, принялось перетасовывать свои соединения. Против Плеве оставили лишь 2 корпуса и кавалерию, натиск на его части сразу ослабел. Другие 2 корпуса враг спешно выводил из боя и перебрасывал под Львов. Сюда начали прибывать и эшелоны 2-й австрийской армии из Сербии.

Львов, по сути, был крепостью, его окружали сильные форты. Брать его планировалось совместными силами двух армия, Брусилов с юга, Рузский с севера и востока. Но наше командование не знало, что крепость перед войной была упразднена, орудия с фортов сняты. Австрийцы рассчитывали отстоять Львов в полевом сражении на подступах к нему. Главный рубеж обороны готовили по притоку Днестра Гнилая Липа и по Бугу — от близко примыкает к верховьям Гнилой Липы, образуя с ней как бы одну линию. Чтобы получше оборудовать позиции неприятель решил задержать 8-ю армию чуть раньше, на р. Коропец. Бросил в атаку 2 дивизии. Задержать не получилось. 8-й корпус Радко-Дмитриева и 12-й Леша опрокинули врага во встречном бою и обратили в бегство. Захватили всю артиллерию, много пленных.

Но в это время армия Рузского натолкнулась на основную линию неприятельских позиций. А австрийцы хорошо умели их строить. Добросовестно окапывались, каждый солдат еще и носил в ранце 5–6 м колючей проволоки, чтобы быстро поставить заграждения. Русских остановили сильным огнем. Мало того, посыпались контратаки. Левофланговый 10-й корпус отбросили назад. Центральные, 9-й и 11-й удержались, но вынуждены были перейти к обороне. А на правом фланге 21-й корпус и 11-я кавдивизия завязали ожесточенные бои за г. Каменка-Струмилово. Противник наседал отчаянно, атака следовала за атакой. Несколько раз венгерская кавалерия прорывала боевые порядки, добиралась до русских батарей и начинала рубить прислугу. Но в бой бросались резервы, и прорвавшиеся сами гибли под русской шашками.

Иванов приказал Брусилову помочь соседям. Но Брусилов узнал от своих летчиков и о том, что значительные силы противника сосредоточены прямо перед ним, на Гнилой Липе. Он послал распоряжение 24-му корпусу Цурикова, догонявшему армию — ускорить движение и прикрыть южный фланг со стороны Галича. А остальным войскам поставил задачу совершить сложный фланговый маневр на север — сдвинуться вправо и примкнуть к 3-й армии. Сделать это требовалось быстро и ночью, а уже утром атаковать врага, 8-му и 12-му корпусам нажать в лоб, но Гнилую Липу не переходить. А 7-му, на правом фланге, форсировать ее, прорвать австрийские позиции и стараться обойти противостоящую группировку, чтобы не отступила в Львов и не укрылась в его фортах.

29 августа по берегам Гнилой Липы и Буга закипело общее сражение. Местность тут была крайне неудобной для наступления — кругом болота, речушки, а все мосты и гати простреливались. Особенно тяжело пришлось 8-му корпусу Радко-Дмитриева. 24-й, который должен был прикрыть его слева, все еще отставал. Этим воспользовались вражеские части, засевшие в г. Галиче. Совершили вылазку и стали прорываться в русский тыл. Радко-Дмитриев приказал своим дивизиям загнуть левый фланг, отбивал жестокие атаки с двух сторон. Но командир 24-го Цуриков догадался выслать вперед одну бригаду, она спешила ускоренными маршами, без привалов, и все-таки подоспела, с ходу вступила в бой и оттянула на себя части галичского гарнизона.

Тяжко было и 7-му корпусу на стыке с 3-й армией. Ему предстояло расчленить боевые порядки австрийцев, он нес в атаках большие потери, но продвигался еле-еле. По сотням, по десяткам метров буквально вгрызался в оборону врага. Лишь через 2 дня он пробился к Гнилой Липе и стал переправляться через нее. Но когда его соединения перешли через реку, возник разрыв между ними и 12-м корпусом. Противник это сразу заметил и бросил в брешь значительные силы — отрезать 7-й корпус от своих. Спасла положение 12-я кавалерийская дивизия Алексея Максимовича Каледина. Этот генерал, донской казак из Усть-Хоперской станицы, проявил себя решительным и умелым начальником. Сам, без приказа свыше, выдвинул полки наперерез прорвавшимся австрийцам. Спешенная конница залегла, развернулись дивизионные батареи. Раз за разом накатывались цепи неприятеля, их встречали огнем. Доходило до рукопашных. На некоторых участках отряды противника пробивались в русские тылы. На них Каледин бросал резервные эскадроны, врага давили и отбрасывали конными контратаками и продержались, пока подошла подмога, бригада пехоты.

Но уже сказывался прорыв 7-го корпуса. Он все глубже проникал в расположение австрийцев, и 1 сентября неприятель дрогнул, начал пятиться назад. Брусилов, угадав этот момент, приказал всем остальным войскам «наподдать». Его корпуса с новой силой навалились на противников, и они не выдержали. Отступление принимало все более беспорядочный характер, наши части по всему фронту форсировали Гнилую Липу и устремилась в преследование, захватывали пленных, пушки, обозы. А левофланговый 24-й корпус подступил к Галичу. Город был сильно укреплен, ощетинился тяжелыми орудиями. Но гарнизон, причинивший столько неприятностей своей вылазкой, растрепали в полевых боях. Когда рухнула оборона по Гнилой Липе, защитники Галича запаниковали, и его взяли одной атакой.

Левее Брусилова наступал Днестровский отряд Певлова из 2-й сводной казачьей дивизии и пехотной бригады. 2 сентября он с ходу захватил г. Станислав (Ивано-Франковск), и казаки ринулись в рейд по тылам противника на Калуш и Стрый. Австрийцы стали отступать и перед правым соседом Брусилова, 3-й армией, она двинулась к Львову. Авиаразведка доложила, что к Львовскому вокзалу стягивается масса войск, и набитые поезда отходят один за другим. Позже выяснилось, что прорыв 8-й армии оказался очень опасным для врага. Австрийское командование испугалось, что русские захватят железнодорожный узел и отрежут их войскам пути отхода, поэтому решило оставить Львов.

Для нашего командования это было неожиданным. 3 сентября Брусилов со штабными офицерами ехал к Рузскому на совещание. Одна из машин, в которой находились полковники Гейден и Яхонтов, отстала и сбилась с дороги. Офицеры увидели, что от Львова идут крестьяне, местные русины (так называли западных украинцев). Поинтересовались: «А что, много там войска?» Им ответили: «Нема никого, все утекли». Гейден и Яхонтов сперва не поверили, но заинтересовались. Уж очень соблазнительной показалась возможность блеснуть с истинным офицерским шиком. Поехали в Львов. У предместий обогнали свои передовые части и направились к центру города. Солдат противника и впрямь не было. Полковники не отказали себе в удовольствии позавтракать в лучшей гостинице Жоржа, купили знаменитых львовских конфет и поехали обратно — докладывать.

С юга в город вступила дивизия Каледина, с севера части 3-й армии — 9-й корпус Щербачева. Его полки стали занимать пустые форты, и Рузский, узнав об этом, был очень озадачен. Приказал Щербачеву соблюдать сугубую осторожность: не приготовил ли враг какой-нибудь ловушки? Но ловушек не обнаружилось. Сражение было выиграно. Рузский за эту победу был произведен в генерал-адъютанты, его и Иванова наградили орденом Св. Георгия III степени, Брусилова — IV степени.

Из тюрем и лагерей в Галиции были освобождены десятки тысяч интернированных русских и местных жителей, арестованных за «русофильство» (часто всего лишь за неосторожное слово). Встречали наших воинов по-разному. Русины — с искренней радостью. Они в большинстве православными и даже говорили тогда на другом языке. Офицеры с удивлением отмечали, что язык русин гораздо ближе к великорусскому, чем украинский (что не удивительно — в Поднепровье славяне смешивались с тюркскими народами, а в Прикарпатье сохранялось наречие Киевской Руси). Простые галичане воспринимали приход русских как «своих». Дружески были настроены и поляки. А враждебную позицию заняли униатская церковь, немцы, евреи. Но стрельбы в спину и перерезания телефонных проводов, как в Пруссии, здесь не было — не осмеливались.

Русские власти отнеслись лояльно ко всем категориям населения. Была создана гражданская администрация во главе с генерал-губернатором Галиции графом Бобринским, взялась за налаживание нормальной жизни края. Никаких контрибуций на взятые города не накладывалось, репрессий не было. Свободно дозволялось униатское и иудейское богослужение. Запрещались лишь антироссийские акции и призывы к ним. А для поляков великий князь Николай Николаевич издал воззвание, обещал после войны объединить русскую, австрийскую и германскую части Польши и предоставить ей автономию, поляки это восприняли с восторгом.

Первые сражения преподнесли и неприятные сюрпризы. По сравнению с прошлыми войнами, оружие значительно усовершенствовалось, и потери оказались гораздо больше, чем можно было ожидать. Медицинские структуры не справлялись с наплывом раненых. Военное ведомство и Красный Крест действовали не согласованно между собой. Тысячи раненых копились в лазаретах и на станциях — наспех перевязанные, без подстилок, на голой земле. Тревожные доклады об этом безобразии посыпались из всех армий, корпусов. Верховный Главнокомандующий тотчас предпринял решительные меры. Начальник санитарно-эвакуационной части Евдокимов, не отреагировавший вовремя на сигналы, был снят. На его место назначили принца Александра Петровича Ольденбургского, предоставив ему диктаторские права по отношению к любым, военным и гражданским службам. Он энергично взялся наводить порядок.

К помощи раненым подключились императрица Александра Федоровна, члены царствующей фамилии, на свои средства снаряжали санитарные поезда, создавали госпитали. А в Москве был создан Всероссийский Земский Союз помощи больным и раненым — на эти цели земцы собрали 600 тыс. руб. Набирали медперсонал, оборудовали дополнительные медицинские учреждения, транспорт. Для тех же задач возник Всероссийский Союз Городов, обе организации объединились в Союз Земств и Городов (Земгор) под председательством князя Г. Е. Львова. Царь с благодарностью принял инициативу общественности. Министерство внутренних дел предписало губернаторам оказывать содействие работе Земгору, он начал создавать фронтовые и губернские комитеты. Ситуация с пострадавшими воинами быстро выправилась.

Бои выявили и серьезное преимущество врага в тяжелой артиллерии. Но в России крупнокалиберные орудия не производились, их закупали за границей. Чтобы срочно подкрепить войска, стали снимать и отправлять на фронт орудия береговой обороны калибра 152 и 254 мм. Кроме того, нехватку крупных калибров придумали компенсировать, применять массированно обычные полевые орудия. В русской армии впервые начали формировать артиллерийские бригады, мощные соединения из 8 батарей по 8 орудий.

17. Марна

Во Франции германские войска, гоня противника, развернулись для решающего удара. Подступили к Вердену, заняли брошенный без боя Лилль, вышли к лучшей французской крепости Мобеж. Возле нее оставили один корпус, он стал ждать осадную артиллерию. 1-я армия Клюка должна была совершить глубокий обход — двигаясь от бельгийской границы, пройти мимо Парижа с запада и лишь после этого развернуться, окружая французскую столицу и выходя в тылы всему фронту. 2-я и 3-я нацеливались прямо на Париж. 4-я, 5-я и 6-я наступали восточнее, 7-я прикрывала их фланг. 24 августа 6-я и 7-я армии под общим командованием Руппрехта нанесли новый удар, обрушили на французов огонь 400 орудий. Но здесь французские части держались стойко, их поддерживала артиллерия пограничных крепостей, а солдаты наконец-то начали окапываться, это сразу упрочило оборону. Положение в Лотарингии несколько стабилизировалось, и Жоффр получил возможность снимать отсюда войска.

Лотарингскую армию которую он начал было собирать на этом крыле, срочно перевозили под Амьен, на ее основе создавалась новая 6-я армия Монури. С других участков выдернули 6 дивизий, они составили армию Фоша, в неразберихе она получила 9-й номер, хотя 7-й и 8-й у французов не было. Но на перевозки и перегруппировки требовалось время. Чтобы выиграть его, Жоффр задумал задержать врага контрударом на р. Сомма, у Сен-Кантена. Пусть 5-я армия Ларензака и англичане с двух сторон зажмут углубившуюся на юг 2-ю немецкую армию Бюлова, а потом изготовится 6-я армия, врежется во фланг группировки фон Клюка.

Но уже и сорганизовать контрудар было трудно. Ларензак протестовал, хотел отступать дальше. Жоффр сам приехал к нему и устроил скандал, угрожая судом. А англичане наотрез отказались атаковать. Их главнокомандующий Френч впал в панику, писал в Лондон, настаивал на эвакуации. Из Англии прислали подкрепление, 1,5 дивизии, но он счел их лишней обузой, придется больше войск грузить на корабли. Его штаб бежал далеко впереди своих частей. Два британских корпуса, Хейга и Смит-Дорриена, потеряли друг друга, отступали как придется.

Корпус Хейга наткнулся на 2 заблудившихся германских полка и просил помощи, уверял, что «положение очень критическое». Получив это донесение, начальник британского штаба Мерэй упал в обморок, а Френч решил, будто это обход, приказал спасаться. А Смит-Дорриен случайно встретил у Ле-Като всю 1-ю германскую армию Клюка — и вступил в бой. Но и Клюка его дерзость сбила с толку. Он счел, что перед ним вся британская армия. Вместо того, чтобы прихлопнуть корпус одним махом, начал маневрировать, послал свои силы в глубокий обход. Тем временем Смит-Дорриен получил от Френча разъяснение положения, а которое он попал. Еле-еле выбрались из ловушки, бросили 38 орудий. Приказ об отходе не смогли довести до всех частей, они погибали, потери англичан достигли 15 тыс. человек. После этого отступление британцев стало вообще беспорядочным. Многие подразделения отстали от своих полков, перемешались на дорогах с французами. В Сен-Кантене 2 батальона побросали оружие и настроились ждать немцев — сдаваться. Командиры чрезвычайными усилиями уломали их не сражаться, а хотя бы идти дальше.

Во французском правительстве паника усугубилась раздорами и склоками. Министры обвиняли во всех бедах Жоффра, требовали сместить его. Для спасения страны всплыла вдруг кандидатура престарелого генерала Галлиени — когда-то Жоффр был его подчиненным. Ссоры в верхах и перемены в командовании грозили полной катастрофой, и президент Пуанкаре отправил кабинет в отставку. А Галлиени был назначен военным губернатором Парижа. Но укреплять город было поздно и бессмысленно, германская осадная артиллерия уже показала свои способности. Защищать Париж надо было на дальних подступах, а Жоффр не давал Галлиени войск. Заявлял: «Да какое значение имеет Париж! Потеря Парижа еще не означает конца борьбы». После долгих споров сошлись на том, что в подчинение Галлиени перейдут какие-то войска, если им придется отступить в Парижский укрепрайон.

Помочь союзникам пытались бельгийцы. Их армия предпринимала вылазки из Антверпена, но германский 3-й резервный корпус загонял ее обратно. А Англия 27 августа высадила 3 батальона морской пехоты в Остенде. Предполагалось, что сюда отойдет 30-тысячный гарнизон крепости Намюр, можно будет создать фланговую группировку, которая отвлечет на себя часть немцев. Но те, кто вырвался из Намюра, разбредались в разные стороны. В Остенде собралось всего 6 тыс. бельгийцев, совершенно деморализованных и мечтающих только об эвакуации. Через 3 дня десант отправили назад в Англию.

В эти критические дни уже сказывалось влияние русского фронта. Вместо того, чтобы наращивать ударную группировку, сотни эшелонов с германскими соединениями тянулись на восток. Но французы этого еще не почувствовали. Их 5-я армия под личным руководством Жоффра нанесла контрудар у Сен-Кантена. Не тут-то было! 2-я германская армия знала о приготовлениях и ждала ее. Опрокинула шквальным огнем и сама ринулась вперед. Французы побежали, на мостах через Уазу отступающие полки давились в пробках. Генералы метались в хаосе, стараясь остановить их, и все же повернули подчиненных на немцев. Генерал д'Эспере повел корпус в атаку с оркестром, под музыку. Французов исхлестало пулями и снарядами, но врага они отбросили и погнали.

Вторжение германских войск во Францию

Рядом находился британский корпус Хейга, он готов был помочь, противник неосторожно повернулся к нему открытым флангом. Но Френч запретил ему ввязываться в бой, велел отступать дальше. А в это же время 4-я и 3-я немецкие армии проломили французскую оборону на Маасе. Получилось, что под Сен-Кантеном контратакующие войска побеждали, продвигались на север, а справа и слева от них неприятель маршировал на юг. Чтобы не попасть в мешок, 5-й армии Ларензака тоже было приказано отступать.

А 6-я армия Монури так и не успела подготовиться к контрнаступлению. Она представляла собой «сборную солянку» из надерганных отовсюду дивизий и бригад, на нее вышли 2 корпуса из войск фон Клюка и смели ее первым же натиском. Она даже не смогла оказать серьезного сопротивления, разбитые части покатились к Парижу. Французский фронт стал распадаться. Немцы казались неудержимыми. За неделю в их руки попало 70 городов и территория, где проживало 1/6 населения Франции. Армия фон Клюка, вступив в Шантильи, оказалась в 40 км от Парижа, а ее кавалерийские разъезды в 30 км.

Напуганные известиями о германских зверствах, дороги запрудили массы беженцев. Вперемешку с гражданскими толпами, бесконечными обозами, шагали воинские части. Многие уже и сами не знали, куда они идут. Солдаты по 5 дней не видели горячей пищи, множились панические слухи. Банды дезертиров грабили деревни. Англичане бросили фронт. Френч жаждал лишь одного, поскорее убраться домой. Распорядился держаться «на значительном расстоянии от противника» и выбросить из обозов «все боеприпасы и другие предметы, не являющиеся абсолютно необходимыми». Его приказы усилили переполох. Из фургонов летели на дорогу ящики со снарядами и патронами, солдаты грузились сами, чтобы удирать быстрее.

Встревоженный военный министр Франции Мильеран упросил британского коллегу Китченера о совместном совещании и с большим трудом добился решения, чтобы англичане хотя бы отступали не на запад, к ближайшим портам, а к Парижу, вместе с французскими войсками. Штаб Жоффра тоже несколько раз перебазировался южнее. Но верховный главнокомандующий восстанавливал порядок жесточайшими мерами. Выставлялись патрули. Дезертиров, мародеров, паникеров расстреливали на месте без всякого суда. Под горячую руку гибли и невиновные, просто поддавшиеся страху. Современники вспоминали, что вдоль дорог тут и там валялись трупы солдат с запиской на груди — «предатель». Один командир роты собственноручно застрелил двух командиров взводов за «пораженчество». А Жоффр за «утрату боевого духа» поснимал с должностей 2 командармов, командиров 10 корпусов и 39 дивизий. Заменял их теми, кого считал более решительными. И его железная воля, суровейшие расправы, в самом деле смогли уберечь войска от разложения.

А немцы считали, что противник уже окончательно разгромлен. Безудержно гнали вперед, чтобы выдержать график «блицкрига». Но сам план Шлиффена начинал давать сбои. Ударная группировка была ослаблена. 2,5 корпуса направили в Россию, 2 осталось в Бельгии против Антверпена и для поддержания порядка, 1 осаждал Мобеж, несколько соединений — крепость Живе. Да и в боях германцы несли серьезные потери. Изначальная плотность боевых порядков снизилась вдвое. Между армиями стали возникать разрывы. А резервов не было, приходилось маневрировать одними и теми же частями, гоняя их туда-сюда. Войска проходили по 30–40 км в день, были страшно измучены. То, что хорошо получалось на карте и на маневрах, в реальных условиях оказывалось на пределе человеческих возможностей.

Французы при отступлении портили железные дороги, телефонные и телеграфные линии. Быстро протянуть телефонную связь на дальние расстояния было невозможно, радиостанции были еще ненадежными. Армии теряли контакты между собой. Ставка в течение 1–2 суток не имела сведений о той или иной армии. Повозки застревали в пробках у взорванных мостов, а несколько десятков автомашин, с которыми немцы начали войну, сломались еще в Бельгии. Отстала тяжелая артиллерия, начались перебои с боеприпасами, некоторые части для облегчения бросали лопаты и кирки — зачем их тащить, если французы уже не боеспособны?

Отстали обозы, кухни, солдаты шли голодными. Дать им время найти и приготовить еду было нельзя: сорвется жесткий график. Единственной пищей становились сырая капуста или свекла, добытые у дороги. Набивали живот сорванными фруктами, страдали поносом. Лошадей выпускали пастись на ближайшие поля. А усталость и голод снижали скорость. Время отнимали и обходы, задержки. Его наверстывали за счет отдыха. На ночлег колонны укладывали прямо вдоль дорог — по команде «подъем» сразу шагать дальше. На привалах люди падали и вырубались на голой земле. Бывало, что и на марше шли с закрытыми глазами, а чтобы не заснуть, пели песни. 2-я и 3-я армии двигались через Шампань, солдаты разбивали винные погреба и напивались, а офицеры им не мешали, только этим поддерживались силы. Взбадривали себя и кличем «Nach Paris!» Еще чуть-чуть, и французская столица будет наша…

1-я армия фон Клюка, раздавив слабую 6-ю французскую армию, вырвались далеко вперед. А 2-я фон Бюлова отстала, отражая контрудар у Сен-Кантена, просила соседа помочь. 30 августа в Компьене войска Клюка нашли груды имущества, шинелей, боеприпасов, брошенных англичанами. Это еще раз доказывало: противник совершенно ошалел и бежит сломя голову. Поэтому Клюку пришла идея изменить план. Не совершать дальнейший марш на юг, не обходить Париж, зачем топать лишние 100 км? Повернуть на восток перед Парижем, выйти во фланг и тыл французским армиям, которые противостоят Бюлову и Хаузену. Окружить их и уничтожить. Правда, при этом оставались за линией окружения 6-я армия и англичане, но их уже не брали в расчет. Мольтке одобрил идею Клюка. Она позволяла сузить фронт, ликвидировать опасные разрывы между армиями. 1-я германская армия начала разворот влево.

Эпицентр боевых действий смещался в бассейн р. Сены и ее притоков. Ниже Парижа в эту реку впадает с правой стороны Уаза. Ее притоком является Эна, она образует естественный рубеж на дальних подступах к французской столице. А чуть выше Парижа в Сену впадает Марна. Она течет между Эной и Парижем, получается как бы промежуточный рубеж. Войска Клюка, перейдя Уазу, двинулись к Марне — вдогонку за англичанами, отступавшими на восток.

А Жоффр уже готов был пожертвовать Парижем. Он полагал, что с военной точки зрения это всего лишь «географическое понятие», и ни к чему разбрасывать войска на оборону. 1 сентября издал приказ армиям об отходе за Сену. Немцы рано или поздно должны выдохнуться, растянут силы, а французы передохнут за широкой рекой, придут в себя и через недельку перейдут в новое наступление. Ну а правительство Франции дошло до того, что слало в Россию вообще фантастические просьбы — срочно прислать через Архангельск прислать аж 4 корпуса.

Информация об этом просочились в народ, по Франции и Англии поползли слухи, будто уже приехали 500 тыс. казаков. Находилось множество людей, которые «сами их видели». Дескать, они стояли на перроне на такой-то станции и сбивали снег с сапог (в августе). Но верили! А подробности насчет снега казались еще более убедительными. Один британский офицер, «лично видевший» казаков, описывал, что они одеты в «длинные ярко расшитые шинели и большие меховые шапки, с луками и стрелами вместо винтовок». Но на самом-то деле «казаков» не было, а германские самолеты начали бомбежки Парижа — всего по 2–3 бомбы в день, чтобы вызвать панику. Горожане хлынули на юг. Тайно, среди ночи, уехало и правительство. В русском и британском посольствах жгли документы. Многие политики и общественники взывали, что надо объявить Париж «открытым городом», спасти культурные и архитектурные ценности. То бишь, попросту говоря, сдать без боя.

Но генерал Галлиени готовился драться. Возводились баррикады, рылись траншеи, «волчьи ямы» с кольями против кавалерии, сносились здания, закрывающие сектора обстрела. Был реквизирован транспорт, на случай осады завозили скот — его пасли в Булонском лесу. На строительство укреплений Галлиени мобилизовал всех жителей пригородов, «даже самых старых и немощных». Нет, когда речь шла о защите государства, «свободная» Франция не церемонилась со своими гражданами. Было объявлено осадное положение, и парижская полиция произвела капитальную «чистку» тюрем и города. Бандитов, воров и прочих преступников выгребали из камер, вывозили в Венсеннский лес и расстреливали. Ставили под дула винтовок и мужчин, и женщин, осужденных на разные сроки, только что пойманных.

У Галлиени наконец-то появились войска — к нему отступила растрепанная 6-я армия, прибыли морская бригада, дивизия зуавов (африканских стрелков). Но генерал понимал, что этого слишком мало. В возможность остановить немцев на Сене он не верил. Предсказывал, что армии, набрав инерцию отступления, не сумеют закрепиться на водном рубеже, будут легко сбиты и покатятся дальше. Он готовился не выстоять, а с честью погибнуть, и был убежден, что погибнет. Мосты и прочие важные объекты в Париже готовились к взрыву — указывалось, если враг ворвется в столицу, он должен «найти лишь пустоту».

Но стали вдруг поступать донесения, что германские авангарды повернули на восток. У убитого неприятельского офицера даже нашли карту с точными маршрутами корпусов армии Клюка. И в это… не поверили. Казалось просто невероятным, что немцы, находясь рядом с Парижем, поворачивают, чтобы пройти мимо. Однако 3 сентября авиаразведка подтвердила, армия Клюка движется на восток, подставив Парижу фланг… Галлиени загорелся. Во французской армии не допускалось ни малейшей инициативы без разрешения верховного главнокомандующего, да и сил у генерала не хватало. Он отдал предварительные распоряжения 6-й армии Монури готовиться к атаке, а сам ринулся уговаривать начальство.

Даже связаться с Жоффром, и то было непросто. Он был настолько консервативен, что не терпел телефонов, принципиально не брал трубку и поручал разговоры мелким сошкам. Галлиени кое-как переупрямил бывшего подчиненного, со скрипом добился разговора с ним, растолковал выгоднейшую ситуацию. Жоффр тоже воспрянул, операцию назначили на 6 сентября. Тем не менее, она висела на волоске. Наличных войск в районе Парижа хватало лишь в том случае, если получится привлечь англичан, иначе некем было закрыть брешь в боевых порядках. Но никто не знал, где находится Френч. А когда отыскали, он отказался, приказал своим корпусам продолжать отступление. Уже 5 сентября вместо организации контрудара Жоффру пришлось бросить все дела и на ехать машине за 180 км в Мелен, в английский штаб.

Тащился с черепашьей скоростью, стоял в пробках в потоке беженцев. Френча он застал чудом — тот уже упаковал чемоданы, чтобы перебираться еще дальше. Произошла безобразная сцена. Жоффр стучал кулаком по столу, кричал: «Господин маршал, вы рискуете честью Англии!» Лишь после этого Френч расплакался и сказал «да». Но его соединения ушли слишком далеко, могли возвратиться на фронт только через несколько дней. Вечером Жофр подписал приказ о наступлении. Главный удар наносили 5-я, 6-я и британская армии, вспомогательные — 9-я и 3-я. Приказ был жестким: «Если случится, что какое-нибудь подразделение не сможет продвигаться вперед, оно должно любой ценой удержать свои позиции и скорее погибнуть, чем отступить». В этот же день, 5 сентября, Англия, Франция и Россия подписали договор не заключать сепаратного мира, как бы трудно не приходилось кому-то из них.

Между тем, разгорелось ожесточенное сражение на восточном фланге, в Лотарингии. Французы сняли отсюда 2 корпуса для подкрепления других направлений, и Руппрехт с 6-й и 7-й германской армиями снова полез вперед, французский командующий Кастельно просил разрешения отступить. Немцы побеждали и на центральном участке фронта, взяли Реймс. К Парижу приблизилась уже не только 1-я армия Клюка, с севера навстречу ей надвигались 2-я Бюлова и 3-я Хаузена. Но в германской ставке успели разобраться — доклады о полном разложении и паническом бегстве французов преувеличены, они еще могут сражаться. Мольтке изменил задачу Клюку. Приказал защитить фланг со стороны Парижа и Марну не переходить, остановиться и ждать армию Бюлова, пристроиться к ней.

Для прикрытия со стороны Парижа Клюк выдвинул 4-й резервный корпус и кавдивизию. Но спасающиеся англичане выбросили взрывчатку, не уничтожили за собой мосты через Марну. Как было не воспользоваться? Остановиться на 2 дня — противник опомнится, займет оборону. Клюк двинул свои силы на левый берег Марны. Доложил, что сейчас важно гнать неприятеля, не давая передышки. Тем временем, немецкая авиаразведка засекла перевозки французских войск. Мольтке сделал правильный вывод, готовится контрудар. Вечером 4 сентября из ставки полетела новая директива. Указывалось на угрозу контрнаступления, 1-й и 2-й армиям предписывалось развернуться фронтом на Париж и отбить его, 3-й двигаться им на поддержку.

Эта директива чуть-чуть запоздала. Клюк получил ее по радио утром 5 сентября. 4 его корпуса уже были за Марной, шагали на восток, растянувшись на 50 км. Разворачивать их сразу же, чтобы уставшие солдаты шли тот же путь назад, командующий не стал. А вечером передовые части 6-й французской армии, выдвигаясь на исходные рубежи, нарвались на немцев. Завязались беспорядочные потасовки. Ночью Клюк принялся возвращать ушедшие корпуса. Но его приказам еще нужно было догнать соединения, им еще нужно было дошагать обратно…

6 сентября загрохотало по всему фронту. Вступили в бой все французские армии. Сам по себе фланговый удар 6-й армии Монури не принес успеха. Один лишь германский 4-й резервный корпус, оставленный на правом берегу Марны для прикрытия, отбросил ее. А дальше стали прибывать части 2-го германского корпуса, он ушел ближе всех и вернулся раньше. Уже наоборот, на Монури сыпались атаки, он с трудом сдерживал их. Теперь немцы нацелились охватить французскую группировку с флангов и раздавить ее. Клюк сосредоточил усилия на западном крыле, против Монури. А с другой стороны готовились проломить фронт 2-я и 3-я германские армии. На Сен-Гондских болотах они столкнулись с 9-й армией Фоша.

Эта армия, как и 6-я, представляла собой смесь разрозненных и уже битых дивизий. Но Фош был настроен весьма решительно, никакой обороны не строил и об окопах даже не вспоминал, отбивался яростными контратаками и артогнем. Местность тут была открытая, равнинная, и возникали жуткие поля, заваленные мертвецами в несколько слоев. Немцы наступали плотными строями, французская артиллерия накрыла их мелинитовыми снарядами, и они полегли, как шли, взводами и ротами. Но телефонов на французских батареях не было, орудия били по заранее выставленному прицелу. Когда тех же рубежей достигла своя контратакующая пехота, ее накрыл следующий шквал снарядов. И тоже полегли, как бежали, взводами и ротами. Единственным укрытием от огня были придорожные канавы, солдаты набивались туда впритирку, и при попадании снаряда канавы превращались в братские могилы.

Сражения кипели и на других участках. У Витри-ле-Франсе схлестнулись во встречных атаках 4-я французская и 4-я германская армии. Ни та, ни другая одолеть не смогли. Под Верденом 5-я германская армия навалилась на 3-ю французскую. Но ее командующий Саррайль умело маневрировал силами, гарнизон Вердена совершал вылазки, и противника остановили. А армии Руппрехта продолжали атаки в Лотарингии, они постепенно выдыхались, опрокинуть французов немцы не смогли.

7 сентября настал критический момент. К двум корпусам Клюка, дравшимся против 6-й армии, подошел еще один. Войска Монури были разбиты, он молил о подкреплениях. В Париж в этот день прибыла Марокканская дивизия. Чтобы она успела спасти положение, Галлиени мобилизовал парижские такси. 600 машин совершили по 2 рейса и перебросили бригаду, она с ходу кинулась в штыковые и отразили немцев. Повыбитую армию Фоша противник тоже смял и обходил. Возле Фер-Шампенуаза германские части Хаузена вклинились между ней и 4-й. Фош лично поднял остатки дивизий в общую атаку и последними силами сдержал прорыв.

8 этот же день пала крепость Мобеж. Гарнизон был деморализован бомбардировкой и капитулировал. Немцам досталось 450 орудий и 33 тыс. пленных. Но главным выигрышем они считали другое — освободился 7-й резервный корпус. Германское командование писало, что это «весьма кстати. Сейчас и один корпус имеет уже значение». Мольтке понимал, что в сложившейся ситуации даже ничтожный перевес может сыграть решающую роль, начал снимать войска из Лотарингии, хотя добираться до Марны и Фер-Шампенуаза им было слишком далеко.

Французам и без того приходилось худо. Поредевшая армия Монури едва отбилась от трех корпусов Клюка, а к ним подходили еще два. От армии Фоша мало что осталось. Но сказалась именно нехватка сил у немцев. Когда Клюк послал свои корпуса на восток, они «сдвинули» в том же направлении 2-ю германскую армию. Теперь эти корпуса возвращались, и между двумя армиями возник разрыв в 35–40 км. Фон Бюлову было нечем закрыть его, он направил сюда только конницу. А 8 сентября на фронт наконец-то вернулись англичане. Вместе с частями французской 5-й армии они вошли на оголившийся участок. Перед тремя британскими корпусами была лишь кавалерийская завеса. Они вполне могли устроить неприятелю серьезный разгром, ударить по тылам Клюка или во фланг Бюлову. Британцы о такой возможности не задумались. Они продвигались чрезвычайно осторожно, с оглядкой на соседей, при каждом мелком обстреле сразу же останавливались, занимали оборону. Но само их углубление в стык между армиями разрезало германские боевые порядки.

9 сентября Клюк собрал уже все свои корпуса и обрушил на армию Монури. Готов был добить ее, а тем самым сокрушить весь левый фланг французского фронта. 6-я армия погибала, пятилась, оставляя позиции. Но в это же время фон Бюлов узнал, что англичане и 5-я французская армия далеко проникли в расположение немцев, обходят его с фланга. Он приказал своим войскам отступить. Его соседям, Клюку и Хаузену, тоже пришлось скомандовать отход. Три германские армии стали откатываться на север. Они были измотаны до крайности, повыбиты, держались неимоверным напряжением — и отступление надломило их. Было много случаев, когда немцев брали в плен спящими. Упав где придется, они спали так крепко, что французы, находя их, не могли разбудить.

Французской армии победа тоже обошлась дорого. С начала войны она потеряла 300 тыс. человек убитыми, раненными и пленными. А после битвы на Марне была в таком состоянии, что не могла наладить преследование. Но Франция была спасена. Хотя спас ее героизм не только своих солдат и офицеров. Ее спасли и русские. Тирпиц писал: «Осенью 1914 г. в главной квартире держались того мнения, что война с Францией была бы выиграна, если бы мы располагали еще двумя корпусами». Теми самыми, которые немцы вынуждены были перебросить на Восток.

Это признавали и французы. Начальник их разведки генерал Дюпон в своей книге «Германское высшее командование в 1914 г.», вышедшей с предисловием Жоффра, писал: «Воздадим должное нашим союзникам — наша победа достигнута за счет их поражения… Два корпуса сняты с французского фронта… Гвардейский резервный отнимают от армии фон Бюлова, а 11-й армейский корпус от армии фон Хаузена. Их сопровождает 8-я кавалерийская дивизия… Представьте себе, что Гвардейский резервный корпус находился на своем месте 7 сентября между Бюловом и Клюком, а 11-й армейский корпус с 8-й кавдивизией оставался в армии Хаузена у Фер-Шампенуаза. Какие последствия!..». Генерал Ниссель отмечал: «Всем нам отлично известно, насколько критическим было тогда наше положение. Несомненно, что уменьшение германских армий на 2 корпуса и 2 дивизии, к чему немцы были вынуждены, явилось той тяжестью, которая по воле судьбы склонила чашу весов на нашу сторону». А маршал Фош делал вывод: «Если Франция не была стерта с лица Европы, то этим прежде всего мы обязаны России».

Правда, отправленные в Пруссию войска не успели к сражению. Благодаря ошибкам Жилинского и Самсонова Гинденбург сумел разгромить 2-ю русскую армию еще до их подхода. Германские генералы потом сокрушались — эх, зачем же сняли два с лишним корпуса! На востоке и без них бы обошлись. Но при этом деликатно «забывали»: кроме 2-й, была и 1-я русская армия, она наступала и одерживала победы. Да и 2-я очень быстро восстановила боеспособность, и Гинденбург никак не смог бы их остановить без значительных подкреплений.

18. Эна

7 сентября 5-я и 6-я австрийские армии под командованием генерала Потиорека начали второе наступление против Сербии. Но они встретили стойкую оборону, а все резервы Австро-Венгрия направляла в Галицию. Операция вылилась в тяжелые бои без каких-либо результатов. Отстоять Сербию помогали и русские. Моряки Дунайской флотилии доставляли в Белград оружие, боеприпасы, продовольствие. В составе сербской армии воевал батальон русских добровольцев, в основном, из студентов, прибыло несколько русских госпиталей.

На морях в это время во весь голос заявило о себе новое оружие — подводные лодки. 5 сентября немецкая субмарина U-21 впервые потопила боевой корабль — английский легкий крейсер «Патфайндер». 13 сентября британцы расквитались, их подлодка Е-9 отправила на дно германский легкий крейсер «Хель». 14 сентября немецкие подводники уничтожили несколько русских транспортных судов возле устья Финского залива. А 22 сентября английские броненосные крейсера «Абукир», «Хог» и «Кресси» несли дозорную службу между устьем Темзы и голландским берегом. Ходили на малой скорости без каких-либо мер предосторожности. Лейтенант Веддиген на субмарине U-9 (причем устаревшей конструкции) подобрался вплотную и расстрелял их торпедами. Погибли сразу 3 корабля, 4 тыс. моряков! Это было полной неожиданностью как для британского, так и для германского командования. Рухнули все прежние теории морской войны…

На Западном фронте французы и англичане не сумели развить свой успех. Отступающим немцам еще целую неделю не удавалось закрыть разрыв между 1-й и 2-й армиями. Но их противники были измучены, дивизии поредели. Гнаться и расчленить германский фронт им оказалось не по плечу. Шли следом потихонечку, немцы оторвались от них и заняли оборону по рекам Эна и Вель. Французские и британская армии настигли их 13 сентября, начали атаки. Три дня гремели ожесточенные лобовые столкновения, снова ручьями лилась кровь. Наконец, обе стороны выдохлись и стали зарываться в землю. В немецких ротах осталось по 50 человек вместо 300, не хватало боеприпасов. У французов и англичан дело было не лучше.

После сражений на Марне и Эне фронт сдвинулся к востоку, пространство в 200 км между позициями на Эне и морем осталось никем не занятым. Французское командование задумало обойти с запада открытый фланг неприятеля. Бросило на участок р. Уаза кавалерийский корпус и несколько пехотных соединений. Но и у немцев возникла такая же идея, обойти фланг французов, сюда уже двигались пехотный корпус и кавалерия. 16 сентября произошел встречный бой. Он длился 2 дня, атаковали, контратаковали, измочалили друг друга и принялись закрепляться на достигнутых рубежах.

Французы принялись сколачивать новую группировку, еще раз обойти фланг. Немцы занимались тем же самым. Опять грянул встречный бой и завершился «вничью». Эти операции получили название «бег к морю». Французское и германское командование снимали войска с пассивных участков, перебрасывали на западный фланг, они сталкивались в жарких схватках и, обессиленные, переходили к обороне. А командование уже готовило новый «скачок». Как немцы, так и французы спешили, кидали в бой небольшие контингенты, и победить не могли.

Из горького опыта боев всем державам пришлось делать выводы. Англичане теперь ломали головы над средствами противолодочной обороны. Французы учились окапываться. Переодевали свою армию в защитную форму, тускло-голубую. Наверстывали и отставание в тяжелой артиллерии. Причем делали это… за счет России. Министерство Сухомлинова для собственной военной программы разместило заказы на французских заводах, и союзники прибрали к рукам готовые орудия.

Переучивались и немцы. Увеличили интервалы в атакующих цепях, перенимали у русских движение перебежками, а у австрийцев — науку обороны. Вместо отдельных окопов стали рыть траншеи, выставлять ограждения из колючей проволоки, строить не одну, а несколько позиций. Марна, тяжелые бои в Пруссии, поражения австрийцев, похоронили все германские расчеты на «веселую и освежающую войну». Потери оказались неожиданно огромными. Замаячила угроза затяжной войны, которая потребует от армии и народа еще больших жертв. Чтобы оправдать провал обещанных блестящих перспектив, нужны были козлы отпущения. Им стал Мольтке. Его отправили в отставку, а начальником штаба кайзера назначили бывшего военного министра, энергичного Фалькенгайна.

Он разработал новый план войны. На Востоке отказаться от обороны, вместе с австрийцами нанести сокрушающий удар русским. А на Западе выиграть «бег к морю», занять порты на севере Франции, пресечь перевозки из Британии, и разместить в этих портах базы субмарин и миноносцев, напустить их на англичан. Прорвать фронт предполагалось в двух местах, на приморском фланге и под Верденом — подвезти «Толстые Берты», крепость падет, и во фронте образуется дыра. Фалькенгайн выискивал дополнительные силы. Объявил внеочередной призыв новобранцев, подлежавших мобилизации лишь в следующем году. Отменил льготы и отсрочки ряду категорий резервистов. Набирались добровольцы, и не только в Германии. В армию вступали многие шведские офицеры, зараженные пагнерманизмом, приезжали американские немцы. Социалист Ю. Пилсудский создавал польские легионы. Сформировали 6 новых корпусов.

Но после того, как развеялись радужные иллюзии, требовалось каким-то образом поднять «дух нации». Дать стране не только козлов отпущения, а «героев». Германская армия одержала единственную «чистую» победу, над армией Самсонова. Через 3 недели после сражения в Пруссии о нем вдруг снова заговорили. Вспомнили, что неподалеку от места боев расположена деревня Танненберг, возле которой в 1410 г. «славяне», поляки, литовцы и русские, разгромили крестоносцев (у нас эта битва называется Грюнвальдской, а у немцев — битвой при Танненберге). Победу 1914 г. окрестили так же: «битва при Танненберге». Вот, мол, рассчитались за поражение предков! Германская пресса подняла шумиху, объявляя «Танненберг» величайшей победой в истории всех войн и народов «новыми Каннами». По городам вывешивали флаги, звонили колокола, устраивали праздничные шествия (с трехнедельным опозданием). Задирали и без того дутые цифры русских потерь — дескать, сперва плохо сосчитали. К пленным солдатам приплюсовали гражданских лиц, захваченных в начале войны в Германии, в оккупированных районах Польши, и причисленных к «пленным».

При этом на полную катушку стал раскручиваться образ народного героя — Гинденбурга, спасшего страну от «диких славянских орд». Правда, престарелый флегматичный военачальник талантами не отличался, операцией руководил Людендорф. Язвительный Гоффман, показывая гостям свой штаб, даже ерничал: «Вот здесь фельдмаршал Гинденбург спал перед битвой при Танненберге. И после битвы при Танненберге. И, между нами говоря, во время битвы при Танненберге». Но в газетах этого, разумеется, не писали. Для сентиментального немецкого обывателя очень уж хорошо подходил в качестве кумира «дедушка Гинденбург» — мужественный и мудрый, ворчливый и грубоватый. Был создан настоящий культ Гинденбурга. Ему ставили памятники и бюсты, присваивали почетные степени университетов, в его честь переименовывали улицы, городки. К нему пошли потоки писем, ехали делегации, а школьникам задавали сочинения на тему «Любимый добрый Гинденбург».

Корректировались и прочие пропагандистские установки. Изначально провозглашалось, что Германия вступила в войну благородно и бескорыстно, только для того, чтобы спасти Австрию. Но австрийцам не помогла. А жертвы получались слишком большими, стоило ли класть столько жизней за интересы союзницы? Внедрялось иное разъяснение — речь идет о самом существовании Германии, которую взяли «в окружение» Англия, Россия и Франция. Ну а для избранных, для деловых и политических кругов, были отброшены маски бескорыстия. Канцлер Бетман-Гольвег представил промышленникам, банкирам, партийным лидерам и депутатам рейхстага «Памятную записку о целях войны».

Предусматривалось уничтожить Францию как великую державу, Англию лишить флота, отобрать у нее Индию и Египет. Указывалось, что Россия должна была «изгнана из Европы» и «надломлена», чтобы никогда «славянская угроза не нависала над Европой». К Германии присоединялись Бельгия, Люксембург, переходили французские шахты, железные дороги, часть промышленности. От России отчленялись Прибалтика, Финляндия, Польша, Кавказ. В результате возникнет «Срединная Европа». К ней «будут присоединены постепенно» Нидерланды, Швейцария, Дания, Швеция, Норвегия, Финляндия, Италия, Румыния, Болгария, она включит в себя «Австрию как опосредованный протекторат». Запад и Восток должны будут подчиниться «Срединной Европе», а «Юго-Восточная Европа окажется лежащей у наших дверей культурной колонией».

Более детальные разработки правительство поручило фон Шверину и видному теоретику Науманну. Они считали главной задачей «расчленение России и отбрасывание ее к границам, существовавшим до Петра I с последующим ее ослаблением». «Россия должна быть отброшена назад настолько далеко от германской границы, насколько это возможно, а ее доминирование над нерусскими вассальными народами должно быть сокрушено…», а государства Западной, Центральной, Северной Европы надо объединить в «экономическую ассоциацию», где они формально сохранят самостоятельность, «но на практике будут находиться под германским руководством».

Германским олигархам проекты очень понравились. Тиссен и Ассоциация промышленников Рура на всякий случай уточняли, чтобы правительство ничего не упустило: «Россия должна лишиться балтийских провинций, части Польши, Донецкого угольного бассейна, Одессы, Крыма, Приазовья и Кавказа». Руководители партий и общественных организаций тоже были удовлетворены. Вот теперь все стало четко и понятно — ради чего идет война. Цели были солидными, уважительными, вполне оправдывали и жертвы, и затраты, и лишения народа.

19. А что такое «цивилизация»?

В литературе нередко встречается противопоставление гуманных и благородных «цивилизованных людей» и коварных, жестоких «дикарей». Так ли это? Да и вообще, что такое — цивилизация? В XIX в. на Западе возобладали масонские теории о грядущем торжестве разума. Внушалось, что просвещение, развитие науки и техники приведут человечество к изобилию всех благ, а тем самым решатся все проблемы. Не будет голодных, нищих, и исчезнут преступность, социальные конфликты. Народам не из-за чего будет воевать. Вместо труда ради хлеба насущного люди смогут предаваться искусствам, культуре, философии. Настанет эпоха всеобщего счастья…

Но «прогресс» разума шел за счет разрушения Веры. Ну а как же, разве рационально верить в Бога, в чудеса, тратить время и силы на молитвы, посты, церковные службы? И как-то так получалось, что последствия «прогресса» становились далекими от благих утопий. Скорее, обратными. Накопление богатств вело не к общему счастью, а к всесилию финансовых тузов. Преступность не снижалась, а росла. Войны не прекращались. Искусство и философия вырождались в извращенные формы. Но это как раз и было торжеством человеческого разума. Если можешь хапнуть дополнительные богатства, зачем же стесняться? Если хочешь ограбить ближнего или другую страну, почему бы и нет?

Материальный расцвет сопровождался духовным упадком. Тем не менее, «цивилизованный» человек видел себя неизмеримо выше «диких». Разве он не ценнее их — образованием, культурой, или хотя бы принадлежностью к «цивилизованной» нации? А чтобы обосновать свое превосходство (и колониальную политику), множились мифы о «культурных» людях, идеальных рыцарях, и свирепых «варварах». Кстати, русских тоже не причисляли к «цивилизованным». Мы уже видели, как британский офицер представлял себе казаков с луками и стрелами. Но дело было не в луках и стрелах. Россия еще сохраняла духовные устои, стержень Православия. А это раздражало Запад, было для него «диким». Власти нашей страны пытались противодействовать губительным влияниям — это еще больше раздражало. Объявлялось нарушением «свободы» (разрушать Россию). И в потоках информационных войн нагромождались мифы о «русском рабстве», «отсталости», «варварстве». Исключение делалось для космополитизированной интеллигенции, которая тянулась к западной культуре и «свободам». А русский народ — увольте, куда ему!

В Англии даже нравственность подменили наукой. Чтобы девочки вели себя пристойно, в состоятельных семьях их подвергали операции, удаляли клитор, отсюда и холодная чопорность британских дам. А на разврат и проституцию среди бедноты закрывали глаза, она же «некультурная». В Германии нравственность подменили идеологией. Внушали, что долг немцев — быть хорошими супругами и плодить кайзеру солдат. Во Франции поступили еще более рационально, просто снимали моральные барьеры. На сценах парижских театров уже прыгали полуголые (но еще не голые) актрисы. А если нужно совсем «без ничего», в ларьках свободно продавали открытки, журналы. Как раз такая культура соблазняла и русских интеллигентов. Это тоже было торжеством разума. Зачем отказывать себе в удовольствиях, если они естественны? Или противоестественны, но на то и нужен разум, чтобы изобретать что-то особенное.

Разум открывал дорогу и жестокости. Первые концлагеря придумали не папуасы, не индусы, не русские. Их учредил во время англо-бурской войны британский фельдмаршал Китченер. Буры развернули партизанскую борьбу, и англичане принялись уничтожать их поля, скот, селения, а жителей сгоняли за колючую проволоку. Это объявлялось не наказанием, а «превентивной мерой», чтобы буры не помогали воюющим сородичам. В лагерях оказались одни женщины, дети, старики — все боеспособные мужчины сражались. Только по официальным британским данным от голода и болезней умерло 20 тыс. человек. Буры насчитывали куда больше. Китченера никто и не думал наказывать, чествовали как победителя.

Но германская армия в данном отношении переплюнула других «цивилизованных». В ней жестокость внедрялась целенаправленно, подкреплялась солидной теоретической базой. Еще Клаузевиц ввел в свое учение о войне «теорию устрашения». Писал: «Нужно бороться против заблуждений, которые исходят из добродушия». Доказывал, что мирное население должно испытывать все тяготы войны — и оно начнет давить на свое правительство, чтобы согласилось капитулировать. Эти доводы подхватил Шлиффен. А в 1902 г. германский генштаб издал «Kriegsbrauch im Andkriege», официальный кодекс ведения войны. В нем разделялись принципы Kriegsraison — военной необходимости, и Kriegsmanier — законы и обычаи военных действий. Подчеркивалось, что первые всегда должны стоять выше вторых.

Еще не было работ Гитлера, Геббельса, приказов Кейтеля и Гиммлера, но уже существовали труды Ницше. Некоторые современные ученые склонны величать его выдающимся философом, протестовавшим против «ханжеской морали». Внесем уточнение — против христианской морали. Труды душевнобольного Ницше были антихристианскими. Евангельские заповеди выворачивались наоборот. «Война и смелость творит больше великих дел, чем любовь к ближнему», «добей упавшего», «отвергни мольбу о пощаде», «идя к женщине, возьми с собой плеть»… В Германии начала XX в. теории Ницше были очень популярны. Его книгу «Так говорил Заратустра» частенько находили в офицерских сумках, солдатских ранцах.

А террор на оккупированных территориях признавался необходимым из чисто рациональных соображений. Действуя по плану Шлиффена, немцы не могли оставлять в тылу крупных сил. Значит, надо было сразу же запугать население, чтобы оно и думать не смело о сопротивлении. Были заранее отпечатаны большими тиражами листовки, угрожающие смертью за порчу дорог, линий связи, за спрятанное оружие, укрывательство солдат противника. Объявлялось, что в случае «враждебных актов» деревни «будут сожжены», а если таковые произойдут «на дороге между двумя деревнями, к жителям обеих деревень будут применены те же меры». Листовки расклеивались передовыми частями во всех селах и городах.

В русской Польше немцы вошли в г. Калиш, наложили на него контрибуцию и взяли 6 заложников до ее уплаты — православного священника, 2 католических ксендзов, раввина и 2 купцов. Деньги внесли немедленно, но заложников все равно казнили, а ночью 7 августа по неизвестной причине германская артиллерия открыла огонь по жилым кварталам, выпустила 423 снаряда. Очевидец писал: «Картина Калиша после бомбардировки была ужасна, на улицах валялись сотни трупов… Немецкие солдаты арестовывали все мужское население и угоняли на прусскую территорию». Примерно то же — расстрелы заложников, грабежи, захват мужчин как военнопленных, происходило в Ченстохове и других местах, куда вступили немцы.

В Бельгии, как и в Польше, партизанского сопротивления не было. Наоборот, правительство предписало своим гражданам безоговорочно подчиняться оккупантам, чтобы не дать повода к репрессиям. Но немцы злились. Они надеялись промаршировать эту страну без выстрелов, а пришлось вести бои. Их задерживали мосты, тоннели и дамбы, взорванные отступающей бельгийской армией. Начали отыгрываться на мирном населении. Предлог придумали сами: объявили, будто сопротивление существует. В первый же день вторжения стали расстреливать католических священников, якобы организующих борьбу, хватали других жителей. 4 августа перебили заложников в Варсаже, сожгли деревню Баттис. Разрушили г. Визе — часть жителей расстреляли, 700 человек угнали на работу в Германию.

Командование об этом не только знало, но и требовало таких действий. Мольтке писал Конраду: «Разумеется, наше наступление носит зверский характер, но мы боремся за нашу жизнь, и тот, кто посмеет встать на нашем пути, должен подумать о последствиях». В приказах ставки и командующих армиями предписывались «жестокие и непреклонные меры», «расстрел отдельных лиц и сжигание домов». Но и сами по себе эти приказы раздували истерию. В войсках шли слухи о «бельгийских снайперах». Пикетам что-то чудилось, они палили среди ночи, а их выстрелы приписывали «снайперам», и катились репрессии. Их масштабы нарастали. По приказу фон Клюка сперва части его армии брали в каждом населенном пункте 3 заложников, судью, бургомистра и священника. Потом командующий предписал брать по 1 человеку с каждой улицы. Потом по 10 с улицы. 19 августа в Аэршоте казнили 150 человек. После массовой расправы был сожжен г. Вавр.

Командующий 2-й армии фон Бюлов вел себя аналогично. В Льеже было вывешено его объявление, что население Анденна «наказано с моего разрешения как командующего этими войсками путем полного сожжения города и расстрела 110 человек». Его части устроили бойню в Тамине, в Белгстуне казнили 211 человек, в Сейле — 50. В Тилине учинили грабеж и пьяную оргию, на второй день население согнали на площадь и открыли огонь, раненых добивали штыками — погибло 384 человека.

Приказ командующего 3-й армии фон Хаузена требовал карать за любое проявление непокорности «самым решительным образом и без малейших колебаний». Иногда его войска даже не трудились назначать заложников, а собирали жителей деревни или городка и, в зависимости от настроения, расстреливали каждого десятого, второго или всех. Хаузен считал преступлением саму «враждебность бельгийского народа». Граждан Динана он обвинил в том, что они «мешали восстановлению мостов» (их заставили чинить мосты, а они плохо работали). Согнали в центр города всех, кто не догадался сбежать. Хаузен приехал лично, позже без всякого смущения пояснял — дескать, почувствовал, что от горожан «исходила неукротимая враждебность», и он решил их «наказать». Мужчинам велели отойти на одну сторону площади, а женщинам и детям на противоположную, встать на колени лицом друг к другу. Между ними вышло две шеренги солдат и открыли огонь, одна по мужчинам, другая по женщинам. Потом было опознано и погребено 612 тел, от стариков до трехнедельного младенца Феликса Феве.

Намюр был большим городом, после его взятия Гвардейский резервный и 11-й германские корпуса взяли по 10 человек с каждой улицы, прокатились массовые расстрелы. Но особую известность получило разрушение Лувэна. Этот чистенький старинный городок стратегического значения не имел, славился лишь памятниками архитектуры и уникальной библиотекой, хранившей тысячи средневековых рукописей, редчайших книг. Части 1-й армии Клюка вошли в него без боя, как обычно, взяли заложников. Потом якобы кем-то был ранен солдат, 25 августа их расстреляли. Но в этот же день бельгийская армия предприняла вылазку из Антверпена, некоторые немецкие подразделения обратились в бегство и удирали до Лувэна. Возникла паника, солдаты палили кто куда, попадали и друг в друга. Все это свалили на «снайперов», и на город обрушилась кара.

Такая же, как в Вавре, Визе, но Лувэн расположен рядом с Брюсселем, оттуда прибыли журналисты нейтральных стран. Повсюду чадили пожары. Пьяные солдаты, ошалевшие от вседозволенности, шли от дома к дому, выгоняли жителей, грабили и поджигали. Один стал взахлеб орать корреспонденту: «Мы разрушили три города! Три! А будет еще больше!» На глазах журналиста нью-йоркской «Трибюн» расстреливали женщин и священников. Мечущихся в ужасе людей походя, между делом, кололи штыками, проламывали головы прикладами.

Разразился международный скандал, посыпались официальные протесты, президент США Вильсон озаботился судьбой знаменитой библиотеки. 28 августа Лувэн посетили американские, шведские и мексиканские дипломаты. Они застали жуткие картины. Библиотека уже погибла, город полыхал, от пожаров накалились мостовые. Везде валялись трупы. Иностранцы отметили, что многие женщины и маленькие девочки лежали обнаженные или в порванной одежде, с явными следами, чем занимались с ними перед убийством. Немцы принялись оправдываться. Полетела инструкция послу в Вашингтоне: разъяснять, что «Лувэн был наказан путем разрушения города» за преступления самих жителей. Кайзер направил послание Вильсону, уверял, будто его «сердце обливается кровью» по поводу страданий Бельгии «в результате преступных и варварских действий бельгийцев». Германский МИД выпустил коммюнике в том же духе, а по поводу надругательств уклончиво заявлял, что «женщины и девушки принимали участие в стрельбе и ослепляли наших раненых, выкалывая им глаза».

Зверства продолжились и во Франции. Здесь почти все крестьяне держали дробовики для охоты на зайцев, портящих виноградники. Но было объявлено, что ружья им «присланы из Парижа», чтобы стрелять в спину кайзеровским солдатам. Стали хватать даже тех, кто добровольно сдавал оружие. Террором отметились все командующие армиями. Части 4-й армии герцога Вюртембергского учинили расправу в Бразейле. Войска Хаузена сожгли Рокруа. По приказу Клюка перебили заложников в Санлисе. По приказам командующего 5-й армии кронпринца Вильгельма — в Монмеди, Этене, Конфлане. В полосе Руппрехта казнили эльзасцев и лотарингцев, которые имели неосторожность радостно встретить французов. Сожгли деревню Номени, 50 жителей расстреляли и перекололи штыками.

Право распоряжаться жизнями распространялось и на командиров батальонов, рот, эскадронов. Немецкий офицер фон Блом писал, как о чем-то обыденном: в любом населенном пункте, где останавливалось их подразделение, он «от каждого двора по приказу ротмистра фон Клейста брал по мужчине, а если мужчин не было — то женщин». Когда чудились какие-то враждебные действия, «заложников казнили». Кстати, упомянутый фон Клейст прославится уже в следующей войне. Дослужится до фельдмаршала, будет командовать группой армий и закончит жизнь в тюрьме как военный преступник. А в Гвардейском резервном корпусе, расстрелявшем множество жителей Намюра, служил адъютантом полка лейтенант Манштейн, еще один будущий фельдмаршал и военный преступник, известный злодеяниями на Украине и Юге России. Опыт таких акций они приобретали еще в Первую мировую…

Но при всем при том германская пропаганда подняла грандиозный хай о… «русских зверствах». Газеты взахлеб стращали читателей, как русские режут всех подряд, жгут, секут кнутами. Статьи порождали кошмарные слухи, а потом эти же слухи обратным эхом тоже попадали в газеты. Особо смаковали «животную похоть» — уверяли, что русские поголовно насилуют женщин, включая старух. На митингах добродетельные немки под общие аплодисменты давали клятвы удавиться или отравиться, но не даваться в лапы «чудовищам». «Диких казаков» объявили даже людоедами — дескать, любят лакомиться детским мясом. И верили! При вторжении 2-й армии в Омулефоффене некая дамочка с ребенком встретила на улице оренбургских казаков, упала перед ними в слезах и что-то лопотала. Те не могли понять в чем дело, но подошел офицер и перевел — она умоляет не кушать ее киндера, а если казакам очень уж хочется человечинки, пусть лучше кушают ее саму, она согласна. Пораженные оренбургцы плюнули от эдакой мерзости и пошли прочь.

Да, реальные факты несколько расходились с пропагандой. Приказы русских командующих были очень не похожи на распоряжения Клюка или Хаузена. Например, приказ Брусилова при переходе границы гласил: «Русская армия не ведет войны с мирными жителями, русский солдат для мирного жителя, к какой бы он народности не принадлежал, не враг, а защитник… Я выражаю глубокую уверенность, что никто из чинов, имеющих честь принадлежать к армии, не позволит себе какого-либо насилия над мирными жителями и не осрамит имя русского солдата. С мирным населением каждый из нас должен обращаться так же, как это было бы в родной России».

Брусилов в своих воспоминаниях не скрывает, что в Восточной Галиции были случаи грабительства, мародерства — в семье не без урода. Но командиры всех рангов вели разъяснительную работу, а преступников предавали военно-полевому суду и расстреливали, и к моменту вступления в Западную Галицию подобные безобразия удалось полностью искоренить. Никаких заложников русские войска не назначали. Были, правда, настоящие, а не выдуманные противники. Во Львове попался ярый враг России униатский митрополит Шептицкий. Его всего лишь взяли под домашний арест. Потом и совсем освободили под честное слово не вести антироссийской агитации. Он слово не сдержал, в проповедях открыто возбуждал паству против «москалей». И что же, казнили? Нет, сослали. Не в Сибирь, а в… Киев. Позже он выставлял себя мучеником, пострадавшим от «схизматов», а русофобскую деятельность продолжал еще долго, был одним из идейных вдохновителей бандеровцев.

А немцы крупно оскандалились с пленным генералом Мартосом. Ему было предъявлено обвинение в бомбардировке из пушек мирного Найденбурга, «грабежах и насилиях над жителями, осуществлявшихся подчиненными ему войсками», началось следствие. Развернулась бешеная травля Мартоса в германской прессе, а Людендорф лично пообещал ему, что его будут судить и обязательно расстреляют. Нападки объяснялись не только злобой к генералу, доставившему немцам немало неприятностей. Дело было политическим. В практике международного права действовал принцип «to quoque» — «как и другой». Если одна сторона нарушала те или иные нормы или конвенции, ее противники могли делать то же самое, и преступлением это уже не считалось.

Для немцев было крайне важно устроить показательное судилище над Мартосом — тогда их собственные злодеяния вроде Калиша и Лувэна получали оправдание. Осудить его было очень нужно и для правительства, и для дипломатов, и для германской армии. Копали, подтасовывали, выискивали и… ничего не нашли. Выяснилось, что никакой бомбардировки вообще не было. А вдобавок еще пастор Найденбурга оказался слишком честным, опубликовал в «Берлинер Тагеблатт» статью «Пребывание русских в Найденбурге», подчеркивал высокую дисциплину солдат и подтверждал, что «никому из жителей не было причинено никаких обид и имущественного ущерба». В марте 1915 г. следствие над Мартосом было прекращено «по недоказанности обвинения».

После отступления русских из Пруссии германские журналисты ринулись искать и обесчещенных — это было так остро, интересно, пусть расскажут о своих переживаниях, проклянут врагов… Не нашли. Ни одной! На германской земле побывали две наших армии, и не удалось зафиксировать ни одного изнасилования. Кстати, деликатность русских отразилась в докладе Гурко, когда он искал переодетых разведчиков — «нельзя же было задирать юбки всем женщинам в Восточной Пруссии». Сами немцы в данном плане не церемонились. Это испытали на себе и русские приезжие дамы в начале войны, и батрачки в Пруссии, и бельгийки.

При поражении Самсонова медсестрам, взятым в плен вместе с ранеными, тоже довелось пройти через «обыски» с раздеванием перед офицерами, некоторые были изнасилованы. В оккупированных районах Польши глумились над «славянками», хватали их на забаву. А на француженок большинство немцев вообще смотрело как на публичных женщин, обязанных выполнять их желания. Отказавшая рисковала попасть в число заложников, читай — на смерть. Впрочем, приговор не избавлял от насильников. Ведь заложницы попадали в полную власть арестовавших их офицеров и охранников. Сперва попользоваться, а уж потом расстрелять — вполне рационально и ощущения более острые, как раз в духе Ницше.

«Культурная» нация вытворяла и другие неприглядные вещи. В Лотарингии (в немецкой ее части, на своей территории) разрыли могилы предков французского президента Пуанкаре, и офицеры (!) испражнялись на их останки. В отместку за Марну по приказу фон Бюлова подвергли жестокой артиллерийской бомбардировке г. Реймс (находившийся в германском тылу и оккупированный), разрушили знаменитый Реймский собор. А в отместку за очередное поражение от русских разгневанный кайзер распорядился уморить голодом всех пленных, захваченных в Пруссии. Правда, этот приказ все-таки не выполнили, спустили на тормозах.

Но содержание русских пленных было ужасным. На день полагалось 100 г. эрзац-хлеба с примесью отрубей, желудей и прочей дряни, и жиденькая баланда из картофельной шелухи и кормовой брюквы. Изредка давали тухлые селедочные головы. Бараки не отапливали, людей размещали вповалку на голой земле, выдавали соломенный матрац на троих. Санитарного и медицинского обслуживания не было, и первые умершие пленные отмечены уже в сентябре 1914 г. в Виттенбергском лагере (50 км от Берлина). За побег переводили в штрафные лагеря и тюрьмы, за неподчинение приказам лагерного начальства расстреливали.

А вдобавок к голоду, холоду, болезням, направляли на тяжелые работы, в том числе запрещенные по нормам международного права — на военные заводы, строительство укреплений во Франции. Некоторым удавалось перемахнуть через фронт, они и рассказали о положении пленных. Причем так обращались только с русскими. Англичане и французы жили в куда более сносных условиях, на работы их не гоняли, они могли получать письма и продовольственные посылки через Красный Крест. Русским посылки тоже отправлялись, но не доходили никогда. Их съедали сами немцы. А пленным внушали, будто Родина от них отказалась, и при возвращении домой их ждет Сибирь…

Минует четверть века, грянет не Первая, а Вторая мировая, и все повторится, только в других масштабах — террор, бесчинства. Повторятся и мифы о «советских зверствах», «советских изнасилованиях», будут морить советских пленных и точно так же лгать им «Родина вас предала». Для русофобии придумают новое объяснение: «коммунизм». Но в 1914 г. на земле еще не было ни нацизма, ни коммунизма, воюющими странами правили не Гитлер и Сталин, а Вильгельм и Николай II, а очень многое уже напоминало о будущем.

20. Битва за Галицию

Великий князь Николай Николаевич совершенно справедливо полагал, что нужно разгромить Австро-Венгрию, пока немцы связаны во Франции. Ставка отказалась от проектов броска на Берлин и передала формирующуюся 9-ю армию Юго-Западному фронту. Ее командующим стал П. А. Лечицкий — один из двух командармов, не имевших академического образования (как и Брусилов). Он выдвигался только собственными способностями и заслугами. На японской войне выделили трех лучших командиров полков — это были Юденич, Леш и Лечицкий. Да и в мирное время его части всегда были в числе лучших. Соединения 9-й армии сосредотачивались под Люблином, справа от 4-й армии Эверта.

Еще до взятия Львова командование Юго-Западного фронта разработало новую операцию. На этот раз главный удар наносился из Польши, с северного фаса «Галицийской дуги» силами 9-й, 4-й и 5-й армий. С восточной стороны велись вспомогательные действия — 3-я армия поворачивала на северо-восток, на Раву-Русскую, и выходила в тыл австрийской группировке, противостоящей трем северным армиям. А 8-я должна была занять оборону возле Львова и прикрывать левый фланг фронта.

Но и австрийское командование составляло новые планы. Конрад сильно переоценивал степень поражения, которое удалось нанести 4-й и 5-й русским армиям. Его ввела в заблуждение и германская информация, будто армия Самсонова уничтожена. Он был уверен, что русским придется снимать контингенты с Юго-Западного фронта, закрывать дыру в Пруссии. Получалось, что удара с севера можно не опасаться. А с востока войска Брусилова и Рузского прошли с боями 100–200 км, не успели пополниться личным составом и боеприпасами, вот тут-то их и шарахнуть! Под Люблином и Холмом против армий Лечицкого, Эверта и Плеве Конрад оставил 1-ю армию Данкля, германский корпус Войрша и группу эрцгерцога Иосифа Фердинанда из 2 корпусов. Они принялись строить прочную оборону. А 4-я армия перебрасывалась отсюда на Львовское направление. Присоединялась к 3-й, здесь же разворачивалась 2-я, прибывающая из Сербии, они раздавят армию Брусилова и отобьют Галицию.

Новое сражение начиналось, когда еще не завершилось предыдущее, и торжествующие русские части вступали в Львов. В прошлых атаках 10-й австрийский корпус глубоко вклинился между соединениями Эверта и Плеве. 2 сентября наши войска провели частную операцию, окружили этот корпус и разбили, взяли 5 тыс. пленных. А 4 сентября три армии северного участка перешли в общее наступление. Но австрийцы уже успели создать оборудовать укрепленные позиции с проволочным заграждением, многочисленная артиллерия и пулеметы встретили наших солдат лавиной огня, атаки захлебнулись.

Второй штурм готовили более тщательно. Заранее выверяли цели для артиллерии. Ограничили участок прорыва, стянув сюда дополнительные орудия. 5 сентября 8 дивизий 9-й и 4-й армий атаковали на фронте 45 км. Тяжелых орудий почти не было, но русские артиллеристы превосходили врага меткостью, точно поражали огневые точки. Но и теперь за 2 дня боев удалось продвинуться лишь на 1–3 км, захватить первую линию окопов, а за ней оказалась вторая. Снова сузили участок наступления. 7 сентября после мощной артподготовки из 264 орудий 5 дивизий ринулись вперед на фронте 12 км. И опять застряли. Вместо прорыва получалось медленное продавливание позиций, войска несли большие потери — именно на это рассчитывали австрийцы.

Преодолевать такую оборону нашим армиям пришлось впервые. Мировая военная наука еще не знала методов прорыва. Требовалось учиться в ходе боев. Командование сосредотачивало на участках прорыва более крупные силы, 5 тыс. штыков на 1 км фронта (у противника 3 тыс.) Плотность артиллерии в начале наступления достигала 5–8 орудий на км, теперь ее доводили до 17–22 на км (у противника 7,5). Там, где наметился успех, было решено атаковать непрерывно, даже ночью — иначе, пока русские брали одну линию, австрийцы сзади нее уже строили следующие. Полкам переподчинили по 1–2 батареи дивизионных орудий, чтобы непосредственно помогали пехоте. 8 сентября штурм возобновился, и нововведения сыграли свою роль. Врага стали теснить. В 7-й дивизии пехотинцы вообще выкатили приданные пушки в атакующие цепи, они прямой наводкой расстреливали австрийские пулеметы, и была взята высота, казавшаяся неприступной.

Успех наступления должна была обеспечить 3-я армия Рузского, выйти в тыл обороняющемуся неприятелю. Она выступила на Раву-Русскую. Но у австрийцев как раз шла под Львов 4-я армия Ауфенберга, и они столкнулись лоб в лоб. Завязались тяжелые бои. Рузский задумал хитрость. Пехота демонстративно атаковала в одном месте, а в другом, у Шевель, скрытно были собраны несколько кавалерийских дивизий и артиллерия — прорвать фронт и погромить австрийские тылы. Но ливанул дождь, и командующий отложил атаку на день. А враг обнаружил скопление войск, оставил окопы и отошел на 6 км. Артиллерийские налет пришелся по пустому месту. Масса конницы бросилась вперед, и тогда-то на нее из засад хлестанул огонь орудий и пулеметов. Русских крепко побили и прогнали назад.

В этих боях совершил подвиг Петр Николаевич Нестеров. Это был настоящий энтузиаст авиации. Летал на аэростате, планере, потом пересел на самолет. Совершил ряд рекордных перелетов, придумывал фигуры высшего пилотажа, и в 1913 г. выполнил знаменитую «мертвую петлю». Был за это наказан арестом на 30 суток, но одновременно произведен в штабс-капитаны. На фронте он командовал 11-м авиаотрядом 3-й армии, вел воздушную разведку, бомбил гранатами обозы противника. 8 сентября в полете у г. Жолква он встретил большой австрийский самолет, бомбивший нашу пехоту. «Моран» Нестерова не имел вооружения, и летчик впервые в истории авиации пошел на таран. Сбил противника, но и сам погиб. Посмертно был награжден орденом Св. Георгия IV степени. (В советские времена г. Жолква переименовали в Нестеров. Теперь он называется Жовква.)

Предполагалось, что участок Брусилова будет спокойным, боевые порядки его армии растягивались, у нее забрали бригаду на усиление Рузского. Но австрийцы ушли от Львова недалеко, остановились в 30 км у г. Гродека, по линии притока Днестра р. Верещицы, разрушив за собой мосты. Численность их быстро увеличивалась — против 9,5 русских дивизий стягивалась 21. Конрад уже предвидел, как сокрушит весь левый фланг нашего фронта. Брусилов обнаружил опасность, тоже начал собирать все свои силы. Приказал вернуться 2-й сводной казачьей дивизии, ушедшей в рейд на Стрый, а 24-му корпусу Цурикова идти из Галича к основной части армии.

В состав этого корпуса входили 48-я, 49-я пехотные дивизии и 4-я Железная стрелковая бригада. 48-й командовал Лавр Георгиевич Корнилов, сын простого сибирского казака. Рос в бедной семье, после церковно-приходской школы доучивался самостоятельно, зато потом успешно окончил кадетский корпус, юнкерское училище и Академию генштаба. Отличился в Туркестане. Прекрасно зная восточные языки, вел разведку на территории враждебных афганских племен. Прославился как путешественник и ученый-востоковед, совершил ряд экспедиций на Памир, в Персию, Китай, Индию. В японскую, будучи начальником штаба бригады, вывел ее из окружения и был удостоен Георгия IV степени.

А 4-й стрелковой бригадой командовал Антон Иванович Деникин. Отец его был крестьянином, сданным в рекруты, сумел выслужиться в офицеры и в отставку вышел майором. Мать — швея, полька по национальности. После реального училища Антон пошел вольноопределяющимся в полк, сдал экзамены на офицера, закончил Академию генштаба. Добровольцем отправился на японскую, был начальником штаба в дивизиях Ренненкампфа и Мищенко, прекрасно себя проявил в рейдах и сражениях. В начале войны стал генерал-квартирмейстером 8-й армии, но в штабе служить не хотел и получил бригаду.

Стрелковые бригады в русской армии отличались от пехотных. Их комплектовали из отборных солдат, в них было не 2, а 3 полка, больше пулеметов. Но 4-я была еще и особенной. Она заслужила громкую славу на Шипке. Когда защитникам приходилось совсем худо, ее бросили на подмогу. 1-я рота поручика Боуфала для скорости устроилась вторыми седоками на крупы лошадей казачьей сотни, поскакали и успели вовремя, встретили турок, уже прорвавшихся на позиции. За ротой, бегом, примчалась вся бригада. За проявленную стойкость она получила название Железной. А прежним начальником, у которого принял бригаду Деникин, был генерал Боуфал — тот самый.

Теперь весь 24-й корпус спешил к фронту. Впереди него действовала 12-я кавдивизия Каледина, подступила к г. Миколаеву. Каледин попросил помочь пехотой, и Деникин выделил ему полк. Город был сильно укреплен, но после артобстрела гарнизон запаниковал, солдаты бросились наутек или сдавались. Миколаев взяли почти без потерь. Это получилось очень вовремя. Крепость находилась на открытом фланге армии, а сейчас ее могли использовать русские.

Тем временем австрийцы уже начали атаки. Брусилов рассудил, что в пассивной обороне ему не удержаться — враг имеет подавляющее превосходство, сможет выбирать направления ударов и не в том, так в другом месте прорвется. Решил атаковать самому. Если не победить, то хотя бы спутать планы неприятеля. Доложил Алексееву, и тот убедил Иванова согласиться с командующим армией. Противник налегал и теснил правофланговый 12-й корпус, но Брусилов был убежден, что русских пытаются обмануть, а главный удар будет в другом месте. Он дал дивизион тяжелой артиллерии одному из центральных корпусов, 8-му Радко-Дмитриева, и 10 сентября бросил его в бой.

Но и австрийцы назначили общее наступление на 10 сентября. Их части схлестнулись с нашими во встречном сражении. Брусилов действительно смешал карты Конраду. Он готовился обрушить все силы на левый фланг 8-й армии, на корпус Цурикова, а контрудар оттянул часть его войск к центру. Но и без того сказывалось двойное численное превосходство австрийцев. Они лезли напролом по всему фронту, контрудар сразу заглох, русские части еле-еле отражали врага. Брусилов колебался, не отвести ли армию назад, ко Львову. Но неприятели могли насесть на плечи, не дать остановиться, это кончилось бы полной катастрофой. Командующий приказал держаться, чего бы это ни стоило. Он лихорадочно собирал подкрепления где только можно. Торопил 2-ю казачью дивизию, требовал вернуть свои бригады из Днестровского отряда и армии Рузского, экстренно отправить к нему маршевые пополнения.

На следующий день напор на 12-й корпус стал слабеть, центральные, 7-й и 8-й, закрепились и стойко отбивали атаки, но на левом фланге положение стало критическим, на 24-й корпус навалились два вражеских. Левым крылом он опирался на укрепления Миколаева, тут натиск сдерживали, зато австрийцы прорвались справа, в стык между корпусами Цурикова и Радко-Дмитриева, обтекали 48-ю дивизию, простреливали с нескольких сторон. Она редела. Когда очередная лавина австрийской пехоты ринулась на русские позиции, Корнилов лично повел в штыки последний резервный батальон и отшвырнул врага. Но противник снова обошел повыбитую дивизию и ворвался в ее расположение, захватил 26 орудий.

Растроенные и перемешавшиеся части 48-й откатились за позиции 4-й Железной бригады. Корнилов кое-как собирал солдат по ротам. А у Деникина оказался открытым левый фланг, он тоже выдвигал сюда последние резервы, отбивал атаки с двух сторон. Одновременно австрийцы обошли Миколаев с юга. 24-й корпус очутился в полуокружении, массы неприятельской пехоты входили в русские тылы. А у Брусилова свободных сил почти не было, только одна дивизия Каледина. Командующий отдал ей весьма выразительный приказ: «12-й кавалерийской дивизии — умереть. Но умирать не сразу, а до вечера».

Что ж, Каледин приказ понял. Погибнуть, но задержать врага. Но попробуй, задержи! Он оставил при себе 7 эскадронов Ахтырского гусарского и Белгородского уланского полков, остальную конницу спешил и послал в контратаку. Не тут-то было. Жиденькие цепи кавалеристов не могли остановить многочисленную пехоту, их попятили, вот-вот готовы были смять. Тогда Каледин решился на отчаянный шаг — среди бела дня, невзирая на огонь пулеметов и артиллерии, бросил свои последние эскадроны в конном строю. Прямо в лоб наступающим австрийцам. И помогло. Солдаты противника не выдержали вида несущихся на них всадников, повернулись и побежали…

Тут подошла и 2-я казачья дивизия Павлова, Брусилов прикрыл ею разрыв между 24-м и 8-м корпусами. А к вечеру авиаразведка доложила: большие колонны австрийцев двинулись вдоль фронта. По этим перемещениям стало ясно — не добившись успеха на левом фланге, неприятель хочет проломить центр. Брусилов принял смелое и рискованное решение. Срочно перебрасывал силы с других участков, сосредоточил в центре больше половины своих войск, большую часть артиллерии, и приказал этой группировке с утра 12 сентября перейти в наступление. Риск оправдал себя. Арподготовка и атака ошеломили австрийцев, они стали зарываться в окопы, отбиваться. Их массированный удар сорвался. А на левом фланге 8-й армии после вчерашних тяжелых боев они вообще не ожидали, что русские смогут предпринять какие-то активные действия. Но там вдруг «ожила» бригада Деникина, пошла вперед, захватила австрийские позиции. И самое главное, дерзкими контрударами был выигран еще один день. Последний день. В это время неприятелю уже приходилось туго на северном участке.

9-я армия Лечицкого и 4-я Эверта продолжали атаки, за двое суток непрерывных боев вклинились в оборону на 7–9 км. Командующий 1-й австрийской армии Данкль стягивал к опасному месту все больше своих соединений. Командующий 4-й Ауфенберг увлекся боями с 3-й армией Рузского, теснил ее. А этим воспользовался генерал Плеве. Главная задача досталась не ему, и он напролом не лез, выжидал. Неприятель привык, что русские угрожают не здесь. Но Плеве дождался удобного момента, и его 5-я армия внезапным броском прорвала фронт. А после этого он осуществил блестящий маневр, пустил два своих корпуса по расходящимся направлениям. Один на север, в тыл группировки, противостоящей Лечицкому и Эверту, другой на юг — в тыл австрийцам, сражающимся с армией Рузского.

И тут-то стал ломаться весь вражеский фронт. Обе группировки испугались окружения, начали отходить. Русские армии устремились в преследование. 9-я и 4-я за сутки продвинулись уже не на километр-другой, а на 30 км. Части 3-й армии погнались за столько досаждавшим им Ауфенбергом. Запахло обходом и для ударной группировки, налегавшей на корпуса Брусилова. Вечером 12 сентября перед его армией австрийцы открыли бешеный огонь, шумели, выскакивали в атаки, хотя вперед не шли, быстро прятались обратно в окопы. Брусилов уже получил сведения о победе северных соседей и догадался — враг хочет замаскировать совсем другие действия. Предупредил подчиненных: ночью австрийцы начнут отход. Приказал зорко следить и сразу выступить за ними.

Действительно, под покровом темноты колонны противника потянулись на запад, разрушая за собой переправы через Верещицу. Но части 8-й были так измучены, что не смогли этому помешать. Командующий требовал не давать отступающим передышки, выслать хотя бы конницу. В штабе фронта тоже понимали важность погони, передали Брусилову из 3-й армии свежую 10-ю кавдивизию, она кинулась за австрийцами, захватила много орудий и пленных.

Одновременно с битвой за Галицию возобновилось сражение в Восточной Пруссии. Гинденбург развернул свои войска против 1-й русской армии. К немцам прибыли 2,5 корпуса с запада, у них теперь было двойное преимущество над Ренненкампфом. Жилинский нацелил его на осаду Кенигсберга, и основные силы русских стянулись сюда, а на южном фланге оставались лишь 2-й корпус и конница. Как раз здесь германское командование наметило прорвать фронт, обойти всю армию, отрезать ей дороги в Россию, прижать к Балтийскому морю и уничтожить. Ренненкампф учитывал такую опасность, приказал своей кавалерии вести неослабное наблюдение за противником. Но немцы вели перегруппировку в 2–3 переходах от линии фронта, на исходные рубежи выдвигались скрытно, выставили перед собой сильные заслоны, и кавалерийская разведка не смогла обнаружить их.

9 сентября армия Гинденбурга внезапно перешла в наступление. Всей массой хлынула на 2-й русский корпус, ему пришлось отходить. Но в этот же день, 9 сентября, с юга атаковала 2-я русская армия Шейдемана! По всем реляциям она была уничтожена неделю назад, но пополнилась двумя свежими корпусами, остальные быстро оправились от поражения и снова вступили на немецкую территорию. А это, в свою очередь, оказалось внезапным для германского командования. Вместо общего удара пришлось поворачивать часть сил назад.

Но и отступающие части 1-й армии отчаянно отбивались. Завязались упорные бои за г. Гольдап, где находился узел дорог. Германский корпус Франсуа сумел овладеть городом. Однако Ренненкампф уже направил на усиление южного фланга 20-й корпус генерала Булгакова. Ускоренными маршами он преодолел 100 км, 11 сентября подоспел к Гольдапу, с ходу контратаковал и выгнал немцев. А пока 2-й и 20-й корпуса сдерживали врага, Ренненкампф благополучно вывел войска из намечаемого мешка.

Поняв, что 1-ю армию упустили, Гинденбург и Людендорф попытались изменить направление удара, 14 сентября обрушили атаки на армию Шейдемана. Но русские отразили их. 8-я германская армия понесла очень серьезные потери, но не добилась ничего. А тем временем рухнул фронт Австро-Венгрии. Войска нашего Юго-Западного фронта выходили на подступы к Силезии. Тут уж забеспокоилась германская ставка, потребовала от Гинденбурга спасать положение. 15 сентября опять последовали атаки против армий Ренненкампфа и Шейдемана, но уже чисто демонстративные. Немецкое командование старалось ввести русских в заблуждение, а само отводило дивизии в тыл, перебрасывало их на помощь австрийцам.

Главнокомандующим Северо-Западного фронта вместо снятого Жилинского был назначен Рузский. Правда, победы в Галиции обеспечили Брусилов и Плеве, зато Рузский умел преподнести себя, имел знакомства в «верхах», а главное, его очень любила либеральная «общественность», газеты дружно объявили его «героем Львова», соревновались в восхвалениях. На новом посту он повел себя чрезвычайно осторожно. Стоило ли рисковать славой? Основная цель наступления в Пруссии была уже достигнута, план Шлиффена сорвали. Рузский приказал 1-й армии закрепиться на рубеже Немана, 2-й на рубеже Нарева. А между ними, в районе Августова, стала формироваться новая, 10-я армия генерала Сиверса. В нее вошли 5 корпусов, которые еще подтягивались из отдаленных частей России — из Туркестана, Сибири, с Кавказа.

Между тем отступление австрийцев становилось все более беспорядочным. Бежали уже без боев, бросали орудия, обозы, сдавались в плен. Хотя окружить и уничтожить их не удавалось. В Галиции и Польше было мало дорог, их не хватало, чтобы обогнать и обойти противника. Наши части, растянувшись по дорогам длинными колоннами, шли за растянувшимися неприятельскими колоннами. Конрад наметил стабилизировать фронт по Карпатам, рекам Сан и Висла. Но австрийцы не удержались и на Сане.

15 сентября на берег вышла Петровская бригада Гвардейского корпуса из Преображенского и Семеновского полков. Мост через реку прикрывали сильные укрепления. А за мостом увидели железнодорожную станцию, забитую эшелонами. Гвардейцы атаковали вдоль реки, под основание предмостного плацдарма. Австрийцы могли держаться долго, но переполошились, как бы их не отрезали от переправы, и кинулись за мост. Удирая, подожгли его. 2-й батальон семеновцев ринулся в огонь, по горящему мосту проскочил реку и захватил станцию. Одним из офицеров, возглавивших эту атаку, был подпоручик М. Н. Тухачевский, будущий «красный маршал». А в Преображенском полку в том же бою отличился штабс-капитан А. П. Кутепов — будущий лидер Белого Движения.

А 5-я кавалерийская дивизия Скоропадского, будущего гетмана Украины, вышла к Сандомиру, захватила переправы через Вислу. Вокруг города австрийцы понарыли траншей, пехотные части пробовали штурмовать, но их отбивали сильным огнем. Скоропадский помог им, послал в атаку спешенный 5-й Каргопольский драгунский полк. Он ворвался в окопы, захватил 6 орудий. Неприятель сразу пал духом, бросил оборону, и Сандомир был взят.

В крепости Перемышль австрийцы оставил большой гарнизон, ее обошли и блокировали. А казачью дивизию Павлова Брусилов направил в Карпаты, перехватить горные перевалы. Отряды донских казаков проникали и на Венгерскую равнину, наводя панику. Но русские части были на пределе возможностей, крайне устали, нарушился подвоз боеприпасов, снабжения: в России и Австрии была разная ширина железнодорожной колеи, от границы грузы приходилось везти на лошадях, обозы застревали в пробках. Командующие армиями все настойчивее просили — нужна передышка. 21 сентября штаб фронта распорядился прекратить преследование.

Государь высоко оценил подвиг своих воинов. Генералы Иванов и Рузский были награждены орденами Св. Георгия II степени, Алексеев и Брусилов — III степени. Удостоились орденов и медалей десятки тысяч офицеров и солдат. В ходе Галицийской битвы наши войска продвинулись на 200–300 км на территорию Австро-Венгрии. Победа досталась недешево, наши войска потеряли 230 тыс. человек убитыми и ранеными (впрочем, 90 % ранеными), 94 орудия. Но Австро-Венгрия была разгромлена, ее потери достигли 400 тыс. солдат и офицеров (из них 100 тыс. пленными), 400 орудий. Оправиться от поражения самостоятельно она уже не могла. Отныне Германия должна была поддерживать ее.

21. Сражение на Висле и Сане

В 8-ю немецкую армию прибывали подкрепления из Франции, Германии, она разрасталась, и из нее выделили новую, 9-ю. Ее развертывали в Польше, у Кракова и Ченстохова, смыкаясь флангом с австрийцами. Командующим 9-й стал Гинденбург, произведенный в фельдмаршалы, но он стал и командующим всеми германскими силами на Востоке — в его подчинении осталась 8-я армия, которую возглавил Шуберт. Между русскими Северо-Западным и Юго-Западным фронтами существовал значительный промежуток, прикрытый только конницей. Было решено нанести сюда мощный удар силами 9-й германской и 1-й австрийской армий. В них насчитывалось 24 пехотных и 6 кавалерийских дивизий — 310 тыс. штыков и сабель и 1600 орудий. Они должны были прорваться на Иван-город (Демблин) и выйти в тылы Юго-Западному фронту. А с линии Карпат и р. Дунаец должны были нажать 2-я, 3-я и 4-я австрийские армии. Русских зажимали в клещи, устраивали им «Канны» — и Австрия спасена.

Российское командование сперва действительно замышляло новое наступление на Австро-Венгрию. Но разведка обнаружила сосредоточение противника в Польше. «Герой Львова» Рузский оказался явно не на высоте. Он занервничал, предлагал без боя оставить Польшу, отвести войска к Брест-Литовску. Хотя тем самым открывался фланг Юго-Западного фронта, ему тоже пришлось бы отступать, бросив Галицию. Однако великий князь Николай Николаевич предложения Рузского отверг. Было решено встретить врага ударами наших войск, разгромить и самим перейти в наступление на Германию. Главное направление менялось, с австрийского на германское, но и обстановка изменилась. Вариант Верховного Главнокомандующего позволял и противника отбросить, и территорию удержать, а заодно и помочь союзникам, на Западе продолжались тяжелые бои.

Но выполнить такой план было очень трудно, для встречного наступления требовалось провести грандиознейшую перегруппировку войск, причем быстро. Армии Северо-Западного фронта сдвигались. Место 1-й на Немане занимала 10-я, 1-я перемещалась на место 2-й на Нарев, а 2-я перебрасывалась к Варшаве. А Юго-Западному фронту было приказано переместить на направление вражеского удара 3 армии. 5-я должна была с фронта идти к Люблину, а оттуда по железной дороге перевозилась к Варшаве, чтобы примкнуть ко 2-й с юга. Еще южнее разворачивалась 4-я, она пешим маршем направлялась к Ивангороду, за ней выдвигалась 9-я.

Общее руководство возлагалось на командование Юго-Западного фронта, ему на время операции передали и 2-я армия. Там, где ожидали неприятельский прорыв, предполагалось собрать 470 тыс. штыков, 50 тыс. сабель и 2400 орудий. Три наших армии встречали немцев и австрийцев с в лоб, а 2-я с севера наносила фланговый удар. Остальные армии Юго-Западного фронта, 3-я и 8-я, должны были перейти к обороне, удержать Галицию. А Северо-Западный фронт, в котором оставались 10-я и 1-я армии, начинал вспомогательное наступление в Пруссии, оттягивал на себя германские резервы.

Но для этих перегруппировок требовалось время. Дорог в Польше было мало, шли дожди, началась осенняя распутица. Судьба сражения зависела от скорости и выносливости сотен тысяч солдат. По непролазной грязи они шагали к новым местам дислокации, понукали выбивающихся из сил коней, помогали вытаскивать из колдобин застревающие пушки… Выступили они только 24–26 сентября, а 28-го Гинденбург дал команду начинать. Основной удар нацеливался правым крылом 9-й германской армии на Ивангород, и левым крылом 1-й австрийской на Сандомир. Никаким нашим превосходством на данном участке еще и не пахло, 250 км прикрывали конный корпус генерала Новикова (5 кавдивизий), гвардейская кавалерийская бригада, 80-я пехотная дивизия и 2 стрелковые бригады.

Но Новиков великолепно маневрировал. Выстраивал оборону, начинал контратаки. Противник останавливался, подтягивал артиллерию, разворачивался к бою. А русская конница снималась и отходила на новый рубеж, где повторялось то же самое. Многократно превосходящего противника задержали на четверо суток! Возле Опатова, защищая мосты через Вислу, занимали позиции 80-я пехотная дивизия генерала Дельсаля и стрелковые бригады. Вместе с ними сели в окопы спешенные кавалеристы. 3 октября на них навалились 3 корпуса, засыпали их снарядами, поднимались в атаку за атакой. Но наши солдаты держались трое суток! Лишь после того, как перебили защитников на флангах, и неприятель стал обходить русские части, отрезая от Вислы, они отступили за реку и взорвали за собой мосты. 6 октября немцы и австрийцы вышли к Висле и устью Сана. Чуть-чуть опоздали… Сюда уже подоспели воины 9-й и 4-й армий, заняли оборону. Три дня враг силился форсировать реку, но под русскими пулями и снарядами немало атакующих нашли последнее пристанище на дне и в прибрежной грязи.

Одновременно с наступлением в Польше кайзер приказал флоту активизировать операции на Балтике. 11 октября субмарина U-26 в устье Финского залива потопила русский крейсер «Паллада», погибло 579 моряков. Командующий Балтфлотом Эссен принялся усиливать противолодочную защиту. У входов в базы выставлялись мины, специальные сети. На дозорную службу стали выделять не крейсера, а эсминцы. А наш флот ответил немцам минной войной. Под руководством Эссена и Колчака ставили мины на коммуникациях, а иногда прямо под носом противника, возле его баз. На них подорвались несколько кораблей, в том числе крейсер «Фридрих-Карл». Германские морские силы были заперты в собственных портах, вынуждены были вести разведку, раз за разом тралить проходы. Огорченный кайзер писал: «Война на Балтийском море очень богата потерями без соответствующих успехов».

Ивангородско-Варшавская операция

Начались бои и в Пруссии. Чтобы сковать 8-ю немецкую армию, не давать перебрасывать войска в Польшу, 27 сентября 10-я армия Сиверса форсировала Неман. Переправу тщательно подготовили, тренировались на тыловых речках. Новые соединения, артиллерийские бригады, накрыли шквалами снарядов левый берег. Пулеметы были установлены на плотах, на плаву подавляли германские огневые точки. Плацдармы захватили с ходу. Немцы попытались сбросить русских в реку, устроили общую контратаку. Но шли опять плотными цепями, второй эшелон вообще взводными колоннами. Цепи перечеркнули пулеметными очередями, по колоннам упражнялись в меткости артиллеристы. А потом русские полки ринулись в рукопашную, смяли повыбитых немцев и погнались за ними.

Но навстречу уже спешили главные силы 8-й германской армии. Столкнулись с ними у Красного Багна. Противник атаковал каждый день. То на одном, то на другом участке дело доходило до штыков. Врага отбрасывали, сами шли вперед — и напарывались на жестокий огонь. Чтобы уменьшить потери от германской артиллерии, командование стало на ночь отводить полки в тыл, оставлять на позициях лишь прикрытие. Но утром надо было возвращаться в окопы, отбивать атаки, а немцы быстро раскусили уловку, начали бить по тыловым рубежам. По утрам преодолевали дорогу на позиции под суровым обстрелом. Тылы отстали за Неманом, солдаты голодали. Добровольцы по ночам ползли на нейтральную полосу, обшаривали трупы немцев, они носили в ранцах «железный паек»: 2 банки консервов, плитка шоколада, галеты и фляжечка шнапса (употреблять паек разрешалось лишь по особой команде). Но тела добытчиков нередко оставались лежать рядом с неприятельскими. Сражение у Красного Багна продолжалось 9 дней, однако потеснить 10-ю армию противник так и не смог.

А на южной оконечности русского фронта, в Галиции, оставшимся двум армиям пришлось растянуть боевые порядки. Ко всему прочему, в тылу у них находилась крепость Перемышль. Ее осадила 3-я армия. После повышения Рузского ее возглавил Радко-Дмитриев. Он был болгарским генералом, прославился на балканских войнах, но возмутился, что правительство Болгарии сближается с немцами, и перешел на службу России. Брусилов советовал ему брать Перемышль сразу, пока защитники деморализованы отступлением австрийских войск. Но Радко-Дмитриев на новом посту чувствовал себя неуверенно, промедлил, присматривался, и гарнизон изготовился к обороне, а он насчитывал 150 тыс. штыков.

Для осады крепостей наше командование использовало второочередные и ополченские части. Они прибывали под Перемышль, и из них Ставка решила создать новую 11-ю армию. Командующим назначили генерала Селиванова, «ополченского» старичка, призванного из запаса. А пока армия сформируется, руководить осадой поручили командиру 9-го корпуса Дмитрию Григорьевичу Щербачеву. Он 30 лет прослужил в гвардии, командовал Павловским полком. 9 января 1905 г., когда из колонн манифестантов начали стрелять в солдат и натравили на них толпу, без колебаний приказал открыть огонь. Столь же решительно подавлял восстание в Москве. В Мировую прекрасно проявил себя под Львовом и Рава-Русской.

Внимание штаба фронта было теперь занято сражением на Висле, поэтому группировку из 3-й, 11-й и 8-й армий подчинили Брусилову. Разведка сообщала, что враг готовился наступать, и Щербачев предложил штурмовать Перемышль. Указывал, что при этом будут немалые потери, зато вся 11-я армия освободится для активных действий. Брусилов согласился с ним. Но обстановка резко изменилась. 4 октября 2-я Сводная казачья дивизия, действовавшая на карпатских перевалах, была вдруг атакована и отброшена. В это же время запросил помощи Радко-Дмитриев, доносил, что крупные силы противника выступили на него с рубежа р. Дунаец. Это перешли в наступление 2-я, 3-я и 4-я австрийские армии.

Брусилов послал Радко-Дмитриеву свой 7-й корпус, а 12-й корпус направил Щербачеву, чтобы все-таки попытаться взять Перемышль. 5 октября начался штурм. Артиллерии, особенно тяжелой, чтобы раздолбить укрепления, было мало. Ее нехватку постарались компенсировать точностью стрельбы, батареи прицельно били по крепостным орудиям и пулеметным точкам. За 3 дня боев наши части сумели взять 2 форта. Но с запада австрийцы быстро продвигались. Они оттеснили 3-ю русскую армию к Сану, а южнее Перемышля, до Днестра, отбивались всего два корпуса — 8-й и 24-й. Да еще за Днестром, на его правом берегу, прикрывали фланг армии недавно присланные соединения: 3 кавказские казачьи дивизии и 71-я пехотная — их объединили в 30-й корпус. Брусилов прикинул, что для взятия Перемышля понадобится еще 5–6 дней, а их уже не было. Приказал прекратить штурм.

12-й корпус он вернул в состав 8-й армии, а слабой армии Селиванова приказал снять осаду Перемышля и занять позиции между 8-й и 3-й. Между тем, Радко-Дмитриев уже хотел отступить за Сан. Из-за осенних дождей начался разлив реки, она была за спиной его войск. Командующий боялся, что вода разрушит переправы, и он не сумеет отойти. Брусилов был против. Армия и впрямь прикрылась бы от противника рекой, но и сама лишалась возможности контратаковать. Австрийцы могли оставить против нее заслоны и перебросить дополнительные силы на участок 8-й армии. Но Радко-Дмитриев, получив отказ Брусилова, обратился напрямую к Иванову, и тот разрешил перейти за реку.

Наступающие австрийцы жестоко карали собственное население. Поляков и русинов, которые приветствовали русских, арестовывали и вешали. «За сотрудничество с врагом» казнили православных священников — ведь наши солдаты и офицеры ходили в их храмы, заказывали требы. А немцы и евреи, когда в село или город вступали австрийские части, заваливали их доносами, перечисляли всех, кто вел себя «нелояльно». Нередко попросту сводили личные счеты, злорадствовали, когда вздергивали на виселицы конкурирующего лавочника, обругавшую их женщину, заимодавца, которому были должны.

Опасения Брусилова оправдались, противник стал снимать контингенты с участка 3-й армии и направлять южнее. Вдвое превосходящие силы отбросили корпуса 8-й армии, навалились на позиции 11-й. Ей пришлось жарко. Полки были недавно сформированными, из запасников, а с фланга их обстреливала тяжелая артиллерия из Перемышля. На одну из второочередных дивизий целый корпус австрийцев нахлынул среди ночи. Она бросила окопы и побежала, фронт был прорван. Но неприятели в темноте сбились с ориентиров и заблудились в лесу. Брусилов успел отреагировать, погнал туда резерв, 9-ю и 10-ю кавдивизии. А бойцы запаниковавшей дивизии устыдились, стали возвращаться. Встретили скачущую к прорыву конницу, разговорились, и выяснилось — в дивизии было мало офицеров, да и те неопытные. Солдаты без руководства растерялись. Кавалеристы выделили им своих офицеров, а австрийцы все еще тыкались туда-сюда по лесу. Русская конница и воспрянувшая пехота дружно ударили на них, помог своей атакой соседний 12-й корпус Леша, и позиции вернули. Оправившись, враг снова и снова рвался вперед, но его уже удерживали прочно, каждый раз осаживали.

Опасность обозначилась и на крайнем левом фланге. Мощная группировка противника спускалась с карпатских перевалов, обтекала и пыталась окружить 24-й корпус Цурикова. По приказу Брусилова он совершил дерзкий маневр. Оставил с фронта заслон, собрал в кулак все силы, перекинул их южнее и сам перешел а атаку — в обход обходящих. Австрийцы переполошились и попятились, перешли к обороне. Но другая их группировка скрытно выходила еще южнее, в обход всего русского фронта. Она неожиданно перевалила Карпаты у Сколе и Болехова и устремилась на Стрый — с юга открывалась прямая дорога на Миколаев и Львов, в тылы 8-й армии. Здесь, за Днестром, располагались части 30-го корпуса. Но он вообще находился еще на стадии формирования. У Стрыя собрали несколько батальонов 71-й пехотной дивизии, только что прибывших на фронт и необстрелянных. Враг смял их, они отступали на Миколаев, казачьи дивизии откатывались в другую сторону, на Дрогобыч.

Ближайшие к месту прорыва 24-й и 8-й корпуса сами вели жестокие бои и помочь не могли. Резервов не было. Главнокомандующий фронтом Иванов уже счел, что Львов обречен, распорядился начать его эвакуацию. Но севернее Перемышля нашелся спокойный участок, Брусилов снял отсюда 58-ю пехотную дивизию 11-й армии. От места прорыва она находилась слишком далеко — более 100 км. Но, как писал командующий, «8-й железнодорожный батальон сделал невозможное». В вооруженных силах России железнодорожных войск было немного, всего 40 тыс. человек. Куда меньше, чем в неприятельских странах. Но немцы во Франции очень долго не могли пользоваться железными дорогами, которые порушили отступающие. В Галиции русским достался такой же хаос, вдобавок отличалась ширина колеи, однако военные железнодорожники сумели всего за месяц наладить перевозки.

А в критической ситуации они перекрыли все нормы загрузки, сверх предела цепляли в составы вагоны, быстро отправили всю пехоту. Артиллерию погнали по шоссе аллюром. Умело действовал и начальник 58-й генерал Альфтаг. Прибыв к Миколаеву, он не ждал, пока соберется вся дивизия. С передовыми подразделениями сразу же вышел севернее Стрыя и атаковал австрийцев во фланг. Они остановились, стали осматриваться, и время было выиграно. Альфтаг сорганизовал отступавшие части, подтягивались его полки, и в двухдневных боях врага разбили, отогнали обратно к Карпатам.

Главное сражение, на Висле, тем временем продолжалось. Но изначальный германский замысел потерял смысл. Те армии, которые Гинденбург хотел обойти, находились уже перед ним. Чтобы выйти им в тыл, теперь нужно было прорывать фронт в Галиции, где они располагались раньше. Именно поэтому австрийцы так нажимали на Брусилова. А в Польше Гинденбург поставил более скромную задачу — хотя бы одержать «громкую» победу, захватить Варшаву. Отменил наступление на Ивангород. Из 3 корпусов 9-й германской армии создавалась ударная группа Макензена. 9 октября она вдруг повернула на северо-восток, через Радом и Белобржеж устремилась к Варшаве.

Немцы рассчитывали, что у польской столицы нет крупных русских сил. Они грубо ошиблись. Как раз от Варшавы русское командование планировало нанести фланговый удар по германским войскам, вышедшим к Висле. Тут были собраны 3 корпуса 2-й армии, начали прибывать передовые эшелоны 5-й армии. Тем не менее маневр Макензена оказался неожиданным, ему удалось потеснить наши части. Его войска форсировали Вислу у Гуры Кальварии, Козенице, Новой Александрии. Но бригада 3-го Кавказского корпуса удержала у Козенице плацдарм за Вислой. Немцы яростно атаковали его, силились сбросить бригаду в реку, но она стойко держалась. За несколько дней боев группа Макензена понесла огромные потери, натиск стал слабеть. А силы русских, напротив, росли. На фронт все еще подходили полки, отправленные из Галиции. Грандиозная перегруппировка, начатая три недели назад, завершалась.

Великий князь Николай Николаевич провел в Холме совещание с командованием фронтов и наметил общее наступление. Основной удар возлагался на Северо-Западный фронт, ему вернули 2-ю армию. Хотя немцы все еще атаковали. Козеницкий плацдарм стал «занозой», которую всеми мерами старались удалить. Макензен стягивал сюда все больше сил, но и наше командование переправляло на плацдарм свежие части, перемолачивало наседающих неприятелей. А 18 октября русские армии обрушились на врага. Контингенты Макензена оказались сосредоточены возле Козенице и на своих плацдармах южнее Варшавы, а 2-я армии Шейдемана прорвала его северный фланг, стала углубляться на запад. Над противником нависла угроза окружения.

Гинденбург и Людендорф придумали, как перехитрить русских. Передали второстепенные участки австрийцам, снимали с них свои соединения, и севернее, в районе Лодзи, начали собирать еще одну группировку из 3 корпусов. А Макензену приказали отступить на 3 перехода — пусть русские кинутся за ними, тут-то и попадут под фланговый удар. Эта идея обернулась полным провалом. Части Макензена отступили, но и на новом рубеже зацепиться не сумели. Наши преследующие войска с ходу сшибли их и погнали дальше. А корпуса, предназначенные для контрудара, так и не успели собраться в кулак. На северном русском фланге продвигались на Лович и Лодзь 23-й корпус и кавалерийские соединения 2-й армии. Они встретили немцев на марше, разбили их корпуса по очереди и тоже погнали.

21–23 октября перешли в наступление 4-я и 9-я русские армии. Против них стояли австрийцы, и Конрад тоже замыслил хитрость. Оставил по берегу Вислы сторожевые заслоны, а основные силы отвел поглубже. Пускай часть русских переправится, а когда их войска разделит река, навалиться и скинуть в Вислу. Собрал побольше своих солдат и артиллерии вблизи мест, где будут происходить переправы. Но наши воины порушили его расчеты. Они форсировали Вислу широким фронтом, повсюду. Например, на участке 83-й пехотной дивизии генерала Гильчевского не было бродов, а понтонных парков ей не дали. Ширина реки достигала 500 м, но на ней были острова. А солдаты, обшаривая берег, нашли несколько лодок, которые хозяева спрятали, затопили на мелководье.

Гильчевский велел свозить в одно место бревна, доски: показывал, будто хочет строить мост. А лодки собрали в стороночке и ночью стали перевозить бойцов от острова к острову. Когда противник обнаружил их, было поздно. От последнего острова солдаты кинулись в атаку по отмели, по грудь в воде, захватили плацдарм. Сюда сразу бросили подкрепления. А соседу Гильчевского дали понтоны, и как раз здесь австрийцы собрали большие силы. Но переправившаяся 83-я ударила им во фланг. Подобное происходило и на других участках. Преодолев Вислу, русские войска на едином порыве смели врага. 4-я армия взяла г. Радом, южнее опрокинула австрийцев 9-я. Еще южнее, пользуясь их успехами, перешла в наступление и 3-я армия Радко-Дмитриева.

Будущий генерал, а в то время есаул А. Г. Шкуро вспоминал об этих боях: «Мы были направлены к Тарнове, к которой подошли в самый разгар боя. Без мостков, в чистом поле выпрыгнули казаки верхом из вагонов. С места, в конном строю помчались они в конную атаку на немецкую гвардию и австрийскую пехоту. Пролетая карьером, я видел, как наши славные апшеронцы, выскакивая из вагонов со штыками наперевес, в свою очередь, бросались в атаку. Мы бешено врубились в неприятельские цепи. Казаки дрались как черти, нанося страшные удары. Неприятель не выдержал, побежал. Далее последовала картина разгрома вдребезги. Мы пустились в преследование, забирая массу пленных… Через реку Сан переправились вплавь на конях». Под Сенявой взвод Шкуро из 17 шашек порубил неприятельский гвардейский эскадрон, взял 50 пленных. В дальнейшем наступлении, уже командуя сотней, он захватил в плен две роты, вражескую батарею, был награжден Георгиевским оружием.

А на правом фланге 2-й армии наступала на г. Калиш Кавказская кавалерийская дивизия. 8 ноября разъезды 16-го Тверского, 17-го Нижегородского и 18-го Северского драгунских полков обнаружили на шоссе у местечка Бжезины немецкие обозы с пехотой и артиллерией. Лихо налетели на них, пехота не успела развернуться к бою, кого порубили, кто сдался. Взяли 200 пленных, 35 повозок. За этот бой был награжден своим первым Георгиевским крестом унтер-офицер 18-го Северского полка Семен Буденный. Отличился и командир его взвода поручик Улагай — будущий противник Буденного.

Сплошного фронта в Польше уже не было, возникала мешанина. Уссурийская казачья бригада наступала на г. Цеханов, а в тылу у нее, в местечке Сахоцин, скопились обозы разных полков. Внезапно нагрянула немецкая кавалерийская бригада. Пленила обозных, захватила массу трофеев, знамя 1-го Нерчинского полка. Повернула вслед за уссурийцами, чтобы напасть на них сзади, растянулась по дороге колонной полков. Но в Сахоцин возвращался с 10 казаками из разведки хорунжий Григорий Семенов, будущий Забайкальский атаман. Узнав о случившемся, он мгновенно сориентировался. Налетел с казаками на заставу, оставленную в местечке. Порубил, обратил в бегство, и произошло невероятное. Немцы не разобрались, какие силы преследуют их. Удирая, догнали свою бригаду, заразили ее паникой. Нарастая, паника покатилась от хвоста к голове колонны, вся бригада бросила добычу и поскакала прочь. В результате 11 человек отбили знамя полка, 150 повозок, артиллерийский парк, освободили 400 пленных и сорвали вражеский удар в тыл своей бригады. Семенов был награжден орденом Св. Георгия IV степени, все его казаки — Георгиевскими крестами.

В Пруссии к нашим частям, сражавшимся у Красного Багна, подходили подкрепления, Подтянулись тылы, наладилось снабжение, и 10-я армия предприняла общий штурм неприятельских позиций. А с юга ударила 1-я армия Ренненкампфа, захватила Зольдау и Липно. Германская оборона была взломана. В 30–35 км от границы были оборудованы запасные позиции, но на них остановить русских не удалось. Сбили немцев с ходу, заняли Видминен, Гумбиннен, Гольдап. Вышли к Мазурским озерам и внешним обводам крепости Летцен. Между озерами, по речкам и каналам были устроены доты, траншеи с проволочными заграждениями, их прикрывала артиллерия крепости, курсировали бронепоезда. Атаковать этот мощный узел войска Сиверса не стали, закрепились на достигнутых рубежах.

А в Галиции австрийцы, наращивая удары против 8-й и 11-й армий, сняли слишком много сил с фронта армии Радко-Дмитриева. Она легко форсировала Сан и быстро двинулась на Краков. Чтобы задержать ее, неприятельское командование начало обратные переброски. 11-я армия Селиванова снова осадила Перемышль. 8-й Брусилов приказал наступать, но сделать этого не получалось. Наоборот, противник продолжал атаки на нее. Железная бригада Деникина возле г. Самбора 9 дней отражала ожесточенный натиск. 6 ноября генерал заметил, что австрийцы ведут какие-то переброски и на одном участке ослабили войска. Их позиции отстояли от русских на 500–600 шагов, и Деникин тут же, без артподготовки, поднял бригаду в стремительную атаку. Неприятели ошалели от неожиданности и побежали.

Впереди лежало большое село Горный Лужок, и солдаты влетели в него на плечах отступающих. А в селе располагался штаб командующего армейской группы эрцгерцога Иосифа Фердинанда. Он как раз собирался завтракать. Ему донесли, что русские близко, он не поверил. Но услышал на окраине характерный стук «максимов» и едва успел удрать. Деникин и его офицеры нашли накрытый стол с кофейным сервизом, украшенным вензелями эрцгерцога. Не отказали себе в удовольствии выпить еще горячий кофе. Доложили о взятии Горного Лужка, и в штабе корпуса сперва усомнились. Переспрашивали: «Не произошло ли ошибки в названии?» Но захват села изменил обстановку перед всей армией. На соседних участках австрийцы тоже начали откатываться к Карпатам, русские выступили преследовать их.

Деникина за достигнутый успех наградили орденом Св. Георгия IV степени, а великого князя Николая Николаевича за Варшавско-Ивангородскую операцию — Георгием III степени. Россия одержала внушительную победу. Людендорф признавал, что их положение стало «исключительно критическим». Гинденбург отдал любопытный приказ об «отступлении широким фронтом». 9-я германская и 1-я австрийская армии были разгромлены и бежали, остальные армии понесли серьезнейшие потери. В Берлине и Вене были в ужасе, ждали русского вторжения. Чтобы затруднить продвижение наших войск, немцы начали повсеместно разрушать железные и шоссейные дороги, мосты.

Людендорф сам разъезжал по Польше и следил, как бы подчиненные не халтурили, портили основательно. Оставляя российскую территорию, взрывали фабрики, шахты, калечили лошадей, угоняли в Германию всех мужчин и юношей — не дать русским пополнений. Из своих приграничных районов эвакуировали запасы продовольствия, военные склады, людей. По Германии хлынули беженцы, разнося панику, жуткие слухи о «казаках». Но наступающие русские армии оторвались от тылов, израсходовали боеприпасы. Разрушение немцами дорог тоже сыграло свою роль. Продвижение стало тормозиться, и 8 ноября операция была прекращена. Фронт замер по линии р. Варта — Ласк — Мехов — р. Дунаец — Карпаты.

22. Севастополь

Сражения корежили Европу, а к вступлению в войну тайно готовилась Турция. Но на Востоке такой секрет скрыть было невозможно, о нем знали на всех базарах. От русской агентуры, от консулов в разных городах сыпались донесения о передвижениях войск, о развернувшейся пропаганде «священной войне против России». Но наша страна вела тяжелую борьбу с Германией и Австро-Венгрией, и всячески старалась избежать открытия еще одного фронта. По, крайней мере, отсрочить. 29 августа министр иностранных дел Сазонов направил в Ставку и в штаб Черноморского флота циркуляр: «Нам нужно сохранить мирные отношения с Турцией, пока не определится решительный перевес русско-французских войск над австро-германскими». Признавалось «нежелательным какое-либо вызывающее действие против турок», способное стать поводом к войне. Предписывалось не поддаваться на провокации.

План войны с Турцией генштаб составлял в 1908 г. и корректировал в 1912 г., он был чисто оборонительным. России нападать на южную соседку было незачем, но считалось вероятным, что Германия подстрекнет турок нанести удар. Указывалось, что даже их поражение будет немцам выгодно — они подомнут ослабевшее государство. В случае войны Черноморский флот должен был блокировать Босфор легкими кораблями, минами. Если вражеская эскадра атакует, основные силы флота давали ей бой вблизи Севастополя — это позволяло вывести на противника больше кораблей (в основном, устаревших), обеспечить эвакуацию и ремонт подбитых, использовать подводные лодки. А три Кавказских корпуса защищали Закавказье.

Позже внимание генштаба переключилось на растущую угрозу со стороны Германии, а армия турок представлялась слабой, ее били все кому не лень, и были допущены серьезнейшие ошибки. Не учли, что Турция может выступить вместе с немцами, что к 1914 г. она реорганизовала армию. С началом войны вступил в действие план, нацеленный только против Германии и Австро-Венгрии. Для прикрытия границы с Румынией и Черноморского побережья была растянута на сотни километров 7-я армия из 7 пехотных и 2 кавалерийских дивизий. А из 3 корпусов Кавказского округа 2 отправились на австро-германский фронт. В Закавказье остался лишь 1-й Кавказский корпус. Получая информацию о приготовлениях Турции, спохватились. 21 августа генштаб распорядился вместо уходящих Кавказских корпусов перебросить из Средней Азии 2-й Туркестанский. Но на это требовалось немалое время — в Закавказье вела всего одна железная дорога, по берегу Каспия.

Сазонов и посол в Стамбуле Гирс упорно продолжали переговоры с Турцией. Но она вела и другие переговоры, с Болгарией и Румынией, о союзе против России или хотя бы их нейтралитете. Иттихадисты обратились и к грузинскому эмигрантскому «Комитету независимости», армянской партии «Дашнакцутюн», предлагали поднять восстания на Кавказе, а за это после победы обещали автономию (в составе Османской империи). Грузины откликнулись, они сговорились и с немцами, в Трапезунде началось формирование Грузинского легиона под командованием капитана фон Шуленбурга. Но дашнаки помнили, как их надули после свержения Абдул-Гамида. Отвечали уклончиво, что армяне будут добросовестно служить в османской армии, но от подрывных акций в России отказались.

Да и как было не отказаться, большинство армян и других христиан в Османской империи симпатизировали русским, присылали делегации через границу, в консульства. Начальник разведотдела Кавказского округа Драценко представил доклад, что в случае войны в Турции наверняка начнется резня христиан. С ним был согласен начальник штаба округа Юденич, предлагал вооружить для самообороны турецких армян, айсоров и дерсимских курдов, просил выделить 25 тыс. винтовок, 12 млн. патронов. Но лишнего оружия в России не было, все запасы израсходовали на мобилизацию. А Сазонов еще и еще раз предупреждал — «надежда на мир пока не утрачена», поэтому следует избегать всего, «что может вызвать конфликт». Предписывал остерегать дружественных турецких подданных от восстаний. Чтобы не давать туркам придирок, Россия даже вывела свои отряды из Северного Ирана.

Куда там! Немцы торопили союзников. Кайзер писал: «Сейчас важна каждая винтовка, которая может стрелять по славянам». Мольтке требовал от своего представителя в Стамбуле фон Сандерса: «Желательно, чтобы Турция возможно скорее выступила». Младотурки нисколько не возражали, они были уверены в победе Центральных Держав. В официальных документах «Иттихада» указывалось: «Наше участие в Мировой войне оправдывается нашим национальным идеалом. Идеал нашей нации ведет нас к уничтожению нашего московского врага, для того, чтобы благодаря этому установить естественные границы нашей империи, которые включат в себя и объединят все ветви нашей расы». Но турки вели свою игру — ждали, пока побольше русских войск из Закавказья будет переброшено против друзей-немцев. Да и дороги в Турции были отвратительными, мобилизация занимала много времени.

В Порту прибывало из Германии все больше офицеров, вагоны с орудиями, боеприпасами. В сентябре по турецким городам глашатаи с барабанами стали собирать для призыва в армию всех мужчин, знающих немецкий язык. Отменили льготы тем, кто прежде получил отсрочки от службы. А по мере подготовки к войне Стамбул вел себя все более дерзко. 9 сентября отменил привилегии и особые права иностранцев. Французы и англичане протестовали, но вынуждены были проглотить. Вскоре в российских водах задержали турецкий пароход, он курсировал под русским флагом и явно вел разведку. Даже в этом случае царское правительство предпочло замять дело, судно и команду отпустили, протест составили в крайне вежливых тонах. А 13 октября наместник на Кавказе Воронцов-Дашков доложил царю — банды курдов стали нарушать границу, угонять скот, на сопредельной территории растет число войск, в Эрзеруме вдруг арестовали товары наших купцов, закидали камнями секретаря русского консульства. Николая II эти выходки возмутили, на докладе он поставил резолюцию для Сазонова: «Сделать резкое представление Турции».

Но иттихадистам было уже плевать на любые представления. Они сочли — пора. 21 октября Энвер-паша вступил в должность верховного главнокомандующего, получил права диктатора. Первый свой приказ он отдал адмиралу Сушону: «Турецкий флот должен добиться господства на Черном море. Найдите русский флот и атакуйте его без объявления войны, где бы вы его не нашли». Разногласий не было. Оба, Энвер и Сушон, были горячими сторонниками «сценария Порт-Артура»: действовать так же, как когда-то японцы. Напасть внезапно, первым же налетом подорвать силы Черноморского флота и сбросить его со счетов.

У России на Черном море имелось 7 старых линкоров. 2 из них в море уже не выходили, были приклепаны на мертвом якоре — «Георгий Победоносец», где размещался штаб флота, и учебное судно «Синоп». В строю оставались «Иоанн Златоуст», «Евстафий», «Пантелеймон», «Ростислав» и «Три святителя». Кроме того, в составе флота было 2 крейсера, «Кагул» и «Память Меркурия», 26 эсминцев и миноносцев (из них 9 новых), 4 подводные лодки (устаревших), 6 минных заградителей, 2 посыльных судна, несколько транспортов, канонерских лодок и тральщиков.

Полагали, что против Турции этого пока достаточно. У нее было 3 старых линкора — «Хайреддин Барбаросса», «Торгут-Рейс» и «Мессудие», 4 крейсера — «Меджидие», «Гамидие», «Пейк» и «Берк», 2 минных заградителя и 10 эсминцев. Но добавка в виде «Гебена» и «Бреслау» сразу изменила соотношение сил. На русских линкорах стояло по 4 двенадцатидюймовых орудия, а на одном лишь «Гебене» 10 одиннадцатидюймовых и 12 шестидюймовых. Если же учитывать большую скорострельность и дальнобойность его артиллерии, то получалось, что по огневой мощи он равен всем нашим линейным кораблям вместе взятым.

Германия реорганизовала командование союзным флотом, на турецкие линкоры назначили по два капитана, турка и немца, капитанами остальных кораблей стали немцы. Чтобы избежать утечки информации, Сушон вывел флот в море и лишь там 27 октября отдал боевой приказ. Корабли разбивались на отряды. На Одессу направлялись крейсер «Меджидие», минный заградитель «Самсун» и 2 эсминца. «Пейк» должен был рвануть важный кабель Севастополь — Варна. На Севастополь нацеливались «Гебен», минный заградитель «Нилуфер» и 2 эсминца, на Южный берег Крыма — «Гамидие» с эсминцами, на Керчь и Новороссийск — «Бреслау» и «Берк». Все отряды должны были выйти к своим целям 29 октября к 6.00 утра и нанести удары одновременно. Атаковать все важнейшие русские порты.

А наш флот уже три месяца пребывал в напряженном ожидании. Тревожные сигналы поступали изо дня в день, но ничего не случалось. Это притупило бдительность. Адмирал Эбергард держал свои линкоры в Севастополе, в едином кулаке — с одним или двумя из них «Гебен» легко справился бы. Дивизия эсминцев ушла в Евпаторию на учебные стрельбы. В Одессе находились канонерские лодки «Донец», «Кубанец» и минный заградитель «Бештау». В Очакове — заградитель «Дунай», в Батуме — заградитель «Духтау». А из Ставки приказали помочь — в Ялте отстал батальон 62-й дивизии, отправляемой на фронт, его нужно было побыстрее перевезти в Севастополь, к железной дороге. Следовало бы выделить транспорт, но его пока загрузят углем, пока подготовят. Чтобы ускорить дело, Эбергард послал минный заградитель «Прут», стоявший под парами.

28 октября линкоры выходили в море, но от купеческого судна поступило сообщение — в море видели «Гебен». Корабли получили команду вернуться на базу. Ведь положение оставалось непонятным, все еще требовалось не поддаваться на провокации. В море остались бригада тральщиков и дозорный дивизион эсминцев — «Лейтенант Пущин», «Живучий» и «Жаркий». А вечером пришла телеграмма от Янушкевича: «По полученным сведениям Турция решила объявить войну не позднее 24 часов». Эбергард послал приказы минной дивизии в Евпаторию, «Пруту» в Ялту — идти в Севастополь. Ночью доложили с наблюдательного пункта на мысе Сарыч: замечен прожектор большого судна. Подумали, что это возвращается «Прут». В 5.58 сообщили с мыса Лукулл: приближается корабль. А вскоре однозначно уточнили: «Вижу «Гебен» в 35 кабельтовых…»

И тотчас последовал залп пяти гигантских орудий, за ним следующие. Снаряды падали в бухту, рвались в городе. Один попал в Морской госпиталь, другой на Корабельную слободку, зажег домишки бедноты. Бригада тральщиков спешно уходила с моря под прикрытие берега. А из кораблей, находившихся в гавани, «Гебену» начал отвечать старый, доживающий свой век на приколе «Георгий Победоносец». Остальные растерялись, ждали приказа, либо стояли так, что не могли стрелять. Вступили в бой и батареи береговой обороны. На батарею № 16 имени генерала Хрулева попал снаряд, вывел из строя орудие, вспыхнул пожар в пороховых погребах. Штабс-капитан Миронович увлек за собой солдат, бросился тушить пламя, и чудом предотвратил катастрофу.

Но положение оставалось критическим. На рейде стояли заградители с полными комплектами мин, достаточно было попадания в любой из них, чтобы взрыв потопил все ближайшие корабли, порушил порт и город. Спас ситуацию командир дозорного дивизиона эсминцев капитан II ранга Головизнин. Его «Лейтенант Пущин» ринулся в атаку, за ним «Живучий» и «Жаркий»… Это выглядело просто самоубийством. Три маленьких кораблика устаревшей постройки, стреляя из малокалиберных пушчонок, пошли на гигантский крейсер. Но Головизнин добился чего хотел, «Гебен» перестал бить по городу и порту, перенес огонь на него. Были попадания в кубрик, в рубку, дыра зияла под носовой трехдюймовкой, но развороченный и горящий миноносец продолжал идти на врага. Снаряды сбили его трубы, он замедлял ход. Все же пустил торпеду издалека, без шансов попасть. И «Гебен»… струсил. Испугался отчаянной атаки подбитого миноносца, а следом приближались еще два. Да и батареи береговой обороны оправились от неожиданности, их снаряды ложились все ближе. «Гебен» развернулся и стал уходить.

Самым обидным оказалось то, что вражеский корабль безнаказанно прогулялся… по минным заграждениям. Они имели систему централизованного электрического включения, и их обесточили — ждали возвращения «Прута». Офицер, ведавший главным рубильником, оказался тупым педантом, без приказа не включал. А пока в суматохе спохватились, «Гебен» уже сошел с минных полей. Ведь бой шел всего 25 минут. На «Лейтенанте Пущине» было 7 убитых и 11 раненых, на батарее Хрулева 6 убитых и 12 раненых, в Морском госпитале погибло 2 и было ранено 8 человек. Но дело этим не кончилось. Из Ялты шел практически беззащитный заградитель «Прут». По счастью, он не успел взять на борт злополучный батальон, и «Гебен» встретил его у мыса Фиолент. Вот такая добыча Сушона вполне устраивала, он потребовал от «Прута» сдаться. Его командир лейтенант Рогусский отказался. «Гебен» открыл огонь с дальней дистанции, ничем не рискуя, как по мишени. Разрывы вызвали пожар, а на борту «Прута» было 750 мин. Рогусский приказал команде спасаться, а сам остался на корабле и открыл кингстоны.

С ним остался и судовой священник, иеромонах Бугульминского монастыря о. Антоний (Смирнов). Моряки кричали ему, чтобы прыгал, предлагали место в шлюпке. Но часть шлюпок разбило при обстреле, люди гроздьями цеплялись за борта уцелевших, и о. Антоний не хотел отнимать у кого-то шанс на жизнь. Он успел надеть ризу, один стоял на палубе тонущего корабля, благословлял матросов, подняв Евангелие. Потом, исполняя долг до конца, пошел искать Рогусского для последней исповеди. «Прут» пошел на дно. Но наверное, молитва о. Антония дошла до Господа, никто из команды не утонул в студеной октябрьской воде. Никто не попал в плен. В это время к Севастополю подоспела минная дивизия и была послана навстречу «Пруту». А «Гебен», заметив эсминцы, предпочел удрать. Когда русские корабли подошли к месту трагедии, 300 моряков теснились в шлюпках, плавали в воде — и кричали «ура». В честь подвига своего капитана и священника…

Вражеский флот наделал бед и в Одессе. Здесь была потоплена канонерская лодка «Донец», повреждены канонерка «Кубанец», заградитель «Бештау», четыре гражданских парохода. Неприятельские снаряды попали в сахарный завод, трамвайную станцию, нефтяной резервуар. Береговая артиллерия в Одессе была слабой, но начала отвечать, было несколько попаданий в турецкие корабли, и они ушли. Крейсер «Гамидие» обстрелял Феодосию — абсолютно беззащитную и не имевшую никаких военных объектов. «Бреслау» и «Берк» потопили в Керченском проливе рыбачьи лодки и набросали мин, на них потом подорвались два парохода. А крейсера противника проследовали к Новороссийску и обстреляли его — сгорел хлебный амбар, сбило трубу цементного завода. При этом на берег в одиночку высадился турецкий офицер (видать, обкурившийся анаши) и потребовал сдать город. Его тут же арестовали, а корабли убрались.

В общем, никакого «Порт-Артура» у Сушона не получилось. Его флот только набезобразничал, не сумев нанести русским значительных потерь. Но это была уже не провокация, а настоящее нападение. Тем не менее даже в такой ситуации турки пытались водить за нос своих противников. Великий визирь пожелал встретиться с русским послом в Стамбуле, выражал «горькое сожаление» и сваливал вину на немцев — дескать, Турция здесь вообще ни при чем. Османский посол в Питере явился к Сазонову, заверял, что Стамбул готов начать переговоры о компенсациях за ущерб, может пообещать, что больше не будет. Сазонов даже теперь не отказывался от переговоров, но потребовал для начала удалить немцев из армии и флота. Иттихадистов это «почему-то» не устроило.

А турецкий посол в Париже представил министру иностранных дел Франции Делькассе вообще сногсшибательное заявление. Дескать, их эскадра встретила «к северу от Босфора» русский отряд, в «огневом контакте» потопила минный заградитель и случайно «нанесла повреждения одному из русских портов», но Турция великодушно соглашалась… простить России ее агрессивные действия, «не считать инцидент поводом к войне» и даже «вернуть пленных» (которых у нее не было). Зато наша страна сочла «инцидент» уже войной, 31 октября объявила ее официально. Царь подписал Манифест: «С полным спокойствием и упованием на помощь Божью примет Россия это новое против нее выступление старого утеснителя христианской веры и всех славянских народов. Не впервые доблестному русскому оружию одолевать турецкие полчища, покарает оно и на сей раз дерзкого врага нашей Родины».

