Вячеслав Летуновский

Менеджмент по-спартански. Железная воля

© Летуновский В. В., 2016

© ООО «Издательство «Яуза», 2016

© ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Моим сыновьям Дмитрию и Илье посвящается

Вступление

Я обратился к опыту создания государственного строя в Спарте не просто так. То время, которое мы сейчас с вами переживаем, можно, без всякого преувеличения, назвать временем утраты идеалов и ориентиров. В погоне за призрачными химерами коммунистического рая на всей земле мы разрушили нашу Российскую империю, одно из самых великих государств за всю историю человечества. В попытках построения коммунизма мы отстали от всего мира в развитии на десятки лет. Мы пробовали идти путем американского капитализма, и перед нами открылись такие зияющие пропасти, о которых нам лучше было бы вообще никогда не знать. Куда нам идти, что взять за образец? Много ли времени у нас осталось на раздумья? Похоже, что нет. Время неуклонно сжимается. В том, что мир ожидают глубокие и серьезные потрясения, уже никто, пожалуй, не сомневается. Логично предположить — в будущих потрясениях выживут только самые сильные и сплоченные народы.

Все это и похоже, и одновременно не похоже на время Ликурга. Похоже в том, что то время, когда Ликург начал создавать свою Спарту, было, как и у нас, смутным временем. Ликургу, пожалуй, единственному удалось создать целое государство аристократов духа. Государство, которое просуществовало более 500 лет, пока коррозия имущественного неравенства окончательно не разъела его монолитную структуру. Государство, которое вошло в историю высочайшими примерами человеческой доблести и благородства. Такова была Спарта, которую создал Ликург.

Загадке Спарты посвящено немало серьезных исследовательских работ, равных образом как и художественных произведений. И с годами этот интерес не только не проходит, он усиливается. В свет выходят одна за другой новые книги и новые фильмы о Спарте, вызывая ожесточенные споры. Спарта уникальна в человеческой истории и не имеет прямых аналогов, тем она, собственно, и интересна.

Книга, которую вы видите перед собой, тоже уникальна, поскольку история в ней передается не научным языком, а в живой речи. Основной фокус моего внимания центрируется на времени создания Спарты. Нет, не той архаической Спарты эпохи штурма Трои, а Спарты Леонида и Фермопил, Спарты греко-персидских и пелопоннесских войн. Основную роль в создании той Спарты, которую мы знаем и любим, большинство исследователей — как древних, так и современных — отдают законодателю Ликургу. Вот ему-то и посвящена эта книга, однако это не обычное описание биографии Ликурга и его деяний. Базируясь на методологии феноменологической герменевтики, я попытался вжиться в ситуацию Ликурга и рассказать о том, как создавалась Спарта, от его имени.

Именно поэтому в книге много поэтизмов, ведь Ликург был большим знатоком и ценителем поэзии. И раз уж Ликург обращается с живой речью к современному читателю, он должен знать и понимать ситуацию современного читателя, и прежде всего российского читателя, потому что книга выходит в свет на русском языке. Как бы там ни было, книга в основном придерживается принципа историчности, поскольку все приведенные в ней данные (за некоторыми исключениями во 2-й части) основываются на исторических источниках.

2-я же часть «Из бесед с Заратустрой» посвящена более философии, нежели истории. Мой Ликург встречается с Заратустрой Ницше и недвусмысленно высказывается относительно базовых положений философии последнего. Вопрос этот тоже ведь не праздный: как вечный спор философии разрушения и созидания. От того, по какому пути пойдем, что возьмем за основу, самым непосредственным образом зависит жизнь и счастье каждого из нас и нашей страны в целом.

Пролог

Я, Ликург, сын спартанского царя Эвнома, брат спартанского царя Полидекта, хочу рассказать вам о наших законах, которые сделали Спарту самым сильным государством в Греции, а спартанцев — самыми сильными воинами в мире.

Когда у моего старшего брата родился сын, я оставил свой трон и добровольно передал ему власть. Потому что так велит наш закон, чтобы власть передавалась старшему сыну и далее шла по его ветви. Чтобы не было борьбы и лишних споров, я взял моего новорожденного племянника, положил его на трон и сказал спартанцам: «Вот ваш царь», а сам пустился в странствия. О, это было смутное время для Спарты, и душа моя жаждала для моего народа порядка, но не тиранического порядка одной руки и одной воли, а порядка, в котором власть будет дарована всему народу. Душа моя жаждала этого порядка, но тогда я еще не знал, каким он должен быть и как его осуществить.