На брошенный вызов Черноморский флот ответил адекватно, эскадра из 5 линкоров бомбардировала Трапезунд. Англия и Франция медлили, русским пришлось напоминать им о союзнических обязательствах. Но турки, несмотря на дипломатические клоунады, с ними тоже не церемонились. Без предупреждения открыли огонь по британскому эсминцу, патрулировавшему вблизи Дарданелл. 5 ноября Париж и Лондон объявили войну Османской империи. Зато Турция играла в «миролюбие» еще неделю. Лишь 12 ноября обнародовала фирман, что на нее коварно напали, и провозгласила «священную войну» с «неверными».

23. Баязет и Кеприкей

В 1914 г. в Российскую империю входили не только нынешние Грузия, Армения и Азербайджан, но и северо-восточная часть Турции — Зачорохский край (лежащий за р. Чорох) и широкая полоса от Черного моря до границы с Ираном с городами Артвин, Ардануч, Ардаган, Карс, Сарыкамыш, Кагызман, Игдырь и др. Для боевых действий этот театр был очень сложным. Высокие горные хребты шли в различных направлениях, крупные контингенты войск могли продвигаться лишь по долинам. Из одной долины в соседнюю можно было попасть по перевалам, а они были наперечет. Основная дорога, связывавшая Турцию и российское Закавказье, шла от Пассинской до Араратской долины. С турецкой стороны ее запирала мощная крепость Эрзерум, с российской — крепости Карс и Александрополь (позже Ленинакан, ныне Гюмри). В Аджарию и Западную Грузию вела дорога по берегу Черного моря. Здесь стояла русская Михайловская крепость. Существовал и обходной путь через Иранский Азербайджан. На этом направлении османские рубежи охраняла крепость Баязет.

Турция располагала 4 армиями общей численностью 800 тыс. штыков и сабель. 1-я и 2-я (вместе 250 тыс.) должны были защищать от возможных атак Стамбул, Босфор и Дарданеллы. 3-я развертывалась вдоль русских границ и наступала на Закавказье. 4-я базировалась в Сирии для действий на Суэц и Египет. Кавказское направление считалось главным. 3-я армия состояла из 3 корпусов, 2 отдельных пехотных и 5,5 кавалерийских дивизий (100 батальонов, 35 кавалерийских эскадронов — 180 тыс. штыков и сабель, 112 пулеметов и 224 орудия). Кроме регулярных войск, турки подняли 130 тыс. курдской конницы. Позже должны были подойти арабы, войска из Месопотамии, Стамбульский корпус.

Планировалось ударить от Эрзерума на Карс, уничтожить обороняющиеся русские части и двигаться на Эриван. На флангах готовились вспомогательные удары. На левом — на Батум и Ардаган с последующим выходом на Тифлис, на правом — через Иранский Азербайджан на Нахичевань и Баку. Дальше следовало наступать на Северный Кавказ. Турки были уверены, что их поддержат местные мусульмане, заранее назначили наместника, эмигранта из России Мехмеда Фазыл-пашу Дагестани. А руководство операцией оставил за собой сам Энвер-паша, он никому не хотел уступать победных лавров. Но в горах не хватало дорог, сложно было снабжать массу войск, и 3-ю армию разбросали по разным населенным пунктам, первый эшелон в 100–200 км от границы, второй в 250–350 км, третий в 450–500 км. Чтобы собрать их, требовалось 30–40 дней. Именно поэтому турецкие дипломаты тянули время, старались выиграть недельку-другую.

В России Кавказский округ был преобразован в отдельную армию. Ее главнокомандующим (с правами главнокомандующего фронтом) стал наместник на Кавказе Воронцов-Дашков, старый и опытный администратор. Но на нем же оставалось управление краем. А фактическое командование перешло к его помощнику по военной части генералу Мышлаевскому. Он был теоретиком, а не практиком, преподавателем Академии генштаба. Но начальником штаба армии стал боевой генерал, 52-летний Николай Николаевич Юденич. Сын московского чиновника, он окончил Александровское училище и академию. Прославился в японскую. Под Мукденом 18-й стрелковый полк, которым он командовал, выдержал удар 2 дивизий, сорвал охват всей русской армии. Юденич, дважды раненный, был награжден Георгиевским оружием. Перед войной он возглавлял штаб Кавказского округа, досконально изучил местные условия. Один из подчиненных вспоминал, что это был «строгий, но справедливый отец-начальник»: «Удивительно простой, он быстро завоевал сердца. Всегда радушный, он был широко гостеприимен. Его уютная квартира видела многих сотоварищей по службе».

Планы и развертывание сил на азиатском театре войны

На бумаге в армии числилось 153 пехотных батальона, 175 казачьих сотен и 350 орудий, но части 2-го Туркестанского корпуса взамен ушедших Кавказских корпусов только начали прибывать. Великий князь Николай Николаевич даже допускал, что турки сперва возьмут верх, и Закавказье придется временно оставить. Но это пагубно сказалось бы на настроениях народов Кавказа, Турции, Ирана. А пассивная оборона на протяжении 720 км была заведомо гибельной, противник получал возможность сконцентрировать силы и прорваться где угодно. Поэтому решено было все же наступать. Перехватить инициативу, занять ключевые пункты и перевалы. Из-за нехватки сил командование было вынуждено импровизировать, вместо корпусов и дивизий для прикрытия тех или иных направлений составлялись смешанные группы и отряды.

Основная, 1-я группа под началом командира 1-го Кавказского корпуса генерала Берхмана сосредотачивалась у Сарыкамыша и должна была наступать на Эрзерум. Левый фланг Сарыкамышского отряда прикрывал небольшой Ольтинский, а правый — Кагызманский. Общий состав группы определялся в 54 батальона, 56 сотен конницы и 160 орудий. 2-я группа насчитывала 30 батальонов, 66 сотен и 74 орудия и действовала восточнее. Командовал ею Дмитрий Константинович Абациев, старый вояка, выслужившийся из низов, имевший три степени солдатского Георгия. Его войска разделялись на Эриванский, Макинский и Азербайджанский отряды. Они должны были наступать на юг, на Баязет, Ван и Котур, преградить туркам путь в Иранский Азербайджан и Российскую Армению. 3-я группа (16 батальонов, 6 сотен и 32 орудий) прикрывала Аджарию и черноморское побережье Грузии. 4-я охраняла границу с Ираном в ней было всего 4 батальона, 14 сотен и 4 орудия. 5-я группа составляла армейский резерв в Тифлисе и охраняла тылы.

1 ноября, на следующий день после объявления войны, Эриванский и Макинский отряды с двух сторон двинулись на Баязет. Основой Эриванского была 2-я Кавказская казачья дивизия Абациева, а в авангарде шла 2-я пластунская бригада генерала Гулыги. Пластуны, казачья пехота, были особыми частями. Они славились исключительной выносливостью, могли двигаться почти без привалов, без дорог и на маршах нередко опережали конницу. Отличались боевым мастерством, меткостью в стрельбе. Но предпочитали драться холодным оружием, причем молча — без криков, без выстрелов, с ледяным спокойствием. Врагов такое поведение ошеломляло. Из-за своих маршей и переползаний пластуны всегда были обтрепанными, но это считалось шиком, было их привилегией — выглядеть оборванцами. Они сохранили и старинный дух казачьей вольницы, важные вопросы решали на кругу, а командиры у них были настоящими «батьками». Кстати, одним из батальонов бригады командовал наследник иранского престола Амманула Мирза, и считал это за честь.

Турки знали, что у русских мало войск и не ожидали столь быстрого вторжения. Они сосредотачивались на тыловых рубежах, а в бои вступили лишь передовые заслоны и курдское ополчение. Пластунов пробовали остановить на Чингильском перевале. Первого раненного Гулыга публично расцеловал и поздравил «с Георгием». Подвезли орудия, сбили противника и заняли перевал. В селе Аграпат армяне встретили казаков с радостью. Есаул Куркин вспоминал: «Старые крестьяне. Бьют себя кулаками в грудь и каждому пластуну сообщают: «Кристун!.. Кристун! — то есть христиане. «И мы кристуны!» — отвечают пластуны». На следующем, Мысунском перевале, оборона была уже сильнее, закрепились 2 батальона турок. Пластуны атаковали в лоб, а с фланга Абациев направил 1-й Лабинский казачий полк Рафаловича. 200 врагов изрубили, остальные сдались. У наступающих было 6 убитых и 5 раненых. Дорога на Баязет открылась, конница ринулась вперед.

Макинский отряд составляла Закаспийская казачья бригада генерала Николаева. В авангарде двигалась сотня 1-го Таманского полка, и курды устроили ей засаду. Они снайперски владели устаревшими 10-зарядными винтовками, крупнокалиберные свинцовые пули без оболочки наносили жуткие раны. Для многих казаков первый бой стал последним. Николаев послал в атаку две сотни 1-го Кавказского полка (сотня — 135 шашек). Курдов обошли, а когда они стали отступать, понеслись вдогон и порубили. 4 ноября авангарды Абациева и Николаева вышли к Баязету. Это была внушительная крепость, в прошлой войне она сыграла важную роль. Но турки не успели подвести достаточно войск для обороны. Увидев, что русские окружают, гарнизон бросил Баязет, его заняли без боя. 2-я Кавказская казачья дивизия и Закаспийская бригада соединились, и повернули на запад, в Диадинскую долину. Лавина из 7 тыс. шашек в двух боях смела курдов и турецкую пехоту, взяла г. Диадин. Захватила много пленных, склады оружия и боеприпасов.

А на главном, Эрзерумском направлении, части Берхмана, громя противостоящие заслоны, продвигались по Пассинской долине. На правом фланге Ольтинский отряд ген. Истомина вышел к турецким позициям у г. Ардап, устроил атаку ночью, и неприятель в панике бежал. На левом по берегу Аракса устремилась 1-я Кавказская казачья дивизия Баратова, с налету захватила важный Кеприкейский мост, Кара-Дербентский проход. Еще левее шел Кагызманский отряд — 1-я пластунская бригада генерала Пржевальского. Она преодолела хребет Агридаг, штурмом овладела г. Ахты, спустилась в Алашкертскую долину и неожиданной ночной атакой взяла г. Алашкерт.

Тем временем центральная группировка Берхмана, полки 1-го Кавказского корпуса, достигли сильной линии турецкой обороны, она располагалась на господствующих высотах у городка Кеприкей. Но войск на позициях было мало, 7 ноября их атаковали с ходу и захватили. Казалось, что путь на Эрзерум открыт. Русские тремя колоннами выступили к нему. Но командующий 3-й турецкой армией Изет-паша уже направил навстречу два корпуса, части Эрзерумского гарнизона. На Кавказе началась ранняя зима, похолодало, повалил снег. 8 ноября из мглы и метели вдруг показались полчища турок, опрокинули наши авангарды, навалились на основные силы. Отчаянно атаковали, а когда обе стороны увязли в сражении, на северном фланге появилась свежая вражеская дивизия и стала обходить его. Берхман перебросил туда войска с других участков, они отразили неприятеля. Но силы турок значительно превосходили, их натиск не ослабевал. Отбиваясь контратаками, русские пятились, 11 ноября оставили Кеприкей. А противник теснил их дальше, все-таки обошел правый фланг, у Караургана прорвался к русской границе. Обходил и с юга по долине Аракса.

Но по соседству группа Абациева продолжала одерживать успехи. Казачья конница быстро заняла Баязетскую, Диадинскую долины, вошла в Алашкертскую, встретившись с пластунами Пржевальского. Вслед за конницей двигалась пехота, 66-я дивизия, закрепляя занятые рубежи. Абациев выслал отряды, с боями занявшие перевалы Клыч-Гядук и Тапаризский. Противнику были перекрыты пути для ударов с юга. А 1-ю пластунскую бригаду Пржевальского соседи сменили, ее теперь можно было перебросить на главное направление. Она совершила тяжелейший форсированный марш от Алашкерта обратно через горы на Кагызман, оттуда ее направили в прорыв на левом фланге Берхмана, на Араксе.

15 ноября пластуны обрушились атакой на 33-ю турецкую дивизию, остановили ее и откинули назад. Пржевальский решил дополнительно потрепать турок, в ночь на 17 ноября оставил на позициях один батальон, а с остальными четырьмя пошел в рейд за Аракс. Подавая пример, генерал первым, не раздеваясь, вошел в ледяную реку, за ним пластуны. Держались за руки, чтобы не снесло бурным течением. В тылу у противника в темноте возникли вдруг невесть откуда мокрые казаки и молча, по-пластунски, ударили в штыки и кинжалы. Устроили жуткий переполох, перевернули все вверх дном и… исчезли. Тем же путем вернулись назад. К месту боев начали подходить и части прибывающего на Кавказ 2-го Туркестанского корпуса. Они контратаковали на правом фланге, ликвидировали прорыв у Караургана. Вражеский натиск выдохся, фронт стабилизировался. В Кеприкейском сражении турки потеряли 15 тыс. убитыми, ранеными и пленными, русские — 6 тыс. убитыми и раненными (пленных турки не брали).

Иран в начале войны заявил о нейтралитете, и Россия вывела оттуда свои гарнизоны. Но там активно развернулись турецкие эмиссары. Возбуждали против русских местные племена, сеяли смуту на городских базарах. Германия и Турция насели на шахское правительство, требовали выступить против России. Угрожали, что иначе «уважение нейтралитета будет невозможно». Впрочем, они не считались ни с каким нейтралитетом. В западные районы Ирана вошли турецкие пограничные и жандармские части, курдские отряды. Россия направила в Персию Азербайджанский отряд генерала Чернозубова из 4-й Кавказской казачьей дивизии и 2-й Кавказской стрелковой бригады при 24 орудиях. Одно лишь его появление заставило присмиреть готовые восстать племена, отряд развернулся вдоль турецко-иранской границы, разбил и выгнал вторгшихся турок и сам вступил на османскую территорию с востока. С боями взял города Сарай, Баш-кале, хотя для развития успеха войск у него было слишком мало.

Отлично действовал и Черноморский флот. Русские эсминцы торпедировали у турецких берегов несколько судов, перевозивших боеприпасы. Противник повторял налеты на наши города, крейсер «Гамидие» с отрядом миноносцев бомбардировал Туапсе, выпустили по городу 125 снарядов. Но вскоре охоту к таким подвигам отбили. 18 ноября «Гебен» и «Бреслау», снова пожаловали к берегам Крыма, и у мыса Сарыч их перехватила эскадра русских линкоров. Открыла огонь, в «Гебен» было несколько попаданий, он получил повреждения, экипаж потерял несколько десятков убитых и раненых. Вражеские корабли поспешили скрыться — их скорость вдвое превышала наши броненосцы.

В ноябре Кавказский фронт посетил царь. Он побывал в Севастополе, а потом на крейсере «Кагул» отправился в Батум. Плавание было опасным, но Николай Александрович не посчитался с этим. Было крайне важно показать — несмотря ни на что, Черное море остается русским, и Кавказ останется русским. Государь объехал Зачорохский край, прибыл в Сарыкамыш. Здесь опять презрел опасность, поехал на передовые позиции и в селе Меджингерд вручил награды отличившимся. Правда, не обошлось без курьезов. Пластуны принялись решать на кругу, кого представить к Георгиевским крестам. Героев-то было сколько угодно, но озадачились, кто сможет достойно предстать перед царем. Называли одного — раздавались голоса: «Так вин же босый!». Предлагали другого: «У нього штанив чорт ма!» В результате снаряжали кандидатов всем кругом, кто бешмет даст, кто шапку.

Немцы и иттихадисты строили расчеты, что вступление в войну Турции вызовет восстания мусульман в колониях Британии и Франции. Султан все еще формально значился халифом, духовным лидером ислама. Но эти проекты провалились. Мусульмане разных стран не особо считались с авторитетом марионеточного Мехмеда Решада V. В самой Турции возникла оппозиция, ее называли «старотурками». Обвиняла младотурков в отходе от исламских традиций, политических авантюрах, в засилье немцев. Получалось, что «священная война» с «неверными» идет под руководством других «неверных». Такие настроения поддержала Англия. Под ее крылом в Египте собрался совет старших улемов, постановил, что «образ действий Турции находится в резком противоречии с главными интересами ислама». Англичане умело использовали и национальное неравенство в Османское империи. Начали заигрывать с племенами Аравии, подбивая их отделиться.

24. Фландрия, Белград, Циндао

На Западном фронте немцы решили покончить с бельгийской армией, подвезли осадные орудия к Антверпену. Понимая, что это смертный приговор городу, бельгийцы пошли на вылазку. Старались пробиться к «Толстым Бертам» и уничтожить их. У германцев не нашлось резервов. Спасая орудия, бросили в бой все что можно. Погубили элитные десантные части — полки морской пехоты, но бельгийцев отогнали. Англичане пытались помочь союзникам, прислали подмогу, хотя это было уже бесполезно. На Антверпен падали огромные снаряды. Но и немцы не достигли своей цели. Артиллерия британской эскадры прикрыла бельгийскую армию, 9 октября она оставила Антверпен и отступила вдоль берега.

Французское и германское командование продолжало «бег к морю», не оставляло попыток обойти друг у друга открытый западный фланг. Происходили встречные сражения то на р. Скарп, то у Лилля. Фронт растягивался к западу и достиг заливных лугов Фландрии. Но французские возможности истощились. Снимать войска с пассивных участков становилось все труднее, чтобы не оголить их. К англичанам начали прибывать канадцы и индусы, но их было еще мало. Бельгийцы оказались очень кстати. В их армии осталось всего 82 тыс. человек, у Остенде она сомкнулась с союзниками. Фронт дотянулся до моря.

А Фалькенгайн, по своим планам, уже готовился его прорвать. Огонь и атаки обрушились на Верден. Но форты крепости и полевые части сдерживали немцев, а у «Толстых Берт» иссяк запас заготовленных снарядов, для гигантских орудий не хватало пороха, и штурм прекратили. Зато другой прорыв, во Фландрии, Фалькенгайн полагал вполне реальным. Сюда он направил целую свежую армию, «новую 4-ю», сформированную в основном из молодежи. 20 октября лавины немцев хлынули в наступление. Лезли напролом. Бельгийцев смяли и отшвырнули к французской границы. Они зацепились за речку Изер, но уж тут-то решили стоять до конца — это был последний еще не оккупированный клочок бельгийской земли. Король Альберт приказал взорвать шлюзы каналов у Ньюпора. Вода разлилась огромным озером длиной 12 км, шириной 5 км и глубиной около метра. Позиции немцев затопило, им пришлось отходить на сухое место. То же самое сделали французы, затопили часть побережья у Дюнкирхена и Берга. И бельгийцы все же удержались на своей территории, их «столицей» стала деревня Фюрн, где разместилась штаб-квартира короля.

Германское командование перенесло удар к г. Ипр, на участок англичан. Только что призванных юношей бросили в бой необученными, но они горели энтузиазмом, были преисполнены «германским духом». Под Лангемарком несколько полков добровольцев, студентов и гимназистов, установили круговую поруку — чтобы никто не дрогнул под огнем, сцепились под руки и пошли в атаку с песней «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес» (эта песенка уже существовала и была популярной). Погибли почти полностью. Сперва англичан смешили такие выходки, их пулеметы исправно косили наступающих. Дальше стало уже не до смеха. Натиск не ослабевал. За одной атакой начиналась другая, немцы не считались ни с какими потерями. Обороняющиеся тоже редели, еле держались.

В этих боях участвовал и рядовой Гитлер. Войну он считал необходимой, писал, что «само существование германской нации было под вопросом». Но он был подданным Австро-Венгрии и не желал сражаться за разношерстную империю Габсбургов, зараженную «славянством» и «еврейством». Уклонился от призыва в австрийскую армию, перебрался в Мюнхен и подал прошение принять его добровольцем в баварскую часть. В октябре он с другими новобранцами попал под Ипр. В армии Гитлеру очень понравилось. Один из офицеров вспоминал, что полк стал для него «словно дом родной». А сам он писал: «Я оглядываюсь на эти дни с гордостью и тоской по ним». Он считался образцовым солдатом, выполнял обязанности связного и доставлял донесения даже под самым жестоким огнем. Был награжден Железным крестом II степени.

Под Ипром с обеих сторон полегло и было переранено 238 тыс. человек. В Германии из-за погибшей молодежи сражение назвали «избиением младенцев». Но и британский экспедиционный корпус потерял 80 % личного состава. Прорвать фронт немцы не смогли. А потом начались дожди, влажная почва Фландрии превратилась в сплошное болото. 15 ноября битва заглохла. От Швейцарии до Ла-Манша обескровленные противники зарывались в землю, опутывались колючей проволокой. Началась позиционная война. Всего же в 1914 г. немцы потеряли на Западе 757 тыс. человек, французы — 955 тыс., англичане и бельгийцы — 160 тыс.

На Балканах сербская армия два месяца сдерживала австрийцев. Но силы были неравными. Одолеть сербов стало уже для Австро-Венгрии «делом чести». Невзирая на удары русских, войска отсюда не снимали. Сербских солдат некому было сменить на позициях, они изнемогали от усталости. У них не хватало оружия, боеприпасов. А австрийцы собирали группировки артиллерии, подавляли их градом снарядов — отвечать было нечем. Постепенно неприятель вклинивался в оборону, форсировал Дрину и Саву. Возникла угроза окружения, и 7 ноября сербы начали отступать. Торжествующая армия Потиорека вступила в Белград. Сербское правительство перебралось в Ниш. Потрепанные части отходили. Русский посланник Трубецкой сообщал: «Переутомление физическое и нравственное после четырех месяцев непрерывной борьбы овладело сербскими войсками до такой степени, что в середине ноября катастрофа кажется мне неизбежной».

А австро-венгерские войска повели себя еще и похлеще, чем немцы в Бельгии. Солдаты, ворвавшиеся в Белград, не стеснялись грабить, насиловать, убивать попавшихся под руку жителей. В любом захваченном населенном пункте сразу же появлялась шеренга виселиц. У австрийцев они строились профессионально, военными саперами по типовым чертежам. Они никогда не пустовали. Импровизированные военно-полевые суды из случайных офицеров выносили повальные смертные приговоры. Это называли местью за Франца-Фердинанда. Объявлялось, что каждый серб — бандит. Или родственник бандита.

Все взрослые мужчины были в армии, и вешали подростков, стариков, женщин. За «помощь противнику», «враждебное отношение», «неисполнение приказов». Отправляли на виселицу сербок, пытавшихся защититься от поругания. Хватали заложников, они оказывались уже заранее приговоренными, придумывался лишь повод. Над обреченными глумились, избивали, держали на холоде полураздетыми. Американский корреспондент Шепперт был свидетелем этих зверств и обратился к офицерам штаба Потиорека с вопросом, зачем же казнят мирных женщин? Ему, не подумавши, ляпнули — дескать, ничего подобного, из мирного населения уничтожают только мужчин. Пошутили, что женщинам находят другое применение. Ну а по деревням австрийцы обходились без всяких приговоров, там шла просто резня и грабеж.

От таких ужасов вслед за отступающей армией потекли массы беженцев, запрудили дороги. Возле складов Красного Креста, где выдавали продовольствие, собирались бесконечные очереди. Обессиленные люди даже не сидели, а лежали, по несколько дней дожидаясь куска хлеба. В кочующих таборах родилось и другое страшное бедствие — тиф. Большинство беженцев в надежде на помощь тащились в Ниш, к своему правительству. Там образовался главный очаг эпидемии. Многие приходили еще здоровыми, заболевали и умирали прямо на улицах. Зато в солдатах поднималась волна ненависти к оккупантам. Они забывали о собственном состоянии, ожесточенно отбивались.

Благородно повела себя и соседка, Черногория. В критический момент она объявила Австро-Венгрии войну. Армия у нее была совсем маленькая, но дерзко атаковала противника во фланг, отвлекла на себя и заставила приостановиться. А тем временем Сербия через черногорские и албанские порты получила от союзников орудия, боеприпасы. У России с оружием было уже туго, но она прислала 150 тыс. винтовок. Воевода Путник подписал приказ: «Лучше смерть, нежели стыд оккупации». 3 декабря 1-я сербская армия абсолютно неожиданно для австрийцев перешла в наступление. Они принялись перенацеливать против нее свои соединения, ослабили другие участки, но на врага ринулись 2-я и 3-я армии. Дрались отчаянно, не щадя себя. Понимали, что речь идет о спасении своего народа. К 15 декабря войска Потиорека во второй раз разбили и выбросили из Сербии. Освободители с развернутыми знаменами вошли в Белград…

А японцы в сентябре высадились в Китае на Шаньдунском полуострове, где располагалась германская база Циндао. Немцы построили тут сталелитейный завод, разрабатывали угольные копи, и в порту корабли заправлялись углем. Циндао считали «немецким Порт-Артуром». Еще во время восстания ихэтуаней вокруг города возвели вал длиной 5 км, в крепости было много артиллерии, с моря ее прикрывали береговые батареи. С началом войны построили редуты, вырыли траншеи с проволочными заграждениями. Но предполагалось обороняться только от британских и русских десантов, мятежей китайцев. О схватке с Японией германское руководство не подумало, гарнизон крепости насчитывал всего 2 тыс. штыков. К ним присоединили 1,5 тыс. добровольцев — клерков, мастеров, гимназистов.

С такими силами о полевых сражениях нечего было и думать. Японцы смогли беспрепятственно высадиться, обложить Циндао. Первый штурм 6 октября был отбит мощной крепостной артиллерией. Но японцы довели численность войск до 30 тыс. человек, устраивали оживленные перестрелки, демонстрации атак, и заставили немцев расстрелять боеприпасы. 9 ноября начался второй штурм. Губернатор Циндао понял, что защитников перебьют, да и населению достанется в уличных боях, и предпочел капитулировать.

Японские десанты захватили ряд тихоокеанских островов, принадлежавших Германии — Каролинские, Марианские, Маршалловы. Япония была бы не против прибрать к рукам остальные немецкие владения в этом регионе — Соломоновы острова, Самоа, Новую Британию, Новую Гвинею. Но их увели из-под носа, там высадились англичане и новозеландцы. В Африке у немцев было четыре колонии — Того, Камерун, Юго-Западная и Восточная Африка. На них развернулось наступление из британских, французских, бельгийских колоний. У всех держав войск тут было мало. Формировались отряды из служащих, фермеров, плантаторов и их слуг. Война вылилась в стычки по саваннам и джунглям, иногда происходили бои за те или иные населенные пункты. В 1914 г. странам Антанты удалось занять лишь Того. Но на морях господствовал британский флот, и колонии немцев оказались отрезаны от метрополии, могли сопротивляться лишь собственными силами. А Германия утратила возможность использовать ресурсы заморских владений. Хотя ее противники активно качали из колоний сырье, продовольствие, людские пополнения.

В какой-то мере немцы готовились к подобной ситуации. Они запланировали масштабные крейсерские операции на морских трассах. С началом войны в Тихий океан отправилась эскадра вице-адмирала Шпее. От нее отделились для самостоятельных действий легкий крейсер «Эмден», вспомогательный крейсер «Эйтель-Фридрих». В другие моря вышли отряды, возглавляемые легкими крейсерами «Карлсруэ» и «Кенигсберг». Англия выслала свои корабли и блокировала немцам выходы в Атлантику. Но германские крейсера, успевшие проскочить на открытые просторы, наделали союзникам немало бед.

«Кенигсберг» громил грузовые суда в Индийском океане. «Карсруэ» с четырьмя вспомогательными судами наводил ужас в Атлантике, потопил и захватил 17 пароходов. А «Эмден» в Тихом океане пиратствовал в прямом смысле слова. Он приближался к судам противника под британским флагом, уничтожил и захватил 25 транспортов. 28 октября «Эмден», выдавая себя за «англичанина», нагло вошел в малайский порт Пенанг, потопил стоявшие там русский легкий крейсер «Жемчуг» и французский миноносец «Муспэ». А эскадра Шпее из 2 броненосных крейсеров и 3 легких 11 ноября у берегов Чили встретила английскую эскадру Крэдока из броненосных крейсеров «Гуд Хоуп», «Монмаут» и легкого «Глазго». Немцы, не потеряв ни одного корабля, отправили на дно оба британских броненосных крейсера, ускользнул лишь «Глазго».

В Англии это восприняли как плевок в лицо. Выделили крупные силы, и развернулась охота по всем морям. «Карлсруэ» был самым быстрым в мире крейсером, он каждый раз удирал от погони, но взорвался сам по неизвестной причине — накануне купил на Кубе взрывчатку, видать, подсунули некондиционную. «Эмден» на Кокосовых островах высадил часть команды, чтобы уничтожить британскую радиостанцию, тут-то его поймал английский крейсер «Сидней» и расстрелял на якоре. А эскадру Шпее обнаружил у Фолклендских островов вице-адмирал Стрэди. Теперь у англичан был явный перевес, 2 линейных крейсера, 3 броненосных и 1 легкий, и они рассчитались за поражение. Своих кораблей не потеряли, а германскую эскадру потопили, скрылся только легкий крейсер «Дрезден».

А командующий германским флотом Ингеноль решил повторить то же самое, что противник сделал у Гельголанда. Трижды выводил флот в море, высылал легкие корабли обстрелять британские базы, вызвать погоню и навести ее на главные силы. В декабре англичане клюнули, выслали эскадру. Но Ингеноль получил вдруг приказ кайзера возвращаться без боя. Вильгельм испугался за свои корабли, счел действия Ингеноля слишком рискованными и снял его, назначил вместо него осторожного фон Поля.

25. Лодзь

После победоносной Варшавско-Ивангородской операции русская Ставка распорядилась дать войскам 12-дневную передышку, подтянуть тылы, пополнить боеприпасы и продолжить наступление. Наши части нуждались в более серьезном отдыхе, но верховное командование понимало — немцы используют паузу куда более полно, чем русские. Оправятся, как после Гумбиннена и Марны, построят такую оборону, что не одолеть.

Удар возлагался на Северо-Западный фронт, ему передавались 4-я и 5-я армии Юго-Западного. На правом фланге 10-й и 1-й армиям предстояло разгромить противника в Пруссии и выйти на Нижнюю Вислу. 2-я наступала на Калиш. А главная группировка, 4-я и 5-я армии, нацеливались на Ченстохов, куда отступила 9-я германская армия. Юго-Западному фронту ставились вспомогательные задачи. Его 9-я армия прикрывала левый фланг основных сил и двигалась на Краков. 3-я и 8-я наступали на Краков и к Карпатам, 11-я осаждала Перемышль. Великий князь Николай Николаевич учитывал и опасность фланговых контрударов неприятеля. Его директивы настойчиво требовали обратить особое внимание на крепость Торн (Торунь), она оставалась справа от ударной группировки, «принять самые энергичные меры», чтобы узнать точное расположение противника. Начать предполагалось 14 ноября.

План был выигрышным. Вторжение в Силезию с ее угольным бассейном стало бы катастрофой для германской промышленности, взятие Кракова угрожало обходом всему австро-венгерскому фронту. На наступлении настаивали и союзники. Они бросали последние резервы в сражение у Ипра, умоляли нажать, чтобы немцы не сняли соединений с Востока на Запад. Хотя на самом деле ситуация была совсем иной. Атаки во Фландрии уже выдыхались, а переход к позиционной войне позволял Фалькенгайну снимать войска на Западе. Он отправил из Франции против русских почти всю конницу, готовил переброску 7 пехотных корпусов.

У немцев было реорганизовано руководство войсками, создано общее командование на Востоке — Обер-Ост. Возглавил его Гинденбург (конечно, в паре с Людендорфом). 8-ю армию принял фон Белов, а 9-ю — Макензен. Противник знал расположение русских. Стало ясно, что удар будет направлен на 9-ю армию, и ее немедленно перебазировали, от Чентохова и Калиша перевозили севернее, к Торну. Именно туда, откуда наша Ставка предусматривала угрозу. Сюда же прибыла кавалерия из Франции, собирался кулак из 5,5 корпусов и 5 кавдивизий — 155 тыс. человек, 450 пулеметов и 960 орудий. Из гарнизонов крепостей и местного ополчения сформировали 4 свежих корпуса «Грауденц», «Познань», «Бреслау», «Торн» — 124 тыс. солдат, 250 пулеметов и 480 орудий. Они составили вторую, вспомогательную группировку. 1-ю австрийскую армию усилили четырьмя германскими дивизиями, она передвигалась севернее, примыкая к немцам. На север перебрасывали и 2-ю австрийскую армию.

Русский фронт выгнулся дугой, и армия Макензена должна была атаковать правый фланг, в стык между 1-й и 2-й русскими армиями, прорваться на Лодзь. Вторая группировка била в стык между 2-й и 5-й русской армиями. Тоже нацеливалась на Лодзь, соединялась с частями Макензена, и 2-я армия Шейдемана попадала в кольцо. А двум австрийским армиям предписывалось навалиться на 5-ю армию Плеве, разбить ее и помочь успеху немцев.

Главнокомандующий фронтом Рузский указаниями Ставки пренебрег и противника «потерял». Пребывал у уверенности, что армия Макензена все еще находится у Ченстохова. Разведка доносила совсем другие сведения, снова всплывал район Торна, но Рузский оставил эту информацию без внимания. Войск у него было больше, чем у противника. Только в трех армиях, оказавшихся на участке предстоящей битвы, 1-й, 2-й и 5-й насчитывалось 367 тыс. штыков и шашек, 740 пулеметов, 1300 орудий. Но Гинденбург, благодаря беспечности штаба фронта, сумел создать на направлениях главных ударов многократный перевес.

Лодзинская операция

Немцы имели возможность достичь еще большего успеха — позволить русским начать наступление, двигаться прямо в мешок. К этому времени к Гинденбургу успели бы подойти дополнительные контингенты. Но он рассудил, что столь масштабные перевозки войск скрыть невозможно. Полагал, что русское командование о них уже знает (не мог же он представить, что Рузский отверг сообщения разведки). А значит, будут предприняты меры противодействия, как уже случилось в прошлом наступлении. Решил начать пораньше, чтобы русские не успели отреагировать.

11 ноября, на 3 дня опередив удар Северо-Западного фронта, загромыхала массированная артподготовка, немцы и австрийцы ринулись в атаки. 2 германских корпуса наступали на 2-ю армию Шейдемана в лоб, сковали ее боями. А 3 пехотных и 1 кавалерийский корпус вклинились вдоль берега Вислы у Влоцлавска, обрушились на 5-й Сибирский корпус армии Ренненкампфа — он прикрывал стык с войсками Шейдемана. Макензен намеревался окружить его и уничтожить. Однако ни неожиданность, ни подавляющее численное превосходство немцам не помогли. Сибиряки стояли упорно и дрались умело. Германские части накатывались волна за волной и разбивались о них, как о скалы. Командиры соединений группировки Макензена действовали несогласованно между собой, общий план нарушался. Русские это использовали, перебрасывали силы с одного угрожаемого участка на другой, и врага задержали на 2 дня. Но и наши потери росли. Повыбитый корпус начал отступать — организованно, отбиваясь контратаками. Смять и окружить его неприятель так и не сумел.

Но перед ним открылась дорога в расположение русских. Продвигаясь вперед, противник возле г. Кутно налетел на 2-й, правофланговый корпус армии Шейдемана. Он тоже оказал жестокое сопротивление, оборонялся 2 дня, но был разбит и отброшен. Немцы перерезали железную дорогу Варшава — Познань, одну из трех, связывающих 2-ю армию с тылом. Шейдеман пытался выправить положение. Снял с позиций 2 корпуса и бросил на правый фланг, где обозначился прорыв.

Рузский мог направить сюда куда большие силы, времени для этого было достаточно. Но он упрямо действовал по прежнему плану. 14 ноября 5-я и 4-я русские армии перешли в наступление на Ченстохов, где основных сил противника давно не было. Лишь 15 ноября вмешалась Ставка, наступление было отменено, и штаб фронта тоже начал перегруппировку. К этому времени выявилось второе опасное направление. Германские корпуса «Познань», «Бреслау», 3-й кавалерийский и соединения 2-й австрийской армии пробивались обойти левый фланг Шейдемана. Львиная доля сил нашей 2-й армии оказалась стянута против Макензена, для вспомогательной вражеской группировки это было очень кстати. Перед ней оставался только конный корпус Новикова, прикрывавший стык между 5-й и 2-й армиями. Под напором многократно превосходящих неприятелей он начал отходить, и в русские тылы стала углубляться вторая половина клещей. Но здесь положение спас генерал Плеве. Самостоятельно, без команд, он развернул на север войска своей 5-й армии. Ударил во фланг прорвавшегося врага, разбил и отбросил, а потом прикрыл своими частями брешь во фронте.

На фланге у группировки Макензена тоже находились значительные русские силы, 1-я армия Ренненкампфа. Но немцы вели на нее демонстративные атаки, отвлекая от прорыва. А армию разделяла Висла. 5-й Сибирский корпус, принявший на себя первый натиск, располагался на левом берегу, остальные корпуса на правом, и между ними — единственный мост. Отправишь войска на левый берег, а вдруг немцы навалятся на правом? И попробуй верни корпуса назад. Впрочем, сказался и другой фактор. Сам Ренненкампф очень изменился. Сказалась клевета Жилинского после трагедии Самсонова. Добавил лжи изрядный склочник Хан Нахичеванский, отомстил за попытку снять его с должности, а он был вхож в «высший свет». Клевету сразу подхватила либеральная «общественность», имевшая на Ренненкампфа зуб за подавление революции в Забайкалье. Его обвиняли в трусости, измене, даже мародерстве.

Официальное расследование без труда установило полную невиновность генерала, но материалы дела — оперативные документы, приказы командования фронта и армии, были секретными, их нельзя было опубликовать. Газеты продолжали травлю Ренненкампфа, о нем распространялись слухи в светских салонах. И он «сломался», по свидетельствам современников, стал «не тот». Потерял прежнюю решительность, инициативу. Издергался, чтобы не дать повода к новым обвинениям, стал осторожничать, действовать строго по приказам начальства. Вот и теперь медлил, пока не получил указаний Рузского. А они запоздали…

Армия Шейдемана отступила к Лодзи, фронт вокруг города изогнулся дугой. На правом фланге отбивался 1-й корпус, немцы навалились на него и оттеснили, перехватил еще одну железную дорогу, Лович — Лодзь. Открылась дорога в русские тылы, и 16 ноября Макензен запустил в прорыв группу генерала Шеффер-Баяделля из 3 пехотных и 2 кавалерийских дивизий — 48 тыс. штыков и сабель. Она обошла Лодзь с юго-востока. Перерезала и взорвала последнюю железную дорогу, ведущую к войскам Шейдемана, армия очутилась в кольце.

Гинденбурга уже поздравляли со «вторым Танненбергом», немцы прикидывали количество поездов, которые понадобятся для пленных. В окруженных русских частях кое-где началась паника. Как это обычно бывает, в первую очередь в тылах, лазаретах, где люди не знают реального положения дел и обстановка нагнетается слухами. В Лодзи в этот момент находился с санитарным поездом А. И. Гучков, отъявленный авантюрист, депутат Думы и лидер партии октябристов (разумеется, масон). Он тут же постарался разнести панику по всей России, сообщал знакомым: «Только чудо может спасти нашу армию». Вернувшись в столицу, принялся «бить тревогу». Мол, на фронте сплошные катастрофы, а от «общественности» скрывают…

В действительности, до катастрофы было далеко. Фронтовых частей 2-й армии паника не коснулась — они видели перед собой врага, которого можно бить. И били, переходили в контратаки, не позволяя Макензену снимать войска для усиления обходящей группировки. Русское командование не повторило ошибок Жилинского и Самсонова. Отреагировало позже, чем требовалось, но четко и грамотно. А глубокие обходы — маневр очень опасный для самих обходящих. Против них стягивались силы с других участков. Прибыли кавкорпус Новикова, из 1-й армии — гвардейская кавалерия Хана Нахичеванского. Им приказали атаковать, не считаясь с потерями. Массы русской и германской конницы сшиблись в жарких встречных рубках. Наши кавалеристы не досчитались многих солдат и офицеров, но задержали врага. Тем временем 2-я армия успела выдвинуть на направление прорыва 2-я армия выдвинула 2 пехотных корпуса. А на фланг германского клина, в район Ловича, перебрасывались 2 корпуса армии Ренненкампфа.

Неприятель не оставляли попыток вбить вторую половину «клещей», которую сломал Плеве. Немецкие корпуса «Познань» и «Бреслау» с конницей и австрийцами настойчиво лезли на позиции 5-й русской армии, силились прорваться навстречу группе Шеффер-Баяделя. Не тут-то было. Все атаки осаживали, замкнуть кольцо не позволили. А 4-ю русскую армию после отмены общего наступления вернули Юго-Западному фронту, вместе с 9-й она насела на 1-ю австро-германскую и не дала Гинденбургу брать отсюда войска на главные направления.

20 ноября гулявшая по тылам группа Шеффер-Баяделля встретила оборону пехотных соединений, перекрывших ей движение. А на следующий день части 1-й армии, собранные у Ловича, проломили фланг углубившихся германцев и соединились у Лодзи с войсками 2-й армии. 5 дивизий Шеффер-Баяделля сами очутились в кольце. До 24 ноября они вели жестокие бои в окружении, пробовали пробиться назад. Чтобы помочь им, Макензен бросил свои корпуса в отчаянные лобовые атаки на фронте 1-й армии. В одном месте они потеснили русских, овладели позициями. И Ренненкампф попался на хитрость. Забрал часть своих войск из-под Ловича, послал ликвидировать опасность.

Окруженным немцам только это и требовалось. Ночной атакой они опрокинули боевые порядки 6-й Сибирской дивизии и вырвались. За ними бросилась наша кавалерия, но они уже уходили и добрались до своих. Точнее, из 48 тыс. добрались лишь 6 тыс. Остальные погибли или угодили в плен. Вместо «второго Танненберга» германское командование с огромным трудом и потерями вытащило из мешка жалкие остатки ударной группы. Но и это преподносилось немецкой пропагандой как блестящий успех.

Гинденбург приказал перейти к обороне, но не угомонился. К нему начали прибывать обещанные корпуса из Франции, и фельдмаршал ждал, когда они соберутся, намеревался снова наступать. Рассчитывал, что 2-я армия Шейдемана и 5-я Плеве ослаблены боями, надеялся прорвать их фланги и окружить уже не одну, а две армии. Но русское командование в это же время приняло решение отвести войска несколько назад — сократить линию фронта, уплотнить боевые порядки и приблизиться к тыловым базам.

Чтобы подготовить позиции на новых рубежах, требовалось выиграть время, отвлечь противника. Для этого 1-й армии было приказано предпринять частное наступление у Ловича. Наши солдаты поднялись в атаки и… спутали все планы противника. Они уже были утверждены, армия Макензена тоже готовилась атаковать, и участок прорыва ей определялся именно здесь, у Ловича. Свежие корпуса еще не подошли, но когда русские начали бой, Макензен принялся действовать по готовым планам, бросил свои силы вперед раньше срока. 1 декабря закипело встречное сражение. А 2-я австрийская армия с германскими соединениями должна была осуществить второй прорыв, обойти с юга 5-ю русскую армию. Опасаясь, что она выступит в разнобой с Макензеном, Гинденбург и ей велел атаковать раньше срока.

Ставка и штаб фронта старались оттянуть немцев от эпицентра возобновившейся битвы. Для этого в Восточной Пруссии 10-я армия предприняла штурм крепости Летцен. Русские взяли несколько высот, отбили контратаки, но оборона была слишком сильной. Промежутки между озерами и каналами простреливались артиллерией, были перекрыты траншеями с пулеметными гнездами, перепутаны колючей проволокой и спиралями Бруно. Стали готовиться более тщательно. В тылу построили похожие укрепления, тренировались преодолевать их.

Когда ударили морозы и появилась возможность пройти по льду, атаку повторили. Но тяжелой артиллерии было мало, подавить орудия крепости не сумели. А вдобавок, морозы вдруг сменились оттепелью. 64-я дивизия бросилась на штурм, а шквальный огонь заставил ее залечь в болоте перед заграждениями. Солдаты и офицеры пролежали целый день, вжимаясь в грязь. Вечером захолодало, шинели вмерзли в землю, и их откалывали штыками. Под покровом темноты возвращались в свои блиндажи. Для оказания помощи собрали всех врачей, фельдшеров, санитаров, людей оттирали денатуратом, от переохлаждения давали пить пивные дрожжи. Но все равно было много обмороженных.

А на стыке 1-й и 10-й армий успешно действовала Уссурийская бригада. В ней опять прославился хорунжий Г. М. Семенов. С 10 казаками он отправился на разведку. Немецкая застава на шоссе несла службу неважно, ночью собралась греться у костров. Казаки обстреляли ее с нескольких сторон, побили и разогнали. Бегущие солдаты переполошили роту, державшую оборону в соседнем селе. Налет казаков приняли за крупное вторжение. Рота бросила позиции и покатилась к г. Млава. В городе ее появление навело панику, гарнизон стал срочно эвакуироваться. А Семенов незаметно двигался следом. Периодически посылал гонцов с донесениями, и в Млаву вступил вдвоем со своим вестовым Чупровым. Пристроившись за углом, из единственной винтовки подбили 2 машины, ранили нескольких немцев, это вызвало полный ужас, неприятели кинулись кто куда. А командование знало о сильных укреплениях врага, и недоумевало, получая донесения Семенова. Для проверки послали взвод драгун. Когда они появились в Млаве, два героя, взявших город, спокойно ужинали в ресторане на главной улице. Вскоре подошла вся бригада. Семенова за этот подвиг наградили Георгиевским оружием.

К Гинденбургу один за другим прибывали воинские эшелоны с Запада, теперь у него было ощутимое численное превосходство. Но удары 1-й и 10-й русских армий, контратаки на других участках перемешали его замыслы и не дали сконцентрировать силы. Новые соединения ему пришлось вводить в бой по очереди, разбрасывать по разным направлениям. Противник наседал две недели, но решающего перелома так и не добился. Наши части понесли большие потери, израсходовали боеприпасы, и 13 декабря Верховный Главнокомандующий приказал отвести войска на уже подготовленные позиции по рекам Бзура, Равка и Нида. А немцы с австрийцами были настолько измочалены, что даже не смогли выступить вдогон. Русские армии отошли беспрепятственно и заняли указанные им рубежи. Стали закрепляться на зиму, приводить себя в порядок, принимать пополнения. На Восточном фронте, как и на Западном, установилась позиционная война.

По поводу серьезных просчетов в Лодзинской операции Рузский сумел выкрутиться, козырял репутацией «героя Львова», а думская «общественность» и газеты дружно славили его, приписали ему все успехи (кстати, столь горячим симпатиям способствовал один маленький штришок — Рузский был масоном). Зато на Ренненкампфа опять катились бочки, «общественное мнение» яростно обрушилось на «немца» (хотя среди наших офицеров было 9 % немцев, и сражались они ничуть не хуже русских, их Отечеством была Россия, а не Германия). Не без содействия Рузского, ловко переложившего вину, его отстранили от командования. По грязным наветам было начато следствие об «измене». Оно полностью оправдало генерала, выявило лишь ошибки, и не более того. Но материалы расследования снова были секретными. А враги Ренненкампфа в руководстве фронта и при дворе постарались, чтобы официальное оправдание не было опубликовано. Он вышел в отставку.

26. Карпаты

В то время, когда грохотали пушки у Лодзи и Летцена, 3-я армия Радко-Дмитриева продвигалась к Кракову, а 8-я Брусилова входила в предгорья Карпат. Карпатский хребет сам по себе представляет мощную естественную крепость. Он имеет форму подковы, выгнутой в сторону России и прикрывающей Венгерскую равнину. Точнее, это не один хребет, а несколько, тянущихся один за другим и прорезанных лишь «воротами» перевалов. Горы тут очень крутые, высотой 1000–3000 м, поросшие лесом и кустарником. Дорог мало, после дождей они превращаются в месиво непролазной глины. В долинах часто садятся густые, тяжелые туманы. А на вершинах рано выпадает снег, начинаются метели.

Австрийцы, отступившие в горы, в любой момент могли нанести оттуда удар, как они уже попытались сделать. Брусилов и штаб Юго-Западного фронта полагали, что надо самим занять перевалы и прикрыться Карпатами от врага. Но возникли разногласия. По планам Ставки основным направлением для фронта считался Краков — поддержать правым крылом наступление Северо-Западного фронта. 8-й армии приказали частью сил занять горные проходы, а основную группировку двинуть к Кракову, помочь 3-й армии. Брусилов доказывал, что это нереально. У него было 4 корпуса, и у противника в Карпатах находилось не менее 4 корпусов. Если выделить против них мало войск, враг сомнет их и ударит в тыл. Сошлись на компромиссном решении, для операции в горах выделялось 2 корпуса, 24-й и 8-й, им ставилась задача овладеть главным хребтом от Ростокского до Лупковского перевалов.

Сил и впрямь не хватало. 8-я армия в боях понесла большие потери, а все подкрепления направлялись на Северо-Западный фронт, где разворачивалось главное сражение. Только после настойчивых просьб Ставка прислала 2 дивизии, одна для 8-й, другая для 3-й армии. Плохо было и со снабжением. По разнарядке зимним обмундированием сперва обеспечивался Северо-Западный фронт, где зима начиналась раньше. Но в горах уже выпал снег, и Брусилов приказал приобретать теплые вещи, минуя интендантство.

20 ноября его войска пошли на штурм перевалов. 48-я дивизия Корнилова наступала на Ростокский, правее — 49-я и 2-я Сводная казачья дивизии выходили на дорогу к местечку Цисну, еще правее двигалась 4-я Железная стрелковая бригада, перед ней перевалов не было. А части 8-го корпуса генерала Орлова наступали на Лупковский перевал. Противник ожесточенно сопротивлялся. Особенно упорно дрались венгерские части, защищая подступы к своей родине. Но Корнилов в жарком бою взял перевал. Преследуя неприятеля, он спустился с гор, захватил город и важный железнодорожный узел Гуменне (ныне в Словакии). 49-я дивизия тоже сбила врага с позиций, перевалила Карпаты и заняла станцию Кошнац, перерезала шоссе и железную дорогу Гуменне — Медзилаборце, главные коммуникации австрийского фронта. Казачья дивизия Павлова и ринулась в рейд по Венгерской равнине, наводя панику.

8-му корпусу и 4-й стрелковой бригаде пришлось труднее. У станции Лупково австрийцы организовали сильную оборону, атаки корпуса Орлова захлебнулись. Деникин решил помочь соседу и двинул туда своих железных стрелков. 3 дня его бригада вела бой за Лупково, и противника разгромили, некоторые части были почти уничтожены. Но 48-й и 49-й дивизиям помогла внезапность, а пока шли схватки за Лупково, противник успел укрепить Лупковский перевал, собрал войска. Штурм сулил мало шансов на успех, но огромные потери. Тогда Деникин решился на отчаянный шаг — без дорог, козьими тропами обойти перевал и ударить в тыл его защитникам. Оставил у Лупкова батальон с артиллерией и обозами, приказал навьючить имеющихся лошадей патронами и сухарями и повел бригаду в горы.

Ударил двадцатиградусный мороз, на высоте было еще холоднее, бушевала вьюга. Солдаты и офицеры, пробивались через снежные заносы. Поддерживая съезжающих коней и цепляясь за мелкий кустарник, карабкались по обледенелым склонам. Австрийцы считали, что в таких условиях по бездорожью пройти невозможно, отсиживались в теплых блиндажах. Но деникинцы внезапно обрушились на них в клубах метели, сжимая в замерзших руках винтовки и греясь в рукопашной. Побили, раскидали и погнали вниз, не давая опомниться и зацепиться на тыловых рубежах. Опрокинули отряд, прикрывавший станцию и город Медзилаборце и взяли его. В бригаде было всего-то 4 тыс. штыков, а она в дерзком прорыве захватила 3700 пленных, 9 орудий, эшелоны с грузами. Сама потеряла 164 человека убитыми, 1100 раненными и обмороженными. Узнав об этом подвиге, железным стрелкам прислали восторженные телеграммы и Брусилов, и великий князь Николай Николаевич.

Австро-германский контрудар под Краковом

Но как раз в это время немцы прорвались у Лодзи. На Юго-Западный фронт полетели приказы — усилить наступление на Краков, оттянуть контингенты неприятеля на себя. Все наличные войска 8-й армии стягивались к северу, на правое крыло. Подкрепить прорыв за Карпаты стало нечем. А австрийцы быстро опомнились. Им даже не требовалось времени для перегруппировки. Они сами готовились к контрудару со стороны Карпат, войска были под рукой. Корнилов, преследуя врага, продвигался на юг. Чтобы прикрыть свой фланг и шоссе, ведущее в тыл, к Ростокскому перевалу, он оставил один полк с батареей у села Такошаны. А возле Ужгорода выдвигалась к фронту венгерская гонведская дивизия. Ее срочно повернули назад, и она с востока навалилась на заслон у Такошан.

Первые атаки полк отразил, но на него наседали 4 полка. 24 ноября его смяли и отбросили к перевалу. Враг перехватил шоссе, 48-я дивизия оказалась отрезанной от тылов и своего отступившего полка. 25 ноября к австрийцам подошли другие подкрепления, начали атаки на Гуменне еще и с запада. На помощь к 48-й подошли части 49-й дивизии, Корнилов передал им оборону города а свои 3 полка бросил на Такошаны, расчистить шоссе. Но неприятель и здесь наращивал силы, русских встретили 6 полков. Тяжелые бои продолжались двое суток. 27 ноября 48-я дивизия дралась уже почти в окружении. У нее оставалась свободной лишь одна горная дорога, вьющаяся крутым серпантином над ущельями и занесенная снегом.

Командир корпуса Цуриков приказал Корнилову отступать. Осаживая врага контратаками, солдаты уходили в горы. Растянулись по единственной узкой дороге, кое-как тащили повозки, пушки. Но оказалось, что у селения Сины враг перерезал и ее. Обойти было нельзя. Чтобы вывезти артиллерию, приходилось прорываться через поселок. Завязалась схватка на улицах, между домами. Корнилов собрал все резервы: роту саперов, штабных писарей, оказавшиеся рядом подразделения, сам повел их в атаку — и пробились. Вышли к своим, не потеряли ни одного орудия, вывели 2 тыс. пленных.

Отчаянные бои, которые вела 48-я дивизия, сковали австрийцев, прикрыли соседей. 49-я дивизия и 4-я бригада смогли отойти с равнины беспрепятственно, закрепились на перевалах. Но рейд за Карпаты был не напрасным. Неприятелю нанесли серьезный материальный урон и потери, перепугали его, заставили австро-венгерское командование путать и менять планы. Добавило паники и наступление 3-й армии Радко-Дмитриева. Она одолела оборону противника по р. Дунаец, взяла города Бохня, Лепанов, Добчица и очутилась в 15 км от Кракова. К северу от нее, за Вислой, так же успешно продвигались на запад 9-я и 4-я армии. Но на этих рубежах операция застопорилась. Соединения Радко-Дмитриева вышли к внешним обводам Краковской крепости, и все атаки разбивались о сильные укрепления.

А на начало декабря Гинденбург запланировал очередное общее наступление. На Северо-Западном фронте хотел окружить 2-ю и 5-ю русскую армии. А на Юго-Западном 3-я армия, углубляясь на Краков, обтекала Карпаты, и линия фронта образовала длинный выступ. Австрийцы наметили ударить под его основание, отрезать армию Радко-Дмитриева от Брусилова, прижать к Висле и уничтожить. Одновременно атаковать с Карпат, проломить растянувшиеся боевые порядки 8-й армии и деблокировать Перемышль. Таким образом, все южное крыло русского фронта оказалось бы разрушенным. Для этого стягивались ударные группировки, пополнялись свежими соединениями, сюда прибыл и германский корпус.

Радко-Дмитриев узнал об этом, встревожился, требовал поддержки. Штаб фронта нацеливал к нему 8-ю армию. Брусилов спорил. Указывал, что прикрыть весь выступ у него не хватит сил, в дивизиях вместо 15–16 тыс. оставалось по 5–6 тыс. бойцов, а в некоторых и 3 тыс. А польские Западные Карпаты (Бескиды), в отличие от Восточных, не представляли серьезной преграды, вражеская пехота с горной артиллерией могла пройти где угодно, без всяких перевалов. Но альтернативное решение было только одно — отступить от Кракова, оставить опасный выступ. В этом случае пришлось бы отходить и 9-й, 4-й армиям. Сохранялась и главная задача фронту, отвлекать на себя побольше австро-германских сил. Пусть Гинденбург шлет подкрепления сюда, а не снимает их отсюда.

Брусилову подтвердили приказ идти к 3-й армии. К Кракову он направил 8-й и 24-й корпуса, на перевалах их сменил один лишь 12-й. Командующий перенес свой штаб в Кросно, а его войска растягивались на 200 км вдоль Бескид, с востока на запад. Чтобы облегчить положение Радко-Дмитриева, 8-му корпусу Орлова было приказано срочно выдвинуться к г. Новый Сандец и с ходу наступать на г. Лиманов, во фланг краковской группировки противника. А 24-й корпус отправился к фронту другими, тыловыми дорогами. Но Брусилову стали поступать данные разведки, что противник накапливается за горами, явно готовит контрудар. Предпринять он почти ничего не успел.

Австрийцы скрытно вывели из Краковской крепости части своей 4-й армии и обходными путями перебросили к Лиманову. Здесь собралась группировка из 2 пехотных корпусов, 2 кавалерийских дивизий и германской пехотной дивизии. На нее-то и ринулся корпус Орлова. Разумеется, успехов он не добился. А 2 декабря, одновременно с наступлением Гинденбурга, Конрад нанес удар под Краковом. Но само выдвижение соединений 8-й армии заставило его срочно перенацеливать свои войска, и удар получился размазанным по нескольким направлениям. На север, к Висле, чтобы отрезать 3-ю армию, двинулся только один корпус. Он захватил г. Лепанов, разбил левофланговые части Радко-Дмитриева и вышел ему в тыл. Остальные дивизии ударной группировки развернулись на запад, против атакующего корпуса Орлова, смяли его и погнали назад.

А за Карпатскими горами уже изготовилась 3-я австрийская армия Бороевича. Перевалы прикрывал 12-й корпус Леша, вынужденный раскидать 3 дивизии на широком пространстве. На него ринулись 4 неприятельских корпуса. Отбросили его, и хлынули в тылы 8-й армии. В г. Санок располагался резерв Брусилова, недавно присланная 12-я Сибирская дивизия. Она была еще необстрелянной, офицеры неопытными. А к городу неожиданно прорвались огромные колонны противника, атаковали, дивизия не выдержала и побежала. Австрийцы, захватив Санок, перерезали важнейшее шоссе Новый Сандец — Кросно — Санок — Самбор, оно связывало между собой корпуса 8-й армии.

Да и штаб Брусилова в Кросно находился на том же шоссе, противнику стоило лишь повернуть на запад — от Санока до штаба было всего 35 км хорошей дороги, и никаких войск. Брусилов, узнав об этом, отправил все службы в глубь своей территории, в Ржешув. Но сам покинуть Кросно не мог, чтобы в критический момент не потерять управление армией — вдруг нарочные с донесениями будут искать штаб там, где его нет. Требовалось и время, чтобы перекинуть линии связи. И без того царил хаос. Куда отступили 12-й корпус и 12-я Сибирская дивизия, было неизвестно. 8-й корпус откатывался в полном беспорядке. Орлов растерялся, выпустил из рук управление, его части шли куда-то сами по себе. А 24-й все еще находился на марше, по старому приказу окольными дорогами шагал на запад.

Командующий остался почти уже во вражеском тылу. Готовясь к бою, выдвинул на шоссе все, что у него было — конвойную сотню казаков и полуроту охраны. Рассылал гонцов, пытаясь найти и сорганизовать свои войска. К счастью, разведка у австрийцев была поставлена отвратительно, они не представляли, где находится штаб армии, и повернуть на Кросно не догадались. На следующий день Брусилов благополучно выбрался в Ржешув. Высланные им офицеры и генералы собирали по дорогам отступающие части. В неразберихе они перемешались, растеряли свои подразделения, а это усиливало разброд. Казалось, что наши войска полностью разгромлены. Но потом находились отбившиеся роты и батальоны, и потери оказывались гораздо меньше, полки снова становились боеспособными.

Командование фронта, 3-й и 8-й армий, выискивали любые возможности, чтобы выправить ситуацию. В армии Радко-Дмитриева сняли с северного фланга, из-за Вислы, 10-й корпус, экстренно перебросили на юг, он контратаками задержал прорвавшегося врага, и войска выбрались из наметившегося мешка. Чтобы ликвидировать прорыв на участке 8-й армии, 24-й корпус повернули на юг, он сомкнулся с отступающей 3-й армией. Для 12-го нашли выгодную позицию — чтобы он прикрывал Перемышль, а наряду с этим угрожал с фланга продвижению австрийцев. Штаб фронта выделил Брусилову свой единственный резерв, 10-ю кавдивизию, она прикрыла брешь между 24-м и 12-м корпусами. Одну дивизию взяли из 11-й осадной армии, приказали ей атаковать Санок и выбить оттуда противника. Целостность фронта восстановилась.

3-я армия 14 декабря отошла за р. Дунаец и заняла позиции по ее берегу. Австрийцы пытались форсировать реку на ее плечах, но их отразили. А о прорыве Бороевича из Карпат Люденодорф записал, что он «наткнулся на превосходящие силы противника, который не замедлил перейти в атаку». Никаких «превосходящих сил» перед ним не было. 8-й русский корпус пришлось отвести в тыл на переформирование, Орлова отстранили от должности, на его место назначили генерала Драгомирова. А 4 корпуса Бороевича наткнулись на 3 корпуса 8-й армии, с которыми уже неоднократно встречались — 7-й, 24-й и потрепанный 12-й. Но они контратаковали, в упорных встречных боях остановили зарвавшихся австрийцев и немцев и принялись теснить обратно. К концу 1914 г. войска Юго-Западного фронта снова вышли к Карпатам и заняли перевалы.

27. Сарыкамыш

Кавказское командование старалось пополнить малочисленные войска за счет местных ресурсов. Было создано 11 казачьих полков третьей очереди, из казаков старших возрастов, хотя это были опытные воины, могли дать фору молодежи. В России жило много армянских эмигрантов из Османской империи. А с началом войны стали приезжать турецкие армяне, рассеявшиеся по другим странам, желали вместе с русскими освобождать свою землю. Из них было сформировано 4 добровольческих дружины, в каждой около тысячи штыков и разведэскадрон в 70 сабель. 1-ю возглавил Андраник Озанян, народный герой армян. В юности он собрал отряд гайдуков, партизанил в горах, во время резни в Сасуне организовывал самооборону, потом эмигрировал, в балканской войне храбро и умело командовал армянскими добровольцами в составе болгарской армии.

По мере того, как армия пополнялась, ее штаб стал возвращаться от отрядов и групп к нормальным армейским структурам. Эриванский и Макинский отряды объединили в 4-й Кавказский корпус под командованием генерала от инфантерии Огановского. Но и турки получали пополнения. Сперва стала обостряться обстановка на флангах. На участке Огановского появились вдруг арабские части. Атаковали и захватили перевал Клыч-Гядук. Отбить его поручили Лабинскому казачьему полку. Стоял сильный мороз, казаки спешились и полезли на кручи, увязая в снегу. Лишь к вечеру добрались до исходной позиции. Обмороженных оттирали спиртом, поили коньяком — на Кавказе его хватало, боролись между собой, чтобы согреться. А ночью пошли в атаку. Но оказалось, что для арабов такие условия стали вообще гиблыми. 300 человек уже замерзли, остальные были не в состоянии драться и сдались.

Наутро полк, а за ним вся 2-я Кавказская казачья дивизия ринулись за перевал, в Дутахскую долину. Турки не ожидали этого, их погромили, взяли г. Дутах и устремились вслед за бегущим противником. Но 3-й Волгский полк Тускаева вырвался далеко вперед, и курды устроили ему ловушку. Пропустили и перебили головные разъезды, и на полк внезапно налетело 5 тыс. всадников. Захлестнули со всех сторон, прижимали к р. Евфрат. Наши пушки едва успели развернуться, в упор били картечью, офицерам-артиллеристам пришлось отстреливаться из револьверов. На помощь подоспел Лабинский полк, атакой отбросил противника, и волгцы вырвались из окружения. Но курды опомнились, всей массой насели на лабинцев. Казаки пятились, рубились. Выручил товарищей подъесаул Борисенко. Отчаянно проскакал с пулеметом на фланг курдам и полил их свинцом. Врага отогнали, но дивизия потеряла 130 человек, 2 орудия, оставила Дутах и отошла обратно за перевал Клыч-Гядук. Курдский бек, руководивший операцией, получил от германского кайзера Железный крест.

А на противоположный, западный фланг морем перебрасывался отборный 1-й Стамбульский корпус. Одну бригаду 16 ноября скрытно высадили у села Хопа, она внезапно перешла русскую границу, сбила посты. Батумский отряд генерала Ельшина состоял всего лишь из 19-го Туркестанского полка, 2 сотен казаков и 16 орудий. Комадир собрал эти силы для защиты Батума. Но неприятели дошли до р. Чорох и повернули вверх по течению — оказалась открытой дорога на Артвин. На турецкой территории высадились остальные соединения корпуса и двинулись навстречу своей бригаде по другим дорогам.

У Артвина они соединились, оставили несколько частей против Батума и стали углубляться дальше на восток, захватили г. Ардануч. Среди аджарцев распространяли воззвания. Подбивали «мусульманский народ Кавказа… восстать против врагов нашей веры и крови — русских и объявить им священную войну». Поучали: «Вооружайтесь ружьями и кинжалами… всячески препятствуйте прибывающим войскам из России; разрушайте железные дороги, мосты, телеграфы и телефоны; организуйтесь, нападайте на врага и преследуйте его. Слушайтесь прибывших из Турции организаторов». Из аджарцев начали формировать отряды четников по 500–600 человек. Резервов у русского командования почти не было. Побережье охраняла 3-я пластунская бригада генерала Геника, и ее разделили надвое, половину послали для обороны Батума, половину для прикрытия Ардагана.

24 ноября враг возобновил атаки и на центральном участке, у Кеприкея. Сюда продолжали прибывать части 2-го Туркестанского корпуса, и Берхману удавалось сдерживать натиск. Но группировки наших войск, раскиданные на огромных расстояниях, действовали несогласованно, связь в горах была плохой, а командование армии из Тифлиса не могло руководить операциями. Начальник штаба Юденич предлагал переместиться в Карс или Сарыкамыш. Однако Воронцов-Дашков заболел, а замещавший его Мышлаевский был против переезда.

Тем временем Энвер-паша и его начальник штаба генерал фон Шеллендорф прибыли на фронт лично. Против группы Берхмана они собрали превосходящие силы и готовили русским сокрушительные «Канны». В самом деле, чем они хуже Гинденбурга с Людендорфом? Среди горных теснин 2 неполных корпуса, сражавшихся под Кеприкеем, были связаны с тылом всего двумя дорогами. Одна вела от Ольты на Ардаган, ее прикрывал русский Ольтинский отряд. Хребет Турнагел отделял от нее соседнюю долину, здесь проходили шоссейная и железная дороги Сарыкамыш — Карс — Александрополь. Сарыкамыш был конечной станцией, а позиции наших частей располагались в горах, в 70–100 км от нее.

Энвер задумал глубокий обход. 11-й турецкий корпус и 2-я кавдивизия удерживают русских с фронта, а 9-й и 10-й корпуса скрытно выходят севернее. С нескольких направлений окружают и уничтожают Ольтинский отряд, переходят через горы и захватывают Сарыкамыш в тылу у группировки Берхмана. Она оказывается в кольце, отрезанной от российского Закавказья, ее с разных сторон теснят на юг и сбрасывают в ущелье Аракса. Под Кеприкеем собралась треть Кавказской армии, когда она погибнет, рухнет весь русский фронт. Турки триумфально войдут в Закавказье, соединятся со Стамбульским корпусом, наступающим из Аджарии. Подготовку завершили 19 декабря. Энвер сам решил возглавить поход, вся слава должна была достаться только ему. Он обратился к войскам с речью: «В скором времени вы вступите на Кавказ. Там вы найдете всякое продовольствие и богатства. Весь мусульманский мир с надеждой смотрит на ваши последние усилия». 90 тыс. солдат оставили тяжелую артиллерию и обозы, снабжение предполагалось «за счет местного населения» — и зашагали в бой.

На пути у них стоял Ольтинский отряд генерала Истомина, всего 2 полка пехоты, Терско-Моздокский казачий полк и 24 орудия. К тому же, они были разделены, прикрывали среди гор два прохода у селений Ардос и Ид. 22 декабря на каждый из этих участков обрушилось по дивизии. Еще 2 дивизии обходили их фланги. И еще 2 пошли чуть южнее без дорог, пробираясь в стык Ольтинского и Сарыкамышского отрядов, чтобы занять перевал Бардус и отрезать их друг от друга. Под напором массы врагов наши полки отступили в Ольты, но Истомин вовремя обнаружил, что его обходят, и отвел их дальше, по дороге на Ардаган.

В это же время 11-й турецкий корпус старался сковать части Берхмана, повел лобовые атаки. Их успешно отразили. Неприятели пробовали обойти и южный фланг, пробились в долину Аракса, но их остановили казаки 1-го Горно-Моздокского полка подполковника Кулебякина. А в Тифлисе не могли понять, что же происходит? Истомин докладывал о мощном прорыве, просил помощи. А Берхман браво доносил, что разбил турок и начинает новое наступление на Кеприкей! Очень кстати к исполнению своих обязанностей вернулся Воронцов-Дашков, он велел Мышлаевскому и Юденичу ехать в Сарыкамыш, разобраться на месте.

А там положение было уже критическим. Передовые отряды 9-го турецкого корпуса оседлали перевал Бардус в 5 км от Сарыкамыша и появились на подступах к городу. Войск в нем не было. Все силы, как и Берхман с его штабом, находились на передовой. К счастью, в Сарыкамыше оказался проездом начальник штаба 2-й пластунской бригады полковник Букретов, он возвращался из отпуска. Сам взял на себя командование, собрал отряд из 100 мальчишек-подпоручиков, выпускников Тифлисского училища. Букретов присоединил к ним несколько взводов солдат, охранявших станцию и склады, занял позиции севернее города и отбросил турок, готовых войти в него.

24 декабря прибыли Юденич и Мышлаевский, воочию убедились в обстановке. Но в тылах — ни в Карсе, ни в Александрополе, резервов не было, все ушли на фронт. Берхману был отправлен приказ прекратить наступление, перебросить часть сил на направление прорыва. Но пока распоряжение дошло до Берхмана, его наступление уже началось, войска еще больше удалялись от Сарыкамыша. Узнав об обходе, он совершенно потерял голову и вместо того, чтобы организовать какие-то контрманевры, просто разослал подчиненным приказ — отступать.

Правда, приехавшее из Тифлиса начальство изменило структуру управления. Общее руководство группировкой принял Мышлаевский, Берхман остался командиром только 1-го Кавказского корпуса. А Юденич временно вступил в командование «сводным корпусом» из соединений 2-го Туркестанского и тыловых отрядов, принялся рассылать собственные указания. Вызвал 1-ю Кавказскую казачью дивизию Баратова, пластунскую бригаду Пржевальского. Требовал срочно сняться с позиций и идти к Сарыкамышу. Приказ дошел не сразу. 1-я пластунская бригада наступала, одолевала турок. Но Пржевальский, получив такой приказ, сразу понял, случилось нечто особенное. Не медлил ни минуты, повернул пластунов назад. Противник обрадовался, кинулся вдогон, пришлось остановиться и отбиваться…

Сражения кипели уже по всему фронту. Возле Черного моря части Стамбульского корпуса вышли к Батуму, обтекали его. А одну дивизию пустили на восток, она выбила пластунские батальоны из Ардагана. В Тифлисе резервов тоже не было. Но 2-й Туркестанский корпус растянулся в дороге, и прибыли эшелоны 1-й Сибирской казачьей бригады генерала Калитина. Ее и послали под Ардаган. Турки нажимали и на восточном фланге, лезли на Тапаризский перевал. Их осаживала в жестоких боях Закаспийская казачья бригада с двумя армянскими дружинами.

А Энвер отправил на преследование Ольтинского отряда свою 30-ю дивизию. После падения Ардагана 3 полка Истомина оказались отрезанными с двух сторон на горной дороге, но и сами стали «пробкой» не позволяя частям Энвера соединиться со Стамбульским корпусом. Остальные турецкие силы повернули на юг. Дивизии 9-го корпуса собрались у Бардуса, готовые ринуться на Сарыкамыш. 10-й совершал более глубокий обход, переходил хребет Турнагел, чтобы перехватить железную дорогу и шоссе, ведущие в тыл. Энвер отдал приказ атаковать. Теперь он сулил аскерам не славу, а более близкое и конкретное: теплые квартиры, еду.

Это и впрямь было не лишним. Стояли морозы до 30 градусов, а обмундирование у турок было куда хуже русского, насчитывались сотни обмороженных. «Самоснабжение» работало вовсю, грабили подчистую деревни, поджигали, чтобы погреться. 26 декабря начался штурм. Лавины врагов рвались к вожделенному теплу, крышам над головой. Сборные команды Букретова стояли насмерть. В ремонтных мастерских нашли несколько орудий и пулеметов, еле отстреливались. Энвер записал: «Если русские отступят, то они погибли».

Но подоспел 1-й Запорожский казачий полк Кравченко из дивизии Баратова, Юденич сразу направил его прикрыть район вокзала. Начали подходить и отступающие туркестанские стрелки, подразделения 1-го Кавказского корпуса, их тоже ставили в оборону. А 27 декабря наши разведчики добыли уникального «языка», ранили и утащили начальника штаба 29-й турецкой дивизии. То, что он рассказал, вогнало Мышлаевского в шок. Он узнал настоящую численность наступающих. Узнал, что атаки с севера — еще «цветочки», целый корпус выходит к железной дороге намного восточнее. Мышлаевский чуть не сделал именно то, на что рассчитывал Энвер. Решил, пока возможно, уходить к Карсу. Юденич доказывал, что зимой, под ударами неприятеля, отступление погубит войска. Он не был напрямую подчинен Мышлаевскому, тот являлся лишь помощником главнокомандующего, и в данном случае неопределенная субординация стала полезной. Юденич наотрез отказался бросить город. Но Мышлаевский вспылил, надулся и повел себя вообще не по-офицерски.

Утром 28-го, ничего не сказав Юденичу, он послал Берхману приказ отступать, а сам уехал в Тифлис. В Кагызмане он встретился с командиром 4-го корпуса Огановским. Распорядился не ждать результатов боев под Сарыкамышем, оставить Алашкертскую долину и отступать к границе, а то и дальше — на Эривань. Огановский не стал спешить с исполнением приказа, предпочел сперва разобраться. Но дальше по пути Мышлаевскому попался командир Азербайджанского отряда Чернозубов. Вторгшись из Ирана в Турцию, он вышел во фланг и тыл неприятельского фронта, поэтому приехал хлопотать о подкреплениях, чтобы развивать успех. Мышлаевский отдал совсем иной приказ: дескать, под Сарыкамышем катастрофа, дорог каждый солдат, отряду надо срочно отступать на свою территорию, чтобы защищать ее. Чернозубов проникся ответственностью, ринулся выполнять…

Хотя Юденич в этот день доложил в Тифлис — наступление отбито, город удержали. Но самые тяжелые дни были впереди. С гор спустился 10-й турецкий корпус, перерезая железную дорогу. А в русском командовании продолжались склоки. Берхман не желал подчиняться Юденичу, ссылался на Мышлаевского и упрямо выводил части из боя. Тогда Юденич, минуя его, начал передавать приказы прямо в части — как распоряжения «штаба армии». Ну а Мышлаевский добрался до Тифлиса, выложил Воронцову-Дашкову, что войска погибают, и главнокомандующий издал свой приказ. Он назначил Юденича во главе окруженной группировки, требовал уничтожить склады и прорываться из Сарыкамыша.

Это назначение оказалось весьма своевременным. Но не для того, чтобы отступать. Юденич видел реальную возможность… победить. Теми же силами, которые уже находились в окружении, он задумал подрубить под основание длинный язык вражеского прорыва. Берхмана, снова пытавшегося спорить, он теперь просто отстранил от должности. Вечером 28-го подошла 1-я пластунская бригада Пржевальского. Она совершила беспримерный марш «20 часов похода, 4 часа отдыха» — по пояс в снегу, по горам и бездорожью. Юденич поручил Пржевальскому оборону города, а сам занялся организацией контрудара.

Между тем, Воронцов-Дашков обратился в Ставку. Указывал, что совмещать гражданское и военное руководства невозможно. Своих помощников он оценивал вполне справедливо, поэтому просил передать всю Кавказскую армию Юденичу. Ставка поступила осторожнее. Воронцов-Дашков остался главнокомандующим, но в дополнение ввели пост «командующего» армией, его получил Юденич. Хотя он об этом не знал. Снаряд разбил радиостанцию на вокзале, единственная связь с Тифлисом оборвалась. Выйдя на железную дорогу и шоссе, турки хлынули к Сарыкамышу уже не только с севера, а с востока. 29 декабря их дивизии, не считаясь с потерями, атаковали и захлестнули ключевую высоту, Орлиное гнездо. Ворвались в город. Захватили вокзал, казармы, пробивались к центру. В контратаках сложили головы командир Запорожского полка Кравченко со многими казаками. Один из начальников докладывал: «В ротах осталось по 70–80 человек, офицеры командуют 3–4 ротами… Страшные потери в людях… Пулеметов нет».

Энвер уже объявил о победе. Ему казалось, что русских остается только чуть-чуть дожать. Но дожать-то не получалось. Защитники дрались по-прежнему стойко, дома и улицы переходили из рук в руки. Каждый шаг вперед аскеры устилали своими телами, изнемогали от усталости. Но снова остервенело бросались вперед. Казалось, еще чуть-чуть… Когда ситуация балансировала на грани полной беды, Пржевальский вызвал полковника Термена. Сказал: «У меня остался последний резерв — две сотни… Возьми их, иди туда и действуй по обстоятельствам. Теперь пришла твоя очередь спасать Сарыкамыш. Больше ни на какие подкрепления рассчитывать нельзя». Две сотни 6-го пластунского батальона пошли в атаку ночью — молча, без выстрелов. Ударили и… турки побежали. Сперва те, кого опрокинули пластуны, за ними соседи. Враг надломился, его погнали из города.

Вот тут-то задергался Энвер. Идти назад было еще хуже — через те же снежные горы, по морозу, по местам, которые сами же разграбили. Он гнал части в новые атаки. Но Пржевальскому приходилось тяжко как раз из-за того, что Юденич забрал значительные силы на другой фланг. Он уже начал свой маневр. Когда дивизии 10-го турецкого корпуса навалились с востока, на северном направлении отряды Букретова, Попова и Барковского нацелились на 9-й. Он вступил в сражение раньше 10-го, был основательно повыбит. Теперь русские оттесняли его фланговые части и продвигались к перевалу Бардус.

А к Сарыкамышу подтягивались новые подкрепления, полки казачьей дивизии удалого генерала Баратова, 2-я пластунская бригада Гулыги. Сейчас Юденич смог усилить и участок Пржевальского. На восточном направлении отряды Баратова, Габаева и Фесенко тоже попятили турок от городских окраин, сбивали с железной дороги. 2 января перевал Бардус во вражеском тылу удалось захватить. 9-й неприятельский корпус оказался в окружении. 4 января наши войска перешли в общее наступление. Им было не легче, чем противнику. Казаки атаковали, а снег доходил до брюха лошадей. Но голодные, обмороженные и поредевшие в боях турки уже не выдержали, отступали. Рота капитана Вашакидзе из 154-го Дербентского полка прорвалась в штыки на стыке двух соединений и захватила в плен командира 9-го корпуса Исхан-пашу с его штабом. Другие подразделения насобирали по лесам 3 командиров дивизий, всю артиллерию корпуса, 7 тыс. пленных. Им повезло. Те, кто сумел убежать или спрятаться, замерзали в горах.

После этого и 10-й вражеский корпус бросил злосчастную для него долину с железной дорогой, покатился в горы. Спешил через Ольты выскочить из ловушки, пока русские не перехватили и эту дорогу. Энвер оставил 32-ю дивизию, чтобы прикрыла отступление двух других. Ее разгромила конница Баратова. Остальные турецкие части спасались кто как может. Кто-то пытался отбиваться, кто-то уходил без оглядки, обессилевшие ложились отдохнуть и замерзали. Их преследовали, громили. В руки русских чуть не попал сам Энвер, но подоспели аскеры и отбили его. Наши войска захватывали караваны верблюдов, пушки. Прочесывая район Чатаха, набрали 5 тыс. пленных.

Перешли в наступление и те части Юденича, которые держались с фронта против 11-го турецкого корпуса. Теснили его лобовыми атаками, по бездорожью проникали в обход. Под Зевином отряд туркестанских стрелков полковника Довгирда, чтобы преодолеть 15 км, шел 5 суток — снег был глубже человеческого роста. Но пробрались там, где это казалось невозможным, заняли ключевую позицию в тылу противника. 11-й вражеский корпус тоже стал отступать.

Пока разворачивалось сражение под Сарыкамышем, оторвавшийся от своих Ольтинский отряд Истомина дрался самостоятельно. Турок, которые преследовали его, он остановил в боях у селений Мерденек и Демер-Кап. Юденич приказал Истомину не пробиваться обратно в Ольты, а наступать в противоположную сторону, на захваченный в русском тылу Ардаган. Отряд своими атаками отвлек часть сил, занимающих город, а тем временем из Тифлиса подошла Сибирская казачья бригада Калитина. Она сразу с марша ринулась на штурм. Полковник Семенов писал: «Сибирская казачья бригада, словно возникнув из-под земли, сомкнутым строем, с пиками наперевес, широким наметом, почти карьером, так неожиданно и резко атаковала турок, что они не успели защититься. Это было что-то особенное и даже страшное, когда мы смотрели со стороны и восхищались ими, сибирскими казаками. Покололи пиками, потоптали конями турок, а остальных забрали в плен. Никто не ушел от них». Ардаган был освобожден.

Внесли вклад в победу и моряки. На минах, выставленных у Босфора, подорвался «Гебен». Получил 2 пробоины и надолго встал в док на ремонт. Турки рассчитывали морем доставлять подкрепления в Аджарию, теперь эти планы рухнули — русский флот стал на море полным хозяином. А Энвер-паша удрал в Эрзерум, но еще попытался нанести контрудар, 7 января бросил в атаку 11-й и остатки 10-го корпусов. Их не просто отразили, а еще раз разгромили встречной атакой. 2-я пластунская бригада Гулыги опрокинула неприятелей штыками, захватила штаб турецкой дивизии и 4 тыс. пленных.

Сарыкамышская битва завершилась. Из 90 тыс. аскеров, ушедших на прорыв, назад вернулось 12 400, да и те были небоеспособны — истощенные, обмороженные, больные. Остальные погибли или попали в плен. Только вблизи города русские похоронные команды закопали 28 тыс. турецких трупов. Наши войска потеряли 20 тыс. (из них 6 тыс. обмороженными). Франция и Англия поздравляли Россию с грандиозной победой. Юденич был произведен в генералы от инфантерии, награжден орденом Св. Георгия IV степени. Высоких наград удостоились многие другие генералы, офицеры, казаки, солдаты. Командиром 1-го Кавказского корпуса был назначен Калитин. Пржевальский стал командиром 2-го Туркестанского корпуса. 1-ю пластунскую бригаду принял Гулыга, а 2-ю Букретов, произведенный в генералы.

Энвер спасал разваливающийся фронт, экстренно собирал войска. Если бы Юденич имел резервы, он мог развивать наступление на Эрзерум. Но резервов не было, а губить армию, подобно Энверу, он не собирался. На время суровой горной зимы оставил на передовых позициях лишь авангарды, а главные силы расположил в городах и больших селах.

28. К новой кампании

Из всех воюющих держав Россия в 1914 г. добилась самых впечатляющих успехов. Разгромила Австро-Венгрию и Турцию, нанесла серьезные поражения немцам, заняла Галицию, в то время как западные союзники отдали Бельгию и часть Франции. Престиж нашей страны поднялся очень высоко. Перед ней заискивали. Спешили заручиться обещаниями, чтобы она и дальше помогала своим партнерам. Россия не отказывала. Но она считала себя вправе выдвигать проекты послевоенного переустройства мира.

Царь изложил их в ноябре в беседе с французским послом Палеологом. Главным он считал «обеспечить на долгое время спокойствие в мире», иначе «наше дело не будет правым перед Богом и историей». Указывал, что агрессоры должны быть наказаны территориальными утратами. Франции следовало вернуть Эльзас и Лотарингию, отдать некоторые районы Бельгии в компенсацию за ущерб. Германские колонии Николай Александрович предоставлял поделить англичанам и французам по их усмотрению. К России должна была отойти Галиция. Государь предлагал восстановить автономную Польшу, присоединить к ней германскую и австрийскую части. Из австрийских владений выделить независимую Хорватию и автономную Чехию. Сербии отдать Боснию, Герцеговину, Далмацию и северную Албанию. Турецким армянам самим решить свою судьбу, войти в состав России или создать автономную Армению.

Особо стояла проблема черноморских проливов. Лидер партии кадетов Милюков и ряд других политиков объявляли, что историческая миссия России — овладеть Константинополем-Стамбулом, «поднять крест над св. Софией». Но правительство и генштаб выступали против такой идеи. Доказывали, что Стамбул — перекресток международных противоречий, присоединение проливов возбудит против России всю Европу, но никакой практической выгоды не даст: проливы в любой момент можно блокировать со Средиземного моря. Другой вопрос — добиться их открытия для русских судов. Во время балканских войн, когда Турция перекрыла проливы, Россия понесла колоссальные убытки. Николай II выдвигал компромиссное предложение, предоставить Стамбулу предоставить статус «свободного города» со свободным проходом судов через проливы.

Но войну еще предстояло завершить. А она для всех участников оказалась совершенно не такой, как ожидали. Применение нового вооружения, техники, изменили характер боевых действий. Испытанные приемы не срабатывали, а новые решения приносили вдруг успех. Крепости, которые должны были держаться годами, брались в считанные дни. Зато обычные окопы и траншеи взять не получалось. Все без исключения державы планировали скоротечную войну. Сошлись в решающем сражении — и все. Но война стала затяжной. Потери получались такими, каких не могли предвидеть даже крайние пессимисты.

Во всех армиях повыбивало кадровые части, именно они начинали войну. Французы, желавшие обойтись вообще без резервистов, теперь были рады и запасникам, но их не хватало. Набирали солдат в Африке, Вьетнаме. В Англии вербовали добровольцев, и их было много, англичане до сих пор считали войну чуть ли не видом спорта. Но у них не существовало срочной службы, новобранцы были абсолютно необученными. А колониальные британские части отвлекли турки, их стали направлять не в Европу, а для прикрытия своих владений в Египте, Кувейте, нефтяных концессий в Иране. Дополнительные призывы проводили и немцы, австрийцы, турки.

России эта беда тоже коснулась. Призывали запасников, они забыли службу, учились по старым методикам. А ратники ополчения вообще впервые становились в строй. Когда пополнения прибывали в кадровые части, солдаты довольно быстро подтягивались к опытным товарищам. Но новые полки и дивизии, второочередные и ополченские, были гораздо слабее кадровых. Со временем учились, начинали действовать вполне успешно. Но ведь это со временем, а сперва воевали хуже, да и потери несли куда большие, чем умелые бойцы.

Остро сказывались и потери офицеров. Не обязательно убитыми. В российской армии за всю войну погибло 8,3 % офицеров и выбыло по ранению или болезни около 20 %. Но ведь и тех, кто покинул строй на время, был ранен, требовалось заменить. Офицеры нужны были и для формирующихся частей. Брали офицеров запаса, в лучшем случае старшего возраста, в худшем — уволенных когда-то из-за их непригодности или неумелых интеллигентов, получивших офицерский чин с дипломом (военных кафедр в то время не существовало). Но и таких не хватало. В декабре мобилизовали некоторые категории студентов. Их и отличившихся солдат, имевших необходимое образование (4 класса гимназии, реального училища или семинарии), направляли на ускоренные курсы училищ, в школы прапорщиков. А с унтер-офицерами допустило грубый просчет военное министерство. Их учет в запасе вели скопом, вместе с рядовыми. В начале войны и призвали скопом, как «нижних чинов». В войсках они оказались в избытке, многие как рядовые солдаты. А потом их стало не хватать. Пришлось создавать унтер-офицерские школы и курсы.

Возникли трудности и со снаряжением. В боях и походах рвалось обмундирование, сапоги. Добавилось легкомыслие новобранцев. Среди них пошло настоящее поветрие — пока эшелоны тащились до фронта, они продавали или меняли на спиртное сапоги, шинели. Все равно на фронте дадут новые, босиком в бой не пошлют. Но новых уже не хватало. Председатель Думы Родзянко, узнав о проблеме, предложил привлечь к снабжению войск земства — они могли организовать на местах мастерские, привлечь кустарей. Верховный Главнокомандующий охотно согласился. Действительно, с помощью земств кризис с обувью и одеждой быстро преодолели. А во Всероссийском Земском Союзе помощи больным и раненым последняя часть названия сама собой затерлась, он начал расширять сферу деятельности.

Но во всех странах обозначился другой, куда более опасный кризис. К затяжной войне не готовился никто, ни немцы, ни французы, ни русские. А она требовала оружия, боеприпасов. Создать заранее безграничные запасы снарядов было вообще невозможно. Артиллерийские пороха и запальные трубки не подлежали длительному хранению. Пройдет какой-то срок, и куда их девать? Заготовить излишки боеприпасов могли только те государства, которые заведомо собирались воевать летом 1914 г. Немцы и в самом деле попытались это сделать. Они взяли за основу цифры расхода боеприпасов в русско-японской войне и к 1914 г. заготовили по 1500 снарядов на орудие (у французов — 1300, у русских 1000–1200). А патронов по 3 тыс. на винтовку (у русских — 1 тыс.) Но когда начались бои, все военные ведомства с ужасом обнаружили, что расход боеприпасов гораздо выше, чем они рассчитывали.

Во Франции острый дефицит выявился в сентябре. Военный министр Мильеран вызвал промышленника Рено и поставил ему задачу — срочно наладить широкий выпуск снарядов. В общем-то французам и англичанам помогло то, что они торговали оружием по всему миру. Правительства привлекли промышленников, те охотно согласились наращивать производство. Еще бы не согласиться: они и цены задрали соответствующие. Начали перепрофилировать заводы, выпускавшие другую продукцию. Дополнительно размещали заказы в США и других нейтральных странах.

Хуже всего приходилось немцам. Хотя и заготовили больше всех, но уже в сентябре, в боях на Эне, в войсках не хватало патронов. В октябре из-за отсутствия снарядов прекратили штурм Вердена. «Толстые Берты» решили временно не использовать, они потребляли слишком много пороха. А его не было вообще. Нитратов, необходимых для его производства, запасли всего на 6 месяцев. Они были импортными, завозились из Латинской Америки. Англичане пресекли коммуникации через Атлантику — и все. Кстати, наша разведка знала о состоянии с нитратами, и как раз на этом строил расчеты русский генштаб. Нужно ли планировать более долгую войну, если через полгода противнику будет нечем стрелять? У немцев было плохо и с винтовками. Для новых соединений их забирали у флота, тыловых частей, вооружали солдат трофейными ружьями, французскими, бельгийскими, русскими. Но все равно не хватало. В дивизиях скапливались по тысяче и больше безоружных новобранцев, ждали когда убьют или ранят товарищей.

Германия предпринимала экстренные меры, чтобы спасти положение. О поставках высококачественной железной руды для производства оружия договорилась со Швецией. Другие виды сырье закупали через Швейцарию, Италию, Румынию. При военном министерстве был создан «отдел военного сырья», он стал штабом, куда вошли крупные промышленники. С порохом армию спас флот, отдал ей все запасы, 2000 т. Германский флот предусмотрел и длительную войну (ведь если разгромить англичан, предстояло еще драться за их колонии с американцами, японцами). Заводы, осуществлявшие поставки для флота, были обязаны подготовиться увеличить выпуск продукции во время войны. Эти заводы стали базой для развертывания остальной промышленности. А немецкие ученые совершили открытие — нашли способ получать азот из воздуха. Теперь порох можно было производить без импортных нитратов. Но ситуация выправлялась далеко не сразу. Пороха, полученного от моряков, хватило лишь на пару месяцев. В декабре в германской армии выделялось по 30–50 артиллерийских выстрелов в день на дивизию. А в январе из-за нехватки снарядов немцы вообще не могли отвечать на огонь противника.

Перед русскими стояли аналогичные проблемы. Фронт ежедневно расходовал 45 тыс. снарядов, а заводы производили лишь 13 тыс. Требовалось 60 тыс. винтовок в месяц, а производилось 10 тыс. Уже с сентября пошли приказы об экономии боеприпасов. С ружьями стало особенно напряженно, когда 150 тыс. отправили в Сербию. Так же, как немцы, изымали винтовки у флота, тыловых и запасных частей. Новобранцев обучали на ружьях старых образцов. Правда, с этими трудностями справлялись. Наши армии наступали, захватывали массу трофеев. Целые дивизии переводили на австрийские винтовки «манлихер» (солдаты называли их манлихеровинами), пулеметы «шварцлозе». А инженерные части русской армии были централизованно перевооружены германскими винтовками «маузер».

Но заменить подбитые или испорченные орудия было нечем, их количество сократилось на 25 %. Артиллерии производилось мало. Чтобы обеспечить пушками новые соединения, начали переформировывать батареи из 8-орудийных в 6-орудийные. Хотя и для оставшихся пушек было мало снарядов, все чаще случались перебои. Правда, положение было лучше, чем в Германии. Немцы применяли массированный огонь, а наши артиллеристы предпочитали бить прицельно. Меткостью они значительно превосходили противника. Германские начальники по опыту боев даже выработали неофициальное соотношение: чтобы уравнять возможности, надо на 1 русское орудие выставлять 3. А расход боеприпасов у русских получался меньше. Тем не менее запасы иссякали…

Однако военное министерство не особо озадачивалось. Даже имеющиеся оборонные заводы медленно выполняли заказы, нарушали сроки. А расширением производства министерство всерьез не занималось. Вокруг Сухомлинова было «все схвачено». Подрядчики, и посредники прекрасно знали, с какой стороны подъехать к министру, с какими суммами, какие знаки внимания оказать его очаровательной жене, чтобы на сорванные графики не обратили внимания, чтобы заказы распределились нужным образом. Уже позже, во время следствия, оценили гардероб мадам Сухомлиновой, шубки, вечерние туалеты, груды парижского белья. Оказалось, что стоимость только этих тряпок втрое превышала все заработки мужа. А в итоге вместо мобилизации отечественной промышленности министр пошел по старому, испытанному пути. Не хватает оружия и боеприпасов? Надо купить за границей.

Но для этого требовалась валюта… О, вот тут-то англичане и французы отыгрались! На фронтах их достижения были сомнительными, но если речь зашла о деньгах, увидели возможность поставить русских «на место». Принялись возить представителей России мордой по столу. Ах, мол, так вы оказались не готовы к войне? О чем же вы раньше думали? Правда, Англия начала войну вообще без армии, а Франция хапнула изготовленную для наших войск артиллерию и авиацию, но от таких «мелочах», конечно, не вспоминали. Ломались, увязали в обсуждениях, на какие русские заказы стоило бы выделить кредиты, а на какие нет.

Подала свой голос и финансово-политическая «закулиса». В США банкир Яков Шифф точно так же, как в японскую войну, развернул усиленную агитацию против предоставления кредитов России, призывал бойкотировать русские ценные бумаги. Когда в западной прессе начались публикации о зверствах немцев в Бельгии, Шифф объявлял, что это сущая мелочь по сравнению с «жестоким обращением царя с еврейским населением». Англии и Франции для закупок вооружения в США тоже требовались кредиты. Шифф соглашался выделять их лишь в том случае, если Лондон и Париж дадут письменное обязательство: ни копейки из этих сумм не давать русским. В Федеральной Резервной Системе США попытался ввести такое же правило ее вице-президент Пол Варбург — братец германского банкира и руководителя разведки. Но другие банкиры у него на поводу не пошли, кредиты и поставки державам Антанты были слишком уж выгодным делом.

Министр финансов России Барк трижды вел переговоры с англичанами и все же достиг соглашения. Но на чудовищных условиях! Запрашивали 100 млн. руб., а Англия выделила лишь 40 млн. Под 6 % годовых. При этом банкиры Сити и британский министр финансов Ллойд Джордж потребовали обеспечить кредит русским золотом. И его надо было доставить в Англию. Русские возражали, что золото перевозить по морю опасно, не лучше ли отложить расчеты до конца войны? Куда там, настояли на своем. Фактически получились не займы, а сногсшибательная спекулятивная сделка! Россия покупала вооружение за собственное золото (по заниженному, навязанному ей курсу), с нее еще сдирали проценты, и еще наворачивали ряд дополнительных условий! Зато военное министерство получило возможность выправить кризис. В британской компании «Армстронг и Виккерс» оно разместило заказ на 5 млн. снарядов, были подписаны контракты на поставку 1 тыс. аэропланов, 250 тяжелых орудий, 27 тыс. пулеметов, 1 млн. винтовок, 1 млрд. патронов, 8 млн. гранат, 200 тыс. тонн взрывчатки. Заказали и оборудование, чтобы довести отечественное производство снарядов до 40 тыс. в день. Заказ приняли, по самым важным пунктам продукцию должны были отгрузить уже к весне. Сухомлинов заверил царя и Думу, что в марте нехватку боеприпасов и оружия удастся преодолеть.

Уверенно строились планы на следующую кампанию. Командование Юго-Западного фронта, Иванов и Алексеев, предлагали нанести удар по более слабому звену вражеской коалиции, Австро-Венгрии. Добить ее, и Германия, оставшись в изоляции, тоже падет. Указывали, что «путь на Берлин лежит через Вену». Рузский и генерал-квартирмейстер Ставки Данилов отстаивали другое решение — разгромить немцев в Пруссии и наступать по кратчайшему пути на Берлин. Это было гораздо тяжелее, но ведь в случае удачи и война закончилась бы быстрее. А значит, общие потери оказались бы меньше. Великий князь Николай Николаевич после размышлений согласился с таким вариантом. У немцев-то с боеприпасами было совсем плохо, а наши войска еще могли кое-что наскрести. Сочли, что надо использовать момент, пока противник не нормализовал положение, не накопил резервов.

Зато Франция и Англия резко изменили стратегию. Успехи России выручали их, но и встревожили. А ну как после победы русские станут лидировать в Европе, диктовать условия? На 1915 г. союзники вообще не стали планировать крупных операций. Предполагали отсидеться за укреплениями, наращивать силы, перестроить промышленность, накопить вооружение. Френч заявлял, что на Западе «надо только выстоять до тех пор, пока русские не смогут завершить дело». Но русские, сражаясь в одиночку, надорвутся. А у союзников к этому времени будут могущественные, великолепно оснащенные армии. Кто тогда станет диктовать условия мира?

Австро-Венгрии досталось так крепко, что она самостоятельных планов уже не строила, отдалась под покровительство Германии. А немецкая военная промышленность набирала обороты. Дефицит боеприпасов надеялись ликвидировать к апрелю. Фалькенгайн формировал новые дивизии и корпуса. Он придумал, каким образом не допустить ухудшения их качества по сравнению со старыми. Начал реорганизацию всей армии, упразднял структуры бригад. В дивизии вместо 4 полков оставалось 3, но прежнее количество артиллерии. Огневая мощь сохранялась, удельный вес пехоты снижался. А офицеры из штабов бригад и четвертые полки направлялись в новые соединения, становились их костяком, передавали опыт. Эти мероприятия проводились не сразу, а по мере производства орудий и пулеметов.

Гинденбург и Людендорф предложили в 1915 г. перенести главные усилия на Восток. Убеждали, что надо разгромить русские армии, принудить царя к капитуляции, а уж потом навалиться на западных противников. В этом случае можно будет черпать из России необходимое сырье, продовольствие. Фалькенгайн был против. Он сомневался, можно ли окончательно разгромить русских, ссылался на пример Наполеона. Его поддержал Тирпиц, он по-прежнему считал, что с Россией надо мириться, а воевать с Англией и Францией. Но Гинденбург и Людендорф доказывали — если русских не сломить, последуют очередные вторжения в Германию, а Австро-Венгрия следующего удара уже не выдержит. Большинство генералов и министров приняли их сторону. Их позицию однозначно разделяли промышленники и финансисты, ведь они-то рассчитывали поживиться как раз за счет России. В результате план был принят, вся германская военная мощь разворачивалась на Восток.

29. Фронт и тыл

Перед войной Россия была уже серьезно больна. «Общественное мнение» определяли либеральные газеты, принадлежащие гинзбургам, бродским, рубинштейнам. Они выражали точку зрения ничтожной части населения, но выступали от лица всей России, никак не меньше. В «образованных» слоях общества оппозиция царю и правительству отождествлялась с «прогрессивностью». Интеллигенция и студенты аплодировали революционерам, присяжные под общие овации оправдывали террористов. Позиции Православия слабели. Многие считали его в лучшем случае «красивыми народными обычаями», в худшем — «реакционным» институтом, препятствием для мнимого «прогресса». Что уж говорить об устоях веры, если весной 1914 г. из 16 выпускников Иркутской духовной семинарии принять священнический сан решили лишь 2, а из 15 выпускников Красноярской семинарии — ни одного. Решили стать учителями, служащими, чиновниками.

Русская культура блистала, но вырождалась. Кумирами молодежи были Бальмонт, Брюсов, Ходасевич, Блок, Андрей Белый, Соллогуб, за их стихами гонялись, переписывали друг у друга. Хотя Брюсов был сатанистом, служил «черные мессы» на животах поклонниц, Соллогуб отвергал Бога и в стихах взывал к нечистому, Белый погряз в теософии и антропософии, мечтал о постройке «антропософского храма», Блок был членом ложи розенкрейцеров. Другие декадентствовали, выворачивали духовную пустоту и коллекционировали любовниц. Публика зачитывалась романами со слегка замаскированной порнографией, восхищалась «смелыми» постановками театров, абы поскандальнее.

Казалось, что общий патриотический порыв в начале войны оздоровил страну. Как бы не так! Произошло расслоение — на патриотов, стремящихся оказаться поближе к передовой, и шкурников, старающихся быть от нее подальше. Страна стала жить в двух разных системах. Одна часть населения сидела в окопах, лечила раненых, пыталась чем-то помочь армии или просто молилась за ушедших на фронт, с волнением ждала от них весточек. Другая всласть пила и ела, развлекалась, интриговала, а войну воспринимала как болельщики — эдакое новое, щекочущее нервы зрелище. Тыл наслаждался иллюзией благополучия и безопасности. В «свободных» Франции и Англии все увеселительные заведения сразу были закрыты. Но не в России. Рестораны, кафешантаны, театры, сияли огнями, гремели музыкой. Разве что соблюдалась видимость сухого закона, водку подавали не в бутылках, а в чайниках. Ни о каком затягивании поясов даже речи не было. Тот, кто в мирное время ездил в «Яр» и снимал ложу в Мариинке, продолжали это делать и в военное. И тот, кто отплясывал под гармошку в пивнухе, остался при своих радостях.

Сам царь перешел на весьма строгий образ жизни, но не хотел без нужды стеснять и ограничивать подданных. Впрочем, это было непросто. Против ограничений взбурлила бы Дума и прочая «общественность». Согласно «Положению о полевом управлении войск» военное положение было введено только в прифронтовых губерниях, власть передавалась командующим фронтами, армиями, в городах назначались коменданты. Но и то покатился настоящий шквал возмущений и претензий — дескать, грубые солдафоны ничего не понимают, издают для жителей глупые распоряжения. Хотя в действительности дело обстояло наоборот. В тыловых губерниях ох как не хватало решительных военных, которые стукнули бы кулаком по столу и призвали разболтавшихся штатских к порядку.

Либеральных политиканов уже тяготил «союз» с властью. Конструктивно работать они попросту не умели, они создавали свой авторитет на фрондерстве, критике, протестах. Начали поворачивать в привычное русло. Война пошла не так победоносно, как ожидалось, значит, виноват «режим». Раздувались известия о недостатках нашей армии, распускались слухи о «катастрофах». Военное ведомство сообщало Думе сведения о потерях, но пересказывали другие цифры, из германской пропагандистской прессы, ничего общего не имеющие с действительностью. Зато французам и англичанам в рот заглядывали, и любовь оказывалась взаимной. Западные политики и дипломаты поощряли оппозицию, подзуживали ее настроения.

Напрямую нападать на царя пока не смели, но снова поднялась возня вокруг фигуры Распутина. Это был простой сибирский мужик, искренний, глубоко верующий, и к тому же, обладал даром целительства. Наследник престола Алексей страдал гемофилией, у него не свертывалась кровь, даже незначительная рана была опасной. Григорий Ефимович умел останавливать ее, выручал там, где были бессильны лучшие врачи. Он появлялся во дворце редко, раза четыре в год, когда требовались его лечебные услуги. Николай Александрович любил побеседовать с ним, считал, что в таких разговорах развеиваются душевные сомнения, тревоги. Говорил: «Он хороший, простой, религиозный русский человек». Даже Милюков, ярый противник царя, впоследствии вынужден был признать: «У трона Распутина не было».

Но в аристократических кругах началась мода на Распутина. Экзальтированные дамочки, мающиеся от безделья, лезли к нему лечиться, получать наставления, влюблялись в него. Осаждали его квартиру, привязывались сопровождать на улицах. А оппозиция сочла его очень удобным объектом для атак. Рождались сплетни про оргии, дикие пьянки (Распутин вообще не пил водки, иногда употреблял лишь виноградное вино). Провоцировались скандалы. Фотокорреспонденты газет специально дежурили, чтобы подкараулить подходящие снимки. Например, щелкнуть на фоне ресторана. А еще лучше, чтобы с Распутиным и окружающими его дамами попала в кадр вывеска бани. Вот, мол, ведет поклонниц «спинку тереть».

Царь клевете не верил. Наезды на Григория Ефимовича он оценивал правильно — как замаскированные выпады в собственный адрес. «Общество» старалось испачкать даже не политику, а личную жизнь государя. Он неизменно брал Распутина под защиту, требования удалить его отвергал. В конце концов, какая разница, если не будет Распутина, оппозиция найдет другую мишень, Николай Александрович это понимал. Но и рядом с царским любимцем появилась темная личность, Аарон Симанович. Он числился придворным ювелиром, но больше промышлял организацией игорных домов и борделей, прикрытых марками фиктивных «клубов». Распутина материальные выгоды совершенно не интересовали, его финансовые дела были запущены, и Симанович предложил свои услуги в роли личного секретаря. Втерся в доверие и наладил бизнес на Распутине.

Намекал карьеристам или провинившимся чиновникам, что может решить их проблемы, брал недурную мзду. Подкатывался к Григорию Ефимовичу, красноречиво расписывал — надо, мол, помочь хорошему человеку, которого несправедливо затерли или обидели. Тот по простоте верил. К царю в таких случаях никогда не обращался, но если нужна его помощь, не отказывал. Писал записки министрам, сановникам: «Милай дарагой…» Кто-то посылал подобные ходатайства подальше. А кто-то считал нужным исполнить. Все же человек вхож к государю, как бы неприятностей не было. Сам Распутин о махинациях не подозревал, ему от благодарных подопечных только иногда подарки перепадали. Он наивно радовался часам или шубе, а его секретарь подсчитывал прибыли.

Ну а либералам открывалось новое поле для ударов — Распутин заправляет государственными делами! Сплетни с удовольствием подхватила германская пропаганда, дополняла их своими выдумками. Григория Ефимовича объявляли некой демонической личностью, захватившей Николая II под свое влияние. В омерзительные фантазии впутывали честь царицы, царевен. Зимой 1914/15 гг. немецкие аэропланы разбрасывали над русскими окопами похабные открытки, на одной половине бравый кайзер измерял аршином длину пушки, на другой — унылый царь мерил некоторые части Распутина.

А уж революционные российские партии начали откровенно подыгрывать врагу. Почему бы не воспользоваться удобным моментом в «борьбе за свободу»? Правда, вождь социал-демократии Плеханов занял оборонческую позицию, но после этого от него отвернулись и большевики, и радикальные меньшевики. Ленин созвал в Берне совещание, принявшее резолюцию: «С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск». Выдвигались лозунги революции, гражданской войны, «беспощадной борьбы с шовинизмом и патриотизмом», «за освобождение угнетенных великорусами народностей» и т. д. В Париже стала выходить газетенка Мартова и Троцкого «Голос».

В России большевистская фракция Думы не только отказалась голосовать за военные кредиты, но и стала гнездом подрывной деятельности. В прокламациях, распространявшихся «народными избранниками», открытым текстом писалось: «Для России было бы выгоднее, если победит Германия». В ноябре 1914 г. фракцию арестовали. При обысках нашли наборы подложных паспортов, шифры, листовки. Суд был очень мягкий, приговорил всего лишь к ссылке. Но возмущенно завопила вся Дума! Какой безобразие, из-за такой мелочи как работа в пользу противника, «самодержавие» нарушило депутатскую неприкосновенность!

Враг делал ставку и на сепаратистов. В Германии возникли «Лига вызволения Украины» под руководством пангерманиста Хайнце, особый «украинский» штаб, который возглавил регирунгс-президент Шверин. Разрабатывалась задача «создания независимого украинского государства», но «под германским верховенством». Через Румынию на Украину засылались эмиссары, агитационная литература. Активной союзницей немцев и австрийцев стала униатская церковь. В общем-то даже слова «украинцы» в ходу еще не было. В России учет велся по вероисповеданию, и православные украинцы называли себя русскими. А если нужно было выделить место рождения, говорили «малороссы». Но в лагеря военнопленных поехали агитаторы сепаратистов, их называли «мазепинцами». Внушали жителям Малороссии, что они принадлежат к совершенно другой нации, и их интересы весьма отличаются от русских. Однако сами же руководители «Лиги вызволения» признавали, что работали впустую, в то время украинцы на их пропаганду абсолютно не поддавались.

Куда более успешно действовали в Финляндии. В составе Российской империи она имела собственную конституцию, законы, самоуправление. Но здесь были сильны сепаратистские настроения и симпатии к немцам. В августе 1914 г. Берлин пообещал финнам независимое государство. В Финляндии началась тайная вербовка добровольцев в Германию. Под Гамбургом для них был создан специальный лагерь, готовили десантные части для «освобождения» родины. Об этом стало известно российским правоохранительным органам, неоднократно сообщалось финским властям. Но в их «внутренние» дела русские не имели права вмешиваться, в Финляндии была своя полиция, и все сигналы спускались на тормозах.

«Еврейский вопрос» в германском руководстве считали «третьим по значению после украинского и польского». Под эгидой правительства был создан «Комитет освобождения евреев России» во главе с профессором Оппенхаймером. Верховное командование германской и австрийской армий выпустило совместное обращение, призывавшее евреев к вооруженной борьбе против русских и обещавшее «равные гражданские права для всех, свободное отправление религиозных обрядов, свободный выбор места жительства на территории, которую оккупируют в будущем Центральные державы».

Широко развернулся и обычный шпионаж. В феврале 1915 г. много шума наделало «дело Мясоедова». Хотя это название неточно. Жандармский полковник Мясоедов был всего лишь пешкой. Еще до войны он служил на границе, был завербован немцами, но засветился. Доказать его вину не удалось, он вышел в отставку, выгодно женился на дочери владельца «Северо-западной судовой компании» в Либаве. Эта фирма тоже была тесно связана с немцами. В войну полковника призвали, он служил в тыловых частях 10-й армии, и вражеская разведка через жену и ее родных снова передала ему задание — достать схему позиций 10-го корпуса. За это обещали 30 тыс. руб. (что любопытно, за вычетом 10 % посреднику, родственники Мясоедова были почтенными еврейскими коммерсантами и без комиссионных не работали).

В это время наша контрразведка напала на след огромной агентурной сети, раскинувшейся по стране. Операцией руководили начальник контрразведки генштаба М. Д. Бонч-Бруевич и ас сыскного дела полковник Батюшин, были привлечены лучшие сотрудники — Орлов, Матвеев, Жижин, Мантейфель и др. Шпионские структуры вскрыли успешно, от одних тянулись нити к другим. Уничтожили одним махом, одновременные обыски и аресты прошли в 80 городах. Мясоедова взяли с поличным в Ковно (Каунасе), когда он передавал заказанные материалы агенту Фрайбергу. Возбудили целый ряд уголовных дел. По одному из них, которое касалось резидентуры в Либаве, суд приговорил к смертной казни Мясоедова, его жену Клару, Фрайберга, барона Грутурса, Фрайнарта, Фалька, Ригерта и Микулиса. Верховный Главнокомандующий пятерым утвердил приговор, Фрайнарту и Грутурсу заменил каторгой, а Кларе Мясоедовой — пожизненной ссылкой. Но «общественность» как раз и обратила внимание только на одно это дело. По причине… национальности осужденных. Либеральные газеты, думцы и прочая публика подняли хай. О шпионаже как бы и забылось, возмущались — «в России евреев вешают»!

У контрразведки хватало и других хлопот. В результате успешных операций были арестованы завербованный еще до войны ротмистр Бенсен, двойные агенты Сентокоралли, Затойский и Михель, австрийская шпионка Леонтина Карпюк. Успел сбежать с секретными документами штабс-капитан Янсен, комендант штаба корпуса. Но такие направления шпионажа были лишь «цветочками». Куда большую опасность представляли вполне легальные коммерческие предприятия Германии. Благодаря договору 1904 г., они внедрились повсеместно. В одной Москве было свыше 500 немецких фирм! К началу войны некоторые из них переоформились на фиктивных российских владельцев. В других руководители-немцы выехали за границу, оставив вместо себя доверенных лиц.

С немцами были прочно связаны или контролировались ими Внешнеторговый банк, Сибирский, Петроградский международный, Дисконтный, Азовско-Донской банки, несколько крупнейших страховых компаний, «российско-американская» резиновая компания «Треугольник», обувная фабрика «Скороход», транспортные компании «Герхардт и Хай», «Книп и Вернер», филиал американской компании «Зингер». Ну а русские электротехнические фирмы даже сохранили названия тех, чьими дочерними предприятиями они являлись — «Сименс и Хальске», «Сименс Шукерт», АЕГ. Обо всем этом контрразведка знала. Но ничего не могла поделать в рамках существующего законодательства!

Русские управляющие выезжали в нейтральные страны, встречались там с германскими шефами, получали указания. Гнездом закулисных контактов стал «Ниа-банк» Ашберга, созданный перед войной в Швеции Максом Варбургом. И если два брата германского банкира окопались в США, то третий, Фриц Варбург, устроился в Стокгольме. А родственниками Варбургов были российские банкиры Гинзбурги, Бродские. Владелец «Ниа-Банка» Ашберг развил бурную деятельность, поддерживал связи с перечисленными выше Сибирским, Внешнеторговым банками, с директором «Русско-французского банка в Петрограде» Дмитрием Рубинштейном. Ашберг завязал тесные отношения с хозяином крупнейших военных заводов и «Русско-Азиатского банка» Путиловым.

Причем силы и структуры, казалось бы, разнородные, переплетались между собой. Банкир Рубинштейн, чьи газеты лили грязь на Распутина, прекрасно нашел общий язык с его секретарем Симановичем. Директором филиала германской фирмы «Симменс-Шуккерт» в России стал видный большевик Красин. Партнером Ашберга и Путилова, совладельцем «Русско-Азиатского банка» был солидный коммерсант и масон Абрам Животовский, родной дядя Троцкого. Из двух братьев Менжинских один был большевиком и писателем, автором порнографических романов, второй членом правления Московского Соединенного банка. В Нью-Йорке возглавил банковскую контору Беньямин Свердлов, брат Якова — занялся переводами денег вроде бы от эмигрантов бедным родственникам в России. А думские либералы, стелившиеся перед Англией и Францией, защищали германских шпионов и большевиков… Вокруг России завязывалась петля международного заговора.

30. Осовец и Августов

В начале 1915 г. русские армии располагались следующим образом: 6-я прикрывала Петроград и Балтийское побережье, 10-я — в Восточной Пруссии. В Польше, по рекам Нарев, Бзура, Равка и Нида с севера на юг стояли 1-я, 2-я, 5-я, 4-я, 9-я, по р. Дунаец — 3-я. В Галиции вдоль Карпатского хребта занимала позиции 8-я, а 11-я осаждала Перемышль. На Румынской границе и Черноморском побережье растянулась 7-я, а в Закавказье — Кавказская.

Балтийский флот усиливался, начали вступать в строй новейшие дредноуты и линейные крейсера. Но велика была опасность от подводных лодок, мин, и линейные корабли берегли. Они стояли на главной базе в Гельсингфорсе и изредка выходили «размяться», патрулируя с внутренней стороны вдоль минной позиции в устье Финского залива. Вступить в бой им предстояло лишь в том случае, если вражеский флот попытается прорваться к Петрограду. А удары по противнику балтийцы продолжали наносить минами. Был сформирован специальный отряд под командованием Колчака, в январе он совершил рейд за о. Борнхольм, понаставил мин на оживленных германских трассах.

На сухопутном фронте в Польше, у Болимова, немцы 3 января впервые применили жуткое новое оружие. Выпустили ксилилбромид (газ «T-Stof»). Но стоял сильный мороз, и газ сконденсировался, превратился в кристаллы. Первую в истории химическую атаку русские даже не заметили. Наши армии начали подготовку к наступлению. На стыке 10-й и 1-й создавалась новая, 12-я армия, которую возглавил Плеве. В ее состав передавались вновь сформированные части и соединения с других участков. 10-я армия должна была нажать с фронта, противник стянет силы на позиции по р. Ангерапп и к Летцену, а 12-я и 1-я прорвут фланг, обойдут эту группировку, разгромят ее — и откроется дорога в глубь Германии.

Чтобы улучшить позиции перед общим наступлением, 10-я армия Сиверса в третий раз штурмовала Летцен. Снова части отводили в тыл, тренировали на макетах, учили форсировать каналы. Но русская легкая артиллерия не могла разбить долговременных укреплений, и атаки захлебнулись под шквальным огнем. (Позиции на Мазурских озерах нашим войскам суждено было одолеть ох как не скоро, в январе 1945 г. Когда Сталину принесли на подпись поздравительный приказ о прорыве этой линии, он собственноручно вписал — «считавшейся у немцев с времен Первой мировой войны неприступной системой обороны»).

Германское командование знало, что Северо-Западный фронт собирается наступать. Но оно и само планировало на Востоке грандиозную операцию — нанести мощные удары в Пруссии и Карпатах, прорвать, окружить и уничтожить весь русский фронт. Гинденбург и Людендорф решили опередить наши войска, разгромить их до того, как они сосредоточатся. В конце 1914 г. из Франции к ним прибыло 7 корпусов и 6 кавалерийских дивизий. Им передали и 4 свежих корпуса, сформированных в Германии, они составили новую 10-я армию ген. Эйхгорна. Русскую 10-ю армию задумали взять в клещи. Эйхгорн обходит ее с севера, со стороны моря. А 8-я армия фон Белова проламывает стык с 12-й армией и обходит с юга. Армию Сиверса уничтожают.

Для вспомогательного удара создавалась Наревская группа фон Гальвица. Ей вместе с 9-й армией Макензена предстояло разгромить 12-ю армию Плеве. Весь северный фланг русского фронта ломался — и следовало общее наступление, охватывая с севера русские армии в Польше. Правда, с боеприпасами у немцев было еще неважно. Но накопили запас за счет передышки в боях, забрали снаряды со второстепенных участков и отдали их ударным группам.

Сперва постарались отвлечь русское командование, пусть перебросит резервы с главных направлений. 31 января у Болимова немцы вторично применили химическое оружие. На этот раз обстреляли наши позиции снарядами, начиненными смесью хлора и брома. Но опять ничего не вышло, ветер вдруг переменился и понес отраву на германцев. Они побежали, а русские выскочили, погнались и побили их. Потом вернулись назад — здесь к наступлению не готовились, зачем же оставлять обжитые и укрепленные блиндажи?

А через день 9-я немецкая армия перешла в демонстративное наступление на реках Бзуре и Равке. У наших войск половина находилась в окопах, а половину отводили в тыл отдохнуть, помыться, отогреться. Через 2 недели менялись. На тех, кто оставался на позициях обрушился шквальный огонь, завязались жестокие бои. На участке 5-й кавалерийской дивизии удар принял Александропольский гусарский полк, его теснили атаками. Вдобавок грянула оттепель, р. Бзура в тылу полка вздулась, снесла мост, отступать стало некуда. Сменой александрийцев был Каргопольский драгунский полк. Он отдыхал в деревнях и как раз в этот день справлял свой полковой праздник.

Вдруг поступил приказ начдива — выручать товарищей. Все понимали, что это будет за атака: через ледяную реку, без средств переправы. Командир, полковник Петерс, принял решение — 5-й Каргопольский погибнуть не должен. Приказал по жребию оставить от каждого эскадрона «на развод» по 1 офицеру и 10 нижних чинов. Остальных сам повел в бой в пешем строю. Берег простреливался артиллерией, под снарядами рубили деревья, вязали плоты. Гусары все еще держались на кромке у реки, кое-как осаживали немцев. Вечером драгуны начали переправу. Стремительное течение несло льдины, коряги, подмытые деревья, рвались снаряды. Чей плот переворачивало, тонули — выплыть без подручных средств было почти невозможно. Но полк не погиб. Форсировал реку, с остатками гусар ночью ринулся в контратаку. Немцы этого совершенно не ожидали и побежали. Одним из участников этого боя был рядовой Рокоссовский.

Оборона Осовецкой крепости

Противника отбили и на других участках. Но атаки на Бзуре и Равке были отвлекающими. 7 февраля началась операция в Пруссии. 10-я армия Сиверса была растянута на 170 км перед германскими укреплениями. После предыдущих боев она не успела пополниться людьми, получить боеприпасы. Правый фланг упирался в болота Нижнего Немана, считался защищенным. На левом, у Мазурских озер, позиции оборудовались осенью, перекрывали промежутки между каналами, озерами. А зима 1914/15 гг. была переменчивой, оттепели сменялись морозами. Немцы выбрали момент очередного похолодания, болота и реки замерзли.

10-я германская армия Эйхгорна на Нижнем Немане сбила кавалерийское прикрытие и стала обходить войска Сиверса с севера. А 8-я армия фон Белова направила ночью штурмовые отряды по льду озер и болот, они вклинились в русское расположение. Но части 3-го Сибирского и 26-го корпусов грудью встретили противника. У села Яблоньске один батальон 256-го Елисаветградского полка с пулеметным взводом и приданной батареей целый день отражал атаки нескольких германских полков. К 10 февраля немцев здесь остановили. Еще одна неприятельская группировка прорывалась в стык между 10-й и 12-й русскими армиями — и уперлась в крепость Осовец.

Она стояла на р. Бобр, перекрывала переправы через нее, железную и шоссейную дороги в глубь русской территории. Она удерживала и рокадную дорогу вдоль фронта, связывающую участки 10-й и 12-й армий. Сама крепость была небольшой — несколько фортов и гарнизон из 5 тыс. человек. Немцы не воспринимали ее всерьез. Мог ли им, легко бравшим Льеж, Намюр, Мобеж, противостоять какой-то Осовец? По железной дороге подвезли «Толстые Берты», жабообразные осадные мортиры, пушки и минометы крупных калибров. А к коменданту, генералу Свешникову, явился немецкий офицер-парламентер. Внаглую предложил за сдачу крепости полмиллиона марок и деловито пояснил: «Это не подкуп. Такова будет стоимость снарядов, которые мы потратим для взятия Осовца, а для нас было бы лучше их сохранить. Если же вы откажетесь, через 48 часов крепость прекратит существование».

Свешников спокойно ответил: «Денег не возьмем. А вам я предлагаю остаться здесь. Если через 48 часов крепость устоит, я вас повешу, а если падет, то пожалуйста, повесьте меня». От такого пари ошарашенный немец уклонился и поспешил убраться. Он правильно сделал. Орешек оказался очень крепким. Цитадель из Центрального, Шведского и Нового фортов господствовала над местностью, имела бетонированные казематы, крупнокалиберные морские орудия во вращающихся броневых башнях. Такие же батареи в бронеколпаках стояли на Скобелевой горе, Ломжинском редуте. А перед крепостью лежала долина Бобра. В него впадало множество мелких речушек, и вся долина представляла сплошное болото.

Доступ к крепости был возможен только с одной стороны, с запада. Но на этом направлении были выдвинуты вперед еще несколько позиций: Зареченская с сильным Заречным фортом, Сосненская с линиями окопов и блиндажей, и Передовая или Бялашевская. Фланги всех позиций упирались в речки и болота. Способ, которым немцы брали бельгийские и французские твердыни, здесь оказался непригодным. Окружить крепость и подтянуть к ней осадную артиллерию не получалось, через болото «Берты» не потащишь. А обстрел с дальней дистанции не давал нужного эффекта — попробуй-ка добиться раз за разом нескольких прямых попаданий в форты, чтобы разрушить бетонные перекрытия! Современники вспоминали, что крепость походила на вулкан, окутанная всплесками огня и сплошными клубами дыма от разрывов. Ее засыпали полутонными «чемоданами», оставляющими воронки диаметром 12 м. Но подавить Осовец не удавалось, он отвечал лавиной огня.

Чтобы передвинуть осадные орудия поближе, требовалось взять три передовых позиции. По очереди, одну за другой. А общая глубина обороны на этом направлении достигала 15 км! Вот и прорви ее… Немцы пробовали это сделать. Их орудия перепахивали передний край, но защитники отходили на следующую линию обороны. Германскую пехоту бросали на штурм — и ее косили русские снаряды, все предполье было пристреляно. Когда германские солдаты врывались в пустые окопы, их накрывало массированным огнем крепостной артиллерии. А с глубинных рубежей подходили наши солдаты, выбивали остатки немцев контратакой. Все возвращалось к изначальному положению.

Противник стал искать пути обхода. Выяснилось, что обойти можно только с юга, через обширное болото Лафки тянулась нитка Гончаровской гати. По ней могла пройти лишь пехота с легкими пушками. Но и Свешников ждал здесь врага. Выход из болот перекрывали позиции и три батареи. Немцы втянулись на переправу длинной колонной, тут-то им и всыпали. Гать простреливалась и с фронта, и с флангов, развернуться на ней было негде. Возникли заторы, неприятели метались, лезли в болото, погибая под ливнями шрапнели и пулеметными очередями. Осадный корпус под Осовцом безнадежно застрял. Повторял массированные обстрелы, бесплодные атаки. А наши воины чинили укрепления, замазывали цементом трещины в бетоне, возникающие от попаданий снарядов, и продолжали бой.

Зато северная половина германских клещей, армия Эйхгорна, преодолев неманские болота, быстро углублялась в русские тылы. Войска Сиверса сняли осаду Летцена и начали отходить, выбираясь из наметившегося окружения. Осаживали преследующего врага арьергардными боями. Уничтожали армейские склады. Консервы, сахар, сухари раздавали солдатам, кто сколько унесет, остальное сжигалось. Но дивизии Эйхгорна опередили, к 14 февраля вышли на фронт Сувалки — Сейки и отрезали русским путь на восток. В кольце очутились 3 корпуса — 20-й, 26-й и 2-й Сибирский стрелковый. Для плотной блокады сил у немцев не хватало. Они попытались повторить то же, что с корпусами Самсонова. Воспользоваться растерянностью окруженных, дезорганизацией, и сломить их напором, вызвать панику. Начали атаки с разных сторон без передышки, не давая опомниться. Но наши солдаты были уже опытными, офицеры руководили ими умело, противника встречали пулями и штыками.

В г. Августов скопились 64-я дивизия, 64-я артбригада, 109-й Волжский полк, части сибирских стрелков. Немцы открыли вдруг ураганный огонь среди ночи, а потом напролом, прямо по шоссе, пустили массу конницы. В дозоре у дороги дежурил 16-летний пулеметчик Родион Малиновский. Он услышал, как из темноты на него накатывается гром копыт, чисто инстинктивно припал к своему «максиму» и застрочил вдоль шоссе, выпуская всю ленту. Там возникло месиво из падающих людей и коней, разогнавшиеся всадники спотыкались о тела и тоже падали. К пулемету подключилась пальба пехоты из окопов. Батарея, поставленная на прямую наводку, стала бить картечью. А раненных немцев добивал сильный мороз. Малиновский вспоминал: утром открылась картина шоссе, его сплошь устилали груды трупов германских «черных гусар». Парню стало нехорошо — неужели это он натворил такое? Днем пошла вражеская пехота, но к этим атакам уже привыкли, отбили относительно легко…

Бои продолжались пять суток. Основные силы русской 10-й армии оставили Августов, отступали лесными дорогами и проселками. Навстречу им нанес удар гарнизон крепости Гродно. 2 корпуса отбросили немецкие части, выдвинутые наперерез, и вышли из кольца. Но германская тактика беспрерывных атак все же дала плоды. Не в одном месте, так в другом. Противнику удалось вклиниться в стык между отходящими соединениями и оторвать от своих 20-й корпус генерала Булгакова. Его окружили в районе г. Липска и Сопоцкина (ныне в Белоруссии). И уж один-то корпус немцы постарались обложить покрепче. Заняли Липск, перекрыв дорогу на Гродно, установили на господствующих высотах артиллерию, оттеснили русских в болото и постепенно сжимали.

На выручку Ставка прислала 2 свежих корпуса, их нацелили отбить Липск. Но и германское командование решило добычу не упускать, стягивало дополнительные силы. Кроме внутреннего кольца создавалось внешнее, оборудовались укрепленные рубежи. Русские корпуса, направленные на прорыв, были только что сформированными из новобранцев осеннего призыва. В них входили Алексеевский наследника Цесаревича полк, Николаевский императора Всероссийского полк, созданные из добровольцев. Повторилась такая же трагедия, как с немецкими добровольцами под Ипром. Воодушевленная молодежь ринулась спасать товарищей, в полный рост на пушки и пулеметы… Повыбило их сильно, а спасти не смогли.

К новым корпусам присоединили старые, вышедшие из окружения. Опытные воины умело продвигались ползком, короткими бросками после артналетов. Кольцо окружения стало рваться. К тому же, для окружения 20-го корпуса, немцы перебросили войска с других участков, русские перешли в наступление севернее, в Литве. Неприятельская группировка под Липском сама оказалась под угрозой обхода. Чуть-чуть не успели. У окруженных кончились снаряды и патроны, не было еды, противник стеснил их на пятачке в 2 кв. км. и расстреливал с высот. Погибло 7 тыс. человек. Одностороннее избиение подорвало дух корпуса, и он не дотерпел буквально один день. 21 февраля сдался.

После недельных боев наши атакующие части взяли Липск, но немцы уже поспешно уводили пленных в тыл — они и сами отступали, их обходили с севера. Их преследовали, неприятели откатились к Августовскому каналу и на его рубеже сумели закрепиться, остановить русских. В Германии шумели о «втором Танненберге», «100 000 пленных». Чего ж мелочиться-то? На самом деле, в плен попало 22 тыс. человек. Но и враг понес очень большие потери. Операция могла кончиться для него гораздо хуже, если бы Рузский и Сиверс вовремя сманеврировали и ударили во фланг прорвавшимся германцам. Да и Гинденбург оценивал свои успехи скромнее. Ведь 10-я армия не была уничтожена, контратаковала, получила подкрепления. Гинденбург счел ее слишком сильной. Вторую попытку взломать фронт перенес южнее. Решил окружать и уничтожать 12-ю армию. Приказал армейской группе Гальвица обходить ее западный фланг, пробиваться на Прасныш, а армии фон Белова ударить на Осовец и обходить с востока. 21 февраля началось повторное наступление.

Но Осовец опять оказался неприступным. В общем-то здесь впервые в военной истории был применен принцип укрепрайона. Форты прикрывали огнем траншеи и блиндажи, а траншеи и блиндажи не позволяли взять форты. Надрывались жерла осадных махин, содрогалась земля от взрывов, атакующие пехотинцы оставляли тысячи мертвых тел по болотам предполья. А крепость устояла, прикрыла 50-километровый промежуток между 12-й и 10-й армиями.