Во многих частях земли побывал я в поисках лучших законов для моей Родины. Я побывал в Египте и нашел, что царская власть в Египте священна и покушение на царя есть величайшее святотатство, но вся власть в Египте принадлежит одному человеку, его ошибки будут губительны для всего народа. Еще нашел я, что в Египте все люди разделены по сословиям и особенно почитается сословие воинов, что показалось мне полезным в государственном устройстве. Я побывал в Израиле и нашел правильным, что все иудеи: и цари, и священники, и простолюдины — подчиняются закону, но их закон, запечатленный на их скрижалях, стал слишком жесток и накинул на народ бремена неудобоносимые, и даже самые ревнивые его последователи — фарисеи чтут его более на словах, нежели на деле. Я побывал в Финикии, где властвовало тогда собрание благородных, хороша и правильна была воля благородных, но не могли благородные договориться друг с другом, драгоценное время теряли они в бесплодных спорах. Я побывал в Ионии, но, кроме разжиревших тел изнеженного народа, не нашел там ничего дельного. Нет ничего удивительного в том, что ионийцы в конце концов уступили свои земли лидийцам и персам. Побывал я и в самой Персии, найдя чрезвычайно полезным, что персы чтут за высочайшее благо и воспитывают у детей честность, но в Персии, как и в Египте, народ совсем лишен власти, такого порядка не могло принять мое сердце. Я дошел до самой Индии, где нашел мудрецов, излагающих свои учения в прекрасных песнопениях.

Ликург Спартанский

В своих странствиях я страстно просил Бога дать моему народу лучшие законы. И только на острове Крит, хранящем наследие царя Миноса, нашел я близкий моему сердцу порядок, многое из которого с учетом традиций Спарты я предложил позже своему народу. Однако что толку в одном хорошем законе или даже целом своде законов, если не поменяется образ жизни самого народа. И я понял тогда, что гораздо важнее не создавать и запечатлевать новые законы, гораздо важнее воспитать и образовать народ в духе этих законов.

В смуте и раздорах нашел я свою Спарту после своего возвращения, это было еще хуже, чем 30 лет назад. Границы между сословиями были стерты, народ ненавидел царей за то, что они либо слишком мягки к нему, либо слишком жестоки. Между богатыми и бедными зияла огромная пропасть, все время грозившая угрозой восстания, и этот разрыв все время увеличивался. Вся земля принадлежала кучке разжиревших богатеев, называющих себя благородными. Понятия морали, патриотизма, религиозности и нравственности были в подавленном состоянии. Драки и распри распространились по всему городу.

Ко времени моего возвращения в Спарту моему племяннику Харилаю исполнилось 30 лет, и народ ждал от него проявления царской воли. Царь Харилай поддержал мои предложения, 30 благородных семей Спарты во главе с Артмиадом вызвались нам помочь, ибо смутно было то время и слаба была власть царя. Мы собрали народ у реки Эврот, и я провозгласил народу новые законы и новый порядок.

Часть I. Эвномия. Благозаконие

Пусть народ будет разделен и по месту жительства, и по племенам. Высший совет — герусия[1] — пусть правит страной. Пусть в герусию вместе с царями входит 30 человек убеленных сединами старцев, своей жизнью доказавших доблесть и мудрость, а народ пусть каждый месяц собирается у реки Эврот между Бабикой и Кнакионом[2] на собрания. Там пусть народу предлагают решения, которые он может принять или отклонить. У народа пусть будет высшая власть и сила. Позже поэты воспели деяние это:

Пусть верховодят в совете цари богочтимые,

Коим всерадостный град на попечение дан,

Вкупе же с ними и старцы людские, люди народа,

Договор праведный чтя, пусть в одномыслии с ним

Только благое вещают и правое делают дело,

Умыслов злых не тая против отчизны своей, —

И не покинет народа тогда ни победа, ни сила!

Акрополь. Спарта

Народ поддержал мое предложение. Но я-то знал, что это еще даже не половина дела, а всего лишь его начало. Сегодня они с одобрением кричат мне, а завтра какому-нибудь проходимцу, который пообещает им манну небесную. Тогда я отправился в Дельфы, чтобы вопросить о своих законах волю богов. И я получил ответ. Дельфийский оракул провозгласил, что лучших законов, чем те, которые я предложил народу, не будет ни в одном городе Греции, и пока народ будет их соблюдать, он будет непобедим.

В чем же они заключаются, эти знаменитые законы Ликурга? В чем их сила? Вы не найдете моих законов в письменных источниках. Дело не столько в законах, сколько в образе жизни и ценностях, которые цементируют этот образ. Суть моих законов проста, это, прежде всего, имущественное равенство и равенство в правах, соревнуемся мы только в доблести и благородстве поступков. Суть моих законов — это воспитание детей и юношей нравственными и любящими Родину. Суть моих законов — это единство и единомыслие всего народа.