На стыке 12-й и 1-й армий тоже гремели тяжелейшие бои, соединениям Гальвица все же удалось смять русскую оборону, 24 февраля они захватили укрепленный городок Прасныш. Но здесь немцы имели дело с таким военачальником как Плеве. Он быстро перегруппировал войска и сделал примерно то же, что Юденич под Сарыкамышем. Вместе с частями соседней 1-й армии нанес контрудар не в лоб, а чуть западнее. Группа Гальвица, углубляясь в расположение наших войск, растянула свой фланг. Его и прорвали неожиданной атакой, дивизии Плеве начали выходить немцам в тыл. Противник бросил Прасныш, сломя голову ринулся назад, выбираясь из ловушки. Это удалось далеко не всем, в плен попало 10 тыс. вражеских солдат.

Германское командование намеревалось поддержать наступление и силами флота. На Балтику в Данцигскую бухту пришла мощная эскадра принца Генриха Прусского. Но в феврале к этой базе отправились 4 русских миноносца под командованием Колчака. В море было много льдин, столкновение с ними грозило гибелью маленьким кораблям. Колчаку очень пригодился его богатый опыт полярника. Лавируя между льдинами, выискивая проходы в ледяных полях и массах шуги, он мастерски провел миноносцы к цели. На подступах к бухте поставили 200 мин и благополучно вернулись домой. А когда германская эскадра решила выйти в море, разразилось бедствие. Один за другим подорвались 4 крейсера, 8 миноносцев, 11 транспортов. Генрих Прусский запретил плавания своим кораблям. Принялись тралить мины, а потом эскадру убрали из Данцига подальше от русских берегов, в Свинемюнде.

Война шла и в воздухе. По милости военного министерства и союзников, прибравших к рукам русские заказы, наши летчики действовали на стареньких, невооруженных машинах. Но они творили чудеса. Садились и взлетали там, где это казалось невозможным. Доставляли донесения, вели разведку, бомбили. Ученик Нестерова командир авиаотряда Крутень в начале 1915 г. наказал немецких летчиков за бомбежки русских госпиталей и санитарных поездов. Впервые организовал ночной групповой налет на вражеский аэродром и уничтожил там боевую технику. Авиация в это время бурно развивалась во всех странах. На самолетах устанавливалось вооружение, приборы, радиостанции. Но все это еще было очень несовершенным. Рации работали лишь на прямой видимости, и для корректировки дальнобойной артиллерии пилот наблюдал за разрывами, а потом летел назад, докладывать. У немцев и французов изобрели пулеметы, стрелявшие через винт, но синхронизировать не умели, часто пули рубили винт.

Русские летчики и техники тоже изобретали, экспериментировали, зачастую кустарным способом, прямо на фронте. Для борьбы с самолетами противника придумывали даже такие приспособления, как пила на костыле. Или трос с привязанным к нему якорьком, пироксилиновой шашкой. Эти опыты, конечно, не прижились. Зато оказались очень эффективными, особенно против конницы, металлические стрелы (или просто большие гвозди), высыпаемые вниз. А против самолетов стали брать в кабину пулеметы, их устанавливали на турели или на обычном шкворне. Но такие примитивные конструкции нередко бывали надежнее зарубежных заводских новинок. С другой стороны, иностранцы все еще бомбили на глазок, а в России уже были приняты на вооружение авиационные прицелы. Были и четырехмоторные бомбардировщики «Илья Муромец», они имели скорость 100–115 км/ч, сильное бортовое вооружение: 5–8 пулеметов. Могли лететь до 5 часов, нести 1,5 т груза. Но… военные ведомства Англии, Франции, Германии к тяжелым самолетам относились скептически. И в России тоже. Полагали, что они бесперспективны, что нужны легкие универсальные аэропланы — и для разведки, и для связи, и для бомбежки.

«Отцом» бомбардировочной авиации стал штабс-капитан Георгий Георгиевич Горшков. Он был увлечен «Ильей Муромцем», перед войной совершал на нем рекордные перелеты. После нелегких споров и обиваний порогов он все же добился, чтобы эскадру этих самолетов послали на фронт. Сам возглавил ее, и 28 февраля бомбардировщики Горшкова 3 часа утюжили немецкие батареи. Нанесли им такой ущерб, что германское командование немедленно снарядило всю наличную авиацию — найти аэродром «Муромцев» и уничтожить их. Сделать этого немцы не смогли. Вскоре Горшков вскоре продемонстрировал и другие возможности машины. Взял на борт запас бензина, фотоаппараты, наметил ряд железнодорожных узлов в глубине обороны противника, за 4 часа пролетел 500 км и привез командованию 50 отличных снимков. По распоряжению Ставки на фронт было направлено 7 отрядов «Муромцев». Общее командование ими возложили на Горшкова. А в тылу Н. Е. Жуковским была научно разработана теория бомбометания, началось серийное производство авиабомб ФАБ-16 и ФАБ-82.

Тем временем на фронте немцы еще пытались нажимать. 255-й Аккерманский полк формировался в торговых южных городах, в него попало много инородцев и прочего сброда (писаря военного присутствия даже пустили слух, что полк остается в тылу, и торгаши несли взятки, чтобы попасть в него). В составе 10-й армии полк воевал плохо, среди солдат ходили разговоры, что русских все равно разобьют. А при очередной атаке немцев эта публика подняла руки вверх. На участке полка возникла брешь, в нее устремился противник. Соседним нашим частям пришлось снова пятиться от Августовского канала к Липску.

А на позициях 12-й армии завалили метели. Снег засыпал дороги, прервал связь с тылами. Передовые подразделения отрезало и от начальства, некоторые офицеры лейб-гвардии запустили службу и просиживали за болтовней в блиндажах. Немцы подобрались ночью к 7-й роте Семеновского полка — она спала. Неприятель свалился ей на головы, кого перекололи, кого утащили в плен. В числе сдавшихся был командир роты, виновный в ее гибели — поручик Тухачевский. Но потуги Гинденбурга развить эти мелкие успехи были безрезультатны. Фалькенгайн записал: «Немецкие силы дошли до пределов боеспособности. При своем состоянии… они не могли уже сломить сопротивление скоро и искусно брошенных им навстречу подкреплений».

А 2 марта перешли в наступление 1-я, 12-я и 10-я русские армии. Маршал Малиновский вспоминал, как это было в 64-й дивизии 10-й армии: «Говорят, в Сувалках немцы собрали много русских пленных. Надо было их выручать. Между нашими и немецкими окопами проходил глубокий овраг с очень обрывистыми берегами, а его скаты были заплетены колючей проволокой и забросаны колючими «ежами». Перебраться через овраг, чтобы овладеть позициями немцев, нечего было и думать. Но начальство отдало приказ: оборону немцев прорвать и овладеть Сувалками. К операции готовились скрупулезно: прямо в передовые окопы установили трехдюймовые пушки, чтобы они буквально на воздух поднимали немецкие траншеи, каждая рота получила пополнение… Ранним утром в предрассветном тумане наши орудия открыли огонь. Под прикрытием пушек и пулеметов наша пехота по-муравьиному полезла через глубокий овраг. И произошло почти невероятное: солдаты овладели-таки передними окопами противника, вернее тем, что осталось от этих окопов после обстрела прямой наводкой…».

12-я армия Плеве связала группу Гальвица фронтальными боями, а 18 марта под Праснышем нанесла ей еще один сокрушительный фланговый удар и одержала блестящую победу. Разгромила 2 корпуса, они понесли огромные потери, бросили всю артиллерию, их остатки в полном беспорядке отступали к границе. Русских пленных стали перегонять во внутренние области Германии, и немцы отыгрывались на них за свои поражения. Били, отбирали сапоги и заставляли идти по снегу босыми.

Победа была одержана и на берегу Балтики. Здесь в российскую территорию вдавался немецкий «аппендикс» с г. Мемелем (ныне Клайпеда). Предыдущие действия обошли его стороной — он был очень сильно укреплен, его могла прикрыть артиллерия кораблей. Но германский флот парализовал Колчак. А гарнизон Мемеля пришлось забрать для подкреплений армии, в городе оставили лишь ландштурм. Русская Ставка узнала об этом, скрытно перебросила сюда войска. Внезапно они пошли на штурм, одной атакой разнесли ополченцев и овладели Мемелем. Всю Германию это вогнало в состояние шока.

Но и русское наступление к решающему успеху не привело. В двухмесячных сражениях части поредели. Заготовленные запасы снарядов иссякли. Немцы отступили на тыловые рубежи и остановили дальнейшее продвижение наших армий. Хотя и германский план генерального прорыва был сорван. 31 марта гросс-адмирал Тирпиц подвел итог: «Русская армия дерется очень хорошо, а руководят ею гораздо лучше, чем можно было ожидать». «У нас начинают сдавать нервы. Гинденбург, видимо, дошел до предела».

31. Перемышль

План Гинденбурга предусматривал не один, а два пролома русского фронта. Одновременно с Пруссией готовился удар в Карпатах. Здесь создавалась новая Южная армия генерала Линзингена из 3 германских и 5 австрийских дивизий, из Польши сюда перебрасывалась 2-я австрийская армия. Они должны были деблокировать Перемышль, пополниться его огромным гарнизоном, двигаться навстречу немцам, наступающим из Пруссии — и вся русская группировка в Польше попадала в кольцо.

Перемышль считали чудом фортификационного искусства. Его укрепления были построены по последнему слову военной науки, могучие форты огрызались огнем сотен орудий. Крепость обложила 11-я армия Селиванова из двух «второсортных» корпусов. Осадных орудий у нее не было. Да и тяжелые можно было по пальцам пересчитать. А напрасных потерь Селиванов не желал, довольствовался только осадой. Его части окружали крепость окопами, перекрывали места возможного прорыва, изматывали австрийцам нервы артиллерийскими перестрелками, но сами на рожон не лезли.

Русское командование понимало — противник не оставит попыток освободить Перемышль. Разведка подтвердила: за Карпатами снова сосредотачиваются войска. Брусилов, по своему обыкновению, предлагал упредить врага. Доказывал: если австро-германцы соберут могучий кулак, то попробуй угадай, где они ударят? И попробуй их останови, когда они попрут, сбивая по очереди перебрасываемые против них подкрепления. На Юго-Западном фронте наступление не планировалось, и Иванов был против. Но Брусилова поддержал Алексеев. Признавал, что разгромить неприятеля не получится, но нужно помешать ему изготовить ударную группировку, пусть австро-германское начальство раздергивает свои соединения. Ставка согласилась с этим мнением, разрешила наступать с ограниченными задачами.

Операция была возложена на Брусилова. Основной удар он наметил на участке от Дуклинского перевала до Белогруда, здесь собирались 4 корпуса. Этот удар так и не состоялся, но приготовления к нему все же спутали планы немцам и австрийцам. Они обнаружили выдвижение наших войск и, в свою очередь, решили упредить русских. Начать свою операцию раньше установленного срока, не дожидаясь, пока сосредоточатся все их силы. 23 января загрохотали вражеские батареи и их армии устремились вперед. Причем выяснилось, что главная неприятельская и главная русская группировки нацеливались точно навстречу друг другу. Но неприятельская значительно превосходила, теснила и отбрасывала корпуса Брусилова. Сразу обозначилось, куда она продвигается, — на Перемышль.

Брусилов начал сдвигать на этот участок свои соседние соединения. Но и к противнику прибывали новые части, наращивали натиск. Тогда Брусилов поступил вопреки всякой логике, отдал приказ 25 января перейти в контрнаступление. Его командиры были изумлены, переспрашивали. Какое уж контрнаступление, если их подчиненные отходили. В лучшем случае, с трудом держались в обороне. Но командарм категорически подтвердил — выполнять приказ! Войска стали неуверенно подниматься в атаки. И помогло. Австрийцы ничего не понимали, озадачились. Начали останавливаться, окапываться. А наши солдаты, видя это, воодушевлялись. Дружно бросались на врага, сбивали с позиций. Группировку противника попятили обратно к перевалам.

Боевые операции 1915 г.

На Карпатах пошла, как ее называли австрийцы, «гуммикриг» — «резиновая война». То туда, то сюда. Схватки были жестокие и упорные. И если немцы начали применять на своем фронте газы, то и австрийцы внедрили жуткое изобретение, разрывные пули «дум-дум». Они наносили огромные рваные раны, пострадавший или умирал или оставался калекой. Наши бойцы сочли это оружие подлым и боролись с ним по-своему. Если у кого-то нашли обоймы с пулями дум-дум, в плен не брали, приканчивали на месте. Австро-Венгрия возмутилась. Заявила, что за каждого такого убитого будет расстреливать двух русских пленных. Но великий князь Николай Николаевич пригрозил жестко и недвусмысленно: если Вена осмелится на подобные меры, за каждого казненного пленного в России будут вешать четверых. Пояснил: «У нас австрийских пленных на это хватит». В результате стрелять разрывными пулями стали редко. Вражеские солдаты просто боялись носить их при себе, выбрасывали при первой возможности.

В состав 8-й армии было прибыло несколько новых соединений, в том числе Дикая или Туземная дивизия. По российским законам, горцев Северного Кавказа не призывали в армию. Брали только добровольцев. Их них и сформировали дивизию. Возглавил ее брат Николая II великий князь Михаил Александрович. В Карпатах горцы чувствовали себя «как дома», сражались дерзко и отчаянно, совершали множество подвигов. Но из всех вышестоящих инстанций в штаб шли строгие указания беречь великого князя, и Михаилу Александровичу всегда было очень неловко, что офицеры опекают его, как телохранители.

А 4-ю Железную стрелковую бригаду, ярко проявившую себя в предыдущих сражениях, Брусилов взял из 24-го корпуса в свой личный резерв. Шутили, что она стала «пожарной командой», ее бросали в самых жаркие места. Чтобы переломить ход «резиновой войны», командующий создал сводный отряд генерал-лейтенанта Каледина из нескольких кавалерийских дивизий и пехотных частей. Его направили на левый фланг, на Ужгородское направление — ставилась задача обойти главную группировку противника. Но у местечка Лутовиско австрийцы остановили отряд. Они занимали позицию на гряде крутых скал и расстреливали русские атаки. Брусилов послал на помощь 4-ю стрелковую бригаду.

Деникин писал: «Это был один из самых тяжелых наших боев. Сильный мороз, снег — по грудь; уже введен в дело последний резерв Каледина — спешенная кавалерийская бригада. Не забыть никогда этого жуткого поля сражения… Весь путь, пройденный моими стрелками, обозначался торчащими из снега неподвижными человеческими фигурами с зажатыми в руках ружьями. Они — мертвые, застыли в тех позах, в которых из застала вражеская пуля во время перебежки. А между ними, утопая в снегу, смешиваясь с мертвыми, прикрываясь их телами, пробирались живые навстречу смерти. Бригада таяла… Рядом с железными стрелками, под жестоким огнем, однорукий герой, полковник Носков, лично вел свой полк в атаку прямо на отвесные ледяные скалы высоты 804… К нам неожиданно подъехал Каледин. Генерал взобрался на утес и сел рядом со мной; это место было под жесточайшим обстрелом. Каледин спокойно беседовал с офицерами и стрелками, интересуясь нашими действиями и потерями. И это простое появление командира ободрило всех и возбудило наше доверие и уважение к нему».

Неприступную гряду все-таки взяли. Железная бригада ворвалась на вражеские позиции, захватила 2 тыс. пленных. Теперь наши войска выходили во фланг карпатской группировке австрийцев, и неприятельскому командованию пришлось отводить ее назад, за р. Сан. Деникин за эту победу был награжден орденом Св. Георгия III степени.

Между тем, положение в Перемышле ухудшалось. Гарнизон пал духом — его опять не смогли выручить. Боеприпасов было в избытке, хватало продовольствия. Но командование крепости сочло: осада может быть долгой, надо его экономить. Стали урезать пайки солдатам, а еще больше мирному населению. Впрочем, начальство от этого не страдало. На личной ферме коменданта, генерала Кусманека, откармливались казенным фуражом 100 коров. А офицеры его штаба и тыла самозабвенно ударились в бизнес, спускали продукты на черный рынок по бешеным ценам. Но жители начали голодать. Недоедание и скученность людей вызывали болезни, госпитали были переполнены. Хотя там было еще хуже. Администрация и персонал продавали на сторону лекарства, еду, голодные больные валялись без всякого ухода, умирали. Солдаты это видели. Начались случаи неповиновения, ссоры между венграми и славянами. Венгры призывали стоять насмерть. Поляки, русины, чехи такого желания не испытывали. Но «верных» венгров и кормили лучше, это вызывало озлобление к ним.

Кусманек опасался бунта. Передал по радио своему командованию — если Перемышль не освободят, он вынужден будет капитулировать. Это подстегнуло Конрада. Он срочно перегруппировал силы и бросил их в новое наступление. У Лиско, на острие прорыва, стояли 4 русских дивизии 7-го и 8-го корпусов. На них ринулись 14 вражеских дивизий. А вдобавок ко всем трудностям, становилось все труднее с боеприпасами. Тыловые склады выскребали последние запасы. Но в горах таял снег, размыло дороги, даже то, что удавалось набрать, не могли доставить на передовую. Брусилов писал: «Нужно помнить, что эти войска в горах зимой, по горло в снегу, при сильных морозах ожесточенно дрались беспрерывно день за днем, да еще при условии, что приходилось всемерно беречь и ружейные патроны, и в особенности артиллерийские снаряды. Отбиваться приходилось штыками, контратаки производились почти исключительно по ночам, без артиллерийской подготовки и с наименьшею затратою ружейных патронов». Командир 8-го корпуса Драгомиров докладывал, что больше не в состоянии отражать атаки, просил разрешения отойти к Саноку. Брусилов послал ему приказ: «Прошу держаться. Если просьбы недостаточно — приказываю. А если приказ считаете невыполнимым — отстраняю от должности». И Драгомиров удержался.

Русские сами нанесли несколько контрударов, тормозя врага. Один из них организовали южнее участка, где прорывался неприятель — отвлечь его, создать угрозу на фланге. Здесь ввели в бой вновь сформированный 3-й конный корпус. В него вошли 1-я Донская, Дикая дивизии, ряд других частей, а возглавил его граф Федор Артурович Келлера. Это был заслуженный и знаменитый вояка, его считали лучшим кавалерийским военачальником, «первой шашкой России». Прославился он еще в турецкую, был одним из адъютантов Скобелева, начальником его штаба, заслужил два Георгиевских креста. Несмотря на немецкое происхождение, более русского человека трудно было сыскать. Он ходил в оренбургском казачьем чекмене и волчьей папахе, мог без отдыха проскакать 100 верст за сутки, лично водил полки в атаки. Прекрасно понимал душу казака и солдата, всегда вежливо разговаривал с ними, внимательно расспрашивал. Чрезвычайно заботился о подчиненных, особенно о раненных, умел подбодрить и поддержать их. Питание бойцов, уход за раненными были поставлены у него образцово. И подчиненные обожали своего начальника, по одному его слову самоотверженно бросались в схватку.

Келлеру придали пехотные части, в том числе 4-ю Железную бригаду. Врага потеснили, бригада захватила крошечный плацдарм на левом берегу Сана у горы Одринь. Но тут и застряли. Австрийцы удержали высоты, окружающие плацдарм полукольцом, поливали огнем. А река вздулась от паводка, вот-вот могла снести плохонький деревянный мост, связывающий с тылом. Следовало бы отступить, но тогда пришлось бы отойти соседней 14-й дивизии. Ее командир доложил в штаб армии: «Кровь стынет в жилах, когда подумаешь, что впоследствии придется брать вновь те высоты, которые стоили нам потока крови». Бригаду Деникина оставили за рекой. Ее расположение простреливалось вдоль и поперек. Австрийцы густо били даже по одиночным бойцам, показавшимся из укрытия. Штаб бригады расположился в деревне Творильня. Когда обедали, пуля, залетела в окно, разбила на столе тарелку, другая расщепила стул. Идти куда-нибудь можно было только в темноте. Если требовалось выйти из хаты днем, офицеры прикрывались пулеметным щитом. Погиб командир 16-го полка барон Боде. Его заменил командир батальона Тимановкий, будущий герой Белой Гвардии. Он раз за разом отбивал попытки неприятеля прорваться на фланге, вдоль Сана, чтобы отрезать плацдарм от реки.

А в 13-м полку выбило всех старших офицеров, его командира Гамбурцева тяжело ранило прямо на крыльце, когда он выходил из штаба бригады. На его место вызвался еще один будущий герой-белогвардеец, Сергей Леонидович Марков. Он был профессором Академии генштаба, к железным стрелкам прибыл три месяца назад, заменил раненного начальника штаба. Деникин и его офицеры сперва сомневались, приживется ли столичный профессор в их «запорожской сечи». Но Марков, отчаянно смелый, веселый, не унывающий ни в какой ситуации, быстро стал в бригаде своим. Теперь он попросил у Деникина 13-й полк. Тот пожал плечами: «Пожалуйста. Но вы видите, что делается?» «Вот именно, ваше превосходительство», — кивнул Марков. Все видели, что делается. Бригада должна была погибнуть. От своих она была уже почти отрезана. Но командир корпуса Келлер узнал, где его войскам приходится труднее всего, целый день пробирался окольными тропами и лично приехал на плацдарм. Увидел положение бригады и добился, чтобы ее отвели за Сан. Она была отправлена на переформирование и развернута в дивизию, сохранившую номер и название — 4-я Железная.

Но австро-германское командование готовило еще один сюрприз. На южной оконечности фронта вздымались Восточные или Лесистые Карпаты. Они выше Западных, дорог в них еще меньше. Считалось, что крупные силы здесь развернуть нельзя, и масштабных действий тут не велось, с обеих сторон фронт прикрывала конница. Наткнувшись на ожесточенное сопротивление на кратчайшем пути к Перемышлю, Конрад задумал обойти этот фланг. Когда кипело сражение в верховьях Сана, за Карпатами уже шла грандиозная передвижка на юг. 2-я австрийская армия перемещалась к Ужгороду, Южная армия Линзингена — в район Мукачево и Хуста. 13,5 дивизий внезапно хлынули через горы, опрокинули заслоны нашей кавалерии. Стали с юга продвигаться в русские тылы, выходили к Станиславу, нацеливались на Львов.

Навстречу новой угрозе Брусилов перебрасывал все что можно — 2-й кавкорпус Каледина, 3-й кавкорпус Келлера, 12-й корпус Леша. В яростных боях они задерживали неприятеля, на подступах к Станиславу был ранен Каледин, находившийся в самом пекле. Но сил было недостаточно, русских отбрасывали к Днестру и Пруту. Однако командование Юго-Западного фронта тоже начало крупную рокировку. Со спокойного участка в Польше перебрасывалась на южный фланг вся 9-я армия Лечицкого. Первым сумели перевезти 11-й корпус генерала Сахарова. Он сразу же, едва выгрузившись из вагонов, ускоренным маршем выдвинулся навстречу врагу и перешел в контрнаступление.

А войска противника растянулись по немногим имеющимся дорогам, вязли и застревали в непролазной грязи, солдаты выбивались из сил, между частями образовались большие промежутки. Дивизии Сахарова с ходу разгромили головные соединения неприятеля, они побежали. Их гнали, продолжали бить, и уже все многокилометровые австро-германские колонны, перемешавшись в беспорядке, покатились обратно к горам. Лечицкий со штабом армии прибыл чуть позже. Оценив обстановку, он остановил преследование. Угрозу ликвидировали, а зарываться он не хотел. Приказал подождать, когда соберется вся армия, подсохнут дороги.

Провал наступления стал приговором для Перемышля. В помощь извне больше не верили, и Кусманек решился вести войска, фактически целую армию, на прорыв. Собрали полевую артиллерию, многочисленные обозы, начальство не забыло и свое ценное барахло. Ночью 20 марта гарнизон выступил из крепости. В авангарде шли лучшие, венгерские части, выплеснулись из темноты на русские позиции. Но Селиванов ох как давно этого ждал! Оборону на опасных участках оборудовали прекрасно. Авиаразведка предупредила, что враг готовится к вылазке. Местность была пристреляна, и атакующих смели огнем орудий и пулеметов. Уцелевшие кинулись назад. Столкнулись с подразделениями, двигавшимися следом, и сшибли их. Все в ужасе устремились к крепости. Давили друг друга. Бросали обозы, они загромождали дорогу, мешая удирающим.

После этого ни о какой защите не могло быть речи. Гарнизон превратился в неуправляемую мечущуюся толпу. Кусманек вступил в переговоры, и 22 марта Перемышль сдался. В плен попало 9 генералов, 2500 офицеров, 120 тыс. солдат. Русским досталось 900 орудий, огромные склады боеприпасов, обмундирования, большие запасы муки, картофеля, мяса. По всей России эту победу праздновали колокольным звоном, звучали здравицы нашим полководцам и воинам. Великого князя Николая Николаевича наградили орденом Св. Георгия II степени и шпагой, украшенной бриллиантами, с надписью «За завоевание Червоной Руси», Брусилов был произведен в генерал-адъютанты.

На русских позициях повсюду выставили плакаты — извещали неприятеля, что Перемышль пал. Еще продолжавшиеся атаки немцев и австрийцев сразу заглохли. Цель их наступления исчезла. Зато наши солдаты воспрянули духом, рвались вперед. Противника стали теснить по всему фронту. Австро-Венгрия была в панике, начала строить укрепления возле Будапешта. Отступая в Карпатах, немцы и австрийцы снова использовали тактику «выжженной земли». Истребляли скот, лошадей, жгли селения, угоняли мужчин, способных служить в армии. Людендорф писал: «Рубить леса… уничтожать деревни, поля и сады, аллеи и плодовые деревья было военной необходимостью». В Карпатском сражении с ноября по март противник потерял 800 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными. Русские потеряли около 200 тыс.

32. Дарданеллы

Война диктовала некие новые закономерности, но тогдашние специалисты еще не могли понять их. Считалось, что войска должны маневрировать, собираться в кулаки. А во Франции они оказались растянуты на сотни километров. Ну что такое окопы? Казалось, разве трудно прорвать их? В декабре французы решили срезать Нуайонский выступ — здесь фронт прогибался к Парижу. Стянули артиллерию, за день по участку 1,5 км выпустили 23 тыс. снарядов, перепахали его начисто. Поднялись в атаку, заняли первую линию окопов… Но за ней оказалась вторая и покосила французов огнем. Упрямо пробовали атаковать, но у немцев обнаружилось еще одно новшество. У них по фронту ездили рабочие команды и прямо на месте отливали железобетонные колпаки. Поставил каркас, замесил цемент, залил, и готово. В короткое время позиции были утыканы множеством дотов, легкая артиллерия разрушить их не могла.

Первая военная зима стала для французов очень трудной. Лили дожди, а строить оборонительные сооружения не умели. Траншеи представляли собой простые канавы, в них было по колено грязи (русские еще в японскую войну сооружали в окопах водостоки, но проконсультироваться у союзников ума не хватило — они же сами были умными). Землянки обваливались или затапливались водой. Никаких средств для обогрева личного состава не было, об этом французское командование не подумало. Не было и теплой одежды, тонкие шинелишки продувались насквозь. Собирали теплые вещи среди населения, солдаты наматывали на себя по несколько шарфов. Часовым выдавали безрукавки из козьих шкур, их одевали под форму.

2 января Жоффр издал инструкцию. Требовал приспособиться к новым формам войны. Он видел выход во множестве наступлений. Если одно удалось, тут же начинать другое, не давать противнику опомниться. Но попробуй-ка, чтобы хоть одно удалось! В феврале французы снова изготовились на флангах Нуайонского выступа, в Шампани и Артуа, а англичане во Фландрии, юго-западнее Лилля. Наметили узкие участки, чтобы повысить плотность огня. Теперь за день на 1,5 км фронта обрушили 70 тыс. снарядов. Продвинулись на 3 км и застряли у второй линии обороны. Вдобавок узкие участки простреливались с флангов, атакующие оставили россыпи трупов. Тех, кто прорывался, накрывали массированным артогнем, а уцелевших вышибали контратаками.

Снова приспосабливались, переучивались, французы создали специальные школы для командного состава от сержантов до генералов. Обе стороны вспомнили средневековый способ минной войны. Рыли подземные ходы к противнику, закладывали взрывчатку. Но и неприятель, заметив неладное, рыл навстречу контрмину — подорвать выявленный ход вместе с копающими его солдатами. Очень удачной новинкой стали минометы и бомбометы, они могли навесным огнем поражать врага, укрытого в окопах.

А германские моряки выдвинули идею «неограниченной подводной войны». Исходили из того, что западные противники, в первую очередь Англия, чрезвычайно зависят от морских перевозок. Вот и нужно объявить воды вокруг Англии зоной боевых действий и топить любое судно, которое сюда зайдет. Независимо от того, какому государству оно принадлежит — грузы-то везет британцам. Предупредить об этом, издать особую декларацию. Если не хотят отправиться на дно, пусть не суются. Без подвоза промышленность Англии забуксует, и ей придется выйти из войны. Кайзер с проектом согласился.

Надо сказать, что тогдашние международные конвенции предусматривали очень большую свободу для мореходства. Военным кораблям запрещалось нападать на пассажирские и торговые суда, даже принадлежащие противнику. Считалось, что война войной, а штатские лица могут плавать, куда им угодно. Торговое судно сперва требовалось осмотреть, и если найдут военные грузы, его разрешалось арестовать или потопить, обязательно обеспечив спасение команды. Но Англия в свое время морскую конвенцию не подписала, сплошь и рядом нарушала, ее суда плавали под флагами нейтральных стран. Нарушали международные нормы и нейтралы, в первую очередь США — везли англичанам оружие, военное сырье.

Германия объявила, что с 18 февраля ее субмарины будут топить любые суда, зашедшие в воды вокруг Англии и Ирландии. Но тут же с гневным протестом выступила Америка. Немцы осмелились помешать ее промышленникам и судовладельцам грести сверхприбыли! Президент Вильсон квалифицировал германский план как грубое нарушение международного права, а кайзер и его правительство не хотели ссориться с США, пошли на попятную. Дали морякам указание подводную войну отложить.

В других регионах земного шара события разворачивались своим ходом. Япония решила под шумок прихватить побольше, чем Циндао — за счет нейтрального Китая. 18 января предъявила ему «Двадцать одно требование». Китайцы должны были уступить Японии не только германские права на Циндао, но и передать под ее контроль Маньчжурию, Внутреннюю Монголию, преобразовать свои рудники и заводы в смешанные японско-китайские предприятия, а китайское правительство должно было принять японских военных, финансовых, политических советников. Такая попытка подмять Китай очень не понравилась Англии, России, США. Но и урезать аппетиты дальневосточной союзницы было опасно, как бы не обиделась — в Токио именно на этом и играли. Кое-как японцев уломали снять пункт насчет советников, остальные Китаю пришлось принять.

А турки одновременно с наступлением под Сарыкамышем вступили в Персию. Депутаты иранского меджлиса (парламента) перепугались и постановили вступить в союз с ними. К этому склонялась и часть министров, подкупленных немцами. Слабый шах Ахмед-Мирза метался туда-сюда — боялся держав Антанты, боялся переворота. На юге Ирана германская и турецкая агентура подбила на восстание племена бахтиар. Они разрушили часть нефтепровода Англо-персидской компании, к району нефтедобычи начали продвигаться турецкие отряды. Британцы направили туда корпус индийских войск генерала Таунсенда, он отогнал бахтиар и турок от английских концессий.

В Сирии Порта развернула 4-ю армию Джемаля-паши, 2 корпуса при 220 орудиях. Ей предстояло захватить Суэцкий канал, главную дорогу, связывающую Англию и Францию с Индией, Индокитаем, Австралией. А потом прорваться в Египет, поднять восстание мусульман. Провести большое войско через безводные пески Синайского полуострова было невозможно. Но рассчитывали, что отсюда нападения наверняка не ждут, канал охраняют лишь небольшие части. В начале 1915 г. в районе Беершеба собрали корпус из 20 тыс. штыков и сабель, в основном, арабского ополчения. С большим трудом он пересек Синайскую пустыню. Но на канале его встретили окопы, брустверы из мешков с песком, застрочили пулеметы. Англичане немедленно подвели по каналу военные корабли, грохнули крупнокалиберные орудия. При первых же залпах арабы в ужасе разбежались. Корпус потащился назад через пустыню, его остатки вернулись в плачевном состоянии.

А англичане, в свою очередь, замышляли удар по Турции. Еще в 1914 г., когда турки полезли на Закавказье, великий князь Николай Николаевич просил об этом союзников — оттянуть часть неприятельских сил на себя. Тогда не отреагировали. Но после Сарыкамыша сочли, что османская армия совсем слаба, громить ее не составит труда. Начали уже задумываться о послевоенном разделе мира. А если русские одни сокрушат Порту, прихватят ее владения? Китченер опасался даже, что «святые земли Палестины окажутся под русским протекторатом». Он предложил высадить десант в Сирии и Палестине. Побережье здесь было почти не защищено. Арабы, армяне, сирийцы недолюбливали турок. Можно было вклиниться в османскую территорию, перерезать единственную Багдадскую железную дорогу, и весь Ближний Восток попадал в руки победителей. Немцы очень опасались такого удара и впоследствии удивлялись, почему же его не осуществили?

Но наложились другие соображения. В Сирии пришлось бы привлекать войска французов. Соответственно, делиться с ними плодами успехов. Французы выделять войска не хотели, чтобы не ослабить собственный фронт. А турки и впрямь начали бы перебрасывать сюда подкрепления с Кавказа. Это облегчит победу русским, они будут продвигаться по Малой Азии… Черчилль предложил другой вариант. Ударить прямо на Стамбул. Это можно было сделать только флотом, бросить всю мощь Британии. В Стамбуле англичане подпитывали оппозицию «старотурок», она готовилась устроить переворот, провозгласить султаном наследника престола Юсуфа Изетдина и перейти в лагерь Антанты. А впечатляющая победа вознесет рейтинг англичан. Черчилль доказывал: «Попадание в наши руки одной из наиболее знаменитых столиц мира даст нам огромное влияние среди союзников… Больше всего это подействует на Россию». Его план был принят.

Нашу страну тоже надеялись привлечь. Но руководство в данном случае стало бы британским, а русским отводилась вторая роль. Англия известила царя: «Идя навстречу просьбе русского Верховного Главнокомандующего» готовится операция по захвату Дарданелл. Объясняли, что она будет очень полезной для России, позволит установить с ней прямое сообщение через Черное море, вывести Турцию из войны. Просили русских посодействовать, ударить с севера на Босфор. В российском правительстве и Ставке проанализировали план.

Действительно, вступление в войну Турции пресекло морские перевозки. Балтика оказалась тоже запертой. Белое море замерзало, сообщение через Архангельск открывалось только летом. А везти грузы через Владивосток было далеко и долго. Чтобы иметь надежную связь с союзниками, в январе 1915 г. проложили подводный кабель с Кольского полуострова до Шотландии. Было начато строительство незамерзающего порта Романов-на-Мурмане (ныне Мурманск). Но принять корабли он мог лишь через пару лет, и дороги через южные порты были бы весьма кстати. Хотя генштаб реально оценивал силы турок и пришел к выводу, что взять Дарданеллы «очень трудно, почти невозможно». Великий князь Николай Николаевич ответил Китченеру, что операция принесет пользу русскому фронту, но успех ее сомнителен, а содействия наша страна оказать не сможет: для десанта на Босфор потребовалось бы как минимум два корпуса, а войска были нужны на главных направлениях.

Но в Стамбуле знали о планах англичан. Подсказала германская разведка, да и турецкая оппозиция вовсю болтала «по секрету», что ждет британцев, а иттихадисты держали ее «под колпаком». Для обороны проливов было собрано 20 дивизий — 2-я армия Вехиб-паши и специально созданная 5-я армия фон Сандерса. Береговыми батареями командовали немецкие адмиралы Узед и Мартин. А союзники предостережениями русских пренебрегли. 19 февраля к Дарданеллам подошел флот под общим командованием адмирала Кардена — 217 английских и французских кораблей, из них 12 линкоров. У входа в пролив взревели залпы сотен орудий (только на линкорах их было 190). Но и берег грохнул мощной артиллерией, на флот посыпались снаряды. Часть турецких батарей удалось уничтожить, однако линкоры и крейсера один за другим получали повреждения, несколько мелких кораблей затонуло, и Карден отступил. 25 февраля его армада повторила бомбардировку. Береговые форты снова ответили огнем, и подавить их не получилось.

Англичане воззвали к русским. Просили помочь десантом или хотя бы Черноморским флотом, пусть одновременно с союзниками бомбардирует Босфор. Но потуги западных друзей влезть в проливы насторожили царя. Он прекрасно понимал, если на Босфоре угнездятся англичане, для России это будет совсем не подарок. Могут перекрыть судоходство похлеще турок. Поэтому государь переменил свое мнение о «свободном городе», занял более решительную позицию. 4 марта министр иностранных дел Сазонов вручил послам Англии и Франции памятную записку — Николай II настаивал, что после войны Стамбул, участки побережья Босфора и острова Имброс и Тенедос должны войти в состав Российской империи.

О, союзники готовы были пообещать что угодно. На словах (и в округлых выражениях). Французское правительство уже через день заверило, что русские могут «рассчитывать на доброжелательное отношение» в данном вопросе. Англия через неделю передала, что согласна — при условии, если Россия «приложит максимум усилий» для победы и, в свою очередь, согласится «на пожелания Великобритании и Франции как в Османской империи, так и в других местах». Какие именно пожелания, не уточнялось, никаких соглашений не подписывалось. А великий князь Николай Николаевич готов был помочь англичанам силами флота, но десант на Босфор считал авантюрой, которая только погубит солдат. Он доложил царю компромиссный вариант, снять из Закавказья 5-й Кавказский корпус и перебросить под Одессу. Союзникам показывали, что русские готовы их поддержать — если из затеи что-нибудь получится. А корпус под Одессой станет резервом для Юго-Западного фронта, понесшего большие потери.

18 марта началась третья атака проливов. С Черного моря подошел русский флот, долбил снарядами укрепления Босфора и Чаталджи. А англичане и французы решили изменить тактику — пустить корабли на большой скорости, громить батареи на ходу и проскочить мимо них. Флот, полыхая артиллерией, ринулся вперед. Но… пролив был заминирован. Подорвались и затонули два британских линкора, французский броненосный крейсер. Еще один линейный крейсер получил пробоину, но остался на плаву. Армада повернула обратно. Наш флот действовал куда осторожнее. Пострелял и в полном составе вернулся в Севастополь. Турки торжествовали, у них потери оказались смехотворно малы, несколько раненых. Хотели еще и отомстить русским, послали крейсер «Меджидие» бомбардировать Одессу. Но на подступах к городу он напоролся на мину и погиб. А командование союзников наконец-то поняло — одними лишь морскими силами Стамбул не возьмешь. Начали готовить более масштабную операцию.

На других морях англичане одерживали победы. В бою у Доггер-банки отправили на дно германский броненосный крейсер «Блюхер». Отлавливали оставшиеся легкие крейсера, все еще рейдировавшие по океанам. У берегов Чили потопили «Дрезден», у берегов Африки повредили «Кенигсберг», он затонул в устье р. Руфиджи. После этого немцы не посылали боевые корабли на дальние коммуникации. Использовали вспомогательные крейсера, вооруженные пароходы. Их тоже периодически перехватывали и истребляли, но их не жалко было терять. А пользу они приносили ощутимую, за год уничтожили или захватили суда с грузами стоимостью 6,7 млн. ф. ст.

Французы в марте в третий раз пробовали прорвать фронт в Шампани и Артуа. Стягивали еще больше артиллерии, копили снаряды. Но немцы использовали паузы куда лучше французов. Наращивали оборону, теперь она состояла из нескольких полос. Первая — 2–3 линии окопов с колючей проволокой. За ней располагались узлы сопротивления: укрепленные деревни, доты, промежутки между ними простреливались с двух сторон. А дальше лежала вторая полоса заграждений и окопов. Учитывали и прошлые ошибки. Раньше солдаты сидели в траншеях сплошной цепью, и их месили при артподготовке. Сейчас стали оставлять в передовых окопах лишь охранение, а основные силы держали на второй, третьей линии.

В итоге французские наступления повторялись по одному сценарию. Артиллерия выбрасывала ливни стали и взрывчатки. Ночью выдвигалась пехота. Бойцов обходил сержант с бочонком, наливал каждому по стакану коньяка. Бросались в атаку, захватывали перерытую снарядами первую траншею, иногда и вторую. Здесь на головы войскам обрушивался шквал немецких снарядов. Или они выходили на какую-нибудь красивую лужайку, удобную дорогу, где их со всех сторон начинали косить пулеметы. А следующая линия окопов оказывалась настоящей крепостью, и только тут начиналось настоящее сопротивление. Кончалось все массами убитых, переполненными лазаретами и санитарными поездами. Укрепляя оборону, немцы продолжали снимать части с Запада и отправлять на Восток. Французские операции ничуть этому не препятствовали.

А политическое и военное руководство союзников отнюдь не отличалось искренностью. Русофоб Ллойд Джордж и министр Холдейн даже доказывали, что в ходе войны не стоит сокрушать и серьезно ослаблять Германию — она должна быть противовесом России. Об обещаниях уступить Стамбул и проливы сразу забыли. Впрочем, наши военные и дипломаты тоже считали, что подобное приобретение стране не нужно. Начальник генштаба Беляев предложил идею коллективного мандата: пускай зоной проливов управляет совет из русского, английского и французского комиссаров. Но Францию уже и такой вариант не устраивал: дескать, из трех комиссаров реальная власть достанется русскому. Отвергали и предоставление Стамбулу статуса «свободного города». «Свобода»-то будет выгодной для русских.

Пока это было не столь уж важно, минареты Стамбула оставались недостижимой химерой. Но союзники преподнесли России куда более опасный сюрприз. В марте должны были начаться поставки 5 млн. снарядов, 1 млн. винтовок, 1 млрд. патронов, пулеметов, орудий, заказанных на заводах «Армстронг и Виккерс», других британских фирмах. Наша страна не получила ничего. Правительство Англии забрало всю продукцию для собственной армии. Причем Россию не удосужились предупредить. Заказ, вроде бы, выполнялся, военное министерство пребывало в уверенности, что скоро он поступит, положение с боеприпасами выправиться. А когда подошел срок, оставили вдруг с носом.

Китченер выслушал ошеломленных русских представителей и развел руками — свои войска надо вооружать в первую очередь. Уверял, что с заказом ничего страшного не произошло. Порекомендовал передать его канадской фирме «Канадиен кар энд фаундри K°». Выхода не оставалось, с ней срочно перезаключили контракты на снаряды, патроны… С нетерпением ждали, напоминали. Но поступали разве что вежливые отписки. В ноябре послали в Канаду генерала Сапожникова, выяснить, что же там происходит. Он доложил, что фирма, выбранная по указке Китченера, даже не приступала к выполнению заказа. Она вообще почти не действует, «находится накануне банкротства». Но ведь это открылось только в ноябре… Россию грубо и подло подставили. Накануне летних сражений она осталась без боеприпасов.

33. «Христианский вопрос»

Еще в 1910 г. на съезде младотурецкой партии «Иттихад» перемывались радужные перспективы Великого Турана от Балкан до Желтого моря, но обратили внимание и на «нестыковку». Территорию предполагаемого Турана пересекала полоса христианских народов. Возле Черного моря жило много греков. В восточных вилайетах (губерниях) Турции — Ванском, Эрзерумском, Битлисском, Сивасском, Диарбекирском, Харпутском и в Киликии большинство населения составляли армяне. У оз. Урмия и в верховьях Тигра проживал народ айсоров, юго-восточнее — халдеи, южнее — сирийские христиане. Получался «барьер» между турками и исламскими народами Кавказа, Ирана и Средней Азии. А ну как армяне вслед за сербами и болгарами вздумают отделиться? Идеолог партии доктор Назым уже тогда заявлял: лучший способ решения проблемы — попросту истребить христиан.

Его взгляды разделяли другие лидеры «Иттихада», а войну сочли подходящим моментом для такой акции. Еще до ее начала к русским стали поступать сведения о подготовке резни. Посол США Моргентау писал, что весной 1914 г. младотурки «не делали секрета из своих замыслов стереть армян с лица земли», а 5 августа, сразу после заключения союза с немцами, Энвер начал формировать «Тешкилят-ы мехсуссе» — «Специальную организацию». Для этого из тюрем выпустили 30 тыс. уголовников.

Армяне и прочие христиане, призванные на войну, сражались честно и добросовестно. Ведь в армии действуют законы товарищества по оружию, общей судьбы. Опять же, неужели начальство не оценит отличной службы, не пойдет на поблажки твоему народу? Под Сарыкамышем Энвера отбили у русских именно армянские солдаты. Среди них было много грамотных, их брали в артиллерию, и они метко всаживали снаряды в британские и французские корабли. Нет, и воинская служба в расчет не принималась. В тылу на христиан перелагали налоги, реквизиции на нужды войны. Местные начальники и жандармы наглели, гребли еще и в собственный карман. В прифронтовой полосе армян забирали возчиками или носильщиками — доставлять войскам продовольствие и боеприпасы. Нагружали до упора, подгоняли побоями, почти не кормили — если упадет, в ближайшем селении брали другого. Многие надрывались замерзали на дорогах.

Начались и первые вспышки резни. В конце декабря запаниковавший Мышлаевский приказал отряду Чернозубова отступить из занятых районов Турции и Ирана. Туда двинулся вали (губернатор) Вана Джевдет-бей, двоюродный брат Энвера, с частями жандармов, отрядами курдов и уголовников. В Баш-кале он перебил 1600 армян. Изобрел новое истязание, подковывать людям ноги, как лошадям. За это Джевдет заслужил прозвище: «подковщик из Баш-кале». Потом он вступил в Иранский Азербайджан и учинил побоище айсоров в селениях возле оз. Урмия. Так, в городке Дильман уничтожили 707 человек — обезглавливали, отрубали руки и ноги или просто резали.

А в конце января состоялось секретное совещание, на котором присутствовала вся верхушка правящей партии — Энвер, министр внутренних дел Талаат, министр финансов Джавид, идеолог Шакир, Фехми, Назым, Шюкри и др. (впоследствии один из секретарей, Мевлян Заде Рифат, раскаялся и опубликовал протоколы). Обсуждались конкретные планы геноцида. Решили сделать исключение для греков, чтобы нейтральная Греция не выступила против Турции. Относительно других христианских народов «единогласно голосовали за полное уничтожение». Большинство из них составляли армяне, поэтому часто в документах говорилось только о них. Айсоров, халдеев, сирийских христиан добавляли к армянам как бы автоматически.

Акция сулила сплошные выгоды. Во-первых, «Иттихад» желал спасти свою репутацию, свалить все поражения на «измену», дать народу жупел «внутреннего врага». Во-вторых, многие армяне жили состоятельно, им принадлежала значительная доля промышленных предприятий, банков, 60 % импортной, 40 % экспортной и 80 % внутренней торговли в Турции, да и села были богатыми. Конфискации пополнили бы пустую государственную казну. В-третьих, армяне были главными конкурентами салоникской и стамбульской купеческой группировки, которая как раз и стояла за «Иттихадом», она захватывала место христиан на османском рынке. А турецкая беднота получала дома, поля, сады и славила бы своих благодетелей, партийных лидеров.

Составился штаб. Обеспечение со стороны армии взял на себя Энвер, со стороны полиции Талаат, ответственность по партийной линии возлагалась на «действующую тройку» из доктора Назыма, доктора Шакира и… министра просвещения Шюкри. В войнах XIX в. турки карали резней восстания христиан, старались подавить их ужасом. Запугать и прижать к ногтю армян пытался султан Абдул Гамид, бросив на них войска и уголовников-гамидие. Теперь планировалось нечто принципиально иное. Начисто стереть с лица земли несколько народов. Организаторами были вполне «цивилизованные» люди, с европейским образованием, и они прекрасно осознавали, что «кустарными» способами истребить два с лишним миллиона человек нереально. Предусмотрели комплексные меры. Часть перебить физически, а других депортировать в такие места, где они сами вымрут. Для этого выбрали малярийные болота около Коньи на юго-западе Малой Азии и Дейр-эз-Зор в Сирии, где гнилые болота на берегу Евфрата соседствовали с безводными песками. Рассчитывали пропускную способность дорог, составляли график, какие районы «очищать» в первую очередь, какие позже.

О замыслах геноцида знали немецкие военные представители в Стамбуле, германский посол Вангенгейм, личный друг и советник Талаата. Через них дошло до германского МИДа, кайзера. Турция очень сильно зависела от немцев, достаточно было окрика из Берлина, и «Иттихад» пошел бы на попятную. Но его не последовало. Германия исподтишка поощряла чудовищный план. Ведь среди армян были сильны симпатии к русским, и статс-секретарь МИДа Циммерман приходил к выводу: «Армения, населенная армянами, вредна германским интересам», надо «предоставить армян в полное распоряжение турок». А после Сарыкамыша в Берлине серьезно опасались, как бы Турция не вышла из войны. Геноцид — это было именно то что требовалось. Младотурки отрезали себе путь к сепаратному миру.

Начало операции намечалось на апрель, когда подсохнут дороги, а в феврале — марте развернулась подготовка. Вооружали «исламскую милицию», вовлекали в нее всякий сброд, городскую и сельскую чернь — она завидовала зажиточным армянам, не прочь была поживиться за их счет. Требовалось также предотвратить сопротивление христиан, восстания в условиях войны грозили государству гибелью. По секретному приказу Энвера всех солдат-христиан разоружали и переводили из строевых частей в «иншаат табури», рабочие батальоны.

У гражданских христиан в марте по распоряжению Талаата отобрали паспорта, по турецким законам без них запрещалось покидать свою деревню или город. Чтобы обезглавить народ, по всей стране покатились аресты активистов армянских партий, депутатов парламента, христианской интеллигенции — учителей, врачей, просто авторитетных граждан. Кроме того, было решено удалить из населения дееспособных мужчин. Призвали в армию тех, кто не попал под прежние мобилизации. Хотя эти действия получились непоследовательными. В одних городах людей хватали прямо на улицах, по домам, и военные комиссии признавали «годными» даже калек. В других еще торжествовали традиционные османские порядки — местные начальники получали «бакшиш», и здоровые молодые мужчины оставались дома.

А одновременно началась кампания по изъятию оружия. В Турции его имели право держать только мусульмане, но оружие у армян действительно было. Ящики с винтовками рассылались по селениям во время младотурецкой революции, когда партия дашнаков выступала союзницей «Иттихада». Да и вообще, власти не защищали христиан, они становились жертвами разбойников, хулиганов, поэтому старались обзавестись хотя бы охотничьими ружьями, покупали винтовки у дезертиров. Теперь всюду пошли обыски. Жандармы и местная милиция отбирали все, что может служить оружием вплоть до кухонных ножей, при этом грабили, бесчинствовали. Арестованных видных граждан объявляли заложниками, от жителей требовали сдать оружие в обмен на их жизнь. Тех, кого подозревали в сокрытии оружия или просто попавшихся под руку пытали.

Иностранным дипломатам, консулам, посыпались свидетельства о жутких зверствах. Из разных городов, разных районов сообщали, как мужчин били палками по пяткам, вырывали ногти, пытали кипятком, раскаленными щипцами. Женщин, в том числе беременных, раздевали донага и пороли прутьями, жгли огнем груди, одевали на них нагретые медные чашки. Глав семей истязали на глазах родных, или наоборот, жену мучили на глазах мужа и детей.

Там, где оружие было, его отдавали. Но и там, где не было, власти не верили, продолжали обыски и допросы. Доходило до того, что армяне покупали оружие у мусульманской милиции — чтобы сдать. Иногда допросы становились лишь предлогом для садистских расправ, людей замучивали до смерти. В Харпут и Мезр привезли груду трупов из окрестных сел: с вырванными волосами, отрубленными ступнями, женщин с отрезанными грудями. Особенно измывались над священниками. Стискивали головы петлей, выщипывали бороды, вешали, в последний момент вынимая из петли. Иногда распинали, насмехаясь: «Пусть теперь твой Христос придет и поможет тебе». Доведенным до полусмерти священникам давали в руки винтовки и фотографировали: вот, мол, они, вожди повстанцев.

В прифронтовых вилайетах, Эрзерумском и Ванском, в распоряжении властей были войска, в Эрзеруме разместился штаб отрядов «Тешкилят-ы мехсуссе», его возглавили члены партийного руководства Азиз-бей, доктор Назым. Удалось договориться и с курдскими племенами. Они жили очень бедно, и их соблазнили возможностью хорошо пограбить. А поскольку сил хватало, изъятие оружия здесь сразу объединили с резней. В уездах чиновников из армян единовременно расстреляли или удушили. Горные армянские деревни были отделены друг от друга, представляли легкую добычу. Наезжали отряды, требовали сдать оружие. А когда его сдавали и жители оставались беззащитными, начинался погром. Курды резали мужчин, а молодых женщин забирали себе. Уголовники из «Тешкилят-ы мехсуссе» (в народе их называли так же, как погромщиков при султане, гамидие) истребляли всех подряд. Ванский губернатор Джевдет с этой сворой лично вырезал городки Салмас и Хозреву. В марте-апреле в Эрзерумском и Ванском вилайетах было уничтожено 500 сел и перебито около 25 тыс. человек.

Но и это была лишь прелюдией к основной трагедии. 15 апреля министерство внутренних дел издало «Секретное распоряжение вали, мутесарифам и бекам Османской империи». Указывалось: «Пользуясь возможностью, предоставленной войной, мы решили подвергнуть армянский народ окончательной ликвидации, выселить его в пустыни Аравии». Исполнение начиналось 24 апреля согласно графику. Предупреждалось: «Каждое должностное и частное лицо, которое будет противодействовать этому святому и патриотическому делу и не будет выполнять возложенные на него обязательства или каким-нибудь образом попытается защитить того или иного армянина, будет признано врагом отечества и религии и соответственно наказано». А командующий 3-й армии Кямиль-паша в своем приказе разъяснил еще более определенно: «Всякий мусульманин, который попытается защитить хоть одного армянина, будет повешен перед своим жилищем, а дом его будет сожжен».

Первой в графике стояла Киликия — тут между горами и Средиземным морем сходились дороги, предназначенные для депортаций в пустыни. Прежде, чем гнать по ним людей из других районов, следовало избавиться от местных армян. В г. Зейтун была устроена провокация. В базарный день милиция набросилась на улице на армянок, стала срывать одежду. Заступились мужчины, побили хулиганов. Власти тут же объявили, что город взбунтовался, предъявили огромный список тех, кого надо выдать для расправы. Около ста юношей не пожелали идти на убой, засели в заброшенных строениях, отстреливались из охотничьих ружей, убили и ранили нескольких солдат, а потом бежали в горы. Лучшего предлога и пожелать было нельзя. Армянам сообщили, что будет наказан весь город — Зейтун переименовывается в Султание, а 30-тысячное население подлежит высылке. Конвоиры оказались уже собраны, наготове. И побрели первые колонны обреченных. Не только из «провинившегося» Зейтуна, но из других киликийских городов — Адана, Айнтаба, Мараша, Александретты…

Почему же покорно шли на смерть? Не сопротивлялись, не восстали? Но люди не ожидали, что их могут уничтожить вот так, без причины. У многих родные и близкие были в армии, как бы им не навредить. До последней минуты цеплялись за надежду. Ведь депортация — еще не убийство. Если быть послушными, может, уцелеешь? Свои же уважаемые граждане, старики, поучали: быть послушными, не дать повода. Армянские политические и общественные деятели тоже внушали: ни в коем случае не бунтовать, не дать предлога для резни.

Эти деятели были очень удивлены, когда их вдруг арестовали. За что? Они же демонстрировали лояльность, призывали народ к повиновению. Когда-то они были соратниками иттихадистов в борьбе против султана. Часть лидеров связывало с младотурками и масонское «братство». Ждали — должны же вмешаться верховные иерархи, одернуть «братьев». Ждали, пока их не повели на виселицы. Изъятое у армян оружие было представлено как доказательство широкого заговора. Показательные процессы прошли в Стамбуле, Эрзеруме, Ване, Сивасе. Всех арестованных осуждали на смерть. Казнили публично, после экзекуции в Мараше свидетель-немец вспоминал: «По дороге из города к нашей ферме я увидел около домов на куче мусора человеческую голову, которая служила мишенью для турецких детей».

Между тем иерархи «мировой закулисы» не только знали о подготовке геноцида, но и сами участвовали в ней. В Стамбуле действовал их представитель, крупный специалист по тайным операциям Александр Парвус (Израиль Гельфанд). Германский бизнесмен и социалист российского происхождения, член масонского ордена иллюминатов. В свое время он создавал большевистскую «Искру», был одним из главных организаторов революции 1905 г. В 1908 г. Парвус помогал младотурецкой революции, крепко погрел руки на ее финансировании, поставках оружия. После свержения Абдул-Гамида он стал официальным финансовым и политическим советником стамбульского правительства. Принял участие и в разработке проектов уничтожения христиан. Для международных финансово-политических кругов акция представлялась чрезвычайно перспективной. Разумеется, не для создания Турана — а по собственным соображениям…

34. Ван

Генерал Юденич и его штаб в полной мере использовали зимнюю передышку. Строились укрепрайоны, прикрывшие от вражеских вторжений жизненно-важные центры — Сарыкамыш, Ардаган, Ахалцих, Александрополь, Тифлис, Баку. Вдоль всего фронта протянулась телеграфная линия, соединившая разбросанные отряды. Войска получили радиостанции, на высотах и перевалах устанавливались ретрансляторы, начали действовать несколько радиолиний. Чтобы бесперебойно снабжать части, сформировали 80 транспортных отрядов, каждой группировке придали автомобильные роты. Создавались продовольственные магазины, запас снарядов и патронов.

Войска переформировывались, пополнялись. 1-ю и 2-ю пластунские, 3-ю Кавказскую стрелковую бригаду и 20-ю пехотную дивизию объединили в 5-й Кавказский корпус. Он располагался на приморском направлении, центральную группировку составили 2-й Туркестанский и 1-й Кавказский, а 4-й Кавказский прикрывал весь промежуток от Алашкерта до границы с Ираном. Ожидалось прибытие еще 4 казачьих бригад. Армянские дружины в прошлых боях проявили очень высокие боевые качества, и в дополнение к 4 существующим было создано еще 2. Во всем мире армяне горячо поддерживали нашу страну, собирали средства для российской армии. Формировались и грузинские ополченские дружины. Продолжался приток добровольцев, частей их них можно было создать гораздо больше, но остро не хватало оружия. Даже в имеющихся дружинах лишь 75 % бойцов получали трехлинейки, а 25 % трофейные «манлихеры».

Предполагалось наступать на Эрзерум — его взятие разрезало неприятельский фронт пополам, открывало дороги в глубь Турции. Но сперва надо было зачистить фланги. У Черного моря, в Аджарии, на российской территории все еще находились войска 1-го Стамбульского корпуса и отряды аджарских четников под командованием немецкого майора Штанге. Группы турок и четников пытались по горам проникнуть в русские тылы и устраивать беспорядки. Но расчеты иттихадистов поднять на Кавказе восстание провалились. Затея с Грузинским легионом вообще кончилась плачевно. Под начало капитана фон Шуленбурга удалось навербовать всего 400–500 человек, в основном из Лазистана, подданных Турции. А в Грузии легионеры встретили такую ненависть и презрение населения, что возникли опасения, как бы и эти-то волонтеры не разбежались. От греха подальше их отправили в Европейскую Турцию.

Но и большинство мусульман-аджарцев не поддержали оккупантов. В России им жилось намного лучше, чем их соплеменникам за границей. Важную роль сыграл и ноябрьский визит царя в Аджарию. Во времена, когда она принадлежала Турции, сюда не заглядывал ни один из султанов, а Николай II навестил аджарцев во время войны, это запомнили и оценили. Некоторые вступили в четники сдуру, когда казалось, что турки побеждают, других мобилизовали насильно. После русских ударов они стали дезертировать, сдаваться. Российские власти поступили мягко и мудро, даровали им полное прощение и отпускали по домам. Это дало свои плоды. Все больше четников перебегало через фронт, обещали отныне быть верными подданными, а были и такие, кто просил зачислить их в русскую армию.

В феврале 5-й Кавказский корпус и Приморский отряд генерала Ляхова из 2 бригад и 2 отдельных полков по приказу Юденича перешли в наступление. Турецкие части, занимавшие Аджарию, были разбиты. Сняли осаду Батума и стали откатываться на юг, за р. Чорох. Требовали от жителей уходить вместе с ними, те отказывались. За это угоняли скот, убивали хозяев. Аджарцы прятались по горным лесам. Оккупанты не верили даже тем, кто оставался в отрядах четников. Им приказали собрать своих родных и вывезли семьи в Турцию — так получалось надежнее, не убегут.

Но завершить разгром противника у Чороха не удалось. Кавказский фронт считался второстепенным, отсюда можно было брать подготовленные соединения на другие направления. В период Дарданелльской операции Ставка перебросила 5-й Кавказский корпус в Одессу, потом его направили на Юго-Западный фронт. Теперь фланг у Черного моря прикрывал только отряд Ляхова. Война здесь перешла в частные бои и стычки за селения, горные тропы, перевалы.

А на противоположном фланге, в степях Иранского Азербайджана, нашим войскам пришлось ликвидировать последствия того, что натворил Мышлаевский, необдуманно приказавший отступить отряду Чернозубова. В Персию вошли 3 тыс. турецких солдат. А местные племена расценили поспешный уход русских однозначно — их дела плохи, бегут. К туркам примкнуло 15 тыс. курдской конницы. Юденич велел Чернозубову восстановить положение, Азербайджанский отряд (казачья дивизия, стрелковая бригада и армянская дружина) снова двинулся в Иран. Брошенные территории возвращали с боями. Турок и курдов вышибли из Тавриза, в феврале взяли Дильман. В здешних городах и селах впервые столкнулись с фактами геноцида — находили мертвые дома, россыпи изувеченных трупов айсоров и армян. Русское командование назначило следствие, оно начало собирать и документировать свидетельства о преступлениях.

Между тем, и турки наращивали силы на Кавказе. В январе в их 3-й армии оставалось 36 тыс. аскеров, к весне главную, Эрзерумскую группировку пополнили до 70 тыс. А восточнее, около озера Ван, был сформирован корпус Халил-бея из 2 дивизий. Еще 2 дивизии направлялись к нему из Сирии. В этом же районе были собраны запасные батальоны, 7 курдских полков и 7 полков карателей-гамидие общей численностью 12 тыс. штыков и сабель.

Турки тоже замышляли наступать. Халил-бей должен был ударить на 4-й Кавказский корпус Огановского — он состоял всего из 1 пехотной и 1,5 казачьих дивизий, растянувшихся на 300 км. Прорвав фронт, Халил-бей обходил с юга основные русские силы под Сарыкамышем, а Эрзерумская группировка атаковала их в лоб. Окружить, разгромить — и идти в Закавказье. Но по Ирану продвигался отряд Чернозубова, с боями занял Дуз-таг, вот-вот мог ворваться на турецкую территорию с востока. Если бы Халил начал наступать, Чернозубов выходил ему в тыл. Решили сперва устранить эту помеху, турецкий корпус выступил в Иран.

А все дальнейшие замыслы неприятельского командования спутали события в Ване. Это был большой по кавказским меркам город, неофициальная столица Турецкой Армении, ее называли «Армянской Москвой». Сперва происходило то же самое, что по всей Османской империи. Губернатор, «подковщик из Баш-кале» Джевдет, пригласил лидеров местных армян якобы для переговоров. Двое прибыли и были убиты. Третий, Арам Манукян, получил предупреждение и скрылся. Джевдет арестовал самых заметных граждан, обвинил в заговоре и публично казнил 120 человек. Но масштаб экзекуции не вогнал армян в панику, а заставил задуматься — творится нечто небывалое. Вдобавок, самоуверенный Джевдет преждевременно начал истреблять деревни. Дороги в Ван он перекрыл заставами, но в городе все равно узнали.

Властям больше не верили. Мужчинам приказали явиться для призыва в армию, они не подчинились. Потребовали убрать карателей. 14 апреля армянскую часть города оцепили войсками, угрожали расправой. Но и на это не поддались. Отказались пускать турок в свои кварталы для «обысков», обсуждали между собой: если уж погибать, то защищаясь. А 17 апреля солдаты схватили женщин, неосторожно приблизившихся к кордону, потащили, чтобы позабавиться. Несколько мужчин бросились на выручку, солдаты применили оружие и убили их.

И город восстал, люди стали строить баррикады. Губернатор собрал 6 тыс. жандармов и гамидие, подвел несколько артиллерийских батарей, по домам и улицам полетели снаряды. Жители одного из районов, Искеле-Кей, заметались в ужасе и сдались. Их вырезали до единого — с глумлениями, истязаниями, надругательствами. Но пока каратели были заняты насилиями и убийствами, население других кварталов сорганизовалось. А судьба соплеменников убеждала: надо стоять до конца. Душой обороны стал единственный уцелевший лидер Арам Манукян, его стали называть Арам-паша (генерал). Армяне рыли траншеи, возводили брустверы из камней и мешков с песком. Правда, подавляющее большинство осажденных составляли женщины, дети, старики. Боеспособных мужчин было мало, оружия еще меньше, и набралось всего 1,5 тыс. бойцов.

А Джевдет понял, что артиллерийского обстрела недостаточно, послал свое воинство в атаки. Но его громилы «геройствовали» только над безоружными, а рисковать собой желания не испытывали. Как только их встречали пулями, бежали обратно. Из Эрзерума специально приехал немецкий офицер, принял командование и организовал ночную атаку. Ее тоже отбили, турки потеряли 70 человек. Во время боев армянский школьный оркестр непрерывно играл «Марсельезу», другие марши, и разъяренный Джевдет орал: «Они меня доведут до бешенства своей музыкой». Он и сам видел, что его подчиненные не много стоят. Пришлось ограничиться осадой, продолжать бомбардировку из пушек. Пытались поджечь армянские кварталы, но их бдительно охраняли, вспыхнувшие пожары тушили.

Кроме Вана, возникло еще несколько очагов сопротивления. На севере от него, в Джанике, собрались 8 тыс. беженцев из разных деревень и тоже решили обороняться. Южнее восстал городок Шатах. Арам Манукян направил связных к русским, молил о помощи. Его посланцы сумели преодолеть все препятствия, пробирались без дорог, обходя турецкие и курдские заставы. Письмо было доставлено в штаб Юденича, и он сразу же отреагировал. Усилил корпус Огановского из своего резерва 2-й Забайкальской казачьей бригадой и приказал без промедления совершить бросок на Ван.

А тем временем турецкий корпус Халил-бея выдвигался на восток, в Иран. По пути обрастал курдской конницей, отбросил передовые отряды Чернозубова и занял г. Урмию. Отсюда Халил-бей развернулся на север, на Дильман. Генерал Чернозубов тоже стягивал части на подступы к Дильману. Здесь заняла оборону 2-я Кавказская стрелковая бригада Назарбекова с приданной ей 1-й армянской дружиной Андраника. 30 апреля на них хлынули 2 неприятельских дивизии. Накатывались волна за волной. Их отбрасывали, перед русскими окопами оставались сотни вражеских тел, но турки тут же бросались в новые атаки.

Особенно тяжело приходилось на Муханджикских позициях, где держался полковник Джебашвили с батальоном стрелков и армянскими дружинниками. Дрались два дня. 1 мая солнце уже стало клониться к закату, но противник по-прежнему напирал. Казалось, что больше держаться невозможно. Назарбеков приказал Джебашвили контратаковать. Андраник сам повел армян вперед, вместе с ними поднялись стрелки. Дружной штыковой турок опрокинули, они откатились назад. Отряд захватил село Барчитлы, оно располагалось на фланге неприятеля, на высоком холме, господствующем над местностью. Дрогнул и стал пятиться весь корпус Халил-бея. А к нашим частям подоспело подкрепление, Чернозубов привел 4-ю Кавказскую казачью дивизию.

На следующий день русские перешли в общею атаку. Вражеский корпус был уже измотан, начал отходить. В сражении под Дильманом Халил-бей потерял только убитыми 3,5 тыс. аскеров. (Кстати, одним из дружинников, участвовавших в этом бою, был Анастас Микоян, будущий видный государственный деятель. Он был учеником Тифлисской духовной семинарии и добровольцем поступил к Андранику). Наши войска устремились вслед за разбитыми турками. Гнали, не давая остановиться.

А с севера пришел в движение корпус Огановского. Для быстрого броска на Ван был создан Араратский отряд генерала Николаева из Закаспийской казачьей бригады, 4 армянских дружин, батальона пограничников, нескольких батарей и саперных рот. С правого фланга его прикрывали основные силы корпуса, с левого — Забайкальская казачья бригада Трухина. 5 мая Араратский отряд выступил на Тапаризский перевал. Его высота достигала 2800 м, даже в мае лежал глубокий снег. Саперы рыли в нем проход, и войска шли, как по каналу. За день преодолели всего 10 км, страдали от мороза. От яркого солнца и ослепительных снегов у людей воспалялись глаза.

На спуске с перевала в нескольких столкновениях разбили курдов и вышли в долину Аббага. Тут перед нашими воинами открылись зрелища резни. Участник похода хорунжий Ф. Елисеев вспоминал, как его сотня спугнула банду курдов, орудовавших в деревне. «Мы вскочили в село. Оно оказалось армянским. В нем — только женщины и дети. Все они не плачут, а воют по-звериному и крестятся, приговаривая: «Кристин! Кристин! Ирмян кристин!» Ничего не понять от них о событиях, происшедших в селе. Жестом руки успокаиваю их. Сняв папаху и перекрестившись, я этим показал им, что они находятся теперь под защитой русского оружия. И не задерживаясь, наметом, двинулись на юг». А за околицей увидели причину рыданий — десятки мертвых юношей с перерезанными глотками. «Картина жуткая. Казаки молча смотрели на них. И для них, как христиан, лик войны менялся».

Перешли в наступление и соседи Араратского отряда. Основной группировкой корпуса Огановского, 66-й пехотной и 2-й Кавказской казачьей дивизиями командовал Абациев. Со своей задачей, прикрыть прорыв на Ван, он вполне справился. В г. Дутах расположилась 37-я турецкая дивизия, только что пришедшая из Сирии. Абациев обложил ее пехотой, связал боями. А казаков бросил в неприятельские тылы, они захватили г. Мелязгерт. Отряду Николаева теперь никто не угрожал, и он продвигался почти без сопротивления. Но русские вступили в зону, где все живое было уничтожено. Проходили села, заваленные трупами. Натыкались и на уцелевших жителей, прячущихся среди скал. Заметив казаков, бежали к ним, не верили своему спасению, обливались слезами и целовали стремена…

Джевдет-бей выпустил по Вану 10 тыс. снарядов. От этих обстрелов погибло около 100 человек, в основном — случайные жертвы. Но укрепления, порушенные днем, за ночь восстанавливались. Помогали и женщины, дети. Выносили раненых, рыли окопы, подтаскивали камни для брустверов. Подростки занимали места выбывших из строя мужчин. А из Персии в сторону Вана катились отступающие части Халил-бея и преследующие их войска Чернозубова.

Те и другие углубились в ущелья высоких гор на турецко-иранской границе. Здесь пришлось очень тяжко. Генерал Назарбеков докладывал, что его подчиненные испытали «такие трудности от недостатка продовольствия и труднодоступной местности, которые редко кому приходится испытывать. Пройдено около 30 громадных перевалов от 8 до 11 тыс. футов высоты… одежда сильно истрепалась, многим пришлось бросить обрывки сапог и сделать поршни. Люди по несколько дней не получали довольствия. Кони отощали».

Халил-бей умело использовал природные условия. Отводил корпус быстро, без боев, взрывал за собой мосты через пропасти и смог оторваться от русских. Добрались до Вана, теперь у Джевдета появились настоящие боевые полки. А сами эти полки кипели злобой за свой разгром, горели желанием отыграться. Решили перед дальнейшим отступлением разделаться с горожанами. Полезли на общий штурм. Защитники держались из последних сил, но и в этот раз отбили атакующих. Мало того, ночью сделали вылазку, подожгли турецкий лагерь и обозы, захватили 4 орудия и открыли из них огонь по противнику. 12 мая навстречу русским пробрались новые гонцы от Арама. Он писал, что положение критическое, нужна срочная помощь.

Но туркам уже припекало. С севера приближался Араратский отряд. Вышел на берег Ванского озера, разогнал жандармов и курдов, осаждавших Джаник. Село и отбивавшиеся в нем армянские беженцы были спасены. А с востока выходили из гор части Чернозубова. Турок, обложивших Ван, брали в клещи. 15 мая войско Джевдета и Халила начало сниматься с позиций и уходить. Вместе с ним побежало все мусульманское население. После всего случившегося боялось, что армяне будут мстить.

Генерал Николаев дипломатично пустил в авангарде армянских дружинников, и 18 мая русские вступили в Ван. Разумеется, встречали как героев. А нашим воинам после снегов, боев, мертвых селений, утопающий в садах большой город показался райским оазисом. Жители чествовали и обнимали казаков, солдат, наперебой угощали вином, табаком. Арам-паша устроил праздничный ужин для всех офицеров. С разрешения Николаева отправил телеграмму царю: «В день рождения Вашего Величества, совпадающий с днем вступления Ваших войск в столицу Армении, желая величия и победы России, мы, представители национальной Армении, просим принять и нас под Ваше покровительство. И пусть в роскошном и многообразном букете цветов великой Российской империи маленькой благоухающей фиалкой будет жить автономная Армения».

На следующий день был торжественный молебен. Хорунжий Елисеев вспоминал: «Церковная служба окончена, и офицеры стали подходить к кресту. И каково же было наше удивление, смешанное с восхищением, когда прибывшие ученицы армянских школ, возрастом не старше 14 лет, одетые в летние платьица с черными передничками, под управлением своего регента вдруг, словно ангелочки, запели:

Славься, славься, нас Русски Сарь,

Господам данни нас Сарь-Государь,

Да будет писмертни Твой Сарьски Род,

Да им благоденствуе Русськи нарот…

И несмотря на непонимание поющими русских слов в этом славословии русского царя, произносимом с большим акцентом, это нисколько не умаляло достоинства преподнесенного нам сюрприза. «И когда это они успели разучить?» — делились мы между собой…» Освобождение Вана праздновали армяне и в России, и за рубежом. Присылали поздравления и благодарности Верховному Главнокомандующему, Воронцову-Дашкову, Юденичу. А Николай II назначил Арама Манукяна губернатором Вана. В районах, занятых русскими, стала помаленьку налаживаться жизнь.

Но и война продолжалась. Пехотная дивизия и казаки Абациева разгромили Дутахскую группировку противника. На левом фланге стрелковая бригада Назарбекова заняла Баш-кале. У противника отобрали весь северо-восточный «угол» Турции. Враги отступали на юго-запад, на Битлис, и опять ручьями лилась кровь — Джевдет со своими «батальонами мясников» по пути вырезал г. Сорб. На преследование выступил из Баш-кале отряд Назарбекова, а из Вана отправились Закаспийская казачья бригада Николаева и Забайкальская казачья бригада Трухина.

Занимать область к югу от озера Ван русское командование не собиралось, для этого не хватило бы сил. Предусматривалось только совершить рейд, зажать с двух сторон и уничтожить части Халил-бея. Казаки попали в массив сплошных гор, в страну айсоров. Здесь тоже к нашим воинам выходили группы женщин с детьми, уцелевшие от резни. Появлялись из кустов, из-за завалов камней, показывали большие кресты, татуированные на груди. Ф. Елисеев описывал: «Среди них нет не только мужчин, даже стариков, но нет и 10-летних мальчиков, как нет и молодых женщин и подростков-девочек. Такого возраста мальчикам курды режут горло, а девушек и подростков берут в наложницы… Нам они повествуют о своем горе, твердят без конца, что они «есть айсор-христин» и просят «хлэба», единственное русское слово, которое они хорошо знают».

Отступающую группировку Халил-бея и в самом деле чуть не поймали в клещи. Но он опять проявил себя умелым командиром. Выставил у с. Касрик заслон пехоты, 30 мая она на день задержала Закаспийскую бригаду. А остальные войска Халил разделил по батальонам. Пока шел бой, они горными тропами, без дорог, проскользнули под носом у казаков на запад. 31 мая наступающие с двух сторон отряды Николаева и Назарбекова встретились, но турки уже выбрались из ловушки. Казаки продвинулись чуть дальше на юг. Разоружили и привели к присяге местных курдов, заставили бежать карателей, пытавшихся взять Шатах. Третий центр, где оборонялись христиане, был спасен. 1-й Кавказский полк достиг Ак-Булаха, напоил коней из р. Тигр. Потом повернули в обратный путь.

35. Курляндия

После сражений февраля-марта стало очевидно — прорвать германский фронт в Пруссии нереально. А в это же время Юго-Западный фронт одерживал победы. Ставка решила изменить планы, вернуться к идее, которую в начале года предлагали Иванов и Алексеев. 19 марта Верховный Главнокомандующий предписал Северо-Западному фронту перейти к обороне, а Юго-Западному прорываться через Карпаты в Венгрию. Произошли и кадровые изменения. Рузский заболел, а он очень внимательно относился к своему здоровью, попросился на лечение. Главнокомандующим Северо-Западного фронта назначили Алексеева, а начальником штаба к Иванову — Драгомирова. На левом фланге Юго-Западного фронта осталась 9-я армия Лечицкого, рядом разместили переформированную 11-ю, ее возглавил Щербачев. 8-я и 3-я должны были атаковать Западные Карпаты.

Фронт стал главным, сюда направлялись дополнительные силы. Но решение Ставки о перемене стратегических направлений запоздало. Подготовленные резервы были израсходованы при отражении германского удара. Имеющиеся подкрепления не могли возместить потери войск в прошлых боях. А с боеприпасами и вооружением стало уже совсем туго. 29 марта наступление началось. Успехов достигли только 9-я и 11-я армии — они были относительно свежими, сохранили силы. Сломили оборону австрийцев и немцев, отшвырнули их к высокогорным Лесистым Карпатам. Но 8-я армия за 2 недели тяжелых боев продвинулась лишь на 20 км. Вышла на Карпатский хребет, через Дуклинский, Выдрянский и Лупковский перевалы вклинилась на равнину и застряла.

Началась весенняя распутица, размыла дороги. Противник ожесточенно сопротивлялся, а боеприпасов отпускали все меньше — и давали понять, что раньше осени улучшения не предвидится. Оставалось по 200 снарядов на орудие (боекомплект — 224 снаряда). В таких условиях даже Брусилов, всегда выступавший за дерзкие атаки, решил остановиться. Распорядился удерживать достигнутое положение и демонстрировать, будто армия готовится к прорыву — хотя бы этим притягивать к себе неприятелей. А 3-я армия Радко-Дмитриева вообще безрезультатно атаковала австро-германские позиции на р. Дунаец, они были сильно укреплены, войска выпустили по ним все снаряды, и осталось по 30–40 выстрелов на орудие. Вскоре и командованию фронта стало ясно: наступление выливается только в лишние потери. 10 апреля оно было прекращено.

В конце апреля Галицию посетил царь. Во Львове его встретили радостно и торжественно. Город украсили, звонили колокола. Толпы жителей выстроились по улицам, приветствовали Николая Александровича. У здания, где он остановился, собралась масса людей, весь цвет львовской верхушки, интеллигенция. Государь вышел на балкон, говорил с народом. Сказал о древних исконно-русских землях Галиции, завершил словами: «Да будет единая, неделимая могучая Русь!» Горожане ответили общим «ура», барышни и дамы поднимались на цыпочки, чтобы лучше разглядеть царя — и чтобы он заметил их, махали ему букетами цветов. Николай II побывал в Перемышле, осмотрел трофейные пушки, неприступные форты, взятые нашими солдатами. Заехал в Самбор, в штаб 8-й армии, вручил ордена отличившимся…

А между тем, над всем русским фронтом сгущались тучи. Кроме тех соединений, которые немцы перебросили на Восток зимой, в марте они дополнительно направили 14 дивизий из Франции и 6 свежих из Германии. В России только сейчас наступил «снарядный голод», а в Германии как раз к апрелю промышленность заработала в полную силу, боеприпасы потекли щедрым потоком. Но по поводу планов у немцев возникли разногласия. Основой основ военной науки была борьба за фланги и их обход. Фалькенгайн предложил нарушить каноны. Проломить центр русских боевых порядков — и в месте прорыва получатся «искусственные фланги». Удар он наметил между Вислой и Карпатами, на участке ослабленной в боях 3-й армии.

Гинденбург и Людендорф возражали. В успех фронтального удара они не верили. Доказывали, что даже в случае удачи выигрыш будет чисто местным, и настаивали на прежнем сценарии. С одной стороны, брать в клещи 10-ю армию, а с другой, прорываться на самом западном участке, у Балтики. Выйти в тыл всей русской группировке в Польском выступе, разгромить ее, и России останется только капитулировать. Но апрельское наступление Юго-Западного фронта, хоть оно и не удалось, подхлестнуло панические настроения в Австро-Венгрии. Ждали, что русские вот-вот двинутся на Будапешт, на Вену, молили немцев о спасении. В Берлине обеспокоились, что при следующем натиске союзница рухнет, а то и попросту изменит. Требовалась крупная победа именно на австрийском участке фронта. Отбросить здесь русских, поднять дух австро-венгерской армии.

Исходя из этого, был принят план Фалькенгайна. Чтобы укрепить боеспособность союзных войск, их преднамеренно перемешивали с германскими, вливали в австрийские армии немецкие корпуса и дивизии. Австрийцы обеспечат количество, а немцы станут цементирующим костяком, повысят стойкость. Операцию против Юго-Западного фронта формально возглавляло командование Австро-Венгрии. Но приказы, касающиеся немецких соединений, оно должно было согласовывать с Фалькенгайном (а касались почти все). Что же касается мнений Гинденбурга и Людендорфа, то им разрешили самостоятельно проводить любые операции, пусть только отвлекут внимание русских от Галиции. О, да им больше ничего и не требовалось! Перед этим они уже получили предостаточно сил.

Российскому командованию по-прежнему нечем было прикрыть участок в низовьях Немана. От позиций 10-й армии до Балтийского моря действовала лишь кавалерия. Но считалось, что сплошной фронт здесь и не нужен. Никаких важных стратегических пунктов поблизости не было, лежали песчаные пустоши, болота и леса с глухими деревеньками. Развернуть крупные контингенты войск тут было невозможно. А если противник вдруг пойдет по немногим имеющимся дорогам, его легко было остановить. Или даже окружить. Когда втянется на дороги, отрезать сзади. Но… остановить и окружить можно было при наличии резервов. У Северо-Западного фронта их не было — все, что имелось, отправлялось теперь на Юго-Западный. Людендорф это учел. Он намеревался прорываться как раз по дорогам, неожиданно, а главное, быстро. Снимались войска с других направлений, и возле Кенигсберга создавалась группа «Неман» из 13 дивизий с большим количеством конницы. А германский флот успел отработать методы борьбы с минами, оборудовать множество тральщиков, и готовился поддержать прорыв мощью своей артиллерии.

Ударам на фронте помогала и германская агентура в России. Зимой и весной 15-го прокатилась целая серия пожаров на военных фабриках и заводах. Виновных так и не нашли. И чаще всего, диверсии нацеливались в самую болезненную точку, по поставкам боеприпасов. Произошел мощный взрыв на пороховом заводе в Петрограде, производство надолго остановилось. А в Гатчине был подожжен эшелон со снарядами. Они рвались в течение 16 часов. Гильзы и осколки разлетались в разные стороны, пробивали стены домов. Шрапнель барабанила по крышам, как град. Лишь по случайности жертв было мало — убило одну старушку и несколько человек получили ранения. Настоящим героем проявил себя 13-летний мальчишка, сын стрелочника. Имя его, к сожалению, автору неизвестно. Он бросился в огненный ад и сумел расцепить состав. Спас от взрыва 9 двойных платформ с тяжелыми снарядами.

А в последних числах апреля к Куршскому заливу подошли германские крейсера, и войска группы «Неман» двинулись по Куршской косе. Открытое, голое место, но под прикрытием огня кораблей немцы маршировали беспрепятственно — в обход болот устья Немана. Были высажены десанты. Наши части оставили недавно взятый Мемель, кавалерийские заслоны отступили от берега Немана: противник выходил им в тыл. Через реку начали переправляться другие германские соединения. Несколько кавалерийских дивизий Людендорф срезу бросил на север, вдоль балтийского побережья. А основные силы повернул на восток, на Кельмы и Россиены, в тылы Северо-Западного фронта.

Одновременно немцы обрушились на 10-ю русскую армию. Ее опять нацеливались окружить с двух сторон. Германская 8-я армия Белова нанесла удар на Осовец, 10-я армия Эйхгорна — в районе Сувалок и Кальварии. Осовец в очередной раз засыпали крупнокалиберными снарядами. От их разрывов загорелись леса, торфяники, все вокруг было затянуто дымом и охвачено пламенем. Но крепость все так же держалась. Отвечала врагу залпами артиллерии, штурмы захлебывались в крови немецких солдат. Пройти они не смогли.

А под Сувалками артподготовка проутюжила позиции 26-го корпуса. Эйхгорн ввел в бой свежие соединения. Они так же, как в начале войны, браво пустились в атаку взводными колоннами. Русская шрапнель и пулеметы опустошали их ряды. Но немцы шли снова и снова, то цепями, то снова колоннами, пускали конницу. Р. Я. Малиновский вспоминал, что только до обеда его «максим» выпустил 27 лент. Это 13 500 патронов! В редких передышках пулеметчики меняли перегревшиеся стволы, доливали в кожухи выкипевшую воду. Все поле перед окопами стало рыжим от ранцев убитых немцев. А атаки не прекращались. Солдаты сбились со счета, сколько их было. Вражеская артиллерия била бризантными гранатами, они рвались низко над землей, и окопы от них не спасали, защитников становилось все меньше. Огонь слабел, под вечер неприятельская лавина все же добежала до позиций. Но ее встретили дружным броском сотен ручных гранат и бросились в штыки, отогнали.

На рассвете немцы возобновили бой невиданной по силе бомбардировкой. Однако наши бойцы уже набрались опыта. Хоть и были измучены, за ночь вырыли новую линию окопов на 100–200 шагов впереди прежних. Снаряды перемесили пустое место. Но и атаковали уже другие, опытные соединения, наступали перебежками по отделениям. Немецкое «хох» и русское «ура» несколько раз сливались в рукопашных. Повыбитые русские части не выдержали, начали отходить. Командование 26-го корпуса собрало всех кого можно — в тылах, штабах, обозах, сняло несколько полков с неатакованных участков. Они с ходу соединились с отступающими и сшиблись навстречу немцам. Неприятель побежал в полном беспорядке, свои окопы вернули.

Солдаты были совершенно вымотаны двухсуточным боем. Когда наступила темнота и тишина, падали и засыпали где стояли. Враги этим воспользовались. Возле г. Кальвария подкрались без выстрелов и вырезали 2 батальона Коротоякского полка, спавшие мертвым сном. Тут же подошли немецкие подкрепления, углубляясь в прорыв. Но и русское командование спешно перебросило сюда поредевшую 64-ю дивизию, сибирских стрелков, несколько дивизионов артиллерии выкатили на прямую наводку. Снова сшиблись в свирепом встречном бою и опрокинули германцев. Попытки прорвать фланги 10-й армии провалились.

А 2 мая ударили десятки тысяч орудий по всему фронту. Германские и австрийские войска перешли в общее наступление — и в Польше, и в Галиции. Под Праснышем на 1-ю русскую армию двинулись силы, превосходившие ее в 1,5 раза. Она 6 дней отбивала атаки — и выстояла. Против 2-й русской армии, прикрывавшей подступы к Варшаве, действовала 9-я германская. На позиции 14-й Сибирской дивизии выпустили из баллонов газ. 9 тыс. человек было отравлено, многие умирали в мучениях. После этого пошла немецкая пехота. Но даже отравленные, кто еще был в состоянии держать винтовку, оставались в окопах и отстреливались. А потом подоспели другие наши части, врага не пропустили. Русскую 4-ю армию Эверта накрыли чудовищной бомбардировкой, под Опочно и Конском ее атаковала 1-я австрийская армия, под Андреевом германская группа Войрша. В разыгравшемся сражении противника не только отбросили, но и разгромили целый австрийский корпус.

Но напряженные бои не позволили командованию Северо-Западного фронта сразу же снять войска, чтобы закрыть прорыв в Прибалтике. Немцы тут продвигались все дальше. 7 линкоров и крейсеров и 20 мелких кораблей выстроились у порта Либава (Лиепая), полили его огнем, а с тыла к приближалась германская конница. 7 мая русский гарнизон покинул город. Сильная группировка неприятеля с ходу захватила Шавли (Шяуляй), устремилась на Митаву (Елгава) и Ригу, нацеливаясь отрезать весь Курляндский полуостров. А часть группы «Неман» продолжала идти на восток, взяла Россиены.

Как только стало ясно, что наступление в Пруссии и Польше не настолько опасно, великий князь Николай Николаевич и Алексеев расформировали 5-ю армию. Некоторые ее соединения передавались соседям, а те части 5-й армии и соседей, которые находились близко от железнодорожных станций, срочно грузили в вагоны, везли в Литву и Курляндию. Тут создавалась «новая 5-я армия» под командованием Плеве. Ему передавали 3 корпуса и 5 кавалерийских дивизий. Собирать их вместе было некогда. Как только полки и бригады прибывали на станции назначения, их направляли останавливать врага.

Германские колонны шагали по прибалтийским дорогам, навстречу им выдвигались русские. Нередко возникала путаница: где свои, где чужие? 10 мая неприятельская разведка вступила в латвийское местечко Кужи. А вечером к нему подошел 151-й Пятигорский полк. Местные евреи спрятали немцев в подвалах, они отправили донесение в свою часть. В Кужах расположились на ночлег штаб и некоторые подразделения пятигорцев, остальные в других селах. В темноте подобрались германцы, сняли русские заставы. Стали допрашивать захваченного в плен рядового Водяного, но он отказался отвечать. За это офицер приказал отрезать ему язык и уши.

Прятавшиеся в местечке немецкие разведчики подожгли несколько домов, и 2 батальона с кавалерией ворвались на улицы. В штабе наши офицеры и солдаты отстреливались из окон, и здание тоже подпалили. Командир полка Данилов приказал уничтожить знамя, его бросили в печь, а сам выскочил в окно и был убит. Но батальоны пятигорцев, стоявшие в соседних селах, увидели пожар, поспешили на выручку и выбили немцев. В печи нашли обгоревшее знамя, спасли и изувеченного Водяного. О его подвиге доложили самому царю. Николай Александрович наградил его Георгиевским крестом с производством в ефрейторы и приказал позаботиться о герое, не увольнять, а подыскать подходящую службу.

А 5-я кавалерийская дивизия выгрузилась из эшелонов под Поневежем (Паневежис). Бой шел недалеко от станции. Вражеская кавалерия теснила нашу пехоту, обходила ее. Начальник дивизии Скоропадский скомандовал «по коням» и повел в атаку три полка. Германские гусары и драгуны заметили несущуюся на них лавину, начали разворачиваться назад, но было поздно. Полки неудержимо налетели на них, смяли и пошла сеча. Отличился будущий маршал Рокоссовский. Он срубил двоих немцев и увидел — впереди выехала на позиции и готовится открыть огонь батарея противника. С несколькими сослуживцами поскакал к ней. Пушки не успели взять точный прицел и выстрелили лишь один раз. Рокоссовский зарубил командира батареи, артиллеристы стали разбегаться и сдаваться…

Балтийский флот в это время понес тяжелую утрату, скончался его командующий, адмирал Н. О. Эссен. Сердце пожилого человека не выдержало перегрузок. На его место был назначен вице-адмирал В. К. Канин. Германский флот обладал подавляющим превосходством, но и наши моряки делали что могли. Отряды Колчака минировали подступы к Рижскому заливу. Впервые в мире русские применили авианосцы. Гидросамолеты вели разведку, оповещали о кораблях противника, бомбили их. Отважно действовал дивизион подводных лодок Н. Л. Подгурского, срывал германские перевозки. Особенно прославились субмарины «Окунь» и «Волк», на счету каждой было по несколько потопленных транспортов.

Когда в Прибалтику были перевезены основные силы «новой 5-й» армии, Алексеев и Плеве нанесли чувствительные контрудары. Отбили Шавли, Россиены. Фронт немцев, разогнавшихся наступать, был неплотным, и в Курляндии на р. Виндава (Вента) части 7-го Сибирского корпуса прорвали германские позиции. В рейд по расположению противника пошла бригада генерала Крымова из Уссурийской казачьей дивизии. Сперва она напала на вражеские обозы и уничтожила их. Потом встретила 6-ю германскую кавалерийскую дивизию, которая выдвигалась к передовой. Казаки неожиданным налетом разгромили ее и гнали 20 км. Прогулялись по неприятельским тылам, покрушили обозы, склады, линии связи, железнодорожные станции, и двинулись назад.

Немцы стягивали войска, чтобы окружить дерзкую бригаду и не дать ей вернуться за фронт. Куда там! По пути уссурийцам подвернулись колонны 8-й германской кавдивизии, и их тоже разнесли. Группы казаков гонялись за разбегающимися от них отрядами. Германская 23-я кавбригада с 2 батальонами пехоты, брошенная на перехват, предпочла с ними вообще не связываться. На почтительном расстоянии наблюдала, как уссурийцы переправляются через р. Виндава и уходят к своим. Немецкий офицер записал о казаках: «Должен признаться, я ясно понял, сколь многому могла бы еще поучиться наша кавалерия у этих сынов степей». К июню прорыв в Прибалтике удалось локализовать. За неприятелем осталась длинная прибрежная полоса от Пруссии до Курляндии. Армия Плеве заняла оборону по р. Виндава и притоку Немана Дубиссе. Сплошной фронт дотянулся до Балтики.

36. Горлицкий прорыв

Фалькенгайн и Конрад, в отличие от Гинденбурга и Людендорфа, сперва вообще не ставили перед собой глобальных задач. Планируя удар в Галиции, они намечали лишь прорвать фронт у местечка Горлице, заставить русских отступить от Карпат и предотвратить вторжение в Венгрию. Но готовилась операция тщательно, а вместе с тем скрытно и очень быстро, чтобы наше командование не успело обнаружить опасность и отреагировать. Эшелоны направлялись к станциям выгрузки кружными путями, а на участке прорыва усиленно велась разведка, офицеры изучали передний край. Здесь создавалась новая 11-я армия Макензена из 3 отборных германских корпусов, в том числе Гвардейского, и 6-го австрийского, тоже лучшего, он состоял из венгров. Кроме того, Макензену подчинили 10-й германский корпус и 4-ю австрийскую армию. Группировка насчитывала 357,4 тыс. штыков и сабель, 1272 легких и 334 тяжелых орудий, 660 пулеметов и 96 минометов. Завезли больше миллиона снарядов. Остальным армиям, действовавшим против Юго-Западного фронта, 1-й, 3-й, 2-й и Южной (все смешанные, австро-германские), предписывалось сковывать русских на своих направлениях, а если они начнут отходить — атаковать и преследовать.

На пути у Макензена стояла 3-я армия Радко-Дмитриева — 219 тыс. бойцов, 675 легких и 4 тяжелых орудия, 600 пулеметов. Но для прорыва выбрали участок в 35 км, сконцентрировали тут побольше войск, и достигли превосходства по живой силе и пулеметам в 2,5 раза, а по артиллерии в 6 раз. Впрочем, это только по количеству стволов, а по силе огня — и считать не приходится. 3-я армия израсходовала боеприпасы в прошлых боях, в ней был даже установлен лимит: по 10 выстрелов в день на батарею, по 25 патронов на винтовку. Подготовку к удару все-таки обнаружили. С 25 апреля Радко-Дмитриев слал в штаб фронта тревожные доклады. Но он уже заслужил репутацию нытика. Постоянно считал положение своей армии самым тяжелым, требовал подкреплений. На этот раз его поддержал и Брусилов, доносил о накоплении врагов.

Очевидно, Алексеев озаботился бы этими сигналами. Однако новый начальник штаба фронта Драгомиров качествами своего предшественника не обладал. Вместе с главнокомандующим Ивановым они рассудили, что немцы всегда наносят главные удары по флангам. Значит, и теперь следует ожидать наступления на юге, на участке 9-й армии. Как раз там Южная армия Линзингена пробовала прорваться в прошлый раз. А против 3-й противник готовит лишь демонстрацию, хочет обмануть. Но и сам Радко-Дмитриев, получая информацию об опасности, ограничился одними докладами наверх. Не предпринял ничего теми силами, которые у него имелись. Не эвакуировал тылы, не усилил оборону, не подготовил запасных рубежей. Позиции армии состояли лишь из 3 линий окопов на расстоянии 2–5 км друг от друга. Блиндажей было мало, проволочные заграждения стояли перед первой линией и кое-где перед второй. Занимали окопы солдаты 10-го и 9-го корпусов, резерв из пехотной и кавалерийской дивизий находился далеко в тылу.

А 1 мая в совершенно необычное время, в 21 час, на русских обрушился ливень снарядов. Немцы предусмотрели несколько режимов артподготовки. Ночью их батареи периодически делали паузы — саперы резали проволоку. С рассветом снова шквальный огонь. В 9.00 пушки замолчали и ударили минометы, накрывая окопы навесным огнем. Потом пушки ударили наискосок, вдоль позиций, а в 10.00 перенесли огонь в глубину. Поднялась пехота. Германское командование полагало, что ей уже делать будет нечего, пойдет триумфальным маршем — на каждый метр фронта выпустили 5 снарядов. Но все расчеты сразу пошли насмарку. Русская оборона ожила!

Пулеметы косили неприятельские цепи. Немцев и венгров заставили залечь. Мало того, им еще и пришлось отбивать яростные контратаки наших солдат. Инструкции Макензена требовали быстрого безостановочного рывка. Вместо этого устраивали вторую, третью артподготовку, снова шли на штурм. А войск на участок прорыва собрали много, пускали их в густых цепях, и землю трупами устилали тоже густо. Германская артиллерия начала приспосабливаться, сосредотачивала массированный огонь на отдельных пулеметах, группах пехоты. Выделили орудия, чтобы продвигались вперед за атакующими. За день враг овладел лишь первой линией окопов. Но 3 мая столь же упорный бой разгорелся на второй линии, 4 мая на третьей. И только к вечеру 5 мая 3 неприятельских корпуса, навалившись на 10-й русский, проломили его оборону и вышли к р. Вислока.

Врага задержали на четверо суток… Увы, они остались не использованными. Ведь в это же время, 2 мая, немцы нанесли удары по всему фронту — против 4-й, 2-й, 1-й русских армий, атаковали 10-ю, ворвались в Прибалтику. Внимание Ставки оказалось отвлечено, а Иванов и Драгомиров ничуть не обеспокоились. Именно тот факт, что корпуса 3-й армии стойко держатся, подтверждал их вывод: у противника на этом участке сил немного, проводится только демонстрация. В те самые дни, когда немцы и австрийцы пробивались на северном крыле фронта, на юге 9-я и 11-я русские армии были брошены в наступление! В штабе фронта были уверены, что они наступают на главную вражескую группировку, которая сосредотачивается в Буковине.

Спохватились лишь после того, как войска Радко-Дмитриева были отброшены за Вислоку. Начали перебрасывать к нему резервы, 3-й Кавказский корпус и кавалерию. Забрали у Брусилова и передали в состав 3-й армии 24-й и 21-й корпуса. Приказали контратаковать и выправить положение. Но Радко-Дмитриев растерялся. Даже собственные резервы он направил в бой, когда неприятель преодолел его позиции. Было уже поздно. Остатки 9-го и 10-го корпусов, принявших основной удар, больше не представляли реальной силы, отступали в полном беспорядке перемешавшимися батальонами и ротами. Немцы хлынули в прорыв и расширяли его, громили отходящих русских.

А вместо того, чтобы собрать прибывающие соединения в кулак и нацелить во фланг продвигающемуся неприятелю, командование армии и фронта бросало их в лобовые контратаки по частям, по мере того, как они подходили. Совершив форсированный марш, появился гвардейский кавалерийский корпус Хана Нахичеванского. На глазах отступающих войск он под бешеным огнем ринулся в конную атаку. Сам вид несущейся на врага массы всадников настолько воодушевил пехотинцев, что они повернули, поднимались с земли даже раненые. Вместе с конницей побежали на немцев и отбросили их к Вислоке. Но противник углублялся на соседних участках, обтекал, и успех свелся к нулю. Точно так же поодиночке выдвигались навстречу германцам дивизии 3-го Кавказского корпуса, шли в штыковые, задерживали врага. А немцы по очереди давили их таранными ударами.

Радко-Дмитриев молил о разрешении уходить за Сан. Верховный Главнокомандующий категорически запретил. Ведь тогда пришлось бы отводить назад и соседние армии, 4-ю, только что одержавшую блестящую победу, 8-ю, удерживающую карпатские перевалы. А по донесениям штаба Юго-Западного фронта, в 3-й армии войск теперь было предостаточно. Но Радко-Дмитриев уже утратил управление ими. Да еще и усугубил положение. Начал разъезжать на машине по дорогам или рассылать через адъютантов приказы тем, кого удалось найти — командирам полков, бригад, минуя их непосредственных начальников. А эти начальники отдавали другие приказы и безуспешно искали командарма. Пошла полная неразбериха, армия превратилась в сборные отряды, а где и толпы. Одни старались выбраться на восток, другие сдавались.

Горлицкий прорыв и его развитие

Но и командование противника проявило себя далеко не лучшим образом. Возможность добить 3-ю армию оно упустило. О каком-либо маневрировании даже не вспоминало. Гнало свои части на лобовые штурмы, и они несли очень ощутимый урон. Там, где немцы и австрийцы встречали сопротивление, они останавливались, пятились — хотя нашим воинам порой приходилось отбиваться только штыками. Неприятель подтягивал артиллерию, засыпал героев снарядами и лишь после этого снова атаковал. Наступление развивалось крайне медленно, русским позволяли беспрепятственно отходить на следующие рубежи. Однако к 11 мая беда коснулась уже всего Юго-Западного фронта. Прорыв углубился, противник обходил фланги 4-й армии Эверта, оборонявшейся севернее, и 8-й Брусилова, действовавшей южнее. Ставка дала команду на общий отход. Войска Эверта отводились на 50 км назад, к Ново-Мясту и Сандомиру, Радко-Дмитриева и Брусилова — на линию р. Сан, 11-я армия Щербачева на Стрый, 9-я Лечицкого к Днестру.

При этом попала в тяжелое положение 48-я дивизия Корнилова, одна из лучших. Она сражалась в горах на Дуклинском перевале. Когда 24-й корпус передали в 3-ю армию, оставалась там же, стойко отразила все атаки. А в хаосе отступления приказ об отходе ей прислали с запозданием. По равнине продвигались 2 германские дивизии и перекрыли выходы из гор. А через перевал следом за полками Корнилова уже выступили австрийские части. При 48-й дивизии находился санитарный отряд Николая Родзянко, сына председателя Думы. Персонал работал тут долго, успел изучить места, и Родзянко предложил Корнилову выйти из кольца окольными тропами. Но его войска отстали, растянулись на 20 км, и начдив не мог бросить их. Вернулся со штабом к полкам, а санитарному отряду приказал уходить.

Родзянко сумел вывезти к своим всех раненных, тыловые подразделения и часть обозов дивизии, был за это награжден орденом Св. Владимира с мечами. А неприятели обнаружили маневр санитаров, перерезали последние тропы. Корнилов организовал прорыв и сам прикрывал его с горстью храбрецов. Большинство его подчиненных пробились, вынесли знамена дивизии и ее полков. Но почти весь отряд прикрытия полег в неравном бою, Корнилов был ранен осколком. Он и офицеры его штаба, отстреливаясь, вырвались чуть ли не из рук врага и скрылись в горах. Несколько дней прятались, лесами пробирались к своим. Изголодавшись, вышли к селению за продуктами, и австрийцы захватили их в плен.

С 8-й армией противник пытался проделать то же самое, что с 48-й дивизией. На перевалах австрийцы наседали атаками, чтобы задержать русских в горах, пока Макензен не зайдет им в тыл. Но Брусилов оказался предусмотрительнее Радко-Дмитриева. Еще в начале сражения он отправил на восток лазареты, обозы. А отойти приказал скрытно. Солдаты до последнего момента вели работы по усилению обороны. В окопах остались подвижные команды с пулеметами, какое-то время вели огонь, остальные войска ночью снялись с позиций. Заранее были намечены пути движения, шли быстро и оторвались от врага, благополучно выбрались из ловушки.

А на левом фланге фронта по прежнему приказу Иванова 11-я и 9-я армии наступали, одерживали победы. Теснили Южную армию Линзингена, атаковали перевалы Лесистых Карпат, начали штурм крепости Черновицы. Австрийцы остановили русских огнем крепостной артиллерии, но Щербачев и Лечицкий не понимали, зачем же отходить, бросать занятую территорию? Брусилову пришлось созваниваться со Щербачевым и объяснять — если его войска замешкаются, им уже не дадут спуститься с перевалов. Да и спуститься-то было не просто. Корпуса 11-й армии втянулись на узкие горные дороги, им требовалось время, чтобы выбраться назад. Между тем, противник обнаружил, что 8-я армия отступила. Через оставленные перевалы на равнину выходили 2-я и 3-я австрийские армии, поворачивали на юг, нацеливаясь запереть в Карпатах армию Щербачева.

На стыке армий действовала 4-я Железная дивизия Деникина с двумя приданными полками. Она прикрыла отход соседей, приняла удар на себя. Отбивала атаку за атакой, враг подводил все войск, все больше артиллерии, поливал обороняющийся отряд снарядами. Задачу выполнили, 11-я армия успела проскочить. Но Железная дивизия понесла жестокие потери, приданный ей Архангелогородский полк был зажат в полукольцо и погиб почти полностью.

К 13 мая остатки 3-й армии заняли позиции на р. Сан к северу от Перемышля, 8-я армия к югу. Радко-Дмитриев был смещен, вместо него назначили командира 12-го корпуса генерала Леша (корпус принял Каледин). Оборону на Сане поручили Брусилову, ему подчинили и 3-ю армию. А Фалькенгайн как раз в это время собирался прекратить операцию! Поставленную цель достигли, русских от Карпат прогнали. Но Макензен и его начальник штаба фон Сект кое-как уговорили ставку продолжить наступление. Доказывали, что надо пользоваться моментом, пока Юго-Западный фронт разгромлен и не получил подкреплений.

Ставка согласилась с их доводами, и Макензен перегруппировал свой ударный кулак к г. Ярослав. Подступы к нему прикрывал 24-й корпус, а в нем осталась одна поредевшая 49-я дивизия. На него двинулись лавины немцев, отбросили за Сан и взяли город. Германский гвардейский корпус 17 мая форсировал реку и захватил плацдарм, вклинился между 24-м и 3-м Кавказским корпусами. Возобновились атаки и на других участках. А тот небольшой запас снарядов, который Брусилов сумел сохранить в своей армии, тоже иссяк.

Деникин писал о битве под Перемышлем: «11 дней жестокого боя 4-й Железной дивизии… 11 дней страшного гула немецкой артиллерии, буквально срывающей целые ряды окопов вместе с защитниками их… И молчание моих батарей… Мы почти не отвечали — нечем. Даже патронов на ружья было выдано самое ограниченное количество. Полки, истощенные до последней степени, отбивали одну атаку за другой — штыками или стрельбой в упор; лилась кровь, ряды редели, росли могильные холмы… Когда после трехдневного молчания нашей единственной 6-дюймовой батареи ей подвезли 50 снарядов, об этом сообщено было по телефону немедленно всем полкам, всем ротам; и все стрелки вздохнули с радостью и облегчением». «В первый и единственный раз я видел храбрейшего из храбрейших Маркова в состоянии, близком к отчаянию». Марков выводил из шквала огня остатки 13-го полка, а рядом шел командир 14-го. Осколком снаряда ему снесло голову. Туловище, из которого хлестала кровь, стояло еще несколько мгновений. А Марков, залитый кровью соседа, зашагал дальше…

Несмотря ни на какие трудности, на всех участках 8-й армии вражеские атаки были отражены. Ставка подкрепила ее, прислала из своего резерва 5-й Кавказский корпус. А на южном фланге фронта германо-австрийская группировка пыталась преследовать 9-ю и 11-ю армии, прорваться через Днестр. Но они нанесли встречный контрудар, разбили неприятеля и обратили в бегство. Однако севернее Перемышля враг продолжал теснить повыбитую 3-ю армию, занял несколько плацдармов за Саном. Выправить положение контратаками не удавалось, немцы соединили плацдармы, в их руках оказалось 70 км берега. Макензен сделал передышку, переправляя сюда дополнительные силы, и 24 мая сражение закипело снова.

От Перемышля на восток вела единственная железная дорога. Противник нацелился с севера и с юга выйти к станции Мостиска, перерезать магистраль и окружить крепость вместе с гарнизоном, расквитаться за мартовское поражение. Впрочем, крепости уже не существовало. Форты разоружили, орудия и запасы вывезли. В Перемышле оставалась небольшая часть артиллерии и 3 тыс. ополченцев для охранной службы. Но ведь его взятие праздновали с таким торжеством! Сдать город — ох как порадуется пропаганда врага, поднимется дух его войск. Подорвется престиж русских перед союзниками, взвоет своя «общественность».

Военные вопросы мешались с политическими, и комендант Перемышля Делевич получал указания то грузить оставшуюся артиллерию в поезда, то вернуть на позиции. В конце концов, он взмолился, чтобы не изматывали солдат погрузками и разгрузками, дали четкий приказ, защищаться или эвакуироваться? О том же запрашивал Брусилов. Но штаб фронта отвечал весьма уклончиво — то «смотреть на Перемышль только как на участок фронта, а не на крепость», то «удерживать, но не защищать во что бы ни стало». Командарм стал действовать по собственному усмотрению. С юга противнику так и не удалось переправиться через Сан. Но с севера немцы расширяли плацдарм, приближались к железной дороге. Брусилов отправил сюда большую часть гарнизона из города.

К нему вдруг прислали подмогу, целых два корпуса, 2-й Кавказский и 23-й, их Ставка только что перебросила с Северо-Западного фронта. Но Иванов и Драгомиров сами спланировали операцию — приказали 8-й армии свежими соединениями нанести контрудар на Любачув. Брусилов возражал, что это неразумно: ему давали направление на вершину выступа германского плацдарма, а правильнее было бить с фланга, под основание. Нет, штаб фронта настоял на собственном плане. Корпуса пошли в лобовую атаку на неприятельские позиции, их встретил огонь множества артиллерии и пулеметов. Русские цепи повыбили, прижали к земле, продвинуться они не смогли ни на шаг.

А из Перемышля ушли мало-мальски боеспособные части, осталось несколько рот необученных ополченцев с запасниками-прапорщиками вместо командиров. Переполошились, считали себя уже окруженными, брошенными на произвол судьбы. Немцы переплывали через Сан, стали резать проволоку у прибрежных фортов. Обезумевшие от страха солдаты не только не мешали им, а даже не позволяли стрелять своей артиллерии, чтобы не вызвать ответный огонь. Подразделения неприятеля начали просачиваться в город, и в ночь на 3 июня Брусилов приказал оставить его. В крепости бросили лишь 4 орудия со снятыми замками. Загромыхали взрывы, наши саперы взорвали самые сильные форты. Врагу достались развалины.

Но резонанс и впрямь был колоссальный. Российская «общественность» возмущалась и хваталась за головы, союзники укоризненно «сочувствовали», немецкие и австрийские газеты трубили о беспримерной победе. Хотя Брусилов в тот момент считал, что избавился от тяжелой и ненужной обузы. Фронт сокращался на 30 км, войск у командующего армией теперь было достаточно, и он рассчитывал наконец-то остановить противника. Не тут-то было. Иванов и его штаб ударились в панику. Докладывали в Ставку, что кампания проиграна, немцы вот-вот ворвутся на Украину и надо укреплять… Киев. Да и вообще Россия должна «прекратить всякую военную активность до восстановления своих сил».

Они по-прежнему были убеждены, что какая-то другая неприятельская группировка собирается в горах на южном фланге, ждали оттуда нового, еще «более главного» удара. Дескать, с юга немцы и австрийцы будут окружать весь фронт. У Брусилова начали отбирать войска. Указали, что Перемышль пал, значит, его направление становится второстепенным. 5-й Кавказский корпус передавался в 3-ю армии, 21-й выводился во фронтовой резерв. А 2-й Кавказский и 23-й перебрасывали в 9-ю для отражения мифического прорыва на юге. Брусилов протестовал, что ослаблять его армию нельзя, иначе будет потерян не только Перемышль, но и Львов. Но ему категорически подтвердили — выполнять приказ.

Макензен даже надеяться не мог, что ему обломится такая удача. С русского фронта снимались 3 корпуса! Между 8-й и 3-й армиями возникал разрыв, и закрыть его было нечем, кроме кавалерии. Сюда немедленно двинулись крупные австро-германские силы. За несколько дней они углубились на 20–30 км, взяли г. Немиров, обошли правый фланг Брусилова и левый — Леша. Наши войска снова вынуждены были отступать, выбираться из обозначившихся мешков. Старались хотя бы задержать врага. То там, то здесь разгорались неравные бои. Под Рава-Русской врага отбросил лихой атакой Одесский уланский полк, под Львовом Стародубский драгунский. 11-й и 12-й полки донских казаков не только сшибли немцев и австрийцев, но и захватили их батареи.

Но вокруг Львова сжимались тиски трех армий — с севера теснил Макензен, с запада 3-я австрийская, с юга выходила 2-я австрийская. Из города началась эвакуация тыловых учреждений. А 22 июня неприятель перерезал железные дороги на Варшаву и Миколаев, оставались свободными лишь магистрали на Дубно и Галич. Наши войска получили приказ оставить Львов. Вину за его сдачу Иванов попытался свалить на Брусилова. Тот вспылил, отбил Верховному Главнокомандующему телеграмму с просьбой об отставке. Великий князь Николай Николаевич взял его под защиту, выразил благодарность за действия в боях.

В Ставке уже понимали, что Иванов оказался совершенно не на месте. Справлялся лишь до тех пор, пока рядом был Алексеев. Но… Иванов когда-то был воспитателем юного Николая II, крестным царевича, имел солидные связи при дворе. Его почему-то любила и «общественность», и его оставили на своем посту. У него только изъяли из подчинения две армии, 3-ю и 4-ю, передали их в состав Северо-Западного фронта. А с должности сняли начальника штаба Драгомирова, вернули командовать корпусом. Но забирать на освободившееся место кого-нибудь из талантливых командующих армиями тоже не хотелось, и начальником штаба фронта неизвестным образом сумел стать генерал Саввич. Он военного опыта совсем не имел, раньше служил в жандармском корпусе, зато был энергичным, решительным, и сочли — справится, сумеет взбодрить раскисшего Иванова.

Ситуация оставалась крайне тяжелой. Отступление, шквалы вражеского огня, отсутствие боеприпасов, подрывали дух солдат. Они паниковали, заражались слухами об обходах. В некоторых подразделениях обессилевшие и ошалевшие люди впадали в полную прострацию, шли сдаваться. В других уже при начале артобстрела бросали позиции и катились прочь. А к снарядному голоду добавилась еще и беда с винтовками. Пока наступали, подбирали трехлинейки убитых и раненых, захватывали трофейные. Теперь этого не было. Если у кого-то винтовка сломалась или потерялась в бегстве, заменить ее стало нечем. На фронт прибывали маршевые пополнения, тоже с голыми руками. При полках росли команды безоружных солдат. Они околачивались при обозах, становились разносчиками слухов и паники. Но те части, где сохранилось толковое руководство, продолжали драться героями.

Когда 8-я армия отошла к Бугу, Брусилов приказал 12-му корпусу Каледина нанести короткий контрудар. Немцы уже разохотились, что разгромленных русских остается только гнать и брать в плен. Двигались даже без разведки и охранения. Они жестоко поплатились. Дивизии Каледина расшвыряли и уничтожили их авангарды. Остальные соединения 8-й армии без помех переправились через реку, принялись укреплять позиции. Макензен опомнился, собрал побольше сил. Немцы обрушились как раз на 12-й корпус, измотанный и понесший потери в контратаках. Откинули с берега, форсировали Буг, заняли плацдарм. Каледин докладывал — одна из дивизий «сломалась». При малейшем натиске бросает окопы, а начдив издергался, пал духом и не может справиться с подчиненными. Брусилов резервов не имел. Единственное, что он мог сделать, сразу сместил растерявшегося командира. Послал вместо него своего начальника артиллерии генерала Ханжина (позже, в гражданскую, командовал армией у Колчака). Ханжин сотворил, казалось, невозможное. Подъехал к бегущим солдатам, остановил их, собрал вокруг себя и сам повел в штыковую. Немцев разбили и погнали вспять.

А Брусилов издал приказ, очень похожий на те, какие будет издавать Сталин в 1941 и 1942 гг. Писал, что фронт приблизился к границам России, отступать дальше — значит пустить противника на родную землю. «Пора остановиться и посчитаться наконец с врагом как следует, совершенно забыв жалкие слова о могуществе неприятельской артиллерии, превосходстве сил, неутомимости, непобедимости и тому подобном, а потому приказываю: для малодушных, оставляющих строй или сдающихся в плен, не должно быть пощады; по сдающимся должен быть направлен и ружейный, и пулеметный огонь, хотя бы даже и с прекращением огня по неприятелю, на отходящих или бегущих действовать таким же способом…»

Что ж, это была суровая, но необходимая мера в условиях любой войны. Покарать или напугать карой десятки и сотни деморализованных, чтобы не погибли десятки тысяч. И помогло, приказ подействовал. 8-я армия действительно остановилась, первая на своем фронте. Враг здесь больше не смог продвинуться. Южнее отошли на линию Днестра и его притоков 11-я и 9-я армии. Немцы и австрийцы еще несколько раз пробовали штурмовать позиции то на одном, то на другом направлении. Но напор уже слабел. Очистить австро-венгерские владения они так и не смогли, русские удержали восточные районы.

За 2 месяца непрерывного сражения нашим войскам пришлось оставить территорию от 100 до 300 км. 3-я армия, принявшая первый, самый страшный удар, потеряла 140 тыс. человек убитыми, раненными, пленными. В дивизиях 8-й армии осталось по 3–4 тыс. активных штыков. Но и для противника операция отнюдь не стала «триумфальным маршем». Он потерял не меньше, чем русские. В одной лишь армии Макензена из первоначальных 136 тыс. человек погибло, отправилось в госпитали и в плен 90 тыс., две трети личного состава.

И кто мог предвидеть, что в колоннах измученных солдат шагал по пыли и зною человек, которому через 29 лет довелось рассчитаться за Горлицкий прорыв своим прорывом? Рядовой Павел Рыбалко. Он, как и все, отступал, окапывался, кричал «ура» в рукопашных. Ему еще предстояло стать маршалом бронетанковых войск, командующим 3-й Гвардейской танковой армией, и в один день, 27 июля 1944 г., отбить у немцев Львов и Перемышль.

37. Галлиполи, Ипр, Изонцо

Ко второму акту операции в Дарданеллах союзное командование собирало в Египте британскую и французскую пехотные дивизии, бригады морской пехоты, Австралийско-новозеландский корпус, греческий добровольческий легион, для действий во втором эшелоне — индийские дивизии. Предполагалось захватить десантом форты в Дарданеллах, флот пройдет к Стамбулу и Османская империя капитулирует. Но в Египте у Турции было полно шпионов, о приготовлениях она прекрасно знала. Западный, европейский берег Дарданелл представляет собой узкий и длинный Галлиполийский полуостров (длиной 90 км и шириной от 5 до 18 км). Он тянется параллельно азиатскому берегу, а между ними как раз и зажат пролив. Эти места усиленно укреплялись, здесь сосредотачивались войска под командованием фон Сандерса.

В апреле 81 тыс. солдат погрузилась на корабли, и англофранцузская армада пошла к турецким берегам. Русский Черноморский флот снова бомбардировал укрепления Босфора, старался оттянуть турок на север. А союзная эскадра засыпала снарядами позиции в Дарданеллах, подавила часть неприятельских батарей, и началась высадка. Ее наметили в нескольких местах, чтобы массы пехоты смогли развернуться широким фронтом. Но турки встретили их сильнейшим огнем и штыками. Многие части оказались неподготовленными для десанта и вообще в первый раз были в бою. Пошла неразбериха, все планы спутались.

На азиатском берегу, у Кум-кале, 15-й турецкий корпус под командованием немецкого генерала Вебера отбил десант. Австралийско-новозеландский корпус понес такие потери, что в Австралии до сих пор каждый год 25 апреля поминают погибших в Дарданеллах. А на Галлиполийском полуострове англичане и французы зацепились лишь в двух местах. На самой южной его оконечности и в центральной части — там высадка производилась с запада, со стороны Эгейского моря. Турки перебросили войска с участков, где десанты удалось отразить, и расширить два пятачка союзники не могли, отбивали жестокие контратаки.

Французская дивизия д'Амада была единственным опытным соединением, успела повоевать на родине. С южного плацдарма она стала продвигаться на север вдоль берега, но сама влезла в промежуток между морем и линией укреплений на возвышенностях, ее начали расстреливать с фланга. Французы развернулись, бросились в атаку на эти укрепления, и турки не выдержали, стали отступать. Торжествующие солдаты д'Амада кинулись в погоню, но их накрыли сокрушающие залпы собственной корабельной артиллерии. А турецкие части снова и снова пытались скинуть десанты в море, но и они попадали под залпы флота, откатывались обратно. В этих боях выделился энергичный командир дивизии Мустафа Кемаль (будущий первый президент Турции). Он отразил десантников на своем участке и решил не губить больше аскеров в бесплодных контратаках, приказал рыть окопы для жесткой обороны.

Господствующие высоты остались у турок, плацдармы на низком берегу хорошо простреливались. Французы и англичане тоже зарывались в землю, при этом старались приблизиться к неприятелю, чтобы оказаться в «мертвой зоне» турецкой артиллерии. В некоторых местах позиции противников прижались на 100 м друг к другу. А в Англии и Франции разразился скандал. Две державы могуществом своих армий и флотов не могли одолеть каких-то «жалких» турок! Д'Амада сняли, заменили генералом Гуро. В Лондоне вынудили уйти в отставку первого лорда адмиралтейства Черчилля и морского лорда Фишера.

Смириться с неудачей не желали, это казалось позором. На плацдармы слали все новые силы, повторяли штурмы. Но они вели только к гибели множества солдат. А чем больше войск высаживали на два пятачка, тем легче находили жертвы турецкие пули. Десанты могли вообще истребить, спасало их только то, что у османов стало худо со снарядами. Они были привозными, доставлялись через нейтральную Болгарию. Сперва она склонялась на сторону немцев и пропускала военные грузы. А когда загремели орудия в Дарданеллах, решила, что Турции приходит конец. Чтобы урвать от нее кусочек, вела переговоры с Антантой. Запасы снарядов израсходовали, и турецкая артиллерия замолчала, даже не отвечала на обстрелы. Остатки снарядов берегли для отражения атак.

Немцы помогали союзникам чем могли. Прислали 250 саперов-инструкторов, чтобы научить турок минированию, новейшим приемам фортификации. Прислали 7 подводных лодок. 25 мая субмарина U-21 капитан-лейтенанта Герзинга потопила у Дарданелл британский линейный крейсер «Трайумф», а через два дня линейный крейсер «Маджестик». Англичане запаниковали и увели от Галлиполи большие корабли. Войска на плацдармах лишились своего главного преимущества. Пошла изнурительная позиционная война.

Германские подводники успешно действовали и в Атлантике. Кайзер так и не решился на неограниченную войну, но хватало и «ограниченной», британские транспорты один за другим шли на дно. Несли потери и немцы. Некоторые подводные лодки погибали на минах. Очень эффективным средством против них оказался таран. В то время они не могли долго находиться под водой, должны были всплывать, проветриваться, заряжать аккумуляторы. А на торпедные атаки выходили на малой глубине. Тут-то их и таранили миноносцы, сторожевики, иногда даже рыболовные траулеры. Англичане начали оборудовать и суда-ловушки, замаскированные под невооруженные пароходы. Субмарина без опаски приближалась и получала снаряды.

А 7 мая разыгралась провокация с «Лузитанией». Большой комфортабельный английский лайнер был вооружен, то есть, подходил под статус вспомогательного крейсера. В Нью-Йорке его загрузили снарядами, взрывчаткой, винтовками. Грузили открыто, напоказ германским шпионам. Но на борт приняли и 2 тыс. пассажиров, часть из них — канадские военные. Когда «Лузитания» приближалась к Англии, от других судов по радио были предупреждения — замечены подводные лодки. Тем не менее, лайнер не покинул опасный район, не маневрировал, шел тихим ходом (скорость защищала от субмарин, в подводном положении они двигались медленно).

Подводная лодка U-20 пустила 2 торпеды, в трюме сдетонировала взрывчатка, погибли 1195 пассажиров, в том числе 291 женщина и 94 ребенка. Некоторые специалисты полагают, что причиной трагедии были даже не торпеды, а взрывное устройство на самом судне. Но среди погибших было около 100 граждан США, президент Вильсон поднял колоссальный скандал, требовал вообще осудить подводную войну. Вильгельм перепугался, оправдывался глупо и непоследовательно, отдал приказ вести боевые действия только против военных судов. Таким образом, англичане и американцы обезопасили дальнейшие перевозки, а заодно был создан первый предлог для вступления в войну США. На будущее. Пока американским олигархам было выгоднее сохранять нейтралитет.

Во Франции Жоффр продолжал частные операции. Рассудил — если не получилось срезать Нуайонский выступ, надо взять выступ поменьше, у Вевра. Артподготовка длилась аж 6 дней! Первую германскую траншею перемешали в пух и прах. Французы хлынули густыми цепями, и возле второй траншеи их посекли пулеметами и артиллерией. А германское командование как раз в это время готовило Горлицкий прорыв, снимало из Франции 2 корпуса. Чтобы французы и англичане этим не воспользовались, не полезли, когда будут происходить передвижки войск, их требовалось отвлечь. Решили изобразить видимость наступления у Ипра.

Сюда завезли химическое оружие, 160 тонн хлора. Установили на участке в 6 км 6 тыс. баллонов. Союзное командование еще 13 апреля узнало от перебежчиков о «контейнерах, содержащих удушающий газ», но сочло это выдумкой, а 22 апреля грянул кошмар. Очевидец вспоминал: «Солдаты увидели, что огромное облако зелено-желтого газа поднимается из-под земли и медленно движется по ветру в направлении к ним, что газ стелется по земле, заполняя каждую ямку, каждое углубление, затопляя траншеи и воронки. Сначала удивление, потом ужас и наконец паника охватила войска, когда густые облака дыма окутали всю местность и заставили людей, задыхаясь, биться в агонии. Те, кто мог двигаться, бежали, пытаясь, большей частью напрасно, обогнать облако хлора, которое неумолимо преследовало их».

Газ накрыл французскую Африканскую дивизию, прикрывающую стык британской и бельгийской армий. Отравилось 15 тыс. человек, из них 5 тыс. погибло. Новое оружие вогнало войска в полный шок. Отравленные стали выходить к соседям, у них нервы тоже не выдержали, они побежали целыми полками. Но… и немцы оказались не готовы к такому эффекту. Эксперименты на русском фронте не дали нужных результатов, и германское командование относилось к газам скептически. Под Ипром замышлялась только демонстрация, наступать должен был всего один корпус, ему выдали респираторы (их было мало). Он строго выполнил порученную задачу. Продвинулся на 2–4 км и остановился.

Когда выяснилось, что перед корпусом во фронте дыра, поблизости не оказалось сил, чтобы развить успех. За два дня перебросили соединения с других участков, но канадцы и французы уже закрыли прорыв, атаки были отбиты. А английские ученые очень оперативно выдали рекомендации о мерах самозащиты, их довели до всех солдат: побыстрее уходить с пути газового облака, забираться на высокие места, закрывать нос и рот влажными повязками. К 1 мая немцы подвезли новую партию баллонов с хлором и повторили удар. Но он уже не вызвал прежних последствий. Не было внезапности, повального ужаса, солдаты спасались как могли. Пораженных все равно хватало, но умерло только 90 человек.

После этого как на Западе, так и в России начали разрабатывать средства защиты, собственное химическое оружие. Дело-то было не сложным. Но раньше применение ядов в войне считали недопустимым. А если их использовала одна сторона, по нормам международного права они становились разрешенными для другой. В Германии автор химического оружия Ф. Хабер удостоился высоких наград и почестей, долгое время возглавлял Институт кайзера Вильгельма. Но он был евреем и в годы Второй мировой закончил жизненный путь точно так же, как отравленные им солдаты — в газовой камере.

Между тем, закипели сражения на Востоке, немцы и австрийцы сосредоточили там больше половины своих войск. Жоффр и Френч прикинули, что настал подходящий момент улучшить собственное положение. В четвертый раз попытались срезать Нуайонский выступ. Удары наметили в тех же местах, где уже пробовали раньше, и где противник их ждал, в Шампани и в Артуа возле Арраса. Но участки прорыва взяли пошире, не 1,5, а 10–12 км. Зато и войск собрали гораздо больше, 3 французских и британскую армии. 9 мая, через неделю после Горлицкого прорыва, на флангах Нуайонской дуги масса орудий открыла артподготовку. Долбили 6 суток. Конечно, это было пустой тратой снарядов — после первого дня такой бомбардировки никаких немцев в траншеях быть не могло. Они отошли на вторую позицию, в 5–6 км сзади первой.

В наступление ринулись 10 корпусов пехоты. Стиснулись поплотнее, чтобы попасть в 10–12 километровые промежутки. Но германская артиллерия стала бить их с флангов, ведь артподготовка перепахала только участки прорыва, а места справа и слева от них не трогала. Англичане и французы с огромными потерями продвинулись на 2 км и нарвались на опорные пункты, попали под снаряды тяжелых батарей — фронт стоял тут долго, вся местность была пристреляна по квадратам. Союзники подтягивали артиллерию, устраивали новые артподготовки, штурмовали укрепленные деревни, второй рубеж. А немцы в это же время подводили войска с неатакованных участков и строили третью укрепленную позицию. Но и сами действовали по старинке, зачем-то поднимали соединения в массовые контратаки, и тут-то их колошматили пушки и пулеметы французов и англичан.

Эта тупая месиловка продолжалась целый месяц. В итоге союзники заняли территорию… в 40 кв. км. За ничтожное продвижение заплатили потерями 100 тыс. французов и 20 тыс. англичан. Немцы потеряли 55 тыс. Никакой помощи русским непродуманное и гиблое наступление не оказало, Германия не забрала с Востока ни одного солдата. И только одна из четырех армий участвовавших в сражении, 10-я французская, израсходовала более 2 млн. снарядов. Их вполне хватило бы, чтобы вообще избежать катастрофы на русском фронте…

Осложнилась обстановка и в Сербии. Австрийцы и немцы пока не могли выделить против нее дополнительных сил, но они нашли союзников. Автономная Албания входила в состав Османской империи. Регулярных турецких войск тут не было, но немцы и иттихадисты принялись формировать добровольческие банды. Они полезли на сербские земли, грабили. Сербии пришлось снимать с фронта свои части и отправить их в приграничные районы Албании.

Но в войну собиралась вступить еще одна держава — Италия. Еще с августа 1914 г. она торговалась с обеими сторонами. Немцы очень низко оценивали военную мощь Италии, считали более полезным ее нейтралитет: покупать через нее сырье, продовольствие. Однако итальянцы обнаглели и даже за нейтралитет требовали слишком много — чтобы Австро-Венгрия отдала им Трентино, часть Тироля. Им предлагали взамен французские провинции и колонии. Нет, Рим уперся. Дескать, еще неизвестно, получится ли их урвать у Франции. Пусть австрийцы удовлетворят запросы немедленно.

Российский генштаб и МИД тоже полагали, что Италия будет слабой союзницей и принесет мало пользы. Но Англия и Франция считали по количеству: у итальянцев было 4 армии — почти миллион солдат, на флоте — 14 линкоров. Это ж какая сила! Была и темная, политическая сторона вопроса. В составе Антанты Италия примкнула бы к западным державам. При решении спорных вопросов, при послевоенном разделе мира, России противостояли бы уже не два, а три голоса. Итальянцы вывалили за союз огромный список притязаний. Хотели получить Триест, Истрию, Далмацию, Албанию, турецкие Анталью и Измир, в Африке Эритрею и Сомали. Мало того, пусть английский флот защищает их побережье, а русские отвлекут на себя австрийцев. Лондон и Париж соглашались на все, выделили Италии заем в 50 млн. фунтов и обещали удовлетворить «значительную часть ее требований».

А в Риме уже сочли, что дело будет легким и беспроигрышным. Австрийцев били и русские, и сербы. Значит, они слабый противник. Планировалось быстренько прорвать границу и маршировать прямо на Вену, до нее было не так уж далеко. Ситуация сложилась подходящая, все силы австрийцев завязли в сражении за Галицию. 23 мая Италия объявила войну Австро-Венгрии (но не Германии). Главнокомандующим стал начальник генштаба генерал Кадорна (по итальянским законам король в военные вопросы не вмешивался). Он развернул свои армии в Трентино, Карнийских и Кадорских Альпах. Главный удар нанесли у р. Изонцо — там, где основание итальянского «сапога» захватывает северный берег Адриатики.

Австрийскую границу прикрывали ополченские заслоны. Итальянские колонны отбросили их, форсировали Изонцо и двинулись на восток, в долины рек Сава и Драва. Но австрийцам даже не понадобилось перебрасывать контингенты из Галиции. Они воспользовались тем, что сербы отвлеклись на Албанию, сняли с сербского фронта 5 своих дивизий и 1 германскую. Присоединили отступивших ополченцев, и этого хватило. Итальянцев было втрое больше, но их разбили и прогнали. Кадорна усилил ударную группировку и в июне предпринял второе наступление на Изонцо. На этот раз его войска вообще не смогли продвинуться ни на шаг. Австрийцы и немцы отразили все атаки, итальянцы застряли и начали закрепляться в окопах.

Державам Антанты припекло и в Африке. Немецкая агентура подбила восстать буров. Но Англия за годы владычества над Южной Африкой успела превратить в своих друзей бурскую верхушку, поделилась с ней властью, предоставила самоуправление. Генерал Луис Бота решительно подавил соплеменников, без всякого снисхождения расстреливая их за измену. А потом южноафриканская армия, созданная против мятежников, вместе с английскими отрядами захватила германскую Юго-Западную Африку.

Но судьбы войны решались, конечно же, не в африканских перестрелках. России срочно нужна была помощь. Помощь наступательными операциями, которые оттянули бы на себя часть сил противника, оружием, боеприпасами. Впрочем, речь шла даже не о помощи, а о продаже: британские кредиты оплачивались золотом. Не тут-то было! На все обращения из Петрограда и русской Ставки западные союзники пожимали плечами — отвечали, что ничем помочь не могут. После майского бездарного побоища в Шампани и Артуа они глубокомысленно приходили к выводу: для следующего наступления надо еще больше орудий, еще больше снарядов. Значит, наступать пока нельзя. И русским давать нельзя, самим нужнее.

Перенос германских ударов на Восток рассматривали как удачную передышку. Как раз и появилась возможность ликвидировать свое отставание от Германии, перевооружиться. Хотя раздавались и другие голоса. Лорд Бальфур спрашивал — зачем создавать большую британскую армию, если достаточно вооружить русскую? Уступить материальные средства и сберечь тем самым жизни англичан. Нет, все упиралось в высшую политику. Завершать-то войну должны были сильная английская и сильная французская армии. И русская, по возможности ослабленная. Переговоры о поставках оружия и боеприпасов тянулись месяцами, утопали в «меморандумах», формулировках, копеечных торгах.

России не только не давали оружия, но и не позволяли заказывать его в нейтральных странах. Все крупнейшие оружейные фирмы союзники застолбили для себя. Англичане подняли вопрос — дескать, в закупках военных товаров может получиться хаос. Надо создать общий орган, куда войдут представители разных стран, он и будет распределять: что именно заказывать, для кого, у каких производителей. Эти условия навязали России, а оплата производилась из британских кредитов, приходилось соглашаться. Была образована центральная закупочная комиссия во главе с военным министром Англии Китченером. Уж он-то «централизовал»! Прежние русские заказы, сделанные в Британии, переместились на практически несуществующею канадскую фирму. Следующие заказы размещались в США, но на тех заводах, которые только еще перестраивались на военное производство, могли выдать продукцию лишь в следующем году.

Правда, кое-что соглашались продать. Например, Франция великодушно уступила (за деньги!) 250 тыс. винтовок «гра», однозарядных, лежавших на складах со времен франко-прусской войны. Военный агент Игнатьев купил даже это старье — сгодится тыловым гарнизонам или учебным частям… Но дефицит был таким острым, что пригодилось не для учебных частей. Винтовками «гра» вооружали ополченские дивизии.

В целом же получалось, что Центральные державы — Германия, Австро-Венгрия, Турция, четко поддерживают и выручают друг друга, а в странах Антанты до подобной спайки далековато. На словах все признавали: такое положение надо преодолеть. 7 июля в Шантильи возле Парижа собралась межсоюзническая конференция. Прибыли главнокомандующие или представители государств. Позаседали, подтвердили прописные истины стратегии: нужна координация, одновременные удары на разных фронтах, чтобы враг не бил союзников по очереди. Приняли пункт — страна, которая выдерживает главный натиск, имеет право рассчитывать на помощь «дружественных армий». Русская делегация окрылилась и указала, что ситуация как раз соответствует этому пункту, и нужен решительный удар на Западе. Но Жоффр тут же начал вилять: «Французская армия будет продолжать ряд локализованных действий», да и то когда она подготовится, когда англичане создадут новые дивизии…

Ллойд Джордж писал: «Пока русские армии шли на убой под удары превосходной германской артиллерии и не были в состоянии оказать какое-либо сопротивление из-за недостатка ружей и снарядов, Франция копила снаряды, как будто бы это было золото, и с гордостью указывала на огромные запасы снарядов, готовых к отправке на фронт…». «На каждое предложение относительно вооружения России французские и британские генералы отвечали и в 1914–1915 гг., и в 1916 г., что им нечего дать… Мы предоставили Россию ее собственной судьбе». Впрочем, Ллойд Джордж умолчал об одной «мелочи». Он сам был одним из тех, кто активно рыл яму для нашей страны.

38. Геноцид в действии

Факты резни христиан в Турции, открывшиеся в ходе русского наступления, министерство иностранных дел довело до правительств Англии и Франции. По настоянию России 24 мая была принята совместная декларация трех держав. Злодеяния квалифицировались как «преступления против человечества и цивилизации», возлагалась персональная ответственность на членов младотурецкого правительства и местных представителей власти, причастных к зверствам. Но иттихадисты использовали декларацию как очередной предлог для репрессий — враги Турции заступаются за христиан. Значит, и христиане враги. Впрочем, предлогами пользовались любыми. Восстание в Ване — вот оно, доказательство измены. А в Стамбуле никаких восстаний не было, но объявили, будто армяне тайно изготовляли английские и французские флаги, хотели приветствовать флот Антанты.

Тем временем программа геноцида разворачивалась по намеченному графику, и самые масштабные ужасы еще только начинались. После Киликии на очереди была Восточная Турция, где как раз и проживало большинство армян. В 20-х числах мая сюда поступил приказ Талаата о начале депортации. Для непонятливых министр внутренних дел открытым текстом разъяснял: «Цель депортации — уничтожение». А Энвер 27 мая направил военным властям телеграмму: «Всех подданных Османской империи армян старше 5 лет выселить из городов и уничтожить… всех служащих в армии армян изолировать от воинских частей и расстрелять». Соратникам по партии он говорил: «Я не намерен дальше терпеть христиан в Турции».

В материалах процесса над младотурками, состоявшегося в 1919 г., в донесениях дипломатов и консулов, воспоминаниях очевидцев, сохранилось немало свидетельств о том, как выполнялись эти приказы. Начали с солдат. В строевых частях, где еще служили христиане, их теперь тоже отправляли в рабочие батальоны. Они трудились в качестве вьючного скота, на дорожном строительстве. Кормили их отбросами, подвергали телесным наказаниям. А с мая приступили к уничтожению. В Харпуте находилось 4 тыс. армянских солдат. Их разделили, 2 тыс. отправили «в Алеппо», якобы строить дороги. В горах их ждали заставы с пулеметами, построили у края пропасти и перебили. Оставшиеся в казармах что-то заподозрили, волновались. Но власти послали к ним немецкого миссионера Эймана, он уговорил солдат повиноваться, и их повели «в Диарбекир» — в ту же самую пропасть.

Хотя чаще старались не допустить большого скопления солдат. Их разбивали по подразделениям, по участкам строящихся дорог. Под страхом порки требовали завершить работу к определенному сроку, а потом отводили в уединенное место, где дежурила расстрельная команда. Раненным проламывали головы камнями. Когда партии жертв были небольшими, и палачи не боялись сопротивления, обходились без стрельбы. Резали, забивали дубинами. Издевались, отрубая руки и ноги, отрезая уши, носы.

А гражданское христианское население начали готовить к депортации. По правительственному декрету изгнанникам запрещалось пользоваться какими-либо перевозочными средствами. С собой дозволялось брать лишь то, что можно унести. Остальное имущество поступало в казну. Но начальники на местах увидели возможность крепко погреть руки. В Эрзеруме, Трапезунде, Сивасе, Битлисе, Диарбекире разрешили продать свое состояние, однако на это давалось лишь 5–10 дней. Разумеется, продавать приходилось за копейки — зато дома, сады, скот становились уже собственностью перекупщиков. А они были в доле с начальством.

Несмотря на призывы в армию, среди армян по разным причинам оставалось немало молодых и дееспособных мужчин. Перед депортацией их предписывалось отделять. В Эрзеруме их стали арестовывать и убивать в городской тюрьме. В Харпуте еще и издевались — окровавленную одежду мужчин подбрасывали на пороги их близких. Женщины в ужасе бросились за заступничеством к миссионеру Эйману, тому самому, который уговаривал солдат. Но он их и слушать не захотел, объявил: «Не верю вашим словам». Правда, за крупные взятки власти соглашались не трогать мужчин, пусть идут в ссылку вместе с семьями. За мзду продавали право пользоваться повозками и другие поблажки. В Эрзинджане префект полиции Мемдух-бей так обобрал обреченных, что разбогател на 1,4 млн. франков. Поделился с кем нужно и вскоре стал губернатором Кастамону.

Но далеко не все турки поддержали политику уничтожения христиан. Даже губернаторы Эрзерума, Смирны, Багдада, Кютахии, Алеппо, Ангоры, Аданы, пытались протестовать, отказывались организовывать массовое истребление. Противниками геноцида стали десятки чиновников более низких рангов — мутесарифов, каймакамов. В основном, это были люди, начинавшие службу еще в султанской администрации. Любви к армянам они отнюдь не питали, не и в чудовищных акциях участвовать не желали. Всех их немедленно смещали с постов, многих отдали под суд и казнили за «измену».

Значительная часть мусульманского духовенства тоже не разделяла взглядов иттихадистов. Известны случаи, когда муллы, рискуя жизнью, прятали армян. В Муше влиятельный имам Авис Кадыр, которого считали фанатиком и ярым сторонником «джихада» выступил с протестом — доказывал, что «священная война» это вовсе не истребление женщин и детей. А в мечетях муллы рассуждали, что приказ о геноциде наверняка пришел из Германии. Не верили, что его могли породить мусульмане. Да и рядовые крестьяне, горожане нередко старались помочь, укрывали соседей и знакомых. Если это раскрывалось, их самих отправляли на смерть.

Однако нашлось и достаточное число таких, кто был не против кровавой «работы». Уголовники, милиция, шпана. Теперь они получили полную свободу вытворять все что хочется. Правительство поощряло их, вовлекало новых соучастников. Ты беден? В чем проблема! Все что награбишь — твое. Заглядываешься на женщин? Вон их сколько в твоем полном распоряжении! Твой брат погиб на фронте? Возьми нож и отомсти! Разжигались худшие инстинкты. А жестокость и садизм заразны. Когда внешние тормоза сняты, а внутренние барьеры ломаются, человек перестает быть человеком…

Иногда депортация была чисто условным обозначением. В Битлис отступил из Вана Джевдет-бей со своими отрядами, и отсюда армян никуда вести не стали, истребляли на месте. К Битлису как раз шла 36-я турецкая дивизия, и военный врач описал в дневнике: неподалеку от города он «увидел группу недавно зарезанных мужчин и возле них — трех женщин, совершенно голых, повешенных за ноги. Около одной из женщин ползал годовалый ребенок и тянулся ручонками к матери, а мать с налитым кровью лицом, еще живая, протягивала руки к ребенку, но они не могли дотянуться друг до друга. Немного подальше лежали три окровавленных женских трупа, и младенец, облитый материнской кровью, копошился на груди одной из них… У самого Битлиса, на пустынной равнине, сидело до 2 тыс. армян, окруженных стражей: они ждали своей очереди, так как перебить всех сразу силы местной полиции не могли».

Банды Джевдета обыскивали город. Убивали в домах, на улицах. Особым мучениям подвергали девушек, которых только что изнасиловали. Кромсали груди, вспарывали животы, насыпая туда песок, некоторых привязывали к вертелу над костром и «поджаривали, как поросенка». Джевдет договорился с командованием прибывшей дивизии, чтобы она помогла в прочесывании. Но солдаты оказались более снисходительными, чем местные палачи. Когда находили армян и получали деньги, не трогали их. Об этом узнали, оцепили войсками армянские кварталы и подожгли. Тех, кто выскакивал из пламени, поднимали на штыки. Потом стали приводить жителей окрестных сел. Их набивали впритирку в саманные сараи, закладывали двери соломой и зажигали, люди задыхались от дыма.

18-тысячное население Битлиса и его округи было уничтожено. Под Мардином так же, без всяких переселений, истребили проживавших там айсоров и халдеев. В прочих районах депортация началась, но для значительной части армян она стала лишь дорогой к месту казни. Жуткую славу приобрело ущелье Кемах-Богаз недалеко от Эрзинджана. Здесь сходятся дороги из разных городов, Евфрат бурно несется в теснине между скал, а через реку переброшен высокий Хотурский мост. Условия нашли удобными, командование 3-й армии прислало сюда палачей, 86-ю кавалерийскую бригаду. В Кемах погнали население г. Байбурта, тысячные колонны из Эрзинджана, Эрзерума, Дерджана, Карина.

О том, что там творилось, рассказали жившие рядом медсестры Красного Креста норвежка Бодил и швейцарка Алемон, несколько чудом спасшихся армянок, докладывал американский консул в Эрзеруме. Жандармы не скрывали от подконвойных, что ведут их на убой. Заметив иностранцев, женщины в отчаянии кричали: «Пощадите нас, мы станем мусульманами, немцами или тем, чем вы желаете… Нас ведут в Кемах-Богаз, чтобы перерезать нам горло». Дойдя до места, первым делом отбирали маленьких детей и приканчивали штыками. Всем остальным, подросткам, женщинам, мужчинам, приказывали раздеться донага. Отсчитывали по сотням, выводили на мост и расстреливали, тела скидывали вниз. А толпы раздетых людей, парализованных ужасом, стояли и ждали, когда придет их очередь. Конвоирам надоедало торчать на солнцепеке, и они начинали убивать прямо на дороге.

Распоряжались казнями высокие чины из штаба 3-й армии, приезжали депутаты парламента — показать усердие, не пропустить столь острое удовольствие. Если приводили небольшое количество жертв, с ними расправлялись холодным оружием, забавлялись истязаниями. Если приводили слишком много, процесс буксовал, и людей сбрасывали со скал живыми. Убийцы перевозбуждались от крови, от массы голых тел. Выхватывали из этой массы женщин помоложе или первых попавшихся, тут же, при всех, удовлетворяли похоть и пихали на расстрел или резали сами. Это стало чем-то вроде спорта, количеством испробованных женщин хвастались друг перед другом, даже перед медсестрами Красного Креста.

В Кемах-Богаз погибло 20–25 тыс. человек. Владелец каравана Кербалай Али-Мемед рассказывал, как потом выглядело ущелье: «Когда я подъехал к Хотурскому мосту, перед глазами моими предстало потрясающее зрелище. Несметное количество человеческих трупов заполнило 12 пролетов большого моста, запрудив реку так, что она изменила течение и бежала мимо моста. Ужасно было смотреть; я долго стоял со своим караваном, пока эти трупы проплыли, и я смог пройти через мост. Но от моста до Джиниса вся дорога была завалена трупами стариков, женщин и детей, которые уже разложились, вздулись и смердили. Такое ужасное стояло зловоние, что пройти нельзя было по дороге; два мои погонщика верблюдов от этого зловония заболели и умерли».

Пункты бойни меньшего масштаба действовали в Мамахатуне и Ичоле. Несколько тысяч женщин и детей из Эрзерумской провинции привели в окрестности Харпута и оставили на голой равнине без еды и воды. Через несколько дней все вымерли. Власти ограничились тем, что посылали туда команды для погребения во избежание эпидемий. А из самого Харпута людей отводили партиями к озеру Гельджик, расстреливали или топили. Руководитель губернского комитета «Иттихада» лично возглавлял акции и состязался с подчиненными, сколькими армянками они овладели перед убийством. Бахвалился перед американцем А. Маккензи, что на его счету 72 девушки.

В г. Хнысе власти обращались с армянами вроде бы гуманно. Мужчин не отделяли, дозволили брать с собой любое имущество, нагружать повозки. Жителей Хныса и 27 сел собрали и велели идти в г. Баскан. Они втянулись в горы. Дорога суживалась у моста, и тут их поджидали банды местных добровольцев. Сначала отбирали ценные вещи, затем потребовали снимать всю одежду. Кто-то растерялся, кто-то спешил показать послушание. Но тех, кто быстрее исполнил приказ, сразу стали убивать. Здесь орудовали не организованные палачи, а «любители». Одни старались нахапать побольше барахла, другие набрасывались на женщин, третьи увлекались мучительством. В суматохе часть армян разбежалась. Некоторые спаслись. А три сотни женщин прятались по кустам, когда бойня кончилась, заспорили, куда деваться? Пошли туда, куда было назначено, в Баскан. Там удивились их дисциплине и утопили в оз. Амарак. Вскоре приехал немецкий офицер из Эрзерума, остался недоволен, что дорога завалена трупами, и распорядился убрать их.

В Диарбекире сперва арестовывали мужчин. 674 человека отправили «в изгнание» на плотах по р. Тигр. Через пару дней их одежда продавалась на базаре. Потом начали по очереди оцеплять дома. Подгоняли подводы, сажали по несколько семей, вывозили за город и рубили топорами. Но сообразили, что получается слишком медленно. Стали выводить большими партиями и расстреливать. Других сбрасывали в пересохшие колодцы, когда они наполнялись, зарывали живьем. Части армян объявили, что их все же будут депортировать, но увели недалеко. Возле канала Айран-Пунар стоял кордон добровольцев и резал их. Очевидец-араб описывал, как сцепились два брата — первый предлагал поделить добычу поровну, второй возражал: «Чтобы получить эти четыре узла, я убил 40 женщин». Несколько караванов погнали по дороге на Мардин и в горах сталкивали в пропасть.

В Трапезунде тоже арестовали несколько сот мужчин. Посадили на суда, якобы везти в Самсун. Они вышли в море и через несколько часов вернулись пустыми. На палубы стали грузить новых… Позже по какой-то причине методику изменили. Формировали из армян колонны и вели вдоль берега. Останавливали у селения Джевезлик, где дорога проходит по обрыву над морем. Отделяли оставшихся мужчин и давали понять, что уничтожены будут только они. Мужчины цеплялись за надежду, что их родные уцелеют. Чтобы не злить палачей, покорно позволяли себя убить. Но вслед за ними отбирали детей, кидали с обрыва или разбивали головы о камни. А с женщинами тешились уже не спеша, терзали и изощрялись в надругательствах. Греческий доктор Метакса, случайно увидевший, что с ними вытворяли, сошел с ума. В город дошли страшные слухи, 150 девушек спрятались у греческого митрополита. Но их отобрали, прямо у подъезда митрополита перенасиловали и задушили.

Кое-где, как и в Ване, армяне пытались защищаться. Восстания произошли в Шапин-Карахизаре (недалеко от Трапезунда), в Амасии (под Сивасом), Марзване, Урфе. Но это были акты отчаяния, города находились далеко от фронта, помощи ждать не приходилось. В Шапин-Карахизаре 4 тыс. армян держались с мая до начала июля — пока их осаждали местные жандармы и милиция. Потом подошли воинские подразделения, взяли городок и всех вырезали. Примерно то же было в Амасии. Когда поднялся Марзван, командир карателей Салих-бей нажал на здешнего иерарха церкви, католикоса Киликии Саака. Обещал пощадить людей, если сдадутся, а если нет — истребить тех армян, которые находятся в его власти. Саак и протестантский священник призвали марзванцев прекратить борьбу. Они послушались, и все население, 16 тыс. человек, было уничтожено. Урфа оборонялась больше месяца. Из Алеппо прислали войска, несколько батарей под командованием немецкого офицера. Три дня снаряды падали на дома, порушили баррикады, деморализовали защитников, и солдаты ворвались в армянские кварталы. Весь город уставили виселицами, вешали на деревьях, столбах, воротах. Кому не хватило виселиц — у городской стены шли непрерывные расстрелы.

Но перебить полностью 2 млн. человек было все же сложной задачей. Примерно половина подвергалась «настоящей» депортации. Хотя для них сама дорога становилась растянутым во времени способом убийства. Поблажки, купленные за взятки, оборачивались обманом. За большие деньги нанимали повозки, а извозчики провожали хозяев лишь 2–3 км, разворачивались и уезжали с нагруженными вещами. Платили, чтобы мужья шли вместе с женами, но разрешение действовало до первого привала. А там мужчин все равно отделяли или вымогали новые взятки, еще на один переход. Гнали пешком, почти без еды. На караваны нападали курды, бандиты или просто желающие. Грабили что еще осталось, насильничали, убивали, забирали приглянувшихся девушек. Иногда к ним присоединялись солдаты и жандармы конвоя, вместе бесчинствовали и уничтожали колонну.

Другие конвоиры старались подзаработать. Брали с бандитов долю за возможность пограбить. А караван не подпускали к воде, продавали право попить. Требовали плату «за охрану от разбойников». Не было денег — брали «плату» женщинами. В некоторых партиях устанавливали норму, каждый вечер выбирали одну женщину на 10 солдат. Потом ее, истерзанную, бросали на дороге. В каждом крупном селении, через которые проходили ссыльные, возникал невольничий рынок. Охранники выставляли армянок на площади и предлагали на продажу. «Товара» хватало в избытке, и американцы сообщали, что девушку можно было купить за 8 центов. Порой солдаты развлекались, отбирали у подопечных последнюю одежду и обувь. Сохранилось полдюжины свидетельств, как колонны из многих сотен женщин вели совершенно голыми. Посол США Моргентау доносил: «Бедные женщины, стыдясь своей наготы, едва могли идти: все они шли, согнувшись вдвое». Но о стыде быстро забывалось. Гнали-то по 40-градусной жаре, по раскаленным камням, голодных, измученных.

Крестьяне турецких и арабских деревень часто жалели несчастных. Пытались передать еду, напоить. Арабки без страха поносили конвоиров последними словами за издевательства над женщинами и детьми. Но охрана не позволяла кормить их, отгоняла сочувствующих. А маршруты преднамеренно намечались подальше, окольными путями. Ослабевших, неспособных идти, добивали, и до конечных пунктов доходило лишь 10 % людей. Из Гюруна до Мараша было 4 дня пути, но выбрали такие дороги, что высланных вели больше месяца. Из 2800 осталось 400. Из Харпута повели в Урфу 2000 человек, осталось 200. Другая партия из Харпута насчитывала 3000. Сопровождавшие жандармы оповестили на пути курдов, что идут армянки. Вместе с ними грабили, насиловали, а потом охрана ушла, и курды устроили резню. Тех, кто уцелел, присоединили к колоннам депортированных из Сиваса, общая численность составила 18 тыс. 5 суток их вели без еды и воды. Когда наконец-то пустили к воде, «женщины бросались прямо в колодцы, так как не было веревки или ведра, чтобы зачерпнуть воду. Они тонули в колодцах, и хотя их трупы оставались там и загрязняли воду, люди все же пили». Из 18 тыс. до Алеппо добрались 350.

Очевидцы описывали тех, кто проделал страшный путь: «Все они, без исключения, были оборванные, грязные, голодные и больные… На этой стоянке им выдавали скудный правительственный рацион. Я наблюдал однажды, когда им принесли пищу. Дикие звери, и то были бы лучше. Они бросились к стражникам, которые несли им пищу, и стражники отгоняли их плетками». «Когда женщины и дети, изголодавшие и исхудавшие как скелеты, приходили в Алеппо, они набрасывались на пищу, как звери. Но у многих из них нарушены функции внутренних органов: проглотив один-два куска, они отбрасывают ложку в сторону». В каких-то караванах женщины погибли или их разобрали мусульмане, а дети остались. До них уже никому не было дела. Они добрели до Харпута и просили подаяние. От голода падали на землю. Муниципальные повозки собирали их еще живыми вместе с мусором и вывозили на свалку…

О том, что оставалось на дорогах, разные свидетели писали примерно одно и то же.

Американский миссионер В. Джекс: «От Малатии до Сиваса, на всем пути в течение 9 часов я встречал густые ряды трупов». Араб Файез эль-Хосейн: «Всюду трупы: тут мужчина с простреленной грудью, там — женщина с растерзанным телом, рядом — ребенок, заснувший вечным сном, чуть дальше — молодая девушка, прикрывшая руками свою наготу». Турецкий врач видел «десятки рек, долин, оврагов, разрушенных деревень, наполненных трупами, перебитых мужчин, женщин, детей, иногда с кольями, вбитыми в живот». Немецкий промышленник: «Дорога из Сиваса до Харпута представляет собой ад разложения. Тысячи непогребенных трупов, все заражено, вода в реках, и даже колодцы».

Руководство Германии и Австрии отлично представляло, что происходит в Турции. Посол Вангенгейм 17 июня доносил канцлеру: «Порта хочет использовать мировую войну для того, чтобы окончательно расправиться с внутренними врагами (местными христианами)». 7 июля он подтверждал: «Действия и способы, которыми производится высылка, свидетельствуют о том, что правительство в самом деле имеет своей целью уничтожение армянской нации в турецком государстве». Берлин не высказал ни малейших возражений. Ситуация была известна в генштабе, проинформировали и депутатов рейхстага. Германская «Книга цензуры» для прессы четко оговаривала: «О зверствах над армянами можно сказать следующее: эти вопросы, касающиеся внутренней администрации, не только не должны ставить под угрозу наши дружественные отношения с Турцией, но и необходимо, чтобы в данный тяжелый момент мы воздержались даже от их рассмотрения». А газета «Берлинер Тагеблатт» опубликовала интервью с Талаатом, он цинично разъяснял: «Нас упрекают, что мы не делали различия между невинными и виновными армянами; это было абсолютно невозможно, ибо сегодняшние невинные, может быть, завтра будут виновными».

Многие немцы и австрийцы, проживавшие в Турции, миссионеры, предприниматели, строители, врачи, были искренне возмущены и шокированы. Пытались как-то помочь депортированным, собирали для них деньги, продовольствие, медикаменты, укрывали беглецов. Австрийские консулы в Алеппо и Александретте спасли несколько сот человек, снабжали документами, чтобы выехать за границу. Но все это делалось в частном порядке. Тех, кто пытался бить тревогу и обращаться к правительству, гневно одергивали. Посол Вангенгейм, фон Сандерс, морской атташе Гумман (доверенное лицо кайзера, состоял с ним в личной переписке) откровенно поддерживали истребление христиан. Немало «цивилизованных» германцев приняли и прямое участие в злодеяниях.

Приказы о выделении войск для массового истребления людей в Кемах-Богаз и других местах проходили через начальника штаба 3-й армии майора Гузе. Немецкие офицеры действовали при подавлении восстаний. Госпожа Кох, жена коммерсанта из Алеппо, взяла на себя роль агитатора резни. Разъезжала по стране, возбуждала курдские племена против армян и русских. Побывала в Диарбекире и «усмиренной» Урфе, вместе с турецким руководством любовалась, как вешают, расстреливают. Капитан Шибнер создавал в Мосуле отряды четников и сам возглавлял бойню айсоров и халдеев в этом районе, набрал себе гарем из трех «трофейных» девушек. Немцы не гнушались принимать от турок подарки из награбленных вещей, почти все германские офицеры в Эрзеруме приобрели и увезли с собой по одной или несколько юных армянок. Хотя, может быть, спасли их таким образом?

Но куда более красноречивым было другое. На геноцид фактически не отреагировали нейтральные страны. Швейцария ограничилась несколькими публикациями в газетах. Папа римский слал в Стамбул очень вежливые увещевания, хотя среди жертв были сотни тысяч католиков, а Энвер прямо заявил папскому посланцу Дольчи, что не остановится, пока хоть один турецкий христианин останется в живых. Огромное количество материалов об этих преступлениях собрал американский посол Моргентау. А в числе убитых были граждане США, в Эрзеруме арестовали и после пыток казнили американских армян, приехавших из-за океана просвещать свой народ. Но никаких грозных нот Вильсона, в отличие от случая с «Лузитанией», не последовало. Мировая «закулиса» вовсе не хотела тормозить иттихадистов, своих масонских «братьев». Она сама исподтишка подтолкнула их в нужную сторону. А собранные свидетельства понадобятся позже…

39. Сасун и Алашкерт

Черноморский флот к лету 1915 г. получил значительный перевес над противником — в Николаеве был спущен на воду новейший могучий дредноут «Императрица Мария» (кроме него, строились «Императрица Екатерина Великая», «Император Александр III» и «Император Николай I»). Огромный корабль еще предстояло как следует освоить, испытать на ходу. Когда его переводили в Севастополь, командующий флотом волновался, как бы враг не устроил какую-нибудь пакость. На всякий случай бригада подводных лодок капитана I ранга Клочковского блокировала Босфор. Вышли «Морж», «Нерпа», «Тюлень». С ними впервые отправился подводный минный заградитель «Краб». Ему пришлось нелегко. «Краб» имел ряд недоработок, пришлось прямо в море устранять неисправности. Но команда под руководством лейтенанта Феншоу справилась с задачей, 25 июня поставила у Босфора 60 мин. В ближайшие дни на минах погибла турецкая канонерка «Иса-Рейс», подорвался крейсер «Бреслау», его отбуксировали на ремонт.

На сухопутном фронте Юденич был вынужден отложить удар на Эрзерум. На приморском фланге все еще удерживалось 15 тыс. турок и четников, и после того, как Ставка забрала 5-й Кавказский корпус, командующий направил туда 2-й Туркестанский. Кроме того, требовалось понадежнее закрепить территорию, занятую в наступлении на Ван. Ее прикрывал малочисленный 4-й корпус Огановского, и Юденич послал к нему все имеющиеся резервы — кубанскую и донскую пластунские бригады, только что прибывшие на Кавказ 3-ю Забайкальскую казачью бригаду и Кавказскую кавалерийскую дивизию.

В Персии снова было неспокойно. Когда наши войска ушли отсюда вслед за турками к Вану, местные племена осмелели, появились банды. Кавказской кавдивизии Шарпантье и забайкальским казакам генерала Стояновского командующий приказал идти к фронту кружным путем, через Иранский Азербайджан. Они совершили рейд в 800 км, без боев, но грозный вид 6 конных полков и артиллерии отрезвил курдов и персов, заставил утихомириться.

А между тем, турки успели привести в порядок отступившие части, к ним подтягивались подкрепления. После взятия Вана Огановский развернул свои войска на запад, его отряды двинулись вдоль северного и южного берегов Ванского озера. Но враг жестко отбивался и остановил их. Дождавшись подмоги, присланной Юденичем, корпус возобновил наступление. По долине р. Мурат (Восточный Евфрат) турок атаковал отряд Абациева, пехотная и казачья дивизии. По северному берегу озера врага оттесняла 2-я стрелковая дивизия Назарбекова с кавалерией. По южному, по узкой полосе между озером и горами, шла 2-я Забайкальская бригада генерала Трухина с четырьмя армянскими дружинами и пограничниками.

Разгорались жаркие схватки. Опять отличился лихой унтер-офицер 18-го Северского полка Семен Буденный. С отделением драгун он пробрался на разведку в тыл противника, а на обратном пути обнаружил батарею, стрелявшую по нашим наступающим солдатам. Выждал, затаившись. Русские поднялись в атаку, а драгуны налетели на батарею, порубили артиллеристов и захватили пушки. К концу июня войска Огановского овладели городками Арчавах, Ахлат, Вастан, Зеван. Но дальше уткнулись в сплошную оборону. На южном берегу озера она была устроена по горным высотам. А между северным берегом огромного озера Ван и рекой Евфрат протянулись озера поменьше, Назык-гель и Казан-гель. Промежутки между ними были перекрыты укрепленными позициями, и взять их с ходу не удалось.

Алашкертская операция

Турки сами готовили здесь мощный удар. К разбитому корпусу Халил-бея подошли соединения из Сирии, сюда перебрасывались 4 дивизии из основной, Эрзерумской группировки. Общее командование на этом участке принял Абдул Керим-паша. Но начать операцию ему помешала обстановка в тылах. В г. Муше и прилегающем к нему Сасунском районе в мае был оглашен приказ о депортации армян. Однако люди узнали об истреблении деревень вокруг Вана и Эрзерума, о резне в Битлисе. Они отказались повиноваться, организовывали самооборону, ее возглавил местный лидер Тер-Минасян. Власти пробовали напустить на армян карателей, но им дали отпор. Дело было не шуточным, в Муше проживало 25 тыс. христиан, рядом лежали 300 больших сел. Турки завязали переговоры. Сасунцы требовали не трогать их область, отказаться от депортаций. Местное начальство делало вид, будто принимает условия, а само обратилось к Керим-паше.

Он прислал регулярные части и курдскую конницу. 25 июня Муш окружили, по селам понеслись отряды всадников. Часть жителей убивали на месте. Других сгоняли из горных деревушек в крупные равнинные села. Вокруг них во множестве стояли амбары и гумна, в них набивали по несколько сот человек и поджигали. Было уничтожено около 75 тыс. жителей, уцелевшие прятались в горах. Но многие успели уйти в Муш. Вместе с крестьянами там набралось 12 тыс. боеспособных мужчин, они укрепились и отбили несколько атак. Их снова пытались обмануть, обещали амнистию, пусть только разоружатся и выйдут из города. Армяне не верили, понимали, что это кончится расправой. Русские были близко, это подпитывало силы. Но и турецкое командование озаботилось — могла повториться такая же история, как с Ваном.

Керим-паша отложил наступление, отправил с фронта к Мушу еще 2 дивизии, 25 тыс. штыков и сабель при 11 орудиях. 10 июля началась бомбардировка, озверелые солдаты пошли на штурм. Защитники сдерживали их в узких улицах, отстреливались из окон. Но турки подожгли кварталы. Огонь и дым выгоняли людей, а аскеры продвигались следом. 13 июля остатки отрядов Тер-Минасяна вырвались из окружения и ушли в горы. Христианское население осталось во власти победителей. Дали 3 дня на сборы — идти в изгнание. Но дали лишь для того, чтобы жители сами собрали ценные вещи. Их не повели никуда, истребляли здесь же.

Через несколько месяцев русские заняли Муш, и было назначено расследование. Его проводил ротмистр Крым Шамхалч, мусульманин. Он докладывал: «Обыкновенно делалось так: вырывалась большая яма, к ее краям сгонялись женщины с детьми, и матерей заставляли сталкивать в эту яму детей, после этого яма засыпалась немного землей, далее на глазах связанных мужчин-армян насиловались женщины и убивались, после всего этого убивались наконец мужчины, трупы заполняли яму почти доверху. Часть христиан сгонялась к реке и сбрасывалась с мостов в воду, причем выплывавшие ловились и сбрасывались вторично». «Работы» было слишком много, солдат требовали на фронт, и градоначальник Муша нанял профессиональных мясников, им платили по 1 турецкому фунту в день. Эти не отвлекались на девичьи прелести, на издевательства. К ним выстраивали вереницы женщин, малышей, стариков, а мясники привычно забивали их, как скот.

Спасшиеся горожане и крестьяне заняли оборону на горах Андок и Ханасар, поклялись держаться до последнего. Но турки не смогли сразу покончить с ними. Огановский получил известия о восстании. Готовился прорвать фронт, выручить осажденных армян — и при этом 4-й Кавказский корпус выходил прямо в тыл неприятельской группировки под Эрзерумом. Правда, разведка сообщала, что навстречу выдвигались какие-то вражеские части, но их силы недооценивали. Огановский считал, что перед ним по-прежнему стоит один лишь корпус Халил-бея. На самом же деле, под началом Керим-паши собралась половина турецких войск на Кавказе: 9 пехотных, 2 кавалерийские дивизии и 6 тыс. курдов. А у русских было 2,5 пехотных и 4 кавалерийских дивизии, причем некоторые соединения оставили глубоко в тылу, прикрывать освобожденные области от курдских и турецких отрядов — Закаспийская казачья бригада расположилась в Ване, 4-я казачья дивизия в Баш-кале.

16 июля наступление началось. Главный удар наносился на правом крыле, между Евфратом и оз. Казан-гель. 66-я пехотная дивизия генерала Воропанова и 4-я Кубанская пластунская бригада Мудрого штурмовали неприятельские позиции у г. Коп. Их встретил шквальный огонь, появились свежие резервы — турки собирались наступать именно на этом участке. Атаки захлебывались, сменялись контратаками. Наши части потеряли 200 человек убитыми и 2 тыс. ранеными. Но пехотинцы и пластуны самоотверженно теснили врага, артиллеристы метко подавляли огневые точки, а на флангах прорвалась наша конница. Неприятель начал отходить к г. Коп. Этот успех сказался и на соседних участках, турки стали откатываться назад, чтобы их не обошли. Следом за ними устремились стрелковая дивизия Назарбекова, кавдивизия Шарпантье. На правом фланге корпуса, за Евфратом, продвигалась 2-я казачья дивизия Абациева. На левом, южнее Ванского озера, отряд Трухина все же сумел захватить вражеские позиции по горам.

Вся линия турецких укреплений была в наших руках. 18 июля Огановский поставил командирам задачу — преследовать отступающих. Русские части с боями углублялись на запад, взяли десяток городков. На каждом шагу натыкались на следы недавней резни: опустошенные селения, кучи трупов. В Лизе военные врачи освидетельствовали и оказали помощь нескольким девочкам, в результате надругательств у них была вывернута прямая кишка. Пораженные офицеры спрашивали пленных аскеров, неужели не стыдно так поступать с детьми? Те лишь пожимали плечами, отвечали: «Таков приказ султана», или — «приказ Вильгельма»…

21 июля передовые разъезды кавалерии достигли селений Вартенис и Мкрагом в 25 км от позиций сасунских повстанцев, они прислали связных. Но преодолеть эти 25 км оказалось слишком сложно. Артиллерия расстреляла боезапас, пополнить его было негде. Все вокруг было разорено, продукты и фураж требовалось везти издалека. А турки оставили против армян 10 тыс. жандармов и милиции, регулярные дивизии развернули против русских и остановили их. Армяне ничем помочь не могли. В горах их собралось 60 тыс., но это были гражданские беженцы. Отряды повстанцев насчитывали лишь 2 тыс. мужчин с охотничьими ружьями и немногими винтовками. Они несколько раз атаковали, пытались сами вырваться к русским, вывести женщин и детей, но даже карательных банд было достаточно, чтобы отгонять их обратно.

А между тем, для турецкого контрнаступления сложились условия — лучше не придумаешь. Ударная группа 4-го Кавказского корпуса, 66-я дивизия и пластуны, продвинулась вдоль южного берега Евфрата на 25–30 км, отряд Абациева на северном берегу отстал. Правый фланг прикрывала только река. На левом фланге 2-я стрелковая дивизия Назарбекова уперлась в хребет Бейляждан и тоже отстала на 20 км. И если в начале сражения соединениям Огановского пришлось прорывать позиции между озерами, то и сами эти озера занимали несколько десятков километров. Как только наши войска миновали их, фронт значительно удлинился, в нем образовались прорехи.

Керим-паша скрытно подвел крупные силы к открывшимся флангам ударной группы. Они сосредоточились за Евфратом, и возле разрыва с частями Назарбекова. 22 июля враг внезапно навалился с двух сторон. Это было не частное, это было главное наступление, запланированное турецким командованием в 1915 г. Уничтожением 4-го корпуса оно должно было только начаться. Дальше предполагалось двигаться на Алашкерт, с юга выйти в тыл войскам Юденича, стоявшим под Сарыкамышем, разгромить их — и открыть путь для вожделенного вторжения в Закавказье.

Штаб 4-го корпуса до последнего момента не подозревал, какие силы развернуты против него. Удар стал полной неожиданностью. Турецкие дивизии лезли во всех слабых местах, переправлялись через Евфрат, прорываясь в тыл 66-й дивизии и пластунов. Попав в клещи, они отчаянно отбивались, откатывались назад. Огановский послал им на помощь из своего резерва Донскую пластунскую бригаду Волошина-Петриченко. Но она была «экспериментальным» соединением. Кубанские пластуны великолепно проявили себя в боях, и решили создать бригаду из донцов. Хотя донские казаки никогда не учились воевать в пехоте, это был первый бой бригады, массы турок сразу же опрокинули ее. А кубанские пластуны еще раз подтвердили свою славу. Когда все соседи уже отступили, их 22-й батальон целый день дрался в окружении, страшно поредел, но пробился к своим.

Огановский бросил в бой все, что у него имелось, даже конвой штаба. Из Мелязгерта организовал общую контратаку отошедших сюда частей. Собрал из нескольких конных полков отряд Афросимова, приказал ему ударить с севера, за Евфратом — самому обойти обходящую вражескую группировку. Куда там! Турок было слишком много, они вводили в сражение все новые силы. Контратаку отразили. А небольшой отряд Афросимова не пропустила курдская конница, прикрывающая турецкий фланг. Неприятельские части проникли и в стыки между русскими соединениями, отрезали их друг от друга.

Генерал Шарпантье с двумя драгунскими полками оторвался от наседающего противника и вышел к Мелязгерту. Вокруг города полыхал бой, и отряд Шарпантье оказался в тылу наступающих турок, мог серьезно навредить им. Но генерал не разобрался в обстановке, решил не рисковать и увел полки на восток. Части Огановского изнемогали от усталости в непрерывном сражении, потеряли 2 тыс. человек, 27 июля они оставили Мелязгерт, стали отходить к Дутаху. Лавина турок ринулась за ними. Командир корпуса сохранил управление только теми войсками, которые были при нем, связь с другими отрядами прервалась. Стрелковая дивизия Назарбекова соединилась с полками Шарпантье, они начали выбираться из мешка самостоятельно.

А Забайкальская бригада Трухина и армянские дружины на южном фланге остались вообще в изоляции. Против них турок было мало. Но фронт рухнул, все дороги севернее заполонил неприятель, и отряд был вынужден отступать кружным путем, по южному берегу Ванского озера на г. Ван. Здесь обстановка была еще почти мирной, стояла Закаспийская казачья бригада Николаева, охранявшая окрестную область. Теперь ей тоже приходилось отступать… Рядовым воинам и местным жителям это казалось обидным и непонятным. Крупных сил турок поблизости не было, сюда даже не доносился гром пушек. Прорыв шел далеко на северо-западе, вдоль Евфрата, и войска, собравшиеся в Ване, уже очутились в полуокружении, почти во вражеском тылу.

Возмущались и многие офицеры — как же можно бросать без боя большой город? Андраник предлагал драться. В отчаянии сорвал с себя и бросил на пол недавно полученный Георгиевский крест, заявил, что не желает больше числиться в русской армии (впрочем, позже остыл, продолжал так же самоотверженно командовать дружиной). Предлагалось сесть в осаду в Ване, продовольствия хватило бы надолго. Но в городе не было боеприпасов. Расстреляешь патроны и снаряды, и что делать в окружении? А с другой стороны, бригады Трухина и Николаева прикрывали восточный фланг Кавказской армии. Застрянь они в Ване, и во фронте возникала дыра. Турки беспрепятственно хлынули бы в еще не вырезанные Баязетскую, Диадинскую долины, а оттуда в Алашкертскую, в тыл отходящим войскам Огановского.

Закаспийская и 2-я Забайкальская бригады получили жестокий, но единственно возможный приказ — оставить Ван и отступать к Баязету. При этом требовалось как можно скорее проскочить Бегри-калинское ущелье, последний путь на север, еще не перехваченный врагом. С русскими уходило все христианское население. Хорунжий Елисеев вспоминал: «Выйдя из города, мы поняли, что на фронте произошло что-то страшное, так как, насколько хватало глаз по дороге на север и по сторонам, все усеяно армянскими беженцами, сплошь идущими пешком, с узлами на плечах, редко на арбах, на буйволах, на коровах верхом… И каких только ужасов, каких сцен, каких всевозможных трагедий, слез, плача, горестных рыданий мы не повидали тогда там!.. Беженцы все шли и шли, не останавливаясь и ночью, к русской спасительной границе».

Между тем, основные силы 4-го Кавказского корпуса не удержались в Дутахе, откатывались на перевал Клыч-Гядук. Тут на дорогах творилось то же самое. Очевидец событий Н. Г. Корсун (впоследствии советский генерал) писал: «Части… смешались с массой армянских беженцев, направляющихся беспорядочными толпами с громадными стадами скота, повозками, женщинами и детьми. В панике отступая, эти беженцы, никем не направляемые и подгоняемые звуками выстрелов, повторяющихся в горах многократным эхом, вклинивались в войска и вносили в их ряды невероятный хаос. Часто пехота и конница попросту обращались в прикрытие этих кричащих и плачущих людей, опасавшихся наскока курдов, которые вырезали и насиловали оставшихся и кастрировали русских пленных».

Да, наши казаки и солдаты как раз и стали таким прикрытием, спасавшим массы мирных жителей. Себя не щадили, сдерживали врага отчаянными боями. В этих схватках в батальонах 4-й пластунской бригады Мудрого уцелело по 200 казаков — пятая часть. Турки и курды шли следом, безжалостно уничтожая и армян, и русских, попавших к ним в руки. Старались ворваться в колонны беженцев и отколоть от них толпы, чтобы ограбить и перебить. Им удалось окружить большую партию жителей Вана. Оказавшиеся поблизости русские части и 2-я армянская дружина спасли людей самоотверженной атакой. Но участь тех, кто отстал от войск, была жуткой.

Закаспийские и забайкальские казаки с обозами беженцев все же успели раньше противника пройти Бегри-калинское ущелье. Разъезд хорунжего Елисеева послали назад, понаблюдать за врагом. Он описывал: «С высоких скалистых берегов глубокого ущелья, насколько хватал глаз на юг и на север, по нему частыми пятнами лежали трупы людей. Разъезд спустился вниз. Картина еще более страшная, чем представлялось сверху. Женщины и дети одиночно и маленькими группами, видимо, семьями, устлали весь путь по ущелью. Изредка попадались мужчины-армяне у своих арб, без буйволов и разграбленных. Все взрослые — с перерезанными горлами, дети убиты в голову острыми молотками… Молодые армянки изнасилованы и застыли, умерли в позорных позах с разведенными ногами и скрюченными коленями, с оголенными от юбок телами до самого пояса… Насилуя женщину, всякий курд, видимо, одновременно перерезал своей жертве горло. Картина была страшная и стыдная. В ущелье было тихо-тихо. Молчали и казаки…»

А турецкое правительство после взятия Мелязгерта не постеснялось опубликовать заявление о зверствах… ну конечно же, русских. «Наши войска нашли отнятые нами города в ужаснейшем состоянии. Эти города буквально превращены русскими в пустыни. В Баш-кале число оставшихся в живых ограничивается тремя старыми женщинами… В Мелязгерте найдено множество трупов детей и местных жителей, которые были убиты русскими войсками». Что ж, преступления названы настоящие. Ведь Баш-кале Джевдет-бей вырезал еще весной. А Мелязгерт майское наступление русских избавило от резни. Теперь турки наверстали упущенное. Всех христиан, которые по той или иной причине замешкались или не сумели бежать, немедленно предали смерти. То же самое произошло в Ване. В припадке дикой ненависти терзали нетранспортабельных стариков и больных, рушили дома, убивали даже собак и кошек. С нашими воинами ушло 200 тыс. человек. Но сплошной поток людей и повозок растворил в себе малочисленные русские подразделения, перемешал части, тащил их за собой, и они не смогли организовать оборону на перевале Клыч-Гядук, 2 августа потекли в Алашкертскую долину…

Восставший Сасун оказался далеко за линией фронта. Это подорвало дух армян — спасение казалось таким близким, и вдруг надежды рассеялись. Осаждающие отряды под руководством Кямиль-эфенди некоторое время осторожничали, атак не предпринимали. В горных таборах кончились продукты, люди голодали. Скопились под открытым небом, под дождями. Росло число больных. Наконец, иссякли патроны. Тут-то Кямиль-эфенди поднял свои банды на штурм. 2 августа они ворвались в лагеря. Несколько тысяч армян разбежалось по лесам. У большинства не было сил, укрывались поблизости. Многие спрятались в большом овраге, когда их нашли, резали 2 часа. К «оврагу смерти» стали приводить остальных пойманных. Заполнили его мертвыми телами и велели обреченным копать ямы рядом. Непрерывная бойня длилась трое суток…

А наступающие турецкие войска продвинулись на 150 км, вслед за русскими и беженцами перехлестнули через перевал Клыч-Гядук в Алашкертскую долину. Захватили Палантекен, Каракилису, Зейдекан, подошли к Алашкерту, Диадину. Но окружить и уничтожить разъединенные отряды 4-го корпуса так и не смогли. Группа Огановского пятилась к русской границе, к Ахтинскому перевалу. Соединения Назарбекова и Шарпантье кружными дорогами выбрались с восточной стороны и очутились перед турками у Диадина. Бригады Николаева и Трухина остановились у Бегри-калы и перекрыли врагу путь на Баязет.

Между тем, Юденич уже предпринимал экстренные меры, чтобы спасти положение. На Эрзерумском направлении он приказал наращивать укрепления, а часть войск отсюда снял. Возле городка Даяр собирал 30 батальонов пехоты и 24 казачьих сотен при 36 орудиях. Командира Юденич выбрал одного из лучших — начальника 1-й Кавказской казачьей дивизии Баратова. Он всегда любил действовать дерзко и стремительно, именно это и требовалось. А Огановскому командующий приказал остановиться и атаковать — невзирая ни на что, хотя бы и растрепанными войсками. Всеми, что есть.

Все решала скорость. Центральную, Сарыкамышскую группировку Юденича, и Алашкертскую долину связывал между собой Даярский проход, длинный и узкий, глубокая трещина в горах. Если бы турки его успели закупорить, выбить их было ох как непросто. Но не успели. Юденич и Баратов сумели сформировать мощный кулак чрезвычайно быстро. 4 августа казачья дивизия Баратова пронеслась через Даярский проход и смела турецкие части, которые как раз двигались, чтобы занять его. Следом за конницей в Алашкертскую долину спешила пехота. Полчища Керим-паши увлеклись преследованием, растянулись на маршах, опередили артиллерию и обозы. И вдруг им во фланг врезались войска Баратова, принялись громить. А отряды Огановского турки уже сбросили со счетов. Были уверены, что их остается только добивать. Но и тут неприятель был ошеломлен. Эти повыбитые отряды — пехота, пластуны, 2-я казачья дивизия Абациева, неожиданно развернулись и без всяких пауз кинулись в лобовую контратаку на 2 корпуса, гнавшихся за ними.

А Баратов на главные турецкие силы не пошел, повернул на юго-восток, бросил войска тремя колоннами в неприятельские тылы. Генерал Рыбальченко с 3 казачьими полками ринулся на Дутах, генерал Воробьев в пехотой устремился к перевалу Клыч-Гядук, а колонна Федюшкина прикрыла их. Керим-паша начал оттягивать свои соединения назад. Приказал занять оборону, снимал части из ударной группировки и срочно перебрасывал на левый фланг, против Баратова. Но русские громили их по очереди, по мере того, как они появлялись на пути. Углублялись все дальше, и 7 августа пехота оседлала Клыч-Гядук, казаки вышли еще южнее, с ходу налетели на Дутах.

Прорыв стал таким внезапным, что в Дутахе захватили отставшую турецкую артиллерию, обозы, даже взяли в плен 300 лейтенантов, только что выпущенных из Стамбульского училища и ехавших на передовую. Колонны Баратова перерезали важнейшие дороги, и турки в Алашкертской долине очутились в ловушке, заметались. Керим-паша все-таки сумел спасти свои дивизии от гибели, но только ценой немедленного отступления. Они бросали повозки, имущество и поспешно выбирались из долины горными тропами. Им могло достаться гораздо круче, но группа Огановского была слишком ослаблена, а связи с дивизиями Шарпантье и Назарбекова не было, приказ о контрударе им поступил с запозданием, турок не сумели прижать с нескольких сторон. Но все равно разгром был впечатляющий. Керим-паша оставил на поле боя множество убитых и раненых, 10 тыс. аскеров попали в плен.

Продолжать преследование Юденич не стал. Выделение отряда Баратова ослабило центральную группировку, а 4-й Кавказский корпус требовалось привести в порядок. Да и снабжать войска в опустошенных армянских областях было трудно. На рубеже Дутаха они остановились. За эту победу главнокомандующий Кавказской армией Воронцов-Дашков и ее командующий Юденич были удостоены орденов Св. Георгия III степени. Огановский был отстранен от должности. А армия в сражениях под Мелязгертом и Алашкертом израсходовала накопленные боеприпасы. Наступление на Эрзерум снова приходилось откладывать.

40. Великое отступление

В императорской армии учет потерь велся скрупулезно, с точностью до каждого человека. Поэтому мы знаем не приблизительные, не оценочные, а реальные цифры. На 1 июля 1915 г. общие потери на всех фронтах составили 1 650 942 человека. Из них убитыми 192 763, ранеными и больными — 894 653, пропавшими без вести (по большей части — очутившимися в плену) 563 526. Это все сражения вместе взятые, от Гумбиннена до Горлицкого прорыва. Для сравнения, Германия за тот же срок потеряла около 500 тыс. убитыми, свыше 1 млн. ранеными. Обобщенных данных австрийских и турецких потерь не сохранилось, но они были весьма значительными. Русское воинское искусство сказывалось вполне определенно. В жестоких боях наши войска понесли большой урон, но противникам доставалось гораздо серьезнее.

К лету 1915 г. силы Антанты насчитывали 342 дивизии, у Центральных держав было 272. Хотя 36 итальянских дивизий играли незначительную роль, а из 78 британских многие еще формировались или были раскиданы по колониям. Что же касается главных фронтов, то на Западном против 150 дивизий французов, англичан и бельгийцев немцы оставили 91 дивизию. А на Восточном против 112 русских сосредоточилась 131 дивизия немцев и австрийцев. Организовывать новое наступление в Галиции Фалькенгайн не стал. Здесь можно было отобрать у русских еще какую-то территорию, и дальше что? На ходе войны это никак не сказалось бы. Но после того, как армия Макензена и австрийцы продвинулись в Галиции, более отчетливо обозначился Польский выступ — дуга с основанием 300 км.

Фалькенгайн предложил: группировка Макензена повернет не на восток, а на север. А навстречу ей, из Пруссии, будет наступать 12-я армия Гальвица. Сойдутся у Варшавы, 4 русские армии в Польше, попадут в кольцо и будут уничтожены, Россия взмолится о примирении. Гинденбург и Людендорф возражали. У них образовался плацдарм в Прибалтике, и они настаивали, чтобы ударить оттуда. Прорываться не на Варшаву, а на Минск, окружать не 4, а сразу 7 армий. Обход получится более глубокий, русским будет труднее вырваться, а катастрофа России станет более грандиозной, она сразу сдастся на милость победителей. Фалькенгайн считал это авантюрой — для такого окружения попросту не хватит сил. Лучше ставить цели поскромнее, зато наверняка. Вариант Гинденбурга отклонили. Ему предписали передать все резервы в 12-ю армию Гальвица, а прочие операции приостановить.

Но у командования Обер-Ост войск было много, и оно выполнило директиву лишь наполовину. Начало готовить наступление Гальвица, а вдобавок и удар из Прибалтики. А Макензен получил приказ разворачиваться на север. 26 июня его соединения двинулись вдоль Буга и навалились на 3-ю русскую армию, измочаленную в боях. Рассчитывали с ходу раздавить ее. Но генерал Леш умело организовал оборону, у Томашова завязались упорные бои. И входила армия уже не в Юго-Западный фронт Иванова, а в Северо-Западный. Алексеев быстро направил резервы, снял несколько дивизий с других участков и собрал из них группу генерала Олохова. Она внезапно нанесла контрудар по правому флангу наступающих немцев, и в четырехдневном сражении их отбросили (группа Олохова была преобразована в 13-ю армию).

Тогда Макензен перебросил силы на другое крыло армии Леша, подальше от группы Олохова. 1 июля немцы атаковали у Красника, на стыке 3-й и 4-й русских армий. Нашим войскам пришлось очень тяжело. Орудия вообще молчали, не было снарядов. Германские батареи обнаглели, выезжали на открытые позиции и долбили оборону с 1–2 км. Леш нашел выход, приказал создавать в полках группы пулеметов, они выдвигались впереди окопов и расстреливали вражеских артиллеристов. Немецкие части уже изнемогали в непрерывных боях, полегло немало их солдат, атаки слабели. А на Юго-Западном фронте 11-я армия Щербачева нанесла контрудар у г. Журавно на Днестре. Этого никто не ожидал. Южная армия Линзингена разогналась, преследуя русских, и еще не успела закрепиться на позициях. Корпуса Щербачева вдруг ринулись на нее, смяли, погнали назад, взяли 20 тыс. пленных. Австро-германское командование сразу обеспокоилось и остановило наступательные операции, начало стягивать дополнительные контингенты.

Русская Ставка и штаб Северо-Западного фронта обратили внимание на поворот группировки Макензена. Узнали, что неприятель наращивает силы и на северном фасе Польского выступа. Расценили правильно — намечаются клещи. Хорошо понимали, что без боеприпасов отбиться не получится. 5 июля Алексеев получил разрешение оставить Польшу. Но только неискушенному в военном деле человеку кажется, что отступить легко. Специалисты считают отход самым трудным видом боевых действий. Надо обмануть противника, оторваться от него. Отход тяжело действует на психику солдат, они теряют уверенность в себе, паникуют. Просто взять, да и приказать армиям отступать было равносильно самоубийству. Они бросили бы укрепленные позиции, а две неприятельских группировки, уже готовящихся к удару, сразу кинулись бы вдогон, легко прорвали порядки откатывающихся войск, и как раз тут-то исполнились бы планы окружения. Алексеев решил отводить армии поэтапно, всячески задерживая врага, сбивая его первоначальный порыв. При этом эвакуировать тылы, склады, ценное имущество.

Между тем, Гинденбург и Людендорф довели численность армии Гальвица до 10,5 полнокровных дивизий, 180 тыс. штыков и сабель и 1264 орудия. Для организации артподготовки прибыл лучший кайзеровский артиллерист генерал Брухмюллер. 13 июля в районе Прасныша на русскую оборону обрушился ураган огня и металла. На пути у немцев стояла 1-я армия, 7 дивизий неполного состава, 317 орудий, и по 40 снарядов на каждое. Но наши солдаты и офицеры упорно держались. Артиллерия сравняла с землей окопы — они укрывались и отстреливались в воронках. Переходили в контратаки, каждое селение, хутор, превращались в опорные пункты. Враги устилали трупами подступы к ним. За 6 дней сражения армии Гальвица удалось пробиться лишь на 7–8 км.

А 8-я германская армия опять попыталась взять Осовец. По крепости было выпущено 200 тыс. снарядов. Немцы применили и газы, но ими можно было воздействовать только на передовые позиции, а потом хлор сползал в низины, в долину р. Бобр. Защитников фортов силились достать с дальних дистанций химическими снарядами. Но они приспособились. В бронеколпаках орудий и под сводами казематов оставались пузыри воздуха, в них и спасались. Пережидали, пока отрава стечет вниз с холмов, на которых стояли форты. Местность вокруг напоминала кошмарный сон, деревья стояли расщепленные и обугленные, в лесах и болотах погибло все живое: звери, птицы, лягушки. А крепость отвечала врагу меткими залпами батарей, уничтожала пехоту, врывавшуюся в протравленные траншеи.

На южном фасе дуги неприятель наращивал группировку Макензена. В 11-ю германо-австрийскую армию потоком шли подкрепления, и из нее выделили еще одну, Бугскую армию. А кроме 4-й австрийской армии, в подчинение Макензену перебрасывали из Польши 1-ю австрийскую. 15 июля этот кулак из 4 армий перешел в наступление. Нацеливался прорвать стык между Северо-Западным и Юго-Западным фронтами. Но и здесь врага затормозили. Две слабые русские армии, 3-я и 13-я, отчаянно сопротивлялись. Каждый шаг давался немцам и австрийцам с огромным трудом и жертвами. Гросс-адмирал Тирпиц писал в дневнике: «Гвардейская пехота опять понесла тяжелые потери… Мы здорово увязли на Востоке».

Зато в Польше сложились подходящие условия для планов Алексеева. Раньше против 2-й русской армии стояла 9-я германская, против 4-й русской — 1-я австрийская. Теперь ее отправили к Макензену, а 9-й германской пришлось растянуть боевые порядки против двух армий. Им можно было без особого риска отходить. 19 июля Алексеев приказал 2-й и 4-й армиям отвести войска за Вислу. Когда его распоряжение было исполнено, он начал оттягивать назад войска на флангах. Предписал 1-й и 12-й армиям, удерживающим северный фас, отступить за р. Нарев, а обороняющим южный фас 3-й и 13-й к Люблину и Холму.

Но в Прибалтике Гинденбург и Людендорф начали «самостийное» наступление вопреки планам Фалькенгайна. В схему клещей оно никак не вписывалось, и стало для русского командования полной неожиданностью. 20 июля на р. Дубиссе, на стыке 5-й и 10-й армий, загрохотали сотни орудий, и германская Неманская армия двинулась вперед. Здесь стояли кавалерийские корпуса Казакова и Тюлина. Спешенные кавалеристы отбили три атаки, но к вечеру им пришлось оставить позиции. Впрочем, позиций уже не существовало, все было перелопачено снарядами. Прорвав фронт, Неманская армия разделилась. Северная группировка стала обтекать левый фланг 5-й армии, южная — правый фланг 10-й, заставляя их отступать. Алексееву и командующим армиями опять требовалось срочно реагировать, изыскивать, откуда можно взять полки и дивизии, перекидывать их наперерез немцам. Порой города по нескольку раз переходили из рук в руки.

Упорное сражение разыгралось под Шавлями (Шяуляем), 10 дней шли бои за Митаву (Елгава). Германским войскам все же удалось взять оба города, но дальше их наступление застопорилось. Русские восстановили фронт, выйти в тылы противник не сумел. Но Гинденбург и Людендорф достигли другого результата. Вместо узкой приморской полосы в Прибалтике образовался значительный плацдарм. А на прежнем направлении главного удара дела обстояли совсем плохо. Все так же стоял Осовец. А армия Гальвица потеряла 60 тыс. человек, треть своего состава, вслед за отступившими русскими вышла к Нареву, но продвинуться дальше вообще не могла. Поэтому кайзеровская ставка согласилась следующие удары перенести в Прибалтику. Один — вместе с флотом на Ригу, второй — на Ковно и Вильно.

Жаркие схватки кипели уже на всем протяжении Северо-Западного фронта. Немцы засыпали наши войска тяжелыми снарядами, то на одном, то на другом участке пускали газы. Перед газовыми атаками германским солдатам стали выдавать специальные дубинки: добивать отравленных, чтобы не тратить патронов. Противогазов еще не было, русским частям передали британские рекомендации пользоваться ватно-марлевыми повязками. Но они защищали слабо, наши бойцы изобретали свои методы. Наваливали на бруствер хворост, а когда приближалось газовое облако, поджигали и сами прижимались поближе к кострам. Восходящий поток горячего воздуха приподнимал облако, и оно перетекало над головами людей. Часто вместо газа немцы пугали обычным дымом, поджигали кучи тряпок, торфа.

Но взломать русские боевые порядки им не удавалось. Армии отходили с одного рубежа на другой и отчаянно отбивались. В Литве во встречном бою за станцию Трошкуны Каргопольский драгунский полк порубил германскую конницу. Его атаку, в свою очередь, отразила неприятельская пехота. По драгунам стала бить тяжелая артиллерия, а на высотке на нейтральной полосе расположились корректировщики. Уничтожить их вызвались пятеро «охотников» (добровольцев) — старые опытные унтера Мешков и Чернов, ефрейторы Фирсов и Петров и рядовой Рокоссовский. Ночью подползли, перебили отделение немцев и засели в их окопах. Утром враги решили вернуть позицию, их встретили огнем винтовок и трофейного пулемета. Германцы обстреливали высотку из тяжелых орудий, несколько раз атаковали. Но пятеро смельчаков держались до темноты, а потом без потерь вернулись к своим.

На участке 2-й армии, под Горалем на Висле, стоял насмерть Гренадерский корпус — совсем без снарядов, отбрасывал наседающих немцев штыками. На участке 4-й армии под Таржимехи противник двинулся в атаку на 3-й Хоперский полк. Казаки в пешем строю поднялись навстречу с шашками в руках. Начальник пулеметной команды Шкуро со своими «максимами» вылетел на конях впереди хоперцев, лихо развернулся на фланге германских цепей и стал поливать их очередями. По нему открылась бешеная стрельба, и Шкуро спас от смерти только кинжал на поясе — пуля попала в него и отклонилась, лишь вспорола брюшину.

А под Люблином и Холмом наши воины из последних сил сдерживали натиск группировки Макензена. Свежая Бугская армия перемесила снарядами оборону частей 3-й армии у Холма, расшвыряла их и стала углубляться в тылы Северо-Западного фронта. Заняла г. Влодава, наводила мосты через Буг. Алексеев направил к месту переправы пехотные соединения, а задержала врага авиация. Ее численность за год значительно уменьшилась. Старые самолеты погибали, выходили из строя, а новых машин и запчастей не было. В 3-й армии из трех авиаотрядов остался один, 31-й, в нем было лишь 5 аэропланов. Но они сделали невозможное. 1 и 2 августа пилоты по шесть раз за день вылетали в бой. Бомбили мосты, били немцев из пулеметов. Приземлившись на аэродроме, заправлялись, пополняли боезапас и тут же взлетали снова. За два дня сбросили 250 пудов бомб (4 тонны), выпустили 3 тыс. патронов. Помешали неприятелю переправить через реку крупные силы, а затем подоспела пехота, кинулась в контратаки. Форсировать Буг германцам не дали.

Но теперь основание дуги уменьшилось до 200 км, от Осовца до Влодавы. Противник с севера и с юга приблизился к ключевым железным дорогам Варшава — Вильно и Варшава — Минск. 5 августа Алексеев приказал оставить Варшаву. Вражескую разведку обманули, провели по городу отборные сибирские дивизии, поле чего их скрытно грузили в эшелоны и увозили на восток. Немцы сочли, что Варшаву будут отстаивать до последнего. Приближались к ней осторожно и в город вступали с оглядкой, все еще ждали подвоха. А Алексеев предвидел, что неприятель перенацелится в Прибалтику. Войска, выведенные из Польши, направлял туда. 12-я армия расформировывалась, и под Ригой создавалась новая 12-я под командованием Радко-Дмитриева. Вторая группировка сосредотачивалась под Вильно.

Фронт приблизился к линии приграничных русских крепостей. В XIX в. они считались основой долговременной обороны. Но развивалась артиллерия и стало ясно, что эти твердыни уже слабоваты. Перестраивать их было чрезвычайно дорого, и Франция, Германия, Австрия взялись модернизировать лишь важнейшие крепости, а остальные упраздняли. В России разоружили крепости Варшава, Ивангород, а усилить намечалось Ковно, Гродно, Осовец, Брест-Литовск и Новогеоргиевск. Но переоборудование требовало огромных средств, шло медленно. К войне успели перестроить Осовец и Ковно, в Гродно работы не были закончены, а в Бресте и не начинались, тут укрепления были не бетонными, а кирпичными (и оставались такими в 1941 г).

А Новогеоргиевск когда-то был самой сильной крепостью, имел железобетонные казематы, его дорабатывать не стали. Хотя его перекрытия были рассчитаны по максимуму на попадания шестидюймовых снарядов (152 мм). Впрочем, модернизации были все равно бесполезны. Самые современные крепости не выдерживали обстрела 350 и 420-мм махин. Исключение составили Осовец и Верден, но в обоих случаях долговременные форты удачно сочетались с полевой обороной. Упраздненные крепости, Варшаву и Ивангород, Алексеев даже не пытался удержать. Но нужно было затормозить немцев, выиграть время, чтобы отступили соединения, сражавшиеся на Нареве и оставшиеся за Бугом. Новогеоргиевск (Модлин), расположенный в 30 км от Варшавы, у слияния Буга и Вислы, получил жестокий, но вынужденный приказ, какие иногда приходится выполнять военным людям. Стоять до конца.

По сути, командование жертвовало крепостью. После сдачи Варшавы она осталась на острие узкого выступа фронта, неприятель обходил ее с двух сторон. Правда, Новогеоргиевск был гораздо больше Осовца, ощетинился стволами 300 орудий, имел изрядные запасы снарядов (армия ими воспользоваться не могла, в крепостях стояли морские орудия, для полевой артиллерии снаряды не подходили). Но Осовец защищал сплоченный и обученный гарнизон, а у коменданта Новогеоргиевска генерал-лейтенанта Де Витта было лишь несколько ополченских дружин и потрепанная дивизия в 8 тыс. штыков. С последними прорвавшимися эшелонами ему сумели подбросить подкрепления. Но у командования фронта резервов не было, прислали 6 тыс. ополченцев и 100 прапорщиков, даже не разобранных по подразделениям.

Де Витт с ходу формировал из них команды и посылал на позиции, а немцы уже начали атаки. Ополченцы не выдержали, 12 августа оборона на флангах была прорвана, крепость взяли в кольцо. По отработанной схеме подвезли «Толстые Берты». На крепость посыпались огромные снаряды, прошибали перекрытия. Один из фортов рухнул с первого удачного залпа. По очереди, систематически расстреливали другие. И тем не менее, неопытные, впервые попавшие в бой ополченцы, мальчишки-прапорщики, отбивались в этом аду неделю. Драгоценную неделю! Теперь у немцев не было лишних корпусов, чтобы оставить их для осады и обходиться без них. Корпуса, застрявшие под Новогеоргиевском, выпали из преследования. Неприятели, двигавшиеся за нашими войсками, ослабили натиск. Русские отрывались, уходили на восток.

В это время враг перешел в наступление и в Литве. Завязались тяжелые бои возле г. Вилькомира (Укмерге). Алексеев был готов к такому развитию событий. Он специально собирал группировку у Вильно, чтобы нанести контрудар во фланг прорывающимся немцам. Но блестяще задуманный маневр был сорван. Катастрофа, которую никто не мог предвидеть, грянула в крепости Ковно. Вот тут-то имелись все условия для неприступной обороны. Крепость была недавно дооборудована, ее прикрывало несколько полноводных рек. Она не была изолирована, рядом держали фронт полевые войска. Но… комендант Ковно престарелый генерал Григорьев оказался трусом. Когда германские осадные пушки открыли бомбардировку, он настолько ошалел, что уже не контролировал собственных действий и попросту удрал.

Об этом узнали солдаты, пошел разброд — шутка ли, начальство сбежало, а их бросило! У такого командира и помощники были соответствующими. Вместо того, чтобы взять командование на себя, навести порядок и возглавить бой, долго искали Григорьева, запрашивали указаний свыше. А немцы времени не теряли, полезли на штурм и проникли в Ковно. 18 августа крепость пала. Но ее орудия и форты прикрывали участок в десятки километров. Во фронте открылась брешь, и в нее хлынули германские дивизии (Григорьева нашли в 100 км от фронта, в Вильно. Он совершенно потеряв голову и сидел безвылазно в номере гостиницы «Бристоль». Получил 15 лет за дезертирство).

А на следующий день сдались остатки защитников Новогеоргиевска. Немцам требовалось оправдать собственные потери, и они подняли шум о фантастической победе. Писали о 700 взятых орудиях, о 90 тыс. пленных, в том числе 30 генералах. Наверное, Де Витт был бы счастлив иметь в три раза меньше подчиненных. Какие уж генералы, если у него офицеров не хватало! А из 16 тыс. солдат после недельного сражения уцелели немногие. Но если уж врать, чего ж стесняться? Добавили произвольных пленных, отставных генералов, захваченных в Варшаве, пересчитали в арсеналах допотопные пушки из разоруженных крепостей, сваленные в ожидании переплавки.

Однако Новогеоргиевск, в отличие от Ковно, свою задачу выполнил. За то время, пока он сковывал немцев, русские армии вышли из польского мешка. А Осовец до последнего момента держал северный фланг выступа. 6,5 месяцев он стоял под бомбардировками, отбил все штурмы… Дальше оборонять его было бессмысленно, немцы приближались с тыла. Генерал Свешников получил разрешение оставить крепость. Она осталась непобежденной, гарнизон ушел по приказу. Тем не менее, даже захват пустого полуразрушенного Осовца враг объявил «феноменальным триумфом». (М. С. Свешникову посчастливилось пережить все смуты, впоследствии он преподавал в академии им. Фрунзе).

Но и само по себе отступление очень тяжело сказывалось на состоянии войск. Безответный гром германской артиллерии вгонял в отчаяние. Солдаты шагали десятки километров не зная куда, падали духом. На маршах нарушалось снабжение, отставали кухни. Перебивались сухарями, голодали. Особенно худо было там, где выбило офицеров или они не справлялись со своими обязанностями. Порой целые роты паниковали и сдавались. Естественно, нижние чины и младшие командиры не знали общего положения на фронте, замыслов начальства. Это тоже создавало проблемы. Каково было тем, кого бросали в контратаки, чтобы спасти положение на каком-то соседнем участке? Солдатам не объяснишь, что деревня, на которую предстоит наступать, на самом-то деле не нужна. Ее берут, потеряв товарищей. После чего получают приказ отойти. Дело уже сделано, противник перенацелил сюда свои части, и соседи выбрались из беды. Но ведь те, кто атаковал, этого не знают. Они побеждали, пролили столько крови — и отдавать за здорово живешь? А 10-я армия занимала в Августовских лесах очень сильные позиции. Оборону наращивали три месяца. И вдруг отступать вообще без боя (когда неприятель обходил с тыла). Рождались слухи — «измена»! Или — «глупость»…

А уж тыловая «общественность» совсем разбушевалась. В Думе, светских и политических салонах возмущались Алексеевым, обвиняли в «мании отхода», клеймили за то, что он «сохраняет живую силу, но топит дух». Однако падение Ковно сломало весь фронт в Литве. Теперь нужно было отступать гораздо дальше, чем намечалось изначально. Ставка из Барановичей перебазировалась на 300 км восточнее, в Могилев. Алексеев приказал без боя эвакуировать крепости Гродно и Брест-Литовск, они устарели и стали бы только ловушками для гарнизонов. Войска отводились на линию Гродно — Пружаны — р. Ясельда (приток Припяти).

Алексеев прекрасно представлял, какой вой вызовет его решение у тыловых «болельщиков» и 30 августа, одновременно с директивой об отходе, подал рапорт об отставке. Великий князь Николай Николаевич ее не принял. Уж он-то знал, что Михаил Васильевич совершил невероятное. В жутких условиях, без снарядов и резервов, спас фронт, спас Россию. Армии понесли большие потери, но разгромом и не пахло. Они отошли организованно, враг не сумел окружить и уничтожить ни одного корпуса! Части останавливались на намеченных позициях, снова чувствовали плечи соседей. Налаживалась управление, связь, питание. Солдаты обживали новые окопы, получали хоть какой-то отдых, приободрялись. Уныние рассеивалось, возвращалась уверенность в своих силах. Они снова были готовы сражаться. А германские соединения, пройдя всю Польшу, вымотались не меньше русских. Численность их заметно поубавилась. Они оторвались от тыловых баз, снаряды требовалось везти издалека, и им уже трудно было поддерживать свое главное преимущество, в артиллерии.

На рубежах белорусских речек врага наконец-то остановили. И сами русские вовсе не считали себя побежденными. Британский представитель в России генерал Нокс решил узнать их настроения, спросил первого встречного солдата, что он думает по поводу такого поражения? Тот отшутился: «А чего? Если надо, будем отступать до Урала. Но и от преследующих армий тогда останется один немец и один австриец. Австрийца, как водится, возьмем в плен, а немца убьем». С чувством юмора у Нокса было туговато, он в ужасе доложил в Лондон, что союзники готовы отступать до Урала. Немцы оценивали наших предков более объективно, на своей шкуре испробовали. Мемуары их военачальников пестрят выражениями «упорство», «воля», «отчаянная решимость» «все более сильное сопротивление» русских. Фалькенгайн округло подводил итог: «Операции не достигли вполне своей цели». Гинденбург сформулировал точнее: «Русские вырвались из клещей и добились фронтального отхода в желательном для них направлении».

41. Балтика и Волынь

После того, как немцы захватили Либаву, их флот получил базу на русском берегу, стал действовать гораздо активнее. В море гремели бои. Германская подводная лодка U-26, уже имеющая на счету крейсер «Паллада», потопила минный заградитель «Енисей». А начальник связи Балтфлота контр-адмирал Непенин увлеченно экспериментировал с техническими новинками и впервые применил радионаведение. Запеленговал отряд вражеских кораблей и навел на него наши крейсера. 2 июля они перехватили врага у о. Готланд, вывели из строя минный заградитель и повредили 2 германских крейсера, они сбежали с поля боя.

В августе Гинденбург и Людендорф планировали наступление не только в Литве, но и на Ригу. Взять ее рассчитывали примерно так же, как Либаву. Немецкий флот накроет берег огнем, высадит десанты. Легкие корабли войдут в устье Двины (Даугавы), к самому городу. А с суши можно направить небольшую подвижную группировку, не отвлекать войска с главных направлений. При такой атаке с моря Рига никуда не денется, ее возьмут одним броском. Огромная эскадра двинулась к цели. Но достичь ее оказалось не так-то просто. На входе в Рижский залив она наткнулась на минные заграждения, понаставленные Колчаком. Начали тралить проходы, а наши моряки всячески мешали. Обстреливали тральщики, бомбили с гидропланов, атаковали подводными лодками. Не уставали добавлять новые мины под носом у врага, на только что очищенных местах.

Погибали германские миноносцы, тральщики, тонули транспорты. Несколько крейсеров подорвались, их отбуксировали на базу. Когда немцы проходили по протраленным фарватерам, их встречали корабли Балтфлота. 16 августа старенький броненосец «Слава» дерзко вступил в бой с двумя линкорами. Орудий у них было в 5 раз больше. Но они решили вообще не рисковать. Дальность огня у них была тоже больше, попытались расстрелять русский корабль, а самим оставаться вне досягаемости его пушек. Тогда команда «Славы» затопила отсеки одного борта. Броненосец накренился, угол подъема орудий увеличился. Линкоры получили несколько попаданий и предпочли убраться. 17 августа эсминец «Новик» схлестнулся с новейшими германскими эсминцами V-99 и V-100. Одного загнал на минное поле, он подорвался и затонул. Другой скрылся, исковерканный снарядами.

Наконец, вся вражеская эскадра влезла в залив. Но пока ее задерживали, под Ригу успели перебросить значительные подкрепления. 17 августа Северо-Западный фронт был разделен на два, Северный и Западный. Главнокомандующим Северного стал Рузский, ему подчинялись 3 армии — 6-я прикрывала побережье, 12-я Ригу, а 5-я оборонялась восточнее до стыка с Западным фронтом Алексеева. Атаковать берег германский флот уже не смог, на важнейших участках выставили батареи. Зато в ограниченном пространстве залива негде было укрыться от русских субмарин, а отряд Колчака продолжал ставить мины в самых неожиданных местах. Опять погибали корабли. Эскадра потопталась на месте и 22 августа во избежание дальнейших потерь покинула Рижский залив. Из-за этого пришлось отменить наступление с суши. Тирпиц писал, что в «Рижской экспедиции… мы и вправду потерпели фиаско и понесли чувствительные потери без всякой пользы». Кайзер выразился более откровенно: «Мы совершили прыжок в воздух, а русские одержали большую морскую победу».

В это же время разыгралось ожесточенное сражение далеко на юге, на Украине. В течение июля положение тут оставалось стабильным. 8-я, 11-я и 9-я армии Юго-Западного фронта стояли по Западному Бугу, Стрыпе и Днестру. Привели себя в порядок, пополнились. Но Ставка забирала отсюда то одно, то другое соединение, чтобы подкрепить фронт Алексеева и восстановить его на новых рубежах. А в августе между германским и австрийским командованием возникли разногласия. Немцы намеревались развивать свои операции в Прибалтике и Белоруссии, а на юге предлагали перейти к позиционной войне. Но Конрад жаждал отобрать у русских оставшиеся районы Галиции, а заодно прихватить российскую Волынь. К общему мнению так и не пришли, каждый настаивал на своем. Что ж, коли так, Германия просто вывела войска Макензена из подчинения австрийцам. Однако Конрад решил действовать самостоятельно, австрийскими армиями.

В ходе русского отступления фронты Алексеева и Иванова разделило Полесье — обширная долина Припяти, покрытая лесами и болотами. Все военные разработки признавали ее непригодной для боевых действий. 3-я армия Леша (13-я была расформирована и слилась с ней) откатывалась на северо-восток, обтекая Полесье. Ей пришлось отойти несколько дальше, чем войскам Юго-Западного фронта. В итоге между ней и 8-й армией Брусилова образовался разрыв в 70 км, прикрытый только кавалерией и болотами. А разведка обнаружила, что австрийцы собираются наступать. Иванов очень обеспокоился и надумал уравнять линию своего фронта с соседним. Приказал армии Брусилова отойти в пределы России, занять оборону по р. Стырь, а правым флангом опереться на г. Луцк — считалось, что севернее этого города начинаются непроходимые болота. А южнее отводились и пристраивались к 8-й армии 11-я Щербачева и 9-я Лечицкого.

Конрад даже не верил, неужели и впрямь ему представился такой редкий случай! Его войска как раз готовились атаковать, а русские бросили позиции! Немедленно бросил армии вперед — смять отступающих и захватить побольше российской территории. Иванов узнал, что австрийцы навалились по всему фронту, и совершенно запаниковал. Засыпал Ставку рапортами, считал Украину до Днепра уже потерянной. Указывал, что к Австрии наверняка присоединится Румыния, и тогда вообще конец. Предлагал эвакуировать Киев, Одессу, выселить и выжечь полосу в 100 км, и неприятель застрянет в ней без продовольствия. Опустошать землю ему не позволили, но его прогнозы стали известны в тылу. В Киеве поднялся переполох, горожане начали уезжать. По всей Украине ползли слухи, крестьяне не сеяли озимых — зачем, если придется бежать? А в Подольской губернии решили помочь войскам, по собственному разумению взялись рыть окопы.

Но если Юго-Западному фронту не повезло с главнокомандующим, ему повезло с командармами. Отход они организовали четко и грамотно, а когда австрийцы ринулись за ними, то сами крепко получили. Лечицкий встретил их внезапным контрударом на Хотинском шоссе, опрокинул и гнал чуть ли не до Черновиц, откуда русские отступили еще в мае. А 2 корпуса Щербачева под Тернополем устроили врагу ловушку. Врезались с двух сторон в преследующую их группировку и наголову разгромили ее, взяли 35 тыс. пленных.

Но главный удар Конрад планировал на северном фланге. Когда расформировали группу Макензена, высвободились 1-я и 4-я австрийские армии. 1-я должна была наступать на армию Брусилова с фронта, связать ее, а 4-я через открытую дыру в Полесье зайти в тыл. Русская 8-я армия была очень ослаблена, половину ее соединений забрали к соседям, на Северо-Западный фронт. Она отходила с тяжелыми боями, сдерживала врага на промежуточных рубежах. Командиру 13-го полка Железной дивизии Маркову было приказано прикрыть мост через Стырь, пока не пройдут наши части. Но местное население знало о бесчинствах австрийцев, и за войсками хлынули обозы беженцев. Армия ушла, Марков остался с одним своим полком и еще целые сутки отбивал лезущие на него волны врагов. Лишь после того, как переправилась последняя беженская подвода, он увел солдат за реку и взорвал мост.

А тем временем 4-я вражеская армия сбила в Полесье кавалерийские заслоны, с ходу взяла г. Ковель. Среди болот она даже не пыталась развернуться, сплошная масса пехоты, конницы и артиллерии покатилась по шоссе на юго-восток, наперерез нашим отступающим войскам. В штаб 8-й армии и фронта поступили тревожные донесения: от Ковеля на Луцк движутся огромные неприятельские колонны — и явно опережают отходящих русских. Иванов приказал Брусилову задержать противника, отправил к нему свой единственный резерв, 39-й корпус. Он был слабым, его еще только формировали из ополченских дружин, и в любом случае он опаздывал. Но командир корпуса генерал Стельницкий выехал с первыми тремя батальонами и успел вовремя. А у Брусилова из наличных сил была лишь Оренбургская казачья дивизия. Командующий отдал казаков Стельницкому, послал их защищать Луцк.

Город имел довольно сильные укрепления, но только со стороны австрийской границы, с юга, а враг подходил с севера. Стельницкий принялся хитрить. Всеми способами показывал, будто в Луцке много войск, строил позиции. Сперва сработало. Австрийские авангарды остановились, стали ждать главные силы и артиллерию. Но вскоре они разобрались, что против них стоит горстка русских, и ворвались в город. Отбиваясь от наседающих неприятелей, части Стельницкого откатились аж до штаба Брусилова. Он располагался на станции Клевань в 17 км от Ровно. Но на эту станцию начали прибывать отставшие эшелоны 39-го корпуса. Их бросали в бой прямо из вагонов. Брусилов со штабом перебрался в Ровно, Стельницкому приказал держаться и вызвал из отступающих порядков армии свою «пожарную команду», 4-ю Железную дивизию Деникина.

21 августа она за ночь совершила 20-километровый марш-бросок и появилась у Клевани в самый критический момент. Никакого фронта уже не было. От Луцка накатывались 2 вражеских корпуса, сминали ополченцев и спешенных казаков, дорога на Ровно была открыта. Деникин с ходу развернул полки по обе стороны от шоссе и занял оборону. Между тем, австрийцы замышляли еще более глубокий обход в русские тылы. Их кавалерийская дивизия двинулась лесными дорожками и вышла на Ровно с севера, заняла село Александрия в 15 км от города. Брусилов собрал все что мог, перебросил сюда оренбургских казаков, 3 роты ополченцев, даже свой конвойный эскадрон. Контратаками они отбросили неприятеля.

Но под Клеванью продолжалась битва. В центре встали железные стрелки, по флангам ополченцы Стельницкого. Они в первый раз были в бою, не выдерживали артобстрелов, натиска австрийской пехоты. Деникину пришлось подкреплять их, отправлять на их участки свои подразделения. Его дивизия растянулась на 15 км. Враг вот-вот мог прорвать жиденький фронт. Деникин пришел к выводу: «Обороняться при таких условиях невозможно. Только наступать!» Поднял войска в атаку. Потом во вторую. И в третью… Противника под Клеванью задержали на 10 дней! Лишь к 11 сентября, засыпая железных стрелков и ополченцев снарядами, враг сумел оттеснить их за р. Горынь. Но было уже поздно. Армия Брусилова выбралась из ловушки, оборудовала позиции. Прорыв был закрыт, фронт остановился. А чтобы ободрить тыловое население, в Москву отправили десятки тысяч пленных, взятых армиями Щербачева и Лечицкого. Провели по улицам «парад завоевателей», позарившихся на русскую землю. В 1944 г. Сталин повторил это зрелище.

42. Атака на власть

Когда стало ясно, что иностранные поставщики подвели Россию с боеприпасами и оружием, царь обратился к отечественным промышленникам, земствам, Думе — помочь фронту. Они откликнулись широко и горячо. В мае состоялся съезд промышленников, на нем председатель Думы Родзянко выдвинул лозунг: «Все для войны!». В июне было создано Особой Совещание по обороне из банкиров, промышленников, общественных деятелей, руководителей военного ведомства. Был организован и Центральный военно-промышленный комитет (ВПК) под председательством депутата Думы А. И. Гучкова. Под его эгидой развернулось 220 местных ВПК, координировавших работу оборонных предприятий, начало строиться 120 новых заводов. Особые Совещания возникли и при министрах путей сообщения, топлива и промышленности, земледелия. Земгор привлек к снабжению армии 1300 мелких предприятий, десятки тысяч мастерских, открывал в войсках питательные пункты, бани, парикмахерские.

Сухомлинов, допустивший катастрофу со снабжением, был снят. Назначили следственную комиссию. Посыпались, как из решета, факты взяточничества, непорядков в военном министерстве, поразительной беспечности генерала — у него в доверенных лицах околачивались несколько шпионов. Сухомлинова обвинили в лихоимстве и измене. Хотя предательство не подтвердилось, посадили лишь за халатность и злоупотребления. Но царь пожалел легкомысленного старика, вскоре выпустил.

Однако война порождала и другие проблемы. Русские войска при отступлении не повторяли варварских методов немцев и австрийцев — опустошения земли, угонов населения. В мае 1915 г., после Горлицкого прорыва, генерал-губернатор Галиции Бобринский издал приказ: «Не должно быть допускаемо уничтожения сельских построек, не мешающих действию войск, также строго карать грабежи и насилия… Объявлять жителям, что неприятель непременно соберет в свои ряды всех мужчин в возрасте от 18 до 50 лет, и потому желательно добровольное своевременное выселение». Уходить с русскими предлагалось лишь желающим. Но русины уже знали, как отыгрываются на них австрийцы, многие предпочли спасаться на востоке.

О зверствах оккупантов знали и российские граждане. Массами уходили жители Польши, Волыни, Западной Белоруссии, Литвы. Таборы беженцев запрудили все дороги. Генерал Гурко писал: «Никакой ужас битвы не может сравниться с ужасным зрелищем бесконечного исхода населения, не знающего ни цели своего движения, ни места, где они могут отдохнуть, найти еду и жилище… Только Бог знает, какие страдания претерпели они, сколько слез пролито, сколько человеческих жизней было принесено ненасытному Молоху войны…» Этих людей надо было где-то размещать, кормить. Особенно страдал транспорт, и без того перегруженный военными перевозками. Только под жилье беженцев было занято 120 тыс. товарных вагонов, запасные пути на больших станциях превращались в городки на колесах.

Беженцы разносили эпидемии. Тяжелые бои увеличили поток раненых. А множество госпиталей из западных районов пришлось эвакуировать, число коек сократилось на 30 тыс. Царь повелел отдать под лечебные учреждения свои дворцы, монастырские здания. Создавались частные, городские госпитали. Продовольствия и товаров первой необходимости в России хватало в избытке — она же сама их производила, а война перекрыла экспорт в другие страны. Но транспортные трудности вызывали «недохваты» — где-то не стало одного, где-то другого. А торговцы смекнули и принялись устраивать «недохваты» искусственно, чтобы поднять цены. Власти пытались бороться с этим, устанавливали твердые таксы. Но в таких случаях товары прятались и продавались дороже из-под прилавка.

Это злило народ. Накладывалось и недовольство по поводу поражений. Обыватели не понимали, что же происходит? Побеждали, наступали, и на тебе! От раненых, от приехавших в тыл офицеров узнавали, что нет боеприпасов. Возмущались: как же так, почему не заготовили? От раненых разносились страшные подробности, часто преувеличенные — эта закономерность хорошо известна, раненые всегда склонны сгущать краски, им невольно хочется вызвать сочувствие. А думская «общественность» и либеральные газеты подогревали настроения.

В одну дуду с либералами дудела вражеская агентура. Распространялись слухи об измене в верхах. Дескать, «немка-царица» продает Россию через Распутина. Александра Федоровна и впрямь родилась в Гессене, но германские княжеские дома поставляли невест для всей Европы. Императрица росла и воспитывалась у своей бабушки британской королевы Виктории — точно такой же «немки». Своей настоящей родиной она считала Англию, до конца жизни говорила не с германским, а с английским акцентом. А в России Александра Федоровна искренне прониклась Православием, стала настоящей русской царицей. Вильгельма же по личным впечатлениям считала хамом и тупицей. Но какая разница? Главное — подорвать доверие к власти, вызвать смуту.

В июне произошел «немецкий погром» в Москве. Начался, вроде бы, с патриотических выступлений, но кто-то услужливо запустил толпу на винные склады. Она перепилась, разнесла 732 «немецких» магазина и представительства фирм. Массу подзуживали требованиями постричь царицу в монахини, казнить Распутина, а царю отречься, передать власть великому князю Николаю Николаевичу. Вспыхнуло 70 пожаров. Пострадало свыше 500 человек, несколько десятков погибло — в основном своих же, русских, от перепоя и в драках. Полиции не хватило, пришлось вызывать войска, стрелять по разбуянившейся толпе. 12 человек было убито, 30 ранено. Но фирмы, действительно сотрудничавшие с Германией… не пострадали. Они давно уже были внешне «русифицированы».

Широкое привлечение к снабжению армии промышленников и общественных организаций быстро дало плоды. Всего за месяц работы Особого Совещания поставки снарядов увеличились вдвое. Но «патриотизм» деловых тузов был весьма своеобразным. Все ВПК и Земгоры стали сытными кормушками, и дорвавшиеся до них деятели крупно наживались на посредничестве. Скажем, 3-дюймовая пушка, произведенная на казенных заводах, обходилась государству в 7 тыс. руб., а через ВПК — 12 тыс. Поэтому столь резкое повышение выпуска снарядов не было каким-то чудом. Их всего лишь придержали, пока не были приняты новые условия и не поднялись цены.

Но ведь размещением заказов и распределением сырья тоже стали ведать ВПК, и ресурсы направлялись в частный, а не в государственный сектор. Барыши промышленников на поставках достигали 300–1000 %. Изначально капитал Земгора составлял 600 тыс. руб., собранных по подписке — а теперь земцы требовали деньги от государства и довели свой бюджет до 600 млн., уже не частных, а казенных. Они занимались тем же посредничеством, и оклады земских чиновников были в 3–4 раза выше государственных. Причем все организации настаивали, чтобы правительство не лезло в их дела. Огромные средства текли через них совершенно бесконтрольно. «Общественики» поднимали грандиозные скандалы против «бюрократических барьеров» — попыток проверить их. Вставали в оскорбленные позы: они из лучших чувств спасают страну, а им не доверяют!

Правда, это было общим явлением во всех воюющих государствах. Предприниматели гребли сверхприбыли и в Англии, Франции, Германии, Австрии. Французские производители металла за год увеличили барыши вчетверо. А коррупция на Западе вообще была легальной — и во Франции, и в Англии считалось нормальным, когда чиновник, распределявший заказы, входил «в долю» с бизнесменами, которых он облагодетельствовал. Иностранцы очень удивлялись, почему русские военные представители с гневом отвергают подобные предложения.

Но в России была и своя специфика. Промышленники, банкиры, торгаши рассчитали, что государство и армия попали в зависимость от них. А значит, можно нажать на власть. «Общественными» лидерами выступали они же или их клевреты. К царю стали подкатываться: дескать, они всей душой готовы помогать, развивать сотрудничество, но надо бы пойти на ответные уступки. Николай Александрович согласился. Ради нормализации отношений убрал из правительства тех, кого особенно возненавидела «общественность» — министров внутренних дел Маклакова и юстиции Щегловитова, обер-прокурора Синода Саблера. На место Сухомлинова назначил любимца Думы генерала Поливанова.

Ничего хорошего из этого не вышло. На нового министра внутренних дел Щербатова покатились такие же бочки, как на Маклакова. А Поливанов и вправду стал своим человеком в Думе, в ВПК (он был своим и в масонских кругах), ему было легко договариваться с Гучковым, Коноваловым, Родзянко. Но вдобавок ко всему прочему, он оказался весьма энергичным человеком. Сразу принялся вытворять глупости. На фронте большие потери? Поливанов взялся один за другим проводить призывы в армию. Хотя оружия не было. В тылу стали разрастаться запасные батальоны. Без винтовок их нельзя было обучить, послать в действующие войска. В окопах был на счету каждый боец, а в тыловых городах собралось полмиллиона солдат, сидели в казармах, занимались строевой, дурели и злились от такого времяпровождения.

Недостатки в снабжении? О, Поливанов и это готов был решить. Приказал интендантству заготовить в Сибири колоссальное количество мяса. Понукал, подгонял, а когда привезли в Петроград, не хватило холодильников, мясо протухло. И сам же Поливанов перед думцами объявил собственное безобразие «спланированной немецкой акцией», прозрачно намекая на некую «немецкую партию» во власти. В правительстве он поставил себя на роль чуть ли не представителя Думы, создал оппозицию против премьер-министра Горемыкина и министра внутренних дел Щербатова.

А у правительства и без того был хлопот полон рот: транспорт, снабжение, хозяйство. Война требовала и денег, каждый день обходился в десятки миллионов. До войны у России было два основных источника бюджета — экспорт зерна и винная монополия. Но Босфор закрылся, и экспорт пресекся. Винная монополия рухнула с введением сухого закона, доходы потекли не в казну, а в карманы тайных продавцов спиртного. А зарубежные банкиры кредитов не давали. Американский олигарх Шифф на полную катушку развернул кампанию против «русского антисемитизма». К ней подключились те самые силы, которые в 1912 г. постановили «ставить Россию на колени»: видный американский сионист Луи Маршалл, британский банкир Мильнер, Ротшильды и т. д.

Факты брались любые. Например, в армию попадало изрядное число евреев из далеко не бедных семей, «подмазывали» кого нужно, оседали писарями в тыловых штабах, работниками складов, санитарами. В свою очередь, помогали пристроиться соплеменникам. Где зацепился один, постепенно скапливалось все больше. Были случаи, когда таких тыловиков ловили на революционной агитации. Командование обратило на это внимание. Пошли приказы, требующие поставить евреев в равные условия с другими солдатами, отправлять на передовую. Вот вам и факт — угнетают, преследуют!

А на театре боевых действий многие евреи сочувствовали Германии и Австрии, предпочитали после войны очутиться в их подданстве. По возможности подыгрывали, был разоблачен ряд шпионов. Когда немцы и австрийцы возвращали селения, евреи доносили, кто из местных жителей дружески встречал русских, этих людей вешали или расстреливали. В результате Верховный Главнокомандующий распорядился выселить евреев из прифронтовой полосы. А там, где они остаются, назначать заложников, отвечающих за лояльность своих общин. Впрочем, термин «заложники» был неточным. Их никто не сажал и не казнил. Они давали лишь подписку о невыезде, а в случае каких-либо враждебных акций их должны были (теоретически) арестовать и сослать. Да и тех евреев, которых выселяли от линии фронта, отправляли вовсе не в пустыни и не в Сибирь, а в восточные районы Белоруссии и Украины.

Ну а в мае 1915 г. на восток хлынули беженцы, размещать их было негде, как же тут возиться еще и с евреями? Все приказы о их выселении были отменены. Тем, кого уже выселили, разрешалось вернуться обратно, хотя бы и за линию фронта. Но отмены распоряжений западные финансисты как будто «не заметили». Продолжались бури возмущения. Были задействованы и соответствующие круги внутри России. А к «угнетенной нации» принадлежала львиная доля российской адвокатуры, банкиров, владельцев газет, тузов торговли. При Думе была создана «Коллегия еврейских общественных деятелей» под руководством А. И. Браудо. Он считался «дипломатическим представителем русского еврейства», поддерживал связь с зарубежными центрами. «Коллегия» организовала «информационное бюро», оно ухитрялось доставать даже секретные военные приказы.

Собранные этим бюро «Документы о преследовании евреев в России» были впоследствии опубликованы, с ними может ознакомиться любой желающий. И любой может убедиться — там нет ни одного факта реальных преследований. Фигурируют такие документы, как, например, приказ командира ополченской дружины не покупать для солдат карамель местечкового еврейского производства, сделанную из суррогатов и вредную для здоровья. Но для заказчиков и этого хватало! «Информацию», которую наскребла «Коллегия», раздувала западная пресса. В июле министр финансов Барк развел руками перед правительством — пока не будет решен «еврейский вопрос», «западный рынок закрыт, и мы не получим ни копейки». Что ж, правительство пошло на демонстративные уступки. 17 августа 1915 г. совет министров отменил пресловутую «черту оседлости» — хотя она была уже чисто формальной, с ней давно никто не считался. И что дальше? А ничего. Этого шага тоже «не заметили». Вопли насчет «антисемитизма» ничуть не ослабели.

А отечественные либералы в разгар отступления пришли к выводу, что теперь-то настал момент вообще перехватить власть. «Артподготовку» начали газеты, обрушились вдруг с ожесточенной критикой правительства. Министр земледелия Кривошеин недоумевал: «Наша печать переходит все границы не только дозволенного, но и простых приличий». Указывал, что она заняла «такую позицию, которая не только в монархии — в любой республиканской стране не была бы допущена, особенно в военное время. Сплошная брань, голословное осуждение, возбуждение общественного мнения против власти, распускание сенсационных известий — все это день за днем действует на психику 180-миллионного населения». Ему вторил премьер Горемыкин: «Наши газеты совсем взбесились. Даже в 1905 г. они не позволяли себе таких безобразных выходок, как теперь… Надо покончить с газетным враньем. Это не свобода слова, а черт знает что такое…»

Но оказалось, что правительство не в состоянии покончить с газетным враньем! При конституционных реформах 1905–1907 гг. политическая цензура была отменена, а военная действовала в соответствии с законом и утвержденными циркулярами, освобождающими «военных цензоров от просмотра печатных произведений в гражданском отношении». Да и сами цензоры были прапорщиками военного времени из студентов, адвокатов, и по большей части сочувствовали либералам. После «артподготовки» последовала и атака, 29 июля открылась сессия Думы. Теперь уже и депутаты, и газеты хором соревновались в нападках. Хватались за любой предлог. Снова вспоминали «еврейский вопрос», «польский вопрос», протестовали против «преследований» униатов (русофоба Шептицкого выслали из Львова в Киев), поднимали болезненную для обывателей тему дороговизны.

Главной темой, естественно, становились военные неудачи. Мешали с грязью Алексеева, Ставку. Популярного Николая Николаевича не задевали, но объявили полными бездарностями его помощников Янушкевича и Данилова (хотя как раз летом 1915 г., спасая армию, они проявили себя с самой лучшей стороны. А что касается «бездарности», то повоюй-ка без оружия и боеприпасов). Добавлял истерики военный министр Поливанов. Делал перед думцами и «общественностью» громогласные заявления, что неприятель «не встречая почти никакого сопротивления», идет на Киев, Петроград и Москву, и «трудно надеяться на приостановку победного шествия немцев». Патетически восклицал: «Уповаю на пространства непроходимые, на грязь невылазную и на милость угодника Николая Мирликийского, покровителя Святой Руси!»

На Кавказе дела обстояли успешно — но нет, доморощенные стратеги доказывали, что именно там победы не нужны. Причем тон задавали грузинские меньшевики Чхеидзе, Церетели и пр. С пеной у рта вопили, что наступление в Закавказье «чересчур опасно», и вообще оно вызвано только «армянскими домогательствами». Им вторил Поливанов, мудро рассуждал: «В самом деле, куда мы там, с позволения сказать, прем?» «Как бы не было катастрофы!»

В целом же подразумевалось, что поражения — результат «отсталости» России, пороков «царизма». Значит, у власти нужны новые люди, нужны реформы. В августе представители нескольких либеральных фракций сформировали Прогрессивный блок. В программу напихали все что можно, абы было «прогрессивнее»: обновление всей администрации, освобождение политзаключенных и ссыльных, разрешение нелегальных партий, решение «польского», «еврейского», «финского», «украинского» вопросов. А главное — создать «правительство общественного доверия» (оно же «ответственное министерство»), которое было бы подотчетно Думе и состояло из «народных избранников». Читай — из самих прогрессистов. И уж они-то, в отличие от царского правительства, смогут «организовать сотрудничество всех граждан», приведут страну к победе.

«Утро России», газета финансовых и промышленных магнатов, 26 августа даже опубликовала список желательного правительства во главе со Львовым. И требования «ответственного министерства» посыпались со всех сторон — от прогрессивной фракции Думы, от Московской городской думы, Биржевого общества, Старообрядческого съезда, Московского ВПК, Яхтклуба, Объединенного Дворянства… Правда, за многочисленными вывесками стояли одни и те же фигуры: Гучков, Рябушинский, Коновалов, Львов, Челноков, Терещенко и еще десяток-другой. Они выступали то в статусе депутатов, то предводителей старообрядцев, биржевиков, яхтсменов. С правительством «общественность» уже перестала считаться, отовсюду ему кричали «долой», и министры подали коллективное прошение об отставке.

Впоследствии сами либералы и их зарубежные покровители внедрили версию о «гибельном упрямстве» царя — дескать, не пошел вовремя на реформы, вот и случилась катастрофа. Разумеется, это грубая подтасовка. В 1917 г. к власти дорвались именно те лица, которые тянулись к ней в 1915 г. Они осуществили те самые реформы, которые предлагали раньше. Но привели Россию страну не к победе, а к развалу. Да и царь помнил, как навязали ему реформы в октябре 1905 г., какие бедствия это вызвало в стране — хаос, разброд, революционный взрыв, еле-еле сумели выправить ситуацию «контрреформами» Столыпина. Отставку министров Николай II отклонил, а претензии прогрессистов отверг, высочайшим повелением резко поставил на место обнаглевших купцов и фабрикантов.

Ох как они взвились на дыбы! Угрожали, что в защиту «избранников» поднимется народ, начнутся забастовки. Рябушинский призывал «объявить ультиматум о немедленном принятии программ прогрессивного блока и в случае отказа — приостановить деятельность всех общественных учреждений, обслуживающих армию». Пояснял: «Нам нечего бояться, нам пойдут навстречу в силу необходимости, ибо армии наши бегут перед неприятелем». Но это выглядело слишком уж грязно — ставить ультиматум, что «общественность» оставит войска без оружия. Тут и военные, и свои же рабочие могли крепко всыпать. Ограничились тем, что выработали петицию к царю: «После тяжелых военных поражений все пришли теперь к выводу, что так продолжаться не может, что для достижения нашей победы необходима скорейшая смена существующей власти». Попросили об аудиенции, чтобы вручить обращение. Но государь занял твердую позицию. Принять прогрессистов отказался, 15 сентября подписал указ о роспуске сессии Думы и пригрозил вообще разогнать ее. Оппозиция сразу поджала хвосты. Никаких волнений не случилось, народ не проявил желания вступаться за «избранников». Первая атака на власть захлебнулась.

43. Свенцянский прорыв

Узел возмущения и критики, накрутившийся вокруг Ставки, царь разрубил одним махом. Он решил сам принять пост Верховного Главнокомандующего. И тут уж его принялись отговаривать все кому не лень — придворные, министры, «общественность», каждый со своей точки зрения, каждый приводил свои доводы. Но государь стоял на своем. Ответил: «В такой критический момент верховный вождь армии должен стать во главе ее». Николаю Александровичу было 47 лет. По натуре он был человеком скромным, крайне деликатным, простым в общении с людьми. Очень любил жену и детей, был безупречным семьянином. Чурался помпезности, лести, роскоши, почти не употреблял спиртного. Его выделяла и глубокая Вера. Окружающие нередко не понимали поступков царя, но лишь из-за того, что сами растеряли искренность и чистоту Веры. Государь сумел сохранить ее. Он прямо и непосредственно воспринимал свое призвание Помазанника Божия и руководствовался этим — так, как он понимал.

Все современники отмечали его колоссальную выдержку и самообладание, а Николай Александрович объяснял: «Если вы видите, что я так спокоен, это потому, что у меня твердая и решительная вера в то, что судьба России, моя судьба и судьба моей семьи в воле Божьей, которая дала мне эту власть. Что бы ни случилось, я вверяюсь воле Его, сознавая, что не могу думать ни о чем другом, кроме как о служении стране, которую Он вверил мне». То, что монарх становится Верховным Главнокомандующим, было обычным во многих государствах. Но это всегда делалось в предвкушении победных лавров. Николай II взял на себя колоссальное бремя в самый тяжелый момент войны. Он говорил: «Быть может, для спасения России необходима искупительная жертва. Я буду этой жертвой».

Наместнику на Кавказе Воронцову-Дашкову намекнули, что желательно подать в отставку. Он был уже в преклонных летах, часто болел и не возражал. Великого князя Николая Николаевича перевели на его место. Он попросил, чтобы с ним отпустили Янушкевича и Данилова, с которыми хорошо сработался. В армии смену Верховного Главнокомандующего восприняли спокойно. Солдаты и без того считали царя своим высшим начальником. А офицеры понимали, что при государе важную роль будет играть начальник штаба, горячо обсуждали, кто же займет эту должность. Узнали, что Алексеев — это всех обрадовало. Главнокомандующим Западным фронтом стал Эверт, сумевший отступить более организованно и с меньшими потерями, чем другие командармы.

Николай Александрович на посту Верховного Главнокомандующего остался в чине полковника — его пожаловал еще отец, Александр III. Присваивать самому себе генеральские эполеты царь полагал неэтичным. Он неплохо разбирался в военных делах, имел высшее образование, в мирное время участвовал в маневрах, разборах учений, в преобразованиях армии, изучал важнейшие документы, программы. В Ставке у него сложился свой рабочий график. Даже здесь государь не пропускал ни одной церковной службы: Божья помощь, благодарение Господа, в любом случае стояли для него на первом месте. В 9 утра он заслушивал доклады Алексеева о положении на фронтах. Между 11 и 13 часами государь принимал министров, иностранных представителей, после обеда работал с письмами и документами.

Непосредственным руководством войсками, разработкой деталей операций царь не занимался. Но от Верховного Главнокомандующего это и не требуется. Его дело — принимать ключевые решения, подбирать себе толковых помощников. Таковым стал Алексеев. Каждая из войн, в которых пришлось участвовать России, выдвигала не только героических солдат и офицеров, но и замечательных военачальников. Первая мировая не стала исключением. В ее сражениях ярко проявила себя целая плеяда талантливых полководцев и флотоводцев — Юденич, Брусилов, Плеве, Лечицкий, Щербачев, Эссен, Колчак, Деникин, Корнилов. Михаилу Васильевичу Алексееву по праву принадлежит первое место в этом ряду. Хотя «общественность» его невзлюбила. Его имя связывали с поражениями, «позором». Да и вообще, что за полководец, если он не выдумывает «канн», не воодушевляет войска с саблей на коне, не произносит эффектных фраз для будущих школьников? Просто кропотливо руководит огромным фронтовым механизмом. Серенький ремесленник, да и только.

Но ведь и сама война к началу XX в. изменилась. В полной мере стали сказываться массовость армий, размах фронтов, качественные изменения вооружения… Умело проложить стрелу на карте, а в критический момент самому повести солдат в штыки было уже отнюдь не достаточно. Подобное понимание роли командира осталось на уровне полка, иногда бригады или дивизии. А командующий армией, фронтом, несколькими фронтами, должен был охватывать и учитывать сотни факторов: войска, вооружение, снабжение, местность, пути сообщения, чтобы соединения могли разворачиваться и передвигаться в нужном направлении, вероятные действия противника. Должен был и дирижировать своими силами, обеспечивать их слаженную работу, немедленно реагировать на изменения ситуации, находить оптимальные решения сложнейших и неожиданных задач.

Алексеев такими талантами обладал. Германское и австрийское командование вполне оценило их, признавало Михаила Васильевича опасным противником. Французский маршал Фош считал Алексеева одним из самых выдающихся полководцев своего времени и ставил его наравне с Гинденбургом и Людендорфом (в понимании Фоша это означало «высший балл»). Современников поражала его трудоспособность. Не менее 6 часов в день он работал только над телеграммами с различных участков фронтов, при этом мог запомнить и свести воедино огромное количество самых, казалось бы, незначительных деталей.

Теперь он вознесся на второй по рангу пост в военной иерархии, но оставался очень скромным, доступным для подчиненных. Аккредитованный при Ставке военный корреспондент Лемке писал: «Если вы видите генерала, внимательно, вдумчиво и до конца спокойно выслушивающего мнение офицера — это Алексеев. Если вы видите перед собой строгого, начальственно оглядывающего вас генерала, на лице которого написано величие его служебного положения — это не Алексеев». Среди придворных Алексеев чувствовал себя неуютно. Присутствие на обедах царя его тяготило, он отпросился обедать в штабной столовой. В общих трапезах участвовал раз в неделю, для порядка, и всегда платил за себя сам. Но с государем у него установились хорошие отношения. Николаю Александровичу нравились и профессиональные, и личные качества начальника штаба.

В новой должности Алексеев сохранил и привычку везти всю работу самому. Аппарат Ставки вообще был маленьким — 7 генералов, 63 офицера и 16 нижних чинов. Да и из них, по словам Лемке, большинство оказывались «либо клерками, либо частью мебели». Заместителем начальника штаба являлся генерал-квартирмейстер, он ведал оперативной частью. Алексеев настоял, чтобы на этот пост назначили генерала Пустовойтенко, который служил у него в штабе фронта. Он не имел выдающихся способностей, но был отличным техническим исполнителем. Алексееву именно такой и требовался.

При начальнике штаба обретался еще один близкий человек, генерал Борисов, старый друг и бывший однополчанин. Ему крупно не повезло в жизни, в свое время его уволили за левые статьи в газетах, а после личной драмы ему даже пришлось лечиться в психбольнице. Семья Алексеевых взяла его под опеку, всюду возила с собой. В Ставке он никакой должности не занимал, но Михаил Васильевич ценил его как «генератор идей». Если нужно было с кем-то посоветоваться, он предпочитал это делать с Борисовым. Начальник штаба сохранил и свою привычку подолгу молиться в трудных ситуациях (иностранцы издевались — дескать, немцы нанесли такой удар, что Алексеев молился два часа подряд). Все планы и приказы он составлял лично. Даже телеграммы подчиненным часто писал сам и не гнушался отнести в кабинет младшего офицера для отправки. Хотя при неимоверно выросшем объеме работы стремление все делать самому оборачивалось серьезным недостатком. Алексеев загонял себя, доходил до приступов жесточайшей головной боли, у него обострялась старая болезнь почек.

К сентябрю на фронт наконец-то начали поступать боеприпасы. Отечественная промышленность наращивала производство, выпуск снарядов возрос до 1 млн. в месяц. Этого было мало, но батареи больше не молчали. Тем не менее, обстановка все еще балансировала на грани катастрофы. Войска поредели, после отступления не пришли в себя, царила неуверенность — а может, завтра снова уходить? Очень убавилось количество артиллерии. Много орудий подбили в боях, захватили немцы или бросили, когда кончались снаряды. Чтобы пополнить силы, ополченские части, раньше предназначенные для охранной службы, переформировывались в обычные армейские. Дружины преобразовывались в батальоны, сводились в полки. Но эти части были слабее кадровых, а поначалу, необстрелянные, оказывались и вовсе ненадежными.

А между тем, немцы не смирились с тем, что русские армии спаслись. Как только стало ясно, что они ускользают из Польши, с ходу начали готовить новую операцию, перегруппировывать новые ударные кулаки. Намечалось проломить боевые порядки на стыках фронтов. От Бреста, между Юго-Западным и Западным, вклинится группировка Макензена, 11-я и Бугская армии. Из Литвы, между Западным и Северным фронтами, ударят 10-я и Неманская армии. Они с двух сторон прорываются на Минск, и Западный фронт попадает в кольцо. Возле Вильно немцев остановила сильная русская группировка, собранная Алексеевым. Ее планировали взять в отдельные клещи — германскими 8-й и 12-й армиями. Отчленить ее от остального фронта, а севернее Вильно пойдет основной прорыв, эта группировка будет окружена и уничтожена. Кайзеровская ставка считала операцию решающей для исхода кампании, а то и всей войны. Собрала все наличные силы, выскребала любые резервы.

В первых числах сентября началось. Под Брестом соединения Макензена яростно атаковали части 3-й и 4-й русских армий. А на наши войска под Вильно враг обрушился с нескольких сторон. Кровопролитное сражение разыгралось под Эйшишкесом в 40 км южнее Вильно. Здесь на русскую оборону бросили студенческую добровольческую дивизию. Молодежь атаковала так же, как ее предшественники в начале войны. В полный рост, с песнями, неудержимым порывом взяла русские окопы… и все. Дальше наступать было уже некому, студентов положили полностью. Наши солдаты откатились с позиций, а немцы за погибшей дивизией кинули другие части. Вступили в страшный бой на открытом поле. Ни те, ни другие не успели окопаться, но и не отступали, прицельно расстреливали друг друга. Враг пытался переломить ход этой дуэли. В обход русского фланга сомкнутым строем поскакал, сверкая саблями, гусарский полк. Навстречу ему вылетел 8-й Донской полк — тоже сомкнутым строем, с пиками наперевес. Гусары вовремя не свернули, так и напоролись на пики всем полком, немногие уцелевшие спасались бегством.

В этом наступлении жестоко поплатилась и финская бригада, тайно навербованная в Финляндии. Ее готовили для десанта на родину, но сочли, что для решающей операции пополнения важнее, послали в пекло в Литве. Финны обиделись, что их обманули, многие стали сдаваться или перебегать к русским. Под Брестом и Вильно фронт удержался. Но севернее Вильно 10-я германская армия навалилась на правый фланг 10-й русской, стала отжимать его к югу. А еще севернее германская Неманская армия давила на левый фланг русской 5-й армии и отжимала ее к северу. 9 сентября возле г. Свенцяны (Швенченис) образовался разрыв.

Людендорф уже ждал этого, подготовил огромную массу конницы, 8 кавдивизий с несколькими пехотными бригадами. Теперь она хлынула в брешь. А следом двинулись пехотные корпуса, чтобы закрепить успех. Ворвавшись в русские тылы, кавалерийская группировка с ходу захватила станцию Глубокое, перерезав важнейшую железную дорогу на Полоцк, вышла к Молодечно. Отдельные части, стремительно продвигаясь, растеклись по всей Белоруссии, очутились на подступах к Борисову. Отряд конных егерей появился в 25 км восточнее Минска, взорвал железную дорогу на Смоленск.

Весь русский фронт вот-вот мог развалиться — только что остановившийся после отступлений, сшитый на живую нитку. Но Алексеев отреагировал мгновенно. Это была его первая операция в роли начальника штаба Ставки. По мнению некоторых исследователей — лучшая его операция. У него не было резервов, неоткуда и некогда было ждать подмоги. Он принялся маневрировать тем что есть, существующими повыбитыми и расстроенными войсками. Чтобы выскользнуть из очередных наметившихся клещей, приказал оставить Вильно и быстро отодвинуть весь фронт на 120–130 км назад, к Сморгони, Барановичам и Пинску. А в это же время «из ничего», только за счет сокращения фронта, выдергивая полки и дивизии с разных участков, Алексеев формировал две армии.

Общевойсковая, генерала Смирнова, должна была закрыть брешь. Другая армия, Орнановского, впервые в российской истории была конной — 20 тыс. шашек, 67 орудий и 56 пулеметов. Но Алексеев не послал ее гоняться за германской кавалерией, он играл хитрее. Конная армия сосредотачивалась у Полоцка, к северу от места прорыва. Должна была ударить под его основание, а заодно напугать немцев. Продемонстрировать, что может выйти им в тылы. Несколько магистралей были уже перехвачены противником, и Алексеев перебрасывал соединения к местам сбора кружными путями, через Оршу. В первый, и наверное, единственный раз в жизни этот мягкий и вежливый человек позволил себе угрожать. Начальник военных сообщений полковник Амбургер начал совать ему под нос железнодорожные нормативы, доказывать, что в указанный срок перевезти артиллерию невозможно. Михаил Васильевич спокойным, как всегда, голосом, ответил: «Если она не будет перевезена, вы будете повешены». В устах Алексеева это прозвучало настолько необычно, что стало ясно — положение исключительное, и начальник штаба действительно не остановится ни перед чем.

Фланговые группировки были собраны вовремя. В конной армии Орнановского Уссурийская дивизия Крымова скрытно вышла к р. Дресвятице. Сотня казаков 1-го Нерчинского полка разобрала сараи, ночью соорудила из бревен переправу, перемахнула речку и свалилась вдруг на немецкие окопы. Поднялась паника, враги побежали. Нерчинский и Уссурийский полки погнались за ними, заняли вторую линию окопов. Кавалерийские офицеры радовались — дорога открыта, вот теперь-то на коней и вперед по германским тылам! Нет, такого приказа Алексеев не отдал. Сейчас он не мог разбрасывать конницу по рейдам. Он добивался другого.

Немцев испугал сам факт прорыва. Узнали, что сосредоточилось множество кавалерии, сочли, что она примется громить тылы, и экстренно принялись перебрасывать сюда пехоту. Ту самую, которая должна была войти в Свенцянский прорыв, другой-то свободной пехоты не было. Уссурийской дивизии пришлось выдержать жесточайшие атаки, погибли командиры полков Кузнецов и Куммант. Потеряв многих товарищей, казаки стали отходить. Неприятель ринулся в преследование. Но… оказалось, что на это направление уже выдвинуты 2 русские пехотные дивизии, у с. Воля-Каниговская немцы уперлись в их позиции.

Германские корпуса, отвлеченные конницей, не успели закрепить горловину прорыва. Оставленные заслоны сбили атаками с флангов, и 15 сентября, дыра во фронте была закрыта. Немецкие кавалерийские соединения, углубившиеся в Белоруссию, очутились в окружении. И вот тут-то на них насела наша конница, принялась клевать и громить. Они заметались, тыкались в разных направлениях. Их встречали обороной, контратаками. Конная масса распалась, стала пробиваться назад, пока кольцо еще не уплотнилось. Каким-то частям удалось прорваться, другие бросали обозы, просачивались к своим лесными дорогами, тысячи немцев навсегда остались в белорусской земле.

А вспомогательные клещи, призванные раздавить наши войска под Вильно, пришлись в пустоту. Официальная германская история войны признавала: «Противнику удалось разгадать удар, направленный в глубину его фронта и выйти из-под задуманного разгрома благодаря своевременному отступлению». Но на этот раз войска не просто отходили. На рубежах, намеченных Алексеевым, для них уже строили позиции, сюда уже подтянули подкрепления с других участков. Армии получили приказ атаковать. Немцы, разохотившиеся гнать русских, на разных направлениях получили неожиданные встречные удары.

Из-под Вильно откатились к Сморгони 2 корпуса 10-й армии. Их ожидал Лейб-гвардейский корпус, и вместе они опрокинули врага. Героями были и солдаты, и офицеры. 2-й батальон Преображенского полка вел в рукопашную А. П. Кутепов — за этот бой его наградили Георгиевским оружием и произвели в полковники. Рядом с ним умело руководил атакующими цепями другой будущий герой Белой Гвардии, начальник штаба 64-й дивизии полковник М. Г. Дроздовский. Сметал немцев очередями «максима» и был тяжело ранен его подчиненный — будущий советский маршал Р. Я. Малиновский.

Части 4-й армии генерала Рагозы, отступавшие от Бреста, соединились под Барановичами с Гренадерским корпусом 2-й армии, контратаковали и отбросили зарвавшиеся дивизии Макензена. Среди прочих солдат и офицеров отличился еще один будущий маршал, пулеметчик 4-й кавдивизии Семен Тимошенко. А на южном фланге Западного фронта, под Пинском, неприятеля отшвырнул 31-й корпус генерала Мищенко. В этих боях, положивших предел успехам захватчиков, на всю Россию стало известно имя сестры милосердия Риммы Михайловны Ивановой. Она родилась в Ставрополе, в 1913 г. окончила гимназию и работала учительницей в селе Петровском. А когда грянула война, прошла курсы медсестер и добровольно отправилась на фронт. Остаться в госпитале не захотела, ушла на передовую. Хотя для этого ей сперва пришлось числиться «мужчиной». Не знали, как оформить женщину, и в списки 83-го Самурского полка внесли Римму Михайловича Иванова.

Сохранились ее письма к родным. В первом, в январе 1915 г. она сообщала: «…Беспокоиться обо мне нечего. Я — вне опасности. Наш полковой околоток, где я сейчас несу обязанности, находится всегда за линией огня… К солдатскому костюму и коротким волосам я уже привыкла… Доехала благополучно. Немного переволновалась. Принял меня командир полка очень хорошо. «Коль есть охота, так, пожалуйста, работайте». Доктор доволен моей работой и теперь настаивает, чтобы я ехала учиться после войны в медицинский институт…»

Из письма в феврале «…Несу обязанности фельдшера… Обед здесь и солдатский очень вкусный. О тепле — располагаемся в крестьянских избушках. О переходах. Умею и люблю много ходить… Вернусь к вам здоровая и удовлетворенная. Ведь как приятно сознавать, что в этом большом деле приносишь пользу. Опасность далеко от меня, ее нет…» В марте писала: «Причины моего поступления в армию. Вот вам фраза солдатика: «Мы на нашу сестрицу надеемся, дай Бог ей здоровья, чтобы она с нами была». А почему? Потому, что здесь нужны руки, что здесь нужна скорая помощь. О ласке сестры. Думаете, что здесь она не необходима? Еще как!..»

Родители тревожились, уговаривали ее вернуться. Она раз за разом отвечала: «Господи, как хотелось бы, чтобы вы поуспокоились. Да пора бы уже. Вы должны радоваться, если любите меня, что мне удалось устроиться и работать там, где я хотела… Но ведь не для шутки это я сделала и не для собственного удовольствия, а для того, чтобы помочь. Да дайте же мне быть истинной сестрой милосердия. Дайте мне делать то, что хорошо, и что нужно делать. Думайте, как хотите, но даю вам честное слово, что многое-многое отдала бы для того, чтобы облегчить страдания тех, которые проливают кровь. Но вы не беспокойтесь: наш перевязочный пункт не подвергается обстрелу…». «Мои хорошие, не беспокойтесь ради Бога… Жизнь вообще коротка, и надо прожить ее как можно полнее и лучше. Помоги, Господи! Молитесь за Россию и человечество…»

Она лишь успокаивала отца и мать, что опасности нет. На самом деле, Римма всегда была в гуще сражения, под огнем выносила раненых. Когда разгромленная 3-я армия отступала с Карпат, она возглавила группу солдат и командовала ими в бою. Удостоилась солдатского Георгия IV степени и двух Георгиевских медалей, а такие награды давали только за воинские подвиги. Самурцы в девушке души в ней не чаяли, считали ее своим живым талисманом. В июле 1915 г. она поехала домой, тяжело заболел отец. Солдаты и офицеры на прощание писали трогательные благодарственные адреса. Кстати, за командира батальона адрес подписал прапорщик Сахаров, а за командира полка — генерал-майор Стефанович. Оба — временно исполняющие обязанности вместо выбитых офицеров. Больше они не увиделись. Многие самурцы полегли в боях южнее Варшавы. А Римма дома настояла, чтобы вернуться на фронт, но родители уговорили, пусть хотя бы переведется в 15-й Оренбургский полк, где служил врачом ее брат. Им казалось, что так будет безопаснее.

С нового места службы она писала: «Мои хорошие, милые мамуся и папка! Здесь хорошо мне. Люди здесь очень хорошие. Ко мне все относятся приветливо…» Оренбургцы ее тоже полюбили, называли «святой Риммой». 21 сентября она сообщала от себя и брата: «Чувствуем себя хорошо! Сейчас спокойно. Не беспокойтесь, мои родные». А на следующий день, 22 сентября, в ходе контрудара 31-го корпуса Оренбургский полк пошел в атаку у с. Доброславки (севернее Пинска). В 10-й роте были убиты оба офицера, солдаты смешались, стали отходить. Римма, перевязывавшая раненых, поднялась и крикнула: «Вперед! За мной!» Собрала вокруг себя бойцов и повела на немцев. Солдаты воодушевились, ринулись за девушкой, сломили и погнали врага. Но Римма была ранена в бедро — разрывной пулей, жутко раздробившей кости и разорвавшей мышцы. Ее вынесли с поля боя. Она очень мучилась и знала, что умирает. Перекрестила обступивших ее рыдающих солдат. Последнее, что прошептала: «Боже, спаси Россию…»

Ей был 21 год. Указом царя Римма Иванова была посмертно награждена офицерским орденом Св. Георгия IV степени. Она стала единственной женщиной, удостоенная такой награды. Ее прах перевезли в Ставрополь, хоронил весь город — возле Андреевского храма, где погребали местных героев. В советское время на этом месте построили общественный туалет.

44. Луцк и Рига

Генерал Брусилов, с трудом отбившись от двух неприятельских армий, обратился в Ставку. Доказывал — если ему дадут подкрепления, он сможет разгромить северный фланг австрийцев. Он упирался в леса, и неприятели поставили здесь довольно слабое прикрытие: хотя и сами обходили русских через Полесье, но были уверены, что масштабные боевые действия в такой местности нереальны. Эти предложения попали к Алексееву в самый напряженный момент прорыва под Свенцянами, на счету был каждый полк. Но Алексеев увидел, какие выгоды сулит операция Брусилова. Если разбить австрийцев, немцам опять придется выручать их, отвлекать войска с главного, белорусского направления. В 8-ю армию был направлен свежий 30-й корпус генерала Зайончковского, ставилась задача нанести удар на Луцк.

16 сентября наступление началось. 30-й корпус и 7-я кавдивизия двинулись на врага на северном фланге, круша и отбрасывая австрийские заслоны. Южнее атаковал 39-й корпус Стельницкого, еще южнее 4-я Железная дивизия и 8-й корпус Драгомирова. Железные стрелки Деникина тоже сумели прорвать фронт, 18 сентября вышли к Луцку с юга, бросились на штурм. Но с этой стороны еще до войны сами же русские укрепили город. А австрийское командование собрало в Луцке 2,5 дивизии, много артиллерии. Дивизию Деникина встретили ураганом огня. Она захватила две линии неприятельских позиций и застряла, все атаки были отбиты.

С севера продвигался корпус Зайончковского. Взял городок Рожище, пробился к Луцку. Зайончковский впоследствии стал видным военным историком, но военачальником был своеобразным, любил красивые позы. На следующий день был праздник, Рождество Пресвятой Богородицы, и он, подготавливая штурм, издал громкий приказ: «Порадуем Матушку Царицу Небесную! Бутылка откупорена! Что предстоит нам пить из нее, вино иль яд, покажет завтрашний день!» Но завтрашний день ничего не показал. Ведь русские войска, с двух сторон прорвавшись к Луцку, взяли в клещи значительную часть австрийской 4-й армии. Неприятельское командование всеми силами старалось вытащить ее из мешка, а для этого требовалось удержать Луцк. Атаки Зайончковского отразили. Он взывал к Брусилову, просил о помощи, и командующий армией приказал Деникину передать соседу один полк.