Ну и что тут нового? — скажете вы. Разве найдутся во всей Греции или даже во всем мире люди, которым были бы чужды эти простые ценности? Проблема не в том, чтобы придумать что-то новое. Проблема заключается в том, чтобы воспитать людей таким образом, чтобы они действительно следовали этим ценностям в своей жизни. Мне это удалось. Пусть ненадолго, всего на 500 лет, но удалось. И даже когда раковая опухоль имущественного неравенства уже проникла в тело моего любимого города, еще и тогда Спарта была будоражащим и восхищающим людские души примером высокой духовности и героизма, как минимум еще 300 лет моя Спарта была той Спартой, которую вы знаете, поскольку был жив в ней спартанский дух.

Как-то один мудрый старик-афинянин сказал: «Все греки знают как надо, и только спартанцы делают». Воистину это было правдой, ведь знать, как делать, и делать — разные вещи. Не так трудно выбить законы на каменных скрижалях, гораздо труднее заставить граждан соблюдать эти законы, а еще труднее побудить их полюбить эти законы и свято чтить. Старику Ликургу это во многом удалось. Как? — об этом книга.

Я обращаюсь к вам, моим потомкам, сквозь толщу веков, потому что вы утратили веру в себя. Веру в то, что можете построить новое, лучшее общество. Ваши сказители рисуют вам мрачные картины будущего, потому что не знают и не понимают, каким оно может быть, чтобы действительно было хорошо, в то время как жажда наживы все больше разрушает и уничтожает вашу жизнь. Роскошь и обжорство подорвали ваш дух. Из мира реального вы все больше погружаетесь в мир вымышленный, придуманный хитрыми дельцами. Но для чистого сердца мои слова будут глотком свежей воды, и, кто знает, может быть, среди вас найдутся смелые, которые решатся предложить своим народам новые законы, по действенности и гармонии подобные моим, ну, а самое главное: у вас хватит терпения и мудрости воплотить их в жизнь.

О культуре. Наша культура идет через святость традиций. Святость закона — вот наша опора и сила. Только не мертвый закон, а живой, на десятки столетий.

Ты спрашиваешь меня, как такое возможно? Святость традиций и живое дыхание жизни как совместить? Есть дух закона, а есть мертвая буква. Мы передаем наш закон устно от отца к сыну. Мы передаем его словом и делом. Поэтому наш закон жив, пока мы сами живы. И даже когда умрем, наш закон будет жить. Наши эфоры следят за тем, чтобы закон свято чтился, каждый подвластен закону — и царь, и геронт.

Главное в нашей культуре — это воспитание; оно продолжается в течение всей нашей жизни: дети учатся у юношей, юноши — у мужей, мужи учатся у старцев — у каждого есть свой достойный наставник.

Памятник Леониду и 300 спартанцам на месте Фермопильского сражения

Наши враги говорят, что в Спарте нет культуры. Больше всего ругают нас афиняне, и это только потому, что мы единственные в Греции не научились у них ничему дурному. Почему же тогда вся Греция ставит за образец наше государственное устройство и воспитанность спартанца? Почему же тогда лучшие семьи Греции (и не только Греции) отправляют своих детей в нашу школу для воспитания? Вместо наблюдения за театральным зрелищем мы поем гимны. Во время пира мы не лежим на ложах, а сидим на твердых скамьях. Наша культура — это культура духа, у нее мало материальных носителей, но это не значит, что ее нет.

Вместо пустых длинных речей мы культивируем краткость и емкость сказанного. По имени нашей земли Лаконии краткий стиль изложения мысли стали называть лаконичным. Враги говорят, что мы безграмотны, но это неправда: каждый спартанец умеет читать и писать. Какой еще город в Греции похвалится этим? Наша система воспитания «агоге» включает в себя обязательное обучение грамотности. На мудрых высказываниях наших царей и полководцев воспитывалась не только Греция, но и великий Рим.

Нас упрекают, что у нас нет изящных произведений искусства, как в Афинах. Это потому, что мы не терпим роскоши, которая порождает зависть. Равенство — наша высшая ценность. Каждый спартанец может сказать другому спартанцу правду — даже царю. Невзирая на лица.

Родину Спарту мы любим и чтим и проносим сквозь время нашу великую преданность Родине духом и телом. Эта любовь есть основа великой спартанской культуры.