Но и следующая атака захлебнулась. Зайончковский жаловался, что его подавляет сильнейший артобстрел. Брусилов опять отдал распоряжение Деникину: в течение ночи бить по австрийцам всеми имеющимися батареями. Однако неприятель ответил на огонь ливнем снарядов. Одна из гранат попала даже в очаг хаты, где размещался штаб дивизии — к счастью, не взорвалась. Было понятно, что это еще «цветочки». Русские орудия обнаружили себя и израсходовали боезапас. В темноте враг накрывал дивизию наугад, а утром прочешет так, что мало не покажется. Деникин созвал командиров полков и объявил: «Наше положение пиковое. Ничего не остается, как атаковать». Они согласились.

Противник знал, что 4-я Железная осталась в неполном составе, атаки от нее не ждал. Но на рассвете стрелки внезапно бросились к неприятельским позициям, закидали их гранатами и ударили в штыки. Австрийцы побежали. Деникин вместе со своими солдатами влетел в город на открытом автомобиле и отправил телеграмму Брусилову — Луцк взят. Австрийские части, оборонявшие северную окраину, услышали, что русские уже ворвались на улицы, и тоже обратились в бегство. За ними устремились войска 30-го корпуса, обрадованный Зайончковский послал донесение, что он захватил Луцк. Брусилов на полях его телеграммы иронично приписал: «И взял там в плен генерала Деникина».

Победа была внушительной. Только одна 4-я Железная набрала в плен 10 тыс. человек — примерно столько же, сколько было в самой дивизии. Замкнулось кольцо вокруг нескольких неприятельских соединений, их добивали с разных сторон, враги во множестве сдавались. 4-я австрийская армия считалась лучшей, в свое время ее специально усиливали для действий в группировке Макензена. Теперь ее разгромили наголову. Рушился весь фланг австрийского фронта, и произошло именно то, на что рассчитывал Алексеев. Конрад молил немцев, чтобы выручили. Но прорыв в Полесье угрожал и германскому флангу. Фалькенгайн откликнулся сразу же. Снял корпус из Белоруссии и бросил его поддержать австрийцев.

Авиаразведка обнаружила немецкие колонны. Доложила, что они движутся на местечко Колки севернее Луцка. Брусилов направил сюда 30-й корпус, 4-ю Железную и 7-ю кавалерийские дивизии. Против двух германских дивизий этого было более чем достаточно. Но все испортила дилетантская выходка начальника штаба фронта Саввича. На прежней жандармской службе он не приобрел никакого военного опыта, но успех под Луцком вдохновил его, и он придумал «хитрую» ловушку для врага. Увлек своей идеей Иванова, и они разработали операцию. 8-й армии предписывалось оставить Луцк и отходить на старые позиции, а соединениям Зайончковского и Деникина спрятаться в лесах севернее Колков. Германский корпус бросится в преследование за русскими, а укрывшиеся войска выскочат и нападут на него с тыла. Немцам конец, и Украина спасена.

Брусилов пробовал возражать, но штаб фронта потребовал безоговорочно выполнять приказ. Разумеется, из плана ничего не вышло. Как только наши войска стали отходить от Луцка, битые австрийцы воодушевились, бросились в погоню. Отступать пришлось с боями. А спрятать в лесу массу из 4 дивизий было невозможно. Немцы не были слепыми и развернулись в ее сторону. Столкнулись лоб в лоб. Русские и германские части бросались в жесточайшие атаки и контратаки. Повыбили друг друга, те и другие потеряли около 40 % личного состава. Обессилели и начали закрепляться в окопах. Луцк остался у противника. Единственным результатом операции Брусилова стало отвлечение немцев. Стало ясно, что без них австрийцы не удержатся, им приходилось посылать на Украину дополнительные контингенты.

У германского командования еще осталось несколько корпусов, которые должны были войти в Свенцянский прорыв, но так и не пригодились. Их направили в Латвию, немцы навалились на войска Северного фронта. В здешних специфических условиях сплошной линии обороны все еще не было. Кипели упорные бои за промежутки между озерами и болотами, за дороги. Уссурийская дивизия Крымова и донские казаки совершили несколько рейдов по тылам противника. Но фронт постепенно уплотнялся, прорываться через него было все труднее и результаты были скромнее, чем в первых рейдах.

12-я и 5-я русские армии, отбиваясь от наседающего врага, шаг за шагом пятились к Западной Двине. Немцев надолго задержали у Фридрихштадта (Яунелгава). Тут были построены хорошие позиции, защитники стояли твердо, отражали все атаки. Но неприятель стянул сюда множество тяжелой артиллерии, принялся перемешивать оборону снарядами, и наши части отошли за Двину. На южном берегу реки у русских остались три плацдарма, у Риги, Якобштадта (Екабпилс) и Двинска (Даугавпилса). Немцы бомбардировали их, бросали пехоту в атаки, но овладеть ими так и не смогли.

Германское руководство хотело завершить кампанию на Востоке хотя бы какой-нибудь эффектной «точкой». Решило захватить Ригу. С суши город прикрывала 12-й армия, а с моря минная дивизия Балтфлота. Ее командиром был назначен Колчак. Он встретился с командующим армией Радко-Дмитриевым, обговорили совместные действия. Сделали это вовремя. Немецкие войска начали наступление с юга, от Митавы. Их флот теперь опасался мин, линкоры и крейсера в Рижский залив не полезли. Но была собрана эскадра легких кораблей, тральщиков и сторожевиков. Они прошли по мелководью, где мин не было, и на южном берегу залива, в тылу наших обороняющихся частей, высадили большой десант. Атаковали с двух сторон и смяли правый фланг 12-й армии. Немцы, наступавшие с сухопутного фронта, соединились с десантом, стали продвигаться вдоль моря. Захватили Кеммерн (ныне в черте Юрмалы), очутились уже на подступах к Риге.

Но подошел Колчак со своей дивизией. Мелкие корабли, прикрывавшие неприятеля, он быстро разогнал. Загремели залпы русских эсминцев, а по радио Колчак корректировал огонь флотских береговых батарей. Под градом снарядов немцам пришлось убраться с береговой полосы, и по ней тотчас двинулись солдаты 12-й армии, начали обходить фланг германских боевых порядков. А наши корабли, в свою очередь, высадили десант во вражеском тылу. Контратаками неприятельскую группировку разгромили и отбросили от Риги. Царь наградил Колчака орденом Св. Георгия IV степени. Когда пришла телеграмма об этом, командир минной дивизии, вымотавшийся за время боев, крепко спал, и сослуживцы нашили георгиевские ленточки на его тужурку и шинель.

Фронт замер по линии Рига — Западная Двина — оз. Нарочь — Барановичи — Пинск — р. Стырь — р. Стрыпа. На разных участках поредевшие дивизии противника еще получали приказы атаковать, улучшить свои позиции, но были уже не способны на это. Едва выскочив из окопов, спешили вернуться назад. Великое отступление кончилось. За 5 месяцев наши войска оставили Галицию, Польшу, Литву, запад Белоруссии и юг Латвии. Русские потери составили 1,3 млн. человек, из них около 100 тыс. убитыми, а большая часть пленными, ведь при отходе враг часто захватывал и раненых. Но немцам не удалось сокрушить наши армии, прорваться в основные промышленные и сельскохозяйственные области России. Германия потеряла в этих операциях 700 тыс. убитых и раненых. А Юго-Западный фронт даже во время отступления взял в плен 200 тыс. австрийцев.

Улучшение положения подняло авторитет царя среди солдат. Ну а как же, он встал во главе своих войск, и все беды остались позади. Осенью 1915 г. он совершил поездку на Юго-Западный фронт, посетил позиции нескольких соединений, и Георгиевская дума фронта обратилась к государю с ходатайством — принять орден Св. Георгия IV степени. Это было справедливо. Во всех странах принято награждать главнокомандующих, добившихся крупных успехов. Такой успех был налицо: армии устояли, неприятеля остановили. Впрочем, орден стал редким исключением. Николаю Александровичу действительно было приятно надеть его, но это совершилось по решению Георгиевской думы. Сам себя он не награждал никогда.

45. На западном фронте без перемен

В Дарданеллах собралось уже 13 английских и французских дивизий. Они распределились по двум «фронтам» — южный, на самом кончике полуострова Галлиполи, и северный у Арибурну, здесь войска Антанты зацепились за берег с западной стороны. А 17 турецких дивизий не давали им продвинуться. 13 июля союзники решили наступать на южном участке. Подошли корабли, загромыхали их орудия, пехота кинулась вперед. Турецкие батареи были снесены, аскеры отбивались из пулеметов, штыками. Но дрались с крайним упорством и атакующих отшвырнули. Тогда англичане задумали наступление на северном участке. Хотя сочли, что у турок сильные позиции, и решили высадить еще один десант, по соседству. Пусть он ударит с фланга. 7 августа снова заполыхали орудия линкоров и крейсеров, перемешивали в пыль окопы и их защитников. Высадился десант, начал продвигаться в глубь полуострова. Но полковник Мустафа Кемаль со своей дивизией остановил десантников контратаками.

После этого активные действия почти прекратились. Немецкие инструкторы учили турок минной войне, копали ходы к траншеям англичан и французов, взрывали их. Союзники занялись тем же. Причем англичане вели себя, как привыкли в колониях. Мобилизовали или наняли для опасных работ греческих крестьян с ближайших островов, а сами только следили за ними. Турецкая артиллерия не отвечала на обстрелы, берегла снаряды. Когда англичане поняли это, на южном участке устроили себе курортную жизнь, гоняли на берегу в футбол. Но на северном было не до развлечений. Тут не было питьевой воды. Пробовали пить из луж и болот, и началась эпидемия малярии, валила солдат, общее число заболевших перевалило за 100 тыс. А единственная ощутимая польза, которую принесла Дарданелльская операция — она оттянула значительные силы турок с Кавказа.

В Атлантике и на Северном море успешно продолжали орудовать немецкие субмарины. Торпедировали несколько боевых кораблей, в течение 1915 г. отправили на дно транспорты общим водоизмещением 1,3 млн. тонн. Но разразились новые международные скандалы. Германские подводники повредили «Никосиан», пассажирский пароход, перевозивший через Ла-Манш войска, и потопили пассажирское судно «Эребик». Президент США раскипятился очередными нотами, грозил разорвать дипломатические отношения. Кайзер струхнул, снял начальника морского генштаба Бахмана и приказал воевать строго по международным правилам, прежде чем топить какое-то судно, обязательно осматривать его. А это было невозможно. Субмарину, занявшуюся осмотрами, сразу бы уничтожили.

Немцы пытались наносить и воздушные удары по британским и французским городам — деморализовать население, вызвать панику. Но, в отличие от России, тяжелых бомбардировщиков у них не было. Германия считала более перспективными дирижабли: у них и радиус действия был дальше, и бомб они брали больше. Летали ночью, бомбили по скоплениям огней — светомаскировки еще не знали. Но цепеллины сбивала наземная артиллерия, появились зенитные пушки и пулеметы. Из 15 дирижаблей, имевшихся в начале войны, к июлю 1915 г. погибло 7. Тем не менее, построили еще 18. В августе и сентябре они дважды бомбили Лондон, отряд из 3 цепеллинов совершил налет на Париж — один сбили, у второго испортился мотор, он сел и был захвачен французами.

Во Франции у немцев остались 1,9 млн. штыков, против них сидели в окопах 3 млн. французов, англичан, бельгийцев. С августа российское правительство и Ставка уже не повторяли просьб о боеприпасах и оружии — северная навигация в Архангельске заканчивалась, грузы все равно не успевали попасть в войска. Молили о наступлении, чтобы оттянуть германские силы. Куда там! Британский генштаб приходил к выводу, что глубокое вторжение немцев в Россию выгодно западным странам, противник завязнет там надолго. А Китченер направил в Петроград пространный меморандум, проводил мысль, что Англия в общем-то и не брала на себя обязательств помогать русским, а значит, они должны быть безмерно благодарны и за ту помощь, которую им соглашаются выделять.

Насчет наступления отвечали, что еще не готовы. Сроки несколько раз сдвигались. Но дальше тянуть было уже опасно. А вдруг Россия, брошенная союзниками, оскорбится и выйдет из войны? Британский посол в Петрограде Бьюкенен доносил: «Негативные чувства против нас и французов распространились столь широко, что мы не имеем права терять время, мы должны представить доказательства того, что не бездействуем в ситуации, когда немцы переводят свои войска с Западного на Восточный фронт». Жоффр выдвигал и другие соображения: «Для нас выгоднее начать это наступление возможно скорее, так как немцы, разбив русские армии, могут обратиться против нас».

Атаковать наметили на тех же флангах Нуайонского выступа. Участки прорыва взяли шире, чем раньше, соответственно, сил собрали еще больше. В Артуа на фронте 45 км должны были наступать 10-я французская и 1-я британская армии под общим руководством Фоша, в Шампани на фронте в 30 км — 2-я и 4-я французские армии под командованием Кастельно. Если в России на весь Юго-Западный фронт имелось 155 тяжелых орудий, то союзники только на участках прорыва сосредоточили 2 тыс. тяжелых и 3 тыс. полевых, завезли 6,3 млн. снарядов. Чтобы снизить потери, солдатам стали выдавать каски. Старались подобраться к противнику поближе, рыли ходы сообщения, устраивали штурмовые площадки.

Залогом успеха Жоффр считал методичность, требовал атаковать днем и ночью, постепенно прогрызая оборону. Он придумал и новый боевой порядок, «набегающие волны цепей». Несколько цепей составляли волну, за ней двигалась вторая. Но расстояние между солдатами устанавливалось в 1–2 шага, а между цепями — в 50 шагов. Строй не разрежался, а еще сильнее уплотнялся, дивизия стискивалась на фронте всего в 1,5 км. Однако Жоффр полагал, что дорогу пехоте проложит артиллерия. А если первые цепи побьют, их заменят задние и нанесут не ослабевший, а полноценный штыковой удар. Третья и последующие волны должны были вообще наступать в колоннах, чтобы проходить через бреши в проволочных заграждениях. Когда нужно будет подкрепить первые волны, тогда и развернутся.

Сражение началось 19 сентября — теперь оно уже не играло никакой роли для России, наши войска сами, без союзников, остановили немцев. Артподготовка на разных участках продолжалась от 3 до 7 дней. Но огонь должны были корректировать с самолетов и аэростатов, а с отсрочками наступления дотянули до осени. Нависли низкие облака, начались дожди, корректировка сорвалась. Батареи лупили наугад, по ранее выявленным (и раздолбанным первыми же залпами) целям. Англичане перед самой атакой применили газы и впервые в истории поставили дымовую завесу. Но ветер переменил направление, газовое облако поползло на свои же окопы. Собранные здесь части побежали прочь. А пока вернулись на позиции, дымовая завеса рассеялась.

Как бы то ни было, пошли… За 2 дня продвинулись на 2–4 км, заняли перепаханную первую полосу обороны, захватили пару сотен германских орудий, 25 тыс. пленных. А потом нарвались на вторую полосу. Немцы построили ее по обратным скатам высот, по лесам, союзники о ней не подозревали. Волны цепей неожиданно застряли перед проволочными заграждениями, задние налезали на передние, сбились в сплошную массу. Германский офицер писал: «Никогда еще пулеметам не приходилось делать столь прямолинейную работу… жерла пулеметов раскалились и плавали в машинном масле, они двигались вслед за людскими массами: на каждый из пулеметов пришлось в эти послеобеденные часы по 12,5 тысяч выстрелов. Эффект был сокрушительным. Солдаты противника падали буквально сотнями, но продолжали идти стройным порядком и без перерыва вплоть до проволоки второй линии позиций. Лишь достигнув этого непреодолимого препятствия, выжившие поворачивали вспять и начинали отступать». После боя немецкие солдаты блевали, оглядывая завалы трупов.

Чтобы прорвать вторую полосу обороны, надо было подтаскивать артиллерию, а зарядили дожди. Местность, изрытая воронками, стала непролазной. Кое-как батареи все же перекатили. 6 октября загрохотала вторая артподготовка. Но на этот раз она не смогла подавить германские огневые точки — попробуй достань их на обратных скатах холмов. Выдвигать пушки и пулеметы с атакующей пехотой, как это делали русские и немцы, французы с англичанами не догадались. Волны цепей снова сбивались в толпы — у пробитых снарядами проходов в заграждениях, а то и увязая в грязи. Их расстреливали. Сберегали солдат лишь те подразделения, которые нарушили инструкцию, начали по собственной инициативе передвигаться перебежками.

В Артуа наступление захлебнулось 13 октября, в Шампани самоубийственные атаки продолжались до 20-го. Итоги были плачевными. Французы потеряли 192 тыс. человек, англичане 74 тыс., немцы 141 тыс. Жоффр решил на ближайшее время вообще не намечать крупных задач. Приказал войскам принять «положение ожидания», а следующие операции предпринимать, когда «выпадет возможность». Наконец-то обратил внимание на необходимость атаковать перебежками, выделять орудия и пулеметы для непосредственного сопровождения пехоты.

Провал наступления заставил союзников призадуматься, что надо бы помочь России снабжением. Хотя обращались с нашей страной совсем не так, как прежде. В начале 1915 г. были вежливыми, сыпали любые обещания. В конце 1915 г. стали вести себя высокомерно, наглеть. Сочли, что силы русских подорваны, оказать какую-то поддержку западным державам они больше не смогут. Но ведь и у самих одолеть противника не получилось. Рассудили, что придется вести «войну на истощение». А для этого была нужна Россия, пусть хотя бы продержится, блокирует немцев и австрийцев с востока.

Возобновились переговоры о кредитах и поставках оружия. Британский министр финансов Маккена не преминул объявить российскому коллеге Барку, что Англия вносит больший вклад в «общее дело», чем русские, она служит союзникам деньгами, которые накоплены веками, усилиями многих поколений. 30 сентября британцы все-таки предоставляли дальнейшие кредиты. Но их опять требовалось обеспечить золотом (по заниженным ценам). Обставили еще целым рядом условий: Россия должна была купить обесценившиеся облигации Английского банк, а все поставки по кредитам должны были идти через закупочную комиссию Китченера — то бишь сами же англичане решали, на что тратить деньги, выделенные русским.

Франция тоже пытались задирать нос и вилять. Но перед ней поставили вопрос жестко: не будет кредитов, вести войну будет не на что. В Париже сразу сменили тон. Франция была заинтересована в боеспособности русских больше, чем англичане. И к тому же, она до войны предоставила России большие займы. Облигации этих займов держали банки, покупали многие обыватели, у французов такое вложение денег считалось выгодным и было очень распространено. А по мере неудач России падал курс русских ценных бумаг, в случае биржевого обвала могло слететь правительство. Поэтому с Францией удалось договориться на более приемлемых условиях. Она выделяла беспроцентные авансы по 125 млн. франков в месяц, а возместить их предстояло «через год по окончании войны путем нового займа у Франции». Была заключена конвенция о производстве оружия: «Французское правительство обязуется соблюдать интересы русского правительства как свои собственные, обеспечивая выполнение всех заказов… в кратчайшие сроки».

Впрочем, уже и деньги дали, но превратить их в вооружение было не так-то просто. Делиться тем, что у них было, союзники не собирались. Только тем, что еще предстояло изготовить, и со многими оговорками. Россия назвала, сколько ей нужно тяжелой артиллерии — 1400 орудий калибра 122 мм и 54 гаубицы калибра 350 мм. Англичане и французы качали головами и заявили, что поражены «масштабами русских запросов». Обещали поставить разве что 200–300 орудий, да и то в будущем году. Китченер согласился дать 300 тыс. винтовок, но не своих, а «поискать» в Италии, Японии, Китае. Пристраивал некоторые заказы в США — опять же, на таких фирмах, которые могли реализовать их лишь в 1916 г. Причем Китченер и его сотрудники не стеснялись круто обирать русских. Закупочная комиссия создала сеть представительств, а они делали жирный навар на посредничестве. Например, себестоимость пулемета «кольт» составляла 200 долл., рыночная цена — 700, а Россия за них платила по 1250. Оружие должны были доставлять в нашу страну английские и французские пароходы, а за это требовали отдельную плату — в обратные рейсы загружать их русским зерном, маслом, лесом.

Между прочим, как раз жульнические кредиты и заказы составили пресловутые «долги царского правительства» — у англичан и французов хватило совести вспоминать о них весь XX в. «Долги», уже оплаченные золотом (за время войны в Англию вывезли золота на 640 млн. руб.) Оплатили и кровью наших воинов, спасли западные державы в Первой мировой, а потом и во Второй мировой. Нет, все равно помнили. Даже большевики заняли в данном вопросе принципиальную позицию, платить отказались. Но демократы заплатили. Почему бы и нет? Ведь не из своего кармана.

46. Оккупанты 1915-го

Ресурсы Германии и Австро-Венгрии были куда более ограниченными, чем у стран Антанты. А на затяжную войну не рассчитывали, заготовленные запасы в 1915 г. иссякли. Промышленность переходила на импортное сырье. Военно-сырьевой отдел и Военный комитет немецкой промышленности распределяли его по строгим лимитам. Многих мужчин призвали в армию, и не хватало рабочих рук, особенно в сельском хозяйстве. Почтальонами, кондукторами и даже полицейскими стали работать женщины. Начали привлекать подневольных работников с оккупированных территорий. Гинденбург и Людендорф в приказах войскам особо требовали: «Берите пленных» — чтобы направить их на поля, заводы.

Ухудшалось положение с продовольствием. В феврале 1915 г., первой из воюющих держав, Германия ввела хлебные карточки. По ним полагалось 225 г муки в день на взрослого человека, а детям старше года — 100 г. Хлеб пекли суррогатный, смешивая с картофелем. Яйца стали роскошью. Правительство и пропагандистский аппарат призывали немцев к экономии. Газеты писали о вреде сливок, расхваливали «тощий сыр» из снятого молока. Рекомендовали не чистить картошку, поскольку при этом теряется 15 % веса. Граждан уговаривали не крахмалить воротнички и манжеты, отложить до победы переклеивание обоев — на клейстер расходовался крахмал. Советовали не стирать часто белье — на изготовление мыла нужны жиры. А лаборатория профессора Эльцбахера публиковала результаты своих исследований: дескать, каждый немец ежедневно выбрасывает до 20 г жиров при мойке посуды. Продовольствие завозили из Болгарии, Румынии. Но война и без того требовала немалых средств. Вот и выбирай что покупать, шведское железо или румынскую кукурузу?

В мае-июле 1915 г. многие германские политики и военные стали склоняться к мысли, что лучшим выходом было бы заключить сепаратный мир с Россией. Получить от нее сырье, продукты, высвободить войска и одержать победу на Западе. А начальник австрийского генштаба Конрад, крепко получивший от наших армий, настаивал, что с русскими надо заключать не просто мир, а вовлечь их в союз. Принялись закидывать удочки через промышленников, банкиров, дипломатов нейтральных стран. Старались по разным каналам передать в Петроград условия мира: Германия сохранит России все ее владения за исключением некоего «исправления стратегической границы», обещает договориться с турками о свободном проходе судов через Босфор и Дарданеллы.

Но царь и его правительство ни на какие контакты с противником не пошли. Николай Александрович был православным человеком, а по натуре рыцарем. Мог ли он допустить мысль о клятвопреступлении, измене союзникам? Он прекрасно знал, что Россия со своей стороны ведет справедливую войну. Да и народ государя поддерживал. Русские верили в победу, и лозунги «долой войну» еще не имели ни малейших шансов на успех. С этим уже обожглась большевистская фракция Думы, пытавшаяся вести антивоенную агитацию.

Впрочем, германские предложения не отличались искренностью. Гинденбург прямо писал о «следующей войне» — примириться с русскими, разгромить англичан и французов, а уж потом снова взяться за Россию. И к тому же, немцы не могли договориться между собой, какого «исправления стратегической границы» они хотят. Кайзер и его министры издали чисто пропагандистский манифест, что «Германия не ведет захватнической войны», но тут же подняли возмущенный вой военные, деловые круги, парламентарии, правые и левые партии. Как же так? Столько лет готовились и «затягивали пояса» именно ради захватов. Иначе зачем было вообще начинать войну? Канцлер Бетман-Гольвег записал что «большая часть германского общества требовала сокрушительной победы и отвергала идею компромисса».

Ну а в конце июля и августе немецкие войска углубились на восток, в сентябре-октябре нанесли впечатляющее поражение французам и англичанам. Победы закружили головы. Пресса и официальные сводки еще и преувеличивали успехи. Под влияние этих информационных потоков попадали даже те, кто порождал их, Германию охватила восторженная эйфория. И тут уж идея сепаратного мира была вообще отброшена. Деятели, еще недавно разрабатывавшие ее, постарались и сами о ней забыть. Какой там мир? Только капитуляция России! Вильгельм заявлял: «Теперь я не согласен на мир. Слишком много германской крови пролито, чтобы все вернуть назад».

Разумеется, забыли и о манифестах, что не ведут захватнической войны. Можно ли воспринимать всерьез такие сказки? Бетман-Гольвег представил кайзеру доклад, что главной целью должно стать «отбрасывание Московской империи на восток». А министр иностранных дел фон Ягов разродился меморандумом о «восточной угрозе»: «До сих пор гигантская Российская империя с ее неиссякаемыми людскими ресурсами, способностью к экономическому возрождению и экспансионистскими тенденциями нависала над Западной Европой как кошмар… Русская раса, частично славянская, частично монгольская, является враждебной германо-латинским народам Запада…» Вывод — чем больше получится отобрать у «полуазиатской Московской империи», тем лучше.

Германские и австрийские руководители уже вовсю перекраивали карты мира. Бетман-Гольвег, Фалькенгайн, министр иностранных дел Австро-Венгрии Буриан сошлись на том, что пора начинать создание «Срединной Европы». Обсуждали, что в это федеративное образование войдут Германия, Австро-Венгрия и Турция, будут включены Бельгия, Балканы и земли, отвоеванные у России. Должны будут присоединиться дружественные немцам Голландия, страны Скандинавии, но позже — пока был важнее их нейтралитет, чтобы через них торговать с другими государствами. Не хотели упустить своего и турки. Они-то успехов не добились, но считали немцев без пяти минут победителями и с аппетитами не скромничали. Упрашивали при грядущей дележке добычи отдать им Закавказье, Среднюю Азию, Казахстан, возродить Крымское и Казанское ханства (конечно, зависимые от Порты).

Туркам, правда, отвечали уклончиво, до Казани и Крыма руки еще не дотягивались. Но идеологи, генералы, политики наперебой составляли проекты, где должна пройти будущая граница. Все соглашались, что западные окраины надо отделить от России. Хотя одни полагали, что их надо сделать марионеточными государствами под руководством Германии, а другие стояли за прямую колонизацию. Чтобы выработать общие принципы оккупационной политики, фон Ягов в сентябре-октябре направил в командировку по захваченным территориям своего высокопоставленного сотрудника тайного советника Серинга. Он составил подробный доклад. Новая граница предлагалась по линии «озеро Пейпус (Чудское) — Двина — Ровно — река Збруч». Областями германской колонизации должны были стать Литва и Курляндия.

10 % населения Курляндии составляли прибалтийские немцы, и Серинг указывал, что их «будет достаточно для германизации крестьян, рабочих и интеллигенции. Экономические меры и германские средние школы сделают свое дело». Туда, где немцев мало, надо посылать переселенцев из Германии, отдать им земли русских хозяев, Православной Церкви, и «через 2–3 поколения Курляндия станет полностью германской». В Литве местных немцев почти не было, и их предстояло сделать искусственно. Предлагалось соблазнять привилегированным положением зажиточных литовских крестьян, чтобы они меняли язык, образ жизни и превращались в «немцев». А поляков из Литвы следовало депортировать. Куда — не уточнялось. Какая разница?

На базе доклада Серинга в Берлине прошло несколько конференций. А практическая реализация этих проектов была временно возложена на командование Обер-Ост во главе с Гинденбургом и Людендорфом. Современники, бывавшие в штабе Людендорфа в Ковно, рассказывали, что он очень увлекся, «изучал демографическую статистику, как боевые сводки». Сокрушался, что население здесь представляет «такую смесь рас». Соглашался с Серингом, что напрямую присоединять к Германии надо Литву и Курляндию, а поляки не подходят для германизации, Польшу надо выделить в марионеточное образование, послушное немцам. Правда, депортацию поляков решили отложить до окончания войны. Сам Людендорф вспоминал: «Я был полон решимости восстановить на оккупированной территории цивилизаторскую работу, которой немцы занимались здесь многие столетия».

Для административного руководства был назначен генерал-интендант оккупированных земель Эрнст фон Айзенхарт-Роте. А «цивилизаторская работа» началась с введения судов военного трибунала. Они создавались в каждом городе, за нарушение приказов и прочие провинности перед оккупантами жителей ждал расстрел. Еще одним актом «цивилизаторской работы» была сметена вся система образования. Отныне учителями могли быть только немцы, а преподавание разрешалось только на немецком языке. Все учебные заведения, не соответствующие этому требованию, закрывались: русские гимназии и училища, польские, латышские, литовские школы. В Вильно существовал польский университет, учрежденный еще Александром I, «культурные» германские начальники его запретили.

Единственным официальным языком в оккупированных областях был объявлен немецкий. На нем должны были писать все вывески, говорить в местных административных учреждениях. Соответственно, руководящие посты могли занимать немцы или лица, свободно владеющие их языком. Гросс-адмирал Тирпиц как-то посетил Либаву и обратил внимание — горожане относились к немцам с плохо скрытой враждой. Стоит ли этому удивляться? По селам начались повальные реквизиции. Их устраивали и централизованно, для снабжения фронта, и в корпусах, дивизиях, полках, батальонах, ротах, а выливались они в обычные грабежи. Даже Людендорф признавал, что «у населения отбирали лошадей, скот, продовольствие, брали все, что придется».

Но и без всяких реквизиций немцы были не прочь дополнить паек в попутных деревнях, а уж женщин считали «законной добычей». Кудахтали пойманные куры, мычали угоняемые коровы, взламывались сундуки, орали и трепыхались растянутые на полу литовки, латышки, белоруски, полячки. Если кто-то пытался защитить свое добро, жену или дочь, солдаты могли тут же прикончить его. А могли расстрелять «официально», по приказу офицера. Были задокументированы и такие факты, когда немцы собирали крестьян, женщин, стариков, и гнали перед собой в атаку «живым щитом». Российское правительство создало чрезвычайную следственную комиссию, в 1916 г. она выпустила большой обзор собранных материалов о зверствах на захваченной территории, убийствах и истязаниях мирных граждан.

В Бельгии и Северной Франции оккупация уже длилась больше года, вошла в «упорядоченное» русло. Прежних повальных расправ над заложниками больше не было. Но и здесь грабили, а военные трибуналы не простаивали. Приговоры выносили быстро, и расстрелы гремели регулярно. Германское командование заботилось и об отдыхе подчиненных. Вскоре после взятия Варшавы последовало указание, чтобы возобновили работу здешние публичные дома, считавшиеся весьма фешенебельными. Это был не университет, это для «цивилизаторской работы» признали нужным. Но штатных «заведений» оказывалось недостаточно. Немецкие дивизии периодически отводили на отдых во французские и польские города, и они сами города превращали в большие бордели.

Вот тут уж жителям оставалось только прятаться. Пьяная солдатня разбредалась повсюду, буянила, колотила окна и витрины. Прохожих избивали, могли и штыком пырнуть. С женщин прямо на улицах срывали одежду, заставляли танцевать нагишом, подминали целой гурьбой. Даже отсидеться в домах удавалось не всем. Солдаты вламывались в квартиры, требовали выпивку, выгоняли мужчин и начинали забаву с их родственницами. Жаловаться не рисковали, самих же обвинят в антигерманских настроениях. Начальник французской разведки Нюдан, демонстрируя генералу Ингатьеву донесения об этих оргиях, констатировал: «Без пьянства и разврата немцы не могут воевать».

Австрийцы вошли на российскую землю только на Волыни. Едва они утвердились в Луцке, в красивом городском саду саперы построили целую шеренгу виселиц. Военно-полевой суд тут заседал очень активно, людей хватали не пойми по каким обвинениям или просто как заложников, казни шли постоянно. Бывали дни, когда вешали по 40 человек. На Юго-Западном фронте удалось пробраться к своим нескольким пленным. Рассказали, что их с товарищами пригнали строить укрепления. Они отказывались, тогда их подолгу держали без еды. Если это не помогало, начинали расстреливать небольшими партиями. Убивали не солдаты, а кадеты из военных училищ, будущие офицеры. После расстрела двух-трех групп, видя, как ставят перед винтовками следующих товарищей, пленные обычно не выдерживали, соглашались работать.

Однако австрийцы и с собственными подданными вели себя, как завоеватели. В каждом «освобожденном» селе для острастки вешали по несколько русин. Львовские господа и дамы, восторженно приветствовавшие Николая II, пошли под конвоем в тюрьмы. Тут уж с ними не церемонились, лупили и унижали. Но неожиданно начали хватать и других образованных людей, кто при русских вел себя осторожно и открытых симпатий не показывал… В Галиции австрийские и германские власти затеяли еще один чудовищный эксперимент. Впрочем, не только австрийские и германские, к нему, как и к турецкому «эксперименту» в немалой степени приложили руку круги «мировой закулисы».

Поголовно арестовывали православных священников и всю интеллигенцию, которую сочли «русофильской», то есть, не примыкавшую к националистам. Священников, как правило, казнили на месте, часто вместе с женами и детьми. История не сохранила даже имен этих мучеников. Кого интересуют простые сельские батюшки, если они пострадали не в «сталинских» репрессиях, а от католиков? А учителей, врачей, служащих, их жен, учащуюся молодежь, отправляли в концлагерь Телергоф. О нем дошло очень мало сведений по одной простой причине — оттуда не возвращались. Газовых камер еще не было, но были голод, холод, болезни, виселицы…

Малочисленная галицийская интеллигенция сгинула там. Православных священников заменили униаты, прежних учителей — «мазепинцы», начали преподавать иную историю, искусственно разработанный язык, смесь украинского и польского. А результаты были сродни геноциду. Большинство людей оставались живы, но уничтожался… целый народ. До 1915 г. население Львовщины и Тернопольщины называло себя русинами, говорило на наречии, близком к русскому, было православным, считало русских «своими». Через пару десятилетий общины русин сохранились лишь в горах. Остальной народ превратился в «западэньцев», ревностных униатов, говорящих на другом языке и ненавидящих «москалей»…

Несмотря на то, что германское и австрийское руководство уже вовсю отчленяли и осваивали российские окраины, в Петроград продолжали засылать предложения о «почетном» мире. Хотя теперь это были обычные провокации — вбить клин между державами Антанты, в самой России подорвать доверие к власти. Министру двора Фредериксу пришло из Берлина письмо от его знакомого Эйленбурга (по почте, пусть заметят). А фрейлину Васильчикову война застала в ее австрийском поместье. Через нее «мирные инициативы» рассылали Родзянко, министрам, членам царской семьи. В декабре отправили в Россию саму Васильчикову. Ей вручили для царя и Сазонова письма от императора Франца Иосифа, от принца Гессенского, брата царицы, передали «приветы» от Вильгельма.

В посланиях призывали «положить конец недоразумению» между Россией и Центральными державами, гарантировали самые легкие условия мира. В нашу страну можно было попасть, не привлекая внимания — через Швецию, Румынию. Нет, Васильчикову демонстративно перевели через фронт с белыми флагами, парламентерами. Пусть видят солдаты, офицеры, пойдут разговоры. Царь реагировал однозначно. Когда Фредерикс показал ему письмо Эйленбурга, он подчеркнул слова о «старой дружбе» и написал на полях «Эта дружба умерла и похоронена». Васильчикову за то, что согласилась взять на себя сомнительную миссию, выслал в поместье под Черниговом. Послания оставил без ответа, чтобы даже отказ нельзя было истолковать как завязку диалога. Но для авторов провокаций это было не важно. Они внедряли слухи, что переговоры о сепаратном мире ведутся…

47. Кут-эль-Амара, Хамадан, Кум

В Османской империи вслед за восточными губерниями геноцид христиан перенесся в другие области. В июле план иттихадистов был введен в центральной Турции и Сирии, в августе-сентябре — в Западной Анатолии. Снова не обошлось без осложнений. 13 июля объявили о депортации в Суэдии на берегу Средиземного моря. 4300 армян не подчинились, ушли на гору Муса-даг. У них набралось 600 боеспособных мужчин, 150 винтовок и охотничьи ружья. Прибыли воинские подразделения, пробовали атаковать, но на обрывистых кручах потеряли 200 солдат. Решили взять армян измором. Они продержались 7 недель, у них кончилась еда, люди болели, стали умирать. Но 12 сентября в здешние воды случайно зашел французский крейсер «Гишен». С Муса-дага подали сигнал, отправили вплавь гонцов. Крейсер вызвал эскадру, и она вывезла 4058 человек.

Хотя в целом истребление в центральных и западных областях шло легче, чем в восточных. Тут христиане не составляли большинства населения, жили в городах или вкраплениями среди турецких деревень. С побережья Черного моря отправлять их куда-то в Сирию было далеко, уничтожали на месте. Войск здесь почти не было, орудовали банды милиции. В Самсуне, Орду, Гиресуне, они обходили дома, тащили людей топить, резали. Особенно страшная смерть доставалась женщинам, извращения мешали с истязаниями. Некоторые армяне сами убивали своих жен, сестер, матерей, дочерей, чтобы избавить их от такой участи.

В глубинных районах Малой Азии тоже не было депортаций. Американское генконсульство в Ангоре (Анкаре) докладывало, что поначалу забирали мужчин, уводили за 40 км, и в ущелье их ждала толпа убийц с дубинами, топорами, косами и даже пилами. Остальных армян так далеко гонять не стали. Мобилизовали возчиков с телегами, загружали по несколько семей и непрерывно подвозили жертвы к окраинам. Сразу за городом встречали палачи. Стариков приканчивали быстро, детей мучили ради потехи. Женщин и здесь убивали с особой жестокостью. Они попадали в лапы насильников, а потом их принимались пластать и потрошить. Картины были такие, что несколько турецких возчиков от этих кошмаров заболели, двое умерли.

Кое-где устраивали «переселения» для видимости. Армянские семьи из Бесне, 1800 человек, довели до ближайшей реки, заставили раздеться, перебили и скинули тела в воду. А на дороге между Тель-Абиадом и Культепе проезжий немец увидел «множество трупов женщин и детей с перерезанным горлом, задушенных, с изуродованными ногами, с кляпом во рту. Женщины, за исключением одной, были совсем нагие. Все мертвые дети были в одежде». К убийствам привлекали и жителей соседних деревень, желающих пограбить. Они резали неумело, в с. Тель-Армен многих армян только изранили. Вместе с мертвыми их побросали в колодцы.

Иногда армянам удавалось уцелеть, перейдя в ислам. Но рассылались разъяснения, что «их тоже следует депортировать». Предписывалось обращать в ислам лишь малолетних детей, которые могли забыть о своем происхождении. Их стали собирать в специальные сиротские дома, давать турецкие имена, придумывали им родителей, якобы погибших в борьбе с «неверными». В некоторых районах христиан истребляли в два этапа. Сперва давали выбор, умереть или принять ислам, а потом получали новые указания и уничтожали вероотступников. Но бывало и так, что мусульманское население и начальство относились к армянам терпимо, спускали приказы на тормозах, оставались живые деревни, особенно в труднодоступных местах, где это можно было скрыть.

Самые крупные города, Стамбул, Смирну (Измир), Алеппо, в течение лета не трогали. Жившие в них армянские купцы, банкиры, предприниматели, соревновались в лояльности к властям, принимали ислам, вносили пожертвования на военные нужды, сыпали взятки. Начальство показывало, будто относится к ним благосклонно. Они убеждали самих себя, что для них-то все обойдется. Но 14 сентября вышел указ о конфискации армянских предприятий и прочих владений, а хозяев подгребли под депортацию. При этом Талаат-паша направил губернатору Алеппо приказ: «Право армян жить и трудиться на турецкой земле полностью отменено». В октябре, заключительным аккордом, план геноцида ввели в Европейской Турции. Очевидец вспоминал, что «часть высланных семей была продана за смехотворно малую цену, главным образом евреям». 1600 армян из Адрианополя (Эдирне) довели до побережья, посадили на лодки, вроде бы перевезти на азиатский берег, и выбросили в море.

Но сотни тысяч христиан все же добрались до мест депортации. Из Киликии и Сирии им пришлось идти относительно недалеко. Из Стамбула и прочих мест, расположенных вдоль железной дороги, изгнанников везли в поездах. Набивали в вагоны для скота, они раскалялись под солнцем, люди по несколько суток находились без пищи и воды, кто-то умирал. Но на них не нападали и не убивали по пути, большинство прибывало в пункты назначения. Однако и их участь была страшной. Они попадали в концлагеря. Лагерей возникла целая сеть: в Конье, Султание, Хаме, Хоске, Дамаске, Гарме, Килисе, Алеппо, Мааре, Бабе, Рас-ул-Айне, а основные протянулись по берегу Евфрата между Дейр-эз-Зором и Мескеной. На вопросы иностранцев турки не без ехидства отвечали, что идею концлагерей переняли у англичан.

Депортированных размещали в заброшенных строениях или под открытым небом, на солнцепеке и осенних дождях. Снабжали как попало. Были предложения дорезать, но уполномоченный по делам высылки в Сирии Нури-бей счел, что это не нужно: «Нужда и зима сами убьют их». Сохранилось немало свидетельств, как исполнялись его прогнозы. Учитель немецкой школы в Алеппо М. Нипаге писал: «В разваливающихся караван-сараях я обнаружил груды разложившихся тел и среди них еще живые существа, находящиеся в состоянии агонии. В других местах я нашел массу больных и голодных людей, на которых никто не обращал внимания. Вокруг нашей школы было четыре таких караван-сарая… Единственной пищей этих людей служит горсть муки, которую ссыпают им в руки, и они проглатывают ее только для того, чтобы отсрочить свою смерть… Большинство их болеет тифом или дизентерией». Другой свидетель рассказывал: «Я видел иногда женщин и детей, ищущих в кучах нечистот объедки, которые они немедленно съедали. Я видел детей, грызущих кости…»

До нас дошло множество страшных фотографий: обтянутые кожей грудные клетки, запавшие щеки, ввалившиеся до позвоночника животы, ссохшиеся, лишенные плоти мослы вместо рук и ног. Их снимали иностранцы, одни надеялись таким образом открыть глаза международной общественности, другие щелкали объективом просто так, ради «экзотики». Иттихадисты узнали о фотографиях, требовали сдавать их, грозили военным трибуналом. Но снимали и германские офицеры, им угрожать было трудно, и Талаат разносил губернатора Алеппо, чтобы немедленно зарыли трупы на дорогах, которые немцы фотографировали.

Зарубежные миссионеры, благотворительные организации, пробовали хоть как-то помочь несчастным. Покупали продукты, медикаменты. Там, где местное начальство смотрело сквозь пальцы, спасали уцелевших в резне. Германский колонист из Киликии вспоминал: «В одной американской школе в Мараше я видел более ста искалеченных самым невероятным образом женщин и детей (без рук, без ног) и среди них детей 1–2 лет». Хотели собирать средства, чтобы наладить снабжение лагерей, но правительство это запретило. Указало, что собирать деньги, разумеется, можно, но расходоваться они должны только через государственных чиновников. В чьих карманах они оказались бы, понять не трудно.

А между тем, война шла своим чередом. На Кавказ прибыл новый наместник и главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Армии это пошло только на пользу. Воронцов-Дашков военных вопросов почти не касался, занимался гражданским управлением. Николай Николаевич знал способности Юденича и в руководство войсками вмешиваться тоже не стал. Но он со своим штабом взял на себя организацию тыла, снабжения, подготовку пополнений. Играл свою роль и огромный авторитет великого князя. Из Кавказской армии по-прежнему забирали соединения на главные фронты. Когда положение в Белоруссии и на Украине стабилизировалось, Николай Николаевич добился, чтобы некоторые из них вернули.

Он сумел договориться и о более тесном взаимодействии с флотом. В то время во всех странах моряки держались обособленно, действовали сами по себе, а уж о подчинении морских сил пехоте даже речи быть не могло. Но по просьбе великого князя Черноморский флот выделил в распоряжение армейского начальства специальное соединение, Батумский отряд капитана I ранга Римского-Корсакова. Это сразу сказалось на обстановке в Аджарии. Турки морем доставляли подкрепления, боеприпасы и продовольствие своим войскам, действующим в здешнем районе. Отряд Римского-Корсакова пресек перевозки, высаживал десанты, прикрывал их огнем, отгоняя противника от берега. Неприятели отходили в горы, страдали там от голода и холода. Русские освободили Зачорохский край.

А группировку Керим-паши, отступившую от Алашкерта, турецкое командование расформировало. Основные силы вернуло под Эрзерум, несколько дивизий пришлось направить в Иран и Ирак. Юденич этим воспользовался. 4-й Кавказский корпус после сражений пополнился. Закаспийскую казачью бригаду развернули в 5-я Кавказскую казачью дивизию. Командиром корпуса стал генерал Де Витт. В сентябре Юденич приказал ему вернуть позиции, утраченные в августовских боях. Теперь корпусу противостояла лишь 36-я турецкая дивизия, курдское ополчение, на фронт направили и карателей-гамидие, освободившихся после основной «работы». На них ринулись три казачьих дивизии. Полки «мясников» сразу бросились наутек, курдов и пехоту смяли. Лабинский, Таманский и Кавказский казачьи полки взяли Мелязгерт, 4-я казачья дивизия захватила Баш-кале. С двух сторон двинулись к Вану, но… остановились возле города и не смогли в него войти из-за нестерпимого смрада. Генерал Чернозубов доложил: «Город Ван весь в развалинах. Лучшие постройки сожжены, а глинобитные разрушены. Улицы и дворы усеяны трупами армян и животных».

Успехи Германии очень ободрили ее сторонников в Персии. Местные племена опять сочли — русским приходит конец, брались за оружие. Турки постарались поддержать эти настроения, ввели в Иран войска. На этот раз они не ограничились западными районами, начали продвигаться в глубь страны. Заняли Керманшах, а потом и Хамадан — в 350 км от Тегерана. А в столице турецкая и германская агентура уже давно плели заговоры. Османское вторжение одних политиков обрадовало, другие струсили. Меджлис Ирана постановил вступить в союз с Германией и Портой, к этому склонялось и правительство. На сторону оккупантов перешел главнокомандующий, маршал Низам-эс-Султан, обещал немцам сформировать большую армию. А слабовольный шах колебался, боялся прогадать.

Сами по себе персидские войска были сбродом оборванцев и опасности не представляли. Но война с Ираном означала новый фронт в тысячу километров, начались бы вторжения банд в Азербайджан, Среднюю Азию, пришлось бы отрывать силы, прикрывать такое пространство… Великий князь Николай Николаевич считал, что пожар надо тушить, не позволяя ему разгореться. Начал формировать экспедиционный корпус генерала Баратова. В него должны были войти 2,5 дивизии конницы, а из пехоты 2 полка пограничников. А заодно повышался статус главнокомандующего: вместо отдельной Кавказской армии образовывался Кавказский фронт. Великому князю подчинялись теперь два объединения — армия Юденича и отдельный корпус Баратова (по иронии судьбы, все трое Николаи Николаевичи).

Чтобы выправить ситуацию в Персии, наместник обратился к англичанам, предложил нанести удары с двух сторон. Не тут-то было! Как раз в Иране британцы считали русских своими конкурентами. Стоит ли помогать им? Вместо этого выдвинули другой план: с двух сторон ударить на Ирак. Потому что Ирак они надеялись отхватить для себя. Но наступать на Месопотамию зимой через высокогорный район Муша и Битлиса было безумием. Там все было вырезано и опустошено, продовольствие и фураж пришлось бы везти за сотни километров, а в тылу у русских осталась бы мощная Эрзерумская группировка. Губить войска за сомнительные чужие интересы Николай Николаевич отказался.

Впрочем, он предостерегал и англичан, что Турция еще сильна, и глубокое вторжение в Ирак может обернуться катастрофой. Но союзники его доводами пренебрегли. Их притягивала заманчивая цель — Багдад. Древний знаменитый город, какая громкая будет победа! Существовал даже проект возродить Багдадский халифат, объявить его центром исламского мира (разумеется, под контролем Лондона), перетянуть на свою сторону арабов. А Дарданеллы союзников еще ничему не научили. Списывали неудачи на сильные укрепления, массу артиллерии. Но неужели британские части, гораздо лучше экипированные и вооруженные, не разнесут турок в полевом сражении?

В Иране оставили лишь прикрытие нефтепромыслов, а индийский корпус генерала Таунсенда разметал турецких пограничников, отряды арабского ополчения, взял Басру и устремился на Багдад. Османское командование отреагировало без промедления, сняло с Кавказа потрепанный корпус Халил-бея. Еще один корпус выступил в Ирак из Сирии, они объединялись в 6-ю армию под командованием фельдмаршала фон дер Гольца. Сил у него было меньше, чем у англичан, половина его армии еще маршировала к месту боев. Но он выдвинул все что есть навстречу Таунсенду.

Не дойдя до Багдада всего 35 км, у развалин древнего Ктезифона, британские части нарвались вдруг на упорную оборону. Начались яростные турецкие контратаки. Теснили, отбрасывали, к фон дер Гольцу подтягивались новые части. Корпус Таунсенда был разбит, стал откатываться назад. Неприятель гнался за ним, бросал наперерез конницу. Отступали 170 км. В городишке Кут-эль-Амара выбившиеся из сил британцы были окружены. Кое-как укрепились и застряли в осаде.

Операция Баратова развивалась куда более успешно. Он прекрасно осознавал — в Персии важно не упустить время. Генерал вообще не стал ждать, пока соберутся его войска. В конце октября он со штабом и отрядом казаков сел в Баку на пароходы, переправился через Каспий и высадился в порту Энзели. Стремительным броском занял Решт и Казвин, взял под контроль дорогу от моря во внутренние области Ирана. В Казвине его догнала бригада генерала Фесенко 1-й Кавказской казачьей дивизии, Запорожский и Уманский полки. Баратов выступил с ними на Хамадан, преодолел 400 км и с ходу атаковал город. Сам был в гуще боя, разрывом снаряда убило его адъютанта Альхави, но генерал остался без единой царапины. 3 декабря турецкие отряды и примкнувшие к ним банды были разгромлены.

Шах увидел, что сила все же на стороне русских, распустил меджлис и отправил в отставку правительство, настроившиеся воевать. Часть депутатов и министров не угомонилась. Вместе с германским и турецким послами они выехали из Тегерана в г. Кум и объявили там о создании «Временного национального правительства». Но раздуть мятеж Баратов им не позволил. К нему подоспела 2-я бригада 1-й Кавказской казачьей дивизии. Командир корпуса послал ее на Кум. Узнав о приближении казаков, оппозиционеры разбежались. 20 декабря в Кум вошел генерал Колесников с Кубинским и Горно-Моздокским полками. Казаки прокатились 200 км рейдом на юг, до Исфахана, разогнали отряды мятежников. Вступление Ирана в войну было предотвращено.

Великому князю Николаю Николаевичу на новом посту пришлось заниматься еще одной серьезной проблемой — армянскими беженцами. Кроме тех потоков, которые хлынули в период отступления, в течение осени на российскую территорию вышло еще 60 тыс. Впрочем, точное их количество установить было невозможно. Они пробирались через фронт горными тропами, выходили из убежищ при возвращении русских войск. Оседали в разных местах, где получится приткнуться. Многие умирали, уже избежав опасности. Сказывались душевные травмы, приходили истощенными, больными. В беженских лагерях начались эпидемии тифа и холеры, в 1915 г. похоронили 30 тыс. человек.

Администрация края делала все что было в ее силах. Организовывала дополнительные лагеря, питательные пункты, лазареты. Но для массы людей этого оказывалось недостаточно. На первых порах не хватало жилья, медикаментов, врачей, продовольствия. Помогали и армянское, и русское население, собирали деньги, закупали самое необходимое. Подключались зарубежные благотворительные организации. В целом в России спаслось около четверти миллиона беженцев. Среди них было много детей, потерявших своих близких. В Александрополе возник целый «Сиротский город» из 30 тыс. маленьких обитателей. Особые приюты были созданы в Эривани, Эчмиадзине, Тифлисе. Но для сирот, переживших ужасы и страдания, детство уже оборвалось. Одна девочка рассказывала посетившему их писателю Анри Барбюсу: «Когда убили у меня на руках моего малютку-братика, я онемела. Я еще могла кричать, когда убивали маму, но больше никогда…»

48. Трагедия Сербии

Главная цель Германии и Австрии в 1915 г., вывести из войны Россию, развеялась. Что ж, тогда Фалькенгайн и Конрад выбрали задачу поскромнее, разделаться с Сербией. Летом их силы были заняты на главных фронтах, а осенью как раз сложились подходящие условия — ни от русских, ни от французов с англичанами ожидать ударов не приходилось. На северной границе Сербии стали сосредотачивать 18 немецких и австрийских дивизий, их возглавил Макензен. У Центральных держав имелся и тайный козырь, они договорились с Болгарией. Ее правительство и царь Фердинанд, как и итальянцы, торговались с обеими сторонами. Хотелось урвать и часть Турции, и земли, отнятые у болгар в балканских войнах сербами, греками, румынами.

Теперь в Софии решили, что побеждает Германия, да и заплатить она может щедрее. А платить было за что. Армия Болгарии была лучшей на Балканах: 12 дивизий, 500 тыс. бойцов — отлично вооруженных, прошедших две войны, и к тому же, имевших с сербами счеты за 1913 г. Немцы не обманули ожиданий. Нажали на турок, и те в качестве задатка отдали болгарам левый берег Марицы во Фракии. В Берлине согласились, чтобы Болгария взяла все что хочет из состава Сербии, а если Румыния и Греция выступят на стороне Антанты, пусть забирает и их владения. 6 сентября в глубоком секрете подписали соглашение о союзе. К наступлению готовилось 1,5 млн. солдат. А у Сербии в строю насчитывалось всего 250 тыс., у Черногории — 50 тыс. Остро не хватало оружия, снарядов, патронов. В стране свирепствовал тиф, население голодало. Чтобы помешать союзникам снабжать сербов, Германия направила к австрийцам несколько подводных лодок, они разместились в Пуле и Катарро, разгуливали по Адриатическому и Средиземному морям.

5 октября на берегах Дуная и Савы ударили батареи Макензена. Сыпали снарядами два дня, сербам нечем было отвечать. Началось форсирование Дуная. Несколько австрийских пароходов и паромов подорвались на минах, поставленных русскими моряками Дунайской флотилии. Еще и налетел ураган, разметал и повредил часть судов. Но все же противник сумел переправиться. Загремели уличные бои в Белграде. Погибло 5 тыс. защитников и мирных жителей, и 9 октября сербские войска оставили свою столицу. Из Боснии австрийские части перешли в наступление на Черногорию, сковали ее армию, чтобы не смогла, как в прошлый раз, ударить во фланг. А 11 октября, когда все сербские силы оттянулись на север, преподнесла сюрприз Болгария. Без объявления войны ее войска двинулись через оголившуюся восточную границу Сербии.

Декларацию о войне царь Фердинанд издал лишь 14 октября. Но болгары слишком любили русских. Фердинанд выкрутился как мог, обвинял не Россию, а только Николая II. Дескать, Распутин захватил его под свое темное влияние, и император вовлек подневольный русский народ в союз с сербами и другими врагами Болгарии. Причем распутинская тема преподносилась в столь оскорбительном смысле, что Николаю Александровичу даже постыдились показать полный текст декларации. А сам государь, подписывая Манифест о войне, грустно усмехнулся: «Если бы кто-нибудь мне сказал, что придет день, когда я подпишу объявление войны Болгарии, я счел бы такого человека безумцем, и вот, однако, этот день настал. Болгарский король обманул своих подданных, но верю: сознание славянского единства рано или поздно обратит болгарский народ против обманщика».

Англия и Франция оценили всю опасность положения, попытались поддержать Сербию. С нейтралитетом Греции считаться не стали. Надавили на короля и правительство и заставили дать согласие на использование греческой территории. 15 октября 2 французских дивизии высадились в Салониках, двинулись вдоль р. Вардар в Македонию и установили связь с отступающими сербами. В Салоники направлялись и британские части. Но болгары произвели быстрый маневр. Их левофланговая группировка рванула вперед, вошла в Косовский край и захватила станцию Вране. Сообщение между Сербией и Салониками было перерезано. Французы и англичане предприняли несколько атак, чтобы вернуть станцию. Не тут-то было, болгары побили их и отбросили. Союзники забеспокоились, что их самих отрежут от моря, и отошли обратно к Салоникам.

Помочь сербам пробовала и Италия. В октябре 38 ее дивизий в третий раз перешли в наступление на р. Изонцо. Однако противник учитывал такую угрозу. К осени против Италии было собрано 22 австрийских дивизии и германский альпийский корпус. Итальянцы положили множество солдат, и лишь чуть-чуть потеснили неприятеля. В ноябре предприняли четвертое наступление на Изонцо, но в этот раз даже чуть-чуть не получилось.

А в Сербии была уже полная катастрофа. Ее полупартизанская армия храбро дралась, но в отступлении утратила всякий порядок. После бесчинств прошлого австрийского вторжения умножилось число беженцев. Покинули дома жители Белграда, к ним присоединялись люди из других мест. С севера, сминая фронт, надвигались австрийцы и немцы, с востока болгары. Брали в клещи, нацеливаясь окончательно раздавить. Воевода Путник принял единственное оставшееся решение — уходить через Черногорию и Албанию к Адриатике. Удержать за собой оборону на горных перевалах, на побережье восстановить силы, получить помощь союзников…

Начался трагический исход Сербии. Под осенними дождями, увязая в грязи разбитых дорог, с войсками двинулось гражданское население, крестьяне, чиновники, домохозяйки, школьники. Участник событий писал: «Сейчас, когда неприятель наступает со всех сторон, бегство происходит днем и ночью, на лошадях, по железным дорогам, пешком. Многочисленные беженцы не имеют кровли над головой, никто не получает даже краюхи хлеба. Детишки, полуголые и босые, пропадают в холодные ночи. Все трактиры и погреба переполнены». Премьер-министр Пашич распорядился освободить всех заключенных — под честное слово, что они будут помогать на дорогах, подбирать ослабевших и умирающих.

Но планы Путника об организации обороны сразу же нарушились. Остатки войск перемешались с беженцами в единую полумиллионную массу. Управление было полностью утеряно, оставалось только направление движения. В этой массе шагал старый король Петр Карагеоргиевич с посохом в руке, в крестьянских лаптях-опанках и солдатской шинели. Несли на носилках больного Путника. Сербов бомбили и обстреливали вражеские самолеты. Люди умирали от тифа и простуды, питались чем попало — отпиливали куски мяса от трупов павших лошадей, от сдохшей без корма скотины, выискивали остатки зерна в брошенных домах. Обессилевшие впадали в прострацию, ложились на землю и ждали смерти. Кто-то в отчаянии бросался в последние схватки и погибал.

Немцев и болгар сдерживало не сопротивление армии, а та же непролазная грязь и сплошные пробки на дорогах. Они оказались не в состоянии как-то маневрировать и кого-то окружать, все дороги были забиты потоками людей, десятками тысяч движущихся и брошенных телег. Поэтому враги просто шли следом и добивали отстающих. Особыми зверствами отличались немцы Макензена, они методически истребляли всех, кто попадался на пути, без различия пола и возраста. Нередко вместо расстрела били в животы штыками и бросали умирать в мучениях. Болгары вели себя более гуманно, гражданских не трогали. Впрочем, часто это тоже означало, что их всего лишь оставляют умирать.

Германский корреспондент восторженно описывал: «Кровь эрцгерцога Франца-Фердинанда, мученически погибшего, будет смыта потоками сербской крови. Мы присутствуем при торжественном акте исторического возмездия… в канавах, вдоль дорог и на пустырях — всюду мы видим трупы, распростертые на земле в одеждах крестьян или солдат. Здесь же лежат скорченные фигуры женщин и детей. Были ли они убиты или сами погибли от голода и тифа? Наверное, они лежат здесь не первый день, так как их лица уже обезображены укусами диких хищников, а глаза давно выклеваны воронами…»

Россия еще сама не оправилась от отступлений, но и она предпринимала усилия, чтобы спасти Сербию. Алексеев составил смелый план. На базе 7-й армии, охранявшей Черноморское побережье, создавалась Армия особого назначения. Ее командующим был назначен Щербачев. Предусматривалось, что англичане и французы нанесут удар из Салоник, освобождая Сербию, а армия Щербачева с севера, через Румынию, вторгнется в Болгарию. Потом обе группировки повернут на Венгрию. Тем самым они оттянут на себя неприятельские силы, и Италия сможет развивать наступление на Вену.

Но план так и остался на бумаге. В сложившейся обстановке Румыния выступать на стороне Антанты или пропускать через свою территорию русские войска не собиралась. А у союзников уже возобладали совсем другие настроения. Ведь Сербия перекрывала пути по Дунаю и железные дороги, ведущие из Австро-Венгрии в Турцию. Сейчас они открылись. Из Германии и Австрии отправлялись снаряды для молчащих батарей на Галлиполийском полуострове. Вскоре турки могли перепахать огнем плацдармы и уничтожить десанты. В Лондоне запаниковали и приняли решение эвакуировать их. Мало того, рассуждали — если забрать оттуда десанты, у турок высвободятся крупные силы, их могут бросить на Суэц. Поэтому требовали снять союзные дивизии и из Салоник, отправить их для защиты собственных владений.

Алексеев и российский МИД протестовали против эвакуации. Доказывали, что балканские страны втянутся в орбиту Германии, а турки направят освободившиеся войска в первую очередь на Кавказ. Но с Россией после ее поражений перестали считаться. 5 декабря в Шантильи открылась вторая межсоюзническая конференция. Жоффр на ней откровенно хамил, а генералу Жилинскому, начавшему излагать русские предложения, грубо заткнул рот: «Об австрийцах поговорим, когда вы будете в Берлине». Конференция прошла впустую. А потом англичане организовали еще одну конференцию, в Кале. Русских туда вообще не пригласили и приняли британский план — вывести войска с Балкан.

На этот раз с протестом выступил сам царь, послал личную телеграмму британскому премьеру Асквиту, и тот пошел на попятную. Ответил, что для восстановления «добрых чувств между союзниками» решено пойти на компромисс, плацдармы на Галлиполи эвакуировать, а в Салониках оставить. На самом деле, Асквит дипломатично слукавил. Сыграли роль отнюдь не «добрые чувства», а доводы английских моряков. Они объявили, что эвакуировать такое количество войск слишком сложно и опасно. Заберешь часть, а турки навалятся на оставшихся и сбросят в море. Другое дело, если с Галлиполи перевозить в Салоники. Суда смогут быстро оборачиваться туда и обратно, корабли прикрытия будут все время рядом.

А пока разыгрывались эти игры, бедствие сербов усугублялось. Толпы солдат и беженцев брели по перевалам Черногории и Албании. Бросали последнее имущество, повозки, сталкивали пушки в пропасти. В горах стояли морозы, бушевали снегопады, и враги поберегли свои войска, остановили преследование. Но отступающим и без того было худо. Тысячами замерзали, погибали под снежными заносами, падали от голода. Местные жители не пускали их даже обогреться, опасаясь тифа. Поддерживали себя только надеждой: как-нибудь дойти до заветной Адриатики, а там спасение… Поодиночке и группами добирались в Скутари (Шкодер), Бар. Но продовольствия, которое должны были завезти союзники, тут не оказалось. И никакой другой помощи сербы на побережье не получили. Очевидец писал: «Скутари и весь албанский берег — обширный госпиталь, где умирали тысячи, истощившие себя отступлением. Улицы Скутари завалены трупами, немецкие аэропланы бросают бомбы на этих несчастных, а у них нет даже сил, чтобы поднять винтовку.»

История в общем-то получалась довольно грязной. В Бриндизи стояли итальянские пароходы, нагруженные всем необходимым, но в море не выходили. В Триесте и Катарро располагался австрийский флот, германские подводные лодки, и Италия требовала, чтобы ей выделили военные корабли для прикрытия транспортов. О том, что у нее самой имеется многочисленный флот, она «забыла», своими кораблями рисковать не желала. По соседству, на Мальте, стояла британская эскадра. Но англичане торговались — они готовы дать корабли, а за это сербские войска пусть отправят оборонять Суэцкий канал. А куда девать гражданских беженцев, было совсем неясно. Принимать их не хотел никто, их же надо кормить, лечить. Велись долгие и утомительные переговоры, а люди, скопившиеся под открытым небом на берегу Адриатики, продолжали умирать.

Впрочем, англичанам и французам было не до этого. Они занялись более важным делом, эвакуацией Галлиполи. Немцы и турки, конечно, узнали о приготовлениях, оживились. Флот Сушона пытался пошерстить суда Антанты, делать вылазки из Дарданелл. Но турецкий броненосец «Мессудие» потопила британская подводная лодка, а «Гебен», едва устранивший повреждения от русских мин, подорвался на английской и опять встал на ремонт. На Галлиполийском полуострове в ночь на 20 декабря союзное командование оттянуло с фронта и стало грузить на пароходы войска северного плацдарма, в ночь на 9 января 1916 г. — южного. Турки не мешали, предоставляли десантам убираться восвояси. Но англичане и французы очень спешили. Волновались, как бы противник не напал во время посадки. Брали только людей. Бросили всю артиллерию, пулеметы, средства связи, завезенные припасы. Широко разрекламированная Дарданелльская операция завершилась бегством. За время ее проведения армии Антанты потеряли убитыми, ранеными и больными 266,5 тыс. человек, турки — 186 тыс.

В Османской империи отступление англичан и французов праздновали как великую победу. Устраивались торжества, угощения и развлечения для простонародья. Фон Сандерса, возглавлявшего оборону Дарданелл, пресса окрестила «Гинденбургом Востока». А впавшему в маразм султану правительство присвоило титул «Гази» — «Победоносный», как великим завоевателям прошлого. Обычно он не вылезал из своих покоев, а тут чрезвычайно возгордился, нацепил саблю и дважды проехал верхом по Стамбулу. Но был очень удивлен и разочарован — почему народ не падал перед ним ниц? Хотя все уже забыли, как выглядит монарх, и не узнавали его. «Старотурки», замышлявшие устроить переворот и заменить султана его наследником, давно находились под присмотром. Пока их не трогали, ведь они были связаны с англичанами, через них можно было узнать о намерениях противника, выявить других оппозиционеров. Когда угроза Стамбулу миновала, всех скопом взяли и казнили, а наследника без особого шума отправили в мир иной.

Ну а в Сербии австро-германские и болгарские войска переждали плохую погоду и 8 января начали наступление на Черногорию. С ней покончили за пару дней, 11 января взяли ее столицу Цетинье, и черногорский король Никола подписал акт о капитуляции. Остатки его армии сдались или отступили на побережье. Но это наконец-то подтолкнуло к действиям державы Антанты. Забеспокоились, а вдруг правительство вымирающих сербов тоже капитулирует? Немцы и австрийцы официально утвердятся на Балканах, наплевательское отношение к младшим союзникам не лучшим образом подействует на Румынию, Грецию. Италия вспомнила, что ей хотелось бы прихватить Албанию — ведь уведут австрийцы из-под носа. Россия и Франция смогли добиться решения, чтобы сербов вывозить на о. Корфу, а когда восстановят боеспособность, направлять на Салоникский фронт.

Правда, Италия настояла: порты для эвакуации определить южнее, подальше от баз австрийского флота. А заодно пускай сербы временно прикроют итальянскую «зону интересов». Изможденным солдатам и беженцам пришлось тащиться дальше на юг. Тех, кто сумел дойти, в гавани Сан-Джиованно ди Медуа ожидали пароходы с продовольствием. Люди уже не думали ни о хлебе, ни о лепешках, набивали мукой шапки, карманы и ели ее горстями. Некоторые так изголодались, что еда их убивала. Начали сажать на суда, везли на Корфу, в Бизерту (Тунис). И в пути, и по прибытии на место больные и надорвавшиеся изгнанники продолжали умирать. На Корфу не хватало кладбищ, хоронили в море.

Из сербской и черногорской армий эвакуировали 120 тыс. человек. Сколько гражданских лиц — данные отсутствуют (детей-сирот набралось свыше 10 тыс.). В Албании высадились 3 итальянских дивизии, заняли Валону и Дураццо. Англо-французская группировка в Салониках умножилась соединениями, вывезенными с Галлиполи, снова начала продвигаться на запад, в Македонию. Сомкнулась с итальянцами, и возник новый фронт от Эгейского моря до Адриатического. По мере переформирования сюда отправляли и сербские части. Но по общим итогам 1915 г. западные политики и военачальники очень крепко приуныли. В Дарданеллах, Ираке, Франции, всюду их замыслы провалились. Вступление в войну Италии ничего не дало. На активные действия России больше не надеялись. Сербия и Черногория вышли из игры, а противник усилился болгарской армией. Рушились даже планы одолеть немцев войной на истощение. Через Сербию и Болгарию Германия и Австрия соединились с Турцией, могли получать оттуда необходимое им продовольствие, сырье, пополнения…

Хотя на самом-то деле все обстояло совершенно иначе. Германия и Австрия одержали победы, но… не выиграли ничегошеньки. Русских не сокрушили, положили уйму солдат за несколько окраинных губерний. Вместо Сербского фронта образовался Салоникский, где увязла свежая болгарская армия. В Берлине и Вене и впрямь строили расчеты, что пробитый коридор в изобильную Османскую империю решит все их проблемы: там есть и хлеб, и мясо, и рудники. Однако выяснилось, что к концу 1915 г. Турция не могла помочь своим союзникам. У нее уже ничего не было. Потому что истребление христиан ударило по самой Турции…

Армянам принадлежали фабрики, мастерские, торговые конторы, из них состояла значительная часть технического персонала, квалифицированных рабочих. Слабенькая промышленность рухнула, остановилась добыча полезных ископаемых. Развалилась торговля. Погибло товарное сельское хозяйство, его основой служили большие армянские села. А из турецких крестьян одни были в армии, другие летом забросили свои хозяйства, грабили и резали христиан. Многие деревни и города лежали в руинах, поля в запустении. А по дорогам, ущельям, рекам, были свалены сотни тысяч трупов. От трупных рек, от концлагерей, расползались эпидемии холеры, тифа, дизентерии. От зараженной воды подыхал скот. По зараженным дорогам перемещались войска. Еще не добравшись до фронта, несли потери заболевшими и умершими. Заглохло сообщение между районами. В Турции начались разруха и голод.

49. Власть и измена

Поначалу Германия получала не слишком много пользы от российских социалистов, сепаратистов, националистов. Они больше грызлись между собой, цеплялись за свои лозунги и программы, отпугивающие от них народ. Но гибели России жаждала и «мировая закулиса», и на это направление был переброшен лучший организатор. Советник младотурецкого правительства Парвус не стал дожидаться результатов операции по уничтожению христиан. Весной 1915 г. он вдруг свернул выгодные дела в Османской империи и предложил услуги правительству Германии. Представил меморандум: «Русская демократия может реализовать свои цели только посредством полного сокрушения царизма и расчленения России на малые государства. Германия, со своей стороны, не добьется успеха, если не сумеет возбудить крупномасштабную революцию в России… Интересы германского правительства совпадают с интересами русских революционеров».

Прилагался план тайной войны, который очень понравился канцлеру Бетман-Гольвегу, министру иностранных дел Ягову, военному командованию и самому кайзеру. Парвусу сразу же выделили 2 млн. марок, потом еще 20 млн., а осенью 1915 г. еще 40 млн. Предусматривалась координация действий всех сил, нацеленных на разрушение России. Чтобы объединить враждующие группировки социал-демократов, Парвус в сентябре 1915 г. собрал их на конференцию в швейцарском местечке Циммервальд. Они снова ссорились, спорили. Но у Парвуса были деньги, а деньги требовались всем, и оказалось, что даже такие враги как Ленин и Троцкий вполне могут работать сообща.

С новыми возможностями Ленин в Швейцарии резко увеличил тираж газетенки «Социал-демократ». Раньше издавал всего 500 экз. Теперь при участии Крупской была создана «Комиссия помощи военнопленным», а заключалась «помощь» в том, что газета стала распространяться в германских и австрийских лагерях военнопленных. Продуктовые посылки через Красный Крест русские пленные не получали никогда, а «Социал-демократ» приходил во все лагеря с завидной регулярностью, наезжали агитаторы. Троцкий в Париже вместо жалкого листочка «Голос» смог издавать полноформатную газету «Наше слово».

В Копенгагене под эгидой германского посольства был создан штаб, координирующий деятельность различных антироссийских сил и распределяющий средства. Заработали каналы финансирования. Главный шел через Швецию. Деньги от банковской фирмы Макса Варбурга переводились в стокгольмский «Ниа-банк» Ашберга А отсюда перекачивались в российские банки. Для этого партнерами Ашберга стали большевики Красин и Ганецкий (Фюрстенберг). Эсеры стали получать деньги от Германии через Цивина-Вайса и Левинштейна-Блау, от Австрии — через Марка Менделя Зайонца. Еще один канал финансирования действовал через Румынию, его курировал Раковский. Возник и канал через Норвегию, им заведовала Коллонтай. В нашу страну потекли средства на организацию стачек, печатание листовок.

Открытыми воротами в Россию стала Финляндия с ее особым статусом. Расходов на войну она не несла, ее граждан в армию не призывали. Прежде нищая российская окраина богатела на спекуляциях, транзитной торговле. Местные власти смотрели сквозь пальцы на деятельность всяких гостей из-за рубежа, а прижать их было нельзя — за соблюдением финской конституции строго наблюдала Швеция, да и своя же Дума. Финляндию наводнили шпионы, через границу из Швеции ехали все кому не лень, провозили подрывную литературу. Тематику пропаганды подкорректировали. Вместо антивоенной и пораженческой стали пристраиваться в струю думской агитации, «патриотической». Дескать, в правительстве измена, и с такой властью войну не выиграть. Или выдвигали экономические требования.

Лучшие рабочие ушли добровольцами на фронт, а на оборонные заводы нахлынули те, кого интересовала броня от армии. Агитация среди такой публики была не столь уж трудной. В августе наши войска погибали без снарядов, а крупнейшие заводы Питера, Путиловский и Металлический, бастовали, требовали повысить зарплату на 20 %. Если подстрекателей арестовывали, это становилось поводом для новых стачек. Так случилось в Иваново-Вознесенске — начались беспорядки, погромы, пришлось вводить войска. В ходе подавления 16 человек было убито, 30 ранено. Министр внутренних дел Щербатов докладывал правительству: «Агитация идет вовсю, располагая огромными средствами из каких-то источников…» Морской министр Григорович сообщал: «Настроение рабочих очень скверное. Немцы ведут усиленную пропаганду и заваливают деньгами противоправительственные организации. Сейчас особенно остро на Путиловском заводе».

Надо сказать, что другие воюющие государства весьма жестко поддерживали порядок в своих тылах. В Германии сами же профсоюзы запретили забастовки. Социал-демократическая партия объявила, что агитация против правительства и войны — не только предательство по отношению к родине, но и к товарищам по армии. Любого нарушителя ждал суд за измену. Франция ввела диктатуру тыла, ее рабочие приравнивались к военнослужащим и обязаны были подчиняться военной дисциплине. Для подозрительных применялись превентивные аресты, без всякого обвинения. Англия приняла «Закон о защите королевства» и «Закон об обороне Индии», упразднившие все «свободы». Устанавливалась строжайшая цензура, государственный контроль за транспортом, заводами, допускалась конфискация любой собственности, запрещались стачки, учреждались трибуналы, приговоры которых не подлежали обжалованию.

И только Россия жила с «мирным» тылом, рабочие могли бастовать и митинговать сколько им угодно. Но… царя и правительство по рукам и ногам связывала Дума. Вопрос о том, чтобы мобилизовать рабочих оборонных заводов поднимался, обсуждался — и откладывался. Все отлично понимали, что Дума его ни за что не пропустит. Разогнать Думу государь тоже не мог. За ней стояли промышленники и банкиры, а они обеспечивали снабжение армии. К тому же, либералов защищали западные союзники. Осенью 1915 г., когда царь распустил сессию Думы, французские газеты выступили с прямым шантажом: «Особенно неблагоприятное впечатление производит не вполне благожелательное отношение к законодательным учреждениям. Продолжение такого рода неопределенности внутренней политики может вызвать в союзных странах охлаждение, что особенно нежелательно теперь, когда возникает вопрос о финансировании России. Деловые круги Европы, не имея твердой уверенности в политическом курсе России, воздержатся вступать в определенные с нею соглашения». Словом, заденешь Думу — не будет кредитов, не будет поставок оружия. Вот и попробуй-ка тронь…

Но фабриканты и либералы поддерживали отличные контакты с революционерами. Общественные организации, создававшиеся, вроде бы, в помощь фронту, добились, чтобы их сотрудники освобождались от призывов в армию, чтобы в их дела не лезли чиновники и полиция. А в результате они превращались в прибежище дезертиров, жулья, большевиков. Гучков и Рябушинский образовали при военно-промышленных комитетах рабочие секции. Объяснялось, что они будут организовывать своих товарищей для скорейшего выполнения оборонных заказов. Но сами создатели полагали, что секции станут их оружием в борьбе за власть — когда нужно будет надавить на правительство забастовками и демонстрациями (об этом знало и докладывало Московское охранное отделение). А большевики пользовались рабочими секциями как собственными легальными центрами.

Такой же «крышей» стали организации Земгора. На Западном фронте среди сотрудников Земгора устроился целый ряд видных агитаторов: Фрунзе, Мясников, Кривошеин, Могилевский, Фомин. А Путиловский завод вовсе не случайно превратился в революционное гнездо в Петрограде. Сам Путилов и его компаньон Животовский, дядюшка Троцкого, были напрямую связаны с Ашбергом и его «Ниа-банком», через который шли деньги большевикам. Спровоцировать волнения для них было легче легкого, причем на этом еще и крупно наживались. Например, Путилов являлся владельцем «Русско-Азиатского банка», и вдруг банк «закрывает кредит» его же заводу. Задерживается зарплата, вот и повод бастовать. А Путилов требует у правительства субсидии в 36 млн. руб. — иначе, мол, остановится производство.

Меры противодействия подрывной работе оказывались слишком слабыми. Когда Ставку возглавили царь и Алексеев, Михаил Васильевич все же добился, чтобы военная цензура более принципиально оценивала прессу. Но газетчики нашли выход: вместо запрещенных статей оставляли пустые места. Демонстративно — полюбуйтесь, что творят «сатрапы»! Оттиски скандальных статей продавались отдельно, из-под полы. А в конце 1915 г. легальные социалистические группы устроили в столице тайный съезд под председательством Керенского. Приняли резолюцию: «Когда наступит последний час войны, мы должны будем свергнуть царизм, взять власть в свои руки и установить социалистическую диктатуру». Об этом было известно Охранному отделению и даже иностранным послам. Но Керенский был депутатом Думы, и никаких мер не последовало.

Балтийский флот стоял в Гельсингфорсе, в Финляндии, матросы попали под самую массированную обработку большевиков и вражеских агентов. 19 октября на линкоре «Гангут» грузили уголь, после этого полагалось готовить макароны. Но их не было на складе, дали кашу. По такому ничтожному поводу команда взбунтовалась, арестовала офицеров, призвала другие корабли восстать. Но ее никто не поддержал, линкор окружили миноносцами и заставили сдаться. При расследовании обнаружили обширную подпольную организацию. На «Гангуте» арестовали 95 человек, на крейсере «Россия» 16, в Кронштадте накрыли «Главный судовой комитет РСДРП».

Военно-полевой суд приговорил к смерти лишь двоих руководителей, да и то царь помиловал, заменил пожизненной каторгой. Другие получили разные сроки заключения или даже ссылки (в безопасный тыл!) А большинство арестованных и их пособников свели в матросский батальон и отправили под Ригу — искупать вину. Кстати, в их числе находился и будущий убийца офицеров Дыбенко. Но на фронте батальон отказался воевать, приказ об атаке не выполнил. Начал разлагать солдат 2-го Сибирского корпуса. Как вы думаете, наказали его? Расстреляли? Нет. Расформировали батальон, а матросов… вернули на корабли. В апреле 1916 г. Дыбенко снова поймали на агитации. Приговорили к… 2 месяцам заключения и перевели в разряд «штрафованных». На деле это значило, что его перевели с крейсера «Диана» на транспортное судно. Вот и призадумаешься, может ли выиграть войну государство, которое обращается с изменниками подобным образом?

В судах заседали офицеры либеральных взглядов, жалели матросиков, и уж подавно не хотели прослыть «палачами» (своя же «прогрессивная» жена и дети-гимназисты со свету сживут!) Но в столь мягкой политике сказывалась и позиция царя. Он по натуре не был Грозным и не желал быть Грозным. Он помнил, какими ушатами помоев обливал его весь мир за 1905–1907 гг. и силился не повторить этого. Щадил своих подданных, не хотел проливать их кровь. Он и с Думой не хотел ссориться. Склоки и интриги претили ему. Как-то он говорил председателю Думы Родзянко: «Почему это так, Михаил Владимирович. Был я в лесу сегодня… Тихо там, и все забываешь, все эти дрязги, суету людскую… Так хорошо было на душе… Там ближе к природе, ближе к Богу…».

Царь пытался быть над политикой, выше ее. Он все еще верил в сплочение перед лицом общего врага. Ведь должны же рано или поздно одуматься, должны понять: есть нечто большее, неизмеримо более важное, чем личные амбиции, взгляды, претензии. Ведь все — русские, это же так просто… Но не было ни единства, ни сплочения. И может ли оно быть между патриотами и предателями, властью и заговорщиками? Николай Александрович готов был идти навстречу ради единения, соглашался на уступки. Но получалось только хуже. Самых активных оппозиционеров, Гучкова и Рябушинского, кооптировали в Госсовет (верхнюю палату парламента). Оценили? Ничуть не бывало. Возгордились, что с ними заигрывают, и кинулись во все тяжкие. Царь сменил ряд министров, которых особенно критиковали либералы. Но тут же распустили слухи, что их сняли по воле Распутина.

Вместо Щербатова, ненавистного для «общественности», государь назначил министром внутренних дел депутата Думы А. Н. Хвостова. Вот вам доверие, вот вам реальная власть: пост министра внутренних дел считался вторым по рангу после председателя правительства, ему подчинялись все губернаторы. Зачем какие-то подкопы рыть? Берите рычаги управления и действуйте. Но Хвостов с ходу объявил, что его политика — «не вносить излишнего раздражения частыми и массовыми арестами». Борьбу с революционерами фактически прекратил. А в годовщину «кровавого воскресенья», 9 января 1916 г., по разным городам грянули волнения, забастовало 100 тыс. человек (из них в столице 45 тыс.)

Стало ясно, что такого министра внутренних дел больше терпеть нельзя. Царь наконец-то обратил внимание и на любимца Думы, военного министра Поливанова — на грубые ляпы в его работе, сомнительные заявления. Заменил его генералом Шуваевым. Он, как и Алексеев, Деникин, Корнилов, был выходцем из низов, по собственному признанию, «учился на медные деньги». Прежде он служил главным военным интендантом и прославился кристальной честностью. На скользких интендантских должностях к его рукам не «прилипла» ни одна копейка. Был очень толковым специалистом, но он же занял пост Поливанова! Вместо конструктивной работы Дума, ВПК, Земгоры развернули настоящую войну против него.

Царь снова и снова искренне протягивал «общественности» руку дружбы. В феврале он лично приехал на открытие очередной сессии Думы. Вроде, все было прекрасно. Кричали «ура». В зале торжественно служили молебен, великолепно пел хор, депутаты подпевали молитвам. Когда провозгласили «Вечную память всем на поле брани живот свой положившим», Николай II опустился на колени, а за ним вся Дума. Но он хотел взаимопонимания, а либералы гнули свою линию. Сочли, что царь приехал «на поклон», готов сдать позиции. Прогрессисты тут же выплеснули старые требования о «правительстве народного доверия».

К подрывной работе крепко прилагали руку и иностранцы — причем не только противники, а нейтральные страны и союзники. В 1915 г. нашей контрразведкой был арестован известный американский журналист (и матерый шпион) Джон Рид, вез из Румынии письма украинским националистам, при нем нашли и другие улики. Но в его защиту вздыбился госдепартамент США, во избежание конфликта пришлось отпустить. Франция быстро и сурово карала своих предателей, но в Париже газеты Троцкого и Мартова открыто призывали к поражению России, и им никто не препятствовал.

А от правительств Франции и Англии пошли указания послам в Петрограде: обратить внимание — вдруг русские после неудач готовят сепаратный мир? Указания очень уж настойчивые, и послы «намек» поняли. Делились «подозрениями» с либералами. Те охотно подхватили. Ну а как же, из Лондона и Парижа предупреждают! А послы передавали в Лондон и Париж ответные сплетни «из русских источников». Слухи раздували, подтасовывали любые «факты». Очередной раз заболел главком Северного фронта Рузский, царь заменил его генералом Плеве. Ох, как озаботилось «общество»! Передавали, что «герой Львова» Рузский «пал жертвой немецкой партии». А назначили «немца», уж он-то точно сдаст Ригу и Петроград.

Ну а премьер-министр Горемыкин был уже ветхим старичком, в столь бурной обстановке с обязанностями не справлялся. Он и раньше-то не брался решать серьезные вопросы, ездил узнать мнение царя. Сейчас царь почти все время проводил в Ставке в Могилеве. Правительство нужно было усилить, и Николай II остановился на кандидатуре Б. В. Штюрмера. В прошлом он был общественником, земским деятелем, а теперь служил при дворе церемониймейстером, проявил себя верным слугой государя. Значит, должен был удовлетворить обе стороны. Был энергичным, но и деликатным человеком.

Царь рассудил, что именно такой и нужен, «крепкая рука в бархатной перчатке». Назначил его премьером, а одновременно министром внутренних дел вместо Хвостова. Но либералы и их западные друзья аж взбесились. Еще один «немец»! Лучшее доказательство, что замышляется сепаратный мир! Штюрмер, как и Плеве, был православным, обрусевшим во многих поколениях, да это ж мелочи. Его с ходу заклеймили «изменником». А он, вдобавок, никогда не занимал высоких административных постов, не имел опыта работы в правительстве. Его встретили общей обструкцией, и он растерялся. Неуверенно искал хоть какой-нибудь поддержки, и «рука в бархатной перчатке» получилась совсем не крепкой.

50. Чарторыйск и Стрыпа

Россия выходила из кризиса не сразу. Благодаря масштабным мобилизациям Поливанова вооруженные силы достигли 4,5 млн. человек, но винтовок имелось лишь на 1,2 млн. Две трети армии скопились в запасных частях и на тыловых работах. Русские заводы довели производство до 70 тыс. ружей в месяц, 850 тыс. купили по разным странам. Постепенно вооружались и подходили на фронт пополнения. Войска, растянувшиеся от Румынии до Балтики, строили позиционную оборону. Русские хорошо умели это делать, а после германских ударов солдаты не ленились, трудились на совесть. Оборудовали 2–3 укрепленные полосы, каждая из 3–4 траншей полного профиля с пулеметными гнездами, блиндажами, проволочными заграждениями. Немцы и австрийцы, отправив часть войск против сербов, тоже укреплялись.

Но в Полесье между Юго-Западным и Западным фронтами остался промежуток в 60 км. Германцы, стоявшие против 8-й армии возле Луцка, решили занять более выгодное положение. В октябре продвинулись севернее вдоль р. Стырь и вошли в городок Чарторыйск. Брусилову это очень не понравилось. Отсюда могли ударить в правый фланг. В 8-ю армию к этому времени прислали подкрепления, формировался новый 40-й корпус, и не из ополченских, а из «старых» дивизий, 2-й и 4-й стрелковых. Брусилов предложил нанести удар первыми. Докладывал, если ему выделят дополнительные силы, можно разгромить северный фланг австро-германского фронта и прорваться на Ковель — в этом случае придется отступать всей неприятельской группировке на Украине.

Но Иванов в успех не верил и резервов не дал. Он все еще переживал, как же спасти Киев? За 300 км от фронта, возле Днепра, затеял строительство грандиозных оборонительных полос. Так увлекся, что принялся строить даже мосты через Днепр: вдруг и Киев удержать не получится, придется отступать на Левобережную Украину? Что ж, коли так, Брусилов поставил армии более скромную задачу. Улучшить свои полиции перед зимой и затруднить зимовку немцам, выбить их из местечка Колки, Чарторыйска и еще ряда населенных пунктов.

16 октября загрохотала артподготовка. 30-й корпус Зайончковского двинулся в наступление на Колки. Но здесь шли бои еще в сентябре, противник успел капитально зарыться в землю, удалось захватить лишь передовые окопы, разбитые нашими снарядами. Зато севернее, под Чарторыйском, немцы только начали укрепляться. 40-й корпус генерала Воронина сумел скрытно выдвинуться через леса и болота. Враг не ждал, что с этого направления на него могут напасть. Русские внезапно ринулись через р. Стырь и обрушились на неприятеля.

Прорвали позиции, несколькими колоннами врезались в расположение немцев, углубились на 20 км, взяли Чарторыйск. 14-я германская дивизия была полностью разгромлена, а 1-й Гренадерский Кронпринца полк уничтожили совсем, кто не погиб, тот сдался. Разгромили их так быстро и неожиданно, что немецкое командование не сразу об этом узнало. В Чарторыйск еще двое суток приходили обозы, приказы и почта для уже не существующих частей. 4-я дивизия Деникина двинулась дальше во вражеские тылы. Резервов у австрийцев и немцев не было. Когда опомнились, начали срочно выдергивать полки из разных соединений и перебрасывать к прорыву.

Но и у Брусилова резервов не было, развить успех оказалось нечем. Командующий смог прислать лишь одну ополченскую дивизию. Австрийцы пошли в контратаку, она не выдержала и побежала. А дивизия Деникина очутилась в бедственном положении. Наступая, 4 ее полка оторвались друг от друга. А против них собралось 15 австрийских полков, наседали с разных сторон, влезли в промежутки между частями, захватили хутора между ними, оттесняя русских в леса. Командир полка Марков кричал по телефону: «Очень оригинальное положение. Веду бой на все четыре стороны. Так трудно, что даже весело!» Потом и телефонная связь прервалась. Ночь дала передышку, но Деникин понимал — утром противник сорганизуется, навалится, и дивизия погибнет. Ему пришла в голову неожиданная идея. Чтобы собрать свои разбросанные части и ошеломить врага, он приказал возглавить атаку дивизионному оркестру, играть марш.

Видевший это полковник Сергеевский описывал: «Неприятным было пробуждение австрийцев, заночевавших в злополучных хуторах. Только начало светать, как леса кругом них ожили. И ожили каким-то невероятным для войны XX века образом. С севера гремел, надвигаясь все ближе и ближе, русский военный оркестр. На западе и юге ему вторили полковые трубачи. И когда на опушку с трех сторон одновременно стали выходить русские колонны, австрийская бригада стояла в строю впереди деревенских домишек, подняв вверх руки. Стрелковый оркестр прошел, продолжая играть, вдоль фронта врага, поворачивая на восток, по дороге на Чарторыйск. Галопом наскочил на австрийское начальство полковник Марков. «Церемоньялмарш! — скомандовал он австрийцам. — Нах Чарторыйск!» Вражеские части дисциплинированно повернулись и… зашагали в плен. Чарторыйск остался за русскими. Немцы и австрийцы две недели кидались в контратаки, но вернуть его не смогли.

Обе стороны старались прикрыть свой северный фланг, обойти противника. Выдвигали небольшие подразделения в глубь Полесья. Они сталкивались между собой, пытались как-то закрепиться. Подтягивались более крупные силы. И обнаружилось, что в болотах тоже можно воевать. Они подмерзли. Солдаты и офицеры придумывали особые способы фортификации. Под грунтом была вода, но наваливали бревна, засыпали землей, окопы и траншеи получались выше поверхности. Через топи пробрасывали мосты, гати. Потом направляли подразделения еще глубже в леса. Точно так же с севера продвигались войска 3-й армии Западного фронта и немцы, противостоявшие им. В конце ноября у с. Кухотская Воля они встретились с частями 8-й армии. Фронт стал сплошным.

А в декабре наши войска предприняли последнюю попытку спасти Сербию и Черногорию. План Алексеева, совместно с союзниками ударить по Австро-Венгрии и Болгарии, был похоронен, но Армия особого назначения уже сформировалась. Ее командующий Щербачев предложил другой вариант. Передать армию на Юго-Западный фронт, обеспечить значительный перевес на одном участке и проломить его — так же, как противник в Горлицком прорыве. К наступлению подключатся другие армии, неприятелю придется оставить в покое сербов и экстренно гнать свои контингенты против русских. Алексеев поддержал Щербачева. Армии вместо «особого назначения» вернули 7-й номер, перевозили в Подольскую губернию и вводили между 9-й армией Лечицкого и 11-й Сахарова.

Атаковать предстояло 7-й и 9-й. Но главнокомандующий фронтом Иванов и его начальник штаба Саввич заведомо объявили, что дело кончится провалом, вмешались в разработку операции. Фронт уже имел крупные резервы, 2 корпуса. Ударным армиям их не дали — вдруг противник отразит наступление и рванет на Киев? 11-й и 8-й армиям приказали активных действий не предпринимать, пока 7-я не добьется успеха. А чтобы неприятель не снимал войска с их участков, производить «демонстрации артиллерией» и «поиски разведчиков», но при этом жестко беречь снаряды. Брусилов возражал, что это ничего не даст, предлагал устроить настоящую демонстрацию наступления — артподготовку, атаку. Ему запретили.

Щербачев безупречно подготовил удар. Австрийцы так и не засекли, что против них появилась свежая армия. Наступления от «побежденных» русских, да еще зимой, не ожидали. Понастроили блиндажей и землянок, чтобы зимовать с возможными удобствами. Расслабились, собирались встречать Новый Год. А перед самым праздником обрушился шквал русской артиллерии. Огонь был умело направлен, накрывал позиции и выявленные по дыму жилища. Армии Щербачева и Лечицкого устремились вперед. В течение 3 дней овладели 3 линиями укреплений, захватили 20 тыс. пленных. Продвинулись на 20–25 км, вышли на рубеж р. Стрыпа. Войска 3-й и 7-й австрийских армий были разбиты, фронт прорван…

Но замели сильные метели, завалили все снегом. Орудия замолчали, через заносы к ним не могли подвезти снаряды. Застрявшие в сугробах пушки не могли перетащить на новые позиции. Солдаты наступали по пояс в снегу. Выбивались из сил, были мокрыми от пота, и их прохватывало морозом. 6 января Щербачев был вынужден отменить атаки. А австрийцев и немцев, конечно, не обманули артиллерийские налеты на участках 11-й и 8-й армий. Они поняли — русские тут наступать не собираются. Стали перебрасывать войска к месту прорыва. Брусилов доложил об этом Иванову, снова предлагал атаковать, но ему подтвердили прежний приказ.

А между тем на Стрыпе неприятель начал ожесточенные контратаки. Дрались в штыковых, высоты по несколько раз переходили из рук в руки. Враги так же, как и русские, не могли подтянуть артиллерию и несли огромные потери, тонули в снегах, обмораживались. Пленный германский офицер, поляк по национальности, заявил князю Радзивиллу: «Немцам пришел конец! Держитесь! Да здравствует Польша!» Теперь спохватился и Иванов. Получалось, что верная победа сходит на нет по его вине. Послал Щербачеву резервы, требовал возобновить наступление, наконец-то приказал атаковать Брусилову. Но было уже поздно.

Противник успел собрать против 7-й и 9-й армий крупные силы, построил новые линии обороны. А наша артиллерия израсходовала запас снарядов, да и на внезапность больше рассчитывать не приходилось. Фронт на Стрыпе замер. Сербам помочь не сумели. Русские войска потеряли 50 тыс. убитых, раненых, обмороженных и пленных. Немцы и австрийцы — столько же. Иванов и Саввич обвиняли в неудаче Щербачева, он обвинял их. Впрочем, наступление было неудачным как раз по русским меркам. Где-нибудь во Франции подобные результаты сочли бы фантастическими! С начала позиционной войны Жоффру и Френчу еще ни разу не удалось прорвать фронт. Их продвижение ограничивалось цифрами не 20–25, а 3–5 км, и при потерях, вдвое-втрое больше, чем у русских…

Поздней осенью и зимой продолжались бои и на Балтике. Англичане тут оказали небольшую, но реальную помощь, прислали несколько подводных лодок. Одна из них, Е-8, потопила у Либавы германский броненосный крейсер «Принц Адальберт». Но вступали в строй и русские новейшие субмарины типа «Барс», созданные по проекту инженера Бубнова, они стали лучшими в мире. Наши моряки умело пользовались финскими шхерами, в обход минных полей проникали в Ботнический залив, нарушали перевозки германских грузов из Швеции. А Колчака назначили командующим морскими силами Рижского залива, произвели в контр-адмиралы.

Большой отряд неприятельских кораблей остановился в порту Виндава (Вентспилс). Колчак заблокировал его минами — погибли крейсер и несколько миноносцев. Хотел сделать то же самое у Либавы и Мемеля, но в пути подорвался русский миноносец, его удалось спасти, оттащили на буксире в свою гавань. Выходили и на «охоту», уничтожали неприятельские транспорты, сторожевики. Один из офицеров вспоминал о Колчаке: «Три дня мотался с нами в море и не сходил с мостика. Бессменную вахту держал. Щуплый такой, а в деле железобетон какой-то! Спокоен, весел и бодр. Только глаза горят ярче. Увидит в море дымок — сразу насторожится и рад, как охотник. И прямо на дым. Об адмирале говорят много, говорят все, а он сосредоточенный, никогда не устающий, делает свое дело вдали от шумихи. Почти никогда не бывает на берегу, зато берег спокоен». К концу 1915 г. немцы потеряли на Балтике в 3,4 раза больше боевых кораблей и в 5,2 раз больше транспортов, чем наш флот.

Германское командование отлично знало, что на годовщину «кровавого воскресенья» большевики наметили массовые беспорядки. В этот самый день, 9 (22) января, когда в Питере выплеснулись толпы манифестантов, ударила артподготовка в Латвии, немцы полезли в наступление на Ригу и Двинск. Но части Северного фронта встретили их мощным огнем, все атаки захлебнулись. Плеве приказал контратаковать. Покосив наступающих, наши солдаты погнались за ними, захватили их собственные позиции и землянки. Немцы остались на морозе под открытым небом. Долбили мерзлую землю, чтобы окопаться, а их расстреливали русские пулеметы и артиллерия. Вывозили тысячи обмороженных и раненных, зарывали убитых и замерзших.

Увы, это была последняя победа Плеве. В отличие от Рузского, он отпусков по состоянию здоровья не брал, работал на износ и сломался. Тяжело занемог, и его не стало. Северный фронт возглавил генерал от инфантерии Алексей Николаевич Куропаткин. История обошлась с ним несправедливо. Это был великолепный военачальник. Под началом Скобелева сражался в Болгарии и Туркестане, был у него начальником штаба. Одним из первых понял особенности современной войны, на японской строил позиционную оборону, и именно за это его поносили как «бездарность». Обескровил в оборонительных боях японскую армию и сберег свою, подготовил ее к решительному наступлению — которое не состоялось.

Был уволен в отставку, а когда началась Мировая война, подал рапорт, просил вернуть в строй на любую должность. Умело командовал корпусом, после Плеве принял 5-ю армию, а теперь и фронт. Годы опалы и травли сделали свое. Очевидцы писали, когда он приезжал в Ставку, это был «маленький, старый генерал, усердно кланявшийся всем, даже молодым полковникам». Но и на японской, и на Мировой солдаты его беззаветно любили. Он считал главным заботиться о них. Лично обходил землянки и траншеи, не брезговал заглядывать в ротные котлы, заниматься устройством бань, лазаретов. Следил, чтобы бойцы ни в чем не терпели недостатка. Заботился и о том, чтобы войска не несли лишних потерь.

Враг теперь находился в пределах Российской империи, и на разных уровнях — в Ставке, в штабах фронтов, в войсках, рождалась идея организовать партизанское движение. Предполагали, что основу отрядов, как в 1812 г., составят казаки. В октябре 1915 г. при Ставке был создан штаб походного атамана казачьих войск, им стал великий князь Борис Владимирович, начальником штаба полковник Богаевский (впоследствии — атаман Войска Донского). Разрабатывалось наставление для партизан, было сформировано 50 отрядов численностью от 65 до 200 человек.

Но и в пехотных, кавалерийских дивизиях, по собственной инициативе создавались группы «охотников». На Двине они ночью или под покровом метели уходили по льду за реку, уничтожали немецкие дозоры, снимали часовых, забрасывали гранатами блиндажи и уходили назад. Осенью и в начале зимы несколько удачных рейдов провели кубанский партизанский отряд есаула Шкуро, донской подъесаула Быкадорова, уральский подъесаула Абрамова. В Полесье отличились оренбургские казаки капитана Ларионова. Проходили в неприятельские тылы через замерзшие болота, внезапно нападали. Однажды погромили расположение двух полков, другой раз ворвались в поселок Нобель и захватили штаб германской дивизии.

И все же развернуть партизанскую войну не удалось. Она бывает эффективна только в глубоких тылах, на коммуникациях. А в 1915 г. враг захватил лишь приграничные районы, они оставались прифронтовой зоной, были насыщены войсками. В таких условиях местное население не могло подключиться к борьбе. На вылазки из-за линии фронта противник обратил внимание, повысил бдительность. Пути, по которым пробирались партизаны, перекрывались, оборона уплотнялась. Проникать в тылы становились все труднее. Отряды несли потери в стычках. Некоторые просочились на неприятельскую территорию и не смогли выбраться, были уничтожены. Весной 1916 г. партизанские отряды расформировали. Но группы «охотников» остались, вошли во вкус дерзких операций. На Северном фронте они и весной, и летом ходили за Двину на лодках, вплавь. Все так же во вражеских траншеях рвались по ночам гранаты или утром не могли найти исчезнувших часовых.

51. Эрзерум

После эвакуации союзников с Галлиполи высвободилось 20 турецких дивизий, из Германии стали поступать снаряды. Разумеется, иттихадисты нацелились на Кавказ. Но в горах стояла суровая зима, попробуй-ка дотопать до Эрзерума, довезти обозы. Отправку войск туда отложили до весны. Все равно русским тоже придется пережидать зиму. А первые эшелоны с Дарданелл отправили в Ирак. Добить англичан, смахнуть, как муху, корпус Баратова и через Иран наступать на Закавказье. Русские перебросят силы на это направление, а тут как раз Эрзерумская группировка умножится, прорвется на Сарыкамыш, Карс, Эривань.

Юденич понимал, что весной против его небольшой армии (7 пехотных и 5 конных дивизий) окажутся многократно превосходящие полчища. Оставалось одно: опередить врага, бить его по частям. Разгромить его именно зимой. Большая часть сил 3-й турецкой армии Камиль-паши, ее штаб и тылы располагались в районе Эрзерума. Эту крепость русским уже пришлось брать в двух войнах, в 1829 г. (поход на Эрзерум описал А. С. Пушкин) и в 1878 г. Каждый раз она доставалась нелегко. Но она перекрывала важнейший путь по Пассинской долине — из российского Закавказья во внутренние области Турции. Здесь сходились и другие дороги: на север, к Трапезунду и Ризе, на юг, к Мушу и Битлису.

Эрзерум связывал воедино турецкий фронт, позволял манипулировать войсками. Но он уже не был прежней крепостью. Под руководством германских инженеров и генерала Поссельта его достроили, завезли множество орудий, и вокруг цитадели возник совершенно новый огромный крепостной район. Чтобы попасть в саму Пассинскую долину, требовалось взять Кеприкейские позиции. Русские брали их в 1914 г., но их целый год наращивали, все селения и горы превратили в опорные пункты. За Кеприкеем дорогу в узком месте между горами контролировала крепость Гасан-кала. Но и тот, кто преодолел бы эти препятствия, выходил только на подступы к главной системе горных фортов.

Лишь осенью Кавказская армия стала получать боеприпасы, пополнения, а ждать весны было уже нельзя. Значительного численного превосходства у нее не было, в ней насчитывалось 154 тыс. штыков и 27,5 тыс. шашек при 373 орудиях и 450 пулеметах. У Камиль-паши было 134 тыс. штыков и сабель при 122 полевых орудиях и более 200 стволов крепостной артиллерии. С ноября Юденич начал подготовку к операции. Работа понадобилась колоссальная. Для зимних действий всем солдатам выдавались валенки, полушубки, ватные шаровары, папахи с назатыльником. Частям, которым предстояло наступать по высокогорью, еще и защитные очки, чтобы не слепнуть на снегу от яркого солнца. Шились белые маскхалаты, чехлы на шапки.

Чтобы турки раньше времени не догадались и все же не направили сюда подкреплений, предпринимались беспрецедентные по тем временам меры секретности. При перегруппировках войск объявляли об учениях, о выводе на зимние квартиры. Противника специально дезинформировали. Днем части снимались с позиций и уходили в тыл «на отдых», а ночью возвращались. Определили участки дороги, которые просматривались с вражеской стороны. Пополнения должны были проходить их только ночью, со строгими мерами светомаскировки. А со 2 января сообщение между армией и тылом было вообще прервано. Все дороги разом перекрыли патрули и заставы. Письма и телеграммы из войск задерживались с отправкой, выезд кого бы то ни было разрешался только по пропускам штаба армии. Турецкое командование до последнего момента пребывало в уверенности — под Эрзерумом перемен пока не предвидится.

На главном направлении, перед Кеприкейскими позициями, сосредоточились 2-й Туркестанский корпус Пржевальского и 1-й Кавказский корпус Калитина. 7 января ударила артподготовка, но сперва только на правом, северном фланге. Корпус Пржевальского ринулся в атаку, захватил передовую линию турецких окопов на горах Гай-даг. Камиль-паша тут же направил сюда резервы. Части спешили, с ходу бросались в контратаки, но подходили по очереди, наши солдаты отбрасывали их, перемалывали и продолжали двигаться вперед. Потом приостановились, подтянули артиллерию. А 12 января перешли в наступление уже оба корпуса, Пржевальского и Калитина.

За двое суток непрерывных боев наши войска смогли взять укрепрайон Верхний Тарходжа, ряд укрепленных селений. Турки дрались отчаянно. Об их упорстве говорит хотя бы тот факт, что за эти дни было захвачено всего 300 пленных (в основном раненых) и 4 орудия. На третий день 1-й Кавказский корпус овладел еще одной линией окопов, по Азапкейским высотам. И лишь сейчас наши воины добрались до самих Кеприкейских позиций! Схватки закипели с новой силой. Атаки сменялись контратаками, артналеты — жестокими штыковыми. Камиль-паша ввел в бой все свои войска, против 2 русских сражались 3 турецких корпуса.

Но Юденич резервы сберег. Он преднамеренно начал битву одним Туркестанским корпусом. Пржевальский глубже вклинился в неприятельскую оборону, на северный фланг оттянулась большая часть защитников. У Камиль-паши не осталось свободных частей, и он начал снимать пополнения для контратак с южного фланга. Когда накал боя достиг предела, Юденич бросил свои резервы именно сюда, на ослабленный фланг. 18 января вражеская оборона дрогнула. Русские вклинились на юге, в центре. Турки начали подаваться назад.

Этим немедленно воспользовались наши командиры, нажали с фронта. Боевые порядки неприятелей стали ломаться, они отступали все более беспорядочно. Взяли 2 тыс. пленных, погнались следом. А командующий бросил из своего резерва Сибирскую казачью бригаду генерала Раддаца. Она рванулась вперед и влетела в крепость Гасан-кала. Отходящие турки не смогли закрепиться в ней, их части перемешались и покатились к Эрзеруму.

Но и это была еще не победа. Теперь-то перед Кавказской армией встали основные твердыни, их протяженность составляла 40 км. Горы у Эрзерума раскинулись в форме буквы «Z» (север сверху). Верхняя черта — хребет Гяур-даг (Собачьи горы), верхний угол — нагорье Карга-Базар, косая черта — хребет Деве-Бойну, нижняя — хребет Палантекен. Русские выходили с востока, а сам город и цитадель Эрзерума лежали за нижним углом, в 10 км западнее. Горы преграждали путь к ним, их высота достигала 2400 м., а по горам была построена мощнейшая оборона. С юга, со стороны хребта Палантекен — 2 форта, хребет Деве-Бойну был превращен в гигантскую крепостную стену, на нем угнездились 11 фортов. С севера в горах имеется проход Гурджи-Богаз, его запирали 2 форта. Каждый форт представлял собой каменную башню из нескольких ярусов с бойницами для орудий. Подступы к ним прикрывались валами, рвами, проволочными заграждениями. В промежутках между фортами были устроены батареи, пулеметные гнезда, траншеи. Вся местность простреливалась перекрестным огнем.

Атаковать такой крепостной район с ходу — значило просто погубить солдат. Юденич приостановил наступление. Начал новую подготовку, на нее отводилось 3 недели. Для непосредственного участия в штурме выделялось 60 тыс. человек, 166 полевых орудий, 29 гаубиц и тяжелый дивизион из 16 мортир калибра 152 мм. Командующий провел дополнительную разведку, лично руководил пилотами, вылетавшими изучать укрепления. Завозились запасы снарядов вместо израсходованных. Солдат отводили с передовой, тренировали брать горные кручи. На важнейших направлениях Юденич создавал штурмовые отряды — полкам пехоты придавал орудия, пулеметные команды, саперные подразделения, чтобы взрывать укрепления.

В штабе великого князя Николая Николаевича знали, что представляют собой твердыни Эрзерума. Очень сомневались, что его вообще можно взять зимой. Разрешения на штурм не давали, снова и снова запрашивали Юденича — не отложить ли? Но он сам выехал в Тифлис, повез план операции. В вопросах секретности Юденич был верен себе, план знало лишь несколько человек. Командующий доложил его великому князю, и он поверил — победа реальна. Дал санкцию начинать.

По замыслу Юденича, войска разделялись на 10 колонн, должны были атаковать одновременно по всему обводу. Но колонны были неравнозначными. На южном фланге, на кратчайшем пути к Эрзеруму, где у неприятеля располагалась большая часть фортов, одна колонна состояла из грузинских ополченских дружин, другие — из нескольких пехотных батальонов. Они должны были сковать противника, не позволять снимать отсюда войска. А прорыв намечался на севере, ударами с двух сторон. С севера группировка из корпуса Пржевальского, 5-я Туркестанская дивизия генерала Чаплыгина, должна была захватить проход Гурджи-Богаз. С востока, навстречу ей, пробивалась через горы группировка из корпуса Калитина — донская пластунская бригада Волошина-Петриченко, дивизии Воробьева и Рябинкина. Срезали «верхний угол» буквы «Z» и наступали на Эрзерум с западной, внутренней стороны хребта Деве-Бойну, обходя самые мощные позиции.

В горах стояли 20-градусные морозы, а ночью доходили до 30. Ветер поднимал на вершинах и в ущельях метель. Но на 11 февраля был назначен штурм. Время Юденич выбрал необычное. Не на рассвете, как делалось обычно — артподготовку начали в 14.00, а атаковать было приказано в 23.00. Ночной бой считается вершиной военного искусства, а уж тем более в горах и в такую погоду. Командующий полагал, что его войска достаточно подготовлены. Но подчиненные командиры, когда дошло до дела, заколебались. Уж очень трудная и необычная задача предстояла им. Нервничали, находили у себя разные недочеты, Со всех сторон посыпались просьбы перенести атаку. Юденич ответил: «Хорошо, согласен дать вам отсрочку: вместо 23 часов штурм начнем в 23 часа 5 минут».

Это подействовало. Его уверенность вольно или невольно передалась другим начальникам. Впрочем, он знал что делал. Когда колонны двинулись вперед, турки в темноте не могли разобраться, какие силы с какой стороны их атакуют, где наносятся главные удары. Солдаты карабкались по обледенелым склонам, увязали в сугробах, но ночью во вьюге они были невидимыми в своих маскхалатах. Сотни неприятельских орудий и пулеметов палили вслепую. К утру обозначились первые успехи.

С севера, как и планировалось, развернулся 2-й Туркестанский корпус. Одна из его дивизий, стрелки генерала Азарьева, взобралась на вершины хребта Гяур-даг. Здесь у турок были построены полевые траншеи, шел бой за них. Раненых и обмороженных клали на полотнища палаток и отправляли в тыл, спуская со склонов, как на санях. Полки Азарьева отвлекли на себя 2 дивизии противника, и их соседи, ударная дивизия Чаплыгина, овладела передовыми позициями турок, ворвалась в проход Гурджи-Богаз. Посреди узкого ущелья на конусообразной горе высился форт Кара-Гюбек. К нему подобрались саперы и взорвали стену, форт был взят. Командование направило сюда конницу, 5-ю казачью дивизию. Но двигаться дальше было еще нельзя. Не пускал форт Тафта — сам по себе мощная крепость, окруженная редутами и проволочными заграждениями. Наши части остановились возле устья ущелья.

С востока, со стороны 1-го Кавказского корпуса, сумели подняться на горы и вклинились во вражескую оборону 2 полка 39-й дивизии Рябинкина. Елисаветпольский зацепился в турецких окопах, а Бакинский захватил форт Долан-гез. Но соединения, которые должны были наступать на стыке корпусов, донские пластуны Волошина-Петриченко и стрелковая дивизия Воробьева, застряли. В горах Карга-Базар они попали в слишком глубокий снег, долину речушки Кечк-су завалило слоем в несколько метров. Пробивались с огромным трудом, один из батальонов пластунов за ночь потерял 500 человек замерзшими и обмороженными.

Между прорвавшимися колоннами Чаплыгина и Рябинкина остался промежуток, и турки стали собирать против них все что можно. К Гурджи-Богазскому проходу Камиль-паша послал дивизию из своего резерва, приказал запереть ущелье, оборудовать перед ним окопы. Но рыть окаменевшую землю было невозможно, а господствующие высоты были уже у русских. Хватило одной батареи капитана Кирсанова, она прицельным огнем расстреляла и прогнала турецкую пехоту, мечущуюся на открытом месте. Потом принялась прочесывать с фланга неприятельские позиции по соседству, заставила убраться их защитников, наши солдаты и казаки, собравшиеся в ущелье, продвинулись южнее.

А вот отряду Бакинского полка, засевшему в форте Долан-гез, пришлось туго. На нем сосредоточили огонь ближайшие форты и батареи. Сообщение со своим тылом пресеклось, и массы аскеров полезли на приступ. 1400 бакинцев во главе с подполковником Пирумовым из винтовок и пулеметов отбили 5 атак. Потом кончились патроны — и еще 3 атаки отбрасывали штыками. Вместе со здоровыми сражались раненые, способные держать оружие. Лишь ночью к форту сумел пробраться смельчак, привел нескольких осликов, нагруженных боеприпасами. Утром очередную атаку снова встретили меткими пулями.

13 февраля части Воробьева и Волошина-Петриченко все-таки перевалили через снега и горы. Группами и подразделениями они начали выходить в долину. Очевидец описывал, как измученные донцы даже не съезжали, а «сползали на заднем месте» с белых круч. Но как только спустились, бросились в атаку, ворвались на редуты форта Тафта, захватили стоявшие там полевые орудия. А стрелки Воробьева взобрались на отвесные скалы и очутились на подступах к форту Чобан-деде. Турки обнаружили их и жестоким огнем заставили остановиться, вдавливаться в снег и лед. Но их появление облегчило положение осажденных бойцов Пирумова и солдат Елисаветпольского полка, державшихся в окопах поблизости от них. Контратаки ослабели, часть артиллерии перенацелилась на новых противников.

14 февраля донские пластуны и присоединившиеся к ним солдаты Туркестанского корпуса взяли форт Тафта. Однако у бакинцев в форте Долан-гез осталось в строю 300 человек, остальные были убиты или переранены. Елисаветпольцы во главе с командиром полка Фененко тоже поредели и едва держались. Чтобы прорваться к своим отрезанным частям и подкрепить их, генерал Рябинкин послал 154-й Дербентский полк полковника Нижерадзе. Турки подпускать подмогу не собирались, обрушили ливень пуль и снарядов. Полк залег, не в силах поднять голову. И тогда вдруг встал полковой священник о. Павел (Смирнов). Взметнул над головой крест и повел дербентцев в атаку, как со знаменем.

Солдаты и офицеры воодушевились, бросились за ним. Взобрались на кручи, соединились с бойцами Елисаветпольского полка. А ночью ударили на форт Чобан-деде, он пал. Весь северный фланг турецкой обороны был взломан, четыре форта находились в руках русских, и дальнейшим разгрызанием твердынь Юденич заниматься не стал. Ввел в прорыв конницу, Сибирскую бригаду и 5-ю казачью дивизию. Приказал им идти не на Эрзерум, а нацелиться гораздо западнее, на Ашкалу. Вслед за казаками командующий повернул весь корпус Пржевальского — двигаться в неприятельские тылы. А корпус Калитина возобновил атаки с фронта.

У турок поднялся переполох. Казаки и русская пехота устремились на запад, оставили Эрзерум позади себя, грозили перерезать пути отхода. Враг начал бросать оставшиеся форты, спеша выбраться. Не стал он оборонять и цитадель Эрзерума. Турецкое и немецкое командование, загрузившись в машины, понеслось прочь. За ним торопливо хлынули части 3-й армии. В 5 часов утра 16 февраля в город вошли наши войска. А Сибирская бригада Раддаца вскоре взяла Аш-кашу, захватила в плен целый батальон и перекрыла врагу дорогу на запад. Остатки 9 турецких дивизий заметались беспорядочными толпами, бросали обозы и оружие. Одни сдавались, другие выбирались окольными тропами, во множестве замерзали в горах.

Известие о грандиозной победе грянуло по всему миру буквально как гром среди ясного неба. Россия отступала, ее считали почти погибшей — и вдруг… Прикусили язык думские либералы. Вынуждены были похвалить Жоффр и Китченер, признали операцию «блестящей». Им-то было досадно. Сколько раз, подписывая поздравления, вспомнили собственный «блеск» в Дарданеллах. А турецкое и германское руководство находились в полном шоке. Один русский удар перечеркнул все их планы, обрушил открывшиеся было перспективы…

Но успехи Кавказской армии не ограничились Эрзерумом. Одновременно с главной операцией Юденич приказал наступать своим соединениям на флангах. На левом, у Мелязгерта и Ванского озера, изготовился к броску 4-й Кавказский корпус де Витта. 22 января, когда турецкое командование стягивало силы к Эрзеруму, он перешел в атаку. Неприятель собрал все наличные войска, полки пехоты, курдскую конницу, карателей-гамидие, у села Кара-Кепри. Но их разгромили и порубили. Казаки 1-го Лабинского полка ворвались в г. Хнус, захватили большие артиллерийские склады. Послать сюда подкрепления Камиль-паша уже не мог, и наступление успешно развивалось. 16 февраля, одновременно с Эрзерумом, был взят г. Муш. Турки пытались отстоять хотя бы Битлис, собрали части из соседних районов. Но к городу вышли казачьи дивизии Абациева и Чернозубова с армянской дружиной Андраника. 2 марта неприятеля смяли в рукопашной и овладели Битлисом.

А на правом фланге фронта, по берегу Черного моря, наступал Приморский отряд под прикрытием кораблей Батумского отряда. 8 марта 3-я Кубанская пластунская бригада генерала Геймана атаковала и захватила турецкий порт Ризе. В ходе этих операций наши войска продвинулись на 150 км. Неприятельская 3-я армия потеряла больше половины личного состава — 66 тыс. человек (из них 13 тыс. пленными). Было взято 323 орудия, 9 знамен. Но и русской армии победа далась не дешево. Наши потери составили 14 796 солдат и офицеров, из них 2 339 убитыми, более 6 тыс. обмороженными, остальные — ранеными.

Сотни солдат и казаков получили за свою доблесть Георгиевские кресты. О. Павла (Смирнова) в атаке тяжело ранило, ему ампутировали ногу. Его наградили орденом Св. Георгия IV степени. А Юденич был удостоен ордена Св. Георгия II степени. Он стал третьим и последним кавалером этой высочайшей награды за всю войну (кавалеров ордена Св. Георгия I степени в данное время в России вообще не было). Для вручения наград в Эрзерум прибыл великий князь Николай Николаевич. Он воочию увидел, какие укрепления сокрушила Кавказская армия, вышел на площадь к построенным воинам и снял перед ними папаху. А потом повернулся к Юденичу и низко поклонился ему.

52. Верден и Нарочь

В декабре 1915 г. Фалькенгайн представил кайзеру планы на следующую кампанию. Отмечал — если война затянется еще на год, будут нарастать трудности с продовольствием, недовольство населения, а это может вылиться в бунты. Требовался немедленный успех, вывести из войны хоть одно государство противника и развалить Антанту. Фалькенгайн считал, что «боевая мощь России не вполне надломлена, хотя наступательная сила утрачена». Сдаваться она не собиралась, а прорываться в глубь страны — только завязнешь, израсходуешь силы и ресурсы. Вывести из войны Англию германская сухопутная армия не могла. Самой подходящей целью Фалькенгайн видел Францию. Предлагал выбрать важный объект, ради которого «французское командование будет вынуждено пожертвовать последним человеком. Но если оно это сделает, то Франция истечет кровью». Таким объектом намечался Верден. Если получится взять его, рухнет восточный фланг французов, откроется дорога на Париж. А если не получится, надо перемалывать живую силу французов, большие потери подорвут их дух, население запаникует, правительство скиснет и запросит мира.

План был принят. Против России решили ограничиться обороной и разлагать ее изнутри. А против англичан наметили раздуть восстание в Ирландии. Вспомнили и про неограниченную подводную войну. Моряки доказывали, насколько это будет эффективно. В 1915 г. Германия потеряла 19 субмарин, но у нее имелось еще 68, их производство довели до 10 в месяц и намечали создать подводный флот из 205 единиц. Обложить британцев такими стаями, и не выдержат, сломаются. Постановили начать неограниченную войну с 1 февраля. Силы Австро-Венгрии в этих операциях остались не задействованными, и Конрад строил собственные планы. Решил продолжить начатую практику, вышибать по одному самых слабых противников — после Сербии и Черногории повторить то же самое с Италией.

Планы на 1916 г. разрабатывали и державы Антанты, но им было далеко до такого взаимопонимания, как у немцев с австрийцами. Алексеев предлагал примерно то же, что замышлял противник, громить слабые звенья неприятельской коалиции. Одной операцией Турцию: русские ударят с Кавказа и из Ирана, а союзники навстречу из Сирии и от Персидского залива. Другой операцией разделаться с Австро-Венгрии с Болгарией — совместным наступлением Салоникского, Итальянского и русского Юго-Западного фронтов. Нет, его проекты однозначно отвергли. Заопасались, что они могут привести к усилению русского влияния на Ближнем Востоке и Балканах.

14 февраля Франция и Англия заявили совместную позицию: удары наносить не по слабым, а по самому сильному звену противника, по Германии. Сами они намечали наступать в июле, а России и Италии указывали, что им «было бы полезным» начать на 2 недели раньше, оттянуть на себя вражеские резервы. Русская Ставка возражала — откладывать до лета означало отдать инициативу немцам. Но… союзное командование было уверено, что немцы опять двинутся на восток. Вот и пусть поглубже застрянут в России. Все возражения отмели, ответили, что раньше никак не получится. Согласовали сроки, союзники наступают 1 июля, русские 15 июня. Алексеев больше не спорил. Он просто пожал плечами и сказал — противник все равно не даст исполнить этих планов.

Действительно, когда шли эти обсуждения, под Верденом уже изготовились к атаке 17 дивизий, 1225 орудий — из них 654 тяжелых и 29 «Толстых Берт», 168 самолетов. Подготовили колоссальные запасы снарядов, впервые намечалось применить новинку, огнеметы. Руководство возлагалось на командующего 5-й армии кронпринца Вильгельма. Верден был могучей крепостью: 12 фортов, 30 промежуточных опорных пунктов, часть на левом берегу р. Маас, часть на правом. Линия обводов достигала 45 км. Но этой крепости… уже не существовало. Французы оценили, как легко пали Льеж, Мобеж, Новогеоргиевск, и пришли к выводу, что крепости отжили свой век. В августе 1915 г. постановили их упразднить, а артиллерию отдать полевым войскам.

Под Верденом намечали соорудить 4 полосы обычной обороны, а форты в нее даже не включили. Их почти разоружили, собирались взорвать. В самом мощном из них, Дуомон, оставалось 58 человек, прислуга 2 броневых башен с еще не снятыми орудиями. Но старое ломали, а новое построить не успели. Закончили лишь первую полосу траншей и начали вторую. Участок считался спокойным, его прикрывала всего 1 дивизия. Немцы все это знали. Учли и то, что с их стороны от железной дороги до фронта было 20 км, а с французской 65 км. Попробуй-ка подбрось подкрепления. Сосредоточить группировку они сумели очень быстро и скрытно.

Кампания 1916 г.

Удар намечался на 12 февраля. Но карты спутала погода. Накануне хлынул ливень, а потом начались снежные бури, операцию отложили. А в результате французы обнаружили скопление противника. Правда, Жоффр полагал, что немцы готовят какой-то отвлекающий маневр, наступать они будут в России. А если и надумают во Франции, то не здесь, а в Шампани. Он мерил по-своему, обычной линейкой — от Шампани было немного ближе до Парижа, чем от Вердена. Но на всякий случай войск на участке добавили, прислали еще 7 дивизий и 3 разместили в резерве.

Между тем, погода стала улучшаться, и 21 февраля землю сотрясли чудовищные залпы. Германское командование четко расписало последовательность штурма. Сперва сокрушить французов на правом берегу Мааса, потом на левом. Прорыв наметили на участке 8,5 км. Массу артиллерии по очереди нацеливали по квадратам. Проутюжили один — брались за следующий. По графику засыпали обычными, химическими снарядами, обрабатывали минометами. Эскадрильи самолетов бомбили объекты в тылах. Артподготовка длилась покороче, чем у французов и англичан, 9 часов. Но существующая и строящаяся французские позиции превратились в месиво. В 16 часов огонь перенесли в глубину и выплеснулась пехота.

Ее действия тоже распланировали до мелочей. Немцы переняли французскую тактику «волн цепей», но усовершенствовали ее. Ввели метод «ускоренной атаки». Артиллерия шаг за шагом разрушает позиции, а пехота занимает. Впереди высылались разведгруппы по 50 солдат — проверять, нет ли недобитых огневых точек. За ними двигались цепи. В первой волне гренадеры с ручными гранатами и саперы — резать проволоку, где она уцелела. Во второй волне — огнеметы. Но педантичное регламентирование лишило немцев явной победы. Пехота заняла первую позицию и остановилась. По приказу, идти дальше требовалось после разведки и новой артподготовки. Хотя никакой обороны впереди уже не осталось, уцелевшие защитники были полностью деморализованы. Ночью снова грянула артиллерия. За эти сутки она выпустила 2 млн. снарядов. Селения исчезли с лица земли, леса превратились в нагромождения бревен.

22 февраля немцы перешли в общее наступление, только сейчас следовало двигаться без остановок, как можно дальше. Но момент был упущен. Французы успели выйти из шока, спешно подводили резервы. Неприятеля встретили огнем, контратаками. Германцы повторили и чужую ошибку, взяли слишком узкий участок прорыва. В стороне от него французская артиллерия не была уничтожена, расстреливала с флангов. Подали голос орудия фортов, еще оставшихся не разоруженными. А сами же немцы, разворотив ливнем снарядов траншеи и блиндажи, понаделали французам новые укрытия. Все вокруг покрывали воронки, завалы кирпича и деревьев. Атакующим они мешали, не так-то легко лезть цепью через завалы и ямы. Но группы уцелевших французов прятались в воронках и руинах, стреляли оттуда.

Эти узелки обороны были слабыми, зато многочисленными. Пули летели внезапно, с непредсказуемых направлений, и спереди, и сзади. Если подходило подкрепление, оно быстро соединяло воронки между собой, и возникала линия окопов. Немецкие командиры отреагировали быстро, тоже стали действовать не цепями, а группами, создавать штурмовые отряды из 1–3 отделений пехоты с минометом, пулеметом или огнеметами. 25 февраля они захватили важнейший форт Дуомон — те самые полсотни артиллеристов, которые в нем оборонялись, измучились несколькими сутками сражения и крепко спали. Сменить их или прислать подмогу начальство не догадалось. К ним влезли ночью и взяли без единого выстрела.

Но французы уже подводили крупные силы. Под Верденом развернулись 2 корпуса, из Лотарингии снимали еще 4. Они объединялись в новую 2-ю армию под командованием генерала Петэна. Минует 24 года, и он сдаст Францию гитлеровцам, однако в 1916 г. Петэн был настроен куда более решительно, выдвинул лозунг «они не пройдут». Немцы рассчитали возможности железных дорог, но забыли, что у французов много автотранспорта. Сюда собрали 3900 машин, и они подвозили солдат. Германские войска повторяли артиллерийские удары, но продвижение застопорилось.

А французское правительство и командование опять взывали о помощи к России. Жоффр даже вспомнил о решениях межсоюзнической конференции в Шантильи, что союзники обязаны помогать друг другу в беде, хотя эти решения принимались по настоянию русских, а сам Жоффр противился им, исключил из пунктов конкретные обязательства. Французский посол Палеолог бросил игрища с русской оппозицией и околачивался в царской приемной, умолял о поддержке. Николай II разводил руками, объяснял, что выпали большие снега, наступление нельзя начать раньше, чем через 5–6 недель. Лишь когда союзникам стало совсем туго, Ставка пришла к выводу, что все же придется их выручать. Несмотря ни на какие погодные условия, начала готовить наступление. На Западном фронте Эверта на участке 2-й армии создавалась группа генерала Плешкова, предусматривался удар возле озера Нарочь. На Северном фронте Куропаткин должен был нанести удары с Якобштадтского и Двинского плацдармов.

Между тем, под Верденом немцы застряли, сходились с французами в кровопролитных лобовых боях. Но германское командование изменило планы. Прорываться не на правом берегу Мааса, а на левом, в обход главных укреплений Вердена. Углубиться в расположение французов и перерезать шоссе из Бар-ле-Дюка, единственную дорогу, связывавшую Верден с тылом, по которой подвозились войска и боеприпасы. Перегруппировались, и 5 марта ураганы огня обрушились на позиции французов к западу от крепости. Снова перемешали с землей первые линии окопов, пошла пехота. Ключевое положение на этом участке занимали две высоты — 304 и Морт-Ом, преграждавшие немцам путь в глубину обороны. Французы жестоко сопротивлялись. Германские солдаты упорно, метр за метром прогрызали позиции. За 2 недели заняли подступы к высотам. Подтянули артиллерию и резервы для решающего броска… Но расчеты внезапно были перечеркнуты. Телеграф принес потрясшее всех известие: русские перешли в наступление!

Операция Западного и Северного фронтов организовывалась очень спешно, еще не все силы успели сосредоточиться. Тем не менее 18 марта ударила мощная артподготовка, наши солдаты устремились в атаки. Своего опыта прорыва позиционной обороны еще не было, использовали французский и германский. По приказу Ставки был переведен на русский язык немецкий учебник «Прорыв линии фронта противника». Но союзники и противники тоже еще толком не умели прорывать оборону, и наряду с их достижениями наши войска переняли ошибки. Выбрали для ударов узкие участки, пустили солдат волнами цепей с небольшими интервалами. Подходили соединения из второго эшелона, и им вслед за атакующими нужно было идти по узким пробитым коридорам, их косили с флангов германские снаряды.

Но союзники восхищенно (и удивленно) отметили: «Русские имели успех». Он был точно таким же, как в любом наступлении англичан и французов. Наши части у Нарочи и под Якобштадтом продвинулись на 2–3 км, захватили первую линию вражеской обороны. Германское командование вообще было ошеломлено. Пребывало в уверенности, что русские уже не способны на серьезные удары, а они атаковали жестоко и упорно, немецкие части с огромным трудом сдерживали их. В штабе Обер-Ост считали положение критическим, Людендорф писал: «Всеми овладело напряженное беспокойство о дальнейшем».