О красоте. Недруги рисуют нас грубыми мужланами. Между тем в Спарте ценят красоту: красоту слова и красоту дела. Внешняя красота нам тоже небезразлична. Мы развиваем наши тела физическими упражнениями не только для того, чтобы они были умелыми в бою, но также для того, чтобы они были сильными и красивыми. Забота о здоровом красивом теле распространяется у нас и на мужчин, и на женщин. Мы любим красивое пение, особенно хоровое, красивые церемонии и красивые танцы. Любим хорошие стихи: особенно почитаемы в Спарте Гомер и Тиртей. Божественно красивы в своих красных плащах наши воины на поле боя. Перед боем они тщательно расчесывают свои волосы и приводят себя в порядок. Стройно и спокойно выглядит движущаяся навстречу врагу спартанская фаланга. Она не только внушает ужас врагу, но и восхищает своей красотой.

Статуя «героя», найденная в Спарте

Перед опасными походами мы всегда приносим жертву музам, чтобы рассказы о нас были достойны наших подвигов.

О жесткости тренировок. Иностранцев пугает тяжесть наших атлетических и походных тренировок. Некоторых пугает чрезмерная, на их взгляд, жестокость. Они не понимают, что все эти трудности имеют одну-единственную цель — сохранить воину жизнь во время боя. Именно из-за того, что мы постоянно тренируемся, наши потери в рукопашном бою всегда меньше, чем у врага. Но не только тяжелым тренировкам мы посвящаем наше время. Нам хватает времени и на беседу за дружеским столом, на песни и танцы, на общение с детьми, воспитание которых — святая обязанность каждого спартанца, а не только наставников и государства, как думают некоторые несведущие.

В бой мы идем с песней и радостными лицами. Бой для спартанца — праздник. Играют флейты, и звучат пеаны. Стройна и красива спартанская фаланга на поле боя. Нам глубоко чужда варварская боевая ярость, в которой воин забывает, где свои, где чужие, и не слышит команд военачальников. Мы спокойны перед боем и спокойны в бою. Не яростью мы превосходим наших противников, а силой духа и физической силой, а еще умением и организованностью, поскольку в Спарте все полноправные граждане — профессиональные воины. Спокойны мы и после боя: мы не преследуем бегущего врага, нам не нужна лишняя кровь.

В бой под музыку флейт

Люди должны быть вместе. Спартанцы не ведают, что есть одиночество. В бою и за обеденным столом, во время атлетических упражнений, праздничных церемоний и застольных бесед — всегда рядом с нами наши друзья, те люди, которых мы любим и которым мы доверяем. К вам, современным людям, обращаюсь я, Ликург, сын царя Эвнома, брат царя Полидекта: если вы хотите сохранить единство и здоровье своих людей, оторвите их от пустых занятий, убивающих бесценное время жизни, и соберите их для живого общения. Это действительно важно, ведь только те, кто проводит все время вместе, полностью доверяют друг другу. Единство людей способно творить настоящие чудеса. Когда-то нас немного прижали фиванцы, но Архидам, сын доблестного Агисилая, дал им достойный ответ в битве, получившей название «Бесслезной», где не погиб ни один спартанец, а врагов полегли тысячи. И это в рукопашной битве, где летят стрелы и ломаются копья. Это произошло, потому что все спартанцы в этой битве были одним нерушимым целым.

О пресечении опасности в зародыше. Если государству и народу угрожает опасность, пустые разговоры о нравственности и морали должны быть оставлены в стороне. Если что-то нельзя сделать явно, пусть это будет сделано тайно. Наши тайные операции против врагов породили множество легенд о нашей жестокости. В этих легендах не много правды, но мы не будем оправдываться. Пусть наши враги нас боятся, запугивая самих себя придуманными ими же самими страшными легендами. Наши действия всегда подчинены конкретной цели — предотвращению конкретной угрозы. И нам глубоко чужда жестокость ради жестокости.

О тирании и аристократии. Незнающие часто противопоставляют Афины и Спарту. Афины называют демократическим государством, а Спарту — авторитарным. Забывая, что первая подлинно демократическая конституция в Греции (а может быть, и во всем мире) — это Большая ретра Ликурга. Священной миссией Спарты мы объявили борьбу с тиранией, от которой мы освободили в свое время не только наш родной Пелопоннес, но и многие другие города Греции, включая сами Афины. Само государственное устройство Спарты, в которой два царя и герусия, разрешающая их споры, направлено на предотвращение возникновения тирании. Также не правы те, кто говорит, что власть в Спарте принадлежит аристократии. В Спарте нет какой-то особой аристократии, разве что аристократы духа, ибо лучших из лучших мы выбираем в герусию, а эфором, наделенным правом привлечения к суду царя, может стать любой, даже самый бедный спартанец, ибо даже не выборы, на которые можно повлиять, решают, кто в следующем году станет эфором, а воля богов. Одни лишь боги решают судьбу жребия.