Начали снимать и направлять к оз. Нарочь дивизии с австрийского участка фронта. Прекратили атаки под Верденом. Полагали, что и из Франции, возможно, потребуется перебрасывать войска на Восток. Но русских остановили даже не оборона и контратаки немцев, а внезапная оттепель. Снега сразу «поплыли», окопы залило водой, поля превратились в моря грязи. Артиллерию стало невозможно передвигать на новые рубежи. 30 марта Ставка приказала прекратить наступление. Оно обошлось очень большой кровью. Наши войска потеряли 70 тыс. человек, германские — 20 тыс. Но операция ставила лишь одну задачу, отвлечь противника на себя, спасти Францию. Она была выполнена. Сражение под Верденом прервалось на целую неделю. Только 1 апреля, когда наступило затишье на Востоке, германцы возобновили атаки.

Но французы за неделю наладили оборону, перевезли корпуса из Лотарингии и по численности превосходили неприятеля. Несмотря на это, немцы продолжали наседать, хотя продвинулись всего на 7 км. Под Верденом началось именно то, что предполагал Фалькенгайн, война на перемалывание. Обе стороны стягивали все больше артиллерии. Французские легкие пушки за март выпустили 4 млн. снарядов, германские шквалы огня не уступали. Защитники Вердена снова устанавливали орудия в разоруженных фортах и опорных пунктах, а немцы — в тех, которые они захватили. К подчиненным командование относилось по-разному. Германцы держали свои дивизии в пекле неделями и месяцами, почти до полного уничтожения. Французы — по 4–5, максимум 10 дней, потом отводили для отдыха и пополнения. Но и этого хватало. Шоссе на Верден прозвали «дорогой в рай». Французский офицер писал: «Мы находились в мерзлой грязи под ужасной бомбардировкой, и единственной защитой являлся узкий окоп… Я прибыл сюда со 175 солдатами, а возвратился с 34, несколько человек сошли с ума».

Среди тех, кто сражался под Верденом, был и лейтенант Паулюс. Здесь он в первый раз испытал условия, близкие к тем, в каких его армия очутится в Сталинграде. Западные союзники уважительно назовут Сталинград «вторым Верденом». Но общего было мало, разве что руины вместо укрытий. Сталинград никогда не был крепостью, и войны на истребление там никто не планировал. Немцы просто силились захватить его любой ценой, а наши солдаты встали насмерть и не пропустили их.

53. Трапезунд

Катастрофа под Эрзерумом всколыхнула всю Турцию. Народ зароптал — его жертвы, лишения, затягивания поясов, к которым призывали младотурки, оказывались напрасными. Поносили немцев, популярность Энвера падала, на Талаата было неудачное покушение. Вновь поднимала головы оппозиция. Ее арестовывали, вешали. Но дошло до того, что в главной стамбульской мечети Айя-София муллы прокляли немцев и иттихадистов. Правители поняли, что дело пахнет жареным. Энвер, Талаат, министр финансов Джавид-бей принялись закидывать к правительствам Антанты удочки насчет сепаратного мира. Причем каждый изображал себя главой «партии мира», Энвер — противником Талаата, якобы сторонника войны, Талаат — противником Энвера. Направляли уполномоченных для тайных переговоров в Швецию и Швейцарию. Через шведского банкира Валленберга обращались с просьбами о посредничестве к американцам, японцам (через него же в 1944 г. будут искать контактов с американцами Гиммлер и Шелленберг).

Но ни в Англии, ни во Франции, ни в США отклика они не нашли. Лидеры «Иттихада» запрашивали слишком уж много — чтобы русские ушли из Турции, англичане из Ирака, да еще и вернули хотя бы формальную независимость Египту. А за это щедро соглашались дать автономию турецким армянам, которых уже уничтожили. Разумеется, и сам по себе геноцид христиан ничуть не способствовал, чтобы западные руководители смогли протянуть руку младотуркам, замарались-то сильно. Ну а вдобавок, как раз в это время Англия и Франция сговорились поделить между собой земли Османской империи. Россию вообще не поставили в известность, обсуждали без нее, по секрету, и подписали соглашение Сайкса-Пико. Но все же и русские дипломаты ворон не считали, о соглашении узнали. МИД России выразил возмущение закулисными интригами, потребовал допустить к переговорам своих представителей. Не тут-то было! После прошлогодних отступлений нашу страну уже игнорировали, под разными предлогами отказывали. Только когда грянула победа под Эрзерумом, одумались. Согласились, что надо бы учесть и русские пожелания.

В итоге зоной интересов Англии признали Ирак, Аравию, Трансиорданию. Франции отдавались Сирия, Киликия, Ливан, часть Курдистана, области Диарбекира, Харпута и Сиваса. Палестина попадала под международный контроль. А в зону влияния России отходили области Трапезунда, Эрзерума, Вана, Битлиса и часть Курдистана. О проливах речь не шла. Русские считали данную проблему не актуальной, а союзники им, конечно, не напоминали. Да и вообще соглашение Сайкса-Пико не было международным договором. Оно осталось на уровне рабочего документа (Сайкс и Пико являлись второразрядными чиновниками) и по окончании войны все предстояло решать заново.

Действительно, делить шкуру «неубитого медведя» было рановато. Турция была еще сильна, имела 53 дивизии, 680 тыс. штыков и сабель. Правда, Алексеев указывал, что сокрушить ее можно относительно просто, для этого англичанам и французам стоит лишь приложить такие же усилия, как русские. Он предлагал высадить десант в Сирии и Киликии, как когда-то планировал Китченер, англичанам усилить группировку в Ираке и Иране, наступать вместе с Баратовым, и для падения расшатанной Порты этого будет достаточно. Куда там! Обжегшись в Дарданеллах и под Багдадом, союзники боялись затевать новые операции против Турции. Мало того, после Галлиполи западная военная наука пришла к глубокомысленному выводу, что десанты… отжили свой век. Дескать, «современное развитие средств вооруженной борьбы не позволяет производить высадку крупных масс войск на обороняемое побережье».

А между тем фронт «трех Николаев Николаевичей» — великого князя, Юденича и Баратова — продолжал одерживать победы. Баратов в Хамадане дождался, когда к его 1-й Кавказской казачьей дивизии и Сводной кубанской бригаде подтянутся остальные соединения. Перевозились через Каспий и догоняли его кавалерийская дивизия Шарпантье, полки пограничников. Экспедиционный корпус собрался в полном составе и выступил на Западный Иран, где закрепились турецкие части. Разбили передовые отряды врага, взяли г. Бехистун. Основные силы турецкой группировки расположились в Керманшахе. Сюда же сбежались мятежные иранские министры и парламентарии, реанимировали свое «национальное правительство», собирали банды. На подступах к городу построили сильные оборонительные позиции. Выйдя к ним, Баратов организовал штурм.

В лоб атаковал 2-й пограничный полк. Это были опытные воины, действовали грамотно. Каждая сотня (у пограничников роты назывались по-казачьи, сотнями) развернулась двумя цепями. Пошли перебежками, одна цепь делает бросок, вторая прикрывает огнем. Неприятель встретил пулями и шрапнелью, но атаку поддерживали две горных батареи, непрерывно лупили по позициям, мешая высунуться из траншей. А с флангов пошли в обход Кавказская кавдивизия и кубанская бригада. Враги стали откатываться, но все еще сопротивлялись, отбивались на городских окраинах. Наши части опрокинули их и вечером 26 февраля ворвались в Керманшах. Турки и их сторонники поспешно уходили из Ирана. В этом сражении получил боевое крещение будущий маршал Иван Баграмян. Он окончил Тифлисское техническое училище, имел броню от призыва, но пошел воевать добровольцем и был зачислен рядовым во 2-й пограничный полк.

А командование Кавказского фронта уже замышляло новую операцию. После взятия Эрзерума великий князь Николай Николаевич ездил с докладом в Ставку, царь передал персональную глубокую благодарность Юденичу и пожелание — попытаться взять Трапезунд (Трабзон). Это был важнейший порт на малоазиатском побережье Черного моря. Железных дорог от Стамбула в Восточную Турцию не существовало. Именно через Трапезунд, морем, доставлялись к российской границе войска, их снабжение. Если бы удалось лишить врага этого порта, его дивизиям оставалось тащиться к фронту дальними дорогами — когда еще доберутся, и сколько солдат в пути отстанет, заболеет. Но и для русских Трапезунд очень пригодился бы. Армию, углубившуюся на турецкую территорию, можно было снабжать морем вместо того, чтобы везти все необходимое машинами и караванами по горным ущельям.

Преследуя разбитого врага, наши войска продвинулись от Эрзерума на запад, взяли г. Байбурт. Отсюда вела дорога на Трапезунд, до него было около 100 км. А на побережье захватили Ризе — от него до Трапезунда оставалось 70 км. Но наступать здесь было очень неудобно: по узкой полосе между морем и Понтийскими горами, ее перерезали многочисленные речки, стекающие с гор, каждая из них становилась оборонительным рубежом. Тут действовала небольшая Приморская группа Ляхова из 2 бригад и 2 полков, турки тоже не держали на берегу крупных контингентов.

Конечно, они понимали значение Трапезунда. В порт как раз начали прибывать пароходы с частями из Галлиполи, неприятельское командование спешно пыталось воссоздать свою 3-ю армию. Но оно полагало, что русские будут наступать с юга, от Байбурта, там Юденич мог развернуть основные силы. Турки стали готовить оборону на этом направлении. Укрепляли перевалы Понтийских гор между Трапезундом и Байбуртом. Свежие соединений стали собирать и западнее Байбурта, под Эрзинджаном и Мамахатуном — перекрыть пути в глубь Турции. Но растерянность после разгрома еще не прошла, а Энвер накрутил хвосты начальству 3-й армии так, что мало не покажется. Едва получив первые подкрепления, оно бросило аскеров в атаки, силясь вернуть хоть какие-то городки и деревни. Юденич решил разбить их, пока на этом направлении не накопилась большая группировка, а заодно отвлечь противника от Трапезунда. Направил на Мамахатун 5-ю Кавказскую казачью дивизию генерала Томашевского и 39-ю пехотную дивизию Рябинкина.

Схватки были жестокие. Например, 2 сотни казаков и рота турок заметили друг друга на голом поле. А посредине высилась каменная гряда. Те и другие кинулись навстречу, мчались изо всех сил — понимали, уцелеет тот, кто первым займет гребень. Первыми успели казаки. Они потеряли троих, а роту перестреляли полностью. В напряженных боях на р. Тузла-чай противника сломили, он стал отходить к Мамахатуну. Возле города вздымается гора Губах-даг, древний кратер потухшего вулкана с кольцом стен. Турки засели в этой естественной крепости, поставили батарею. Когда к горе сунулись казаки, их осадили огнем. Но по всему кольцу кратера оборону организовать не успели, русская пехота обошла и атаковала с другой стороны. Противника выбили и прогнали за р. Кара-су. Захватили 1800 пленных, пушки, обозы.

А Юденич задумал брать Трапезунд вовсе не так, как ожидал противник. Он готовил десантную операцию — вопреки западным мнениям, что десанты невозможны. После побед рейтинг Кавказского фронта вырос, его уже не считали «второсортным». Потоком пошли вооружение, боеприпасы. С Западного фронта возвращали 1-ю и 2-ю Кубанские пластунские бригады. Передали и две новых ополченских дивизии, 123-ю и 127-ю. Кроме Батумского отряда кораблей, подключались основные силы Черноморского флота. Юденич, находясь в Эрзеруме, не мог руководить всеми силами, разбросанными в разных местах, этим занялся штаб великого князя во главе с Янушкевичем и Даниловым. Они со своей задачей справились безукоризненно.

Огромное значение опять придавалось секретности. Ополченские дивизии сосредотачивались даже не в Черноморских портах, а в далеком Мариуполе. Вроде как для перевозки на Юго-Западный фронт. А пластунов скрытно доставили в Новороссийск, на суда грузили 10 тыс. казаков, 300 лошадей и 12 орудий. 26 марта началось наступление. Части 2-го Туркестанского корпуса демонстрировали атаки там, где ожидали турки — с юга, от Байбурта. А в это время на побережье подошли корабли. 12-дюймовки дредноута «Императрица Мария», 4 эсминца и канонерки Батумского отряда обрушили снаряды на вражеские позиции, и полки Приморского отряда прорвали их, двинулись на Трапезунду с востока.

Тут же прибыли транспорты с десантом. 1-я бригада Гулыги высадилась в Ризе и с ходу включилась в ударную группу. Корабли продолжали сопровождать наступление, долбили турок огнем. По берегу их подгоняли штыки пластунов, не давали закрепиться на промежуточных рубежах. А 2-я пластунская бригада Краснопевцева стала высаживаться у Сюрмене, рядом с Трапезундом. Причем казаки рассудили по-своему. Прикинули, что спускать с транспортов шлюпки и боты, грузиться в них, будет слишком долго, враг может опомниться. Бросились в море вплавь — в начале апреля. Даже лошадей повели вплавь, хотя лошади у пластунов были не строевые, а обозные «старушки». Утонула лишь одна, а казаки добрались до берега все. Бригада появилась в тылу отступавших турок, и оборона окончательно рухнула.

В Стамбуле спохватились. Чтобы помешать перевозкам, нацелили на Новороссийск германские подводные лодки, крейсер «Бреслау», он начал обстреливать город. Но из Севастополя подоспели броненосцы, и крейсер убрался, субмарины обнаружили с самолетов и отогнали. А предпринять что-то еще туркам не дали, Босфор блокировали русские субмарины. Ничего не смогло предпринять и сухопутное командование противника. Пробовало укрепиться на последней перед Трапезундом речке Кара-дере, но 15 апреля собравшихся здесь неприятелей накрыли корабельными залпами, пластуны устремились вперед. Турки побежали. Пытались дать отпор на городских окраинах, их сбили одной атакой. 18 апреля Трапезунд пал. Были захвачены тяжелые и береговые турецкие орудия, только полевые сумели вывезти.

Разгневанный Энвер приказал 3-й армии во что бы то ни стало вернуть порт. Войска, бежавшие из города, срочно повернули обратно, они повели атаки с запада. Часть соединений, оборонявшихся от русских со стороны Байбурта, тоже развернули на 180 градусов, они двинулись на Трапезунд с юга. Казаки и солдаты отчаянно отбивались, то и дело доходило до рукопашных. Но по-прежнему помогали орудия флота, а порт теперь был в распоряжении русских. Сюда стали прибывать пароходы из Мариуполя, подвозить ополченские дивизии. Их объединили в 5-й Кавказский корпус генерала Яблочкина.

Силы в Трапезунде постепенно росли, натиск неприятеля выдыхался. Уже не турки, а русские переходили в атаки, оттесняли противника от города. Это было нелегко. Вокруг лежали крутые горы, сплошь покрытые зарослями кустарника. Враг оборудовал укрепленные позиции, перегораживая ущелья. А неопытные ополченцы робели под пулями, в непривычных для них горах. Лишь за месяц, шаг за шагом, очистили от противника территорию на 20–25 км от Трапезунда. Но ведь турки сняли для контрударов войска с южного направления, их начали теснить и отсюда. Части 2-го Туркестанского корпуса продвигались, отвоевывали перевалы Понтийского хребта, и пластуны 3-й бригады Камянистого встретились со своими братьями из бригада Гулыги. Главные силы армии и приморская группировка соединились. Вокруг Трапезунда Юденич распорядился строить укрепрайон, прикрыть порт от новых нападений.

Одновременно со сражением за Трапезунд Кавказский фронт предпринял наступление на восточном фланге. Британский корпус Таунсенда изнемогал в осаде, его надо было выручать. Великий князь Николай Николаевич усилил 4-ю казачью дивизию Чернозубова — придал ему бригады забайкальцев и пластунов, полк пограничников, армянские дружины. Этот отряд должен был из Иранского Азербайджана вторгнуться в Ирак с севера, идти на Мосул. А корпусу Баратова предписывалось ударить с востока, на Багдад. Великий князь предложил англичанам направить свежие силы в Ирак, вместе с русскими разгромить 6-ю турецкую армию, спасти Таунсенда, а дальше можно будет развивать наступление на запад вдоль Багдадской железной дороги — на Сирию, Турцию.

Полгода назад этот план вынашивали сами англичане, но турки слишком крепко всыпали им. Теперь союзники увиливали, ссылались, что не готовы. Русским тоже потребовалось некоторое время, чтобы перегруппироваться, экипировать войска. Сейчас предстояло преодолевать уже не морозы, а зной. Собирали большие обозы для воды и продовольствия. Солдатам выдавали специальные матерчатые козырьки на шнурках, их привязывали к фуражкам, прикрывали лоб и затылок во избежание солнечных ударов. Даже для лошадей пошили налобники из белой ткани.

В конце марта отряд Чернозубова двумя колоннами выступил на юг из Урмии и Соудж-булага, войска Баратова двинулись из Керманшаха. Корпусу Таунсенда в Кут-эль-Амаре было уже совсем туго. Он был повыбит, плохо было с продуктами, солдат косили тиф и дизентерия. Но турецко-немецкое командование, узнав о вторжении русских, сразу прекратило атаки, сняло из-под Кут-эль-Амары свой 13-й корпус и направило навстречу Баратову. Англичане легко могли вызволить Таунсенда, да и сам он имел возможность прорваться. Против него остались лишь слабые заслоны полубольных аскеров. Гулявшая эпидемия губила их не меньше, чем осажденных, умер и командующий армией фон дер Гольц. Но остатки британцев были совершенно деморализованы, о прорыве уже не думали. 29 апреля Таунсенд сдался. После 148 дней осады от корпуса осталось 9 тыс. человек. В Турции и Германии постарались раздуть восторженную шумиху, забить фанфарами потерю Трапезунда.

А русские еще наступали. Войска Чернозубова в жестоком бою взяли г. Ревандуз, были в 100 км от Мосула. Но здесь узнали, что британцы уже капитулировали. Наступление теряло смысл, а турки подтягивали свои части, организовывали сильную оборону. Поэтому дальше не пошли, закрепились на достигнутых рубежах. А Баратов решил все же продолжить путь на Багдад — хотя бы просто рейдом, зря что ли готовились? Отбросив отряды турок и курдов, его корпус занял пограничный Ханэкин и вступил в Ирак. Стояла страшная жара, двигались по раскаленным горам и долинам. Питьевой воды не было, ее подвозили в бурдюках на верблюдах. Но впереди стали выходить на дорогу огромные колонны турок — корпус, высланный от Кут-эль-Амары. Вступать с ним в сражение Баратов не стал, приказал отходить к Керманшаху.

Однако взвод драгун 18-го Северского полка под командованием вахмистра Буденного был в это время выслан в разведку в г. Бекубэ. Кавалеристы вошли в город, противника не обнаружили, отправили донесение начальству и поехали дальше. Вдруг посыльные вернулись, сообщили, что на обратном пути нарвались на массу турок — неприятельский корпус выплеснулся на дорогу как раз между разъездом и войсками Баратова. Взвод Буденного неожиданно очутился во вражеских тылах. Начали выбираться. Возле Ханэкина увидели большие караваны, обозы неприятельской группировки. Горстка драгун внезапно налетела, навела панику, в суматохе угнала две вереницы верблюдов, взяла пленных. Узнала от них, что русские далеко отступили. Поехали кружными проселками, тропинками. Во вьюках трофейных верблюдов оказались рис и сухофрукты, ими и питались. Достигли линии фронта. Ударили с тыла на заставу турок, кого порубили, кого захватили в плен, и вышли к своим. Взвод был уже исключен из списков части как погибший — он путешествовал по территории противника 22 дня.

54. Ютландский бой и Трентино

У. Черчилль никогда не был другом России, но он честно признавал, что в Мировой войне русские проявляли подлинное «соревнование боевого товарищества, которое было отличительной чертой царской армии». Увы, союзникам до товарищества было очень далеко. Алексеев в январе 1916 г. писал в Париж Жилинскому: «За все, нами получаемое, они снимут с нас последнюю рубашку. Это ведь не услуга, а очень выгодная сделка. Но выгоды должны быть хотя немного обоюдные, а не односторонние». Ну нет, западные державы думали именно об односторонних. Какие уж там обоюдные! По бешеным ценам старались сбыть всякий хлам. Ружья, закупленные у Италии, оказались совершенно негодными. После долгих уговоров французы все же начали поставлять тяжелые орудия, но выяснилось, что 35 % из них не выдерживают двухдневной стрельбы. Самолеты, приобретенные во Франции, почти сплошь оказались бракованными — поставщики воспользовались тем, что приемщики не разбираются в авиации.

Зато запросы росли. Караваны судов шли в Архангельск под охраной британских крейсеров, и Англия потребовала за это особую «компенсацию» — отдать ей «в распоряжение и ведение» весь русский торговый флот. Правительство отказалось, тогда британцы принялись шантажировать, сокращать количество грузов, отправляемых в Россию. Но в данном случае возмутились и думские либералы (еще бы не возмутиться, отечественные олигархи были акционерами пароходных кампаний, а союзники хотели хапнуть их собственность). Англичане пошли на попятную, но возникли опасения, что они попросту откажутся конвоировать суда. Выручили японцы. По дешевке вернули старые крейсера, доставшиеся им в прошлой войне, «Варяг», «Пересвет» и «Полтаву». Японии возместили лишь стоимость их подъема со дна и ремонта. Корабли с русскими экипажами совершили трудный путь вокруг Африки, прибыли в Архангельск. На Севере появилась собственная эскадра для охраны судов.

А Франция вела себя так, будто уже купила Россию. У нее возникла идея — зачем везти на Восток винтовки? Лучше наоборот, везти на Запад русских солдат, пусть воюют во Франции. Требовали прислать 200 тыс. человек, потом разохотились аж на 400 тыс. С этими проектами в Петроград прибыли сенатор Думер и генерал По. Ничтоже сумняшеся разъясняли: «Мы же в нашей армии имеем аннамитов (вьетнамцев), ни слова не понимающих по-французски, но прекрасно воюющих под нашим началом». Президент Пуанкаре доказывал, что за их «помощь» Россия должна прислать не только солдат, но и рабочих на французские заводы.

Почувствовав, что наша страна зависит от них, западные «друзья» принялись между собой перекраивать даже российские границы! Вспомнили о своих симпатиях к полякам. Царь предполагал после войны объединить Польшу под своим протекторатом и предоставить ей внутреннюю автономию, как в Финляндии. Но французы вели с поляками закулисные переговоры, обещая отделить Польшу от России. А к царю начали подкатываться, чтобы он согласился на это. Наконец, союзники задумали вовлечь в войну Румынию. Она проституировала с обеими сторонами, ей хотелось получить и венгерскую Трансильванию и российскую Бессарабию. Французы и англичане не скупились на посулы, они рассудили, что в условиях равновесия на фронтах румынская армия может стать той гирей, которая перетянет чашу весов к победе Антанты. Но румыны выставляли дополнительные условия — пусть их поддержат русские, пришлют 5–6 корпусов.

Царю и Алексееву пришлось отбиваться от всех этих требований. Отдавать своих солдат во французскую армию они наотрез отказывались. «Польский вопрос» государь откладывал до окончания войны. Указывал: на любые уступки Польше немцы тотчас наобещают ей вдвое больше, а русские солдаты и народ этого просто не поймут — воевали-воевали, и только для того, чтобы отдать свою территорию? А боевую «мощь» румын Россия оценивала очень скептически. Полагала, что их нейтралитет куда полезнее гипотетического союза. Впрочем, Алексеев соглашался выделить 10 дивизий, действовать так, как он предлагал раньше — Салоникский фронт ударит с одной стороны, русские и румыны с другой, сомнут Болгарию, вторгнутся в Австро-Венгрию. Нет, этот план не устраивал западные державы, и румын тоже. Они боялись болгар и сражаться с ними не желали. Пускай русские развернутся на Дунае одни, защищают от болгар Румынию, а она в это время будет захватывать нужную ей Трансильванию. Разумеется, такой вариант ничуть не устраивал нашу Ставку.

Но союзники вновь и вновь поднимали требования о поляках, румынах, присылке солдат. Нажимали, доходили до шантажа. Ссориться тоже не хотелось, наживешь новые проблемы, а в выигрыше будет противник. Николай II и Алексеев решили пойти на уступки, но чисто символические, продемонстрировать узы союзничества. Отправить во Францию в качестве эксперимента одну бригаду, но она будет подчиняться французам лишь в оперативном отношении, останется российским соединением. 1-я Особая бригада и впрямь стала особой, показательной, ее формировали из отборных солдат. Возглавил ее Николай Андреевич Лохвицкий, бывший командир Красноярского полка, кавалер ордена Св. Георгия (впоследствии командовал армией у Колчака). Бригаду везли через Сибирь, потом пароходами через Сингапур, Бомбей, Суэц. В дороге она была 3 месяца и 20 апреля прибыла в Марсель.

Она оказалась очень кстати. Франция была в трансе от невиданных потерь под Верденом. Бригаду решили использовать, чтобы поднять дух народа — вот, мол, русские с нами, теперь выстоим. В Марселе встретили с чрезвычайным торжеством. Командирам немедленно вручили ордена Почетного Легиона, солдат засыпали цветами. Полки на пару дней оставили в городе, воинам давали увольнения, и их наперебой зазывали в дома, поили, угощали. Они пользовались огромным успехом у француженок, и наверное, в жилах многих нынешних французов течет и русская кровь. Не обходилось без курьезов. Солдат, закормленных и упоенных до предела, повезли в лагерь Майи, но обнаружилось, что во французских поездах нет туалетов. Двери из купе открывались наружу, из вагонов, естественные надобности предполагались на остановках, а поезд шел без них. Придумали выход — человек присаживался на корточки в открытых дверях, а товарищи держали его за руки. В таком виде и въехали на очередную станцию, где на перронах выстроилась публика с цветами… В боях бригада сперва не участвовала. Ее для «поднятия духа» возили по городам, устраивали парады.

Но союзников не удовлетворили ни символическая бригада, ни даже тяжелое наступление у оз. Нарочь, спасшее Верден. Французская пресса вопила, что Россия из «эгоистических соображений» противится союзу с Румынией и лишает Антанту шансов на скорую победу. Французское командование требовало побольше солдат. В Вердене бездарно погубили великолепные дивизии сенегальских стрелков, не жалея, гнали в самое пекло. Теперь спохватились — надо заменить сенегальцев русскими. Настаивали и на новом наступлении.

Посол Палеолог насел на российского премьера Штюрмера, обвинял Россию, что она вносит слишком маленький вклад в общее дело. Штюрмер напомнил, что русские только что наступали, понесли огромные потери, но посол взорвался. Выложил, что население Франции 40 млн, а России — 180 млн, и для справедливости ее потери должны быть в 4,5 раза больше французских. Мало того, Палеолог был уверен, что «по культурности и развитию французы и русские стоят не на одном уровне». «Все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве и науке, люди талантливые и утонченные; это сливки и цвет человечества», а русская армия — «невежественная и бессознательная масса». Как же можно сравнивать и кем целесообразнее жертвовать?

Но Алексеев был иного мнения и выдал твердое заключение: общие планы уже согласованы, чем могли помогли, а решения русского командования «всегда будут приниматься, исключительно сообразуясь с обстановкой и требованиями собственного фронта; стремиться к удовлетворению переменчивых желаний союзников под влиянием такой же переменчивой обстановки недопустимо». В мае прикатила внушительная французская делегация во главе с министрами Вивиани и Тома. Надавить, чтобы «русские отрешились от эгоистических задних мыслей», отправили во Францию 400 тыс. солдат, в Румынию еще 200 тыс., ускорили наступление, а заодно отказались от Польши.

Алексеев предложил им попросту трезво подсчитать. На фронте было 2 млн. активных штыков. Снять 600 тыс. значило оголить оборону, немцы сомнут ее и двинутся в глубь страны. О, господа делегаты призывали не обращать внимания на подобные «пустяки», потом Россия «будет вознаграждена». Конечно, царь не согласился ради чужеземных капризов отдать на опустошение российские города и села. О Польше подтвердил свою прежнюю позицию. Наступление готовилось по плану, и ломать его не имело смысла. Но и отказывать по всем пунктам сочли все же нежелательным. Договорились послать во Францию еще 5 бригад.

Однако та же самая делегация, приехавшая, вроде бы, просить о помощи, беззастенчиво полезла во внутренние дела России! Посетила Думу, и Тома открытым текстом заявил: «Французы горячо и искренне относятся к Государственной Думе и представительству русского народа, но не к правительству. Вы заслуживаете лучшего правительства, чем оно у вас существует». А в беседе с председателем Думы Тома «дал полномочия» Родзянко — если понадобится, обращаться лично к нему или к Жоффру «с указанием на происходящие непорядки». Министр одной державы оплевывал правительство другой, союзной державы и давал «полномочия» спикеру ее парламента жаловаться на «непорядки»! Но либералы, ослепленные западничеством, даже не осознавали нелепости ситуации. Гордились оказанным доверием, с радостью принимали на себя роль иностранной «пятой колонны»…

Впрочем, подличали и пакостили политики, торгаши, а большинство простых французов, англичан, бельгийцев, итальянцев, честно воевали, страдали, теряли родных и друзей. Они тоже любили свою землю и храбро защищали ее. Они же не были виноваты, что их головы и души засорила газетная ложь, что у них были иные порядки, что ими хуже командовали, чем русскими, и поэтому они несли более крупные потери.

Под Верденом немцы в мае атаковали на левом берегу Мааса. Бомбардировали из 100 тяжелых батарей и все-таки сумели взять высоты 304 и Морт-Ом. Но это ничего не дало, за высотами уже была построена новая полоса обороны. А французы перешли в наступление на правом берегу. Продолбили противника из 51 тяжелой батареи и 22 мая вернули форт Дуомон. Хотя при этом французов так повыбили, что они не смогли удержать форт, через 2 дня немцы его отобрали. После самоубийственных атак упорные бои продолжали группы солдат, штурмовые отряды, и на изменение тактики очень оперативно отреагировала военная промышленность. Как раз во время сражения за Верден начался массовый выпуск ручных пулеметов, автоматических пистолетов, разрабатывались ружейные гранатометы, небольшие траншейные мортиры, автоматические винтовки.

Против Англии немцы, как и планировали, нанесли удар изнутри, организовали смуту в Ирландии. Но лидера сепаратистов Кейсмента, прибывшего на немецкой подводной лодке, арестовали сразу после высадки, удалось перехватить и одно судно, везшее из Германии оружие. Тем не менее, 23 апреля началось «Пасхальное восстание», 2 тыс. мятежников захватили центр Дублина. Власти действовали решительно, стянули войска. Бои шли неделю, было много жертв среди населения. 29 апреля с восстанием покончили. Сотни участников бунта солдаты расстреляли на месте, Кейсмента и еще 15 руководителей повесили, 2 тыс. человек получили разные сроки заключения. Разумеется, никакая общественность этим не возмущалась.

С 1 февраля немцы намечали и неограниченную подводную войну. Но германская деловая элита вовсе не горела желанием конфликтовать со своими американскими и британскими коллегами. В окружении Вильгельма у этой элиты были свои люди — канцлер Бетман-Гольвег, министры иностранных дел, финансов. Снова нажали на кайзера, доказывали, что подобными методами пользоваться нельзя. Он отложил неограниченную войну до 1 марта, но и в марте не начал. Отчаявшись переубедить его, гросс-адмирал Тирпиц ушел в отставку. Правда, моряки и сами, «неофициально», трепали противника. Один рейд германской субмарины в среднем означал 17 тыс. тонн водоизмещения потопленных судов. Но подводная лодка UB-29 торпедировала в Ла-Манше французский пароход «Суссекс». Он перевозил войска, хотя по реестру числился пассажирским. Судно спасли, показывали повреждения, и Америка учинила скандал пуще прежних. Командир UB-29 вины за собой не признал — пароход был окрашен как военный, на палубе толпились солдаты. Но кайзер посадил его под арест, оправдывался перед американцами. Капитаны субмарин оскорбились, они рисковали жизнями, добивались побед, и еще и получали за это! Подводная война заглохла.

А командующим Флотом Открытого моря вместо фон Поля стал более решительный Шеер. Он снова начал выводить из баз главные силы, высылал крейсера обстрелять британское берега, напасть на транспортные суда. Старался таким способом выманить отдельные отряды англичан, чтобы уничтожить их всей своей мощью. На 1 июня наметил выйти к берегам Ютландии, помаячить крейсерами у пролива Скагеррак. Англичане узнают, вышлют свои крейсера и попадутся. К британским базам он отправил 16 субмарин, дежурить и топить противника. Но англичанам были известны коды германского флота, добытые русскими на потопленном «Магдебурге». Из радиограмм, которыми немцы пересылались с подводными лодками, план раскрылся. И даже раньше Шеера, 30 мая, британский командующий Джеллико вывел в море весь Гранд Флит (Большой флот).

Германских подводников сумели обмануть, они доложили о выходе лишь «нескольких кораблей». На самом деле на Шеера двинулась армада из 150 кораблей, в том числе 28 дредноутов, 9 линейных крейсеров, 8 броненосных и 26 легких, 79 эсминцев. В авангарде Джеллико выслал эскадры адмиралов Битти и Томаса. Шеер вывел флот 31 мая. В авангарде пошла эскадра адмирала Хиппера. У немцев было 16 дредноутов, 5 линейных крейсеров, 6 старых линкоров, 11 легких крейсеров и 61 эсминец. Авангардные отряды Хиппера и Битти обнаружили друг друга западнее пролива Скагеррак. Как и предусматривалось, Хиппер развернулся, чтобы навести противника на основные силы, Битти устремился за ним. С дистанции 15 км открыли огонь. Немцы стреляли лучше, один за другим взорвались две махины английских линейных крейсеров. К месту боя подоспела и эскадра Томаса, с обеих сторон пустили миноносцы, они схлестнулись во встречной схватке.

Вскоре британцы заметили приближающийся флот Шеера. В свою очередь, повернули назад. Немцы погнались за ними, потопили еще один линейный крейсер и два броненосных. На море лежал густой туман, и около 18 часов германские корабли внезапно наткнулись на всю массу Гранд Флита. Наступил «дер Таг» — тот самый День, к которому так долго готовились германские моряки. День битвы с морской мощью Англии. Но он наступил совершенно неожиданно для немцев, они растерялись. Джеллико перестроил флот огромной колонной, она стала охватывать неприятеля, изгибаясь дугой. Корабли Шеера попали под сильнейший обстрел, он развернулся на 180 градусов, эсминцы прикрыли отход торпедными атаками, поставили дымовую завесу.

В дыму и тумане противники потеряли друг друга. Шеер пытался уйти к своим берегам, англичане двигались наперерез ему, и германский строй в тумане влез прямо в центр боевого порядка британцев, подставился под массированный огонь. Пришлось снова поворачивать, отрываться, прикрываться дымовой завесой. Потом стало темнеть, а к ночному бою обе стороны оказались не готовы. Ждали утра. Шеер держал свои силы в кулаке, готовился прорываться. А Джеллико надеялся перехватить его, пошел между неприятельским флотом и берегом. Чтобы не упустить немцев, растянулся подлиннее, разделил корабли на три эскадры. Далеко впереди линейные крейсера, потом дредноуты, а в арьергарде легкие крейсера и эсминцы.

А утром Шеер как раз и ринулся в разрыв между главными силами англичан и арьергардом. Британские миноносцы и крейсера смело напали на него, потопили линкор «Поммерн», но и самим крепко досталось. Дредноуты Джеллико замешкались и на помощь им не пришли. Неприятельские корабли проскочили и укрылись в устьях германских рек. Ютландское сражение завершилось. Кайзер поспешил объявить о грандиозной победе. Немцы потеряли 1 старый линкор, 4 легких крейсера и 5 эсминцев, 2551 погибших и 507 раненых. Британский урон был куда больше — 3 линейных крейсера, 3 броненосных, 8 эсминцев, 6094 человека погибших, 510 раненых и 177 пленных. Но для англичан такие потери не были ощутимыми, они сохранили господство на морях.

Ну а на Итальянском фронте генерал Кадорна действовал по прежней схеме. Наращивал силы, формировал новые дивизии и повторял лобовые атаки на единственном выбранном направлении. В марте от предпринял пятое наступление на Изонцо. Его отбили. Стал готовить шестое. Теперь собрал аж 54 дивизии, против них стояло 17. Но и австрийцы готовили удар. Почти вся итальянская армия стянулась к Изонцо, к восточному участку границы, а Конрад задумал сокрушить ее с севера, у Трентино. Там были горы, местность считали труднопроходимой и держали мало войск. Австрийцы скрытно подвезли сюда 18 дивизий и 2 тыс. орудий. 15 мая они загремели. Фронт прорвали сразу. Австрийские соединения начали продвигаться на юг, нацеливались на Венецию, грозя отрезать итальянскую армию от всей страны. Итальянцы и не подумали маневрировать, организовать своей массой войск контрудар. Они бросили позиции и покатились на запад, лишь бы выбраться из мешка — и было ясно, что не успеют. К 1 июня австрийцы заняли Аршеро и Азиаго, оттеснили итальянцев на последние отроги гор. Дальше открывался путь на равнину, на Падую и Венецию. Италия возопила о помощи. К кому? Ну конечно, к России. Которой перед этим продавала негодные ружья.

55. Брусиловский прорыв

О кредитах и поставках вооружения для России шли бесконечные переговоры, что-то закупалось, огромные суммы ухнули не пойми в какие заграничные дыры, но кризис со снабжением был преодолен лишь тогда, когда… Россия смогла обеспечить себя сама. Сама, за счет собственной промышленности, причем очень быстро. Весной 1916 не хватало только тяжелой артиллерии, ее производство еще не освоили. Но трехдюймовок выпускалось достаточно, на всех фронтах изношенные орудия заменили новыми. Снаряды уже шли сплошным потоком, на ящиках рабочие писали: «Бей, не жалей!» Для повышения темпа огня батареи учили стрелять не по отмашкам офицеров, а «по огню» — наводчики держатся за шнуры, глядя друг на друга, и бьют дружной очередью вслед за правофланговым орудием.

Пулеметов стало в 2–3 раза больше, чем в начале войны. В массовых количествах поступали гранаты. На фронте появились 90-мм бомбометы, ранцевые огнеметы, ружейные гранатометы, броневики, дымовые шашки, химические снаряды. Профессор Зелинский разработал весьма эффективный угольный противогаз, и всего через год после первых немецких газовых атак противогазы имели не только все бойцы на передовой, но даже лошади. (Французы еще год пользовались ватно-марлевыми повязками). И солдаты повеселели — дескать, теперь воевать можно! Иванова наконец-то сняли с командования фронтом. Царь не хотел обижать старика, придумал ему бездельную должность советника при Ставке. А на его место был назначен Брусилов. Начальником штаба у него стал генерал Клембовский, 8-ю армию принял Каледин.

На Востоке неприятель оставил 90 дивизий (48 германских и 42 австрийских) против 141 русской. Полезный опыт России противник перенимал, для удобства управления войсками создал объединения наподобие фронтов. Группировку против Северного фронта возглавлял Гинденбург, против Западного — принц Леопольд Баварский, против Юго-Западного стояли 4 австрийских и германская армии, подчиненные Конраду. 14 апреля в Ставке собралось совещание по планам летней кампании. Поскольку межсоюзническая конференция постановила наносить удары по германцам, то и русское командование подстроилось к этим замыслам. Основной удар предполагался силами Западного фронта из района Молодечно на Вильно. Эверту передавалась большая часть резервов и тяжелой артиллерии. Северный фронт наносил вспомогательный удар на Вильно от Двинска. А Юго-Западному фронту предписывалось готовить наступление в помощь Западному, а подключиться, если у соседей будет успех.

Но с возражениями выступил Куропаткин: «Прорвать фронт совершенно невероятно, ибо их укрепленные полосы настолько развиты и сильно укреплены, что трудно предположить удачу». Его поддержал Эверт. Указывал, что для прорыва нужно гораздо больше тяжелой артиллерии, а пока ее нет, лучше вообще не наступать. Оба военачальника понесли большие потери в марте. На Западе их сочли бы «обычными», но русские генералы мыслили иначе, чем Жоффр и Фалькенгайн. Выхода из «позиционного тупика» они не видели, а посылать солдат в огонь понапрасну не хотели.

Хотя сидеть в глухой обороне и дожидаться, пока у немцев истощатся ресурсы, тоже получалось неприемлемо. С затягиванием войны ухудшалось внутреннее положение России, да и с союзниками договорились нажать на противника совместными усилиями. Однако Брусилов уже видел решение проблемы. Попросил, чтобы его фронту тоже разрешили наступать — если и не добиться успеха, то отвлечь противника с главного направления. Алексеев согласился, только предупредил, что не сумеет выделить дополнительных сил. Эверт и Куропаткин смотрели на Брусилова с недоумением — сочли, что новый главком фронта просто желает выслужиться. Но и сами поправились, что вообще-то наступать они могут, но за успех ручаться нельзя. Директиву изменили, Юго-Западному фронту предписали вспомогательный удар на Луцк.

Брусиловский прорыв

Задача прорвать фронт и впрямь была тяжелейшей. Противник наращивал оборону 9 месяцев. Кайзер посетил участок Южной армии (против русских 7-й и 11-й) и пришел в восторг. Объявил, что таких позиций он не видел даже на Западе. А австрийцы были настолько уверены в неприступности своих рубежей, что даже устроили в Вене выставку, демонстрировали макеты и снимки оборонительных сооружений как высшие достижения фортификации. За неделю до русского наступления Фалькенгайн и Конрад обсуждали, не опасно ли будет снять еще несколько дивизий в Италию. Пришли к выводу — не опасно, русским укреплений не одолеть.

Оборона состояла из 3 полос, примерно в 5 км друг от друга. Самой сильной была первая. Опорные узлы, 2–3 линии сплошных траншей, на всех высотах доты. В траншеях блиндажи и убежища, врытые в землю, часть — железобетонные, часть — с двухметровыми перекрытиями из бревен и земли. Перед окопами тянулись проволочные заграждения (2–3 полосы по 4–16 рядов), на некоторых участках через них пропускался ток, подвешивались бомбы, ставились мины. А в глубь от опорных узлов шли отсечные позиции, так что и в случае прорыва атакующие попадали в мешок, простреливались с флангов. Две тыловых полосы были оборудованы слабее (1–2 линии траншей). А между полосами и линиями окопов устраивались засеки, волчьи ямы, рогатки.

У Юго-Западного фронта не было ощутимого численного превосходства. В нем насчитывалось 40,5 пехотных и 15 кавалерийских дивизий (534 тыс. штыков и 60 тыс. шашек), 1770 легких и 168 тяжелых орудий. У немцев и австрийцев на этом участке было 39 пехотных и 10 кавалерийских дивизий (448 тыс. штыков и 38 тыс. сабель), 1301 легких и 545 тяжелых орудий. Но Брусилов распределил войска неравномерно. Треть сил от сосредоточил на правом фланге, в 8-й армии. Основная ее группировка наносила удар на Луцк и дальше на Ковель. А севернее прорывалась маневренная группа Гилленшмидта — на Маневичи и тоже на Ковель. Противника брали в клещи, он должен был отступить. При этом немцам пришлось бы отходить и по соседству, на участке Западного фронта, Юго-Западный помогал ему.

Но Брусилов полагал, что полностью скрыть подготовку невозможно, опять же, прорыв на одном участке можно закрыть за счет других. Поэтому предусмотрел наступление по всему 450-километровому фронту. Связать противника, запутать, чтобы не разобрался, какое направление главное, бить повсюду. Это позволит и самому маневрировать, использовать места, где наметился успех. Всем армиям предписывалось создать свои ударные группировки, 11-й Сахарова наступать на Броды, 7-й Щербачева на Галич, 9-й Лечицкого на Черновцы и Коломыю. Но и все корпуса, которые не войдут в армейские ударные группировки, должны были готовить собственные участки прорыва. Таким образом, атака намечалась на 13 армейских и корпусных участках, к этому добавлялось 20 ложных.

Брусилов одним из первых понял — в изменившихся условиях войны залог успеха лежит не только в количественном соотношении сил. Требуется еще и детальная, четко отлаженная организация. Срок подготовки определялся в 1,5 месяца, и за это время была проведена невиданная по масштабам черновая работа. Штаб фронта выпустил подробнейшие методические указания. На всех участках прорыва развернулись инженерные работы, ими руководил генерал Величко (репрессирован в 1929 г.). Заранее оборудовались артиллерийские позиции, командные и наблюдательные пункты. Траншеями сближались с противником на 100–200 м, чтобы преодолеть расстояние одним броском.

Была произведена аэрофотосъемка всего неприятельского фронта. С помощью проекционного фонаря снимки переносились на карту, увеличивались, размножались. Каждому офицеру выдавали план его участка в масштабе 250 саженей в дюйме (в 1 см 200 м) с точным расположением позиций противника. Сотни наблюдателей круглосуточно следили за передним краем, засекали огневые точки, батареи, командные пункты. Дополняли данными от пленных, агентурной разведки. Все цели наносились на карты, получали номера.

Собственные намерения тщательно скрывали. Войска сосредотачивали на удалении от фронта, артиллерию — в лесах, маскировали брезентом и ветками, проверяли маскировку с воздуха. Но командиры всех звеньев заранее выезжали на передовую, а артиллеристы на будущие позиции своих батарей, изучали местность, приборами определяли расстояние до целей, рассчитывали исходные данные для стрельбы. В тылах всех армий оборудовались учебные городки с укреплениями, сходными с настоящими, проводились тренировки солдат.

Особое внимание уделялось артиллерийскому наступлению, этот термин и родился в Брусиловском прорыве. Никакой стрельбы по площадям — каждая батарея знала свои цели, основные и запасные. Не допускалось ни малейшего перерыва между концом артподготовки и штурмом. Тяжелые орудия переносили огонь в глубину, по скоплениям вражеских резервов, позициям артиллерии. Легкие батареи «до крайней возможности» подавляли неприятельские окопы, потом одни из них ставила перед наступающими частями огневую завесу от контратак, а другие снималась с места и сопровождала пехоту. С ней требовалось взаимодействовать очень тесно. Для этого артиллерийские начальники подчинялись общевойсковым, должны были находиться при них. Часть легких батарей напрямую передавалась командирам полков, а наблюдатели с телефонами направлялись в батальоны — быстро и точно манипулировать огнем.

Участки прорыва установили в 15–35 км, чтобы не простреливались с флангов. Атака предполагалась волнами цепей, но гораздо более редких, чем у французов (интервалы 5 шагов вместо 1–2). Каждый полк образовывал 4 волны, они шли одна за другой на расстоянии 150–200 шагов (во Франции 50–70). В ротах создавались штурмовые группы с пулеметами, гранатами, дымовыми шашками, ножницами для резки проволоки. Вводилось новшество, движение перекатами — первые 2 волны на передовой траншее не останавливаются, а проскакивают и захватывают вторую. А третья и четвертая волны проходят через них, со свежими силами атакуют следующую линию. Затыкание «дыр» с помощью резервов категорически запрещалось. Брусилов указывал, что всех дыр не закроешь, а без риска на войне нельзя. Проломить в нужном месте, а в других враг и сам не выдержит, побежит.

Чтобы поднять боевой дух солдат, до них доводили факты зверств на оккупированной территории, обращения с русскими пленными. Произошел и показательный случай с «братанием». Эти мероприятия начались во Франции с Рождества 1915 г. и выглядели довольно лицемерно. По команде офицеров встречались на нейтральной полосе, обменивались символическими подарками и по команде расходились, озираясь, не пальнут ли в спину. У русских психология была другая: если уж «брататься», то всей душой. Немцы стали этим пользоваться, сеять пацифистские настроения. А на Пасху 1916 г. около 100 солдат пошли «похристосоваться» с германцами, и их попросту взяли их в плен. Брусилов объявил об этом в приказе, завершив его выводом: «Все контакты с противником разрешаются лишь посредством винтовки и штыка!»

Но и русские вели агитацию среди неприятелей. Еще в 1914 г. из 900 чехов, подданных России, была сформирована дружина. А когда враг начал вербовать в войска пленных поляков, финнов, мусульман, царь ответил адекватно, из пленных добровольцев составилась Чехословацкая бригада. Брусилов распределил ее подразделениями по разным армиям, чтобы чехи и словаки склоняли к сдаче соотечественников.

Срок готовности к наступлению главнокомандующий фронтом назначил на 14 мая, но с «ефрейторским зазором». По планам Ставки оно намечалось 15 июня. И «зазор» пригодился. Грянула катастрофа в Италии. Король Виктор-Эммануил и Кадорна обратились к царю, умоляли выручить, о том же просил Жоффр. По всему выходило, что спасать союзников действительно надо. Италия оттянула на себя почти половину австрийских сил, а к середине июня она могла уже рухнуть. Алексеев запросил Брусилова, нельзя ли начать раньше? Тот ответил, что будет готов 1 июня, но в этом случае немцы кинут на него тучи войск с других фронтов. Просил, чтобы и Западный начал раньше. Однако Эверт полагал, что не успеет подготовиться, и Алексеев пошел на компромисс. Сдвинул Юго-Западному фронту начало операции на 4 июня, а Западному на 10 июня.

Ударные группы выдвигались на исходные рубежи всего за несколько дней до штурма, артиллерия за сутки. Выходили по ночам, на дорогах стояли регулировщики, следили за светомаскировкой. Батареи начали начинали пристрелку отдельными орудиями, чтобы не насторожить неприятеля. Противник не подозревал, что над ним собирается гроза. А инженерные работы, именно из-за их размаха, он расценил по-своему — русские усиливают оборону. По иронии судьбы 4 июня у эрцгерцога Иосифа Фердинанда, командующего 4-й австрийской армии, был день рождения. В этот же день решили устроить в войсках праздник по случаю побед в Италии… А на рассвете врага по всему фронту «поздравили» русские пушки.

Мощность и длительность артподготовки на различных участках спланировали по-разному. На главном, Луцком направлении противник оборудовал очень сильные укрепления, и артподготовка длилась 29 часов, в первый день сражения здесь атак не было. В 11-й армии Сахарова орудия работали 6 часов, и стояли тут не австрийцы, а немцы. Но атака была организована очень грамотно. Неприятель попрятался в глубокие убежища, и они превратились в ловушки. Сверху, вроде, еще грохотало, а солдаты 6-го корпуса генерала Гутора были уже тут как тут. Кричали залезшим под землю немцам, чтоб выходили и сдавались. А коли нет, вниз летели гранаты и дымовые шашки. Корпус занял всю первую полосу обороны, за ним продвинулся соседний, 17-й корпус. Но противник немедленно собрал против них резервы, пришлось отбивать жестокие контратаки.

В 7-й армии атак не было ни в первый, ни во второй день. Это был тот самый неприступный участок, который показывали Вильгельму, и тут артподготовку рассчитали на 46 часов. А в 9-й, у Лечицкого, она длилась 8 часов, под конец австрийцам устроили газовую атаку, и ударная группа из 11-го и 41-го корпусов прорвала первую полосу позиций. Но и на одном третьестепенном, корпусном участке (33-го корпуса) дела пошли успешно. Здесь отчаянно вырвался вперед броневик «Цесаревич», принялся поливать огнем вдоль траншей, и 2-й Заамурский полк захватил их. Одну из рот заамурцев поднимал в атаку поручик Федор Толбухин, будущий маршал. Он начал войну рядовым, мотоциклистом при штабе дивизии, окончил ускоренный курс Ораниенбаумского училища и выдвинулся в боях, проявил себя прекрасным командиром.

На второй день битвы обстановка кардинально изменилась. На правом фланге двинулась вперед главная группировка 8-й армии, 4 корпуса. Среди них лучшие, старые брусиловские соединения, прошедшие в здешних местах всю войну. На некоторых участках враг заставил их остановиться, но неподавленные огневые точки раздолбили повторной артподготовкой. И именно старые соединения 8-й армии, 8-й и 40-й корпуса, прорвали неприятельские укрепления, вышли на Луцкое шоссе. Австрийцы, еще державшие оборону перед их соседями, переполошились, и их сбросили атаками. В Ставку пошло донесение: «Фронт прорван на большом участке на Луцком направлении».

Войска развивали успех, огнем и неудержимым натиском сминали вражеские части, пытающиеся задержать русских на промежуточных рубежах. 7 июня был взят Луцк. Наши воины, ворвавшиеся на его улицы, ознаменовали победу весьма символически — срубили виселицы, построенные оккупантами в городском саду. Первой вступила в город 4-я Железная дивизия, и Деникин, шедший в атаку в цепях своих стрелков, был награжден Георгиевским оружием с надписью «За двукратное освобождение Луцка». Южнее части 32-го корпуса взяли г. Дубно. За три дня 4-ю австрийскую армию разгромили, захвалили 45 тыс. пленных, 66 орудий, огромные склады. Армия Каледина продвинулась вперед на 80 км.

Этим воспользовалась 11-я армия. Сахаров усилил свой правофланговый 17-й корпус генерала Яковлева, соседний с прорванным участком, и он тоже смял оборону противника. Но на пути 11-й армии было много топких речушек с болотистыми поймами: Пляшевка, Ситневка, Слоневка, Иква. А австрийская 1-я армия, стоявшая здесь, сохранила боеспособность, цеплялась за каждую речушку. Позже остальных перешла в наступление 7-я армия. Артподготовка у нее длилась дольше всех, но и противник изготовился, ждал удара. В неприятельское расположение сумел вклиниться лишь один, 2-й корпус. Щербачев направил к нему резерв, 2-й кавалерийский корпус, еще ряд частей. Немцев сбили с рубежа р. Стрый, заняли г. Бучач. Но неприятель собрал кулак из нескольких австрийских и германской дивизий и обрушился на фланг углубившихся корпусов, им пришлось пятиться назад и перейти к обороне.

А на наступающую армию Лечицкого навалилась 7-я австрийская армия. Она считалась образцовой, почти целиком состояла из мадьяр, остановила русских. Трое суток венгры яростно лезли в контратаки. Суетились, спешили, силились взять напором. Части Лечицкого окопались или устроились в австрийских траншеях, раз за разом били и отбрасывали венгерские цепи. Тем временем из тылов подъезжала и разворачивалась на новых позициях русская артиллерия. За три дня мадьярские соединения поредели в лобовых атаках, а 10 июня их полили шквалом повторной артподготовки. Корпуса 9-й армии дружно ринулись на врага и смели измочаленных венгров. Теперь уже не только правый, но и левый фланг Юго-Западного фронта прорвал неприятельскую оборону, войска Лечицкого продвинулись на 50 км, взяли больше 40 тыс. пленных. После всех безобразий, которые учинили австрийцы, местные русины встречали наших солдат как долгожданных избавителей…

Всего же на первом этапе сражения фронт Брусилова захватил 200 тыс. пленных, 219 орудий, 644 пулемета, 196 минометов и бомбометов. Австрийское и германское командование заметалось. Уж такого оно никак не ожидало. Конрад повернул с дороги дивизии, которые послал добивать Италию. Потом вообще прекратил наступление на итальянцев, снял с их фронта 6 дивизий. А Фалькенгайн готовил новый удар во Франции, собирал там сильную группировку. От этого тоже отказался, отправил 11 дивизий на восток. Гинденбург получил приказ — выделить из своей группировки все что можно, выправлять катастрофу в Галиции. В России и странах Антанты известие о победе встретили с ликованием. Великий князь Николай Николаевич прислал Брусилову лаконичную телеграмму: «Поздравляю, целую, обнимаю, благословляю». Итальянский посол Карлотти приехал в Думу, чтобы с ее трибуны поблагодарить «неустрашимые русские войска, спасшие Италию».

Но, кроме ликования, была и ошеломленность, почти шок. Как же так? Россия, вроде бы избитая, сброшенная со счетов, снова проявила себя. И как проявила! Это было самое первое успешное наступление в условиях позиционной войны! Всюду слышалось — «Брусиловский прорыв». Он стал единственной военной операцией, которая вошла в историю не по географическим названиям, а по фамилии полководца. Западные журналисты чесали в затылках, откуда вообще в России взялся талантливый военачальник? Они-то сами привыкли изображать русских генералов тупыми и бездарными реакционерами. Версии рождались самые фантастические. Утверждалось, например, что Брусилов — англичанин, был военным советником в Китае и Японии, а потом перешел на русскую службу. Впрочем, позже будут появляться не менее фантастические версии насчет других полководцев: Фрунзе, Буденного, Рокоссовского, Жукова, Конева…

56. О забытых героях…

В любых масштабных операциях неизбежны накладки. В Полесье должна был совершить обходной маневр на Ковель маневренная группа Гилленшмидта из 46-го пехотного и 4-го кавалерийского корпусов. Но 46-й был только что сформирован из новобранцев, а для кавалеристов прорывать оборону было слишком сложно. Сделать этого не сумели. А резервов Юго-Западный фронт не получил, он же, как считалось, наносил лишь вспомогательный удар. Клещи под Ковелем не удались. Это было не страшно, если бы наступал Западный фронт. Но он стоял на месте, у вырвавшейся вперед группировки 8-й армии остался открытым правый фланг, и разрыв увеличивался.

Брусилов просил ускорить удар соседей. Но Эверт готовил прорыв фундаментально. Немцы обнаружили его подготовку, без труда установили, что русский Западный фронт намеревается атаковать у Молодечно и Сморгони, наращивали здесь силы и оборону. Разведка доложила об этом Эверту, и он счел, что нужна еще и дополнительная подготовка. Вдобавок в Белоруссии зарядили дожди, развезло дороги. Эверт теперь сообщал, что не сможет наступать ни 10 июня, ни 15-го, как намечалось изначально, а только 17-го. Брусилов соглашался даже на такой срок, но просил, чтобы его поддержала соседняя, 3-я армия Леша. Но по планам она вообще не должна была наступать, у нее было мало войск и артиллерии, а чтобы изготовить ее к удару требовалось еще большее время.

Ставка и сама оказалась не готова к столь серьезным успехам Брусилова. Алексеев понимал его положение, но соглашался и с доводами Эверта. Возразить на них было нечего. А кардинально ломать планы, переносить все усилия на Юго-Западный фронт и отменять наступление Западного Алексеев не решался, оно так долго и нелегко готовилось. Он принял компромиссный вариант. Отменил вспомогательный удар Северного фронта, от него особых результатов все равно не ожидали. Куропаткину предписывались только демонстрации, один корпус и дивизион тяжелых орудий забирали от него к Брусилову, еще несколько соединений в 3-ю армию Леша. А Эверту разрешили наступать у Молодечно 17 июня, но на других направлениях предпринять атаки в помощь Юго-Западному фронту.

12 июня на участке 3-й армии атаковал 31-й корпус Мищенко, силясь продвинуться вперед и прикрыть фланг группировки Каледина. Но один корпус против сильной обороны ничего не смог сделать. 15 июня 4-я армия генерала Рагозы нанесла отвлекающий удар у Барановичей. Здесь также наступал один Гренадерский корпус, но он неожиданно захватил две линии германских позиций, ряд важных высот, солдаты проникли и в третью линию траншей. Целью атаки была лишь демонстрация, отвлечь немцев на себя, и пришлось даже оттягивать назад слишком вырвавшиеся части. Однако успех у Барановичей резко переменил настроение Эверта. Он представил в Ставку данные, какие мощные укрепления наворотил противник у Молодечно и Сморгони и принялся доказывать, что штурмовать их бесполезно. Если прикажут, он начнет, но уверен в провале. Иное дело, если перенести удар к Барановичам. Хотя на это потребуется еще 12–16 дней…

К великому сожалению, в полной мере сказалась слишком мягкая натура Алексеева. Для военачальника она оборачивалась серьезнейшим недостатком. Он не считал себя вправе вмешиваться в прерогативы командования фронтов и армий. Например, при наступлении Брусилова 17-й корпус 11-й армии и 32-й корпус 8-й армии завязли в лобовых боях на р. Икве. Алексеев подсказал решение, оставить на Икве лишь заслон, оба корпуса сдвинуть севернее и ударить с фланга на Рудню-Почаевскую. Но при этом начальник штаба Верховного Главнокомандующего счел нужным деликатно извиниться: «Позволяю высказать мнение только потому, что хорошо знаю район и условия ведения в нем действий» (подсказка была верной, 15 июня Рудню взяли, и оборона по Икве рухнула сама собой). Конечно же, Ставка должна была гораздо раньше заняться делами Западного фронта. Но Алексеев точно так же деликатничал. Взялся Эверт наступать у Молодечно — пусть готовится. Объявил, что там наступать нельзя — тоже не настаивал. Да и на чем настаивать? Но том, чтобы ломануться на неприступную оборону и захлебнуться кровью? А пока переигрывали то так, то эдак, было потеряно время…

Разработали новую директиву. Наконец-то стали снимать войска с Западного фронта, 2 корпуса передавали на Юго-Западный. Эверту предписывалось наносить два удара, 4-й армией на Барановичи и Брест, а 3-й армией на Пинск, защитить фланг Брусилова. Ну а Юго-Западный фронт должен был развивать наступление на северо-запад, на Ковель. Стрелы на Брест и Ковель сходились рядышком, противостоящую группировку неприятеля, вроде бы, брали в клещи. Но Брусилов протестовал против очередного сдвига сроков. Сообщал, что против него сосредотачиваются крупные силы врага, и у него не получится не только развивать наступление, а придется вообще остановить его. Действительно, немцы и австрийцы задумали устроить «Танненберг» глубоко вклинившейся в их расположение 8-й армии Каледина.

Им приходилось спешить — пока на Юго-Западный фронт еще не подвезли подкреплений, пока Западный не двинулся вперед. Всех соединений, направляющихся из Италии и Франции, дожидаться не стали. Собрали на флангах выступа 12,5 дивизий и 16 июня обрушились с двух сторон. Нацеливались подрезать под основание. С севера атаковала группа генерала Руше. У Киселина знаменитая германская Стальная дивизия столкнулась с Железной стрелковой. Наши воины 4 дня держались под жестокими артобстрелами, отбрасывали врага. Немцы оценили упорство, выставили плакат: «Ваше русское железо не хуже нашей германской стали, а все же мы вас разобьем!» Им вывесили ответ: «А ну, попробуйте!»

Они попробовали. Предприняли 42 атаки. После этого от дивизии мало что осталось, ее отвели на переформирование. Но и Железная стрелковая была повыбита, в некоторых полках осталось в строю по 300–400 человек. А 19 июня перешли в наступление соседи Каледина, 3-я армия Западного фронта. На ее участке загремела артподготовка, солдаты поднялись в атаки. Неожиданно испортилась погода, залили дожди. Поднялась вода в Припяти, смыла мосты, и вся операция была сорвана. Но и немцы, наседавшие на 8-ю армию с севера, начали перестраиваться против нового противника, проломить боевые порядки русских так и не смогли.

Зато с юга группировка Марвица, 6 дивизий и 25 тяжелых батарей, вклинилась на стыке 8-й и 11-й армий. На р. Стырь у деревни Гумнище 2 дивизии, германская и австрийская, навалились на позиции 126-ю ополченской дивизии, смяли ее и разрезали пополам, захватили много пленных. Фронт был прорван. Генерал Сахаров узнал, что неприятель сокрушил его правый фланг, приказал отходить. Но тогда открывался левый фланг 8-й армии, ей тоже пришлось бы отступать. Брусилов приказ отменил. Наоборот, потребовал немедленно нанести удар и выправить положение. Единственным резервом Сахарова были 2 драгунских полка, Архангелогородский и 4-й Заамурский. Их и послали в контратаку.

Они ринулись в конном строю. Немцы и австрийцы уже ощущали себя победителями, двигались в глубь нашей обороны, и вдруг на них налетела кавалерия, принялась рубить. Неприятели не разобрались, какие силы напали на них, побежали. Рядом случайно оказались несколько рот Прагского полка, увидели бой, скомандовали в штыки и бросились помогать драгунам. Отбили пленных ополченцев. Они хватали немецкие и австрийские винтовки, присоединялись к пражцам. Опомнились и подключились полки разорванной 126-й дивизии. Под общим напором враги покатились прочь. В суматохе взорвали мосты через Стырь, а половина их войск была еще на русском берегу, их прижали к реке и уничтожили.

Ну а у Брусилова нервы были крепкими. Он четко выполнил собственную установку: не заниматься латанием дыр, не дергать для этого соединения с других направлений. Пока его правый фланг отражал контрудары, на левом 9-я армия продолжала наступать и вышла к г. Черновцы. Австрийцы еще в 1914 г. взялись укреплять его и превратили в сильнейшую крепость. Город опоясывал сплошной железобетон казематов и дотов, джунгли проволочных заграждений с пропущенным током, на окрестности взирала сотня жерл тяжелых и сверхтяжелых орудий вплоть до 12-дюймовых (305 мм) — их снаряды оставляли 10-метровые воронки. Но наши войска пошли на штурм с ходу.

У Лечицкого во всей армии было лишь 47 тяжелых орудий, остальные легкие. Артиллерию собрали вместе и стали сосредотачивать ее огонь на отдельных участках, а потом пехота занимала их. По очереди, бросок за броском, овладели системой предмостных укреплений на левом берегу Прута. Неприятели могли обороняться еще долго, но их дух уже надломился. Части 9-й армии стали обтекать Черновцы, обходить с северной стороны, и в городе началась паника. Гарнизон взорвал мосты через Прут, принялся поджигать и взрывать склады, тяжелые батареи, эшелоны на станции. Рота капитана Самарцева из Новоузенского полка на подручных средствах переплыла реку и ворвалась в город. Это усилило переполох. Но остальные наши войска река задержала, и австрийцы успели удрать. 18 июня Черновцы были заняты. Рухнул весь южный фланг вражеского фронта. Армия Лечицкого двинулась за противником, давила части, еще пытающиеся обороняться. Взяла целый ряд городов, вошла в Карпаты. Дальше всех углубился 3-й кавалерийский корпус графа Келлера, захватил г. Кимполунг (ныне в Румынии).

Между тем, в Полесье обе стороны вели перегруппировку. К немцам один за другим подходили эшелоны солдат, у г. Маневичи сосредотачивались силы для нового контрудара по северному флангу армии Каледина. А Брусилову Ставка теперь подчинила и 3-ю армию Леша, он готовился наступать совместно с Западным фронтом. 3 июля заполыхали орудия в Белоруссии, Литве, Латвии. 3 корпуса 4-й армии Рагозы пошли на приступ германских позиций под Барановичами, захватили 2 линии окопов, 3 тыс. пленных. Немцы считали положение угрожающим, начали вывозить из Барановичей все ценное. Другие армии Эверта и Северный фронт Куропаткина предпринимали демонстрации. У оз. Нарочь и под Двинском наши солдаты заняли передовые укрепления противника.

Но германское командование знало о предстоящем наступлении и тоже готовилось. На разных участках армии Гинденбурга и Леопольда Баварского сами обрушили на русских артобстрелы, волны газов, ожесточенные атаки, старались сковать, отвлечь на себя. А у Барановичей ситуация была уже иной, чем в июне. Вражеских войск было больше, оборону усилили. Эверт опять действовал по иностранным переводным инструкциям, его корпуса пробивались по узкому коридору в 8 км. На таком пространстве о каком-нибудь маневрировании говорить не приходилось, пытались давить вперед. А немцы быстро заткнули коридор резервами, остановили русских контратаками и пулеметными ливнями. 4 июля Эверт повторил артподготовку, потом устроил третью. Бросал в прорыв свежие соединения, а германская артиллерия била их с флангов. 10 июля он доложил в Ставку — потери достигли 80 тыс. человек. Запрашивал, продолжать атаки или прекратить? Царь и Алексеев приказали прекратить.

Юго-Западный фронт начал наступление на день позже Западного, 4 июля. Немцы и австрийцы на этот раз хотели стянуть для контрудара кулак помощнее, под Маневичами генерал Линзинген поджидал, пока к нему подвезут побольше дивизий — и опоздал. Армия Леша атаковала его с востока. Линзингену пришлось разворачивать свои войска против нее, завязались упорные встречные бои. Но и 8-я русская армия, на которую собирались ударить немцы, развернулась, устремилась на врага с юга. Группировку Линзингена зажали с двух сторон, принялись громить. 7 июля разбитые немцы и австрийцы стали откатываться на запад. Были взяты Маневичи, Галузия, Городок.

Противник поспешно отступал за р. Стоход. Севернее держал оборону фронт Леопольда Баварского, его правому флангу тоже пришлось бросать понастроенные позиции и отходить назад. Людендорф писал: «Это был один из наисильнейших натисков на Восточном фронте… Несмотря на то, что русские атаки в любой момент могли возобновиться, мы продолжали выискивать отдельные полки, чтобы поддержать левое крыло фронта Линзингена северо-восточнее и восточнее Ковеля». Преследуя неприятеля, наши части вышли на Стоход, захватили несколько плацдармов за рекой. Но в руках немцев оставался Ковель, крупный железнодорожный узел, сюда непрерывно подвозили поезда с подкреплениями, их бросали навстречу русским, оборудовали новые рубежи обороны. Брусилов приостановил атаки, чтобы пополнить войска, подтянуть отставшую артиллерию.

Его фронт выгнулся огромной дугой. В центре 7-я и часть 11-й армии так и не смогли продвинуться вперед. Но на южном фланге 9-я армия углубилась на 120 км, а на северном 17-й корпус 11-й, 8-я и 3-я армии углубились на 80 км. Число пленных с начала Брусиловского прорыва возросло до 378 тыс., число захваченных орудий до 496. Брусилов был награжден «Георгиевским оружием, бриллиантами украшенным». Ставка признала Юго-Западный фронт главным, сюда теперь перебрасывались все резервы, ряд соединений с Западного фронта.

Бои шли не только на земле, но и в воздухе. «Отцами» российской истребительной авиации стали кубанские казаки Вячеслав Матвеевич Ткачев и Евграф Николаевич Крутень. Весной 1916 г. они выступили инициаторами создания специальных истребительных отрядов, сами же и возглавили их. Ткачева, командира 1-го отряда, называли «Казачьим соколом». Он был не только великолепным пилотом, но и видным теоретиком, умелым авиационным начальником. Написал первый отечественный учебник по тактике воздушного боя, был назначен инспектором авиации Юго-Западного фронта, а потом начальником управления авиации при Ставке Верховного Главнокомандующего — фактически стал первым командующим ВВС.

Капитан Крутень командовал 2-м отрядом. Он тоже много сделал для развития теории воздушного боя, разработал 20 способов атаки, был автором 9 работ по авиационным вопросам. Обучал молодых пилотов маневрировать, бороться за высоту и «мертвый конус» (заходить в хвост непрятеля). Будущий маршал авиации С. А. Красовский служил у него радиотелеграфистом и вспоминал: «Крутень был худ, подобран, в глазах блеск. Казалось, он весь был устремлен вперед и только ждал команды на вылет». В качестве истребителя он провоевал меньше года (погиб в 1917 г.), но успел сбить 17 вражеских самолетов.

В России хватало и других талантливых летчиков. Почетное прозвище «ас» родилось на Западе, его присваивали пилотам, уничтожившим 5 и больше неприятельских машин. В наших вооруженных силах было 26 асов. Самым знаменитым считали капитана Александра Александровича Казакова, называли «асом из асов» — он сбил 32 самолета (погиб в гражданскую). У Петра Мариновича было на счету 22 самолета, у Ивана Смирнова и Виктора Федорова по 20, у Василия Янченко 16, у Михаила Сафонова, Бориса Сергиевского и Эдуарда Томсона по 11, у Федора Зверева, Георгия Шереметьевского и Ивана Орлова по 10.

Заслуженной славой пользовалась семья авиаторов Прокофьевых. Отец, в прошлом артист оперетты (игравший под псевдонимом Северский), стал бомбардировщиком, старший сын Жорж — испытателем и инструктором, а младший Александр — морским истребителем. При неудачной посадке у него взорвалась бомба на подвеске, и он потерял ногу. Но он научился летать с протезом и все так же одерживал победы, сбил 13 немецких самолетов (в эмиграции стал авиаконструктором, советником президента США).

Подвиг Маресьева предварил еще один летчик, корнет Юрий Гильшер, ему разворотила ногу разрывная пуля, и он с протезом поднимался в небо. Среди истребителей славился и кавалер ордена Св. Георгия Е. К. Стоман. Перед каждым вылетом он имел обыкновение жаловаться механику: «Собьют, чувствую — собьют». Но возвращался с очередной победой и будто оправдывался: «Повезло…». Впоследствии он стал ведущим инженером в КБ Туполева. Когда готовил к перелету через Северный полюс знаменитый АНТ-25 Чкалова, точно так же сетовал: «Завалится, чувствую — завалится…» Всего за время войны наши истребители уничтожили свыше 2000 самолетов и 3000 пилотов противника.

По-прежнему водил на врага эскадры «Муромцев» «отец» бомбардировочной авиации Г. Г. Горшков (в 1919 г. был расстрелян в кампании «красного террора»). Знаменитыми бомбардировщиками были Е. В. Руднев (впоследствии эмигрировал), Н. Н. Данилевский, А. М. Костенчик — в апреле 1916 г. он бомбил станцию Даудевас, и в его «Илью Муромца» попало два немецких снаряда. Костенчика контузила и тяжело ранило, но он сделал еще круг, сбросил остаток бомб. Потом стал терять сознание. Штурман перехватил штурвал, кое-как посадил машину. В ней насчитали 70 пробоин, но все члены экипажа остались живы…

В период, когда армия страдала без снарядов и винтовок, туго пришлось и авиации, большинство самолетов были иностранными. Но и здесь кризис преодолели не за счет поставок, а силами отечественной промышленности. Заводы «Руссо-Балт», «Дукс», Щетинина, Антре начали выпускать по заграничным лицензиям «фарманы», «вуазены», «ньпоры», «мораны». Были и свои оригинальные конструкции. После «Ильи Муромца» был создан еще более мощный бомбардировщик «Святогор», появились истребители РБВЗ-С-16 и РБВЗ-С-20, гидропланы Григоровича, разведчик «Лебедь-12». Летом 1916 г. на фронте действовало около 600 самолетов.

Велись дальнейшие научные разработки в области авиации. При Московском Высшем техническом училище организовался кружок воздухоплавания профессора Н. Е. Жуковского. Ему помогали будущие знаменитые конструкторы Андрей Туполев, Владимир Петляков, Борис Стечкин, Павел Сухой (потом ушел на фронт, служил прапорщиком в артиллерии). А в Гатчинской школе капитан К. К. Арцеулов (сбивший в боях 18 вражеских самолетов), в 1916 г. впервые в мире преднамеренно ввел свой «ньюпор» в штопор и сумел вывести в горизонтальный полет. Штопор считали «злым демоном авиации» — русский летчик нашел способ бороться с ним (впоследствии Арцеулов стал одним из ведущих советских конструкторов и испытателей планеров).

В летних сражениях 1916 г. совершалось множество подвигов. Героями становились пехотинцы, кавалеристы, артиллеристы, гражданские люди. Время и бурные события революции стерли память о них. Но ведь они были… В июле на Западном фронте немцы пустили газы на позиции Грузинского и Мингрельского полков. Противогазы имелись, их надели. Но солдаты перестали слышать команды. Враг поднялся в атаку, и началась неразбериха, паника. Тогда полковник Отхмезури снял маску, стал отдавать приказания. Его примеру последовали все офицеры. Паника улеглась, неприятеля отбили. Большинство солдат уцелело. Офицеры отравились и погибли.

На том же Западном фронте проявляла чудеса храбрости унтер-офицер Мария Бочкарева. Дочь бедного крестьянина из Томска, она в 1914 г. подала прошение идти на фронт добровольцем. Вопрос решал лично царь, дозволил такое исключение. Она начала службу рядовым в 28-м Полоцком полку, четырежды была ранена. Метко стреляла, дралась в штыковых, когда доверили отделение, стала умелым командиром. Девушка заслужила полный Георгиевский бант из 4 крестов и 4 медалей, была произведена в прапорщики. А другая русская женщина, В. В. Мещерякова, всюду ездила с Преображенским полком, где служили три ее сына. Один погиб, а мать каждый раз провожала в бой и встречала из боя оставшихся.

Дерзко сбежал из плена генерал Корнилов. Его содержали в крепости Нейгенбах под надежной охраной. Он принялся морить себя голодом, чтобы у него был больной вид, попал в тюремный лазарет и оттуда удрал. Разумеется, генерала искали, рассылали погони. Он прятался, шел ночами, питался тем, что находил на полях. Где-то разжился австрийским солдатским мундиром, выдавал себя за дезертира. Прошел через Австрию, Венгрию, добрался до Румынии и оттуда вернулся к своим. После этих приключений Корнилов стал национальным героем, а царь назначил его командиром 25-го корпуса.

На Юго-Западном фронте немецкие самолеты бомбили село Рожище. Взорвались ящики с пироксилиновыми шашками, и загорелся расположенный неподалеку лазарет. Уполномоченный Красного Креста Г. М. Хитрово бросился спасать раненных. В дыму и пламени руководил эвакуацией, сам вытаскивал людей, пока на него и других спасателей не обрушилась крыша… А 9-й Казанский драгунский полк на Юго-Западном получил приказ атаковать. Неприятель вел жестокий огонь, кавалеристы не могли двинуться с места. Но вперед вдруг выехал на своей смирной лошадке полковой священник о. Василий (Шпичек). Его знали как очень тихого и скромного человека, а он крикнул: «За мной, ребята!» Безоружный поскакал на врага. За ним ринулись офицеры, присоединился весь полк, и смели противника.

Подвиг о. Василия был далеко не единичным. С крестом в руке возглавил атаку 318-го Черноярского полка и был убит о. Александр (Тарнаутский). Таким же образом погибли еще несколько священников гвардейских и армейских полков. Священники нередко брали на себя другое опасное дело, выносить с поля боя раненых. Всего же за время войны через службу в армии прошло свыше 5 тыс. священнослужителей. Из них 14 были награждены орденом Св. Георгия IV степени, 227 — наперсным крестом на Георгиевской ленте, 288 — орденом Св. Владимира III и IV степени, 543 — орденом Св. Анны II и III степени. Более 30 военных священников были убиты, свыше 400 получили ранения, больше 100 попали в плен. Протопресвитер армии и флота Георгий Шавельский разъяснял по этому поводу: «Пленение священника свидетельствует, что он находился на своем посту, а не пробавлялся в тылу»…

57. Сомма

Австрийские дивизии из Италии уходили, оставшиеся растягивали боевые порядки, и итальянцы начали контратаки. Но их отражали, а в тылу своих войск Конрад приказал строить оборонительные позиции. 25 июня австрийцы дружно отошли и закрепились на них. Потеснить противника дальше итальянцы не смогли.

На море Шеер еще трижды выводил флот в надежде встретить отдельные английские отряды. Но теперь он осторожничал, курсировал поближе к своим берегам, чтобы можно было ускользнуть. А британское командование, потеряв столько кораблей, не жаждало новых баталий. Оно читало германские радиограммы, заранее знало о вылазках Шеера, стоит ли удивляться, что ему никто не попадался? Вместо сражений англичане задумали понаставить мин вдоль всего германского побережья. Немцы их тоже ставили там и тут. Мины срывало штормами, и порой было уже непонятно, на чьих погибали корабли. В Ирландском море подорвался и затонул британский линкор «Одейшес». А военный министр Китченер отправился на совещание в Россию на крейсере «Гемпшир», 15 июня у Оркнейских островов грохнул взрыв, крейсера и Китченера не стало.

Во Франции продолжалось «обескровливание» под Верденом. Полное равнодушие Петэна к собственным потерям озадачило даже толстокожего Жоффра, он заменил Петэна генералом Нивелем. А германский кронпринц Вильгельм начал 14-й штурм. Удалось окружить форт Во, его защитники остались без воды и сдались. 17 июня последовал 15-й штурм. Германские газеты вопили о «бешеном успехе» — положив уйму солдат, продвинулись на несколько десятков метров и взяли развалины фермы. Кронпринц собирал силы, нацеливался на последние форты на правом берегу Мааса — Тиомон, Флери, Сувиль и Таван. 22 июня загремел 16-й штурм. Били 1600 орудий, стелились ядовитые облака фосгена, и на участке в 2 км ринулись 10 дивизий. Французскую дивизию, стоявшую на острие атаки, уничтожили, взяли Тиомон и Флери. Но брать Сувиль было уже некому, из 30-тысячного ударного авангарда до руин форта дошли 30 человек.

Успехи Брусилова вновь вознесли на Западе престиж России. Русскими восхищались, надеялись на них. «Дейли Телеграф» писала: «Понемногу мы начинаем понимать русскую душу… Непоколебимая лояльность, за которую мы так благодарны, все, что неясно грезилось мечтателями идеалистами — выносливость, добродушие, благочестие славян, так выделяется из общего ада страданий и несчастья». Впрочем, симпатии охватили только простых обывателей, солдат, офицеров. А западную верхушку русские победы… напугали. Новым военным министром Англии стал старый враг нашей страны Ллойд Джордж. Он сразу же очень озаботился «усилением» России. Откровенно радовался, если у нее случались неудачи. В Париже и Лондоне возбудилась очередная волна страхов насчет сепаратного мира. Раньше опасались, что разбитые русские капитулируют. Теперь боялись — а ну как сочтут, что им такие союзнички даром не нужны? Побьют немцев и австрийцев, заключат с ними почетный мир, а французов и англичан бросят на растерзание?

Но ведь Россия понаделала большие долги — за хлам, который ей подсунули, за жульнические сделки закупочной комиссии Китченера, за вооружение, которое летом 1916 г. только начало поступать в наши порты. Их и старались использовать, чтобы опутать русских. Жоффр вел себя так, будто наша страна уже попала в зависимость от Франции за ее «помощь». Вошел во вкус дергать требованиями российскую Ставку, а генерала Жилинского вообще «цукать», как проштрафившегося подчиненного. Тот напомнил, что он не французский офицер, а представитель русского императора. Жоффр взбеленился и настоял, чтобы его немедленно отозвали. Пришлось заменить Жилинского генералом Палицыным.

Финансовые и экономические проблемы, вставшие перед нашей страной, российское правительство предложило обсудить на международной конференции. Запад откликнулся радостно и активно. Конференцию созвали в Париже, председательствовал французский министр торговли Клемантель. Петроградская делегация просила помочь преодолеть насущные трудности. Но от этого иностранцы отмахнулись, увлеченно принялись вырабатывать «экономическую программу для России». Выразилась «программа» в неприкрытой дележке русского рынка. Британия объявила, что она является «главным кредитором», поэтому ее фирмы и товары должны заменить в России германские. Русские представители смогли договориться об очередном займе в 5 млрд. франков, но за это союзники потребовали льготных тарифов для французских и британских товаров. А Франция добавила пункт, чтобы «в нагрузку» к займам и оружию у нее покупали вино, а то сбыта не стало. Россия несла огромные убытки от «сухого закона», а ей за одолженную валюту навязывали не нужное ей импортное вино!

Пытались подсуетиться и американцы. Их посол в Петрограде Френсис предложил заключить масштабное экономическое соглашение. Пояснял: Россия одерживает победы, а англичане потом предъявят счет за долги и подомнут ее. Но этого можно избежать, США готовы «по-дружески» помочь чем угодно — займами, оружием, товарами. Только пусть Америке предоставят «особые права» в России, отдадут в концессии железные дороги, месторождения золота, платины, рудники… В общем, за «спасение» от англичан отдайтесь американцам. Но поступаться интересами России царь не собирался. Решения Парижской конференции Совет министров не утвердил. Френсису вежливо, но твердо ответили, что на такое соглашение русские могли бы пойти в критические дни 1915 г., а сейчас положение совсем другое.

Николай II и его правительство прекрасно осознавали, что со стороны западных держав возможны сюрпризы и после войны. Чтобы обезопасить страну от такого развития событий, русская дипломатия сделала блестящий ход. 3 июля было заключено секретное соглашение с Японией. Формально оно касалось сфер влияния в Китае, стороны обязались не допускать «контроля над Китаем какой-либо третьей державы, питающей враждебные намерения в отношении России или Японии». Но соглашение было и военным союзом. В нем оговаривалось: если любое государство объявит войну русским или японцам, «другая сторона по первому же требованию своего союзника должна прийти на помощь». В Токио готовы были пойти и на большее, если бы им уступили Северный Сахалин. Государь отказался даже обсуждать такой вариант, но все равно японцы расценивали договор как величайший успех, они тоже предвидели, что после войны Англия и США начнут им пакостить.

А пока шли все эти переговоры, пока армии Брусилова крушили неприятельскую оборону, во Франции войска сосредотачивались у р. Сомма для долгожданного летнего наступления. Уж оно-то, как полагали, обязано было стать успешным. Военную технику и снаряды копили полгода. Подготовка велась в таких масштабах, что союзное командование рассудило — скрыть ее все равно не получится. А раз так, то и нечего возиться с маскировкой, секретностью. Просто нужно собирать столько артиллерии, чтобы заведомо сломить любое сопротивление. Наоборот, пускай немцы стягивают сюда побольше сил, тут им и конец придет. Орудия разных калибров устанавливали в несколько ярусов. Для подвоза миллионов снарядов к фронту строили железнодорожные ветки. Не умением, а числом.

Для прорыва определили участок в 40 км, но всего один. На этом пространстве должны были атаковать 4-я английская и 6-я французская армии. Солдат великолепно вооружили, на роту имелось по 4–8 ручных пулеметов, 12 ружейных гранатометов. Выделялись 37-мм орудия для действий в пехотных цепях. Немцы за 2 года оборудовали 2 основных и промежуточную позиции с бетонированными укрытиями, проволочными заграждениями, опорными пунктами. В глубине начали строить третью позицию. Прорывать их было приказано методично и планомерно, Жоффр строго требовал: «Порядок важнее быстроты». Артиллерия разрушает, пехота занимает. Потом орудия перемещаются, и все повторяется. Войскам назначили рубежи выравнивания, вырываться вперед или атаковать ночью запрещалось.

В победе были уверены. Прикидывали — германская оборона ну никак не сможет выдержать. Предусмотрели, что потом предстоят долгие переходы по занимаемой территории, части оторвутся от тылов. Солдат нагрузили по полной выкладке в 30 кг: шинели, сухие пайки. У англичан царил почти праздничный настрой. В 1916 г. Британия отказалась еще от одной традиционной «свободы», вместо найма ввела воинскую повинность. К лету ее армии разрослись до 5 млн. Но теперь эти армии состояли в основном из новобранцев. Как раз они-то были готовы немцев шапками закидать. Фалькенгайн сперва хотел просто сорвать наступление. Ударить первыми, захватить и взорвать батареи, запасы снарядов — и достаточно. Русский прорыв перечеркнул его замысел, войска пришлось отправлять на Украину. Но Фалькенгайн не верил, что у англичан и французов выйдет что-то путное. Против 32 их дивизий он оставил всего 8 и 7 находились в резерве.

24 июня открылась еще невиданная по мощности артподготовка. На каждый метр фронта за неделю выбросили тонну стали и взрывчатки. Но целей не намечали, корректировкой себя не утруждали. Зачем, если море огня и так все сметет? В воздух поднялась тысяча самолетов, сыпали бомбы. Обработали и химическими снарядами. 1 июля последовал штурм. Англичане сочли, что после такого обстрела ничего живого впереди не осталось. Выступили беззаботно, как на прогулку. И… застряли. Собственная артиллерия так перерыла землю, что нельзя было пройти. А немцы оказались живехоньки. Пока снаряды пахали по площадям, они прятались в убежищах, при атаке выскочили в доты и воронки, затараторили пулеметы. В первый же день англичане потеряли 60 тыс. человек.

Французы действовали более умело, двинулись под прикрытием огневого вала. Захватили первую позицию, ворвались на вторую. Немецкие командиры приказали отходить со второй позиции, оставили без боя ключевые опорные пункты. А третьей позиции еще не существовало. Фронт был прорван. Но… «порядок важнее быстроты»! Французские начальники, достигнув рубежей, назначенных на этот день, приказали остановиться, ждать отставших англичан. Немцы опомнились, получили подкрепления, вернулись в опорные пункты, так и не занятые французами. А уж дальше пошло кровопролитное прогрызание. Вторую позицию французы смогли захватить лишь через 9 дней и снова ждали англичан. А германцы успели оборудовать третью. Ее штурмовали 14, 20, 30 июля. Но неприятель стоял насмерть — рубежей обороны в тылу больше не было. Германская ставка подтягивала сюда все больше сил. И в результате на фронте заработали уже не одна, а две мясорубки, Верден и Сомма.

Что ж, русское командование допустило в войну немало ошибок (как же без них-то?) Но оно немедленно прекращало гиблые наступления, переносило усилия в другие места. Союзному командованию оказалось далеко до такой логики. Все возможные резервы противник отправлял на Украину, из Германии и с других фронтов летом и осенью было переброшено на Восток 33 дивизии. А для укрепления обороны на Сомме немцы снимали соединения с других участков во Франции, ослабляя их. Нет, англичане и французы упрямо долбили все там же. Собрали свежие войска, 3 сентября бомбардировали из 2,5 тыс. тяжелых орудий и опять полезли в атаки. Немцев здесь было уже не 8, а 39 дивизий. Они получили приказ не уступать ни пяди земли, поэтому понесли страшный урон от артиллерии. Но наступающих не пропустили. Вся местность напоминала лунную поверхность, изрытую кратерами. Массы разлагающихся трупов заражали воздух. А продвинулись союзники всего на 3–8 км.

Англичане на Сомме применили и новое оружие, танки. Переняли идею русских конструкторов, в 1915 г. создавших танк «Вездеход», в глубокой тайне построили полсотни машин. Их масса составляла 28 т, вооружение — 2 малокалиберных пушки и 4 пулемета, экипаж состоял из 8 человек. Максимальная скорость достигала 6 км/ч, а запас хода всего 19 км. Эксперимент назначили на 15 сентября. Но надежность оставляла желать много лучшего. Из 49 танков в атаку смогли пойти лишь 18, остальные сломались или застряли в собственных окопах. Как их использовать, еще не знали, 9 пустили самостоятельно, 9 впереди пехоты.

Германский очевидец писал: «Все стояли пораженные, как будто потеряв способность двигаться. Огромные чудовища медленно приближались к нам, гремя, прихрамывая и качаясь, но все время продвигаясь вперед. Ничто их не задерживало. Кто-то в первой линии окопов сказал, что явился дьявол, и это слово разнеслось по окопам с огромной быстротой». Один танк поехал к деревне Флер, которую перед этим безуспешно штурмовали 35 дней. Немцы бежали, деревню взяли без жертв. Другая машина встала над траншеями, прочесала их из пулеметов, пошла вдоль окопов и «насобирала» 300 пленных, поднимавших руки.

За 5 часов англичане продвинулись на 4–5 км. Но 10 танков были разбиты снарядами или вышли из строя из-за поломок, часть вытащили, часть не смогли, бросили. Через 10 дней танковую атаку повторили. Но она уже не стала неожиданной. Немцы нашли средства борьбы с танками: бить их из пушек прямой наводкой, а самое простое — рыть траншеи пошире, чтоб машина не перелезла. Позже германские инженеры изобрели бронебойную «пулю «К». Причем сами немцы от разработки танков отказались. Решили, что это дорогостоящие «игрушки», неэффективные и не имеющие будущего.

В Африке союзники окружили и вынудили сдаться германские отряды в Камеруне. Итальянцы в августе предприняли шестое наступление на Изонцо. Австрийцев на их фронте заметно поубавилось, и удалось взять г. Горицу, 15 тыс. пленных. Но дальше все равно завязли, к Триесту не прорвались. А на Салоникском фронте 18 французских, английских, сербских и итальянских дивизий под командованием французского генерала Саррайля полгода простояли в бездействии против 16 болгарских и австрийских. Нарушили это положение не союзники, а болгары. Их правительство засматривалось на греческие, македонские земли, а войскам надоело торчать без цели. Они вдруг атаковали англичан, разбили их, вторглись на греческую территорию. Против них перекинули сербов, французов, завязались бои.

Русская бригада Лохвицкого воевавшая во Франции, не участвовала в сражениях Вердена и Соммы. Ее направили на спокойный участок у Шалона в состав 4-й армии генерала Гуро. Но русские сразу превратили спокойный участок в беспокойный. Пошли стычки на аванпостах, вылазки, поиски разведчиков. Немцев злили, провоцировали на ответные вылазки, на атаки — и тут-то били. Гуро отмечал «беспримерную храбрость» русских. Газеты писали о них, как о сказочных героях. О протоиерее о. Сергии (Соколовском) шла слава, как о настоящем богатыре. Он ходил на вылазки с разведчиками, оружия, как и положено, не брал, но притаскивал языков на могучих плечах. В одном из боев потерял руку.

В августе-сентябре из Архангельска прибыли 2-я Особая бригада Дитерихса (впоследствии командовал армиями у Колчака, возглавлял Белое Движение на Дальнем Востоке), 3-я Марушевского (в гражданскую стал главнокомандующим Северной белой армией в Архангельске) и 4-я Леонтьева. Численность русского экспедиционного корпуса достигла 44 тыс. штыков, он подчинялся русскому представителю во Франции генералу Палицыну, а в оперативном отношении французам. Должны были прислать еще 2 бригады.

Но французы даже питание «чудо-богатырей», сражавшихся в их армии за их землю мелочно принялись высчитывать… за счет России. Выручил генерал Игнатьев, через него шли деньги для оплаты поставок вооружения. Палицын докладывал императору об Игнатьеве: «Без него и я, и подчиненные мне во Франции войска давно умерли бы с голоду». Менялось и отношение к русским. Бригады Дитерихса и Леонтьева Жоффр совершенно неожиданно отправил на Салоникский фронт. Наша Ставка возмутилась — когда союзники выклянчивали войска, подразумевалось, что они позарез нужны поддержать Францию. Но критический момент на Западе миновал, немцев тут осталось гораздо меньше. Зато озадачились: русские побеждают на своем фронте, глядишь, еще и сочтут себя спасителями Франции. Когда 4 бригады уже оказались за морем, объявили, что они на этом театре не нужны. Дальнейшую отправку наших солдат к союзникам Алексеев прекратил.

58. Дейр-эз-Зор

Штаб Кавказской армии перебазировался в Эрзерум, здесь разместились и тылы, склады. Была назначена гражданская администрация, пыталась налаживать жизнь мирного населения. Но это было сложно. Русские заняли именно те районы, по которым особенно сильно прокатился геноцид. В Эрзеруме из 25 тыс. армян уцелело около 200, в Трапезунде из 18,5 тыс. — 459 (перешедших в ислам). На улицах и в окрестностях вырезанного Битлиса так и лежали груды костей. Деревни вокруг были опустошены. На каждом шагу солдаты и офицеры натыкались на кошмарные находки. Возле Муша обнаружили множество обгоревших сараев, набитых скелетами. Полковник-сапер писал: «Большинство черепов было в платках, повязанных, как повязывают обыкновенно армянки. Вы представляете себе голый череп, улыбающийся голым оскалом зубов и в платке?»

Находили и живых, но и это порой было жутко. У Вартениса разъезд казаков увидел четверых детей, исхудавших и голых. Они сидели у разложившегося трупа лошади, вырывали клочья гнили и жадно ели. Дети совсем одичали, заметив людей, трое убежали, найти их не смогли. А девочка лет десяти продолжала еду, ее взяли и привезли в полк. В Дзегхазе среди развалин нашли мальчика, умирающего от голода — он 3 месяца прожил один среди мертвых. Таким же образом спаслась армянка Анаит Баграмян с братом, она вспоминала: «Солдаты посадили нас на свои седла, наделили хлебом и сахаром. Наконец мы увидели веселые лица и услышали живой смех. Первые русские слова, которые я узнала, были «хлеб» и «брат»… Сколько света пролили они в наши детские души!..» До войны население Эрзерумского, Ванского и Битлисского вилайетов составляло 580 тыс. человек. Из них осталось 12 тыс., остальные погибли или бежали.

Но и положение Турции ухудшалось. Гуляли эпидемии, продукты бешено дорожали. Армия еще была внушительной, но восполнить потери становилось все труднее. Мобилизовывали уже 50-летних, на тыловые работы брали мужчин 55–60 лет. Начали формировать полки из пленных мусульман, попавших в германские лагеря: тунисцев, марокканцев, алжирцев. Но они были слишком ненадежными. А собственных молодых мужчин и юношей сами же иттихадисты развратили, привлекая в отряды милиции, добровольцев для резни. Они вошли во вкус грабить, насильничать, и идти на фронт абсолютно не желали. Превращались в обычных разбойников, грабили и насиловали уже соплеменников. По дорогам стало ни пройти ни проехать. Банды подпитывались дезертирами, их количество росло.

Младотурки рассчитывали, что казна обогатится собственностью христиан — не тут-то было. Львиную долю богатств разграбили на местах, дома и сады погибли в погромах. Искали, можно ли еще что-нибудь получить? В начале войны, когда поползли слухи о резне, многие состоятельные армяне застраховали свою жизнь и имущество за границей. Талаат без смущения обратился к послу США, просил добиться выплат от американских страховых компаний: «Так как армяне почти все теперь уже умерли, не оставив наследников, то, следовательно, их деньги приходится получить турецкому правительству, оно должно ими воспользоваться. Можете вы мне оказать эту услугу?» Конечно, услугу ему не оказали. Американцы и сами не прочь были поживиться за счет умерших.

А теми богатствами, которые удалось награбить, приходилось расплачиваться с союзниками. В 1916 г. в германский Рейхсбанк передали конфискованные деньги и ценности на 100 млн. золотых марок. Немецкие финансисты ничуть не брезговали подобными операциями задолго до зубных коронок Освенцима. Впрочем, задолго до нацистов начались и опыты над людьми. Попечитель здравоохранения Трапезунда Али Сахиб испытывал на женщинах и детях какие-то «новые лекарства». Какие — неизвестно, все его подопытные погибли. А зимой 1915/16 гг. по распоряжению главного врача 3-й армии Тевфика Салима профессор Хамди Сауд-бей и его помощники развернули в городской больнице Эрзинджана испытания противотифозной вакцины. Армянам для «прививок» впрыскивали кровь больных тифом. С медицинской точки зрения методика была безграмотной, кровь вводили без должной инактивации, люди заражались и умирали.

Правительство иттихадистов упорно старалось завершить геноцид. Сперва в армии сохранили ценных специалистов — оружейников, кузнецов, сапожников, портных. По новым распоряжениям их всех удушили. В декабре-январе пошла переписка с руководством Багдадской железной дороги. Талаат требовал избавиться от армян, занятых на строительстве, германские подрядчики возражали, что они останутся без рабочих рук. Сошлись на том, чтобы оставить мужчин до окончания работ, а их жен и детей немедленно выслать.

Но сотни тысяч депортированных в концлагерях были еще живы. И выжить им помогали мусульмане. Многие арабы и турки подкармливали несчастных. Каймакам (уездный начальник) Рас-ул-Айна Юсуф Зия-бей сочувствовал им. По возможности, обеспечивал снабжение, разрешал помогать иностранным благотворителям. Губернатор Алеппо Сами-бей симпатий к армянам не питал, но резня была ему противна. Он не мешал сосланным собирать подаяние, отходы на свалках, их никто не охранял — если сумеешь сбежать, пожалуйста. А губернатор Дейр-эз-Зора араб Али Сауд-бей вообще вынашивал радужные мечты, что изгнанники окультурят его гиблую провинцию, превратят пустыни в цветущий край. Для их размещения выбирал места получше, выделял еду, одежду.

Однако в начале 1916 г. последовал приказ Талаата начать вторичную депортацию — из западных лагерей на восток. Из Коньи — в Киликию, из Киликии — в окрестности Алеппо, а оттуда — в Дейр-эз-Зор, где все потоки должны были сгинуть. В Рас-ул-Айне процесс застопорился. Зия-бей докладывал, что больше не может принять, негде даже хоронить мертвых. Дальше он людей тоже не отправлял, указывал, что среди них много слабых, больных. Но в феврале губернатором Аданы назначили могущественного родственника Энвера, «подковщика из Баш-кале» Джевдет-бея. Он заехал в Рас-ул-Айн, где скопилось 50 тыс. армян, возмутился, что они еще живы, и велел всех перебить. Зия-бей отказался и тут же был уволен.

По доносам сместили и Сами-бея, Сауд-бея, заменили их активистами «Иттихада», и конвейер заработал уже бесперебойно. Из Рас-ул-Айна отправили «в другие лагеря» 500 женщин и детей. Довели до р. Джурджиб в 10 км от города, группами заставляли входить в воду и стреляли, чтобы река уносила трупы. Палачей было мало, обреченных не охраняли, и толпа в ужасе прибежала назад в лагерь. Ее встретили выстрелами и кнутами, как скот, гнали обратно к месту бойни. Такие партии стали отправлять каждый день, и они уже знали, куда их ведут. К апрелю истребили 14 тыс. человек.

Несколько караванов из западных лагерей вырезали в пути, кто-то поумирал, кого-то довели. В районе Алеппо собралось 200 тыс. депортированных. Их повели пешими этапами в Мескене и Дейр-эз-Зор. Маршрут определяли не по правому берегу Евфрата, а только по левому, по безводным пескам. Ни есть, ни пить не давали, а чтобы измотать людей, гнали то туда, то сюда, нарочно меняя направление. Секретарь комитета по делам депортации в Алеппо Наим-бей сообщал, что живыми дошли лишь 5–6 тыс. Очевидец рассказывал: «Мескене из конца в конец был завален скелетами… Он походил на долину, заполненную высохшими костями».

А в Дейр-эз-Зор Талаат отправил телеграмму: «Пришел конец высылкам. Начинайте действовать согласно прежним приказам, и сделайте это как можно скорее». Здесь скопилось около 200 тыс. человек. Новый начальник Заки-бей подошел к вопросу по-деловому. В лагерях отделили еще здоровых. Из них, в свою очередь, отбирали девушек и девочек-подростков. Во всех подвластных городах Заки-бей организовал работорговые рынки, приводили на продажу партию за партией, понаехало множество перекупщиков, придирчиво разглядывали, ощупывали и выбирали «товар». Средняя цена составляла 5 пиастров за девушку (по нынешнему курсу — 15 долл.) Прочих здоровых вели в пустыню и убивали. Придумали и усовершенствование, набивали впритирку в ямах с нефтью и поджигали. К маю в Дейр-эз-Зоре осталось 60 тыс. Из них 19 тыс. отправили в Мосул. Без резни, просто по пустыне. Путь в 300 км занял больше месяца, и дошло 2,5 тыс. А тех, кто еще уцелел в лагерях, вообще прекратили кормить.

Американцы, побывавшие там, описывали подобие ада. Масса исхудавших женщин и стариков превратилась в «призраки людей». Ходили «в большинстве голые», из остатков одежды сооружали навесы от палящего солнца. Кто сохранил какие-то силы, вырыли себе норы. Услышав, будто раздают хлеб, бросались толпами и «выли от голода». «Поедали траву». Когда приезжали на лошадях чиновники или иностранцы, рылись в конском навозе, отыскивая непереваренные зерна овса. Начали есть и трупы умерших… На июль в Дейр-эз-Зоре еще жило 20 тыс. «призраков». В сентябре немецкий офицер нашел там лишь несколько сот ремесленников. Они получали еду и бесплатно трудились на турецкое начальство.

Программа геноцида была выполнена. Точное количество жертв неизвестно. Кто их считал-то? По оценкам армянской патриархии, было уничтожено 1,4–1,6 млн. человек. Но эти цифры касаются только армян. А кроме них, вырезали сотни тысяч христиан-сирийцев, половину айсоров, почти всех халдеев. Стоит добавить и мусульман, убитых за попытки помочь обреченным. Очевидно, число погибших достигало 2–2,5 млн.

Эксперимент «мировой закулисы» вполне удался. Турция стала полигоном, где опробовались методики массового уничтожения людей. С учетом ошибок их будут потом применяться в других странах — в первую очередь, в России. А масоны-младотурки, поощряемые зарубежными закулисными кругами, не задумывались, что союз с дьяволом не бывает выигрышным. Масонство поддерживает «братьев» лишь до тех пор, пока они нужны для «высших» целей, после чего хладнокровно предает. Операция по геноциду христиан была в первую очередь нацелена против самой Турции. Место армянских купцов и финансистов предстояло занять вовсе не турецким, а американским и английским. Геноцид предопределил крушение Османской империи и ее распад. Восток попадал под британское влияние и возникали предпосылки для создания Израиля.

59. Эрзинджан

Летом 1916 г. Турция сделала последнюю отчаянную попытку переломить ход войны. Собрала все оставшиеся ресурсы. Подсобили и немцы, отправили ей паровозы, вагоны, 135 тыс. винтовок, 144 орудия, броневики, пулеметы, химическое оружие. Число германских офицеров и генералов в Турции достигло 800, прислали унтер-офицеров и солдат-инструкторов. Планировали наступать на всех фронтах. 4-я армия Джемаля-паши готовила из Сирии и Палестины повторный удар на Суэц. После Дарданелл и Кут-эль-Амары турки считали англичан слабым и изнеженным противником — почему бы не побить их еще раз?

Основные силы сосредотачивались против русских. Кроме потрепанной 3-й армии, которую возглавил Вехиб-паша, на Кавказ перебрасывали с Дарданелл 2-ю армию Иззет-паши, их усиливали артиллерией, броневиками, пулеметами. Но возникли проблемы, как перевезти массу войск? Трапезунд-то потеряли. Другие порты были небольшими, от них надо было далеко идти к фронту по узким горным дорогам. Морским путем пришлось отправить лишь часть соединений, 3-я армия получала 2 свежих корпуса. А 2-ю, 12 дивизий, везли по Багдадской железной дороге в Сирию, а отсюда она пешим порядком добиралась до фронта с юга. Обе армии наносили удары по русским флангам, с двух сторон обходили Эрзерум, соединялись у Кеприкея, окружали и уничтожали армию Юденича.

В Ираке после капитуляции англичан высвободилась 6-я армия, командующим стал Халил-бей. Она тоже направлялась на русских: должна была двигаться в Персию, взять Тегеран, втянуть его в союз и наступать на Закавказье. Иранский маршал Низам-эс-Салтан опять обещал сформировать армию в помощь туркам. На Кавказском фронте у русских было 5 корпусов (240 тыс. штыков и сабель, 470 орудий и 657 пулеметов): возле Трапезунда 5-й Кавказский, южнее 2-й Туркестанский, в районе Эрзерума 1-й Кавказский, левый фланг до границы с Ираном прикрывал 4-й Кавказский, а в Иране действовал отдельный кавкорпус Баратова. На них нацеливалась вся мощь Турции, 11 корпусов.

А на Черном море активизировались корабли Сушона. Русский флот обладал огромным превосходством. Кроме «Императрицы Марии», вступил в строй дредноут «Екатерина Великая», добавились 6 подводных лодок. Флот противника пополнился лишь тральщиками, болгарской флотилией эсминцев и сторожевиков. Но немцы получили в свое распоряжение порт Варна, рядом, в Евксинограде, оборудовали базу подводных лодок, они стали шнырять у русского побережья. Германские и турецкие моряки отлично научились тралить мины. А возобновлять постановки на тех местах, где мины уже ставились, адмирал Эбергард опасался, это запрещалось по инструкциям, чтобы не подорвались свои корабли. Зато немцы вовсю развернули минирование.

Возле устья Дуная подорвался и погиб эсминец «Лейтенант Пущин». У берегов Крыма только что протралили фарватер, пошла маневренная группа, вдруг миноносец «Жаркий» переломился от взрыва и скрылся под водой. Позже выяснилось, что за тральщиком сумела проскользнуть немецкая субмарина и поставила мины. За «Жарким» двигался крейсер «Кагул», он уцелел лишь чудом. Капитан при гибели миноносца повернул влево, а не вправо, как полагалось в таких случаях, иначе тоже налетел бы на мину. К лету отремонтировали «Гебен», он вместе с «Бреслау» принялся совершать набеги на русские коммуникации.

Боя они не принимали. «Гебен» как-то встретился с «Императрицей Марией» и после первых же залпов ушел на большой скорости. Но Эбергард теперь берег флот от мин и подводных лодок, держал главные силы в Севастополе, прикрывшись заградительными сетями и минными полями. Разведка действовала отлично, каждый раз сообщала о выходах неприятельских кораблей из Босфора. Но черноморцы не успевали перехватить их. Германские крейсера нападали на русские транспорты, топили их и исчезали. Наши корабли появлялись слишком поздно.

Но на сухопутном фронте турецкие перегруппировки затягивались. Перебросить 2-ю армию по единственной в Турции железной дороге, а потом вести сотни километров пешком было совсем не просто и не быстро. Развернуть ее получалось где-нибудь к концу июля. А до ее подхода 3-й армии предписали перехватить у русских инициативу и провести частную операцию — отбить Трапезунд. В этот раз Вехиб-паша постарался сосредоточить свои 5 корпусов незаметно. Один корпус должен был отвлечь армию Юденича. 22 июня он внезапно ринулся по шоссе от Эрзинджана на Эрзерум, отбросил части 1-го Кавказского корпуса, занял Мамахатун.

А главная группировка ударила у Байбурта, в стык 5-го Кавказского и 2-го Туркестанского корпусов. Лавина аскеров оттеснила в разные стороны русские войска на этом участке, захватила Байбурт, перерезала дорогу между Трапезундом и Эрзерумом. Турецкие соединения стали углубляться в тылы Кавказской армии. Фронт был прорван, 5-й Кавказский корпус в Трапезунде оказался отрезан от основных сил Юденича. На него обрушились атаки с разных сторон. С запада по берегу моря, с юга через перевалы Понтийских гор. Вокруг города уже был построен укрепрайон, солдаты и казаки осаживали натиск. Но корпуса Вехиб-паши продвигались по горам дальше на восток, нацеливались на приморский городок Офа между Трапезундом и Ризе. Рассчитывали окружить русских еще и с востока, прижать к морю и уничтожить. Сдерживать турок не удавалось, к 1 июля они были уже в 20 км от Офы.

Но, повернув на север, Вехиб-паша подставил Кавказской армии свой фланг. Авиаразведка доложила, что противник, пройдя Байбурт, оставил там для прикрытия мало войск. Юденич приказал 2-му Туркестанскому корпусу немедленно нанести контрудар в слабое место, подрезать прорыв под основание, а 1-му Кавказскому сокрушить вспомогательную группировку у Мамахатуна. Этот турецкий корпус дальше наступать не собирался. Ему было приказано угрожать Эрзеруму, притянуть на себя русских и перемолоть их. Он выбрал удобное место для позиций, 2 дивизии как следует окопались. Пехотинцев 39-й дивизии Рябинкина, донских и кубанских пластунов встретили артиллерией и пулеметами. Наши батареи раз за разом обрабатывали вражескую оборону, повторялись атаки, но неприятель укрепился хорошо, и сломить его не удавалось.

Несколько дней продолжались бои без всякого результата. Но там, где не справлялась пехота, решили попробовать конницу. 1-й Таманский казачий полк получил задачу атаковать в конном строю. Командир полка Колесников обдумал, как выполнить ее. Приказал развернуть одну сотню в линию и идти широким наметом «не оглядываясь», вызвать весь огонь на себя. А за ней несколькими колоннами выстроились остальные сотни. Очевидец описывал: 7 июля «первые лучи солнца осветили все поле боя и сверкнули на шашках казаков, выхваченных из ножен». Казаки поскакали вперед, следом поднялась пехота, и задумка удалась. Турок ошеломил вид несущейся на них лавины, они побежали.

Их гнали и били, захватили 1,5 тыс. пленных, пушки, пулеметы, огромные обозы — и баллоны с газом. Враг готовился пустить его на наши войска, но не успел установить баллоны. Казаки, преследуя турок, штурмом ворвались в Мамахатун. Откатившиеся неприятельские части сумели остановиться, опять закрепились в кратере горы Губах-даг. Но ночью на склоны полезли те же полки, которые карабкались по кручам под Эрзерумом — 154-й Дербентский, 153-й Бакинский, 155-й Кавказский. 14 июля Губах-даг взяли.

А севернее теснили противника соединения 2-го Туркестанского корпуса, 16 июля они овладели Байбуртом. Турецкое командование сразу всполошилось, про Сарыкамыш еще хорошо помнили. Чуть-чуть не дойдя до Офы, Вехиб-паша спешно повернул ударную группировку назад. Но Юденич теперь не собирался останавливаться, пока не добьет неприятеля. Прорвавшись под Байбуртом, наши войска устремились на запад, захватили г. Гюмишхане, перерезали туркам дорогу на Эрзинджан, где располагался штаб их 3-й армии.

Русские двинулись на Эрзинджан с двух сторон. 1-й Кавказский корпус продолжал наступление от Мамахатуна, с востока, 2-й Туркестанский повернул от Гюмишхане, с севера. А в промежутке между ними Юденич пустил 3 бригады казаков, 4-й пластунскую, Сибирскую и кубанцев из 5-й казачьей дивизии. Приказал им оставить артиллерию, взять пулеметы на вьюки и идти вообще без дорог, горами. Турки пытались закрепиться в долинах, но узнавали, что их обходят казаки, бросали позиции и отступали дальше, а пехота шла следом, закрепляя успех. В войска приехал и великий князь Николай Николаевич. Решил вспомнить боевую молодость, двигался с наступающей 39-й дивизией.

Штаб Вехиб-паши успел вовремя сбежать. 30 июля два полка кубанцев, перевалив несколько хребтов, вышли на шоссе в 20 км западнее Эрзинджана, перекрыли дорогу в глубь Турции. Пластуны, сибиряки и пехота в этот же день с разных направлений вступили в город. На главной площади состоялся парад, великий князь объехал строй, стоя в автомобиле, здоровался с каждой частью в отдельности, благодарил их за доблесть и понесенные жертвы. 3-я турецкая армия очередной раз была разгромлена. Ее корпуса и дивизии, отчлененные друг от друга, в полном беспорядке выбирались кто куда. Было взято 17 тыс. пленных. Наши воины продвинулись на 40 км дальше Эрзинджана, до с. Кемах и Хотурского моста (того самого, где была бойня христиан). На берегу Черного моря перешел к контрнаступление и 5-й Кавказский корпус, отогнал неприятеля на 70 км западнее Трапезунда. Русские установили связь с племенами дерсимских курдов, они относились к туркам враждебно, и их поддержали оружием, деньгами, они вышли из повиновения властям.

Османские планы провалились и на другом фронте. Суэцкий канал прикрывали 4 английских дивизии, из Сирии и Аравии на них двинулись 12 дивизий. Но на подступах к каналу они уткнулись в мощнейшие укрепления. Британцы построили их без особых усилий, полиция просто хватала египетских крестьян, съезжавшихся на базары, и отправляла на оборонительные работы. Тут как тут оказались и британские корабли, вошли в канал, выплеснули залпы. Атаки захлебнулись, пришлось отходить. А вскоре туркам вообще стало не до Суэца. В Аравии плодотворно работал Т. Э. Лоуренс, археолог, а попутно офицер британской разведки. Завязал дружбу с шерифом (духовным правителем) Мекки Хусейном бен Али. Ему пообещали независимость, власть над Аравией. Арабы Гиджаса (равнинной части Аравийского полуострова) восстали. Правда, Хусейну заведомо солгали. Ближний Восток англичане уже поделили с французами, а одновременно наобещали власть над Аравией врагу Хусейна, Ибн Сауду, эмиру Неджда и лидеру ваххабитов. Но обманы вскрылись уже после войны…

60. Огнот и Тегеран

Черноморские коммуникации были очень важны для России. По ним снабжалась Кавказская армия, на Украину шел уголь из Донбасса, для Юго-Западного фронта морем везли оружие с приазовских заводов, коней с Дона и Кубани, продовольствие. А враг безобразничал безнаказанно, пустил на дно 19 пароходов, грозил уничтожить всю транспортную флотилию. Эта ситуация обеспокоила Ставку, Эбергарда сместили, командующим флотом назначили Колчака. По дороге с Балтики он заехал в Могилев, с ним беседовали царь и Алексеев. Поставили задачу обезопасить перевозки, но учитывали и опыт Колчака в десантных операциях под Ригой. В войну готовилась вступить Румыния, и возник замысел — вместе с ней в 1917 г. нанести удар на Босфор, вывести из войны Турцию.

Колчак прибыл в Севастополь 19 июля, и тут же вскрылись причины, почему не удается перехватить немцев. Вечером поступило сообщение разведки — из Босфора вышел «Бреслау». Новый командующий хотел сразу вывести корабли, но оказалось, что ночью это сделать невозможно, фарватеры не протралены. А если тралить на рассвете, можно выйти лишь в 9 часов. Утром Колчак все же вывел флот, настиг «Бреслау», шедший к берегам Кавказа. С первого же залпа «Императрицы Марии» были попадания в немецкий крейсер, он выпустил дымовую завесу и удрал на полной скорости. Для острастки Колчак преследовал его до вечера.

Но порядки на флоте он стал резко менять. Потребовал не отсиживаться на базах, а атаковать. В Севастополе приказал обеспечить круглосуточную готовность выйти из порта. Корабли разделил на несколько групп, одна постоянно находилась в море. Для постановки мин распорядился приспособить мелкосидящие суда, чтобы без риска минировать места, где уже ставились заграждения. Скептики сомневались — немцы и турки все равно протралят их. Колчак в ответ на это приказал ставить столько, чтобы не успевали тралить. Босфор буквально завалили минами, перед проливом наставили 2000 штук.

Нанесли удар и по Варне. 2 гидрокрейсера под охраной линкоров подошли к кромке минного поля неприятеля, самолеты бомбили порт. За ними к Варне двинулся подводный минный заградитель «Краб» в сопровождении миноносца. Их обнаружила авиация противника, отогнала. 28 августа повторили попытку. У «Краба» испортился двигатель, его вел на буксире миноносец «Гневный». Их снова заметили и прогнали бомбами. 1 сентября «Гневный» опять вывел «Краб» к Варне. Заградитель погрузился под воду, и выявились очередные неполадки, из 60 мин он поставил 30. Но в ближайшие дни на них подорвались 2 болгарских эсминца и сторожевик.

Колчак на «Императрице Марии» наносил и артиллерийские удары по турецким берегам, приводил гидрокрейсера, их аэропланы бомбили неприятельские объекты. Адмирал таил надежду сразиться с «Гебеном», неоднократно маячил у Босфора, но немцы в таких случаях не высовывались. А вскоре «Гебен» подорвался на мине — в третий раз, и капитально. Надолго вышел из строя. Погибли на минах и 6 германских субмарин. Оставшиеся корабли прятались в портах. Море стало безраздельно русским.

А Юденич едва успел разделаться с 3-й турецкой армией, как появилась 2-я. Она выходила с юга, здесь пространство в 400 км прикрывал один лишь 4-й Кавказский корпус Де Витта. Иззет-паша разделил свои силы на две группировки. Основная насчитывала 74 тыс. штыков, 7 тыс. курдской конницы, 98 орудий. На стыке 4-го и 1-го Кавказских корпусов стояли 1,5 казачьи дивизии. 1 августа у городка Огнот на них двинулась масса турок. Заставила казаков отступить и хлынула в русские тылы. Она обходила корпус Де Витта, а с фронта на него навалилась другая группировка, начавшая наступление от Диарбекира.

Русские оставили Битлис и Муш, отходили севернее. Разобравшись в обстановке и сорганизовавшись, 4-й Кавказский корпус начал контратаки, остановил преследующих его турок. Но прорвавшиеся корпуса продолжали углубляться, вышли к г. Хнысу. Как и планировали, нацеливались на Кеприкей, перерезать главную дорогу, связывающую армию Юденича с Россией. От Хныса вели и дороги с юга на Эрзерум, к центру управления Кавказской армии, ее тыловым базам. Однако планы турок уже нарушились. Они-то намечали брать русских в клещи двумя армиями, а 3-я уже была разгромлена. Вместо двух сходящихся ударов наносился один. Юденич поднял свои резервы, снимал с фронта части и соединения, которые можно было быстро собрать в кулак. Из них формировались сводные отряды генералов Дубинского (18 батальонов) и Николаева (10 батальонов, 8 ополченских дружин и 9 сотен казаков). Им было приказано перейти в контрнаступление на Огнот, подрубать вклинившегося врага «под корень» с северного фланга. Отступившему корпусу Де Витта тоже предписывалось надавить всеми силами.

24 августа наши воины бросились в сражение. Но Иззет-паша куда лучше прикрыл свой фланг, чем Вехиб-паша. Пехоту Дубинского встретили шквальным огнем, контратаками, и она завязла, не могла продвинуться ни на шаг. А турецкий командующий подтянул под Огнот войска с других участков, и на отряд Дубинского обрушились вдвое превосходящие силы. Опрокинули русских, устремились за ними. Отряд Николаева с трудом спас соседей от полного разгрома. Поддержал их, вместе цеплялись то на одном, то на другом рубеже, тормозя врагов.

Но Иззет-паша снял против них войска с восточного направления, поэтому у Де Витта дела пошли куда более успешно. 66-я, 2-я стрелковая дивизии, казаки, смяли здесь турецкий фронт, штурмом взяли г. Муш, захватили много пленных. 27 августа в ожесточенном бою овладели Битлисом. Неприятельские части, оборонявшие его, были разгромлены. 4-й Кавказский корпус глубоко врезался в расположение турецкой армии. Соединения Иззет-паши, державшиеся на правом фланге, оказались вообще оторваны от своих. Откатились не на запад, к основным турецким силам, а на юг, к Мосулу.

Иззет-паша заметался, прекратил наступление на Кеприкей. Войска из ударной группировки он начал оттягивать назад, наращивать оборону на флангах. Юденич тоже вел переброски. 3-й турецкой армии уже можно было не опасаться, и командующий снял 4 казачьи бригады из-под Эрзинджана, они спешно двигались на юг. 28 августа русские предприняли второе контрнаступление. Части, стоявшие против них, были уже измочалены в предыдущих боях, их сломили, прорвались к Огноту. Но Иззет-паша проявил редкое упорство. Отводил сюда уже всю ударную группировку, собрал все что мог в кулак и кинул в атаки.

Вместо наступления наши войска снова вынуждены были обороняться. Турки остервенело лезли вперед, не считаясь ни с какими потерями. Битва достигла наивысшего накала. Схлестывались во встречных схватках, дрались штыками. И неприятель добился своего, откинул русские части, еще раз прорвал фронт. Ситуация была критической. Дорога на Эрзерум лежала открытая, а у Юденича не осталось под рукой резервов. Но оказалось, что врагу развивать успех уже нечем… Иззет-паша положил в атаках множество аскеров. Уцелевшие были измотаны и обессилены. А под Огнот подтягивались свежие соединения Кавказской армии. 4-я пластунская бригада генерала Крутеня за 6 переходов преодолела горными тропами 200 км и с ходу вступила в бой. Подходили сибирцы, Таманский и Кавказский казачьи полки.

Тем временем Юденич начал маневр по глубокому обходу турецкой армии. Дивизии 1-го Кавказского корпуса, оставшиеся в Эрзинджане, повернули на юг, перешли в наступление на Бингель. Корпус Де Витта, пробивая вражескую оборону у Муша, продвигался на Бингель с востока. Противник дрогнул, стал пятиться. Уловив этот момент, собранная под Огнотом русская группировка ринулась в третье контрнаступление. Его враг уже не выдержал. Турецкий фронт развалился. Остатки дивизий бежали, перемешались между собой. Наши войска преследовали и добивали их. Иззет-паша все-таки остановил подчиненных в горах Бингель-даг и Кызыл-Чубук. Закипели жаркие бои на перевалах.

Но сражавшихся развела сама природа. Неожиданно рано, в сентябре, в горах выпал снег, ударили морозы. Как турки, так и русские были еще в летнем обмундировании. 20 сентября Юденич прекратил операцию, отвел солдат в долины. 2-я турецкая армия и без того была полностью разгромлена, потеряла убитыми, ранеными и пленными 60 тыс. человек. Наши потери были тоже немалыми — 21 тыс. Фронт замер западнее Трапезунда, Эрзинджана, потом поворачивал на восток, проходя южнее Муша, Битлиса и озера Ван. Кавказская армия продвинулась от своих границ на 250–300 км, заняла территорию больше современных Грузии, Армении и Азербайджана вместе взятых.

А в Иране корпус Баратова, отступивший из Ирака, занял позиции между Керманшахом и Хамаданом. 13-й турецкий корпус, двигавшийся за ним, тоже остановился. Окопался, опутался колючей проволокой и стал ждать остальных сил армии Халил-бея. 3 месяца шли стычки и перестрелки. Турки и немцы надеялись поднять против русских персов, но ничего не вышло. Большинство иранцев не испытывало ни малейших симпатий к османам и воевать за них не желало. Местные банды порой обстреливали русских, но с таким же успехом обстреливали турок — просто так, от нечего делать. Маршал Низам-эс-Салтан хвастался, что сформировал первую дивизию персидской армии, но она состояла из 300–400 бродяг, навербованных на базарах. Эти «солдаты» соблазнились возможностью бесплатно поесть и ждали, когда дадут денег, чтобы сбежать.

Да и сам Низам откровенно мошенничал, его единственной целью было выманить побольше деньжат «на армию». Немцы клюнули. Отправили ему из Багдада караван с золотом. Турецкого коменданта пограничного Ханэкина предупредили, чтобы он обеспечил безопасность особо ценного груза. Это было ошибкой. Комендант поддерживал хорошие контакты с разбойниками, они напали и разграбили караван. Концов так и не нашли.

Постепенно из Ирака подходили турецкие части, собрались оба корпуса 6-й армии, и в августе Халил-бей начал наступление на Тегеран. Собирался атаковать Баратова с фронта, а сильный отряд под командованием немецких офицеров послал севернее, на Биджар. Он должен был отсечь корпус Баратова от армии Юденича и выйти в тыл русским позициям. Но на полпути к Биджару отряд наткнулся на нашу конницу. Для тех и других встреча стала неожиданной, после короткого боя отскочили в разные стороны. Русских было мало, они не атаковали. Но противник не знал, с какими силами столкнулся, почувствовал себя неуютно — как бы не отрезали от своих, не окружили. Отступил обратно в Керманшах.

Корпуса Халил-бея двинулись только с одного направления, в лоб, вдоль дороги на Хамадан. У них было огромное преимущество в пехоте, а корпус Баратова состоял в основном из конницы. Поэтому он и не пытался намертво удерживать свои позиции. Атакующего неприятеля били из орудий, пулеметов, а при сильном натиске Баратов отводил войска назад. Но тут же бросал казаков и драгун на фланги, они обходили врага, налетали с разных направлений. Турки останавливались, разворачивались, отбиваясь от нападений, перебрасывали против них свои части, а пехоте маршировать туда-сюда было потруднее, чем кавалерии.

К тому же, у русского корпуса был относительно прочный тыл, продукты и фураж закупали у шахского правительства. Противник шел по местам, несколько раз разоренным войной. Продовольствие и все необходимое приходилось везти караванами из Багдада, за сотни километров. И чем дальше углублялись в Персию, тем больше становились концы. За несколько месяцев Халил-бей продвинулся на 200 км, занял Хамадан. Число его аскеров заметно поубавилось, они измучились, расстреляли снаряды и патроны. А войска Баратова заняли сильные позиции у г. Сурджана по притокам р. Карачай, и здесь уже отбивали все атаки.

К этому времени завершились сражения на Кавказе, великий князь Николай Николаевич и Юденич начали перегруппировки. Из соединений, собранных для Огнотской операции, был сформирован 6-й Кавказский корпус Абациева, встал на стыке между 1-м и 4-м Кавказскими корпусами, чтобы враг больше не смог прорвать этот участок. Дополнительные войска направили и в Западный Иран, тут был создан 7-й Кавказский корпус Чернозубова, прикрыл промежуток между армией Юденича и корпусом Баратова, навис над флангом Халилбея. А Баратова подкрепили еще одной казачьей дивизией, 3-й Кубанской. Прорваться к Тегерану и нанести отсюда удар на Закавказье враг не сумел.

Впрочем, некоторым из неприятельских офицеров все-таки суждено было добраться до Кавказских гор и даже до Москвы, но это случилось гораздо позже. Саперными частями у Халил-бея командовал немецкий капитан Эрвин Мак. Он стал командиром танковой дивизии, в 1942 г. дошел до Северного Кавказа, где и нашел свою смерть. Его помощнику в 6-й турецкой армии, обер-лейтенанту Мюллеру, повезло больше. Он добросовестно служил кайзеру, иттихадистам, Веймарской республике, Гитлеру, получил погоны генерал-лейтенанта. В 1944 г. под Минском сдался с остатками окруженной 4-й армии, прогулялся в колоннах пленных по улицам Москвы, после чего перевоспитался, принялся добросовестно служить в антифашистском комитете.

61. Фронт движется на запад

Пантюркистские агитаторы действовали среди многих мусульманских народов. До поры до времени их успехи были скромными. Мусульмане в составе России совсем не бедствовали, их никто не ущемлял. Население Северного Кавказа, Казахстана, Средней Азии не подлежало призыву в армию, русская власть защищала его от произвола собственных феодалов. Но те же феодалы, лишенные былой вседозволенности, охотно внимали пантюркистам.

А фронт нес потери, и при этом 3 млн. мужчин были заняты на строительстве дорог, оборонительных сооружений, они не считались военными. Правительство решило мобилизовать казахов, не в армию, а на тыловые работы, чтобы высвободить русские пополнения. Для местных баев это стало предлогом раздуть мятеж — дескать, нарушены исконные права народа! Как только начались волнения, распоряжение о призыве сразу отменили. Куда там! Смутьяны не унялись, восстание ширилось. Казахи принялись резать крестьян-переселенцев, не щадили ни баб, ни детей, благо многие мужики на фронте.

Царь вспомнил, что Куропаткин когда-то воевал в тех краях, и назначил его генерал-губернатором Туркестана. Войск у него почти не было, несколько гарнизонных рот, семиреченские и сибирские казаки старших возрастов. Но Куропаткин подавил бунт быстро и решительно. Он приказал выдать оружие самим крестьянам, винтовок уже хватало. Повстанцы так крепко получили, что солдатам и казакам пришлось защищать уже не крестьян, а казахов от разъяренных поселенцев. Мятежники запросили пощады и принесли повинную, а их предводители, боявшиеся наказания за пролитую кровь, откочевали со своими родами в Китай.

Северный фронт вместо Куропаткина возглавил молодой способный генерал Василий Иосифович Гурко. Немцы забрали отсюда много войск на Волынь, и 16 июля Гурко предпринял частное наступление под Ригой, а Эверт под Барановичами. Захватили первые неприятельские траншеи, но Ставка обе операции прекратила. Предписала Северному и Западному фронтам только отвлекать противника, а силы сосредотачивала на Юго-Западном. Сюда передавалась большая часть дефицитной тяжелой артиллерии, стратегический резерв — 3 гвардейских корпуса. Из них и 2 армейских корпусов создавалась Особая армия (Особая — чтобы не была 13-й). Она вводилась между 3-й и 8-й. Эти три армии (247 тыс. штыков и шашек) должны были нанести удар на Ковель и Владимир-Волынский.

У неприятеля против них стояло 114 тыс. солдат, но он обнаружил сосредоточение русских. Наращивал позиции на р. Стоход. Кроме колючей проволоки, перед окопами устанавливались специальные сетки, чтобы отскакивали ручные гранаты. Все дороги минировались, а Ковель превращали в настоящую крепость. На окраинах строили бетонированные площадки для крупнокалиберных орудий, к ним подводили узкоколейки для подачи снарядов. Наступление было назначено на 23 июля, но пошли сильные дожди, и его перенесли на 5 дней. Только по соседству с ударной группировкой вступила в сражение 11-я армия. Ее командующий Сахаров вообще-то предполагал только улучшить позиции перед общим наступлением, солдаты поднялись в ночную атаку. Но она неожиданно стала очень успешной, армия захватила вражеские позиции, 11 тыс. пленных и стала с боями продвигаться дальше.