Совет старейшин в Спарте

О культе героев и служении общему благу. Мы чтим наших героев, воздвигаем им памятники, а особо отличившимся — даже храмы. В этом почитании проявляется наша забота о правильном воспитании. Но мы презираем демонстративное геройство одиночек и даже налагаем штраф за него. Когда спартанская слава уже клонилась к закату и враги вступили на улицы священного города, один благородный юноша нагим выбежал из своего дома, только лишь с одним копьем в руке гнал и крушил врагов, положив их десятки вокруг себя. Совет эфоров постановил наградить юношу за храбрость и оштрафовать его за то, что он полез в драку в одиночку, без команды и без экипировки. Мы понимаем, что главная наша сила — это наше единство, поэтому главное для нас — не личное, а служение общему благу.

О любви к свободе. Грубыми замуштрованными солдатами называют нас наши враги, не зная и не понимая, что мы, спартанцы, любим и чтим свободу так же, как мы любим нашу Родину и наш закон. Как-то спартанцу, бывшему в Афинах, рассказали, что афиняне осудили одного человека за праздность. Спартанец ответил: покажите мне осужденного за любовь к свободе!

Случилось одному спартанскому мальчику попасть в рабство, когда его просили сделать все, что приличествует свободным людям, и он послушно выполнял. Когда же хозяин приказал нести ему ночной горшок, мальчик не выдержал: «Не буду я рабствовать!» Хозяин настаивал. Тогда мальчик залез на крышу и с криком: «Не много же ты выгадал от своей покупки!», а потом бросился вниз и погиб.

Мы, спартанцы, любим и ценим наш досуг, который мы проводим в дружеских беседах, песнях и танцах. Мы много упражняемся, особенно в юношеском возрасте. Не перестаем упражняться и в зрелом, чтобы всегда быть в форме. Но у нас достаточно времени для досуга, которое мы всегда делим с близкими нам людьми. Мы даже не пеленаем наших младенцев, чтобы они с детства не утратили вкус свободы.

Одного спартанца как-то спросили, что он умеет делать. «Быть свободным», — ответил спартанец.

Про театр. Я не люблю комедии — они низводят важное до несущественного, и не люблю трагедии — они утяжеляют и без того трудное. А самое главное, театр создает в душе другую реальность, а спартанец всегда должен быть целостным и настоящим. Поэтому в Спарте не было театров. Мы бережем время нашего досуга для друзей и близких. Вы скажете, что хорошие пьесы делают людей лучше. Но где эти хорошие пьесы? Посмотрите, что вы сделали со своим театром, современные люди? Местом душевного разврата вы уже давно сделали свой театр, современные люди! Для того чтобы очистить душу и возвысить дух, у нас есть специально предназначенные для этого торжественные церемонии и песнопения, в которых участвует, а не просто глазеет весь народ.

Театр в Фермопилах

О богатстве. Нет ничего опаснее для народа, чем имущественное неравенство. Оно порождает зависть. Зависть — вражду. И когда сильный и единый народ становится разобщенным и слабым, враги одолеют его. Моя Спарта не всегда будет непобедимой. Боги открыли мне эту грустную весть. Однажды жадный и корыстолюбивый эфор предложит передать землю в собственность гражданам, они начнут покупать ее и продавать. Он подкупит слабых, и его закон пройдет, это будет началом конца Спарты. Самые страшные враги Спарты — это деньги. Ибо нет такого народа, который бы в честном бою одолел мою Спарту. Поэтому я запретил хождение золота и серебра в Спарте и ввел в оборот неудобные тяжелые железные деньги, которые вскоре сделались пустым хламом. Жадный эфор открыл дорогу в Спарту золоту и серебру, это погубило мой город. Но не сразу сдалась моя Спарта, ибо долго в ней жил еще дух Ликурга. Она билась с македонцами, билась с римлянами. Но имущественное неравенство подорвало ее единство и несокрушимость ее духа, победа покинула любимый город.

О поэзии и поэтах. Говорят, что я лично знал Гомера. О нет, Гомер жил несколькими веками ранее. Но я полюбил его героические стихи и счел их полезными для воспитания спартанского духа. Ведь Гомер не только рассказывает удивительные истории о подвигах. В его стихах мы можем найти образцы нравственности и правильного государственного устройства. Я собрал на Крите и в Ионии, а более всего на острове Самос все разрозненные отрывки произведений Гомера и соединил их воедино. Так появились «Илиада» и «Одиссея», какими вы их знаете.