А на Стоходе 28 июля загрохотала артподготовка, три армии пошли на приступ. Для будущего командарма, а в то время командира отделения 3-го лейб-гвардии Стрелкового полка П. И. Батова это был первый бой. Он вспоминал: «Не знаю, каким усилием воли я заставил себя перевалиться через бруствер окопа. Вскочил на ноги, винтовку — наперевес и бросился вперед… Очнулся, когда бывалый солдат положил мне на плечо руку и сказал: «Господин отделенный командир, будет! Атака-то кончилась». В трехдневных жесточайших схватках гвардейцы сломили немцев у местечек Селец и Трыстень, 8-я армия взяла г. Торчин Председатель Думы Родзянко, посетивший фронт, писал: «В Торчине увидели огромное количество трофеев: груды ручных гранат и снарядов и ряды орудий разных калибров. Тяжелые орудия были взяты целым парком, и их тотчас же повернули и обстреляли бежавшего неприятеля». А Людендорф отмечал: «Восточный фронт опять переживал тяжелые дни».

Но дальше наступление застопорилось. Немцы подтянули резервы, бросили в контратаки. Они собрали под Ковель и несколько сотен самолетов. Летали эскадрильями по 10–20 машин, отбрасывали русскую авиацию, не позволяя ей вести разведку и корректировать огонь, расстреливали с воздуха пехоту, когда она поднималась в атаки. А гвардия все еще воевала по старинке — не кропотливой подготовкой, а доблестью. Командующий Особой армией Безобразов участвовал в боевых действиях лишь в молодости, большую часть жизни служил при дворе. Начальник артиллерии герцог Мекленбург-Шверинский, командиры корпусов великий князь Павел Александрович и генерал Раух были храбрыми воинами, но никудышными военачальниками. Артиллерия била по площадям, даже не до конца разрушая проволочные заграждения. Саперные работы велись плохо. А пехоту бросали в лобовые штурмы.

Сказывалось и то, что в сражениях 1915 г. гвардия понесла большие потери, части пополнили новобранцами — как положено, самыми отборными, крепкими, рослыми. Боевой дух у них был очень высоким, но умения никакого. Старый унтер-офицер лейб-гвардии Финляндского полка жаловался: «Я опытный вояка, проделал Японскую кампанию, не выходил из строя за все время этой войны — эта молодежь просто сумасшедшая, они без разбору лезут в самый огонь без надобности, при малейшем приказе идти в атаку идут на неприятельские проволочные заграждения без оглядки и без разума и гибнут совершенно напрасно». Командующий 8-й армией Каледин хватался за голову: «Нельзя же так безумно жертвовать людьми, и какими людьми!»

Гвардейцы потеряли 33 тыс. человек, но прорвать следующую линию германских позиций и форсировать Стоход не смогли. Сигналы о пагубном командовании с разных сторон сыпались в Ставку, Безобразов и ряд других начальников были отстранены от должностей, Особую армию возглавил Гурко (на Северный фронт вернулся из отпуска Рузский). Подвели артиллерию, 8 августа после шквала снарядов Особая и 3-я армии повторили штурм. Но немцы укрепились капитально, на атаки отвечали бешеными контратаками. За двое суток урон наших армий составил 20 тыс. человек, а продвинуться не удалось. Гурко предложил врагу перемирие, вынести с поля боя убитых. Германцев там лежало не меньше, чем русских, но их командование отказалось. Сочло, что смрад от трупов будет дополнительным препятствием для атакующих.

Становилось ясно, что без новой масштабной подготовки прорвать здесь фронт не получится. Наступление на Ковель было отложено. Зато на других участках Юго-Западного фронта оно ознаменовалось новыми победами. Все внимание противника было приковано к Ковелю, туда отправлялись все резервы. А 11-я армия Сахарова развивала успех, взяла крупный город и железнодорожный узел Броды. 9-я армия, достигнув Карпат, повернула на север, очищала от австрийцев долину Днестра. Неприятель собрал было группировку, пытался ударить ей во фланг с карпатских перевалов. Но Лечицкий обнаружил угрозу, контратакующих австрийцев разгромили и прогнали.

Между 9-й и 11-й армиями в линии фронта образовался глубокий провал, 7-я армия Щербачева так и не смогла одолеть понастроенные перед ней укрепления. Но Брусилов приказал ее соседям подрезать неприятеля с двух сторон. Войска Лечицкого перебросили артиллерию к с. Тысменица, бомбардировали, устроили химическую атаку и проломили австро-германскую оборону с юга. С севера, навстречу им, устремились войска Сахарова, взяли г. Зборов. Немцы поспешно оставили неприступные фортификации на участке 7-й армии, кинулись выбираться из мешка, который вот-вот мог захлопнуться. Бросили часть тяжелой артиллерии, огромные запасы снарядов и имущества. Армия Щербачева тоже двинулась вперед.

Силясь сдержать русских, вражеское командование перебрасывало в Галицию уже все, что могло наскрести. Здесь обнаружились даже 2 турецких дивизии. Но по ним так крепко врезали, что они потеряли 35 тыс. аскеров, то бишь прекратили существование. 11 августа наши воины вступили в г. Станислав (Ивано-Франковск), 15 августа овладели Яблоницким перевалом через Карпаты. За 2 месяца летнего наступления армии Юго-Западного фронта отбили территорию в 25 тыс. кв. км, захватили 581 орудие, 1795 пулеметов, 448 минометов и бомбометов. Противник потерял 1,5 млн. человек (из них 460 тыс. пленными).

Западные союзники и их прихлебатели в России пытались хоть как-нибудь опорочить грандиозную победу. Запустили версию, будто безжалостный Брусилов гнал солдат на убой, и у него погибло полмиллиона. Показалось недостаточным, позже стали писать, что победа обошлась в «миллион убитыми». Что ж, гадать нет необходимости. Цифры потерь Юго-Западного фронта известны. С начала Брусиловского прорыва до конца августа они составили 497 967 солдат и офицеров. Из них — 62 155 убитыми и умершими от ран. Ранеными и больными — 376 910, без вести пропавшими — 38 902. Но сражение уже выдыхалось. Воинам требовался отдых, пополнение. Тылы отстали, боевые порядки растянулись. Войска начали закрепляться на достигнутых рубежах. Последнее масштабное наступление царской армии завершилось. Хотя в ее рядах были и те, кому все-таки довелось дойти гораздо дальше. Брать Будапешт, Вену, Берлин…

3-й кавалерийский корпус, расположившись в Кимполунге, запросил поддержку пехоты. Ему прислали батальон 409-го Новохоперского полка. Старших офицеров выбило, и батальоном командовал мальчишка-подпоручик. Начальник штаба корпуса с удивлением узнал, что ему всего 21 год, доложил генералу Келлеру. Легендарный военачальник, «первая шашка России», вышел, посмотрел с доброй улыбкой на молодого офицера, взял его голову своими огромными ручищами и сказал: «Вот из таких и вырастают настоящие генералы…» Чуть-чуть ошибся. Он вырос в маршалы, этим «мальчишкой» был А. М. Василевский.

А рядом, в той же 9-й армии, воевал унтер-офицер 10-го Новгородского драгунского полка, будущий маршал, Г. К. Жуков. Дрался отважно, за 2 месяца заслужил 2 Георгиевских креста. Будущий маршал Ф. И. Толбухин был ранен, но вернулся в строй, дослужился до штабс-капитана и командовал батальоном. В наступлении получил тяжелое ранение и контузию будущий маршал бронетанковых войск рядовой П. С. Рыбалко. Будущий генерал армии ефрейтор П. И. Батов стал умелым разведчиком, таскал «языков», удостоился Георгиевской медали. В одном из поисков его тяжело ранило, товарищи сочли погибшим. Но солдат Савков не захотел оставить немцам тело друга, на плечах вынес к своим, и только здесь выяснилось, что Батов еще дышит.

На Северном фронте приохотились совершать дерзкие вылазки в немецкие траншеи будущие командующие фронтами унтер-офицеры К. К. Рокоссовский и И. В. Тюленев. Грудь Рокоссовского украшали 2 Георгиевских креста и 2 медали, Тюленев его обошел — стал полным Георгиевским кавалером. На Балтфлоте водил в атаки эсминец капитан II ранга Л. М. Галлер, будущий адмирал. На Западном фронте командовал Мингрельским полком будущий маршал полковник Б. М. Шапошников. Все так же метко работал пулемет будущего маршала унтер-офицера С. К. Тимошенко. На аэродроме командовал отделением радиотелеграфистов будущий маршал авиации ефрейтор С. А. Красовский. В Иране, в корпусе Баратова, заслужил Георгиевский крест I степени будущий маршал С. М. Буденный. Его с 4 драгунами послали взять «языка», а он пробрался на турецкие позиции и притащил семерых. Во Францию, в бригаду Лохвицкого, попал будущий маршал Р. Я. Малиновский.

В составе тяжелой мортирной бригады готовился к отправке на фронт будущий маршал унтер-офицер И. С. Конев. Заканчивал кавалерийскую школу будущий маршал И. Х. Баграмян, а морское училище — будущий адмирал И. С. Исаков. Гусар Черниговского полка, будущий командарм П. А. Белов только еще поступил в кавалерийскую школу, а будущий маршал Л. А. Говоров в Константиновское артиллерийское училище. Храбро и умело сражались на различных участках будущий маршал бронетанковых войск С. И. Богданов, будущие командармы прапорщики Г. П. Сафонов, Ф. И. Кузнецов, И. В. Болдин и многие другие. А в конце 1916 г. был призван в 15-й Сибирский запасной полк рядовой И. В. Джугашвили…

На фронтах Первой мировой проявили себя и деятели других стран, которым предстояло прославиться в грядущей войне. В составе Чехословацкой бригады участвовал в Брусиловском прорыве и заслужил 2 солдатских Георгия командир взвода Л. Свобода, будущий командир Чехословацкого корпуса и президент страны. В российском Польском легионе воевал М. Жимерский, будущий главнокомандующий Войска Польского. У. Черчилль, ушедший с поста первого лорда адмиралтейства, неплохо командовал солдатами во Франции. Там выдвинулся и молодой офицер Монтгомери. Под Верденом попал в плен де Голль, несколько раз пытался бежать, был брошен в тюрьму.

В штабе 2-й румынской армии служил энергичный капитан Йон Антонеску. На Итальянском фронте редактор левой газеты Бенито Муссолини дослужился до капрала и был ранен. Ничем не смог отличиться капитан I ранга Хорти — флот Австро-Венгрии так и торчал без дела. Русской 12-й кавалерийской дивизией отлично командовал будущий финский диктатор Маннергейм. А в Германии школу Первой мировой прошли почти все нацистские военачальники: Браухич, Рунштедт, Манштейн, Клейст, Лееб, Клюге, Кюхлер, Гальдер, Паулюс, Редер, Рихтгофен, Геринг, Шперле, Шернер, Вейхс, Бок, Кейтель, Фалькенхорст, Томас, Гудериан, Рейхенау, Рейнхардт, Лист, Вицлебен, Мильх, Кессельринг, Хубе, Штеммерман и т. д. Адольф Гитлер в октябре 1916 г. был ранен. После госпиталя получил отпуск, побывал в Берлине и Мюнхене. На него произвели ужасное впечатление тыловые дельцы, интриги, пораженческие настроения. Он надумал, что после войны надо бы заняться политикой. Очевидцы вспоминали, что на фронт Гитлер вернулся с удовольствием, «как в родную семью».

62. Румынская каша

Румыния была весьма своеобразной «державой». Она освободилась от турок благодаря победам России, но из всех балканских стран русское влияние тут было минимальным. Румыния ориентировалась только на Запад, гордо называла себя «латинской сестрой» Франции, а Бухарест — «маленьким Парижем». В результате получилась карикатура на Европу. Крестьянство оставалось темным и забитым. Зато те, кто получил образование, пыжились выглядеть «почти европейцами» и собственных крестьян чурались. Чтобы жить «по-европейски», все должностные лица воровали и продавались, причем дешево. Блудили напропалую, это понималось признаком «культуры». Для оценки политической ситуации в Бухаресте иностранным дипломатам приходилось отслеживать не партийные хитросплетения, а постельные. Вчерашняя жена одного государственного деятеля могла сегодня быть женой другого, а завтра третьего. А одновременно жены могли жить с чужими мужьями, с чужими женами, а мужья с мужьями, и такие связи определяли политические альянсы и ссоры.

Но был и другой признак «Европы». Румыния была единственным государством, где масонские ложи действовали официально, открыто, и считалось само собой разумеющимся, что на высших постах находятся только масоны. Немудрено, что ее так любили во Франции и Англии, всячески втягивали в союз — рассчитывали, что после войны усилившаяся и выросшая Румыния станет антироссийским оплотом на Балканах. Армию она имела большую, 630 тыс. штыков и сабель. Правда, и армия была своеобразной. Командиры в казармах не появлялись и своих солдат не знали — зачем им общаться с грубыми мужиками? Современники со смехом описывали, что румынские офицеры щеголяли в корсетах, напудренные, с подкрашенными губами, подведенными глазами, и все как один играли на скрипках. Об управлении войсками, правилах стратегии и тактики, тыловом обеспечении они даже понятия не имели. Допотопную артиллерию возили на волах. На позициях ставили батареи в затылок друг другу, и они не могли стрелять. На всю армию было 800 пулеметов, пользоваться ими не умели, возили в обозах.

Стрельбы почти не проводились, берегли снаряды и патроны. Они на складах приходили в негодность. А деньги на новые боеприпасы расхищали и списывали на проведенные стрельбы. Не хватало ружей, обмундирования, обуви. Их тоже разворовывали и сбывали налево. О шанцевом инструменте и речи не было. О полевой связи командиры не знали. А к армейским линиям подключалось много частных лиц. Захотелось помещику иметь телефон, а в соседний гарнизон тянут кабель — заплати, и пожалуйста. Железнодорожники за взятки отцепляли от эшелонов вагоны с военным имуществом, подцепляли грузы коммерсантов. В русском генштабе говорили: «Если Румыния выступит против нас, России потребуется 30 дивизий, чтобы ее разгромить. Если же Румыния выступит против Германии, нам также понадобится 30 дивизий, чтобы спасать ее от разгрома. Из чего же тут выбирать?»

В июне, когда армии Брусилова прорвали фронт, Алексеев обратился к союзникам: «Сейчас наступил момент, наиболее подходящий для вступления Румынии, и это единственный момент, когда вмешательство Румынии может быть интересно для России». Указывал, что противник в замешательстве, снимает отовсюду войска и перебрасывает против русских. В том числе, ослабил группировку на Балканах, вот тут бы и нажать: если Салоникский фронт перейдет в наступление с одной стороны, а румыны с другой, Австро-Венгрия рухнет.

Но Румыния глупо и нудно торговалась. Условия согласовывались и пересогласовывались. Вроде бы договорились. Русские пришлют в Добруджу экспедиционный корпус, не 200 тыс. штыков, но 50 тыс. Алексеев соглашался выделить. Вместе с румынами ударят с севера, Салоникский фронт с юга и выведут Болгарию из войны. И вдруг выяснилось, что Румыния вообще не собирается воевать с Болгарией! Ее король Фердинанд втихаря подписал с болгарским царем Фердинандом договор о нейтралитете, а всю армию хотел бросить на захват Трансильвании. Французы и англичане опешили — они будут жертвовать солдатами лишь для того, чтобы румыны удовлетворяли собственные аппетиты? Алексеев тоже разводил руками — зачем же посылать корпус в Добруджу? Впрочем, он был убежден, из наивных игр Бухареста ничего не выйдет. Болгария не забыла, что Румыния урвала ее земли в 1913 г. и не будет считаться ни с какими договорами. Да и вообще в августе вступление в войну румын потеряло для России всякий смысл. Наше наступление исчерпало свои возможности, совместные удары уже исключались. Новые союзники способны были принести лишь массу проблем. Пусть уж лучше остаются нейтральными.

Не тут-то было. Вопреки мнениям русской Ставки, Франция всячески обхаживала «латинскую сестру». А стратеги Бухареста руководствовались самой примитивной логикой. Ждали, пока русские посильнее измочалят Австро-Венгрию, чтобы прийти на готовенькое и хапнуть побольше. Соглашения достигли 18 августа. Западные союзники гарантировали румынам финансовую поддержку, боеприпасы, снаряжение, оружие — куда щедрее, чем нашей стране. После победы наобещали Трансильванию, Банат и даже Буковину (отвоеванную русскими). Ну а румынское правительство напоследок мелочно жульничало. Уже решившись воевать, подсуетилось быстренько продать австрийцам огромное количество продовольствия, сырья, военного имущества. А самим союзники дадут даром.

27 августа, завершив эти сделки, король Фердинанд объявил Австро-Венгрии войну (но не Германии и не Болгарии). Обратился к войскам с трескучим приказом: «Румынские солдаты! Я призвал вас, чтобы вы пронесли ваши знамена за пределы наших границ… Через века веков нация будет вас прославлять!» Для России это был самый неподходящий момент. После летних сражений войска были не готовы возобновлять бои. Тем не менее, договоренность выполнили. В Добруджу (полоса между Дунаем и Черным морем) был отправлен отдельный корпус Зайончковского. Точнее, его силы насчитывали почти 2 корпуса — ему придали еще 2 дивизии, кавалерийскую и Сербскую, сформированную из пленных славян. Но каково же было удивление нашего командования, когда обнаружилось, что сами румыны оставили в Добрудже всего… 1 дивизию. Упрямо действовали именно так, как задумали. Понадеялись на свой договор с Болгарией и на русских. А все войска двинули на перевалы Трансильванских Альп (Южных Карпат), занимать австрийские территории. Армиям Юго-Западного фронта Брусилова пришлось возобновлять атаки — в поддержку румын.

В Берлине эти события вызвали панику, Вильгельм сокрушенно заявил: «Война проиграна!» На Западе колоссальные потери, на Востоке жмут русские, и возник еще один фронт, чем его прикрыть? Окружение кое-как подбадривало кайзера. Надо было подбодрить и армию, и народ, срочно требовались «спасители отечества». Фалькенгайн, перемоловший под Верденом куда больше своих солдат, чем французских, был снят. Начальником генштаба назначили Гинденбурга. Разумеется он занял пост в неразлучной паре с Людендорфом, ему придумали новую должность первого генерал-квартирмейстера. Войскам объявили, что отныне все переменится, боевыми действиями будет руководить лично кайзер. Им наврали. Дело обстояло с точностью до наоборот.

Вильгельм совсем приуныл, и политические «серые кардиналы», тузы промышленности, банкиры, добились от него, чтобы он дал Гинденбургу и Людендорфу диктаторские полномочия. Страна окончательно милитаризовывалась, диктаторам подчинялись все органы управления и гражданские структуры. Кайзеру в утешение навесили титул «главнокомандующего всеми силами союзных держав», а Гинденбург и Людендорф принялись распоряжаться от его имени. Первое, что они сделали — прекратили самоубийственные атаки под Верденом. Высвобождались контингенты, еще уцелевшие в этой месиловке. Чтобы поднять дух немцев и их союзников, позарез была нужна крупная победа. Было необходимо продовольствие, сырье. Но все это имелось в Румынии! Парижские и бухарестские политики, втянувшие ее в войну, подарили Германии возможность поправить дела. Гинденбург издал приказ — удерживать позиции на Западе, Востоке, в Италии, а все наличные силы собирать против Румынии.

У нее и без того война пошла не блестяще. Ясное дело, Болгария не стала соблюдать сепаратный договор. 4 сентября с ее территории самолеты начали бомбить Бухарест. Поднялся переполох среди столичных жителей, в правительстве. О такой угрозе никто даже не подумал. А 5 сентября Макензен предпринял атаку на Туртукай (Тутракан). Войск у него было еще мало, 1 германская и 2 болгарских дивизии, но румынские части побежали, бросили артиллерию. Было захвачено 200 орудий и 12 тыс. пленных.

Неприятель пытался наступать и в Добрудже — единственном участке, где граница Болгарии и Румынии проходила не по Дунаю, а посуху. Тут врага остановил корпус Зайончковского. Да и Макензен не напирал. Он хотел всего лишь отвлечь румын от продвижения в Австро-Венгрию. Куда там! Румынское командование не сняло ни одной дивизии для защиты своих южных границ. Оно лишь засыпало требованиями русских, пусть пришлют еще войска, и обратилось к французам, пусть надавят на русских. А само старалось захватить побольше земель. Но и это получалось туго. Румынская армия долго осаждала Германштадт — его обороняла лишь городская полиция. В других местах тоже останавливались при самом ничтожном сопротивлении. Тем временем австрийцы сумели перебросить и развернуть перед румынами хоть какие-то регулярные части, и наступление совсем заглохло.

Армии Брусилова продолжали атаки почти месяц. Они были ослаблены, в дивизиях насчитывалась половина штатного состава. Брусилов это понимал и не требовал от подчиненных невозможного. Предпринимались просто демонстрации, но они на месяц удержали австро-германские части, стоявшие против Юго-Западного фронта. Румынам обеспечили месячный «тайм-аут». Успехов добилась лишь 9-я армия Лечицкого. Перед ней австрийский фронт был совсем развален, и она углубилась в ущелья Восточных Карпат навстречу румынам. Преодолела хребты Обжна-Маре и Обжна-Фередэу, форсировала реки Сучаву, Молдову, Бистрицу. Но австрийцы укрепились на перевалах хребта Родна. Захватить их и спуститься в Трансильванию не удалось. Части 9-й армии остановились у Кирлибабы и Дорна-Ватры.

Поддержать Румынию пробовали и итальянцы, предприняли седьмое наступление на Изонцо. Солдат положили, как обычно, много. И результаты, как обычно, были нулевые. На Салоникском фронте у генерала Саррайля было 18 дивизий, а болгары, немцы, австрийцы оставили 10, остальные сняли против румын. Тут уж просто некрасиво было стоять на месте, тоже двинулись в наступление. Но оно было вялым, нерешительным. Впрочем, союзники преднамеренно удерживались от активных действий на Балканах. Войска им требовались совсем для другой операции. Правительство Греции и ее король Константин упорно старались проводить независимую политику, воздерживались от участия в войне. Кроме того, Константин был другом русского царя. Ну а коли так, Грецию решили подмять.

Западная пропаганда обрушила на Константина лавину клеветы, представляла его сторонником Германии. Британская агентура сеяла в стране недовольство. Хорошим поводом стало вторжение болгар на греческую территорию — враг топчет нашу землю, а правительство не реагирует! (Хотя эту землю топтало и 300 тыс. солдат Антанты) На Крите организовали восстание. В Афинах спровоцировали манифестации, бунт в греческих полках, требовавших отправить их воевать с болгарами. А Лондон и Париж предъявили Греции ультиматум: дескать, начавшиеся волнения угрожают тылам союзного фронта. Потребовали разрешения ввести войска не только в Салоники, а в другие районы. Правительству пришлось подчиниться. Десанты Антанты высадились в Пирее, вошли в Афины. Захватили греческий флот, разоружили армию. А дальше, уже не опасаясь противодействия, начали готовить революцию.

Кипели страсти политические, дипломатические, а неприятель собирал на румын две группировки. Северную, в Трансильвании, возглавил Фалькенгайн. Она состояла из 9-й германской и 1-й австрийской армий (20 дивизий). Южной, в Болгарии, командовал Макензен (1 немецкая, 8,5 болгарских и 1 турецкая дивизии). Фалькенгайн должен был сокрушить румынскую армию и через Трансильванские Альпы вторгнуться в Румынию с северо-запада. От Макензена требовалось наступать в Добрудже вдоль Черного моря, а потом повернуть и ударить через Дунай с востока. Вся Румыния превращалась в гигантский мешок, ей готовили «супер-Канны». Она еще могла избежать катастрофы. Но для этого нужно было вывести армию из Трансильвании. Расположить ее по берегу Дуная и на перевалах Трансильванских Альп, горы это не шуточные, до 2,5 км. Уж на таких позициях даже плохие войска смогли бы обороняться. Однако румыны вцепилось в захваченные районы. Неужто бросить за здорово живешь?

26 сентября неприятель обрушил на них удар. Как только в Трансильвании началась артподготовка, многие румынские полки сразу побежали. В других приказали отступать перепугавшиеся командиры. Покатились в полном хаосе. Бросали пушки, поджигали зарядные ящики и обозы с патронами. Боеприпасы рвались в огне, убивали и ранили солдат, идущих следом, это еще больше нагнетало панику. Австрийцы и немцы в считанные дни отбили Германштадт, Петрошаны и прочие здешние города, двинулись за бегущими румынами на перевалы Трансильванских Альп.

В Добрудже дивизии Зайончковского заняли оборону на древних римских валах, протянувшихся от Дуная до моря. Силы Макензена превосходили в 2,5 раза, но нашей пехоте и коннице помогали моряки. Левый фланг прикрыли корабли Черноморского флота. Врага угощали снарядами дредноутов и эсминцев. Приходили гидрокрейсера с самолетами, они вели разведку, бомбили и били из пулеметов атакующих неприятелей. А на правом фланге поддерживали канонерки Дунайской флотилии, вели огонь, отогнали австрийские мониторы, пытавшиеся прорваться в наши тылы. С дорогами в Румынии было совсем худо, и снабжение обороняющихся войск тоже ложилось на флот. Морем, через Констанцу, везли боеприпасы, пополнения, продовольствие. На минах погибли миноносец «Беспокойный», 2 тральщика, несколько транспортных судов. Но все атаки были отбиты.

Хотя этого уже оказывалось мало. Франция и Румыния разразились требованиями к России, спасать новых союзников. Летели телеграммы обоих правительств, румынский посол Диаманди обивал пороги царя и Алексеева. Разразилась истерика «гениальных» планов румынского генштаба, французы и Диаманди настаивали, чтобы русские обязательно исполнили их. Пусть пришлют еще 3–4 корпуса в Добруджу. А еще 3–4 корпуса пусть наступают через Карпаты во фланг группировке Фалькенгайна. А еще 3–4 корпуса надо направить к Бухаресту, защитили перевалы в Трансильванских Альпах. А еще 3–4 корпуса должны форсировала Дунай и вторгнуться в Болгарию…

Николай II и Алексеев объясняли, что выделить такое количество войск попросту невозможно. Что русские армии понесли потери, нуждаются в пополнении, на всех фронтах оставалось 1,2 млн. активных штыков. А если даже сорвать с места крупные силы, то для их перевозки в Румынию понадобится не менее 1,5 месяцев. Оголив собственный фронт, они не успеют на другой. Доказывали, что гораздо эффективнее был бы удар Салоникского фронта. Русская Ставка не отказывалась помочь. Она изыскала возможность снять 2 корпуса с Северного фронта. Но их сочли более целесообразным послать не к Бухаресту, а в армию Лечицкого. Ей до Румынии было ближе всего, она могла прикрыть северные районы страны, и даже на это требовалось 2–3 недели.

Нет, на союзников не действовали никакие доводы. Диаманди бегал жаловаться к французскому послу Палеологу, что Алексеев, «кажется, не понимает страшной серьезности положения или, может быть, руководствуется эгоистическими задними мыслями, исключительной заботой о своих собственных операциях». А Палеолог озлобленно писал в дневнике: «Отдает ли себе генерал Алексеев точный отчет в высоком преимущественном интересе, какой представляет для нашего общего дела спасение Румынии?» Почему Румыния представляла «высокий преимущественный интерес» в ущерб России — это была уже особая, западная логика.

63. Констанца и Бухарест

В конце сентября — октябре на всех фронтах закипели беспорядочные жаркие бои. На одних участках демонстрации предпринимали русские, старались оттянуть врага от Румынии, на других наседал противник, пытался помешать русским переброскам в Румынию. Немцы узнали, что Алексеев снимает соединения с Северного фронта, развернули атаки на Ригу. С моря их поддерживала германская эскадра. На Балтфлоте в это время сменился командующий, вместо нерешительного Канина был назначен контр-адмирал Непенин. Вместе с командующим 12-й армии Радко-Дмитриевым он организовал отпор неприятелю. В Рижском заливе подорвался на минах и затонул немецкий броненосец. 40 самолетов Балтфлота вылетали на бомбежки, сбили 6 германских аэропланов. Враг задумал прорваться и в Финский залив, нанести внезапный удар по базам Балтфлота. В глубокой тайне вел разведку проходов в минных заграждениях у устья залива, тралил их. Под покровом ночи по ним двинулась миноносная флотилия. Но ведь наши моряки читали немецкие радиограммы… Едва отряд углубился в зону минных полей, корабли начали подрываться. Повернули обратно, и опять гремели взрывы. За одну ночь погибли 7 германских эсминцев.

В Белоруссии немцы стянули огромное количество артиллерии у с. Скроботово под Барановичами. Засыпали позиции и обычными, и химическими снарядами. Наши солдаты за день отбили 7 жестоких атак, враг захватил только первую траншею. Ночью подошла свежая русская дивизия, в рукопашной выбила немцев и ворвалась в их окопы. Они ответили новыми атаками. В одном месте передовые германские окопы остались в наших руках, рядом — русские окопы у неприятеля. А неподалеку, тоже на Барановичском направлении, Гренадерский корпус узнал, что немцы отводят части в Румынию. Гренадеры смели артогнем проволочные заграждения, захватили первую линию вражеских укреплений, но удержать не смогли, под огнем отошли обратно.

Особая армия Гурко нанесла удар на р. Стоход. Артподготовка длилась 9 дней, и на плацдарме у деревни Свинюхи атаковали Гвардейский и 1-й Туркестанский корпуса, взяли 2 линии траншей. Но немцы удержались на третьей, отбрасывали их жестоким огнем. Гурко прекратил атаки, направил на плацдарм еще 30-й корпус. Противник обнаружил, что подходят новые части, и опередил. Пустил газы и бросил все резервы в контрнаступление. Во встречных боях обе стороны повыбили друг друга и остановились почти на прежнем месте.

11-я и 7-я армии Юго-Западного фронта снова добились успеха, сумели прорвать всю первую полосу вражеской обороны. Но силы войск были уже не те, на следующих позициях их остановили. Австрийцы ответили сильными контратаками у Станислава, хотя их удалось отбить. А левофланговая 9-я армия начала сдвигаться на юг, в Румынию. Перемещалась вдоль хребта Восточных Карпат, а за хребтом, в том же направлении, двигались войска противника. Происходили стычки между кавалерией. В горах великолепно действовали Терская и Дикая дивизии, клевали врага. В свою очередь, неприятель устраивал засады, ставил на дорогах мины. На одну из них напоролся в разведке будущий маршал Жуков, был контужен.

В отрыве от своих фронтов, в Добрудже, продолжала сражаться группа Зайончковского. Из России прибыли подкрепления, она насчитывала уже 5 дивизий и продержалась на древних валах больше месяца. Но ей приходилось оборонять участок в 100 км, а румыны сюда войск так и не прислали. Макензен назначил на 16 октября новое наступление. Уже знали, начнется сражение — появится Черноморский флот. Однако немцы теперь нацелились именно на приморский фланг. За него русские были спокойны, держали тут меньше войск, артиллерии. Но… накануне удара германский шпион Верман организовал диверсию в Севастополе.

Иудами и убийцами своих соотечественников стал кто-то из российских рабочих. На флагмане Черноморского флота дредноуте «Императрица Мария» шла погрузка угля, мелкий ремонт, а рано утром вспыхнул пожар под носовой башней, столб пламени достигал 300 м, стал рваться боезапас. Адмирал Колчак сам примчался на корабль, руководил тушением пожара, приказал затопить артиллерийские погреба других башен. Казалось, что дредноут удалось спасти, но внутри последовал новый взрыв, он лег на бок и начал тонуть. Погибло и умерло от травм и ожогов около 300 человек. В критический момент флот был парализован.

Тут-то противник и навалился на войска Зайончковского. Дрались три дня, но силы Макензена превосходили вдвое. Они проломили оборону. Русским соединениям пришлось отступать. 22 октября враг взял Констанцу. Наша группировка лишилась единственной тыловой базы, других портов в Румынии не было. Когда согнали с валов, в ровной, как стол, Добрудже, не за что стало зацепиться. Отбивались арьергардными боями, контратаками, и отходили на север, к устью Дуная. Но здесь тыловики уже успели оборудовать пристани, подвозили боеприпасы. Навстречу отступающим из Одесского округа прибыли 3 полнокровные дивизии.

Количество войск в Добрудже увеличивалось, Зайончковского перевели на должность, более соответствующую его уровню, командовать корпусом. А руководить группировкой был назначен Сахаров. Он зарекомендовал себя одним из лучших командармов, и кроме того, считался самым деликатным и вежливым генералом (например, обращался к Брусилову в таких выражениях: «Не признаете ли Вы, ваше высокопревосходительство, возможным приказать почтить меня уведомлением о решении вашем по вышеизложенному»). В Ставке рассудили, что его качества могут быть полезными для дипломатических отношений с румынами. Несмотря на деликатность, Сахаров свое дело знал, в боях у Браилы его дивизии остановили Макензена.

Но теперь возникла реальная угроза вторжения противника в пределы России — в Молдавию и на Одессу. Верховному Главнокомандованию приходилось идти на риск, принимать кардинальные меры, чтобы прочно защитить румынское направление. Группировка Сахарова преобразовывалась в 6-ю армию, сюда же перебрасывалось управление 4-й армии генерала Рагозы, направлялись дополнительные формирования. А Юго-Западному фронту предписали дальнейшую передвижку на юг. Дело было очень не простое, громоздкое. 8-ю армию выводили из боевых порядков. На ее участок с двух сторон растягивались 11-я и Особая. 8-я должна была совершить марш «за спиной» фронта и встать на место 9-й, а она перемещалась еще южнее.

Западные союзники тоже пробовали выручить румын (или воспользоваться тем, что немцы и австрийцы сняли войска с их фронтов). Италия в октябре предприняла восьмое наступление на Изонцо, в ноябре девятое. То и другое с незначительными продвижениями и значительными жертвами. Салоникский фронт наконец-то добился успеха, сюда прибыла 2-я русская бригада Дитерихса, вместе с сербами разбила болгар и взяла г. Монастир (Битола) в Македонии. Но союзникам все еще требовалось, чтобы фронт оставался поближе от Греции. Генерал Саррайль остановил наступление, приказал строить на новых рубежах позиционную оборону.

Во Франции немцы забрали часть сил из-под Вердена, прекратили атаки. Но за 6,5 месяца бойни они здесь продвинулись на 7–10 км. Союзное командование не придумало ничего лучшего как вернуть эти несчастные километры. В октябре верденская мясорубка возобновила работу, но в обратную сторону. В атаки лезли французы, а немцы, засевшие в развалинах, били их. Вторая мясорубка, на Сомме, вообще не замирала. Все так же грохотали тысячи орудий, скрежетали и ломались танки, англичане и французы пытались наступать. Тоже за 4,5 месяца продвинулись на 10 км. Смилостивилось не командование, а погода. Залили осенние дожди. Равнины на Сомме, перерытые миллионами воронок и траншей, превратились в непроходимое месиво. 18 ноября операцию пришлось прекратить.

А перемалывание под Верденом еще продолжалось. Отбить утраченные клочки земли французы так и не смогли. После двух месяцев атак удалось лишь захватить руины фортов Во и Дуомон. Однако это уже можно было объявить победой, и 18 декабря командование прекратило побоище, а генерала Нивеля, вернувшего развалины, провозгласили национальным героем. В общей сложности немцы потеряли под Верденом около 600 тыс. человек, французы — 380 тыс. На Сомме германские потери составили около 500 тыс., у союзников — 800 тыс. (600 тыс. англичан и 200 тыс. французов).

Ну а тем временем германская и австрийская армии Фалькенгайна за неделю вышибли румын из Трансильвании, ворвались через границу и… завязли в бездорожье, в жуткой грязи. Румыны все же сорганизовались, устраивали позиции по многочисленным речкам, стекающим со склонов Трансильванских Альп. Малейшего натиска они не выдерживали, сразу отступали на следующий рубеж. Но на этот рубеж приходилось перетаскивать через моря грязи орудия, боеприпасы, обозы. Немцы и австрийцы ползли рывками, полки редели не от пуль и снарядов, а от болезней — повоюй-ка в слякоти, под дождями.

У румын было вполне достаточно времени, чтобы создать прочную оборону. Были и специалисты. Из России прислали начальника генштаба Беляева. Но бухарестские генералы его не слушали. Только висели на нем, выклянчивая «еще 3–4 корпуса». А Франция назначила командовать румынскими армиями генерала Бертелло. Он раньше был начальником штаба у Жоффра и обещал устроить немцам «вторую Марну». Но у Жоффра-то баловаться не приходилось, а в роли командующего он оказался балаболкой и авантюристом. Генералу вскружила голову очаровательная королева Мария. Она слыла «легкомысленной», а в Бухаресте нужно было очень и очень постараться, чтобы заслужить такую репутацию. Бертелло самозабвенно разыгрывал «марны» на цветущих холмах и долинах королевского тела, а стратегические идеи повторял те же, которые нашептывали ему королевские губки — то бишь требовал у русских «еще 3–4 корпуса».

В Румынии находились уже 9 русских корпусов — 9-я, 6-я армии и 4-я формировалась. Они очутились в крайне тяжелом положении. В России всегда было принято критиковать «непорядки», плохие дороги, грязь. Но офицеры, попавшие в Румынию, в один голос вспоминали — только здесь они поняли, что такое настоящие непорядки, плохие дороги и грязь. Пропускная способность железных дорог была ничтожной. Войска грузили в дачные вагоны, других не имелось. По несколько суток простаивали на каждом полустанке. Железнодорожники за взятки пропускали частные грузы, а перевозки оказывались слишком напряженными для румынских путей, то и дело случались крушения. Топали пешком километров по 5 в сутки, вытаскивая из грязи пушки, телеги, сапоги. Снабжения не было никакого, румыны русских игнорировали. Солдаты голодали, лошади тощали, а подножного корма не было — осень.

Все, от патронов до фуража, нужно было везти из России. Но везти по этим же дорогам, грузы скапливались на пограничных станциях, а как дальше? Пытались подвозить на телегах хотя бы сено — обозные лошади съедали его еще в пути. Население относилось недружелюбно. Крестьяне о политике их правительства понятия не имели, видели в русских тех, кто принес ненужную им войну. А знать и интеллигенция уже жалели, что выбрали сторону Антанты. Ни о каком взаимодействии даже речи не было. Русские действовали отдельно от румын, и их командование уклонялось от любого сотрудничества. Не сообщало о своих планах, даже об обстановке (или само не знало ее). От Беляева в Бухаресте «секретили» любые военные сведения. Наши армии в Румынии оставались в составе Юго-Западного фронта, Брусилов обращался в Ставку, просил или подчинить ему румынские армии или выделить все крыло в отдельный фронт. Куда там, румынские фанфароны и слышать не желали об объединении сил.

В общем, происходило именно то, что предвидел Алексеев, не желавший посылать туда наши войска. Но расхлебывать довелось уже не ему. Он по-прежнему вез всю работу сам, наложились нервные перегрузки, и здоровье не выдержало. В ноябре обострилась болезнь почек, состояние быстро ухудшалось. Михаил Васильевич стал готовиться помирать. Готовился спокойно, обстоятельно, по-православному. Распрощался с близкими и друзьями, отдал последние распоряжения, личные и оперативные, исповедовался, причастился Св. Таин. Но после причастия вдруг наступили облегчение, начал оживать. Царь настоял, что ему нужен отдых, отправил в Крым. Успокоил, что с текущими делами справятся без него, а до весны, до решающих сражений, он может подлечиться. Алексеева временно заместил Гурко.

План немцев был уже ясен, теперь они пытались завязать горловину образовавшегося мешка. Фалькенгайн направил группу генерала Герока прорваться через перевалы Восточных Карпат. 9-я армия растянулась на 200 км, но Лечицкий умело маневрировал своими соединениями, перебрасывал их с одного участка на другой. Упорные затяжные бои шли у Кирлибабы, Дорна-Ватры, Бакэу, Гимиша. Пробиться с запада на равнину неприятель так и не смог. А армия Сахарова с моряками Черноморского флота и Дунайской флотилии удержали восточное крыло фронта. Сахаров действовал грамотно и осторожно. Он как раз и старался помешать Макензену повернуть навстречу Фалькенгайну. И только после того, как положение на приморском фланге упрочилось, замкнуть клещи не дали, он послал в глубь Румынии 8-й корпус Деникина и ряд других частей. Хотя что там творится, как обстоят дела у румын, оставалось вообще непонятным. Деникин получил неопределенный приказ «двигаться по Бухарестскому направлению до встречи с противником и затем прикрывать это направление, привлекая к обороне отступающие румынские части».

Между тем, германское командование осознало, что «супер-Канны» провалились. Наши войска, собранные у устья Дуная, были уже Макензену не по зубам. А армии Фалькенгайна вышли на рубеж р. Олт в 100 км западнее Бухареста. Но они влезли в Румынию гораздо глубже, чем русские, и застряли в совершенно бедственном положении — без боеприпасов, без еды. В подобной ситуации от окружения отказались, решили захватывать Румынию просто так. Макензен отвел часть своей группировки на юг, где от Дуная до Бухареста было ближе всего. 23 ноября навел понтонный мост через Дунай у Зимнице. В принципе, это можно было сделать давным-давно, румыны почти не охраняли берег. Переправились беспрепятственно, быстренько бросили несколько дивизий на северо-запад и соединились с группировкой Фалькенгайна. Из Болгарии по пробитому коридору пошло снабжение его голодным солдатам.

Румынское правительство 25 ноября поспешило выехать в Яссы, к русской границе. Защищать Бухарест оно и не думало, разве можно подвергать опасности «маленький Париж»? Объявило его «открытым городом». Немцам и болгарам от Дуная было до Бухареста всего 30 км, но ползли 2 недели — мешала грязь, а дорогу забили обозы, брошенные румынскими войсками. Вступили в город 6 декабря. Только теперь румыны согласились объединиться с русскими. Снова брыкались, спорили, но удалось найти приемлемое решение. Был создан новый Румынский фронт. Номинальным главнокомандующим стал король Фердинанд, а его помощником Сахаров. Русские армии подчинялись Сахарову напрямую, а румынские через их главный штаб.

Корпус Деникина, направленный к Бухаресту, не успел к сдаче столицы. Попал в хаос общего отступления. Наши части двинулись с румынскими, вкрапленные между ними. Румыны оставляли противнику нетронутые склады, мосты, заводы. Русским они категорически запретили разрушать что бы то ни было. А то, дескать, знаем мы вас, устроите тактику выжженной земли, как в 1812 г., разорите всю страну. Опомнились англичане. Назначили офицеров, чтобы уничтожать запасы нефти, зерна, фуража, стратегические объекты. Британский представитель объезжал нефтяные вышки у Плоешти, и за ним «двигался шлейф огня и дыма». Англичанам румыны не мешали, зато копеечно высчитывали и записывали убытки. Наивно поясняли Деникину, что потом предъявят счет, и Британия им, конечно, за все заплатит.

Деникину в ходе отступления, кроме 8-го корпуса, подчинили 2 румынских. Он сдерживал противника арьергардными боями, организовывал оборону у Бузео, потом у Рымника. Но немцы и болгары, наткнувшись на сопротивление русских, искали по соседству участки, занятые румынами. Нажимали на них, и они бросали позиции. При этом даже не ставили в известность наших командиров. Враг обходил русские части, им приходилось кое-как выбираться и прорываться, они несли большие потери.

Все-таки Фалькенгайну и Макензену не позволили добить союзников. Румыны отходили на север, а навстречу им уже выдвигались наши соединения, готовили оборонительные рубежи. В конце декабря противника остановили. Фронт протянулся по линии Дорна — Ватра — Фокшаны — Браила — дельта Дуная. Правый фланг занимала 9-я русская армия, левый 4-я и 6-я, а в центре две румынских. Для России вступление в войну Румынии обернулось чрезвычайно дорогим «подарочком». Сухопутный фронт увеличился на 600 км, сюда пришлось направить 35 пехотных и 12 кавалерийских дивизий.

Треть румынских войск попала в плен. Многие высокопоставленные деятели и верхушка общества легко перекинулись на сторону врага. Германия и Австро-Венгрия надумали было сформировать марионеточное правительство и посадить в Бухаресте другого короля, который вступит с ними в союз. Но воспротивились Болгария и Турция, они нацеливались поделить Румынию. Берлин и Вена не хотели ссориться со столь полезными друзьями ради сомнительного альянса с румынами и отказались от проекта. Да и для самих немцев было предпочтительнее не заигрывать с побежденными, а просто пограбить. Они захватили огромные запасы продовольствия, нефти. Германия ликовала, очередной раз славила Гинденбурга и Людендорфа. Но более трезвые военные оценивали ситуацию иначе: «Так они напобеждаются до смерти». Ведь для немцев и австрийцев фронт растянулся на те же 600 км. Тут пришлось сосредоточить 20 германских, столько же австрийских, десяток болгарских дивизий. А сил у Центральных держав было поменьше, чем у Антанты.

64. Устои и проблемы

Для разжигания революции в Россию рекой лилось «германское золото». Стоп… Да откуда же у Германии могли взяться лишние деньги? Она вела тяжелую войну на нескольких фронтах, расходовала колоссальные средства на вооружение, закупала за рубежом сырье, продовольствие, помогала деньгами и снабжением союзникам. Сама же Германия в годы войны не продавала ничего. В 1915–1916 гг. государственная казна была уже пуста. А революции — дело дорогое. На это были затрачены сотни миллионов. Но в Германии было принято, что правительство давало поручения частным банкам (с обязательством потом расплатиться). Финансирование подрывной деятельности было возложено на компании «М. М. Варбург», «Райте-банк» и «Дисконт-Гезельшафт». Они приняли на себя поручение, а за счет чего его выполнят, кайзера и министров не интересовало. Впрочем, у банкиров лишних сотен миллионов не было. Те же Макс Варбург со товарищи вложили неимоверные суммы в военное производство, закупки, займы союзникам.

В 1916 г. избыточные средства имелись только в одной стране, в США. Америка сказочно разбогатела на войне, хлынули потоки денег в оплату военных заказов, промышленных и продовольственных товаров для воюющих стран. В 1914 г. внешний долг США достигал 3 млрд. долл., а теперь страны Антанты оказались должны США 2 млрд. долл. (тогдашних — для оценки по современному курсу надо умножить примерно на 20). Напомню, что вице-президентом Федеральной резервной системы США был Пол Варбург, брат Макса Варбурга. Там же, в США, ворочал делами их третий брат Феликс, зять финансового туза Якова Шиффа. А четвертый, Фриц Варбург, работал в Стокгольме при Олафе Ашберге.

Позже внук Якова Шиффа оценил вложения своего деда на русскую революцию в 20 млн. долл. К ее финансированию был причастен и другой крупнейший банкир США, Морган. Приложили руку и англичане. Владелец лондонского банка «Джойнт Сток» Мильнер вложил в подрывную работу 10,5 млн. долл. В Россию шло не германское, а американское и британское золото, оно лишь отмывалось через Германию. Причем контрразведка США обнаружила эти операции, но ее донесения клались под сукно.

А как же иначе? Подкоп под Россию вели не только банкиры, но и правительство США. Сам президент Вильсон являлся ставленником воротил Уолл-стрит, и его действиями фактически руководил «серый кардинал» полковник Хаус, представитель тех же финансовых кругов. Америка уже пожала плоды своего нейтралитета. Но требовалось и принять участие в переделе мира. То есть, США должны были сами вмешаться в войну, об этом Хаус вел тайные переговоры со странами Антанты. Уже оговаривался и срок — весна 1917 г. А Вильсона Хаус убеждал — Америка обязана вступить в войну, но только после свержения русского царя. Тогда, мол, и сама война пример характер борьбы «мировой демократии против мирового абсолютизма». Это говорилось в 1916 г.

О, американцы хорошо умели делать бизнес на революциях — организовывали их в Панаме, Китае, Мексике, Доминиканской республике. А революция в России должна была разрушить главную конкурентку США. В нашу страну поехали представители банков, промышленных фирм, как бы уже «без пяти минут союзники». Была создана Русско-Американская торговая палата, ее председателем стал один из лидеров оппозиции А. И. Гучков, петроградское отделение возглавил А. Д. Протопопов.

После двух лет войны все ее участники испытывали серьезнейшие трудности. Не хватало рабочих рук, ресурсы истощались, проводились кампании за экономию. Британские и французские газеты учили, как из старой шляпы сделать новую, перелицевать одежду, починить обувь. Во всех странах была введена карточная система. Ллойд Джордж писал: «К осени 1916 г. продовольственный вопрос становился все более остро и угрожающе». И только богатой России эти проблемы, казалось бы, не касались. В 1916 г. выдался богатейший урожай, несмотря на военное время, собрали 3,8 млрд. пудов зерна. А экспорта не было, хранилища были полны зерном еще с прошлых лет. Зимой 1916 г. только в Сибири было заготовлено 500 млн. пудов мяса, огромное количество масла — не знали, как вывезти. В любом трактире свободно продавались огромные расстегаи, пышные калачи, пироги.

В России появились женщины-дворники, женщины-кондукторы в трамваях, что прежде было немыслимо, но процент мобилизованных по отношению ко всему мужскому населению был вдвое ниже, чем во Франции или Германии. Деревня за годы войны вообще разбогатела. Заготовители армии, Земгора, промышленных фирм, с руками хватали всю продукцию — зерно, кожу, сало, шерсть, лен, давали высокие цены. А в городах развитие военного производства вызвало промышленный бум. Росли, как грибы, фабрики и заводы, их хозяева нуждались в рабочих, и зарплата была куда выше, чем в других европейских странах.

Но за дело взялась «мировая закулиса», и стоит ли удивляться, что сплошь и рядом стали возникать трудности? Финляндия закупила вдруг хлеба на 36 млн. руб., огромное количество другого продовольствия — якобы для перепродажи в Швецию. Дания взялась скупать большие партии русского масла, хотя в Швеции хватало своего хлеба, а в Дании масла. Куда оно шло их этих стран, догадаться было не трудно. Потоки сахара потекли контрабандой через Персию. Продавалось в неизвестных направлениях стратегическое сырье и даже военное имущество. Производство сахара превышало потребление, а на него пришлось вводить карточки! Правительство было вынуждено сократить пайки в армии. Хотя они оставались более чем достаточными — вместо фунта мяса и полфунта сала в день стали давать полфунта мяса и фунт сала на неделю. По средам и пятницам ввели постные дни, давали рыбу (кета, кефаль, сельдь). Вместо 3 фунтов хлеба выдавали 2 фунта на фронте и 1,5 в тылу, 50 % сливочного масла заменили растительным, из 18 золотников сахара в день выдавали 12 (51 г), а остальное конфетами или деньгами.

Банкиры и торгаши вдвое обвалили рубль, и подскочили цены. Организовывали дефициты промышленных и продовольственных товаров то в одних, то в других районах. Впервые в России появились очереди, у населения они вызывали чрезвычайное возмущение. Думцы и газетчики, в свою очередь, использовали дефициты и очереди для нападок на правительство. А подорожанием были недовольны рабочие, и агитаторы подталкивали их бастовать, требовать повышения зарплаты.

Российские власти прекрасно знали, что это преднамеренные диверсии. Секретный циркуляр МВД № 100186 от 9.01.1916 г. доводил до сведения губернаторов и градоначальников: «Исходя из тех соображений, что ни военные неудачи, ни революционная агитация не оказывают серьезного влияния на широкие народные массы, революционеры и их вдохновители евреи, а также тайные сторонники Германии, намереваются вызвать общее недовольство и протест против войны путем голода и чрезмерного вздорожания жизненных продуктов. В этих видах злонамеренные коммерсанты скрывают товары, замедляют их доставку на места и, насколько возможно, задерживают разгрузку товаров на железнодорожных станциях». Но органы правопорядка ничего не могли предпринять! Губернаторы предписывали полиции привлекать виновных к административной ответственности, штрафовать — и все.

Контрразведывательное отделение Генштаба располагало списком 58 фирм, чьи связи с немцами были установлены достоверно и 439 фирм, подозревавшихся в таких связях. Но тоже ничего не могло сделать, существующие законы связывали по рукам и ногам. Знали, что член правления Международного банка Шайкевич ездил в Стокгольм, встречался с Максом Варбургом, а председатель Внешторгбанка Давыдов ездил на встречу с директором германского Юнкер-банка, и оба после этого развернули спекулятивные сделки с продовольствием и товарами первой необходимости. Знали, что центром шпионажа в Петрограде является гостиница «Астория», а руководят резидентурой сотрудники гостиницы Рай, Кацнельбоген и Лерхенфельд. Но понадобилось целых 2 года… не для того, чтобы арестовать и покарать их. А для того, чтобы закрыть гостиницу, лишив противника удобной «крыши».

Изменить положение попытался Алексеев. В июне он подал царю проект ввести диктатуру тыла — так же, как во всех воюющих государствах. Подчинить персональному диктатору все министерства, промышленность, транспорт. Милитаризовать оборонные заводы, запретить забастовки. А рабочих обеспечить пайками, защитить от подорожаний и дефицитов. Но непонятным образом копия секретного документа попала в Думу, и «общественность» запаниковала. К царю тут же примчался Родзянко, доказывал, что учреждение диктатуры «бесполезно и опасно», как бы пущих беспорядков не вызвало. Проект спустили на тормозах.

А Гучков постарался дискредитировать самого Алексеева в глазах царя. Направил генералу весьма откровенное письмо, что «власть гниет на корню», нужны решительные меры. Алексеев ему, естественно, не ответил. Но и закладывать счел неэтичным, доносительство среди русских офицеров было не принято. Между тем, Гучков повсюду распространял свое «письмо к генералу Алексееву». Конечно, дошло и до государя. К счастью, он сумел понять в чем дело, и относился к своему начальнику штаба по-прежнему. О, на провокации Гучков был мастером. Например, вызвался сопровождать вдову генерала Самсонова в Пруссию за телом мужа. А потом принялся рассказывать: дескать, в Германии к нему подошел офицер, улыбнулся — вы меня не узнаете? Я, мол, разведчик, до войны действовал в России, служил в полиции, в охране Распутина, а моя фамилия Штюрмер, родственник вашего премьера, но только вы об этом никому… Слишком грубая ложь? Но для потока клеветы и такое годилось.

И все же кое-чего Алексеев сумел добиться. Была учреждена особая следственная комиссия генерала Н. С. Батюшина для борьбы с саботажем и экономическими диверсиями. В нее вошли лучшие следователи контрразведки: Резанов, Орлов, Барт, Логвинский, Малофеев и др. Работать они начали очень результативно. Еще бы, оперативных материалов у них уже было полно, а теперь наконец-то получили полномочия. Одними из первых были арестованы банкиры и промышленники Животовские, тесно связанные с Варбургами, со шведским «Ниа-банком» Ашберга. Загремел за решетку Дмитрий Рубинштейн, банкир и владелец самой популярной газеты «Новое Время», заливавшей страну грязью (летом 1916 г. в докладе кайзеру о подрывной работе канцлер назвал Рубинштейна «самой многообещающей личностью»). Арестовали юриста Вольфсона, промышленников Шапиро, Раухенберга, Шполянского, сахарозаводчиков Бабушкина, Гепнера, Доброго. Контрразведка копнула фирму Нобеля, Внешторгбанк, Международный банк. При обысках нашли предвоенные циркуляры германского генштаба № 2348 и 2348-бис, свежие инструкции Макса Варбурга, хранившиеся наряду с деловыми бумагами. Были изъяты целые вагоны уличающих документов.

Под удар попали еще не самые крупные фигуры — от них нити вели к настоящим «китам», Бродскому, Терещенко, Цейтлину, Гинзбургам, Манусу. Алексеев и его комиссия сумели зацепить главные корни антироссийского заговора, банкиров! Но уж тут-то подняла вой вся «общественность» — Дума, политики, Земгор, ВПК. Обыски и аресты объявляли вопиющими беззакониями. Иностранцы квалифицировали их как «еврейский погром». Алексеев защищал комиссию Батюшина, прикрывал ее деятельность своим именем и авторитетом. Но под нее подвели умелый подкоп. Нашли в комиссии слабое звено, некоего Манасевича-Мануйлова, при проверке очередного банка спровоцировали его взять «отступного» — мечеными купюрами. Поймали на взятке, и газеты растрезвонили, что комиссия просто занимается вымогательством.

Ну а когда Алексеев заболел и вышел из строя, следователей Батюшина заклевали окончательно. Ни одно из дел, заведенных ими, не дошло даже до суда. За «пострадавших» встали горой англичане, французы, американцы. А российские банкиры и промышленники вышли напрямую на царя и очень прозрачно намекнули, что не время ссориться с их кастой. Они добились своего, Николай II повелел закрыть дела. Наложил резолюции — «усердною работою на пользу Родине пусть искупают свою вину, ежели таковая за ними и была». Впрочем, даже это использовали против него. Теперь распускали слухи — царь с царицей покрывают изменников и шпионов!

Государь все еще не хотел жестких шагов. Да и шаги понадобились бы очень уж крутые: кардинальный поворот всей государственной политики, преобразование механизмов управления, изменения законов, карательные меры, крупные конфликты с союзниками… Все это в условиях тяжелой войны. Николай Александрович по-прежнему надеялся на сплочение ради победы. А уж потом, в мирное время, можно будет решить внутренние дела. Но разлад нарастал.

«Общественность» взялась регулировать правительство, устраивала обструкции неугодным министрам. А от Думы зависело финансирование военных, морских, железнодорожных заказов, министрам требовалось работать в тесном контакте с Особыми совещаниями, ВПК. В условиях травли они не справлялись с обязанностями. Или царь пытался нормализовать отношения с «общественностью», снимал министров. Но и с новыми случалось то же самое. Пошла настоящая свистопляска, за год сменилось 4 премьера, 4 министра внутренних дел, 3 министра иностранных дел, 3 военных министра, 3 министра юстиции, 4 министра земледелия… Они даже не успевали войти в курс дела.

Царь снова пошел на уступки либералам, отдал им пост, вызывавший больше всего нападок, министра внутренних дел. Назначил А. Д. Протопопова, заместителя председателя Думы, одного из лидеров блока прогрессистов. Берите, что вам еще надо? Но это назначение стало вообще сомнительным. Протопопов был членом нескольких русско-американских обществ, председателем Петроградского отделения Русско-Американской торговой палаты. Ездил в США и Англию, а на обратном пути в Стокгольме к нему явился Фриц Варбург, якобы закидывал удочки о сепаратном мире, а Протопопов их отверг. Но ведь это было известно со слов самого Протопопова. О чем шла речь на самом деле, никто не знает…

В сентябре он стал министром. В отличие от Хвостова, не делал заявлений, что не будет арестовывать смутьянов. Наоборот, превратился в ярого монархиста. Явился в Думу в жандармском генеральском мундире, и прежние товарищи его освистали. Протопопов из кожи вон лез, изображая себя перед царем вернейшим из верных, зачастил с докладами к царице, и она тоже поверила — это искренний защитник трона и династии. Но он стал делать то же самое, что Хвостов. Свернул борьбу с революционным движением.

А работу председателя правительства Штюрмера «общественность» просто парализовала. Он для всех был «изменником». Кстати, уже позже, при Временном правительстве была создана специальная следственная комиссия Муравьева, ей поставили задачу доказать «измену» царя, царицы, Штюрмера. Комиссия была заведомо предвзятой, перерыла все возможные материалы и… ничего не нашла. Все обвинения опровергла. И насчет сепаратного мира установила — в царском окружении не было не только реальных шагов, но даже и стремлений к нему. Но те, кто порождал клевету, сами это знали. Об истинной «вине» Штюрмера откровенно записал британский посол Бьюкенен: «Будучи отчаянным реакционером, он в союзе с императрицей стремится сохранить самодержавие в неприкосновенности».

Хотели предотвратить переворот, вот и стали «изменниками». Но навести хоть какой-то порядок для деликатного, со всех сторон задолбанного Штюрмера, оказалось невозможно. Царь заменил его Треповым — энергичным, твердым, и при этом свободным от всяких обвинений. Но при чем тут обвинения? Трепов в первый раз пришел в Думу, представиться, и его сразу освистали, орали: «Мы будем бороться с вами!» Положение России было не в пример лучше, чем в 1915 г. — успехи на фронтах, кризис с вооружением преодолели. Нет, не считались ни с чем. Нагнеталась истерия по «продовольственному вопросу», о «катастрофе в Румынии». Сессия Думы в ноябре вылилась в разнузданное безобразие. Министров охаивали и выгоняли. Милюков произнес скандальную речь, вывалив всякий негатив (причем в качестве доказательств зачитывал выдержки из немецкой газеты), после каждого пункта рефреном повторял: «Что это — глупость или измена?» Дескать, я ни в чем прямо не обвиняю, но выбирайте одно из двух. Его речь распространяли по рукам в миллионах экземпляров. Требование выдвигали все то же — «ответственное министерство».

За то, что допускаются подобные выходки, депутат-монархист Марков с трибуны назвал председателя Думы Родзянко мерзавцем. Его исключили на 15 заседаний. А Родзянко получил в поддержку массу писем и телеграмм, совет профессоров Петроградского университета в тот же вечер избрал его своим почетным членом, а правительство Франции на следующий день наградило Большим орденом Почетного Легиона. Нужны ли комментарии?…

Престиж России постарались подорвать и на международной арене. Само по себе втягивание в войну Румынии стало грандиозной диверсией — превратить русские победы в новое поражение, возбудить возмущение народа. Не получилось. Наше командование не влезло в ловушку, а армия ценой невероятных усилий удержала фронт, да еще и спасла остатки Румынии. Ну так ударили с другой стороны. Французская и британская пресса обрушила обвинения, что Россия… предала «бедных и благородных румын», не послала вовремя нужное количество войск, бросила «культурных румын» на растерзание. А тем самым предала других союзников, «вынужденных снова изнемогать в борьбе», лишила их шансов на быструю победу.

Примитивные умишки западных обывателей легко программировались средствами массовой информации, а закулисным силам это и требовалось — заслонить и погасить прежние симпатии по поводу спасения Франции, Италии, восторги от Брусиловского прорыва. Пропагандистская кампания задела даже русских солдат во Франции. Им и без того приходилось не сладко на чужбине. Забрасывание цветами и восхищение подвигами быстро забылись. Отношение становилось все более хамским. В лагере Майи солдаты пожаловались, что мало умывальников. Французы возмутились: почему недовольны эти русские свиньи? Что они, англичане, что ли? А между тем, «русские свиньи» за несколько месяцев выучили французский язык и поняли, что о них говорят. Когда начались холода, французские интенданты пытались экономить уголь, не топили бараки — русские живут среди вечных льдов, нулевая температура им нипочем.

А когда разразилась истерия по поводу Румынии, солдаты почувствовали общую неприязнь. Они несли службу по французским правилам, периодически получали отпуска, могли съездить в Париж, в другие города. То и дело наталкивались на отчуждение, грубость. Но здесь же свободно действовали революционеры. Французская контрразведка докладывала, что Троцкий «продолжает русофобскую и пораженческую агитацию при подозрительных обстоятельствах», на это неоднократно обращали внимание властей русские дипломаты и военные представители во Франции, однако никаких мер не предпринималось.

К растерянным, ничего не понимающим солдатам подходили вдруг «земляки», заговаривали по-русски, приглашали на чашку чая или рюмочку водки. Разъясняли, что царское правительство «продало» их иностранцам. Предлагали газеты на родном языке, где обо всем ясно сказано. Результатом стал бунт в лагере Майи, разбушевавшиеся солдаты убили подполковника Краузе. А при расследовании обнаружилось, что среди них распространяется газета Троцкого «Наше слово». Дело было слишком уж вопиющим. Русское правительство потребовало ареста и выдачи Троцкого — он оставался подданным России.

Французы пытались замять дело, но Петроград настаивал. Что ж, после отговорок и увиливаний Троцкого арестовали. Но выслали не в Россию, а в Испанию. Там его тоже как-то странно арестовали, всего на 3 дня, и выслали… в США. Именно туда, где Лев Давидович требовался. В Нью-Йорке его радушно встретил личный представитель банкира Шиффа, устроил со всеми удобствами. В Нью-Йорке действовал и коммерческий представитель фирмы дядюшки Троцкого, Абрама Животовского (того самого, которого первым ухватила за жабры комиссия Батюшина). Этим представителем был Соломон Розенблюм, более известный под псевдонимом Сидней Рейли — бизнесмен и британский шпион. А шеф Рейли, резидент МИ-6 в США Вильям Вайсман, был близким другом «серого кардинала» при президенте полковника Хауса. Все эти почтенные деятели отлично находили общий язык. Из эмигрантов, из диаспоры началась подготовка революционных десантов, которые вскоре будут брошены в Россию.

Подготовка к грядущим переменам велась не только в Америке. 6 декабря 1916 г. неожиданно ушли в отставку британский премьер Асквит, министр иностранных дел Грей. Политики, в свое время налаживавшие союзнические отношения с Россией, связали себя определенными договоренностями. Премьер-министром стал Ллойд Джордж, а пост военного министра достался банкиру Мильнеру. Одному из руководителей «Великой национальной ложи Англии» и спонсоров российской революции.

65. Митава и Багдад

21 ноября скончался дряхленький австрийский император Франц-Иосиф. Корону получил эрцгерцог Карл. Он был куда более дееспособен, но раньше фавориты покойного монарха не подпускали его к государственным делам. Карл был крайне недоволен, что страна попала в полную зависимость от Германии, а продолжение войны считал гибельным. Его сторону принял Конрад, после Брусиловского прорыва он тоже полагал, что надо мириться любой ценой. Австро-Венгрия обращалась по этому поводу к немцам, в нейтральные страны направлялись эмиссары для тайных переговоров.

Возможно, для России, вынужденной воевать с такими союзничками, сепаратный мир и впрямь был бы лучшим выходом. Но этому претила натура царя, он оставался честным даже с нечестными партнерами. А враги натворили слишком много преступлений, чтобы оставлять их безнаказанными. Но и Германия не желала слышать о мире. Она уже считала своими захваченные территории, вовсю распоряжалась ими, как же можно выпустить их из рук? Чтобы сгладить трения с австрийцами, германское правительство после взятия Бухареста объявило, что оно согласно прекратить войну, обратилось к США с просьбой о посредничестве. Однако предложение было чисто декларативным. Страны Антанты выдвинули конкретные условия — уйти с оккупированных земель, компенсировать ущерб, и миротворчество сразу заглохло. Зато кайзеровское правительство теперь разводило руками перед союзниками и собственным населением — вы же видели, мы были готовы мириться, но нашим противникам это не угодно. Впрочем, настроение быстро подняли дальнейшими победами над румынами, а Австро-Венгрию постарались ублажить, пообещали ей часть Румынии, итальянские и российские области.

Хотя в германском командовании понимали — положение совсем не блестящее. Наступать было больше нечем. На 1917 г. ни на одном фронте не планировали активных операций, только оборону. Выискивали любые резервы. Во Франции Гинденбург решил оставить Нуайонский выступ. В тылу развернулось строительство мощнейшей укрепленной «Линии Зигфрида» — или, как ее назвали «Линии Гинденбурга». Предполагалось, что войска отойдут на нее, фронт спрямится, и можно будет высвободить 13 дивизий.

Наступательные действия наметили лишь на море — неограниченную подводную войну. Прежние проекты, создать флот из 205 подводных лодок, выполнить не удавалось, для их строительства не хватало сырья. Имелось лишь 138. Но Гинденбург и начальник морского генштаба Гольцендорф прикинули, что этого будет достаточно. На позициях находятся 20 подлодок, потом их сменяют другие. Рассчитывали, что блокада сломит Англию за 6 месяцев, а за ней, глядишь, вся коалиция развалится. Кайзер опять переживал, не подтолкнет ли это к войне Америку. Но вес самого Вильгельма в руководстве очень снизился, Гинденбург и Людендорф давили на него, а Гольцендорф заверил «словом офицера», что ни один американский солдат не высадится в Европе — субмарины не позволят.

На самом деле, германское командование уже знало — США вступят в войну в любом случае. Осторожничать не приходилось. Но оно знало и о другом: у Америки нет армии, в течение 1917 г. ее можно не опасаться. Действительно, США готовились примкнуть к Антанте. За время войны они неплохо поживились не только торговлей: совершили интервенцию на Гаити, в Доминиканскую республику, Никарагуа, на Кубу. Теперь предстояло влезть в мировую схватку, «на новенького», со свежими силами. С огромным преимуществом перед другими участниками, разоренными и понесшими страшные потери. Соответственно, занять главное место в лагере победителей.

В августе 1916 г. был принят закон об ассигнованиях на армию, образован Совет национальной обороны. Но все шаги приходилось предпринимать подспудно. Предстояли выборы, а Вильсон представлял себя сугубым пацифистом. Предвыборная кампания велась под лозунгом «Вильсон уберег Америку от войны». В ноябре он выиграл, был переизбран на второй срок. Вот тогда-то ограничения снялись, подготовка пошла полным ходом. Но США и впрямь было нечем воевать. У них имелся флот и части морской пехоты. Этого хватало для операций в «банановых республиках», а армию для большой войны еще предстояло создать, обучить.

Пока боевые действия продолжались в прежнем составе. Жоффр планировал на 1917 г. серию из трех наступлений, чтобы перемолоть в них неприятельские силы. Но «перемалывания» с потоками крови уже настолько всех достали, что взвыли и правительство, и англичане, и французские военные. План отвергли, Жоффр обиделся и подал в отставку. Однако он и сам всех достал, и правительство отставку быстренько приняло. Обставило ее почетно, дало Жоффру «на дембель» чин маршала, а верховным главнокомандующим был назначен «герой Вердена» Нивель. Он предложил разгромить немцев в одном сражении. Атаковать на второстепенных участках, отвлечь туда врага, а затем внезапным ударом проломить фронт и сразу двинуть в прорыв огромную «маневренную массу» из трех армий.

Операцию наметили на февраль. Очередной раз оборудовали неимоверное количество батарей, железнодорожные ветки и склады для снарядов, вели разведку, сближались с неприятелем траншеями. Но в середине января вдруг заговорили германские орудия. Их войска то в одном, то в другом месте бросились в атаки. У с. Оберив стояла 3-я русская бригада Марушевского. На нее враг пустил 3 волны газов. Во французской армии, в отличие от нашей, противогазов еще не было, и в бригаде погибло около 500 солдат. Другие выжили, но страдали от отравлений. Несмотря ни на что, штурм германской пехоты встретили огнем и отбили.

Но немцы этими атаками маскировали отступление. Пока гремели бои, отводились их тылы, вторые эшелоны. А 3 февраля неожиданно для французов и англичан германские части снялись с позиций, стали отходить. Бросили Нуайонский выступ и заняли построенные для них укрепления «Линию Зигфрида». Готовившееся наступление Нивеля сорвалось. Занимали территорию, оставленную неприятелем, а дальше надо было заново рыть траншеи, оборудовать и подвозить батареи, подводить железнодорожные ветки, перемещать склады…

На море с 1 февраля немцы объявили неограниченную подводную войну. США получили хороший предлог, тут же разорвали с ними дипломатические отношения. Но на это уже не обращали внимания, забабахали взрывы торпед, шли на дно десятки судов. Англичане запаниковали, ужасались остаться на своих островах без подвоза продовольствия, металла, топлива. А вдобавок немцы переняли русский опыт, научились строить тяжелые бомбардировщики. Уже не только дирижабли, а самолеты начали совершать дальние рейды, бомбить Лондон, Париж.

И только Россия продолжала побеждать. Выправила последствия румынской авантюры, и снова успешно била неприятелей. Под Ригой немцы укрепились основательно. Построили 3 линии траншей, блокгаузы, на буграх между болотами доты, в лесах засеки из деревьев, оплетенные колючей проволокой. Собрались зимовать, натащили в блиндажи и теплые землянки даже рояли, скрасить долгие вечера, коров, чтобы иметь свежее молоко. Вот и решили их вышвырнуть с насиженных мест в голое поле. На правом берегу р. Курляндская Аа (Лиелупе) враг удерживал плацдарм у оз. Бабите и г. Олай (Олайне). На участке 30 км стояло 3 германских дивизии. Силами 12-й армии Радко-Дмитриева была намечена частная Митавскую операция — ликвидировать плацдарм, нацеленный на Ригу, отбросить немцев за реку, а при удаче развивать удар на Митаву (Елгава).

Для этого сосредоточили 5 дивизий — 6-й и 2-й Сибирские корпуса, Особую бригаду и еще ряд частей. Собрали большое количество авиации, она должна была поддержать наступление. А в резерве ждали казаки, 4-я Кавказская бригада, чтобы бросить их в прорыв. Войска распределили на 3 группы, в центре Бабитская — 3 дивизии и 208 орудий, а вспомогательные удары на флангах наносили Одингская и Олайская. Радко-Дмитриев еще летом выдвигал идею — попробовать наступать вообще без артподготовки, без инженерных работ. Зато получится совершенно внезапно. Теперь он решил рискнуть.

Солдатам выдали маскхалаты, провели тщательную разведку. 5 января мела вьюга. Перед рассветом, в темноте и метели, дивизии Бабитской группы ринулись на врага. Успех был полный. Неожиданно свалились на немцев, смяли, прорвали оборону, заняли несколько деревень, продвинулись на 5 км и вышли на берег Курляндской Аа. Но эксперимент устроили только в центре. На флангах Одингская и Олайская группы начали атаку уже утром, после артподготовки. Противник успел изготовиться, подтягивал резервы, встретил огнем, контратаками, и захватить германские позиции не сумели. Из-за той же вьюги смогли взлететь лишь несколько самолетов, их швырял сильный ветер, не давал вести прицельный огонь. Завязла в снегах и казачья бригада, ее не удалось послать сразу же вслед за пехотой.

Но прорвавшаяся группа повернула направо. Среди ночи последовал мощный короткий артиллерийский налет, и войска навалились с тыла и фланга на немцев, которые еще держались перед соседями. Сильный опорный пункт, Пулеметная горка, оказался окружен. Несколько батальонов немцев, оборонявших его, были уничтожены или сдались. Действовать приходилось в очень тяжелых условиях. Сибиряки пробирались по болотам, через глухие заросли, останавливались на морозе под открытым небом. Тем не менее, взяли еще ряд сел, очистили плацдарм на протяжении 15 км.

Однако фактор внезапности исчерпал себя. Немцы опомнились, перебрасывали к прорыву свои части, начались контратаки. Главнокомандующий фронтом Рузский обратился в Ставку, просил направить сюда более крупные контингенты. Гурко отклонил его просьбу. Операция оставалась частной, и распылять силы было нецелесообразно. 11 января наступление было прекращено. Но командование германской 10-й армии уже не на шутку переполошилось, собрало на этом участке все резервы и поставило им задачу вернуть утраченные позиции. Немцев раз за разом отбивали, но они упрямо лезли снова, устилали снег трупами, было много обмороженных. Это продолжалось почти месяц. Отбить плацдарм так и не сумели, 3 февраля неприятельское командование приказало поредевшим частям прекратить атаки. Под русскими снарядами начали долбить мерзлую землю, строить новые линии обороны.

В общем, до Митавы наши солдаты не дошли, но врага потрепали очень ощутимо, и выяснилось, что прорывать укрепленные позиции научился не только Брусилов. Хотя во время боев был и тревожный случай. Революционеры поработали в 17-м Сибирском полку, он взбунтовался, отказался идти в атаку. Но его быстро окружили надежными войсками и разоружили, 92 зачинщика арестовали. А в полк отправился протопресвитер армии и флота Георгий Шавельский. Отслужил с солдатами молебен, устыдил и призвал к покаянию. Бойцы рыдали от стыда, обещали исправиться. Через два дня полк пошел в бой и сражался отлично.

А на Румынском фронте неприятельские войска разогнались в преследовании, пытались по инерции и дальше напирать на румын. Но Сахаров выжидал этого момента. В середине января его армии нанесли вдруг общий встречный удар. Опрокинули и разбили зарвавшегося противника, многие «победители» очутились в плену, остальные откатились назад.

На Кавказе зима выдалась чрезвычайно суровой, и боевые действия замерли. На линии фронта, в горах, Юденич оставил лишь охранение, а остальные силы армии разместил в долинах, по городам и селам. Но турки пребывали в ужасе от прошлогодних поражений, ждали дальнейшего вторжения русских и гнали на Кавказ все что можно. Собрали здесь больше половины своих вооруженных сил, 29 дивизий. Тем самым они оголили другие фронты, а морозы в Османской империи стояли далеко не везде.

Русское и английское командование договорились о совместных действиях. В январе британская армия генерала Мода из 6 дивизий вступила в Ирак, взяла Кут-эль-Амару. Турки смогли выдвинуть против нее лишь 3 слабых дивизии. Они пытались сдерживать англичан, пятились к Багдаду. А в Иране неприятель оставил 2 дивизии, и Баратов бросил на них лавину казаков. Врага разгромили, 25 февраля захватили Хамадан, за ним пал Керманшах. В Западном Иране перешел в наступление 7-й Кавказский корпус Чернозубова, опрокинул противостоящие части, двинулся на Бака и Пенджвин. А 4-й Кавказский корпус Де Витта начал атаки у Муша и Битлиса, не позволяя туркам снимать отсюда войска.

Османские дивизии в Ираке ждали подкреплений, но под ударами со всех сторон командование не смогло выделить их. Армия Мода разметала жиденькую оборону и 7 марта вступила в Багдад. Преследуя противника, англичане выступили в двух направлениях, на север, вверх по р. Тигр, и на северо-восток, на Бекуба. Турки лихорадочно скребли гарнизонные подразделения, жандармов, ополченцев, чтобы остановить британцев и русских. Корпус Баратова порубил и смел их под Мнантагом. К англичанам послали отряд казаков хорунжего Гамалии, он проскочил по вражеским тылам и установил связь с союзниками. Вскоре у Кизыл Рабата авангарды 1-й Кавказской и 3-й Кубанской казачьих дивизий соединились с кавалерией Мода. Порта потеряла большую часть Ирака.

А на Черном море Колчак нашел у Османской империи весьма уязвимое место. Единственные ее угольные копи располагались в Зунгулдаке, на морском берегу. Железной дороги к ним не существовало. Считали ненужной, ведь уголь из Зунгулдака в Стамбул удобно было возить морем. Колчак направил миноносцы и подводные лодки, они стали постоянно дежурить на этих трассах, напрочь блокировали их, топили и захватывали угольные суда. И… все. Подвоз топлива в Стамбул, а оттуда в другие районы Турции прекратился. Совсем. Германия сама страдала от нехватки угля, но пришлось спасать союзников, отрывать от себя. Выделила по 14 тыс. тонн в месяц. На все нужды Османской империи этого было слишком мало. Сократилось железнодорожное движение, выпуск боеприпасов, погас свет в городах. Турецкий флот прекратил операции.

66. Раскачка

В заговоре против России были задействованы самые различные силы. Конечно же, рабочие искренне возмутились бы, если бы им сказали, что они помогают немцам. Они были уверены, что отстаивают свое право сытнее есть и больше зарабатывать (хотя день забастовки на одном лишь Металлическом заводе обходился фронту в 15 тыс. снарядов). Кайзер и германские генералы полагали, будто используют революционеров в собственных целях. Они были бы очень удивлены, если бы узнали, что им тайно подыгрывают враждебные западные державы. Либералы наподобие Родзянко считали, что Запад помогает им ради торжества демократии, и обновленная Россия станет еще более богатой и могущественной, чем монархическая. А координировали и регулировали процесс правительства США, Англии, их спецслужбы, и переплетенные с ними банковские круги.

Их ставленники уже находились и в русском правительстве. Одна из фигур — министр финансов Петр Барк, действовавший рука об руку с западными финансистами, заключавший для России сверхневыгодные соглашения. Кстати, масон. Кстати, друг Олфа Ашберга из шведского «Ниа-банка». Другая важная фигура — товарищ (заместитель) министра путей сообщения Юрий Ломоносов. Министр внутренних дел Протопопов стал поистине «своим среди чужих, чужим среди своих». Его охаивали газеты, Дума, он изображал себя рьяным защитником самодержавия, но мощный аппарат полиции начал при нем работать вхолостую. Зато царю он откровенно лгал, представлял бодрые и обнадеживающие доклады, что ситуация под контролем. На Николая II это производило хорошее впечатление: наконец-то нашелся министр, который не жалуется, не требует его вмешательства, а справляется сам.

Впрочем, у заговорщиков был кто-то еще, в ближайшем окружении самого царя. Мало того, это был человек, к чьим советам Николай Александрович прислушивался. Кто именно? Мы не знаем. Но такой «советник» должен был существовать. Или несколько «советников». Все министерские кресла по несколько раз сменили хозяев, а единственный, кто всю войну оставался в правительстве — Барк. Сменялись министры путей сообщения, но товарищ министра Ломоносов сохранял свой пост, фактически начал руководить министерством. Кто-то должен был обеспечить и невероятное назначение скользкой личности Протопопова. Да и во многих других случаях царь принимал наихудшие решения. Был рядом кто-то, подсказывавший их.

Любимец «общественности» военный министр Поливанов был уже снят, но и он крепко приложил руку к катастрофе. Все лето и осень 1915 г. призывал в армию новые контингенты, когда не было оружия. Запасные батальоны в тылах разрослись до 12–15 тыс. человек. Офицеров было по нормальному штату, на тысячу солдат, и командиры были не из лучших — инвалиды или те, кто постарался зацепиться с тылу. Уследить за массой солдат, даже толком занять ее, было невозможно. Она бездельничала, озлоблялась: зачем призвали, оторвали от дома? Набиралась слухов, ее разлагали агитаторы. Выправить положение пробовал Шуваев, вообще отменил призывы весной и летом 1916 г. Но огромные тыловые части так и не рассосались (надо же было солдат не только вооружить, а еще и обучить). Летом фронт понес потери, потребовались пополнения, возобновились мобилизации, и запасные батальоны опять стали расти.

29 октября в Петрограде началась очередная забастовка, а завод «Рено» продолжал работать. Буйная толпа пришла останавливать его. Администрация пыталась поговорить с ней, но полетели камни, прозвучали револьверные выстрелы, четверых ранили. Полиция ничего не могла сделать, вызвали войска. Пришли 2 батальона из ближайших казарм и… открыли огонь по полиции. Благо появились казаки, разогнали тыловую пехоту одной атакой.

Настоящим гнойником стал Балтфлот. Дредноуты и броненосцы в боях не участвовали, только выходили иногда патрулировать минные заграждения, а на базе, в финском Гельсингфорсе, свободно действовали революционеры. Кронштадт являлся тыловой базой, тут стояли учебные, транспортные суда, располагались склады, гауптвахты. И как раз сюда списывали проштрафившихся с боевых кораблей. 29 сентября начальник кронштадтского порта вице-адмирал Р. Н. Вирен в страшной тревоге представил доклад, что он посетил крейсер «Диана», беседовал с матросами — «или это бред усталых нервов старого морского волка, или я присутствовал на вражеском крейсере». «Достаточно одного толчка из Петрограда, и Кронштадт вместе со своими судами, находящимися сейчас в порту, выступит против меня, офицерства, правительства, кого хотите». Доклад прошел по инстанциям, и Вирен получил ответ, что министерство внутренних дел «держит ситуацию под контролем». (В марте он был убит пьяной матросней).

В стране имелись и здоровые силы, причем немалые. Новый председатель правительства Трепов взялся было наводить порядок. А патриоты из кружков Римского-Корсакова и Говорухи-Отрока представили государю свои записки, просили опереться на них. Предлагалось «назначить на высшие посты… лиц, преданных царю и способных на решительную борьбу с надвигающимся мятежом. Они должны быть твердо убеждены, что никакая примирительная политика невозможна. Заведомо должны быть готовы пасть в борьбе и заранее назначить заместителей, а от царя получить полноту власти». Выдвигалась программа: разогнать Думу, закрыть левые издания, ввести в Питере и Москве военное положение, вплоть до военных судов, разместить надежные гарнизоны. Взять под жесткий контроль органы Замгора и ВПК, мобилизовать оборонные заводы, перевести рабочих на положение «призванных и подчиненных законам военного времени». Но это как раз означало бы столкновение, которого царь стремился избежать. Он еще не считал «примирительную политику невозможной».

Между тем, закулисные силы дали старт. 30 декабря гомосексуалист Юсупов, неуравновешенный ультраправый Пуришкевич и иже с ними убили Распутина. Убили, вроде бы, из патриотических побуждений. Но подтолкнули к преступлению и помогли его организовать англичане. Требовалось выбить царя из колеи, посеять в его душе смятение, надломить. Государь и императрица лишились друга, наследник — единственного лекаря, неоднократно спасавшего его. А вдобавок, убийство упрочило положение Протопопова. Когда газеты и столичный бомонд злорадствовали, он примчался к Александре Федоровне, утешал, лично организовал охрану, уверяя, что готов отдать жизнь за государыню.

Протопопов получил неограниченный кредит доверия — и сразу подвел интригу под премьера Трепова. Пробыв во главе правительства всего 48 дней, он был отправлен в отставку. На его место метил сам Протопопов, но царь назначил Н. Д. Голицына. Хотя сути это не меняло. Дряхлый 66-летний Голицын давно был не у дел, возглавлял лишь комиссию помощи военнопленным. От назначения долго отказывался, однако государь настоял на своем — знал его как честного и верного работника. Но при таком премьере в правительстве стал заправлять Протопопов.

А в это же время, 2 января 1917 г., по протекции министра финансов Барка в Петрограде было открыто отделение «Нэйшнл Сити банка» — первого американского банка в России. Причем первым его клиентом стал Терещенко, богатый промышленник и один из главных заговорщиков. Нью-йоркская штаб-квартира банка приняла решение выделить Терещенко 100 тыс. долл. (более 2 млн. нынешних). Обычно крупным операциям в валюте предшествовали долгие переговоры, определялись цели займа, обеспечение, условия расчета. С Терещенко ничего этого не было. Просто дали деньги, и все.

В январе приехал с фронта генерал Крымов. В гостях у Родзянко в кругу депутатов Думы и либеральных политиков обсуждался вопрос о перевороте. Назывался тот самый сценарий, который вскоре будет реализован, перехватить царя в поезде между Ставкой и Петроградом и добиться отречения. Терещенко и Шидловский стояли за то, чтобы покончить с государем: «Щадить и жалеть его нечего». Умеренный Родзянко ужаснулся: «Вы не учитываете, что будет после отречения царя. Я никогда не пойду на переворот. Я присягал. Прошу вас в моем доме об этом не говорить». Но продолжили говорить в других домах.

Другой центр заговора возник среди родственников Николая II, участвовали великие князья Кирилл Владимирович, Николай Михайлович, великая княгиня Мария Павловна. Тоже обсуждали идею принудительного отречения, даже поднимали вопрос, а останется ли царь жив после переворота… К паутине примыкали деятели разных направлений: называющий себя монархистом Шульгин, октябрист Гучков, кадеты Шингарев, Милюков, социалист Керенский, генерал Рузский, промышленники Рябушинский и Коновалов, председатель Земгора Львов. А направляли их британский и французский послы, Бьюкенен и Палеолог. Держался в сторонке, но совсем не безучастно, американский посол Френсис.

Охранное отделение и министр внутренних дел обо всем этом знали. Начальник Охранного отделения Глобачев регулярно докладывал Протопопову о сборищах и планах заговорщиков, перечислял их. Сообщал, что агитацию на заводах ведут не только большевики, но и думские либералы, подбивают рабочих на забастовки и манифестации. Назывались газеты и журналы, ведущие подрывную работу (в том числе, финансируемые из Германии). В докладе от 8 февраля 1917 года говорилось: «Руководящие круги либеральной оппозиции уже думают о том, кому и какой именно из ответственных портфелей удастся захватить в свои руки». Глобачев указывал, что выделяются две группировки. Одна из думских лидеров, она рассчитывает на волне беспорядков нажать на царя, добиться передачи власти думскому большинству, возвести на пост премьера Родзянко и насадить в России начала «истинного парламентаризма по западноевропейскому образцу». Вторая — Гучков, Львов, Третьяков, Коновалов и др., полагала, что Дума не учитывает «еще не подорванного в массах лояльного населения обаяния правительства», и «возлагает надежды на дворцовый переворот». Подобные доклады Протопопов добросовестно складывал в кабинете. Их нашли после революции, они так и лежали в шкафах и столах. До царя они не доходили. Царю по-прежнему шли другие доклады, радужные и оптимистичные…

Открытие очередной сессии Думы либералы назначили на 9 (22) января, в годовщину «кровавого воскресенья». Уж конечно, они не случайно выбрали день традиционных беспорядков и манифестаций. Чтобы дать разгон, подогреть эмоции, перед этим должны были пройти съезды земских и торгово-промышленных организаций. Но на фронте была передышка, царь находился в столице. Правительство оказалось под его непосредственным руководством и стало предпринимать хоть какие-то меры противодействия. Открытие Думы перенесло на 14 (27) февраля, съезды запретило. «Общественность» подняла вой, тиражировались и распространялись речи и декларации, заготовленные для запрещенных съездов, вроде речи Львова, писавшего, что «власть стала совершенно чуждой интересам народа». В годовщину «кровавого воскресенья» по разным городам бастовало 700 тыс. человек (в Петрограде 150 тыс.)

Николай II, хоть и с запозданием, начал более твердые шаги по защите государства. Петроградский округ был выведен из состава Северного фронта в самостоятельную единицу, командующему предоставлялись большие полномочия. Предполагалось, что округ возглавит военный министр Беляев. В столицу было приказано перебросить надежные войска. С Кавказского фронта снимались 5-я казачья дивизия генерала Томашевского, 4-й конно-артиллерийский дивизион, ряд других частей. 5-я казачья была в числе лучших дивизий, одной лишь ее хватило бы в критические дни, чтобы расшвырять бунтовщиков и изменников.

О, «общественность» панически боялась, как бы и впрямь в стране не навели военный порядок. Немцы продолжали бомбить Лондон, и в Петрограде начали организовывать систему ПВО. На крышах устанавливали зенитные пулеметы и орудия. Переполошилась Дума, покатились слухи — из пулеметов на крышах полиция готовится расстреливать демонстрации. Особое Совещание во главе с Родзянко на основании одних лишь сплетен направило гневный запрос военному министру: по какому праву боевое оружие вместо фронта передается МВД?! Прозрачно грозило прекратить поставки вооружения.

Увы, зенитные пулеметы не были приспособлены для стрельбы вниз, а полиция никаких пулеметов так и не получила. А назначение Беляева начальником столичного округа сумел предотвратить Протопопов. Вдруг озаботился, что у военного министра других забот хватает и протащил на этот пост своего ставленника генерала Хабалова. Для столь ответственной должности он был совершенно не пригоден, никогда не воевал, не командовал войсковыми соединениями, служил в военно-учебных заведениях, а потом был губернатором спокойной и дисциплинированной Уральской области.

Он впервые получил под начало огромное количество войск, Петроград и его окрестности были забиты училищами, госпиталями, а главное — запасными батальонами, их надо было снабжать, обеспечивать. А теперь направляли еще и надежные части с Кавказа. Хабалов возражал против этого, указывал, что их негде размещать. В итоге рассудили, что сперва надо разгрузить казармы. Весной солдаты запасных батальонов постепенно будут уходить на фронт, тогда и для новых войск место освободится. В общем, успеется…

Но даже отдельные мало-мальски решительные действия царя и правительства позволили сорвать очередную атаку на власть. Перед началом сессии Думы было опубликовано объявление Хабалова, что беспорядки, если потребуется, будут подавляться силой. Полиция произвела аресты агитаторов на заводах, отправила за решетку рабочую секцию при Военно-промышленном комитете. Были найдены доказательства, что активисты секции и их покровители Гучков, Рябушинский, Коновалов, готовили к открытию Думы массовые выступления. Меры по защите государства оставались робкими и непоследовательными. Никто и не подумал вслед за рабочей секцией взять за шиворот главных смутьянов. Гучков и Коновалов не постеснялись в газетах возмутиться арестами, выступили с протестами ВПК и Особое Совещание по обороне. А Родзянко заявился к царю пугать его революционными настроениями и под этим предлогом требовать «ответственное министерство».

Но государь отрезал: «Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как прошлый раз, она будет распущена». В день открытия Думы жители Петрограда вообще боялись выходить на улицы (и это называлось борьбой за «демократию»!) Но ничего экстраординарного не произошло. Аресты дезорганизовали задуманные манифестации. Забастовали «всего» 58 предприятий, 90 тыс. человек. Происходили сходки студентов, на Путиловском были столкновения с полицией, в нее швыряли камнями и железными обломками. Выплеснулось пару демонстраций. Попытки смутьянов собраться у Таврического дворца, где заседала Дума, полиция пресекла. А депутаты прикусили языки, испугались обещанного царем роспуска. Журналисты, собравшиеся, как воронье, за скандальными сенсациями, были чрезвычайно разочарованы, писали: «Первый день Думы кажется бледным».

На следующий день бастовали 20 предприятий (25 тыс. человек). Дальше выступления пошли на убыль, и через неделю обстановка успокоилась. 22 февраля (8 марта) царь выехал из Петрограда в Ставку. Петроградский комитет большевиков пришел к выводу, что порыв выдохся, распорядился свернуть забастовки и начать более основательную подготовку к следующим акциям. Либералы тоже повесили носы. Руководство кадетской партии справляло в ресторане «Медведь» годовщину своей газеты «Речь». Рекой лилось шампанское, но очередной раунд борьбы с самодержавием считали проигранным, настроение было унылое. Один из активистов партии, Корней Чуковский, пытался развлечь собравшихся и читал им свою новую сказку «Мойдодыр»…

67. Россия на взлете…

В ноябре, отвечая на вопросы журналистов, Брусилов сказал: «Война нами уже выиграна. Вопрос лишь во времени. Неудачи румын не имеют серьезного значения». По его прогнозам, война должна была кончиться в августе 1917 г., и Брусилов был прав.

Россия отнюдь не надорвалась, не истекла кровью. Она понесла серьезные потери, но куда меньшие, чем это нередко считают. Последняя сводка боевых потерь царской армии была представлена в «Докладной записке по особому делопроизводству» № 4(292) от 13(26) февраля 1917 г. На всех фронтах с начало войны было убито и умерло от ран 11.884 офицеров и 586 880 нижних чинов; число отравленных газом составило, соответственно 430 и 32 718; потери ранеными и больными — 26 041 и 2 438 591; контуженными 8650 и 93 339; без вести пропавшими — 4170 и 15 707; в плену находилось 11 899 офицеров и 2 638 050 солдат. Итого: 63 074 офицера и 5 975 341 солдат (ЦГВИА СССР, ф.2003, оп.1, д.186, л.98).

Урон наших армий был меньше, чем в других странах. Русских воинов погибло около 600 тыс., в Германии на тот же период — 1,05 млн., во Франции — 850 тыс. И это было вполне, закономерно, ведь царское командование не допускало таких мясорубок, как Верден и Сомма. В плену в России находилось примерно столько же немцев, австрийцев и турок, сколько наших солдат в неприятельском плену. По ранению, болезни и контузии выбыло гораздо меньше, чем в армиях противника, несмотря на то, что русские врачи подходили к освидетельствованию намного мягче немецких и австрийских, многие комиссованные выздоравливали, трудились, впоследствии воевали в гражданскую.

Зато положение Центральных держав стало уже катастрофическим. Их ресурсы были полностью исчерпаны, не хватало самого необходимого. Немцы выдвинули лозунг «durchalten» — продержаться. Продержаться, пока какие-нибудь перемены не подарят выход. А если перемен не случится, держаться до 1918 г.: подрастут новые призывники, подлечатся раненные, и можно будет возобновить удары. Но попробуй-ка еще продержись! Чтобы как-нибудь выстоять, новые диктаторы, Гинденбург и Людендорф, вовсю закручивали гайки. Была принята «программа Гинденбурга». Промышленности ставилась задача к весне 1917 г. повысить производство боеприпасов вдвое, а орудий и пулеметов втрое. Прочие отрасли производства урезались.

Ввели «Закон о конфискациях и реквизициях в военное время», отныне власть могла изымать любую собственность граждан. Для производства снарядов и патронов не хватало меди, и немцы сдавали медную посуду. Захваченные страны обирали вообще подчистую. Специальные команды обыскивали дома, вывинчивали медные водопроводные краны, дверные ручки и т. п. Гинденбург потребовал поголовной мобилизации населения, но рейхстаг и правительство возражали против мобилизации женщин. Приняли компромиссный «Закон об отечественной вспомогательной службе». Все гражданские мужчины от 16 до 60 лет считались мобилизованными. Их разрешалось привлекать на любые работы, и никаких протестов не допускалось. Объявлялось, что отныне каждый немец обязан жить и умирать «только на службе отечеству». А в армию призывали уже граждан от 17 до 45 лет, стали забирать и рабочих, имевших броню. Заменить их Гинденбург приказал рабами с оккупированных территорий. Из одной лишь Бельгии пригнали 700 тыс. человек.

Дееспособные германские мужчины находились в войсках или были уже убиты, искалечены. На шахтах не хватало шахтеров, и упала добыча угля. Все, что удавалось добыть, шло на военные заводы. Отопление жилых домов прекратилось. В сельском хозяйстве не хватало рабочих рук, тягловой силы, удобрений. Урожаи снизились на 40–60 %. Крестьян обязали полностью сдавать продукцию государству, но урожай даже и собрать-то не могли. Если в 1915 г. были введены карточки на хлеб, то в 1916 г. появились карточки на масло, жиры, картофель, мясо, одежду. Да и карточки обеспечивались все более скудно, нерегулярно. Германия оказывалась в состоянии прокормить лишь 2/3 своих граждан.

Надеялись поправить дела в Румынии, там захватили огромное количество зерна, скота. Но… их же еще требовалось вывезти по безобразным румынским дорогам. Значительная часть трофеев там же и погибла, кое-чем пришлось делиться с союзниками, оставшегося хватило только на армейские пайки. А хозяйство Румынии было окончательно разрушено. На поставки из этой страны больше рассчитывать не приходилось. Зимой 1916/17 гг. в Германии не стало даже картофеля. Его заменяли брюквой, и эту зиму прозвали «брюквенной». А к весне урезали карточки. Теперь по ним полагалось 179 г муки в день или 1,6 кг суррогатного хлеба на неделю. От недоедания падала производительность труда. Ослабленные люди болели, резко подскочила смертность. Нарастали общая усталость и уныние. В победу больше не верили. Было ясно — если даже продержится фронт, то следующую военную зиму Германия не вытянет. Людендорф писал, что положение было «чрезвычайно затруднительным и почти безвыходным».

У германских союзников дела обстояли еще хуже. Австро-Венгрия, Турция, Болгария тайком от немцев пробовали завязать переговоры о сепаратном мире, но Германия эти попытки пресекала, а западные державы к такому миру не стремились, они нацелились на расчленение Османской и Австрийской империй. Австрийцы призывали в ополчение уже 55-летних. У них недоедала даже армия, а города находились на грани голода. Усугубились межнациональные раздоры. Венгрия, житница империи, не желала кормить «славян». А Чехия, главная кузница вооружения, возмущалась, что венгры не дают продуктов. Росла инфляция, золотое обеспечение кроны упало в 47 раз.

В Турции по сравнению с 1914 г. жизнь подорожала в 20 раз. На базарах отказывались брать бумажные деньги, требовали серебро и золото. Дошло до настоящего голода, в Стамбуле были голодные бунты. Убили нескольких немецких солдат и офицеров, турки считали, что эти «неверные» втянули их в бедствие. Из-за нехватки продуктов в магазинах Стамбула начали продавать еду только мусульманам. Христианам (в основном, грекам), предоставлялось подыхать или убираться куда хотят. Но стали умирать от голода и мусульмане. Губернатор Смирны, пытаясь спасти бедноту, открыл общественную столовую на 15 тыс. человек. Катастрофические размеры приняло дезертирство. В конце 1916 г. в зоне 3-й армии было задержано 13 тыс. дезертиров. А губернатор Сиваса гордо взял на себя обязательство к весне выловить и вернуть в строй 30 тыс.

Болгария понесла относительно небольшие потери, но от нее требовали поставлять продовольствие Германии, Австрии, Турции. Самим болгарам приходилось все туже затягивать пояса, невиданно поползли вверх цены, хиленькая экономика зашаталась. Для Антанты военные трудности были куда менее чувствительными. Англия и Франция перекладывали часть издержек на колонии. Из них черпались и солдаты (британцы за войну мобилизовали в колониях и доминионах 4,5 млн. человек, французы 1,4 млн). К началу 1917 г. силы Антанты превосходили Центральные Державы почти вдвое. Ожидалось скорое вступление в войну США и Греции.

Ну а Россия была не только далека от упадка, а наоборот, совершила гигантский промышленный рывок! В масштабах своего времени он был вполне сопоставим с рывком советской промышленности во Вторую мировую. Несмотря на потерю западных губерний, мобилизации в армию и другие проблемы, валовой объем продукции по сравнению с 1913 г. вырос на 21,5 %. Причем до войны в большей степени развивалась легкая, текстильная, добывающая промышленность, теперь резко пошло в гору машиностроение. По подсчетам академика Струмилина, производственный потенциал России с 1914 до начала 1917 г. вырос на 40 %. Производство машинного оборудования всех типов возросло втрое, а производство химической промышленности — вдвое.

Совсем недавно, в 1915 г. Россия была вынуждена выпрашивать у западных союзников орудия, снаряды, аэропланы, а иностранцы кочевряжились, тыкали ее носом в «отсталость». Но через каких-то полтора года наша страна обогнала в производстве артиллерии Англию и Францию! Вышла на второе место в мире после Германии. Выпуск орудий вырос в 10 раз и достиг 11,3 тыс. в год. Уже начали производить тяжелые орудия, более 1 тыс. в год. Выпуск снарядов увеличился в 20 раз (67 млн. в год), винтовок в 11 раз (3,3 млн. в год). Российская промышленность изготовляла в год 28 тыс. пулеметов, 13,5 млрд. патронов, 20 тыс. грузовых машин, 50 тыс. телефонных аппаратов. Возникло 3 тыс. новых заводов и фабрик, а старые расширялись и модернизировались. Прокладывалось более 5 тыс. км новых железнодорожных магистралей. Удвоилось количество железных и шоссейных дорог к западным границам. Был построен новый незамерзающий порт Романов-на-Мурмане (Мурманск). В ноябре 1916 г. завершили строительство Мурманской железной дороги, связавшей Петроград с этим портом.

Конечно, такой рывок требовал колоссальных вложений. Государственный долг России вырос на 23,9 млрд. руб. Но и эту проблему наша страна решила не за счет иностранных кредиторов, а за счет собственных ресурсов! Внешние займы составляли лишь 8,07 млрд. руб., а остальное — внутренние. Россияне были людьми не бедными. Почему же не купить облигации займа? И стране поможешь, и самим, вроде, выгодно. Впрочем, и Россия была не бедной. Ни жульнические кредиты с вывозом золота, ни иностранные поставки по жульническим ценам не разорили ее. Сохранялся огромный золотой запас. (Позже Колчак будет на это золото покупать оружие у американцев, и еще изрядная часть останется большевикам, Троцкий через «Ниа-банк» Ашберга спустит ее западным банкирам, расплачиваясь за помощь).

К кампании 1917 г. русские подготовились блестяще. Пользуясь зимней передышкой, Гурко реорганизовал войска. В пехотных полках оставалось не 4, а 3 батальона, в кавалерийских не 6, а 4 эскадрона. Это позволяло уменьшить количество солдат на переднем крае, снизить потери. Но огневая мощь дивизий увеличивалась, в них сохранялось прежнее количество артиллерии, а пулеметов становилось в 3 раза больше. А за счет освободившихся четвертых батальонов формировалось 48 новых дивизий, придавали им столько же артиллерии и пулеметов. Кроме того, ожидалось 750 тыс. человек свежего пополнения, из них намечалось развертывание дивизий третьей очереди.

В стратегическом резерве Ставки были созданы полки и бригады ТАОН — тяжелой артиллерии особого назначения. Отечественная промышленность начала производить зенитные орудия, минометы, бомбометы, траншейные пушки калибра 1,5 дюйма (37 мм), весной каждый полк должен был получить по 2 пушки. В войска поступали ранцевые огнеметы. Запускались в производство автоматические винтовки. Для ближнего боя французы по бешеным ценам навязывали свои автоматические пистолеты, но Россия решила вопрос проще и дешевле. Наши инженеры скопировали трофейный маузер, улучшили его конструкцию, и вскоре их понаделали столько, что маузер стали считать русским, а не немецким пистолетом.

Росла оснащенность техникой, совершенствовались специальные войска. В 1914 г. на корпус полагался 1 саперный батальон, сейчас в каждой дивизии было по инженерной роте, а в корпусах были созданы инженерные полки из 2 батальонов, саперного и технического. Технический батальон состоял из 2 телеграфных рот и 1 прожекторной. В самостоятельные рода войск выделились войска связи, железнодорожные, автомобильные, броневые, авиационные. По авиации Россия догнала Германию и Францию, на фронте имелось 1039 самолетов. Но боевая мощь авиации продолжала возрастать — русская промышленность довела выпуск самолетов до 220 в месяц.

Вскоре должно было начаться производство танков. А броневики, по тому времени куда более надежные и маневренные, чем танки, уже клепали вовсю. Их сводили во взводы из 3 машин — 1 с пушкой, 2 с пулеметным вооружением, 3 взвода составляли бронедивизион. По мере производства техники планировалось придавать бронедивизионы кавалерийским дивизиям. Еще в те годы наши военачальники поняли, какой могучей силой станут конно-механизированные соединения. Боеприпасов для предстоящей кампании заготовили столько, что даже при полной остановке всех заводов их хватило бы на 3 месяца непрерывного сражения. (На самом деле хватило не на 3 месяца. Боеприпасами и оружием, накопленными к 1917 г., Россия воевала всю гражданскую, огромные склады достались немцам, туркам).

В 1917 г. в армии готовилось введение новой формы одежды. Она была более удобной, а кроме того, государь пожелал, чтобы форма была выполнена в русском национальном духе, напоминала воинам о славном прошлом. Ее изготовили по эскизам художника Васнецова. Для солдат вместо фуражек предусматривались остроконечные суконные шапки-богатырки (в гражданскую их назовут буденовками), красивые шинели с «разговорами», как на стрелецких кафтанах. Для офицеров шились легкие и практичные кожанки (вскоре в них будут щеголять комиссары и чекисты).

Да, победа казалась не за горами. А кончится война — будет всеобщая мирная конференция. Чтобы не оказаться не готовыми к ней, российское правительство уже с декабря начало предварительные проработки. Была создана группа, поднимавшая архивы МИД, изучавшая прежние трактаты, соглашения, протоколы. А Алексеев, лечившийся в Крыму, затребовал необходимые материалы, карты, и занялся разработкой планов весеннего наступления. К нему лезли делегаты от «общественности», пытались втянуть в политические дрязги. Алексеев всячески избегал подобных визитеров, даже скрывался от них. Он трудился над операцией, которая должна была стать главной в его жизни…

Россия снова поднималась во весь рост, великая и могущественная, и западные союзники меняли тон, опять начинали заискивать. Но в Лондоне и Париже нарастал и страх. А ну как русские припомнят их поведение? Англия решила задобрить царя, наградила его орденом Бани I степени и произвела в британские фельдмаршалы «в знак искренней дружбы и любви». Франция предпочла более весомые изъявления дружбы: предложила договор, выгодный для России, чтобы она была напрямую заинтересована в дальнейшем сотрудничестве. Его подписали в феврале. Франция признавала за Россией полное право на определение ее западных границ, берите что хотите, а за это Россия признавала за Францией полное право на определение восточных границ. Но французы настояли, чтобы соглашение было секретным — не хотели испортить свою репутацию перед поляками, которым наобещали независимость.

Авторитет России вырос настолько, что очередная межсоюзническая конференция Антанты впервые прошла не во Франции, а в Петрограде. В феврале приехали французский военный министр Кастельно, британский — Мильнер, итальянцы, румыны, сербы. При обсуждении планов англичане и французы пробовали увиливать, отделываться общими фразами, но русские чувствовали себя куда более уверенно, чем прежде. Гурко взял инициативу на себя, фактически повел конференцию. Кастельно заикнулся, что русской армии надо бы начать пораньше, оттянуть на себя немцев. Гурко твердо ответил «нет». Россия уже начинала пораньше в прошлом году, теперь очередь союзников. А наши армии начнут наступление после того, как завершится формирование 50 новых дивизий — 15 мая.

Чуток поспорили, и все утрясли. Союзники снова настаивали, что главный удар надо наносить против Германии. Что ж, согласились, этот удар возлагался на французов и англичан. Итальянцы пообещали новое наступление на Изонцо. А русские наносили вспомогательные удары. Но на самом деле, по замыслам нашего командования, именно им предстояло стать главными. Алексеев и Гурко, уже не считаясь с иностранными соображениями, планировали обрушить всю мощь на Австро-Венгрию и добить ее. Последующие бои подтвердили, это было более чем реально.

Северный и Западный фронты готовили отвлекающие наступательные операции, где и как — предоставили решать Рузскому и Эверту. Львиная доля сил и средств сосредотачивалась на Юго-Западном, у Брусилова. Ему передавали могучие кулаки тяжелой артиллерии, значительную часть авиации, большие резервы. Главный удар наносили 7-я и 11-я армии, на Львов. На правом фланге Особая и 3-я армии сковывали атаками Ковельскую группировку немцев, но прорыв намечался в обход, на Сокаль. Противнику пришлось бы бросить свою неприступную оборону. А на левом фланге 8-я армия Юго-Западного фронта и 9-я Румынского фронта прорывались через Карпаты в Трансильванию, выходили во фанг и тыл неприятельским войскам в Румынии, перерезали их коммуникации. Вот и дергайся, думай, то ли удерживать Румынию, то ли выбираться из мешка.

Эти удары открывали отличные возможности для наступления Салоникского фронта. Австро-Венгрия должна была рухнуть. За ней посыпались бы Болгария и Османская империя. Их били и с другой стороны, корпус Баратова и армия Мода в Ираке, соединившись, наступали на Мосул и углублялись в «подбрюшье» Турции. А если понадобится добить Порту, Черноморский флот готовил Босфорскую операцию. Впервые в России была создана пехотная дивизия «ударного типа» под командованием генерала А. А. Свечина, ее специально учили десантным действиям и подчинили Колчаку. Десант на Босфор был очень рискованным, но когда в Стамбуле пойдет полный разброд и деморализация, сулил успех. Полагали, что к операции можно будет привлечь и англичан.

Общий оперативный план на 1917 г. был утвержден Ставкой 6 февраля. Солдаты и офицеры горели решимостью победить. Брусилов писал, что войска «были в твердом настроении духа, и на них можно было надеяться». А французский генерал Кастельно, посетивший фронт 20 февраля, отмечал: «Дух войск показался мне превосходным, люди сильные, хорошо натренированные, полные мужества, с прекрасными светлыми и кроткими глазами…» Алексеев вернулся в Могилев 5 марта. Он не долечился, был еще слаб. Врачи советовали ему не переутомляться. Но Алексеев так не умел. Сразу взвалил на себя всю работу, начал изучать даже переписку с фронтами и армиями за время своего отсутствия. Мгновенно надорвался, ему стало хуже. Доктора требовали, чтобы он, по крайней мере, лежал по несколько часов в день. Но он спешил войти в круг своих обязанностей. 8 марта (23 февраля) в Ставку прибыл царь. Алексеев встретил его с температурой 39, доложил о состоянии дел… Ни он, ни государь не знали, что все дела, казалось бы, самые важные, уже не имеют смысла, и все планы уже перечеркнуты. В Петрограде в этот день началась революция.

68. Царь и заговорщики

Россию сшибли на подъеме. Это было примерно то же самое, как если бы советский тыл взорвался смутами где-нибудь после Курской дуги. Революцию готовили многие: немцы, большевики, социалисты. Но немцы рассчитывали, что она может произойти в лучшем случае к осени. Для большевиков, социалистов, думской оппозиции она тоже стала полной неожиданностью. Удар в спину организовали не они. Нити заговора держал в руках британский посол Бьюкенен. А межсоюзническую конференцию назначили в Петрограде не только из-за уважения к России. Прибывший на нее военный министр и олигарх Мильнер стал главным режиссером бунта. В его свиту входила команда профессиональных разведчиков — Локкарт, Кроми и др. Мильнер привез с собой огромные суммы наличных денег. Отель «Франция» где расположилась британская делегация, превратился в штаб, где заваривали крутую кашу. Здесь неоднократно видели заговорщиков Львова, Терещенко.

Товарищ министра путей сообщения Ломоносов сработал четко. На дорогах были снежные заносы, ударили сорокаградусные морозы. Из министерства по линиям пошли указания, в каком режиме держать паровозы, и 1200 локомотивов вышли из строя, у них полопались трубки паровиков. На станциях застряли 5700 вагонов, в том числе с продовольствием. Правда, в Питере имелись запасы, но с черным хлебом возникли перебои. А агенты, подкупленные Бьюкененом, спровоцировали в очередях беспорядки — одновременно по всему городу. Впрочем, приложили руку и американцы. Важную роль в организации революции играл представитель Вильсона в России Крейн, и серый кардинал Хаус писал президенту: «Нынешние события в России произошли во многом благодаря Вашему влиянию».

Столичная шпана была уже взбаламученной и развращенной безнаказанностью прошлых выступлений. Грабила магазины, опрокидывала трамваи. Подключились и революционеры, поднимали рабочих. Генерал Хабалов растерялся, ничего не предпринимал. Слабенькое правительство Голицына бездействовало. А Протопопов на целых 3 дня задержал информацию царю, продолжал слать бодрые доклады… Только к вечеру 25 февраля (10 марта) от императрицы, от частных лиц и приехавших в Ставку офицеров до государя дошла правда.

Он отправил распоряжения премьеру Голицыну — распустить Думу, а Хабалову — пресечь беспорядки. Но было уже поздно. В ночь на 27 февраля взбунтовались запасные батальоны Павловского и Волынского полков. 15-тысячная вооруженная масса понеслась по улицам, убивая офицеров и полицейских. Присоединилась шпана, рабочие, студенты. Громили полицейские участки, тюрьмы, из них выплеснулись уголовники. Захватили арсенал, толпа растащила 40 тыс. винтовок. У Хабалова оставалось 150 тыс. солдат, юнкерские училища, но он впал в прострацию, считал войска ненадежными, приказал держать в казармах — ну так агитаторы явились в казармы разлагать их.

Правительство ничего предпринимать не стало. Протопопов подал идею «самораспуститься». Министры подали коллективное прошение об отставке и разошлись по домам — даже не дожидаясь, примет царь отставку или нет. В столице настал полный хаос. Дума распуститься отказалась, но в ней пошел разброд. Большинство полагало, что надо нормализовать ситуацию. Родзянко бестолково метался по городу, выступал на митингах, пытаясь прекратить убийства и погромы. Но депутаты-социалисты считали, что надо возглавить революцию, создали самостийный Петроградский Совет. А масоны-заговорщики оказались вполне готовы к мятежу. Они провели кулуарное совещание и, никого не спрашиваясь, ни с кем не согласовывая, составили список правительства.

В общем-то ничего еще не было потеряно. Петроград — это была далеко не вся Россия. А несколько запасных батальонов — не армия. Чтобы разогнать смутьянов, было достаточно одной кадровой дивизии. Парижскую Коммуну раздавили при куда более неблагоприятном соотношении сил. В Ставке были сосредоточены рычаги управления. Возглавить экспедицию на Петроград царь поручил своему любимцу, генералу Иванову, ему дали Георгиевский батальон, пулеметную команду, снималось по 4 полка с каждого фронта. Прошение правительства об отставке государь не утвердил, хотя этого правительства уже не существовало. А сам Николай Александрович по подсказкам кого-то из советников решил ехать в Царское Село — счел, что оттуда, рядом со столицей, он сможет влиять на обстановку, там находилась семья, за которую он очень волновался. Да и Иванов должен был собрать войска там же, «на подступах» к городу.

Но Николай Иудович Иванов оправдал свое отчество. Он предал. Протянул время и никакой экспедиции не организовал вообще. А государь обезглавил Ставку и сам оторвался от нее… Впрочем, если бы он доехал до Питера, то одним лишь своим присутствием мог изменить ситуацию. Вокруг него сплотились бы верные, одумались колеблющиеся, власть вышла бы из паралича. Но заговорщики знали, он не доедет. Министр путей сообщения сбежал в отставку, и в министерстве «рулил» тот же Ломоносов. Он и зарулил царский поезд от Малой Вишеры не в Питер, а в Псков. В штаб Северного фронта, к заговорщику Рузскому.

В пути неведомые нам советники продолжали обрабатывать Николая Александровича, и теперь он согласился на «ответственное министерство». Что ж, если «народные избранники» желают, пускай попробуют. Пусть воспользуются своим авторитетом для наведения порядка. Может, без крови обойдется. Со станции Дно царь отправил телеграмму Родзянко, приглашал его приехать в Псков, вместе с премьером Голицыным и кандидатом на пост главы правительства, которого назовет Дума. До Родзянко телеграмма не дошла. Ее перехватили заговорщики, ответили государю, что «Родзянко задержан обстоятельствами выехать не может». А Голицын был уже арестован Керенским. Вместо них в Псков помчались Гучков и Шульгин. Повезли список правительства, составленный на закулисном совещании. Везли его якобы от Думы. На самом деле они не были уполномочены ни Думой и никаким другим органом. Они были просто подлецами и самозванцами и ехали от кучки таких же подлецов.

Впоследствии была запущена версия о «заговоре генералов», о «военной ложе», которой верховодил… Алексеев. С действительностью она не имеет ничего общего. Это обычная легенда прикрытия, каковыми всегда пользуются спецслужбы при осуществлении грязных операций (а завалить союзную державу, согласитесь — дело слишком уж неприглядное). Вся информация о «военной ложе» всплыла через самих масонов-заговорщиков — Гучкова, Львова. О том, что за ними стояли иностранцы, они не проболтались ни разу. Никогда и нигде не упомянули Барка, Ломоносова, обошли молчанием роль Протопопова. Зато о «заговоре генералов» раззвонили во всеуслышанье. Отвлекли внимание от истинных виновников трагедии, а Алексееву отомстили даже мертвому, постарались изгадить память. Отомстили именно за то, что он пытался сорвать планы изменников, за комиссию Батюшина, так близко подобравшуюся к «святая святых», к банкирским корням международного заговоры против России (кстати, при погромах в Петрограде военную контрразведку постарались разнести и спалить в первую очередь — ведь там сохранялись все доказательства).

Но Рузский и впрямь был своим человеком в масонских кругах. При его поддержке Гучков и Шульгин насели на государя. Дескать, единственное, что может спасти страну и утихомирить страсти — отречение. Это требование Думы, «общественности», народа. Лгали, будто восстание ширится по России. А Рузский поддакивал. Связь царя с внешним миром шла через его штаб, он мог подтасовывать любую информацию. Блефовали нагло, напористо — и выиграли. Сам Николай Александрович был уже надломлен. Он просто по-человечески устал от пакости и интриг, которыми терзали его в течение всего правления. Подавлять бунт? Он не хотел, чтобы его снова клеймили «кровавым». Но вдобавок его еще и обманули. Ни о какой революции речь не шла! Только о передаче власти другому монарху.

Он отправил приказ Алексееву — опросить мнение командующих фронтами и флотами. Начальник штаба был дисциплинированным военным. Если приказано, выполнил. Колчак воздержался. А Рузский, Эверт, Брусилов, Сахаров, Непенин, великий князь Николай Николаевич поддержали идею отречения. Генералы были в значительной мере заражены либеральными настроениями, но большинство из опрошенных вовсе не воспринимали свои действия как измену. Они повиновались царю, служили ему. Но, в конце концов, он сам поставил вопрос. И за отречение высказались не из симпатий к революционерам. Наоборот, хорошо знали нерешительность Николая II, его постоянное уклонение от жестких мер. Надеялись, что другой государь обеспечит твердую власть и восстановит порядок.

Но для Николая Александровича их мнение стало последней каплей. 2 (15) марта он подписал Акт об отречении. Указывал, что «начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны». Чтобы «облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил», «в согласии с Государственной Думой» (которая никогда даже не обсуждала этот вопрос) царь отрекался от престола. Передавать власть в столь бедственной ситуации наследнику Алексею, больному мальчику, было невозможно. Государь назначил преемником брата Михаила Александровича. Призвал «всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга» — повиноваться новому царю, помочь ему и новому правительству, «представителям народа», «вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы».

Одновременно царь подписал еще несколько документов. Назначил Верховным Главнокомандующим великого князя Николая Николаевича и… утвердил подсунутый ему список правительства. Царю наврали, что это и есть «представители народа», «ответственное министерство». Никакой перемены государственного строя не подразумевалось. Если правительство не справится или будет зарываться, новый царь отправит его в отставку, только и всего… Но заговорщикам пока больше ничего и не требовалось. Их правительство стало вполне легитимным, и царь пресек вмешательство со стороны армии, призвал ее к повиновению.

Николая Александровича никто не арестовывал. Он свободно вернулся в Ставку, лично объявил о своем отречении, попрощался с персоналом. Контрразведчик В. Г. Орлов вспоминал: «Старые генералы плакали, как дети, казаки рыдали… Царь подошел к генералу Алексееву и обнял его. Затем он попрощался с каждым, кто стоял вдоль прохода, желая всем счастья. С друзьями он разговаривал дольше. Я видел, как закаленные, испытанные воины предавались горю, и сам плакал. В печальных глазах государя тоже стояли слезы…»

Примерно так же встретили весть об отречении во фронтовых частях. Деникин писал: «Войска были ошеломлены — трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифеста. Ни радости, ни горя. Тихое, сосредоточенное молчание… И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы». С фронтов докладывали, что воины восприняли манифест «сдержанно и спокойно», многие «с сожалением и огорчением», «преклонялись перед высоким патриотизмом и самопожертвованием государя, выразившемся в акте отречения». Но и обманутый Николай II считал свои действия самопожертвованием. Впоследствии он признавал, ему внушили, будто отречение поможет избежать крови, междоусобицы, гражданской войны.

Какое уж там — избежать! Только в одном Питере было убито и ранено свыше 1400 человек. Погромы перекинулись на разложившиеся базы Балтфлота, в Кронштадте и Гельсингфорсе истребляли офицеров, был убит и командующий флотом Непенин. Новый Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич 3 марта обратился к правительству, просил поскорее привести войска к присяге Михаилу Александровичу, чтобы выйти из смуты. Не тут-то было! Заговорщики совсем не для того подвели мину под одного царя, чтобы вручить бразды правления другому.

С Михаилом Александровичем вели переговоры, подталкивали его к отказу от престола. Но и ему самому принять власть — значило подавлять мятеж. А он тоже не хотел быть «кровавым». Да и некрасиво получалось, принять корону от брата, пользуясь бунтом. И Михаила Александровича, в свою очередь, обманули. Запустили идею Учредительного Собрания. Созвать его где-нибудь через полгода, оно выразит волю народа. Великий князь ухватился за подсказку. В таком варианте все устраивалось наилучшим образом. Страсти улягутся, правительство как-нибудь само разберется с бунтовщиками. А если его призовет к власти всенародный представительный орган, это было достойно и солидно — точно так же в 1613 г. Земский Собор призвал на царство Михаила Федоровича…

В итоге появился еще один манифест. Михаил Александрович отказывался от престола, если на это не будет решения Учредительного Собрания. А пока власть передавалась правительству, оно объявлялось Временным, до Учредительного Собрания. Такой поворот армия восприняла с недоумением. Но во главе ее оставался великий князь Николай Николаевич. 4 (17) марта он издал приказ сохранять повиновение начальникам и спокойно ожидать «изъявления воли русского народа».

Впрочем, многие считали будущее волеизъявление очевидным — что царем как раз и станет Николай Николаевич. Возможно, и сам он соблазнился такой перспективой. Почему бы и нет? В летних сражениях русские армии под его началом сокрушат врагов, принесут стране мир и победу. Кого после этого Россия захочет иметь своим государем? Лишь отдельные офицеры и генералы проявили принципиальность, как командир 3-го конного корпуса граф Келлер. Он наотрез отказался присягать Временному правительству и был уволен в отставку. А остальные… война-то продолжалась. Офицеры находились под ее гипнозом. Главное — победить врага, а внутренние проблемы как-нибудь решим. Опять же, царь приказал повиноваться, Верховный Главнокомандующий повелел ждать Учредительного Собрания…

Но Временное правительство меньше всего думало о том, как восстановить монархию. Оно уже получило что хотело — власть. Заключило соглашение с самозваными Советами, что Учредительное Собрание выработает новые принципы государственного устройства. Однако и с «демократией» накладочка вышла. Шумели, кричали, боролись за «истинный парламентаризм по западноевропейскому образцу» (и некоторые историки до сих пор тупо повторяют, будто Февральская революция пыталась установить «парламентаризм»). На самом-то деле все было наоборот. Временное правительство сделало то, на что не решался царь. Сразу распустило Думу! Она сыграла свою роль в раскачке, ну и шут с ней. И великий князь Николай Николаевич сыграл свою роль, удержал армию от выступления. Как только правительство сочло, что достаточно утвердилось, оно сместило Верховного Главнокомандующего. Кучка заговорщиков объединила в своих руках такую власть, какой не было даже у царя — и законодательную, и исполнительную, и военную, и верховную!

А одновременно, как-то незаметно, исподтишка, внедрялась подмена понятий. В момент отречения Николая II считалось, что «народные избранники» займутся восстановлением законности и порядка. Теперь они объявлялись лидерами победившей революции, а все «контрреволюционное» заведомо осуждалось. Царь добровольно уступил власть ради преодоления кризиса — теперь заговорили, что его свергли. Он оказался уже каким-то преступником, 7 (20) марта его и императрицу взяли под арест.

Но кто же тогда «узаконил» Временное правительство, кто придал ему статус «легитимности»? Не народ. Никакой общенародной поддержки оно не имело. Не Дума. Она прекратила существование. Это сделали западные державы. Дипломаты докладывали, что в правящих кругах Англии радость по поводу революции «была даже неприличной». Ллойд Джордж, узнав об отречении царя, воскликнул: «Одна из целей войны теперь достигнута!» Америка приветствовала «с ликованием низвержение царя и приход к власти Временного правительства». Во Франции народ сперва жалел «бедного русского царя», еще помнил о спасении в 1914 и 1916 гг. Боялись и насчет русских долгов. Но убедились, что Временное правительство от долгов не отказывается, и успокоились. А газеты быстренько подправили «общественное мнение», французы начали радоваться «освобождению» России.

Раньше западные правительства и дипломаты рьяно защищали Думу, сейчас ее ликвидации как бы и не заметили. США признали новую российскую власть в рекордные для своей внешней политики сроки, 22 марта. Вильсон гневно осудил «автократию, которая венчала вершину русской политической структуры столь долго», Временному правительству с ходу пообещали кредит в 325 млн. долл. 24 марта последовало признание со стороны Англии, Франции и Италии. Ну кто после этого усомнился бы, что Временное правительство самое что ни на есть «законное»? На церемонии вручения верительных грамот посол Бьюкенен произнес речь, поздравил «русский народ» с революцией. Подчеркнул, главное достижение России состоит в том, что «она отделалась от врага». Под «врагом» понимался не кто иной как Николай II, пару месяцев назад произведенный в британские фельдмаршалы «в знак искренней дружбы и любви».

6 апреля США вступили в войну. Как и планировали Вильсон с Хаусом — после переворота в России. Хотя сперва вступили чисто декларативно, американская армия насчитывала лишь 190 тыс. человек, меньше чем у Болгарии или Румынии. Полки и дивизии, которым предстояло воевать, только начали формироваться.

А с царем за его честность, за верность союзническому долгу, западные «друзья» расплатились сполна. Николай Александрович обратился к председателю Временного правительства Львову, хотел выехать в Англию, а после войны поселиться в Ливадии частным лицом. Заговорщиков это устраивало. Они боялись государя, даже отрекшегося. Он мог стать знаменем для патриотических сил. Керенский, Чхеидзе и их окружение вынашивали замыслы убить царя, но тоже было опасно. Неизвестно, как отреагируют военные, народ. А если уедет за границу, вот и ладненько. Запросили англичан, и они, вроде бы, согласились. Через посредничество Дании связались с Германией, чтобы она пропустила Николая II и его близких. Немецкое командование повело себя благородно, заверило: «Ни одна боевая единица германского флота не нападет на какое-либо судно, перевозящее государя и его семью».

В апреле положение царя и царицы стало ухудшаться, началось следствие об «измене» (не нашедшее никакой вины). Группа офицеров-монархистов, в том числе состоявших в охране государя, подготовила его побег в Швецию, это еще можно было сделать очень легко. Но он отказался. Не хотел быть беглецом, ждал обещанной отправки в Англию. Однако всплыло вдруг препятствие. Англичане мелочно озаботились, кто будет содержать и кормить гостей? У царя не было денег. Все личные средства, хранившиеся на его банковских счетах, около 200 млн. руб., он в годы войны пожертвовал на нужды раненых, увечных и их семей. Разговоры тянулись до июня, а потом Лондон неожиданно отказался от всех обещаний, Бьюкенен передал Временному правительству ноту: дескать, Британия не может «оказать гостеприимство людям, чьи симпатии к Германии более чем хорошо известны». Оболгали и отвернулись. С этого времени судьба царской семьи была предрешена. Вместо Англии отправили в Сибирь…

69. Реймс и Галич

Под флагом «свобод» Временное правительство принялось крушить все и вся. Одним махом была сметена вся система гражданского управления — царская администрация, жандармерия, полиция (а они выполняли в России много функций — охраны порядка, сбора налогов, санитарного контроля и т. п.). Провозглашались неограниченные свободы слова, печати, митингов и демонстраций, была отменена смертная казнь. Петроградский Совет издал Приказ № 1 по войскам. Внедрялись всевозможные комитеты с правом вмешиваться с командование, отменялось чинопочитание. А правительство побаивалось фронтовой, настоящей армии, и попыталось сделать своей опорой разбаловавшийся столичный гарнизон, погромщиков Кронштадта. Их объявили защитниками революции, пообещали не посылать на фронт. Туда поехали делегации из питерских частей, нести «дух революции». Алексеев слал отчаянные телеграммы, требовал пресечь подобное явление, но правительство их игнорировало.

Была объявлена общая амнистия, на волю вышли политические всех мастей и 100 тыс. уголовников. Преступность подскочила в 6 раз. Амнистия открыла пути и для революционных десантов из-за границы. Из Швейцарии через Германию поехал Ленин со своей командой. А из Нью-Йорка отчалил Троцкий, получивший гражданство США и британскую визу. Правда, в Канаде его арестовали как германского шпиона. Но ненадолго. Подержали и выпустили. По замыслам закулисных сил первым в Петроград должен был попасть Ленин — именно через Германию, замаранный связями с ней. Собственную подрывную работу они рассчитывали свалить исключительно на немцев. Но завершать эту работу свержением царя они не собирались. Россию предстояло разрушить полностью. Хаус писал Вильсону: «Остальной мир будет жить более спокойно, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная Европейская часть страны».

Действия Временного правительства отлично вписывались в подобные планы, и само оно стало послушным орудием в руках иностранцев. Царское правительство старалось защищать государственные интересы, теперь же Бьюкенен и Палеолог распоряжались министрами, как своими приказчиками. Каждое их слово становилось указанием, обязательным к исполнению. Министр иностранных дел Милюков устраивал патриотические демонстрации… под окнами британского посольства! Сам шел с манифестантами, выкрикивал лозунги «верности союзникам», а Бьюкенен свысока, из окошка, «принимал парад». В речах Милюков не уставал расшаркиваться: «Опираясь на принципы, выдвинутые президентом Вильсоном, равно как и державами Антанты…» «Эти идеи полностью совпадают с идеями президента Вильсона».