Я всегда любил поэзию, потому что в ней, как ни в каком другом искусстве, проявляется божественный порядок, который через нее входит в души слушающих стихи людей. Именно поэтому я уговорил моего критского друга, поэта Фалета приехать в Спарту, ибо его стихи, как ничьи другие, способствовали воспитанию в людях мужества и благородства. Он научил нас вдохновляющим на подвиги песням и танцам.

Мы не всегда враждовали с афинянами, часто мы помогали друг другу. Во время 2-й Мессенской войны афиняне послали нам на помощь не свои отряды, а хромого учителя и поэта Тиртея. И слово Тиртея оказалось сильнее копий тысячи воинов. Вдохновленные его божественным словом спартанцы бросились в бой и одолели врага. Мы полюбили Тиртея и предложили ему спартанское гражданство и полагающийся при этом земельный участок. Он принял наше предложение как великую честь. Много хорошего сделал Тиртей для Спарты, став настоящим спартанцем. Мы приглашали в Спарту и других лучших поэтов не только из Греции, но со всего мира, потому что у настоящей поэзии те же цели, что и у Ликурга, — воспитать души людей в божественной гармонии и порядке.

О религии и экуменизме. Мы, спартанцы, очень религиозны. Во всей Греции не сыщешь более религиозного народа. Религиозные праздники мы свято чтим. В походе нас всегда сопровождают жрецы, наши цари разделяют их священную функцию. Наши эфоры — тоже жрецы в своем роде. Мы верны своим богам, так же как верны своей Родине. Если мы будем чтить чужих богов, мы утратим чистоту веры. Но нам чужда формальная святость, приверженность мертвой букве. Наши религиозные традиции и ритуалы — не препятствие, а путь к познанию живого Бога и его правды, которая выше любой другой правды. Мы любим Бога больше самих себя и даже больше нашей Родины.

Равными мы называем себя. Каждый у нас может стать геронтом, эфором. Только царям, что род свой от Бога ведут, мы отдаем предпочтение[3], но и они так же подвластны закону, как все, и нередко бывают судимы[4]. На 9 тысяч равных участков клеров разделил я спартанскую землю. Только цари могут иметь ее больше, но и то за пределами Спарты. И периеков[5] я наделил 30 тысячами равных участков, которые дадут их владельцам достаточно для пропитания ячменя, вина и оливкового масла. Нельзя ни покупать, ни продавать, ни дарить эту землю. Строго лишь старшему сыну дается она по наследству. Но это не значит, что остальные сыновья будут без наследства. Каждому новорожденному спартиату полагался земельный участок.

От дохода с равных участков — клеров — спартанцы вносят установленный ежемесячный взнос ячменем, вином и оливковым маслом в общие обеды — сисситии, это дает им право называться полноправными гражданами Спарты. Доходы каждого из спартиатов с клеров также должны быть равными.

Огромную радость испытал я, проезжая по стране, где как раз заканчивали жатву, и увидел сложенные неподалеку друг от друга равные кучи зерна. Вся Лакония стала собственностью множества равных в правах и имуществе братьев, совсем недавно получивших свои наделы.

Жизнь и смерть в Спарте идут рука об руку. Не надо пышных похорон. Не надо специальных кладбищ. Право на имя на надгробном камне получает только погибший в бою или погибшая при родах. Ведь роды в каком-то смысле тоже подвиг. Награда погибшему в бою — пурпурный плащ. Но это, скорее, для воспитания живых, нежели для почитания мертвых. Иное дело похороны царей. Это дело государственной важности. Спарта не жалеет затрат на похороны царей и героев. Пусть все, включая иностранцев, будут свидетелями нашего величия. Мы уважаем жизнь, но не боимся за нее, как другие. Презрение к смерти — вот основа нашей свободы.

Павший спартанец

Спартанец в бою. Рисунок И. Варавина

Спартанцы не спрашивают, сколько врагов, они спрашивают, где они. Мы всегда уверены в своих силах и в своей победе. Хотя на все воля Бога, мы уверены, но не самоуверенны. Мы никогда не воюем ради того, чтобы воевать, и всегда стараемся решить спорные вопросы дипломатическим путем. Но если народ принял решение воевать, мы будем сражаться так, как подобает спартанцам. Мы верим в доблесть наших воинов и в стратегические таланты наших полководцев, которые они не раз доказывали на деле.

Как-то спартанцу подарили двух бойцовских петухов: «Отличные петухи, они бьются до смерти». «Подари мне лучше таких петухов, которые бьются до победы», — ответил спартанец.

Мы молимся просто — чтобы Бог вознаградил достойных и дал сил перенести несправедливость. Наша Родина Спарта дала нам для счастья в этой жизни все, что нужно. Трудно во всей Греции встретить человека счастливее спартанца. Наши молитвы помогают расти духовно и крепить единство нашего народа.