В США был назначен новый посол, масон Бахметьев, и он даже просил… чтобы Вильсон взял на себя ведущую роль в мировой политике и «позволил России следовать за ним». В нашу страну во ринулись западные деляги, вовсю хищничали, вывозили золото, платину. Временное правительство готово было заключать с ними самые невыгодные для русских сделки. Предлагало в концессии нефтяные, угольные, золотые, медные месторождения, железные дороги. Однако новые властители России вовсе не были добренькими идеалистами. Они расстилались перед иностранцами, выпустили на свободу бандитов и террористов, зато попали за решетку царские министры. Пересажали контрразведчиков из комиссии Батюшина. Революционеры в полной мере пользовались «свободой слова», а генерал Гурко за резкое письмо в адрес правительства был арестован. Угодили в тюрьму и те, кого царь, якобы, необоснованно выпустил — Сухомлинов, Ренненкампф (но не банкиры и сахарозаводчики).

А военный министр Гучков развернул крутую чистку в армии. Удаляли всех, кого сочли «реакционерами», в том числе Юденича, Сахарова, Эверта, Куропаткина, командующих армиями, корпусами. На их место выдвигали таких, чьи взгляды были близки к либеральным. Нередко это были талантливые командиры — Корнилов, Деникин, Крымов, Ханжин и др. Но одновременно в армию, растерянную, сбитую с толку, хлынули правительственные комиссары с «революционными» разъяснениями, агитаторы большевиков, меньшевиков, эсеров. Во фронтовые части вливались пополнения, разложившиеся в тылу. А где-то сами же офицеры, увлекшись идеями «свобод», вводили среди подчиненных «демократию».

Результаты сказались очень быстро. Немцы в апреле ограниченными силами предприняли частную операцию на Юго-Западном фронте, решили отбить Червищенский плацдарм на р. Стоход. Его обороняли части 3-го корпуса 3-й армии, 14 147 человек. Из них в бою было убито и ранено 996, а 10 376 пропали без вести. То есть, сдались или дезертировали. После этого Людендорф пришел к выводу, что России можно не опасаться, и на фронте наступило затишье. Русские были уже не способны на активные действия, а неприятельское командование приказало не тревожить русских. Общая опасность сплачивает людей, не надо мешать им разлагаться дальше.

Но помогать разлагаться, конечно, нужно. Отличным козырем для пропаганды стало выслуживание Временного правительства перед иностранцами. Агитаторы внушали: «министры-капиталисты» продались с потрохами, солдаты воюют за интересы чужеземных буржуев. Немцы распространяли листовку: «Русские солдаты являются жертвами британских поджигателей войны». Германское руководство одобрило и формулу, придуманную генералом Гоффманом. Призывать к миру «без аннексий», но при этом добавлять «право наций на самоопределение». Области, которые самоопределятся, тут же попадут под контроль немцев. В ставке даже выпустили брошюру «Будущее Германии» с картой России, там были обозначены месторождениями полезных ископаемых, места проживания «нерусского населения», рассматривались возможности колонизации.

Между тем, на других фронтах война шла своим чередом. В Сирии у турок оставалось всего 2 дивизии, 4 британские дивизии дважды пытались прорвать их оборону у Газы, но их побили и отогнали. На Салоникском фронте у союзников тоже был двойной перевес сил. В марте-апреле предприняли наступление, но и оно было остановлено. Италия устроила десятое наступление на Изонцо, оно кончилось так же, как девять предыдущих.

А во Франции разразилось генеральное сражение, которое, по замыслу Нивеля, как раз и должно было решить исход войны. Англичане и французы собрали для него 100 пехотных и 10 кавалерийских дивизий, 11 тыс. орудий, тысячи самолетов, 132 танка. 9 апреля союзники перешли в наступление у Арраса, 12 апреля у Сен-Кантена. Добились некоторых успехов, но это были вспомогательные удары, они должны были лишь оттянуть на себя немцев. Основное наступление началось 16 апреля на р. Эна, в районе Реймса. В нем участвовали и обе русских бригады. 1-я Особая взяла форт Бримон, отразила несколько контратак. 3-я Особая вырвалась вперед французов, атаковала редуты Свиной Головы, выдержала жестокий контрудар.

Генерал Кастельно восторгался — «русские очень храбро рубились». Газеты взахлеб превозносили «доблесть войск свободной России»… Восторгались и превозносили, потому что русские достижения были единственными. Нивель рассчитывал, что удары на флангах отвлекут врага, в центре на немцев обрушатся неожиданно, прорвут фронт, войдет «маневренная масса» из 3 армий… Но скрытно сосредоточить 3 армии, разумеется, не получилось. Наступления ждали. Штурмующие волны уткнулись в мощные укрепления «Линии Зигфрида». Танки побили артиллерией, они заваливались в подготовленные рвы, из 132 уцелело 11. Покосили и пехоту, повторные атаки выливались в новые жертвы. За короткое время французы потеряли 137 тыс. человек, англичане 80 тыс., русские 5 тыс. А немцы, ожидая удара, не отвели войска на тыловые рубежи, они попали под шквалы артиллерии, кидались в контратаки — потеряли 280 тыс.

Еще одно масштабное кровопролитие без каких-либо результатов переполнило чашу терпения и народа, и армии. В Париже забурлили волнения. Их принялись раскручивать и подогревать французская оппозиция, германская агентура. Но если в России очагом смуты был только разложившийся тыл, то во Франции взбунтовались фронтовые части. Несколько полков арестовали офицеров и двинулись на столицу. Однако французские власти не миндальничали. Нивеля сняли и заменили Петэном, а военным министром был назначен энергичный Клемансо, ему дали диктаторские полномочия. Митинги и демонстрации он разогнал пулями. Мало-мальски нелояльные издания немедленно прикрыл. Скопом арестовал свыше тысячи человек, всех оппозиционеров, не считаясь ни с министерскими, ни с депутатскими рангами. Навстречу мятежным полкам бросил кавалерию, их окружили и после нескольких стычек разоружили.

Кое-кого расстреляли на месте, заработали военно-полевые суды. 500 солдат приговорили к расстрелу, но все же учли их заслуги, казнили 39, остальным заменили каторгой. Но суды Клемансо круто прошерстили и гражданскую публику, и к тем, падало подозрение в шпионаже, снисхождения не было. Если обнаруживалось, что газета подпитывается деньгами из-за границы — было уже достаточно, владельца и редакторов отправляли на расстрел. Выявлялось, что депутат парламента ездил в Швейцарию и имел какие-то встречи в германцами — смертный приговор. Этим пользовались даже немцы, некоторых лиц подставляли нарочно. Например, Мату Хари, свою мелкую шпионку и знаменитую исполнительницу эротических номеров «под Индию». Пусть французы пожалеют расстрелянную, возмутятся. Жалели, ахали, но возмущаться уже не рисковали. Трибуналы осудили 23 тыс. человек, одних на смерть, других растасовали по тюрьмам и каторгам, и у французов напрочь отбило охоту бунтовать.

Зато в Греции Англия и Франция сами организовали революцию. Раздули беспорядки, свергли короля Константина, и греки примкнули к Антанте. Кроме нее, в 1917 г. объявили войну Центральным державам Португалия, Китай, Бразилия, Куба, Панама, Либерия, Сиам. Большинство чисто декларативно, силились подольститься к грядущим победителям. Китай надеялся, что державы Антанты помогут ему защититься от притязаний другой «союзницы», Японии. А Португалия хотела немножко поживиться. Англичане и бельгийцы никак не могли сладить с вдвое меньшими отрядами немецких ополченцев генерала Летттов-Форбека в Восточной Африке. Португальцы им помогли, Германия лишилась своей последней колонии.

А в России даже некоторые заговорщики уже оказались не к месту. Милюков уж на что лебезил перед союзниками, но с какой-то стати наивно полагал — раз Россия стала демократической, то и Запад будет относиться к ней благожелательно. Был уверен, что должны выполняться соглашения, заключенные при царе. Заявлял об «исторической миссии» занять Константинополь, взять под опеку турецких армян, присоединить Западную Украину. Министр с такими запросами был союзникам не нужен. Бьюкенен и Палеолог намекнули, и Милюкова «ушли» в отставку. Назначили Терещенко, он ни о каких приобретениях России не заикался. Утверждал, что для России в войне главное «выстоять, сохранить дружественность союзников»

А военный министр Гучков полагал, что цели либералов и западных держав уже достигнуты. Россия должна стать конституционной монархией по британскому образцу, развиваться по западным моделям. Значит, дальнейшая раскачка не требовалась, наступило время стабилизации. На рассмотрение правительства вдруг была вынесена «Декларация прав солдата», распространявшая на всю армию приказ № 1 Петроградского совета об отмене дисциплины. Гучков отказался ее подписать. Зачем доламывать собственные вооруженные силы? Он не понял, что масонская «закулиса» считала иначе. Его тоже «ушли», военным министром стал Керенский и ввел в армии разрушительную «Декларацию».

Менялись и Верховные Главнокомандующие. После великого князя Николая Николаевича пост принял Алексеев. Но он резко протестовал против «Декларации», и его уволили. Он говорил — «рассчитали, как прислугу». Назначили Брусилова. Польстили, оценили заслуги. Он, понятно, загордился, обрадовался. Но Брусилов, как и большинство офицеров, абсолютно не разбирался в политике, и вдобавок, страдал извечными комплексами русской интеллигенции. В боевой обстановке не останавливался перед самыми жесткими мерами для наведения порядка, а сейчас пошел на поводу у революции. Может, в ней и есть серьмяжная народная правда? Выступал на митингах, пробовал опереться на солдатские комитеты, пробудить сознательность, строить «новую, революционную дисциплину». Ведь когда-то ее смог использовать Наполеон.

Куда там, пошел уже полный развал. И вот теперь-то стала находить благодатную почву большевистская агитация — штык в землю и по домам. Такая война и впрямь выглядела глупой и непонятной. Зачем же рисковать, в окопах сидеть? Но ведь Россия взяла обязательство наступать совместно с союзниками. Брусилов и командующие фронтами умоляли, что с разложившейся армией этого делать нельзя. В обороне она еще держится, а тем самым оттягивает на себя значительные силы врага, помогает союзникам. Если же нарушить хлипкое равновесие, будет беда. Да и вообще после провала плана Нивеля русское наступление потеряло всякий смысл. Нет, западные державы требовали выполнять обещание. Давили Бьюкенен, Палеолог, в Петроград специально прикатил французский министр Тома.

Подключились и американцы. Хотя, казалось бы, их-то каким боком касалось русское наступление? Неожиданно к Временному правительству обратился с личным посланием не кто иной как… банкир и лидер сионистов Яков Шифф. Убеждал преодолеть «примиренческие настроения» и «активизировать усилия». А Вильсон направил в Россию миссию Элиху Рута. Он напомнил правительству об обещанном кредите в 325 млн. долл. и поставил вопрос ребром — деньги будут выделяться в зависимости от наступательных операций. В результате так и не дали, манили конфеткой на веревочке. Но было принято решение — наступать.

Западный и Северный фронты должны были нанести вспомогательные удары. Но главнокомандующий Западного Деникин заведомо знал, его войска в атаку не пойдут. Придумал единственную хитрость, специально допустил в газетах утечку информации о наступлении. Пусть враг узнает, не снимает стоявших против него соединений на главное направление. Вся операция ограничилась артподготовкой. Нередко солдатские комитеты даже запрещали соседним батареям стрелять, чтобы не навлечь ответный огонь. На Северном фронте было то же самое. Артподготовка, и лишь отдельные подразделения пробовали атаковать.

На Юго-Западном главный удар предписывался 7-й и 11-й армиям, а 8-й — вспомогательный. Но 8-я сохранила остатки брусиловских и калединских традиций, армией командовал Корнилов, великолепный начальник, его любили и офицеры, и солдаты. В его распоряжении было 1300 полевых орудий, тяжелая артиллерия особого назначения. Вот тут-то и выяснилось, насколько победоносным должен был стать удар, спланированный и подготовленный еще Алексеевым. Двухдневная, хорошо продуманная артподготовка смела и ошеломила врага. 8-я армия неудержимой атакой прорвала фронт, за 5 дней углубилась на 30 км, взяла Галич и Калуш, захватила 37 тыс. пленных и вышла на подступы к Львову. Воодушевившись ее успехами, перешли в наступление 7-я и 11-я армии.

Австро-Венгрия в ужасе взывала к Германии, считала войну уже проигранной. Но на других участках было спокойно, и немцы перебросили оттуда войска. 16 июля большевики взорвали тыл, устроили в Петрограде вооруженный путч. А 19 июля враг нанес контрудар. Нацелил его против самой разложившейся, 11-й армии. Она побежала, бросая оружие. Вслед за ней побежала 7-я. Но и 8-я держалась лишь на прошлой инерции, а сейчас заразилась паникой. Массы солдат смяли собственные тылы и резервы, превратились в неуправляемые толпы дезертиров, потекли по Украине, грабили население.

Катастрофа и большевистский мятеж все же встряхнули правительство. Корнилов был поставлен во главе фронта, а потом и Верховным Главнокомандующим. Он добился восстановления смертной казни на фронте, закрытия большевистских газет, создавал отряды добровольцев, выставлял их заслонами. Они останавливали бегущих, мародеров расстреливали на месте. Только такими мерами кое-как удалось выправить ситуацию и воссоздать рубежи обороны. Помог и Румынский фронт. Тут русские армии находились в чужой стране, далеко от Петрограда, и еще сохранили боеспособность. Командовал ими Щербачев. По плану, он начал наступление 20 июля. Его войска успешно прорвали фронт на Фокшанском направлении. Немцы и австрийцы снова задергались, принялись перекидывать сюда дивизии, направленные против Корнилова. Но Румынский фронт должен был действовать вместе с Юго-Западным, из-за бедствия у соседей его наступление было остановлено.

В июле развернулось и сражение в Ираке. Турки понимали, насколько опасен для них прорыв русских и англичан, собрали под Мосулом осколки разбитых армий и создали новую, под командованием Фалькенгайна, ее назвали «Илдирим» («Молния»). Корпуса Баратова и Чернозубова начали наступление на Мосул и Керкук с востока. С юга, от Багдада, должны были ударить британцы, они пообещали взять на себя и снабжение наших войск. Но они не выступили. Стояли на месте и ждали, пока неприятеля разобьют русские. А Фалькенгайн повернул все силы против Баратова и Чернозубова, завязались жестокие встречные бои.

Стояла страшная жара, до 60 градусов. В России углублялся хаос, подвоз грузов из тылов прекратился. Наши воины остались без боеприпасов, без еды и фуража. В Османской империи население голодало, достать что-то было невозможно. А англичане, вопреки договоренностям, отказались выделять снабжение. Баратов доложил о создавшемся положении главнокомандующему Кавказским фронтом Пржевальскому, он сообщил в Ставку. Корнилов приказал отложить операцию до октября. Англичане возмущались, протестовали, но русские корпуса были отведены в тыловые районы для отдыха. А без них союзникам оказалось наступать несподручно.

70. Пасхендале, Капоретто, Моонзунд

Со вступлением в войну Америки «сердечного согласия» среди держав Антанты отнюдь не прибавилось. Наоборот, добавились новые интриги. Теперь США, Англия и Франция, вроде бы, дружно заправляли в альянсе, распоряжались «младшими», в том числе Россией. Но в июле 1917 г. американцы и англичане заключили тайный блок — готовились урезать претензии Франции, Италии и Японии. Хотя при этом США вели и собственную игру, исподтишка подкапывались под интересы англичан.

Политику в отношении России тоже представляли по-разному. Большинство западных деятелей, дипломатов, разведчиков, даже из тех, кто сам обеспечивал катастрофу нашей страны, считали, что разрушение пора прекращать. Россия сбита с роли лидера, ослаблена, ее правители послушны зарубежным советникам. Дальше нужно восстановить порядок, чтобы русская армия помогла одолеть врага… И только в высших кругах «мировой закулисы» представляли тайные планы во всей полноте. Россия должна пасть окончательно — и выйти из войны. Да, война продлится дольше, чем могло быть. Погибнут еще сотни тысяч французов, англичан, американцев. Но и приз обещал быть очень крупным. Россия не просто лишится плодов победы и попадет в зависимость от иностранцев. Ее саму можно будет пустить в раздел вместе с побежденными! Представитель президента США банкир Томпсон пояснял в меморандуме британскому премьеру Ллойд Джорджу: «Россия вскоре стала бы величайшим военным трофеем, который когда-либо знал мир».

После провала летнего наступления и большевистского мятежа уже и иностранцы требовали от Временного правительства прекратить анархию. «Намекнули» Львову, он ушел в отставку и передал свой пост Керенскому, игравшему в «бонапарта» и произносившему воинственные речи. С юридической точки зрения это было полным абсурдом. Заговорщики, угнездившиеся у власти, распоряжались портфелями, как своей собственностью, в узком кругу решали, кому уйти и каких еще проходимцев ввести в правительство. Но такой «демократии» Запад, понятно, не замечал.

А у русских патриотов все надежды связались с Корниловым. На фронте осталось очень немного боеспособных соединений, в основном, казачьих. Корнилов начал формировать из добровольцев ударные батальоны. Они должны были стать каркасом, обеспечить хотя бы целостность разваливающегося фронта. Записывались лучшие офицеры и солдаты, они верили, что их долг — погибнуть за Отечество, называли себя «батальонами смерти» и носили особые нашивки с черепом и костями. Героиня Мария Бочкарева дослужилась до чина поручика, создала и возглавила женский ударный батальон. Дисциплина у нее была железная.

Батальон прибыл на Западный фронт и двух девушек не досчитались на построении. Нашли их вовсе не за какими-то постыдными занятиями, офицеры пригласили их попить чаю у себя в блиндаже. Но Бочкарева разбирала их перед строем, хотела откомандировать вон. Обе на коленях умоляли командиршу и своих сослуживиц простить вину, оставить в батальоне. Простили, но объяснили, что жертвовать собой за Родину — великая честь. Не всякий достоин ее. Полагали, что пример женщин должен подействовать на мужчин. Пристыдить их, разбудить честь и доблесть. Батальон храбро пошел в атаку, десятки девушек пали, сраженные немецкими пулями, сама Бочкарева была тяжело ранена. Но на разболтавшихся солдат не подействовало. Шкурная агитация оказывалась сильнее, девичий подвиг вызывал насмешки и грязные шутки.

Да и о каком патриотизме могла идти речь, если правительство Керенского уже согласилось на расчленение страны, признало «право наций на самоопределение». Вело переговоры с сепаратистами, стали создаваться «национальные» части — украинские, польские, латышские, эстонские, грузинские, армянские. Некоторые из них дрались неплохо, но они отстаивали только «свою» землю, а не Россию. Те же сепаратисты вовсю наводили контакты с немцами, австрийцами.

Корнилов предложил план спасения страны. Двинуть надежные части на Петроград, разогнать большевиков, разоружить разложившийся гарнизон. Распространить на тыловые районы законы военного времени, реорганизовать армию, твердой рукой довести страну до победы и Учредительного Собрания. Его поддержали англичане и французы, Клемансо писал о Советах, что это «банда мошенников, оплачиваемых тайными службами Германии, банда германских евреев с более или менее ощутимой русской прослойкой, повторяющая то, что ей было сказано в Берлине».

Но Керенский неожиданно перестал слушаться британских и французских наставников. У него появились другие. Ближайшим его советником стал американский разведчик полковник Робинс, к министру-председателю зачастил глава миссии Американского Красного Креста Томпсон, один из директоров Федерального Резервного банка США и доверенное лицо президента. А министр иностранных дел Терещенко постоянно околачивался у посла США Френсиса… Керенский большевиков не трогал, с планом Корнилова согласился, но под разными предлогами откладывал.

20 августа немцы предприняли атаку на Ригу. 12-я армия сразу пустилась наутек. Бросила город и бежала, пока не обнаружила, что никто ее не преследует. Стало ясно, что больше медлить нельзя. Корнилов еще раз согласовал свои действия с Керенским и отдал приказ 3-му конному корпусу идти к Петрограду. Западные державы были в курсе дела, британское и французское правительство провели совместную закрытую конференцию и постановили: делать ставку на Корнилова. Но внезапно все переменилось. 26 августа Керенский объявил Корнилова «изменником» и потребовал подавить «мятеж». Даже Временное правительство было против… Но министр-председатель единолично распустил кабинет, отстранил Корнилова от должности и сам себя назначил Верховным Главнокомандующим. Выпустил из тюрем настоящих мятежников, большевиков во главе с Троцким, стал вооружать Красную гвардию из рабочих.

И тут-то за Керенского заступились США. Но и Англия с Францией сразу изменили позицию. Направили своим послам новые инструкции, поддерживать не Корнилова, а Керенского (хотя сами же характеризовали его как «демагога» и «оппортуниста», на которого «нельзя положиться»). Выступление кончилось ничем. Эшелоны с войсками остановили железнодорожники. Корнилова арестовали. За телеграмму в его поддержку на Юго-Западном фронте арестовали Деникина и еще ряд генералов. После этого фронт стал распадаться. Полковые комитеты принимали решения о «самодемобилизации», и солдаты разъезжались по домам. А немцы оставили на Востоке только заслоны и отправляли свои дивизии на Запад.

Но и это великолепно вписывалось в тайные планы Вильсона и Хауса! Чем сильнее Германия потреплет Англию и Францию, тем больше возвысятся США. Россия им помочь не в состоянии, надежды на спасение они будут связывать только с американцами. А значит, Вашингтон сможет диктовать им собственные условия… Первые американские военные появились в Европе в июне. Пока прибывали не боевые части, а штаб генерала Першинга, интенданты, группы офицеров для стажировки. Методам минной и противолодочной борьбы они предпочли учиться на Черном море у Колчака, потом его самого командировали в США инструктировать союзников. А во Франции американцев возили напоказ по фронту, чтобы поддержать боевой дух.

Американским армиям еще предстояло добраться до фронта. Правда, расчеты Гинденбурга и Гольцендорфа на неограниченную подводную войну не оправдались. Она была бы очень эффективной в 1915–1916 гг., а к 1917 г. были отработаны способы борьбы с субмаринами. Несколько месяцев суда несли огромные потери, но стоило установить систему конвоев, отправлять транспорты в сопровождении крейсеров и эсминцев, как успехи немцев сошли на нет. Но англичане боялись за последний участок пути, через Ла-Манш. А если противник разместит подлодки во Фландрии, будет топить при переправе американские и новые британские части? Возник план: отбить у немцев бельгийское побережье.

Для начала у Мессин применили минное оружие. Полгода рыли тоннели под немецкие траншеи, забили в них огромное количество взрывчатки. 7 июля взлетел на воздух целый участок германских позиций. Выбросило, как из жерла вулкана, массы земли, в воздухе повисла стена пыли. Уцелевшие немцы были в шоке. Англичане одной атакой захватили 50 кв. км территории. Но операцию готовили как частную. Резервов поблизости не оказалось. Когда они подошли, противник опомнился и засел на новом рубеже. Британцы потеряли 16 тыс. человек и застопорились.

А «настоящее» наступление замышляли на Ипре по прежнему сценарию. Собрали 2300 орудий, 216 танков. Немцы узнали, изготовились. У них появились новинки — чтобы уменьшить потери, в войска стали поступать стальные панцири и шлемы, закрывавшие лицо, как маска. Хотя они были тяжелыми и неудобными, панцирь весил 8 кг. Их оставили только для наблюдателей, корректировщиков. Куда лучше оказалась «рациональная тактика». Перед неприятельской артподготовкой войска стали отводить в глубину, и 31 июля ливень снарядов накрыл лишь охранение. Англичане взяли первые траншеи, а дальше увязли в «перемалывании».

Главнокомандующий фельдмаршал Хейг был убежден, что лобовые атаки при большом численном превосходстве рано или поздно должны принести успех. Надо лишь «дожать» противника, и он сломается. А он не ломался, немцы подвозили подкрепления с Востока. Британцы назвали наступление «трагедией при Пасхендале». Полили осенние дожди, затопили окопы, земля превратилась в болото. Но английская армия больше 3 месяцев ползла по этому болоту. Батальоны и полки погибали за продвижение в несколько десятков метров. 10 ноября канадцы заняли руины деревушки Пасхендале, никому в общем-то не нужной. Командование сочло, что это можно объявить победой и наконец-то прекратило бойню. Англичане потеряли свыше 400 тыс. человек, немцы — 240 тыс.

Зато становились вдруг удачными частные операции, от которых никто не ожидал особых результатов. Французы в августе сосредоточили массу артиллерии у Вердена, но на этот раз сумели подготовиться скрытно. Обрушили такой огонь, что на 1 метр фронта пришлось 6 тонн боеприпасов. Размолотили оборону, захватили ту часть укреплений Вердена, которая еще оставалась у немцев, и прекратили наступление. Все тонны на метр как раз и предназначались лишь для того, чтобы отбить развалины. Потери немцев составили 50 тыс., французов — 8 тыс.

А англичане решили улучшить свои позиции под Камбрэ. Тут оторвались от шаблонов, искали свежие решения. Против 2 дивизий немцев незаметно собрали 7 своих, более тысячи орудий, 378 танков, большое количество авиации. Переняли русский опыт, отказались от артподготовки. 20 ноября авиация нанесла массированные удары по штабам и батареям противника. Артиллерия обеспечила огневой вал, под его прикрытием пошли танки. Их качество повысилось (скорость достигала 13 км/ч, а запас хода 100–150 км), использовали их более умело. Атака стала для немцев внезапной, англичане прорвали три полосы обороны, вышли к окраинам г. Камбрэ. Но они наступали на единственном участке. Германцы быстро сняли с соседних 14 дивизий, перебросили их так же скрытно, как это сделали англичане, и так же внезапно обрушились контрударом — под основание прорыва. Пришлось выбираться из мешка. Линия фронта осталась на старом месте. Обе стороны потеряли по 40 с лишним тыс. солдат.

Русские войска во Франции в осенних боях не участвовали. Они получали газеты из «свободной» России с «Декларацией прав солдата» и прочими прелестями «демократии». 1-ю бригаду отвели на отдых в лагерь Ля-Куртин, она замитинговала, избрала комитеты и потребовала отправки на родину. Французское командование повело себя «дипломатично». Приказало, чтобы мятеж подавили сами русские. Экспедиционный корпус в это время возглавлял генерал Занкевич. 3-я бригада еще сохраняла дисциплину, а Временное правительство отправило через Францию на Салоникский фронт еще одну бригаду, артиллерийскую. Их и использовали.

Оцепили лагерь, вели переговоры, прекратили снабжение. Но в Ля-Куртин имелись запасы, и осажденные стояли на своем — домой! Занкевич предъявил ультиматум, сложить оружие, выйти из лагеря. Отказались. Тогда начали обстрел из орудий. Не на поражение, а по пустым местам, действовали на психику. Лупили 3 дня, вышло и сдалось 8 тыс. Тысяча самых упорных осталась. 6 сентября батальон 3-й бригады ворвался в лагерь штурмом. В ходе операции погибло 9 человек, было ранено 45. Часть мятежников разбежалась, их потом вылавливала полиция. Много лет спустя в этих местах жители пугали детей сказками о «диких русских», которые якобы все еще живут в лесах.

Но вскоре разложилась и 3-я бригада. Французы больше не церемонились. Расформировали обе бригады, а солдатам предоставили выбор. Поступить во французскую армию, в ней создавался Русский легион, или идти трудиться на заводы, строительство дорог и укреплений. Тех, кто отвергал то и другое, отправляли на принудительные работы в Африку. На Салоникском фронте 2-я, 4-я и прибывшая артиллерийская русские бригады продержались до начала 1918 г. Потом их тоже отвели в тыл как «ненадежные». Французский командующий фронтом д'Эспере лично строил полки и давал 10 минут на размышление — продолжать сражаться или отправляться в концлагерь. Выбравших первое распихали по французским частям. Остальных выслали туда же, в Африку. Но при таком обращении со стороны союзников Африку выбирали многие из тех, кто еще готов был воевать.

Итальянцы в августе предприняли одиннадцатое наступление на Изонцо. Австрийцы понесли огромные потери от артиллерийского огня, массу итальянцев изрешетили при попытках атаковать, у них опять ничего не получилось. Но австрийское командование пришло к выводу, что «двенадцатого Изонцо» может не выдержать, запросило помощи немцев. Те согласились, выделили 7 дивизий. Из России были переброшены и австро-венгерские соединения. Собрали группировку из 15 дивизий, и 24 октября она обрушилась на итальянцев под Капоретто. Одновременно началось наступление на других участках фронта. За несколько дней итальянские армии были полностью разгромлены. Побежали прочь, спасаясь кто как может. Потеряли 135 тыс. человек убитыми и ранеными, 335 тыс. пленными, 3100 орудий, 3000 пулеметов. А русский фронт уже не мог спасти союзников.

Французам и англичанам пришлось срочно посылать на выручку свои контингенты. Но первые соединения, прибывшие в Италию и пытавшиеся сдержать австрийцев, были смяты подчистую. Потребовалось направлять новые части. Они выполняли роль заградительных отрядов, останавливали разбегающихся итальянцев расстрелами, гнали в бой. А немцы и австрийцы их снова громили. Крепко доставалось и союзникам, попавшим под удары. К декабрю в Италии собралось 11 британских и французских дивизий. Кое-как сорганизовали вокруг себя итальянские войска, смогли удержать рубеж севернее Венеции. Но Италия от катастрофы так и не оправилась, до конца войны была уже не способна на активные действия.

Выбыла из строя и Россия. Революционный Балтфлот, уничтоживший собственных офицеров, был больше не опасен, и немцы ввели в Рижский залив армаду кораблей. 12 октября они атаковали Моонзундский архипелаг. Высадили единственную десантную дивизию, но у русских дрались лишь отдельные батареи и отряды ударников. Героически вступали в схватки и погибали миноносцы, два стареньких броненосца. А экипажи первоклассных дредноутов и линейных крейсеров промитинговали на базах, рассылая по радио хвастливые резолюции. За неделю противник занял Моонзундские острова, переправился в Эстонию, захватил 20 тыс. пленных, более 100 орудий.

Но германское командование этим ударом старалось всего лишь углубить внутренний раздрай в России. Оно само одергивало своих генералов, чтобы ни в коем случае не двигались на Петроград, не разрушили главный гнойник революционной заразы. Американо-британская «закулиса» подталкивала Россию в ту же сторону, в хаос. Для ее разрушения применили «ступенчатую» схему. Сперва крушит и ломает правительство Львова, потом его сменяет еще более радикальный Керенский, а ему на смену выдвигаются большевики. Если Ленин был связан обязательствами перед Германией, то реально рулил за его спиной Троцкий — ставленник США и британской разведки. Октябрь финансировали те же самые круги, которые перед этим финансировали и организовывали Февраль. Сохранились донесения Секретной службы США своему правительству, что деньги большевикам поступали из Америки от Пола Варбурга, Моргана. Ну а русский народ устал от болтовни и лжи демократов. Защищать Временное правительство оказалось некому, и переворот осуществился очень легко…

71. Сардарапат

Сразу же после захвата власти большевики предложили Центральным державам перемирие, начались переговоры. Впрочем, ничего другого уже не оставалось, разваленная страна была не в состоянии воевать. Но немцы предъявили условия — под маркой «права наций на самоопределение» отдать им всю западную часть России. Принять такие требования советское правительство не могло. Оно еще не утвердилось у власти, возмутились бы свои же революционные солдаты, рабочие, значительная часть самой большевистской партии. Пробовали торговаться, но Германия наотрез отказывалась разойтись «вничью». 11 февраля Троцкий сделал неожиданное заявление: «Войну прекращаем, армию распускаем, переговоры прерываем». При этом отдал приказ о демобилизации. Последние подразделения, еще оставшиеся на позициях, потекли в тыл. Для слишком непонятливых германских партнеров Троцкий пояснил: мы не можем пойти на ваши условия, но если пойдет речь о «грубых аннексиях», вынуждены будем согласиться.

О, Германию это вполне устраивало. Подтолкнуть большевиков силой, а заодно прихватить побольше территорий. Настоящего наступления даже не понадобилось. Посадили подразделения на поезда и двинули вперед. Гоффман писал: «Самая комичная война из всех, которые я видел. Малая группа пехотинцев с пулеметом и пушкой на переднем вагоне следует от станции к станции, берет в плен очередную группу большевиков и едет дальше. По крайней мере, в этом есть очарование новизны». Немцев никто не останавливал, толпы красногвардейцев при их приближении разбегались. Но германское командование предписало войскам остановиться на линии Нарва — Псков — Двинск. Людендорф разохотился занять Петроград, но его одернуло собственное правительство. Указало, что «взятие Петербурга возбудит русское национальное чувство». Это могло привести к свержению большевиков, а другая власть мира не заключила бы.

В ночь на 24 февраля советское правительство приняло германский ультиматум, и был подписан Брестский мир. Россия теряла Финляндию, Прибалтику, Польшу, Украину, часть Закавказья, возвращала Центральным державам 2 млн. пленных, обязалась поставлять сырье и продовольствие. Для Германии и Австро-Венгрии это стало спасением, у них было совсем худо с продуктами, в городах начались голодные забастовки. Финляндия вступила в союз с немцами. А на Украину двинулись оккупационные войска — под предлогом ее защиты от большевиков. Но и страны Антанты получили отличный повод поживиться. Задолго до Брестского мира, 23 декабря 1917 г., военный министр Англии Мильнер и французский премьер Клемансо подписали соглашение о разделе сфер влияния в России. Во французскую зону вошли Украина, Бессарабия, Крым, в английскую Дон, Кавказ. Присоединились США, Япония. При поддержке французов румыны ввели войска в Молдавию, расстреляли сторонников единства с Россией, и Молдавия «добровольно» присоединилась к Румынии. Впрочем, благодарностью румыны не отличались. Как только на Украине появились немцы, перекинулись в союз с ними, чтобы сохранить приобретение. Ну а Брестский мир стал предлогом для дальнейшей интервенции. В Мурманске высадились англичане, во Владивостоке японцы…

Для России Первая мировая кончилась. И только один фронт все еще существовал — Кавказский. К концу 1917 г. состояние Турции стало плачевным. Ширилось восстание арабов. Это помогло англичанам, они продвинулись в Палестине, заняли Иерусалим. Османские войска таяли от повального дезертирства, и на Кавказском фронте не русские, а противник обратился к главнокомандующему генералу Пржевальскому с просьбой о перемирии. Но и наша армия оказалась в отчаянной ситуации. Когда пало временное правительство, власть в Закавказье захватил Закавказский комиссариат из доморощенных грузинских, армянских, азербайджанских, русских политиков. Заседал в Тифлисе, каждый тянул в свою сторону. Лидировали грузинские меньшевики Чхенкели, Чхеидзе, Жордания, они были связаны с немцами, договаривались с ними о «независимой» Грузии под протекторатом Германии. Азербайджанские мусаватисты готовились радушно встретить турок. Армянские дашнаки тоже желали бы отделиться от России, но кто тогда защитит? Англичане и французы были далеко. Да и народ хотел быть вместе с русскими. Вертелись, не знали куда податься.

Происходили провокации, русофобские выходки, с командованием фронта новые правители не считались. Армия зависла на турецкой территории сама по себе, в непонятном статусе, оторванная от России, без тыла. Она тоже разложилась, поредела от дезертирства, к солдатам дошли известия о перемирии с немцами. Держались лишь на инерции. Оценив положение, Пржевальский согласился на переговоры, 18 декабря в Эрзинджане подписали перемирие. Для солдатских комитетов это стало сигналом. Части оставили позиции и хлынули по домам. Но местных политиков распад обороны ничуть не озаботил. Они приняли решение о создании новой Кавказской армии: грузинский, армянский, мусульманский, русский корпуса, греческая дивизия, ассирийский полк. Условия для этого действительно имелись, в Закавказье остались огромные склады оружия, боеприпасов, амуниции. С разных фронтов возвращались местные жители, офицеры и солдаты. При общей мобилизации Закавказье могло выставить сотни тысяч бойцов.

Но Закавказский комиссариат и не подумал заняться военными делами, все свелось к пустой болтовне. А турки обманули. Переждали морозы, удостоверились, что русские войска ушли. 12 февраля командующий 3-й армии Вехиб-паша бросил в наступление 10 дивизий, курдскую конницу, ополчение. На позициях оставались только отряды добровольцев. Дрались, отбивались, но враг двигался по всему фронту, обтекал, заставляя отступать. Сразу же были взяты Эрзинджан и Байбурт, 24 февраля Мамахатун и Трапезунд. Здесь захватили русских солдат, госпитали, тыловые учреждения, не успевшие уехать. Досталось и армянам, вернувшимся в родные края беженцам. Германские дипломаты докладывали в МИД, что в Трапезунде «тысячи русских расстреляны и сожжены заживо. Армяне подвергаются неописуемым пыткам. Детей суют в мешки и кидают в море, стариков и женщин пригвождают к крестам и калечат, девушек и женщин насилуют». Теперь Греция воевала на стороне Антанты, и греков тоже не щадили. Их кварталы погромили, мужчин собирали на расстрелы, приканчивали малышей, а гречанки, как и русские медсестры, приехавшие сюда жены служащих, разделяли судьбу армянок. Распаленные солдаты пользовались их телами, вспарывали животы, вбивали колья между ног, издевательски вешали нагих христианок на распятиях.

Успех кружил головы. 27 февраля Энвер отдал приказ 3-й армии вторгнуться в Закавказье. Заведомо предусматривалось и продолжение резни, отмечалось: «Положение вещей требует поголовного истребления армянского народа, о чем издано султанское ираде». А кавказские политики вместо организации отпора созвали еще более широкий орган, чем комиссариат — Закавказский сейм. Окончательно утонули в говорильне и спорах. 1 марта сейм проголосовал объявить войну Турции (которая и без этого шла). Но одновременно предложил ей переговоры о мире, они начались в еще не просохшем от крови Трапезунде.

Турецкого наступления это не остановило. А Кавказская армия оставалась лишь на бумаге. Грузинский корпус так и не начали формировать, грузинские меньшевики надеялись на заступничество Германии, в Тифлисе уже появился германский посол. Вместо армии собирали Народную гвардию из всякого сброда, ее нацеливали подмять «национальные меньшинства» — абхазцев, осетин, аджарцев, лезгин, округлить границы будущего государства. В угоду берлинским хозяевам грузины все резче обозначали антирусскую политику, увольняли русских офицеров и чиновников. Азербайджанские мусаватисты формировали отряды, но направили представителей к туркам, чтобы действовать вместе с ними. Создавать русский корпус сейм вообще не позволил.

Фактически возник лишь Армянский корпус под командованием генерал-лейтенанта Федора Ивановича Назарбекова. Его помощником стал Андраник Озанян, бывший командир 1-й армянской дружины, получивший чин российского генерала. Корпус еще не был национальным формированием, он составился из последних осколков царской армии. В него влились русские жители Закавказья, армянские военные, вернувшиеся с фронтов. Некоторые офицеры, солдаты, казаки, воевавшие на Кавказе, тоже оставались, сдружились с местным населением, считали своим долгом защитить его. Но у единственного корпуса оказалось слишком много начальников, ему сыпались указания от правительства, сейма, армянских политиков-дашнаков. Назарбеков и Андраник обращались к народу, призывали всех браться за оружие, однако их инициативы гасились в бесконечных заседаниях, пустопорожних обсуждениях.

Формирование шло вразброд, по разным городам. Намеревались оборонять Эрзерум, но здесь собрался десяток отрядов со своими командирами, не желавших подчиняться друг другу. Прибыл Андраник с Добровольческой дивизией (3 тыс. бойцов), но сумел только спасти эти отряды от полного истребления, прикрыл и позволил отступить. 12 марта Эрзерум пал. Дивизия генерала Арешева (3600 штыков) 11 дней отбивалась под Сарыкамышем, но подкреплений не получила, ее стали обходить, и пришлось отойти. Турки вступили на земли, еще не тронутые войной, 40 лет они принадлежали России. Уничтожали всех христиан, не только армян и русских, но и грузин, кто там будет разбираться? Резали езидов (секта, объединившая несколько религий). По дорогам потекли массы беженцев.

Советское правительство пыталось заступиться, обратилось к Германии: «Турецкая армия продвигается к Батуму, Карсу, Ардагану, разоряя и уничтожая крестьянское население». Подчеркивало, что ответственность ложится на немцев, они должны подействовать на своих союзников. Но и немцы не на шутку обеспокоились. Они рассчитывали сделать Кавказ своей сырьевой базой, а рисковали получить разоренную пустыню, которую невозможно будет эксплуатировать. Вмешались, нажали на Порту. Нет, куда там! Младотурки закусили удила. Перед ними наконец-то открылась вожделенная возможность к созданию своего Турана! Войти в Закавказье, соединиться с мусаватистами — и дальше, на Северный Кавказ! А там и Поволжье, Урал, Средняя Азия! Советская власть была еще слаба, Россия распалась в гражданской войне, кто помешает осуществить все это? И плевать тогда будет на англичан в Палестине, да и на немцев тоже. Возникнет гигантская военная держава. Иттихадисты слали в Берлин вежливые отговорки и рвались вперед.

Их остановили их под Карсом. Это была мощная крепость, перекрывавшая главную дорогу в Закавказье. В ней располагались фронтовые склады оружия, снаряжения, боеприпасов. В Карсе сосредоточились бригады и дивизии Армянского корпуса. Бригады и дивизии только по названиям, они насчитывали по паре сотен, в лучшем случае паре тысяч штыков. Но вместе они уже представляли силу, Назарбеков сумел сплотить их, навести порядок, и отразил все атаки. Однако на переговорах в Трапезунде османы обставили закавказское правительство, как детей. Потребовали ответить, признают ли они условия Брестского мира? По одному из пунктов большевики обязались очистить от русских войск территорию, присоединенную к России в войне 1877–1878 гг., округа Сарыкамыша, Карса, Ардагана, Батума. Подняли и вопрос, является ли Закавказье частью России? Если да, то переговоры теряют смысл, поскольку сейм не является государственной властью.

При этом тифлисских правителей припугнули, на грузинском направлении никакой обороны не существовало, и турки без боя захватили Батум. Сейм тут же признал условия Бреста, а 22 апреля провозгласил независимую Закавказскую Федеративную республику. На что турки… развели руками. Ах, вы не относитесь к России? Тогда и Брестский мир на вас не распространяется, надо заключать отдельный договор. Но только после того, как отведете войска на границу 1877 г. Председатель закавказского правительства Чхенкели послал приказ Назарбекову оставить Карс. Генерал был в шоке — как же так? Единственное место, где можно держаться сколько угодно! Слал запросы, но получил категорические подтверждения — сдать крепость, и немедленно. Когда об этом узнали горожане Карса, началась паника. Все христиане обратились в бегство. А Назарбеков не мог ослушаться. Он привык, что правительству нужно подчиняться. Андраник писал: «Генерал этот, умеющий железной дисциплиной подчинить себе каждого, стал игрушкой в руках школяров и кабинетных писак».

Причем турки никаких перемирий не соблюдали, защитникам Карса пришлось с боем прорывать кольцо. Назарбеков умело организовал атаку, пробились, вывели беженцев. 25 апреля враг занял крепость. Ему задарма досталось 600 орудий, масса винтовок, снарядов, обмундирование, продовольствие. А 10 мая открылась Батумская мирная конференция, и тут-то выяснилось, что турки водили за нос закавказских правителей. Предъявили уже новые требования: отдать половину Эриванской, Тифлисской и Кутаисской губерний… Да и самой конференцией османы всего лишь пускали пыль в глаза, они готовилась к решающему удару. Войска перевооружили трофеями, взятыми в Карсе, дивизиям дали десятки пушек, даже переодели обносившихся аскеров в русское обмундирование. Из мусульманского населения набрали ополченцев с русскими винтовками.

Основной путь в Закавказье вел через крепость Александрополь (Ленинакан, Гюмри). Крепость была ветхая, негодная, после присоединения к России Карса она служила тыловой базой. Но от нее открывались дороги на Тифлис, Эривань, Баку. На Александрополь нацелилась армейская группа «Карс» из 5 дивизий под командованием Шевки-паши. На соединение с ней с юга двигались еще 2 дивизии 4-го корпуса — они должны были от Вана выйти на Нахичевань. Силы турок составляли около 60 тыс. штыков и сабель. Противостояли им 20–25 тыс. бойцов Армянского корпуса. Они растянулись по старой границе, по рекам Арпачай и Аракс. У Александрополя стоял отряд Арешева, на правом фланге — Андраника, на левом — Алагезский отряд Мореля и Эриванский Силикова. Сдача Карса очень тяжело подействовала на солдат. Они теряли веру в себя, в командование. Многие бросали оружие и уходили. Но поступил приказ: подписано соглашение о прекращении огня, началась мирная конференция. Это успокаивало, расслабляло. Все беды позади…

Хотя турки с перемирием не считались. Их подразделения переходили границу, вырезали несколько деревень. А 15 мая христиане праздновали Пасху. Шевки-паша это учел. В пасхальную ночь вдруг прислал ультиматум — к 6 часам утра очистить Александрополь. Даже не дожидаясь назначенного срока, на город обрушилась лавина снарядов, и 4 дивизии (одна осталась охранять Карс) ринулись на штурм. Дивизия Арешева была разгромлена и бежала. Было взято 4 тыс. пленных. Для расправы их отвозили в тыл, собирали толпы гражданских турок с палками, камнями, ножами, и отдавали пленных на растерзание.

Вероломный удар рассек Армянский корпус натрое. Отряд Андраника отступал на север, в Лорийскую долину, основное ядро Назарбекова на восток по Памбакской долине, третья часть откатывалась на юг, вдоль р. Арпачай и железной дороги на Эривань. Но и Шевки-паша оказался в затруднении, он не мог оставить без внимания фланговые отряды. Если нанесут контрудар и вернут Александрополь, вся группировка, прорвавшаяся в Армению, будет отрезана от своих тылов. Со времен Сарыкамыша турки крайне опасались этого. Шевки-паше пришлось разделить силы, но он хитро задумал сразу два обхода.

11-ю дивизию послал преследовать Назарбекова, а 5-ю — Андраника. В его отряде было лишь 3 тыс. человек и 2 орудия. Смять их, выйти с севера в тыл группировке Назарбекова и уничтожить ее. После чего обе дивизии захватывали железную дорогу Тифлис — Баку, соединялись с азербайджанскими мусаватистами. На юг, преследовать отряды Мореля и Силикова, командующий направил 36-ю дивизию, а 9-ю в обход, вокруг горы Арагац через Спитакский перевал. Она выходила на Эчмиадзин, в тыл отступающим, на ровных, как стол, Сардарапатских степях их окружали и уничтожали. Эривань и вся Армения доставались победителям. Сюда же подходили дивизии 4-го корпуса. И вперед, на Баку, на Северный Кавказ!

При турецком прорыве Закавказская республика, просуществовавшая лишь месяц, сразу распалась. Грузия быстренько провозгласила независимость и отдалась немцам. Германия «арендовала» у нее на 60 лет порт Поти и высадила солдат. Независимость объявил и Азербайджан. Армянский Национальный комитет единогласно проголосовал против суверенитета. Не хотел порывать хотя бы символической связи с Россией, иначе получалась полная изоляция. Но Россия помочь не могла, и армянские политики, брошенные грузинами и азербайджанцами на произвол судьбы, были в панике. Турки на переговорах открыто заявляли им: «Армяне не должны надеяться на международную конференцию, поскольку сомнительно, доживут ли они до конференции». «Вы, армяне, всегда склоняетесь к русским, поэтому мы вынуждены уничтожать вас».

Но пока судьба Армении решалась не на переговорах. Шли тяжелые бои. У турок было подавляющее превосходство в артиллерии. Поручик Колмаков вспоминал: «Каждый бой начинался снарядным дождем». Командиры пытались пополнить малочисленные отряды, поднять местных крестьян. Но те были слишком напуганы. В лучшем случае, уходили с войсками. А многие и на это не решались. Жили богато, жалко было бросать дома, хозяйства, накопленное добро. Цеплялись за надежду, вдруг пронесет? И дожидались своих палачей…

Группа Назарбекова, 7 тыс. солдат с 10 орудиями и 20 пулеметами, хотела удержать г. Каракилиса (Ванадзор). Но их преследовали 10 тыс. аскеров с 70 орудиями и 40 пулеметами. Подавили огнем и отбросили дальше, к Дилижану. Однако здесь Назарбеков и его начальник штаба Вышинский привели в порядок растрепанные части, заняли оборону, наладили телефонную связь с другими отрядами. Командир корпуса восстановил управление, приказывал Андранику: «Во имя жертв наших и Отечества, держи Лори, и не дай врагу зайти к нам в тыл». Андраник выполнил задачу. Сдерживал врага жестокими арьергардными схватками, а потом намертво встал у станции Колагеран. Отражал все атаки. 5-я турецкая дивизия так и застряла тут, не смогла выйти на железную дорогу Тифлис — Баку, не смогла обойти Назарбекова. Одни турецкие клещи сорвались.

А на южном участке 36-я неприятельская дивизия двигалась на Эривань. Захватила станцию Аракс и вышла из ущелий на равнину, заняла большое село Сардарапат. С севера, через перевалы, заходила 9-я дивизия. Оборону на Эриванском направлении возглавил генерал Силиков. Он знал, что его войскам грозит окружение. В сложившейся ситуации Назарбеков и Силиков приняли единственное остающееся решение, контратаковать всеми силами, попытаться вырвать у врага инициативу. Из внутренних районов Армении подтягивались кое-какие подкрепления. Неожиданно помогла и оборона Вана. Город остался глубоко в неприятельском тылу, но там отчаянно, без всякой надежды на успех, отбивался маленький русский отряд с армянскими добровольцами. Они задержали 4-й турецкий корпус, выдвигавшийся с юга.

За это направление пока можно было не опасаться, и Силиков прикрыл его лишь заслонами ополченцев. Свой штаб он разместил в Эчмиадзине, как раз там, где неприятельские клещи должны были сомкнуться, а войска разделил надвое. Навстречу 9-й дивизии, на Спитакский перевал, направил Драстамата Канаяна, дал ему 3 кавалерийских полка и батальон пограничников подполковника Силина. А под Сардарапат, навстречу 36-й, послал полковника Даниила Пирумова с 3 пехотными и 1 конным полками.

22 мая обе группы бросились в атаки. Турки этого не ждали, полагали, что армян и русских остается только гнать и резать. Отряд Пирумова вышиб врага из Сардарапата. Османы опомнились, закрепились на высотах у станции Аракс. Раз за разом полки повторяли атаки, их отшвыривали. Но бойцы понимали — другого способа остановить врага нет, и поднимались снова. Один на пятерых, одна батарея против четырех. Героями были все, пехотинцы Петра Пирумова и Перекрестова, казаки и армянские конники войскового старшины Золотарева — одним из взводов у него командовал будущий маршал Баграмян. Атаковали трое суток…

А на Спитакском перевале неприятель сперва попятился, но пришел в себя и навалился на отряд Канаяна. Держались еле-еле, исход сражения повис на волоске. Прорвись турки на Эчмиадзин — и все… Спас положение Андраник. Хотя ему самому приходилось очень жарко, он отправил на помощь конный отряд езидского предводителя Джангир-Аги. Этот отряд сумел проскочить по территории, занятой врагом, ударил по тылам 9-й турецкой дивизии, и она в панике откатилась с перевала.

А 24 мая перешла в атаку группировка Назарбекова, выгнала турок из Каракилисы, продолжала теснить их. Вот тут занервничал Шевки-паша. А ну как прорвутся на Александрополь, и его войска окажутся в ловушке? Дивизию, отброшенную с перевала, он перенацелил на Назарбекова. Теперь на него насели 2 дивизии. Дрались четыре дня. Один солдат против трех, одна пушка против десяти. Турки одолели, разбили Назербекова, заставили опять отступать к Дилижану. Но и сами были так обескровлены и измучены, что преследовать его не могли. Впрочем, им хватило сил, чтобы сорвать злость на мирном населении. Очевидцы писали, что г. Каракилиса и окрестные села «превратились в огромную гекатомбу». Там и тут лежали груды расстрелянных мужчины, истерзанные женщины и дети. Но это и стало единственным «успехом» турецкого наступления.

Во всей кровавой мешанине генерал Силиков сумел сохранить резерв, отряд подполковника Гасанпашяна, всего-то 800 бойцов и 4 орудия. Последний заслон, если турки прорвутся на Спитакском перевале. Но как только Шевки-паша снял отсюда дивизию против Назарбекова, Силиков бросил резерв на помощь Сардарапатскому отряду. Форсированным маршем, по горным тропам, Гасанпашян обошел позиции турок у станции Аракс и 27 мая ударил им в тыл. Одновременно пошел в атаку повыбитый отряд Пирумова. Враг не выдержал. Стал отходить. За ним погнались, громили. Турки смешались толпами, побежали. Преследуя их, части Армянского корпуса двигались вдоль железной дороге к Александрополю.

Для неприятеля это было совсем плохо. Одна дивизия разгромлена. А две дивизии, резавшие и насиловавшие в Каракилисе, и еще одна, так и не сломившая оборону Андраника, вот-вот будут отрезаны в чужой стране, во враждебном окружении. Шевки-паша спешно приказал им отступать. За ними ринулись поредевшие войска Назарбекова, сейчас к ним во множестве присоединялись и крестьяне, разъяренные вражескими зверствами…

Но на Батумской конференции 27 мая турецкие делегаты вдруг резко сменили тон по отношению к армянам, рассыпались в комплиментах «армянскому войску». Объявили, что Порта «не против создания Армении на Кавказе». Дашнаков принялись обрабатывать немцы, грузины. 28 мая они решили провозгласить независимую Армению и принять турецкие условия. Хотя они были тяжелейшими, армянам оставили лишь клочок территории вокруг Эривани. У турок под Александрополем была уже катастрофа. Они удирали в панике, бросались вплавь в р. Арпачай, вразброд уходили к Карсу. Но в этот момент Армянский корпус получил приказ дашнакского правительства нового государства — прекратить преследование. Последняя битва Первой мировой на Кавказском фронте завершилась все-таки победой.

72. Русский легион

В ночь на 17 июля 1918 г. в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге совершилось ритуальное убийство государя Николая Александровича, императрицы Александры Федоровны, их дочерей Ольги, Татьяны, Марии, Анастасии, цесаревича Алексея. Не стало царя, рушилась Вера, не было и самой России, рухнувшей в месиво гражданской войны…

Но во Франции еще воевал Русский легион из солдат и офицеров расформированных бригад. Его включили в знаменитую Марокканскую дивизию. Она состояла из 1-го Иностранного полка (Иностранный легион), 4-го и 7-го тирайерских полков (алжирские стрелки), 8-го зуавского полка (легкие африканские стрелки), теперь добавились русские. Впрочем, дивизия оставалась Марокканской, а ее части тирайерскими и зуавскими только по названию. Ее всегда бросали в самое пекло, она несла страшные потери. Дивизию пополняли сенагальцами, мальгашами, вьетнамцами.

А тех русских, которых отправили в Африку, загнали в рудники, на каменоломни на положении каторжников. Трудились на жаре, воды не хватало, кормили отвратительно. Чтобы не сдохнуть, выход был только один — завербоваться в Иностранный легион. Эти солдаты тоже попадали Марокканскую дивизию, но не в Русский легион, а в другие части. Служили снова вместе, отличались лишь формой. Одни носили французскую или принятую у тирайеров и зуавов, а в Русском легионе свою, и знамя было российское, трехцветное. Советское правительство протестовало против использования формы, оно-то с немцами было в мире. Французское командование сочло протест справедливым, хотело сменить обмундирование. Но солдаты чуть не взбунтовались и отказались переодеваться. Заявляли — они подписывали контракты служить именно в Русском легионе. И хотя их часть уже полностью подчинялась французам, они упорно считали себя российскими, а не французскими военными.

Ну а немцы передохнули год в обороне, призвали подросшую молодежь, возвращались из России пленные. Армия Германии увеличилась до 7,6 млн., Австро-Венгрии до 5,3 млн. Но народ уже изнемогал от войны. А к осени в Европе должна была развернуться американская армия. Требовалось во что бы то ни стало сломить Францию и Англию немедленно. Весной и летом. В Пикардии, между Аррасом и Ла Фером, немцы собрали массу из 62 дивизий, 6,5 тыс. орудий, 1 тыс. самолетов. 21 марта грохнула артподготовка — по меркам Первой мировой недолгая, 5 часов, но на англичан обрушился огненный ад. Поток пехоты захлестнул оборону.

Казалось, повторяется кошмар 1914 г. 174 тыс. англичан было убито и ранено, 90 тыс. попало в плен. Немцы двинулись к Амьену и берегу Ла-Манша, грозя отрезать весь западный фланг фронта. Вдобавок, 23 марта заговорила пушка «Колоссаль» или «Большая Дора» с расстояния 120 км пускала снаряды по Парижу. Но и германская группировка понесла немалые потери, 160 тыс. человек. Приостановилась, подтягивая отставшую артиллерию. А союзники успели перебросить навстречу все наличные резервы, остановили врага контратаками. Угрожающее положение заставило державы Антанты теснее объединиться. Впервые за войну назначили общего для всей коалиции верховного главнокомандующего, им стал маршал Фош.

Передышка оказалась недолгой. Немцы сосредоточили дополнительные силы, и в апреле в наступление ринулись уже 90 дивизий. Отбросили англичан во Фландрии, теснили австралийцев у Амьена. Фронт затрещал, еле держался. Сюда срочно перебрасывали французские соединения, в том числе Марокканскую дивизию. 25 апреля они с остатками австралийцев нанесли прорывающемуся врагу контрудар в лоб. Марокканская дивизия схлестнулась в штыки с 19-й германской. Потеряла 74 офицера и 3,5 тыс. солдат, но немецкую дивизию разнесла полностью, ее вообще сняли с фронта. Общими усилиями оборону удержали.

Однако германское командование спешило. Время уходило, надо было дожать. Быстро перегруппировало силы, собрало кулак на другом направлении, 27 мая огненный ад и лавины пехоты хлынули под Суассоном. Проломили фронт, форсировали р. Эна. Прежние ошибки немцы учли, теперь не останавливались. Бросили свежие подвижные соединения прямо на Париж. Они углубились на 60 км, вышли к р. Марне. Наперерез им на машинах погнали Марокканскую дивизию. Она перекрыла шоссе на Париж у Шато-Тьери и 3 дня выдерживала жесточайшие атаки 3 германских дивизий. 31 мая к ней на помощь подошли 2 французские дивизии. Вместе с ними поредевшие полки тирайеров, зуавов, русских, перешли в контратаку, отбросили неприятеля и заставили перейти к обороне.

Нет, немцы не успокоились, снова переместили силы на другой участок, и в ночь на 4 июня прорвали фронт у Куртассона. Опять требовалось затыкать дыру, и Марокканскую дивизию перекинули сюда. Точнее, перекинули то, что от нее уцелело. Но и эти остатки оказались непобедимыми, выстояли под ударами 2 германских дивизий, а тем временем французы восстановили фронт. Мароккканскую дивизию вывели на переформирование, два тирайерских полка свели в один. Русский легион уменьшился до батальона, к нему добавили 3 батальона сенегальцев и мальгашей, и составился новый полк.

Кстати, у немцев в майских боях отличился Адольф Гитлер, получил грамоту за храбрость. Позже он удостоился Железного креста I степени. Эта награда считалась офицерской. Если ее давали солдату, обычно представляли награжденного к производству в офицеры или унтер-офицеры. Но Гитлер не поднялся выше ефрейтора — начальство полагало, что ему «не хватает командирских качеств»…

Последнюю попытку переломить ход войны Германия готовила на июль, собирала все силы у Реймса, чтобы ударить на Париж. Но за 4 месяца непрерывных атак она растрепала свои войска, немецкие потери достигли 700 тыс. человек. А во Францию прибывали американцы. Воевать они совершенно не умели, но их ставили на второстепенных направлениях или во вторых эшелонах, и высвобождались французские войска. Союзное командование знало о планах противника и задумало ловушку. На участке, где намечался прорыв, оставляли лишь охранение, главные силы отводили в глубину. А в лесу Виллер-Котере тайно сосредоточили для контрудара целую армию, множество танков разных типов: средних английских, легких французских «Рено» (двухместных броневиков), тяжелых «Шнейдеров».

Знали и сроки германского наступления — 15 июля. Грянуло сражение «второй Марны». Ночью союзная артиллерия устроила контрподготовку, накрыла немецкие части, выходившие на рубежи атаки. Тем не менее, противник не изменил планов. Взревели его орудия, завалили снарядами пустое место. Массы солдат перебрались через воронки на месте траншей и устремились «Nach Paris». Но вместо Парижа им во фланг врезалась группировка Антанты. В контрударе участвовала и Марокканская дивизия. Ее поставили между двумя американскими — задавать тон и поддерживать неопытных новичков.

Несмотря на неожиданность, немцы дрались яростно. Выкатывали пушки на прямую наводку, танки горели один за другим. Но их давили, ломали сопротивление, 21 июля они начали пятиться. На прежних позициях им уже закрепиться не дали, сбили дальше. Союзное командование воспользовалось и тем, что враги оттянули львиную долю войск к Реймсу. Скрытно собрало ударный кулак под Амьеном и внезапно прорвало фронт. К 6 сентября противник оставил всю территорию, за которую пролил моря крови в весенних сражениях. Союзники снова вышли к «Линии Зигфрида». Сколько наступлений уже разбилось о ее рубежи, а теперь ее атаковали без многомесячных приготовлений, с ходу.

На острие штурма, у Шато-де-ля-Мот, как обычно, бросили Марокканскую дивизию. Немцам было прекрасно известно, что это не простое соединение. Против него они тоже выставили элитные полки 1-й Прусской пехотной дивизии Фридриха Великого и 5-й Гвардейской. Но русские, арабы, кабилы, мальгаши, сенегальцы, разношерстная шпана из Иностранного легиона их смели. Драка была жуткая, две недели беспрерывно атаковали, отражали, сходились в рукопашных. И дивизия… прорвала «Линию Зигфрида». После месиловки приходили в себя, разбирались — и выяснилось, что 1,5 тыс. взятых пленных принадлежат к 13 германским полкам из 6 разных дивизий.

Французы и англичане вклинились и на других участках, а немцы надломились. Сражались уже не так стойко, как раньше. Чаще стали отходить или сдаваться. Система обороны, считавшаяся неприступной, пала. Марокканская дивизия потеряла в этом сражении 4 тыс. солдат, а всего с начала года 17 тыс., больше 100 % штатного состава. За прорыв «Линии Зигфрида» дивизию наградили «Крестом командора Почетного Легиона», а Русский легион получил на свое знамя «Военный Крест с пальмой на ленте».

Дивизию перевели на спокойный участок в Лотарингии. Тут стояли американцы, но успели натворить бед. Увидели вражеские окопы, ряды кольев с колючей проволокой — вроде ничего страшного. Пришли к выводу, что хлюпики-европейцы просто не умеют воевать. А американские парни покажут, на что они способны. Показали. Пошли в атаки у Сен-Миеля и за 3 дня положили 70 тыс. человек. Марокканскую дивизию определили к ним передохнуть и поучить, как же все-таки нужно вести боевые действия. 28 сентября армии Антанты перешли в общее наступление, стали теснить противника к границам Германии.

Победам во Франции помогли не только те русские, которые сражались в иностранных войсках. Куда больше помогли оставшиеся на родине. С Востока в Германию и Австрию катились эшелоны с хлебом, мясом, салом, углем. Но чтобы получить все это, в занятых российских областях разместились военные гарнизоны. Сейчас немцы старались избежать лишних проблем, взяли курс на «культурную» оккупацию. Проекты германизаций и депортаций отложили до лучших времен. Генштаб приказывал «спокойно и дружески повернуть» к Германии Украину и прочие национальные образования. Их правительствам предоставили видимость «независимости», оказывали покровительство помещикам, предпринимателям, воздерживались от повальных грабежей и казней. Зато от крестьян требовали обязательную сдачу продукции, Мобилизовывали рабочих, железнодорожников. Расстреливали за неповиновение оккупационным властям, за мятежи.

Но против интервентов и их холуев развернулось партизанское движение. В 1915/16 гг. его безуспешно пытались организовать, а в 1918 г. оно заполыхало само собой. Просто сложились подходящие условия: вражеские гарнизоны раскиданы по огромным пространствам, базами становились любые деревни, хватало бесхозного оружия, а вчерашние солдаты отлично умели им пользоваться. В Белоруссии начали действовать отряд деда Талаша, партизаны Дукорской пущи, Рудобельских лесов. По Украине загуляли Махно, Котовский и прочие батьки. Да и мирные крестьяне вовсе не спешили отдавать хлеб и скотину. Их надо было собирать военными экспедициями.

А в результате немцам и австрийцам пришлось держать на Востоке свыше 50 дивизий. Из них 33–39 германских. Это были не лучшие войска, а ландвер или соединения, потрепанные в боях, отведенные для отдыха. Но все же 33–39 дивизий — это не 2,5 корпуса, которых немцам не хватило в 1914 г. Это 15,5–19,5 корпусов. Ох как не лишними были бы они, чтобы дожать в последних натисках на Париж… А в России они заражались революционными настроениями, большевистской агитацией. Разносили ее в Германию, Австрию, на Западный фронт. Да и пленные, потекшие на родину из нашей страны, были вояками сомнительного качества. Они уже научились поднимать руки вверх, митинговать, разбавляли и портили хорошие контингенты.

Но обвал начался с германских союзников. Полностью подтвердилась правота Алексеева, предлагавшего бить по слабым звеньям. Бросок на Кавказ подорвал последние силы Турции. Англичане, французы и арабские повстанцы заняли Сирию и Киликию. А Салоникский фронт усилился греческой армией. В августе он перешел в наступление и разгромил болгар с австрийцами. В Болгарии это вызвало революцию, 29 сентября она капитулировала. Румыния тотчас разорвала союз с немцами, снова перепрыгнула на сторону Антанты. Турция оказалась отрезанной от Германии и Австро-Венгрии, армии Салоникского фронта продвигались по Балканам, угрожали Стамбулу. 30 октября Османская империя тоже капитулировала.

У Австро-Венгрии оказалась открытой вся восточная граница, защитить ее было нечем. Военные бедствия подстегнули копившееся народное недовольство, оно прорвалось беспорядками. 3 ноября Австро-Венгрия вышла из войны и тут же рассыпалась на части. Немцы узнали о крушении последней союзницы, и у них, в свою очередь, прорвалось накипевшее, забурлила революция. Вильгельм отрекся от престола, но повторять судьбу русского царя ему не хотелось. Сразу сел в машину и сбежал в Голландию. Власть перешла к демократам, и 11 ноября в Компьене было подписано перемирие.

По условиям перемирия, французы оккупировали левый берег Рейна. В составе их войск был и Русский легион. Он закончил боевой путь в баварском городе Людвигсхафене. Донес в Германию свое знамя и песню «Взвейтесь, соколы, орлами…» В числе других воинов сюда дошел будущий маршал Малиновский — французы произвели его в чин сержанта и наградили за доблесть Военным Крестом. 3 января 1919 г. Русский легион расформировали, солдат и офицеров отправили для демобилизации в Париж. Их было около 500 — из 50-тысячного экспедиционного корпуса. Многие полегли на полях Франции, в горах Македонии. Другие рассеялись на чужбине: записались не в армию, а на тыловые работы, или уволились после ранений.

Да и из Марокканской дивизии отпустили не всех. Когда подписывали контракт, был «русский» вариант, служить до конца войны. А был вариант Иностранного легиона, он заключался на 5 лет, зато на руки давали 500 франков и потом платили ежемесячно. Тех, кто соблазнился подписать «иностранный» контракт, оставили дослуживать. Но и 500 демобилизованных героев надолго застряли во Франции. Власти шантажировали их, силились вернуть в Иностранный легион. Отказывались выпускать на родину, не было и денег на проезд. Чтобы добраться до России, воины вербовались в белые армии, матросами на пароходы. Оставшихся выручило советское правительство. Оно арестовало за шпионаж французскую миссию и согласилось обменять ее на находившихся во Франции русских солдат.

73. Версаль

Первая мировая война продолжалась 1568 дней и ночей. В обеих коалициях было мобилизовано 74 млн. человек. Погибло около 10 млн., выбыло по ранению 20 млн. Впрочем, эти цифры учитывают только боевые потери. Сюда не входят жертвы расправ над мирным населением в России, Бельгии, Франции, Сербии, истребленные христиане Турции, не входят люди, умершие от голода и эпидемий. Их никто не считал.

В 1919 г. в Версале собралась конференция, обсудить послевоенное устройство мира. Присутствовали делегации даже таких «стран-победительниц», как Панама и Либерия (их народы, наверно, и не знали, что они «воевали»). Не было лишь России. Западные державы не признали белогвардейские правительства, которые по-прежнему числили себя союзниками Антанты. Зачем с кем-то делиться плодами побед? А большевики заключили сепаратный мир с противником, пускай они и считаются русской властью.

Конференция стала грандиозным торжеством лжи. Для начала победители надули побежденных. При заключении перемирия от немцев потребовали вернуть Эльзас и Лотарингию, выдать флот, демобилизовать армию, сдать приграничные крепости… Подразумевалось, что это и будут условия мира. Германия разоружилась, ее взбаламутила революция. То же самое было в Австро-Венгрии, Болгарии, Турции. А в Версале им предъявили новые, куда более тяжкие требования. Они взвыли, но деваться было уже некуда. На обман ответили лишь германские моряки. Их флот под командованием адмирала фон Ройтера был интернирован на британской базе в Скапа-Флоу. Узнав об условиях мира, они затопили свои корабли.

Германию обкорнали, лишили колоний, наложили репарации в 6,5 млрд. ф. ст., которые немцы заведомо были не в состоянии выплатить. В виде залога французы оккупировали ряд районов. Немцам позволили иметь только 100-тысячную наемную армию, запретили создавать флот, танки, авиацию. Объявлялось, что в войне виновата кайзеровская монархия, а чтобы этого не повторилось, взялись насаждать «демократию». В Германии пошло повальное хищничество, разгулялись и свои деляги, лезли американские и английские. У Болгарии тоже отняли территории, наложили на нее нереальные репарации в 100 млн. ф. ст. Австро-Венгрию расчленили по «принципу национальностей».

Но и внутри Антанты все надували всех. Младшие союзники не имели реального голоса, за них все решали Англия, Франция, США, Италия. Хотя внутри четверки действовала тройка. Американцы и англичане втянули Францию в тайный альянс, старались ограничить интересы Италии и Японии. Внутри тройки была двойка, США и Англия исподтишка пытались урезать интересы Франции. А внутри двойки копали друг под друга.

Италия понесла колоссальные жертвы, но ей дали только кусочек австро-венгерской территории, примыкающий к ее границам. Прошлые обещания спустили на тормозах. Японию принялись вытеснять с захваченных ею тихоокеанских островов, из Китая. По этим вопросам прошла отдельная Вашингтонская конференция, и в Китае провозгласили политику «открытых дверей». Вроде бы всем странам предоставлялись равные возможности. Но у США и Англии возможности для экономического проникновения были куда больше, чем у японцев.

Бельгия потерпела колоссальный ущерб от оккупации, сражалась от первого до последнего дня войны, но получила лишь микроскопические прирезки. Зато другую пострадавшую, Сербию, вознаградили щедро. Отдали Хорватию, Словению, Македонию, Боснию, Герцоговину, помогли объединиться с Черногорией, и возникло королевство Сербов-Хорватов-Словенцев, впоследствии Югославия. Фактически реализовалась мечта масонов из «Черной руки», организовавших провокацию с убийством Франца Фердинанда. Но из них до победы не дожил никто. Перед самым окончанием войны одних уморили в австрийских тюрьмах, других по фиктивному обвинению расстреляло сербское правительство. Они слишком много знали. Измену Румынии «не заметили». Она получила и венгерскую Трансильванию, и российскую Молдавию, увеличила территорию чуть ли не втрое. Причина щедрости была простой: Югославии и Румынии отныне предстояло стать проводниками французского и британского влияния на Балканах. Обласкали и вновь возникшие государства, Чехословакию, Польшу, Литву, Латвию, Эстонию. «Не заметили», что Финляндия была союзницей немцев.

Османскую империю расчленили. Ближний Восток поделили англичане и французы. Восточную часть Малой Азии отдали Армении. В Стамбуле угнездились французы, а Европейскую Турцию и запад Малой Азии предоставили оккупировать грекам. Но у турок столь бесцеремонное обращение с их державой вызвало взрыв национального оскорбления. Они сплотились вокруг Мустафы Кемаля и начали войну за возрождение страны. Погромили хилую дашнакскую Армению, разбили греческую армию. Раньше многие турки не сочувствовали истреблению христиан — а теперь получалось, что «христиане» уничтожают и растаскивают их государство. Отдуваться пришлось армянам и многочисленным колониям турецких греков, совершенно не виноватых в том, что Запад напринимал такие решения. Разъяренные турки вырезали полмиллиона человек.

А во Франции настроения были уже «мирными». После жертв в Мировой войне она не хотела ввязываться с следующую. Будут потери, возмутятся избиратели, слетит правительство… Французские войска позорно бежали из Стамбула, бросив на расправу своих сторонников-султанистов. В Киликии бросили даже армянские добровольческие части, сражавшиеся в войну в составе французской армии. А американцы и англичане потирали руки. Какое им было дело до греков и армян? Договор о расчленении Турции пересмотрели и заключили другой, Лозаннский. Кемалистам «вернули» территории, которые они сами себе вернули, после чего американские и британские воротилы получили возможность внедряться в турецкую экономику.

Западные державы рассчитывали поделить и Россию. Но интервентов «попросили» убраться партизаны и красные войска. А потом в коммунистической партии усилилось патриотическое крыло во главе со Сталиным, пресекло развернутое троцкистами разграбление страны и ее раздачу в концессии иностранцам. Но Россия утратила положение одной из ведущих мировых держав. В кошмаре гражданской войны хозяйство было напрочь разрушено, в междоусобных сражениях, от репрессий, голода и эпидемий погибло 14–15 млн. человек. Больше, чем в Первую мировую в армиях всех государств, вместе взятых.

Воины, еще недавно громившие немцев, австрийцев, турок, очутились в разных лагерях и громили друг друга. Некоторые пытались остаться в стороне от братоубийства, но они попадали под кампании «красного террора». Жилинского расстреляли в Петрограде, Эверта в Верее. Рузского и Радко-Дмитриева вместе с другими заложниками изрубили на г. Машук в Пятигорске. Ренненкампфу в Таганроге предложили служить у красных, он отказался и был зверски убит. Герой трех войн генерал Мищенко жил в Темирхан-Шуре (Буйнакск), к нему заявилась с обыском наглая солдатня, унижала и поливала бранью. Он вышел в другую комнату, надел мундир со всеми наградами и… умер.

Каледин пытался поднять Дон, но немецкие и большевистские агенты застрелили популярного атамана, инсценировав самоубийство. Алексеев стал одним из организаторов Белой Гвардии на Юге России, надорвал силы и скончался от болезни почек. В боях погибли Корнилов, Марков, умер от раны Дроздовский. Николая Иудовича Иванова привлек атаман Краснов, поручил ему формировать Южную белую армию. Он армию не сформировал, ничего сделать не сумел и умер от тифа. «Первая шашка России», граф Келлер, был расстрелян петлюровцами после взятия Киева. Адмирала Колчака предали «союзники», французы и чехи. Выдали на расправу, а за это получили право выехать из Сибири и вывезти награбленное барахло.

Поручика Марию Бочкареву большевики дважды арестовывали, но все же отпускали. Через Владивосток она выехала в Америку, добилась аудиенции у Вильсона, просила помочь возродить Россию, поддержать белогвардейцев. Отправилась в Англию, встречалась с Черчиллем и королем Георгом V. Молила о том же, но добилась только личных комплиментов, которые ей были совершенно не нужны. Приехала в Архангельск, оттуда Северным морским путем добралась в Сибирь. У Колчака начала формировать санитарный отряд, но его фронт уже рушился. Бочкарева вернулась в родной Томск и была расстреляна чекистами.

Те белогвардейцы и просто беженцы, кому удалось выбраться из России, доживали свой век в эмиграции. Великий князь Николай Николаевич, Юденич, Щербачев, Гурко, Баратов, Деникин, Врангель, Дитерихс, Марушевский, Скоропадский, Батюшин… Сумел выехать и бывший военный министр Сухомлинов. Жил в полной нищете в Берлине, умер от голода. Красавицы-жены, сгубившей его, с ним уже не было. Когда Сухомлинова арестовало Временное правительство, она сбежала от мужа. Вела бурную жизнь ночных кабаков, сошлась с каким-то темпераментным грузином, колесила с ним по стране в поисках удовольствий и приключений. В 1919 г. их задержали на Волге, нашли у них 2 фунта (800 г.) сахара и расстреляли за спекуляцию.

Часть военачальников пошла на службу к красным — генералы Шейдеман, Зайончковский, Поливанов, Парский, Гутор, Клембовский, Бонч-Бруевич. Генерал Скалон в качестве эксперта участвовал в Брестских переговорах с немцами, а Беляев — в Рижских переговорах с поляками. Когда были оглашены условия договоров, оба поступили одинаково. Застрелились.

Брусилов жил в Москве, прошел всю войну без единой царапины, а в уличных боях 1917 г. в дом попал снаряд и тяжело ранил его. В гражданской войне он не участвовал, но в 1920 г. вторглись поляки, и генерал пошел в Красную армию, защищать Россию. Реального командования ему не доверили, придумали номинальную должность инспектора кавалерии и использовали как рекламную фигуру, привлекать на службу офицеров. Использовали и для провокации. Заместитель Троцкого Склянский наврал Брусилову, что белая армия в Крыму вышла из повиновения Врангелю, и нужно лишь воззвание авторитетного начальника, чтобы прекратить войну, спасти белых офицеров и солдат на благо России. Брусилов согласился, листовки с его воззванием распространялись в Крыму, рассыпались с аэропланов. Многие поверили, не стали эвакуироваться и были перебиты. В дальнейшем Брусилов никакой роли не играл. Если сравнить его фотографии 1916 и 1921 гг., то он кажется постаревшим лет на 20. В 1925 г. он скончался от болезни сердца.

А престарелый Куропаткин жил под Псковом, учительствовал в сельской школе, которую сам когда-то построил в своем имении. Бывшие подчиненные солдаты и местные крестьяне настолько любили его, что Куропаткина не трогали красноармейцы, не осмеливались трогать чекисты. В 1925 г. его убили уголовники — решили, если генерал, то у него должны быть деньги, драгоценности. Они ошиблись, не нашли ничего.

Заговорщиков, помогших свалить Россию, западные покровители не оставили. Барк, Гучков, Рябушинский, Коновалов, Терещенко, Львов, Керенский, Милюков и иже с ними очень неплохо устроились за рубежом, заблаговременно перевели свои состояния. Родзянко был застрелен офицером-монархистом. Но одного из своих помощников закулисные силы не стали спасать — Протопопова, он был казнен большевиками. Опять же, слишком много знал.

Основной выигрыш в Первой мировой достался Англии. Она хапнула почти все германские колонии, получила под мандат Ирак, Аравию, Палестину, Иорданию. Французы получили Сирию с Ливаном и сомнительный мандат над Стамбулом, быстро потерянный. А Америка не взяла себе… ничего. Вильсон и Хаус готовили для нее куда больший выигрыш. Захват мирового лидерства. По их проектам впервые было создано «мировое правительство», Лига Наций. Верховодить там должны были США. Они во время Мировой войны уже добились финансового, экономического первенства. Предстояло его дополнить политическим.

Для этого насаждалась теория, будто война со всеми ее ужасами случилась из-за «недостаточной демократичности» европейских государств. Лига Наций как раз и займется утверждением демократии, чтобы предотвратить подобные катастрофы в будущем. А учителями и контролерами демократии, будут, естественно, США. Но тут Вильсон и его советники перехитрили сами себя. Большинство американцев еще не поняли такого выигрыша. Получалось — воевали, солдат теряли, а приобретения достались другим? Но и британские, французские «друзья» подсуетились. Они же не для того рушили Россию, чтобы посадить себе на шею американцев. Тайно поддержали недовольство в Америке. Сенат не ратифицировал Версальский договор, и Вильсона прокатили на выборах…

Англия и Франция стали заправлять в Лиге Наций в свое удовольствие. Британская колониальная империя достигла максимального размаха. Французы лидировали в Европе, взяли под опеку поляков, румын, чехов, югославов. Париж приобрел статус «мировой столицы». Рушились последние моральные барьеры западной цивилизации. Провозглашалось — надо вознаградить себя за лишения, невзгоды, опасности. Остался жив — наслаждайся! Европа оглушала себя музыкой, слепила огнями злачных заведений, понеслась в пучину разврата и эгоизма…

После войны были и попытки наказания преступников. В марте 1919 г. в Стамбуле открылся суд над лидерами «Иттихада». Он не был международным, его организовали «старотурки», временно пришедшие к власти после капитуляции Порты. Были вскрыты преступления геноцида христиан, представлены многочисленные документы, выступали свидетели. Нескольких обвиняемых повесили, другие отделались разными сроками заключения. Но на скамью подсудимых попала только мелкая сошка. Главные виновники успели скрыться и получили смертный приговор заочно. Один из членов правящего триумвирата, Джемаль, бежал в Афганистан. Стал там военным советником, приехал в Тифлис на переговоры с советским руководством и был убит дашнакскими боевиками. Талаат обосновался в Берлине. Жил инкогнито, редко показываясь на людях. Но армяне его тоже выследили и застрелили.

Энвер бежал в Советскую Россию. Встречался с Лениным, выступал на Конгрессе Народов Востока. Но мог ли он со своей натурой «бонапарта» оставаться на третьих ролях? Энвер перебрался в Таджикистан. Не особо стесняясь, принял титул «верховный главнокомандующий всех войск ислама, зять халифа и наместник Пророка». Собрал басмачей и начал «священную войну» с русскими. Да такую войну, что ужасались солдаты, прошедшие через Мировую и гражданскую. Целые районы превратились в пустыню. Селения, дружески относившиеся к русским, легко было найти по смраду трупов. Но и в районах, где расположились банды Энвера, не осталось почти ни одного не ограбленного дома, ни одной семьи, где кто-нибудь не был убит, избит, похищен. Трудно было найти не только женщин, а даже девочек и мальчиков старше 5–7 лет, которые не были изнасилованы. Таджики от Энвера отвернулись. В 1922 г. он был разгромлен советскими войсками и погиб возле кишлака Оби-Дар.

Звучали и предложения судить виновных за злодеяния в Бельгии, Сербии, Польше, Франции. Велись расследования, составлялись списки. Но нашлось слишком много противников создания подобного прецедента. Ведь и англичане с французами в своих владениях порой вытворяли то же самое. В 1919 г., начались волнения в Индии, и генерал Даейр устроил бойню в Амритсаре. Перестреляли, забили штыками и прикладами около тысячи мирных жителей, половина — женщины и дети, 2 тыс. ранили и изувечили. Правительство действия Дайера оправдало. Так как же немцев обвинять?

Дела о зверствах на оккупированных территориях благополучно заглохли. Людендорф, натворивший немало безобразий и на Востоке, и на Западе, сперва удрал в Швецию, но уже вскоре счел безопасным вернуться. Примкнул к нацистам, участвовал в «пивном путче». Пользовался огромным авторитетом, стал депутатом рейхстага от нацистской партии, писал брошюры по расовым теориям, о тотальной войне. Мирно скончался в 1937 г.

А популярность Гинденбурга в Мировую войну настолько раздули, что с 1925 г. он стал фактически несменяемым президентом Германии. Но он никогда не обладал личными талантами, а в возрасте за 80 совсем впал в маразм. Безвылазно «работал с документами» в загородном поместье, а его приближенные проворачивали выгодные махинации, воровали, наживались. Когда они завели страну в полный тупик и поставили на грань революции, уговорили Гинденбурга привести к власти Гитлера.

74. После антракта…

Вторая мировая война стала прямым продолжением Первой. Задумали ее и подспудно готовили те же самые силы — мировая финансовая закулиса. Она ставила задачи, которые не удалось реализовать в Первой мировой. Пусть Германия раскатает Францию, подорвет мощь Англии. А Россия снова стала усиливаться, пускай немцы разгромят ее. Но и сами вымотаются, ослабеют, и настанет безраздельное господство Америки. Заодно требовалось вразумить евреев. Для них обеспечили заготовку государства в Палестине, а они туда не ехали, предпочитали торговать и промышлять по европейским городам. Пускай им в Европе станет неуютно… Заокеанские банковские круги подпитывали деньгами подходящую для их целей нацистскую партию, поддерживали военную промышленность (большинство немецких фирм по производству вооружения в 1920-х стали совместными, германо-американскими).

Но дьявольские семена не смогли бы прорасти, если бы не падали на благодатную почву. Нацисты обрели всенародную поддержку именно из-за того, что вернулись к прошлому. Их идеология вобрала в себя старые установки пангерманизма — владычество в Европе, завоевание «жизненного пространства» на Востоке, создание колониальной империи. Славяне — дикари, недочеловеки, Запад вырождается, а германцы — высшая раса, ей в мире должно принадлежать высшее место. Идеи остались прежними, усовершенствовались только методы пропаганды, и народ ностальгически воспрянул, зажегся еще и похлеще, чем в 1914 г. К старым лозунгам добавились антисемитские, но после разгула евреев в демократической Германии это лишь прибавило популярности нацистам.

Восстановились силы, подросли новые солдаты взамен погибших, и немцы ринулись во вторую атаку тех же рубежей, которые не удалось взять в первый раз. Гитлер в полной мере использовал опыт кайзеровских генералов. Взял на вооружение и опыт бывших союзников, иттихадистов. Перед вторжением в Польшу, на совещании высшего командования в Оберзальцберге 22 августа 1939 г. он поучал: «Наша сила заключается в стремительности и в жестокости. Чингисхан сознательно и с легким сердцем обрекал на смерть тысячи женщин и детей. История же видит в нем только великого основателя государства… Я дал приказ (и велю расстреливать каждого, кто произнесет хоть одно слово критики) о том, что цель войны заключается не в том, чтобы достичь установленных линий, а в том, чтобы физически уничтожить противника… Только таким путем мы сумеем получить жизненное пространство, в котором мы нуждаемся. Кто сегодня еще говорит об уничтожении армян?»

К Гитлеру примкнули прежние союзники. В Австрии еще в 1921 г. большинство населения высказалось на плебисците за объединение с Германией, но Франция и Англия не позволили. В 1938 г., когда в Вену вошли германские войска, никто и не думал сопротивляться. Люди праздновали, они снова оказались не в крошечном государстве, а в великой воинственной империи. Австрийцы ничем не выделялись от германцев ни в армии, ни в карательных органах, заняли «достойное» место среди военных преступников. Лишь попадая в плен, начинали вдруг вспоминать, что они австрийцы и их самих «завоевали» — может, отнесутся помягче?

Венгрия вступила в союз, как только фюрер предложил ей совместный поход на Югославию. Все на тех же ненавистных для нее сербов! Это вызвало общенародное ликование. Писатель Й. Дарваш вспоминал: «Чуть ли не всех охватила лихорадка расширения границ, у торжествующей страны в хмельном угаре кружились головы — и если бы кто-нибудь осмелился в тот момент испортить праздник, поставив вопрос о том, чем же придется за все это платить, он наверняка был бы смят и растерзан». В парламенте заранее кричали о войне с русскими. Когда германские колонны пошли через Венгрию на Белград, жители Будапешта бурно приветствовали их, аплодировали, забрасывали цветами.

В Югославии мадьяры повели себя точно так же, как в 1914 и 1915 г. Сегедский корпус ветерана Первой мировой генерала Фекетхалми-Цейдлера взялся «чистить» Воеводину — раньше она принадлежала Австро-Венгрии, значит, сербы захватили ее! Теперь им «мстили». По селам людей даже не расстреливали, а рубили топорами. А в январе занялись центром края, г. Нови-Сад. Прочесывали улицы, многие сербские семьи перебили прямо в домах. 3,5 тыс. человек согнали на берег Дуная — юноши и девушки поддерживали глубоких стариков, родители успокаивали перепуганных детей, матери катили коляски с младенцами. Всех заставили на морозе раздеться догола, вели на лед, расстреливали, а трупы спустили в проруби.

В России венгры действовали аналогично. В 1942 г. в Будапеште вышла книга свежих воспоминаний «Военный дневник». Один из авторов, взводный командир Шандор Криштоф, подробно расписывал, как он и его подчиненные помогали немцам в карательных акциях в украинских селах, какое удовольствие доставляло ему убийство женщин и детей. Имел наглость благодарить Бога, что смог поучаствовать в уничтожении славянской и еврейской «заразы» (в Венгрии этой книге присудили литературную премию). Советские партизаны сообщали о зверствах мадьяр на Черниговщине. Командир дивизии Шафаренко вспоминал, как отбили у венгров с. Сторожевое под Воронежем, нашли тела расстрелянных крестьян, а рядом — кучу запакованных посылок домой с награбленным добром. На фронте мадьяры сражались стойко, умело. В 1944 г. немцы свергли их правительство, оккупировали их страну, но венгерские войска все равно не изменили союзникам. Упорно дрались за Будапешт, у оз. Балатон.

Финляндия тоже не забыла своей русофобии и дружбы с Германией, выставила 20 дивизий. О, вовсе не для того, чтобы вернуть отнятый Сталиным Карельский перешеек. Разохотилась захватить Карелию, Ленинград, Вологду. Финны воевали ничуть не хуже немцев, да и в жестокости им не уступали. Были случаи, когда пленных замучивали изуверскими пытками. А жители Починковского района Смоленщины рассказывали, что сперва у них стояли немцы и вели себя относительно прилично, а потом пришли финны, без всякого повода вывели всех мужчин села за околицу и перекололи штыками.

Другие сателлиты Германии вели себя примерно так же, как в Первую мировую. Болгария сразу вспомнила о своих претензиях к Югославии и Греции, но с русскими воевать не хотела. Хорваты тоже принялись сводить счеты с сербами. Словаки при удобном случае сдавались или переходили на сторону русских. Румыны послали на фронт аж 27 дивизий, сражались они плохо, зато грабили и насильничали будь здоров. В Бухаресте опять жадно раскатали губы на приобретения — на Молдавию, Одессу и даже на междуречье Днестра и Буга, где никто и никогда не говорил на романских языках. Но эту область объявили «исконной» румынской «Транснистрией», развернули там «романизацию» и… ввели телесные наказания, пороли крестьян, чтобы быстрее «романизировались». А после разгрома, когда запахло жареным, Румыния очень легко повернула штыки в другую сторону, перекинулась в антигитлеровскую коалицию.

Из прежних союзников Германии не выступила лишь Турция. Она тянулась к немцам, до последней возможности поставляла им хромовую руду, без которой остановилась бы вся военная промышленность. Турцию очень подмывало вмешаться, прибрать Закавказье, она сосредоточила на границе 26 дивизий. В тяжелое лето 1941 г. Советскому Союзу пришлось отвлекать на нее 3 армии, вместе с англичанами вводить войска в Иран. Но все же османам слишком крепко досталось от русских. Осторожничали, ждали, чтобы Германия окончательно сломила сопротивление. А потом, увидев, как оборачивается дело, метнулись под покровительство США и Англии. Зато вместо Турции к немцам присоединились Италия и Япония, обиженные Антантой в прошлых разделах мира…

Нацистский сценарий войны фактически повторил план Шлиффена — сперва разгромить противников на Западе, а потом перебросить силы на Восток. Но обеспечили этот план уже не рискованной игрой на разнице сроков мобилизации, а более надежными средствами, дипломатическими обманами. Западным державам пришлось в полной мере расплатиться за то, как они предавали и рушили Россию. Выручать их оказалось некому. Немцы в два счета раскатали Францию. Заставили подписать капитуляцию в Компьене, в том самом вагоне, где когда-то Фош принимал германскую капитуляцию. Французам дали изведать все унижение и ужасы оккупации.

Англия, разгромленная под Дюнкерком и оставшаяся перед лицом германского могущества, не смела даже заикаться перед русскими о кредитах, о золоте. Слала вооружение бесплатно, только бы русские выстояли, спасли ее. А нейтралов, в прошлой войне помогавших Германии — Голландию, Данию, Норвегию, немцы «отблагодарили», запросто оккупировали. Сохранили лишь Швецию и Швейцарию, вести через них банковские расчеты, закупать импортные товары.

Нацисты учли и прежние ошибки массового уничтожения людей, когда запакостили трупами турецкие дороги и реки. Теперь для этого определили особые места, задымили трубы крематориев. Постарались, чтобы на этот раз не разбазаривалось имущество жертв. Тщательно приходовали золотые вещи, одежду, обувь, часы, женские волосы. Начались исследования, как рационально использовать сами трупы — пепел на поля в качестве удобрений, жир — для изготовления мыла, кожу — на выделку. Усовершенствовалась техника не только для убийства, но и бытовая. Немецкие солдаты и офицеры щелкали отличными фотоаппаратами, оставив массы снимков будущим обвинителям. Позировали на фоне расстрелянных, повешенных, очень любили запечатлеться с обнаженными женщинами, ожидающими смерти — это было как раньше, в духе Ницше, почувствовать себя сверхчеловеком…

К началу второго акта трагедии был еще жив и руководитель первого акта, кайзер Вильгельм. Он благополучно проживал в голландском г. Доорне, увлекался выращиванием тюльпанов. В отличие от русского царя, он сохранил значительные капиталы, и местные власти относились к нему весьма почтительно. Вильгельм ничего не переосмыслил, ни в чем не раскаивался, просто считал — где-то допустили досадные ошибки. Он горячо одобрил приход к власти Гитлера и его политику, а когда грянула война, был просто счастлив. Писал, что нападение на Польшу проведено «замечательно», «в старом прусском духе».

В 1940 г., при вторжении в Голландию, Вильгельм трогательно приветствовал германские части, проходившие через Доорн. Слал восторженные телеграммы фюреру, восхищался «новым порядком». Умиленно восклицал: «Рука Господа созидает новый мир и творит чудо… Возникают Соединенные Штаты Европы под предводительством Германии». «Блестящие генералы, командующие армиями в этой войне, вышли из моей школы, в Мировой войне они лейтенантами, капитанами и молодыми майорами сражались под моим началом. Ученики Шлиффена, они воплотили в жизнь его планы, разработанные под моим руководством. Они сделали это точно так же, как мы в 1914 г». Чем завершилось воплощение в жизнь его планов, Вильгельм не увидел. Он умер 4 июня 1941 г., перед самым нападением на Россию.

75. Священная война

Сталин перед войной неоднократно принимал решения, противоположные решениям Николая II. Это не случайно. На процессах над изменниками в 1930-х купили себе жизни высокопоставленные эмиссары масонской «закулисы» Радек и Раковский, выложили все, что им было известно. Сталин знал, как вовлекали Россию в Первую мировую, как западные союзники подставляли и погубили ее. Когда Англия и Франция снова принялись лгать и двурушничать, Сталин отвернулся от них, предпочел договориться с Германией. Опять же, это позволяло вернуть западные области, отнятые у России. Как только Николай II понял, что война неизбежна, он объявил мобилизацию — и именно ее немцы использовали как повод к войне. Сталин это тоже знал. Он старался избежать подобного развития событий, требовал не поддаваться на провокации. Но война с Советским Союзом была в Германии давно предрешена, и провокации были Гитлеру не нужны. Он напал без всякого повода…

Некоторым советским военачальникам довелось как будто вернуться в собственное прошлое, перескочить на четверть века назад. Прапорщик Суджанского полка Георгий Сафонов завершил Первую мировую на Румынском фронте, останавливал немцев под Яссами. Новую войну генерал-лейтенант Сафонов встретил там же, командовал Приморской армией, защищал Одессу. Иван Конев в той войне был фейерверкером в артиллерийской бригаде. В июле 1941 г. генерал Конев принял первый бой по «старой специальности», организовывал под Витебском оборону из отдельных подразделений, заменил убитого командира батареи, а потом и наводчика, сам стрелял по лезущим немецким танкам.

Сталин к этому времени уже взял курс на возрождение патриотических ценностей. Изменилось преподавание истории, вернулась на полки классическая русская литература, в армии восстановились офицерские и генеральские звания, было реабилитировано казачество. Но такой поворот начал осуществляться только с середины 1930-х. В войну вступило поколение, которое воспитывалось в духе «пролетарского интернационализма». Твердо усвоившее, что иностранные солдаты — «братья по классу», а слово «патриот» считавшее бранью. Поколение, забывшее подвиги отцов и дедов, громившее храмы и гордившееся безбожием.

Оно было насквозь пропитано той же самой идеологической отравой, в свое время разложившей царскую армию, и результаты стали аналогичными. Война началась такими же явлениями, какими закончилась для России Первая мировая — солдаты целыми полками бросали оружие, сдавались, разбегались и дезертировали. За полгода в плену оказалось 3,9 млн. человек! Сотни тысяч осели в «примаках» у украинских и белорусских баб.

Но старшее поколение еще сохранило в душе понятие Отечества, а многие и Веру. К. К. Рокоссовский в период отступления зашел в деревенскую избу, где лежал больной старик, дважды раненный в Первую мировую. Посмотрел он на командиров и сказал: «Я старый солдат, воевал с немцами. Мы врага на русскую землю не пустили. Что же вы делаете?» Маршал писал: «Эти слова помню и по сей день. Я ощутил их, как пощечину. А старик добавил: «Если бы не эта проклятая болезнь, ушел бы защищать Россию»… Рокоссовский вспоминал и другой эпизод. Врага пытались остановить под Ярцевом, собирали фронт «из ничего», из разрозненных отступающих частей, подкреплений. При атаке немцев бойцы привычно побежали. «Среди бегущих — солдат, такой усач из мобилизованных, хлебнувший первой войны. Он бежит и покрикивает: «Команду подай!.. Кто команду даст?… Команда нужна! — что-то созрело в нем, и он сам гаркнул, — Стой! Ложись! Вон противник — огонь! — я этого усача и сейчас представляю, как живого».

Рокоссовский вообще ценил ветеранов Первой мировой. В боях на Смоленском направлении и под Москвой к нему приходили наспех собранные разношерстные пополнения, и он старался выявить участников прошлой войны, назначал их командовать отделениями, взводами, ротами. При формировании Брянского фронта генерал Батов встретил в окопах бывшего сослуживца Баркова, в свое время командовавшего отделением в лейб-гвардии стрелковом полку. Рокоссовский, узнав об этом, сразу спросил: «Батальон потянет?» (в итоге рядовой был назначен помощником командира роты).

Люди старших поколений приходили на смену сдавшимся, на подкрепление растерянным и деморализованным двадцатилетним. А солдаты царской армии были воинами с большой буквы. Они прошли огонь и воду, получили великолепную выучку, и они-то не обманывались насчет «братьев по классу». Они знали — если германец пришел в Россию, его надо бить. Но знали и то, как его бить. Генерал армии И. М. Третьяк в 1941 г. только что закончил училище и был направлен в 32-ю дивизию, державшую оборону на славном Бородинском поле. Он тепло вспоминал старшего адъютанта батальона — бывший штабс-капитан пошел на фронт добровольцем и учил зеленых лейтенантов премудростям боевого искусства. А на Волоколамском направлении встала насмерть дивизия бывшего брусиловского фельдфебеля генерала И. В. Панфилова.

Солдат прежней войны было много среди ополченцев, и происходило невероятное. Во все времена и во всех странах ополченские части считались второсортными, а в Великую Отечественную эти части, плохо вооруженные, состоящие из запасников старших возрастов, останавливали и побеждали врага, нередко превращались в гвардейские. Много ветеранов было во второочередных сибирских дивизиях, прикрывших последние рубежи под Москвой. Они и воевали по-старому: основательно, крепко, а комиссары делали вид, будто не замечают крестов на шеях. Много их было и в коннице. После первых жарких схваток на доукомплектование кавалерийских корпусов Белова и Доватора приходили в основном старые казаки, бывшие унтера и солдаты драгунских, гусарских, уланских полков.

И может быть, не случайно, как раз корпус Белова начал контрнаступление под Москвой на 10 дней раньше, чем на других участках. Отбил у врага самые первые километры, вернуть которые немцы уже не смогли. А старый солдат Конопля, воевавший в 14-м, партизанивший в 18-м и тяжело раненный в атаке на г. Клин, говорил военному корреспонденту: «Я этой самой минуты, когда мы его тут попятим, будто праздника Христова ждал. Все думал: доживу до того светлого дня или раньше убьют? А шибко ведь хочется жить. А вот, товарищ майор, и дожил. Вперед пошли. Смерть-то что! Я с ней третью войну под одной шинелькой сплю. Мне бы только глазком глянуть, как он, германец, третий раз от нас почешет…»

Ну а другим пришлось учиться. И не только учиться воевать — учиться любви к свой Родине. В первые полгода войны никакого массового народного сопротивления не было. На Украине, в Белоруссии, западных районах России еще помнили «культурную» оккупацию 1918 г. После большевистских коллективизаций, раскулачиваний, религиозных гонений казалось — может, так будет лучше? Врага нередко встречали хлебом-солью, открывали церкви… Но пришли совсем не избавители. В 1918 г. немцы сдерживались, потому что их стране было слишком туго. А в 1941 г. они считали себя хозяевами.

Точно так же, как в 1914 г., германское командование пустило в ход «превентивный» террор. Сразу запугать, чтобы и мысли не возникло о враждебных акциях. Но теперь террор применяли в еще больших масштабах. Белорусские, украинские, русские деревни заполыхали не в ответ на действия партизан, а просто так, для острастки. Улицы захваченных городов оклеивались приказами с угрозой смерти за все, от «саботажа» до незарегистрированных домашних животных. Начались расстрелы заложников по любому поводу. В первый день оккупации Минска казнили 100 человек за какой-то оборванный провод. В Великих Луках расстреливали девушек за «неисполнение распоряжения военных властей» — за отказ идти в солдатский бордель. Широко развернулись и расправы над «коммунистическими активистами», к коим до кучи причисляли депутатов захудалых сельсоветов, бригадиров, родственников советских офицеров, да еще и истребляли целыми семьями. Так, в Бахмаче сожгли в станционном складе 300 «стахановок» с детьми. Полным ходом пошли «реквизиции» с насилиями и грабежами.

Опыт «особого обращения» с русскими пленными немцы тоже выработали еще в прошлую войну. А сейчас их, вдобавок, оказалось чересчур много. Но стоило ли церемониться с «недочеловеками»? Приказ Кейтеля от 8 сентября 1941 г. разрешил «как правило» применять против них оружие. То бишь, расстреливать, чтобы не возиться. А лагеря в большинстве представляли собой огороженные участки открытого поля, пленных держали на солнцепеке и холоде без крыши над головой, без еды. В первую же зиму сдавшиеся миллионы почти целиком вымерли. Потом спохватились, что погибло столько молодых мужчин, а в хозяйстве не хватает рабочих рук. Вышли из положения еще одним испытанным способом, принялись угонять в рабство мирных граждан. Начали подгребать и «примаков», устроившихся по деревням. Вот тогда-то и стало шириться партизанские движение.

Германское руководство извлекло из пыли старые проекты германизаций и депортаций. Опять же, доработало их, расширило. По плану «Ост» (колонизации восточных земель) предусматривалось «выселить» поляков — 80–85 %, литовцев, латышей и эстонцев — 50 %, украинцев — 65 %, белорусов — 75 %. А куда их надо «депортировать», на этот раз подразумевалось четко, поскольку евреи «подлежали выселению» на 100 %. В начале 1941 г., перед вторжением в Россию, Гиммлер провел совещание в Везельсбурге и поставил перед подчиненными задачу «уменьшения биологического потенциала славянских народов»: требовалось «сократить» численность русских, украинцев и белорусов на 30 млн.

Для такого количества лагерей смерти не хватало. Трещали пулеметы и автоматы, наполнялись телами противотанковые рвы на Украине, в Белоруссии, Прибалтике, испытывались машины-душегубки на Дону и Кубани. Там, где подходящих рвов не было, их рыли сами обреченные. Объем использовали по-научному, рационально. Для этого мужчин и женщин заставляли ложиться впритирку лицом вниз. Хлестали пули, и на их трупы укладывался второй слой, пока еще живых. Потом третий… Боевые потери Советского Союза и Германии во Второй мировой войне были равными (в СССР — 8,5 млн, немцы и их союзники потеряли столько же). Но в нашей стране погибло 17 млн. мирных жителей. Основная часть — русские, белорусы, украинцы. Поголовно уничтожали цыган. Немало истребили и евреев. Когда советская армия отступала из Западной Украины и Белоруссии, они часто отказывались эвакуироваться. Их старики помнили, что при немцах и австрийцах они оказывались в привилегированном положении, внушали соплеменникам не слушать призывов уходить. Рассказывали, какие культурные люди германцы, а известия о расправах наверняка ложь.

О зверствах узнавали наши солдаты и офицеры на фронте, узнавали в советском тылу: выходили люди из окружений, сбежавшие из плена, в контрнаступлениях отбивали города и деревни. Приходило понимание, что война действительно Отечественная. Что без Отечества, оказывается, нельзя — от этого зависит и жизнь всего народа, и твоих близких, и тебя самого. Возвращалась и вера в Господа. Как было не обратиться к Нему женам и матерям солдат, ушедших в месиво сражений? Как было не обратиться к Нему самим солдатам перед лицом смертельной опасности — даже тем, кого воспитывали в духе атеизма? С этого и начиналась Победа… Советское правительство действовало в том же направлении. Еще в 1939 г. Сталин распорядился прекратить гонения на священнослужителей, а с началом войны в уцелевших храмах шли службы, люди стекались на них во множестве. Церковь обращалась к мирянам, призывала на подвиг. Генерал Жуков, выезжая на самые напряженные участки фронта, возил с собой чудотворную Казанскую икону Божьей Матери, Защитницы Руси. В 1942 г. власти официально объявили о праздновании Пасхи Христовой, возродилась и Московская Патриархия.

Сталин во время войны опять нередко поступал противоположно царю. Николай II не хотел подвергать подданных лишениям, позволял тылу жить вполне мирно. Не вмешивался в дела промышленности и хозяйства, оставил их в ведении министров, дал широкие полномочия ВПК, Земгору. Сталин немедленно перевел страну на военное положение. Мобилизовал экономику и лично контролировал ее, возглавив Государственный Комитет Обороны. Царь держал себя очень лояльно по отношению к союзникам. По возможности, шел навстречу их требованиям, а то и капризам. А сам в случае какой-либо нужды выступал довольно вежливым просителем. Сталин тоже строго выполнял союзнические обязательства. Но обращался с западными партнерами твердо. Считал их должниками России, а себя — вправе предъявлять им решительные требования. Наоборот, вынуждал их быть скромными просителями, и это оказывалось гораздо эффективнее. Слушались, соглашались. Даже не пытались заноситься, как прежде. Авторитет России в антигитлеровской коалиции был куда выше, чем в составе Антанты.

Немцы, как и в прошлой войне, делали ставку на внутренний раскол нашей страны. Использовали остатки троцкистской и бухаринской оппозиции, прибалтийских, украинских, крымских, кавказских националистов, обманами привлекли к себе многих казаков, создавали формирования власовцев. Они достигли куда больших успехов, чем в Первую мировую, в германских войсках служило 800 тыс. советских граждан! Но взорвать государство не удалось. Патриотические устои оказались прочнее, а попытки разрушительной работы сурово пресекались. Мог ли кто-нибудь на советских заводах призывать к забастовкам, а в армии вести пораженческую агитацию? Вместо расшатывания шло сплочение, и цифры говорят сами за себя. Если в 1941 г. в плен попало 3,9 млн. солдат и офицеров, в первой половине 1942 г. 900 тыс., то за остальные 3 года войны 650–900 тыс.

Просчеты Первой мировой не повторялись, зато лучшее перенималось. В Красной армии была принята «ячеечная» система обороны, цепочки одиночных окопов. Тимошенко, Конев, Рокоссовский, начальник инженерных войск Западного фронта Галицкий, принялись вместо этого внедрять прочные траншейные позиции. Назначали инструкторами солдат и офицеров, которым довелось строить оборонительные рубежи в прошлой войне. Рыбалко при формировании своей танковой армии лично учил командиров, как правильно оборудовать траншеи, блиндажи, укрытия от артогня. По опыту школ прапорщиков были созданы курсы младших лейтенантов, начали готовить командные кадры из отличившихся солдат и сержантов. Возродилась гвардия, лучшим полкам и соединениям присваивали звания гвардейских. Появились суворовские и нахимовские училища по образцу кадетских школ. Менялась форма, на плечи воинов вернулись погоны. Вернулась Георгиевская лента на орденах Славы.

Воевал и опыт тех, кого уже не было в живых. В Финском заливе почти без изменений применили план минных постановок, разработанный Эссеном и Колчаком, он сыграл решающую роль в морской обороне Ленинграда. А при подготовке Львовско-Сандомирской операции маршал Конев затребовал из военно-исторического отдела генштаба материалы по Брусиловскому прорыву. Чтобы преодолеть мощную позиционную оборону врага, во многом повторил указания Брусилова — меры по обеспечению скрытности, по подготовке командиров и личного состава, по организации артиллерийского наступления, разведке. Точно так же, как в 1916 г., батареи выдвигались в последний день, точно так же вели пристрелку отдельными орудиями, командиры рот и батарей получали детальные «карты-бланковки» своих участков с обозначенными объектами и целями. Брусиловский опыт с картами оказался настолько удачным, что его потом использовали во всех операциях до конца войны.

Укрепляя фронт, советское командование обратилось к созданию новых казачьих соединений. Они формировались, как в старину. Генералы Горшков, Кириченко и другие ехали по донским, кубанским станицам. К ним стекались седые бородачи, приводили сыновей, племянников, а то и внуков, колхозы давали коней. Дрались героями. 52-летний казак Недорубов сам сформировал сотню, в боях на Кагальнике собственноручно перебил больше 70 гитлеровцев, стал Героем Советского Союза. В сражениях за Кавказ вывозили тяжелораненых казаков, машины кидало и трясло по разбитым дорогам, и чтобы не кричать от боли, они запевали казачьи песни… Было создано 17 кавалерийских корпусов, в 1943 г. их свели в 8, но укрупнили, усилили зенитками, артиллерией, стали придавать им танковые части, и возникли конно-механизированные группы — такие соединения готовились создавать еще в 1917 г., да не успели. Все 8 корпусов заслужили звания гвардейских.

Вновь прославились и пластуны. На Кубани из добровольцев была сформирована 9-я пластунская дивизия П. И. Метальникова. Генерал Штеменко описывал ее: «Бойцы — молодец к молодцу, много бравых добровольцев с Георгиевскими крестами на груди». В боях за Тамань и Крым дивизия показала настолько высокие боевые качества, что была взята под контроль Сталиным и использовалась только по указаниям Ставки. А Борис Полевой, посетивший ее в Галиции, рассказывал про «дядьку» Ивана Екотова Он командовал взводом связи, а по совместительству вел работу с молодым пополнением. Полевой записал его беседу:

«Было раз еще в ту, царскую войну, когда ваши папы и мамы еще под стол пешком ходили, было такое дело. Надо было взять вражью крепость. Она вот тут вот где-то недалеко. Пошла стрелковая дивизия в атаку, а из крепости по ней «максимы»: та-та-та. Отбита атака. Пошли снова. И опять отбита. Стоит эта крепость, и ни черта ей не делается, как его там достанешь, австрияка?… У них каждая травиночка в предполье пристреляна была… Ну видит начальство такое дело и посылает оно нас, казаков. С вечера нас офицеры с головы до ног осмотрели: как и что, не бренчит ли что, не валюхается, а как ночь сгустелась, мы и поползли. Гренадеры наши на другой стороне крепости пальбу открыли, а мы молча, тишком. Еще в предполье бешметы скинули, разложили их, будто цепь залегла, а сами дальше… Проходы в проволоке проделали, и все молча. Расчет такой: утром, как рассветет, они с укреплений беспременно бешметы наши заметят. Ага, мол, вон где цепь, и начнут по ним палить. А мы ползем да примечаем, где у них офицерский блиндаж, где пулемет, где орудие, и врага себе по плечу выбираем. Когда солнышко поднялось, заметили австрияки наши бешметы, и ну по ним палить. Палят, а мы уже у самого вала. Тут господин офицер свисток дает. Ура-а! До их траншеи два шага. Они ахнуть не успели, а мы уже кинжалами орудуем… Вот, зеленые, что это есть, пластуны». Замполит пояснил писателю, что потери во взводе Екотова всегда были самыми маленькими.

Кто-то из воинов прошлой войны уже не мог занять место в строю по возрасту, по здоровью. Но и они старались что-то сделать для победы. Крестьянин Дмитрий Николаевич Темин под Минском нашел на груди убитого офицера знамя 24-й дивизии. Сберег, а потом нес это знамя на параде — с седой бородой, в старой гимнастерке с Георгиевским крестом, а по бокам шагали ассистенты, молодые офицеры, сверкая советскими орденами. Генерал Батов вспоминал, как рыбак Саенко помогал наводить переправу через Днепр. «В ночь перед атакой старик вышел проводить бойцов. Люди несли к реке лодки, а он стоял у кустов на краю торфяного луга в чистой рубахе, а на груди у него было четыре Георгиевских креста. Так старый русский солдат просто и ясно выразил ощущение праздника, овладевшее им в канун броска наших войск через Днепр… Мы постояли рядом, и знаете, вдруг в памяти мелькнули дни военной молодости — тогда, в 16-м году, учителями моими были вот такие же бородачи. Павел Абрамович Саенко стоял рядом, глядя вслед уходившим к Днепру бойцам, и на его лице было выражение спокойствия и удовлетворения. Посмотрел я еще раз на его чистую заплатанную рубашку со старыми наградами и от души обнял ветерана».

А когда наша армия вступила в западные районы Украины, Белоруссии, в Польшу, неоднократно происходили похожие случаи. К советским генералам подходили пожилые местные жители, и, вытянувшись в струнку, по-русски докладывали: «Ваше превосходительство! Рядовой такой-то, находившийся в бессрочном отпуску, прибыл для дальнейшего прохождения службы!» Те, кто сам воевал в Первую мировую, описывали подобные эпизоды с уважением, кто помоложе — с иронией. Они не разглядели в поступках стариков того, что увидели сами старики. А они увидели возрождение великой России…

Русские победоносно шагали по Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии, Германии, Австрии. Поили коней из Дуная, Шпрее, Эльбы. Поили и «железных коней», заливали радиаторы машин и танков. 62-летний казак 5-го Донского кавалерийского корпуса Парамон Самсонович Куркин всю войну носил на груди 4 Георгиевских креста, а завершил ее в Вене, и рядом с крестами красовались 4 ордена Боевого Красного Знамени. А участника Брусиловского прорыва старого сапера Пичугина перед форсированием Днепра генерал Батов спросил о предстоящих трудностях. Он ответил: «Трудности что… Трудности забудутся, победа останется». Он дошел до победы, наводил мост через Одер.

Воины и народ встретили победу на Светлую Пасху Христову. В 1945 г. Пасха совпала с днем св. Георгия Победоносца, 6 мая. А в ночь со вторника на среду Светлой недели Германия подписала безоговорочную капитуляцию. В Москве полыхал в небе красочный салют, а по всей стране звонили колокола, в храмах звучали благодарственные молебны, мерцали огни свечей, сияли светлые лица. От священников и друг к другу неслась радость «Христос Воскресе», и добавлялось — «с Победой!» Да, Россия стала уже другой, изменившейся. Но она снова была единой и могучей, и одолеть ее не мог никто…

Войска возвращались домой. Весело грузились в эшелоны, на станциях гремели оркестры. Марши тоже были другими, советскими, но играли и старое полюбившееся «Прощание славянки». Марш, звучавший и в 1914, и в 1941 г. Он будет звучать и дальше, провожать воинов и на афганскую, и на чеченскую. Как там поется-то?

…Летят, летят года,

Уходят во мглу поезда,

А в них солдаты,

А в небе темном

Горит солдатская звезда…

25.02.2010 п. Монино

Библиография

1. Адамов А. Е. Европейские державы и Турция в Мировой войне, М., 1925.

2. Айгнер Д. Уинстон Черчилль. / Юнкер Д., Айгнер Д. Рузвельт. Черчилль., Р-н-Д, Феникс, 1998.

3. Арутюнян А. О. Кавказский фронт 1914–1917 гг., Ереван, Айастан, 1971.

4. Баграмян И. Х. Мои воспоминания, Ереван, Айястан, 1979.

5. Бадалян Х. А. Турецко-германская экспансия в Закавказье 1914–1918 гг. Ереван, Айастан, 1980.

6. Барсегов Ю. Г. Геноцид армян — преступление по международному праву. М., XXI век — Согласие, 2000.

7. Барсуков Е. З. Русская артиллерия в мировую войну, т. 1–2, М., 1938.

8. Белецкий С. П. Воспоминания./Архив русской революции (АРР), т.12, М., Терра-Политиздат, 1991.

9. Белой А. Галицийская битва, М., 1929.

10. Бережковский Д. В., Ляхов В. Ф. Первая мировая война 1914–1918. Военно-исторический очерк. М., 1964.

11. Болтин Е., Вебер Ю. Очерки мировой войны 1914–1918 гг. М., Воениздат, 1940.

12. Бонч-Бруевич М. Д. Потеря нами Галиции, в 2-х т., М., 1926.

13. Брусилов А. А. Мои воспоминания. М.: Воениздат, 1983.

14. Бубнов А. В царской ставке: воспоминания адмирала Бубнова. Нью-Йорк, 1955.

15. Будберг А. П. Гумбиннен — забытый день русской славы. Париж, 1937.

16. Буденный С. М. Пройденный путь. М.: Воениздат, 1959.

17. Бьюкенен Дж. Воспоминания дипломата, М., 1923.

18. Варшавско-Ивангородская операция. Сборник документов. М., 1938.

19. Василевский А. М. Дело всей жизни. М., Политиздат, 1974.

20. Вержховский Д. В., Ляхов В. Ф. Первая мировая война 1914–1918 гг. М., 1964.

21. Верховное командование а первые дни революции. Документы. / АРР, т.16. М.: Терра-Политиздат, 1993.

22. Ветошкин Л. В. Брусиловский прорыв. Оперативно-стратегический очерк. М., 1940.

23. Виноградов В. Н. Румыния в годы Первой мировой войны. М., 1969.

24. Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля. ч. 1–2. М: Терра, 1992.

25. Воспоминания Сухомлинова. М., 1926.

26. Восточно-Прусская операция 1914 г., Сборник документов, М., 1939.

27. Всемирная история в 24 т. т. 19, Первая Мировая война. Минск: Литература, 1997.

28. Галицийская операция 1914 г. Сборник документов. М., 1939.

29. Галицкий И. П. Дорогу открывали саперы. М.: Воениздат, 1983.

30. Гарт Л. Правда о войне 1914–1918 гг., Госвоениздат, М., 1935.

31. Геноцид армян в Османской империи. Сборник документов под ред. М. Г. Нерсисяна. Ереван: Изд. АН Армянской ССР, 1966.

32. Гильчевский К. Боевые действия второочередных частей в мировую войну. М-Л., 1928.

33. Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 года на русском фронте. Начало войны и операции в Восточной Пруссии, Прага, 1926.

34. Гордеев А. А. История казаков. Великая война 1914–1918 г. М.: Страстной бульвар, 1993.

35. Горлицкая операция. Сборник документов. М., 1941.

36. Гоффман М. Война упущенных возможностей. М-Л., 1925.

37. Гоффман М. Записки и дневники 1914–1918. Л., 1929.

38. Гумилев Л. Н. Древние тюрки. М.: Клышников, Комаров и К, 1993.

39. Данилов Ю. Н. Мои воспоминания об императоре Николае II и Великом князе Михаиле Александровиче. / АРР, т.19. М.: Терра, 1993.

40. Данилов Ю. Н. Россия в мировой войне 1914–1915 гг. Берлин, 1924.

41. Дебидур А. Дипломатическая история Европы, т. 1–2. Р-н-Д: Феникс, 1995.

42. Деникин А. И. Очерки русской смуты. // Вопросы Истории, 1990–1994 гг.

43. Деникин А. И. Путь русского офицера. М.: Современник, 1991.

44. Джолл Д. Истоки Первой мировой войны. Р-н-Д: Феникс, 1998.

45. Документы о преследовании евреев./ АРР, т.19. М.: Терра, 1993.

46. Елисеев Ф. Казаки на Кавказском фронте. 1914–1917. М.: Воениздат, 2001.

47. Жоффр. 1914–1915. Подготовка к войне и ведение операций. М., 1923.

48. Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. т. 1. М.: АПН, 1974.

49. Зайончковский А. М. Стратегический очерк войны, М., 1922.

50. Зайончковский А. М. Маневренный период, М., 1929.

51. Зайончковский А. М. Мировая война 1914–1918 гг. М., 1931.

52. Записка, составленная в кружке Римского-Корсакова и переданная императору Николаю II кн. Голицыным 6 ноября 1916 г. / АРР, т. 5. М.: Терра-Политиздат, 1991.

53. Иванян Э. А. Белый дом: президенты и политика, М.: Политиздат, 1979.

54. Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М.: Воениздат, 1988.

55. Игнатьев А. В. Русско-английские отношения накануне Первой мировой войны (1908–1914). М., 1962.

56. Исторические силуэты. М.: Наука, 1991.

57. История военного искусства. Сборник материалов. Вып. III. М.: Воениздат, 1952.

58. История русско-японской войны 1904–1905 гг. М.: Наука, 1977.

59. Кайзеры. Р-н-Д.: Феникс, 1997.

60. Каменский Н. Гибель 20 корпуса. М., 1921.

61. Кардашев В. Рокоссовский. М.: Мол. Гвардия, 1972.

62. Карпов В. В. Полководец. М.: Вече, 1994.

63. Керенский А. Ф. На историческом переломе. М.: Прогресс, 1991.

64. Киракосян Д. С. Младотурки перед судом истории. Ереван: Айастан, 1986.

65. Козлов Н. Очерк снабжения русской армии военно-техническим имуществом. М., 1926.

66. Константинополь и проливы. По секретным документам б. Министерства иностранных дел. / Под ред. Е. Адамова, т.1. М., 1925.

67. Корнеев С. А. Чрезвычайная комиссия по делам бывших министров./АРР, т.7. М.: Терра-Политиздат, 1991.

68. Король В. В небе России. СПб., 1995.

69. Корольков А. Праснышское сражение. М., 1928.

70. Корсун Н. Г. Первая мировая война на Кавказском фронте. Оперативно-стратегический очерк. М., 1946.

71. Красовский С. А. Жизнь в авиации. М.: Воениздат, 1960.

72. Лавренец В. С. Летчики России. М., 1996.

73. Лемке М. К. 250 дней в царской ставке. Пг., 1920.

74. Лехович Д. В. Белые против красных. М.: Воскресенье, 1992.

75. Лисовский Ю. Лагерь Ля-Куртин. / АРР, т.17. М.: Терра, 1993.

76. Ллойд Джордж Д. Военные мемуары, т.1–2. М., 1934.

77. Лодзинская операция. Сборник документов. М., 1936.

78. Лотоцкий С. С. и др. История войн и военного искусства. М.: Воениздат, 1970.

79. Лукомский А. С. Из воспоминаний. / АРР, т.5–6. М.: Терра-Политиздат, 1991.

80. Людвиг Э. Последний Гогенцоллерн. М.: Моск. рабочий, 1991.

81. Людендорф. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг., т.1–2. М., 1923–1924.

82. Малиновский Р. Я. Солдаты России. М.: Воениздат, 1978.

83. Маниковский А. А. Военное снабжение русской армии в Мировую войну, т.1–2. М., 1930.

84. Международные отношения в эпоху империализма: документы из архивов царского и временного правительств, 1878–1917. М., 1931–1938.

85. Меликян Г. С. Октябрьская революция и Кавказская армия. Ереван: Айастан, 1989.

86. Микоян А. Дорогой борьбы, кн.1. М.: Политиздат, 1971.

87. Милюков П. Н. Воспоминания. М.: Политиздат, 1991.

88. Михельсон А. Подводная война 1914–1918. М-Л., 1940.

89. Муравьев В. К. Испытатели ВВС. М.: Воениздат, 1990.

90. Мюллер В. Я нашел подлинную родину. Записки немецкого генерала. М.: Прогресс, 1974.

91. Наступление Юго-Западного фронта в мае-июле 1916 г. Сборник документов. М., 1940.

92. Никольский С. Памяти героини долга сестры милосердия Риммы Михайловны Ивановой. Ставрополь, 1916.

93. Никольский С. Победный венок героине долга сестре милосердия Римме Михайловне Ивановой. Ставрополь, 1916.

94. Новицкий В. Мировая война 1914–1918 гг. М., 1931.

95. Орлов В. Г. Двойной агент: записки русского контрразведчика. С послесл. и прилож. А. Здановича. М.: Современник, 1998.

96. Павлович Н. Б. Флот в Первой мировой войне, т.1–2, М., 1964.

97. Палеолог М. Воспоминания посла. М., 1992.

98. Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.: Политиздат, 1991.

99. Панов В. Б., Киселев В. Н., Картавцев И. И. и др. История военного искусства. М.: Воениздат, 1984.

100. Плотников И. Ф. Александр Васильевич Колчак. Жизнь и деятельность. Р-н-Д.: Феникс, 1998.

101. Полевой Б. Эти четыре года, т.1–2. М.: Молодая гвардия, 1974.

102. Поливанов А. А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника, 1907–1916 гг. М., 1924.

103. Полководцы и военачальники Великой Отечественной Войны. М.: Воениздат, 1971.

104. Полторак А. И. Нюрнбергский процесс. М.: Воениздат, 1969.

105. Последний всеподданнический доклад М. В. Родзянко Николаю II. / АРР, т.5. М.: Терра-Политиздат, 1991.

106. Протоиерей Георгий Поляков. Военное духовенство России. М.: ТИИЦ, 2002.

107. Пуанкаре Р. На службе Франции. М., 1936.

108. Родзянко М. В. Государственная Дума и Февральская революция / АРР, т.6. М.: Терра-Политиздат, 1991.

109. Родзянко М. В. Крушение империи. / АРР, т. 17. М.: Терра-Политиздат, 1993.

110. Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1968.

111. Россия в Мировой войне 1914–1918 года (в цифрах). М., 1925.

112. Россия на рубеже веков. Исторические портреты. М, Политиздат, 1991.

113. Ростунов И. И. Генерал Брусилов. М., 1964.

114. Руге В. Гинденбург. М.: Мысль, 1981.

115. Русская военная история в занимательных и поучительных примерах. М.: Книжная палата, 1996.

116. Руткевич Н. О роли русского фронта в первый период империалистической войны 1914–1918 гг. // Исторический журнал, № 7, 1942.

117. Рутыч Н. Биографический справочник. М.: Регнум — Росс. Архив, 1997.

118. Сазонов С. Д. Воспоминания. М., 1991.

119. Сборник документов мировой войны на русском фронте. Маневренный период. Горлицкая операция. М., 1941.

120. Семенов Г. М. О себе. М.: АСТ, 2002.

121. Сементковский Р. И. Бисмарк / Жизнь замечательных людей, Челябинск: Урал, 1995.

122. Сидоров Д. И. Экономическое положение России в Первой мировой войне. М., 1973

123. Советские полководцы и военачальники. Сборник. М.: Мол. Гвардия, 1988.

124. Советский энциклопедический словарь. М.: Сов. энциклопедия, 1987.

125. Солженицын А. И. Август четырнадцатого. // Звезда, №№ 1–12, 1990.

126. Солженицын А. И. Март семнадцатого. // Нева, № 1–6, 1990.

127. Солженицын А. И. Октябрь шестнадцатого. // Наш современник, № 1–12, М., 1990.

128. Строков А. А. Вооруженные силы и военное искусство в Первой мировой войне. М.: Воениздат, 1974.

129. Такман Б. Августовские пушки. Предисловие О. Касимова. М.: Мол. Гвардия, 1972.

130. Таленский Н. А. Первая мировая война 1914–1918 гг. М.: Госполитиздат, 1944.

131. Тирпиц А. Воспоминания. М.: Воениздат, 1957.

132. Уткин А. И. Первая мировая война. М.: Алгоритм, 2001.

133. Фалькенгайн Э. Верховное командование 1914–1918 в его важнейших решениях. М., 1923.

134. Фей С. Происхождение Мировой войны. М., 1934.

135. Фош Ф. Воспоминания. Война 1914–1918 гг., т.1–2. М., 1939.

136. Харитонов И. За Царя, за Родину, за Веру! Р-н-Д.: Феникс, 2000.

137. Хмельков А. Борьба за Осовец. М., 1939.

138. Храмов Ф. Восточно-Прусская операция 1914 г. Оперативно-тактический очерк. М., 1940.

139. Черкасов-Георгиевский В. Г. Вожди белых армий. Смоленск: Русич, 2000.

140. Черкасов-Георгиевский В. Г. Генерал Деникин. Смоленск: Русич, 1999.

141. Шамбаров В. Е. Антисоветчина. М.: Алгоритм, 2008.

142. Шамбаров В. Е. Белогвардейщина. М.: Алгоритм, 1999.

143. Шамбаров В. Е. За веру, царя и Отечестве. М.: Алгоритм, 2002.

144. Шамабаров В. Е. Казачество. М.: Алгоритм, 2006.

145. Шамбаров В. Е. Нашествие чужих, заговор против империи. М.: Алгоритм, 2007.

146. Шеер Р. Германский флот в мировую войну. М-Л., 1940.

147. Шеремет В. Босфор. М.: Технол. школа бизнеса, 1995.

148. Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. М.: Воениздат, 1975.

149. Эволюция военного искусства: этапы, тенденции, принципы. М.: Воениздат, 1987.

150. Яхонтов А. Тяжелые дни (Секретные заседания Совета Министров 16 июля — 2 сентября 1915 г.) /АРР, т.18. М.: Терра, 1993.

Content

Валерий Шамбаров
Последняя битва императоров. Параллельная история Первой мировой

1. Пролог на Дворцовой площади

2. Увертюра для оркестра мировых держав

3. Кайзер и царь

4. Антанта

5. Тучи сгущаются

6. Россия перед схваткой

7. Русские противники

8. Русские союзники

9. Началось…

10. Армии и планы

11. Первые бои

12. Льеж

13. Гумбиннен

14. Гельголанд, Арденны, Намюр

15. Прусское поражение

16. Львов

17. Марна

18. Эна

19. А что такое «цивилизация»?

20. Битва за Галицию

21. Сражение на Висле и Сане

22. Севастополь

23. Баязет и Кеприкей

24. Фландрия, Белград, Циндао

25. Лодзь

26. Карпаты

27. Сарыкамыш

28. К новой кампании

29. Фронт и тыл

30. Осовец и Августов

31. Перемышль

32. Дарданеллы

33. «Христианский вопрос»

34. Ван

35. Курляндия

36. Горлицкий прорыв

37. Галлиполи, Ипр, Изонцо

38. Геноцид в действии

39. Сасун и Алашкерт

40. Великое отступление

41. Балтика и Волынь

42. Атака на власть

43. Свенцянский прорыв

44. Луцк и Рига

45. На западном фронте без перемен

46. Оккупанты 1915-го

47. Кут-эль-Амара, Хамадан, Кум

48. Трагедия Сербии

49. Власть и измена

50. Чарторыйск и Стрыпа

51. Эрзерум

52. Верден и Нарочь

53. Трапезунд

54. Ютландский бой и Трентино

55. Брусиловский прорыв

56. О забытых героях…

57. Сомма

58. Дейр-эз-Зор

59. Эрзинджан

60. Огнот и Тегеран

61. Фронт движется на запад

62. Румынская каша

63. Констанца и Бухарест

64. Устои и проблемы

65. Митава и Багдад

66. Раскачка

67. Россия на взлете…

68. Царь и заговорщики

69. Реймс и Галич

70. Пасхендале, Капоретто, Моонзунд

71. Сардарапат

72. Русский легион

73. Версаль

74. После антракта…

75. Священная война

Библиография