О роскоши. Многие в этом мире пытались бороться с роскошью, понимая ее губительное воздействие на нацию. Но мало кто добился в этом деле серьезного успеха. Ликургу удалось сделать так, чтобы пользоваться предметами роскоши стало признаком дурного тона. Так, лучшие люди всем своим примером демонстрировали презрение к роскоши. Да и купить-то ее в Спарте было негде. Заезжие купцы только смеялись, когда им протягивали за роскошные безделицы тяжелые железные деньги, для транспортировки которых нужно было нанимать специальные повозки. Вскоре они совсем перестали заезжать в Спарту и завозить туда восточную и афинскую роскошь. Ты говоришь, это может подорвать экономику? Напротив, и продукты, и товары наших ремесленников-периеков стали активнее раскупаться и стали самыми лучшими во всей Греции. Это были предметы, которые действительно были нужны людям: столы, стулья, кровати, ткань, обувь, мечи и доспехи. Предметы в доме должны соответствовать друг другу и обстановке в целом. Все должно быть ясно и просто, без излишеств. Даже наш лютый враг фиванец Эпаминонд, когда сел за наш стол, сказал: «За таким столом не придет мысль об измене».

Мы блюдем наше равенство как зеницу ока, понимая, что именно в нем коренится главное условие нашего единства и нашего успеха.

В домах спартанцев не должно быть лишних украшений. Поэтому все наши дома строятся просто с помощью топора и пилы. На потолке и кровле не должно быть ничего лишнего, ни один сосед не должен завидовать другому.

Когда фасосцы прислали спартанскому царю Агесилаю во время похода муку, гусей, медовые лепешки и другую изысканную пищу, он принял только муку, а остальное велел везти обратно. В ответ на настоятельные просьбы принять все продукты он велел отдать все лакомства илотам, сказав при этом: «Не годится, чтобы мужественные люди питались лакомствами, ибо то, что прельщает рабов, должно быть чуждо свободным».

Общие обеды сисситии. Близкие обычаи общих обедов я нашел на Крите. Там они назывались андриями. Мы все, спартанцы, едим за одним обеденным столом. Нет, конечно же, не за одним длинным столом — такого стола, чтобы вокруг него разместились все спартанцы, не существует. Мы собираемся по 20–30 человек, вместе вкушаем пищу и вместе бьемся в одном строю. Это дружеский стол. За ним не бывает людей, которым мы не доверяем. Когда к столу присоединяется молодой воин, только общее согласие всех, определяемое тайным голосованием, решает, присоединится он к нашему столу или нет. Но наши столы — не закрытое тайное общество. Часто мы берем с собой своих детей, чтобы они впитывали нашу культуру. Присутствие детей заставляет взрослых следить за своим поведением и языком, а дети в свою очередь учатся нашей знаменитой лаконской речи.

Сиссития с танцовщицей, исполняющей военный танец

Что мы едим? Ячмень, хлеб, мясо, запивая разбавленным вином. Только сражение и охота является уважительным поводом для спартанца пропустить общий обед. А свои охотничьи трофеи он, конечно же, тоже несет в сисситию. А еще на сисситиях мы едим нашу знаменитую черную похлебку из бычьей крови с большим количеством горчицы и перца. Никто во всем мире не может есть этой черной похлебки, а у нас ее едят даже дети. Особенно любят черную похлебку старики, она отдает для них вкусом молодости.

Кто-то сказал персидскому царю, что причина спартанской доблести как раз и кроется в черной похлебке. Тогда царь приказал найти ему повара из Спарты. Повар приготовил похлебку, но царь не смог съесть больше одной ложки и рассердился. «Царь, — сказал повар, — прежде чем есть эту похлебку, нужно выкупаться в Эвроте[6]!»

Воспитание детей. Воспитанием в Спарте пронизано все. Мы не пеленаем наших детей, чтобы у них не было застоя крови и они с детства не утратили чувства свободы. Мы купаем их в крепком вине, чтобы тела их стали крепкими. Наши няньки славятся по всей Греции, они не потворствуют капризам и нытью, а растят детей бодрыми и здоровыми[7]. После 7 лет все спартанские мальчики вступают в школу общественного спартанского воспитания агоге. Понятно, что для граждан Спарты это обучение совершенно бесплатно, а вот если иностранцы захотят отдать своих детей в агоге (кстати, таких немало), им это обойдется недешево. У каждого молодого спартанца есть свой наставник. Злые языки поговаривают, что у наставника с подопечным противоестественные отношения. В Спарте это не приветствуется, как, например, в Коринфе, Фивах и тех же Афинах.

Злые языки говорят, что агоге — это школа жестокости. Это неправда. Агоге — школа выносливости, находчивости, порядка и справедливости, а не жестокости. Вождями агелл[8] иренами мы назначаем не просто храбрых, но строгих и рассудительных юношей, пусть младшие учатся на их примере. Когда ирен, вождь агеллы, наказывает младшего и после наказания дети уходят, юноша всегда получает оценку старших, было ли его наказание справедливым, слишком мягким или слишком жестоким. Даже взрослые мужи у нас не стесняются учиться у стариков.

Мы учим юношей самостоятельности. Пусть они сами в трудных условиях учатся добывать себе дрова для обогрева и продукты для питания, но мы никогда не бросаем их на произвол судьбы, для каждого ребенка в Спарте найдется миска супа. За безответственное поведение, приведшее к болезни ребенка, с воспитателя строго спросят. А еще мы учим наших юношей знаменитой лаконской речи: говорить только самое важное и без необходимости не высказывать лишних суждений.

Не так просто мне было убедить благородных ввести для всех одинаково жесткую систему воспитания. Они думали, что их благородное происхождение само по себе дает им необходимые для жизни умения. Тогда я взял 2 щенков одного помета, одного я воспитывал жестко, впроголодь, натаскивая на ловлю дичи, другой же ел вдоволь и не тренировался. Потом перед благородным собранием я выпустил зайца и обеих собак, понятно, каков был результат, так я убедил благородное собрание ввести в Спарте агоге.

Нашим врагам непонятно, почему спартанцы так храбро рискуют жизнью. Секрет прост: спартанцев приучили не бояться вождей, а совеститься их. Если братья не могут поладить друг с другом и ведут раздоры, мы наказываем их отцов.

Об отношении к женщине. Мы любим и уважаем наших женщин. Женщины в Спарте должны быть здоровы и веселы. Поэтому они проводят свое время вместе с мужчинами, занимаясь гимнастикой, пением и танцами, особенно девушки. Они присутствуют и участвуют во всех наших празднествах и соревнованиях. Мы прислушиваемся к нашим женщинам. Но право голоса в Спарте принадлежит мужчинам.

Как-то меня спросили, зачем вы, спартанцы, изнуряете тела девушек бегом, борьбой, метанием дисков и копий. Для того, чтобы рост зачатых в сильных телах детей шел быстро и они рано становились могучими и сильными; чтобы сила и здоровье позволяли женщинам производить на свет детей легко, с достоинством выдерживая родовые муки; если же возникнет необходимость (как это один раз и было при нападении войска царя Пирра), чтобы они могли сразиться за себя, своих детей и свою Родину.

За девушек в Спарте не дается приданое, девушки не пользуются косметикой и не носят украшений. Только естественная красота, здоровье и благородство служат критериями выбора для мужчин.

Кто-то говорил, что Спартой правят женщины. Он ошибся. Чтобы женщины не забывали, кто на самом деле в Спарте имеет власть, у нас есть обычай похищать женщин перед свадьбой. Само наше государственное устройство, в котором верховная власть — это два царя, 28 геронтов и 5 эфоров, свидетельствует об этом. У нас нет и не может быть цариц.

О супружеской измене. Спартанца Герада спросили, как в Спарте поступают с прелюбодеями. Ведь в законах Ликурга про это ничего не сказано. Герад ответил: «У нас, иноземец, не бывает прелюбодеев». «Ну а если появится?» — возразил тот. Герад сказал: «Ну, если появится, уплатит такого быка, который, разлегшись на Тайгете, будет лакать воду из Еврота». «Откуда же возьмется бык такой величины?» Герад засмеялся: «А откуда в Спарте, где богатство, роскошь и всякие украшения влекут за собой бесчестие, а порядочность и подчинение властям почитается превыше всего, откуда здесь может взяться прелюбодей?»

Артемида-охотница

О женатых и холостяках. Спарте нужны здоровые граждане. Спарте нужны воины. Быть холостым в Спарте — позор. У холостяка нет права голоса в народном собрании — апелле. Холостяк должен голым обойти рыночную площадь и спеть песню о том, что он наказан за неповиновение обычаям. Холостяков не пускают на наши знаменитые гимнопедии[9]. Холостяки не получают тех знаков уважения, которыми у нас пользуются старики, оставившие потомство. Даже выдающиеся полководцы лишаются почестей в этом случае. Когда прославленный полководец Деркилид подошел к скамье, ожидая, что юноша уступит ему место, тот сказал: «Ты же не породил того, кто уступит это место мне!»

«Введите демократию сначала у себя дома». Нас, спартанцев, часто упрекают в недостаточной демократии. Но кто нас упрекает? Те, кто покупает голоса избирателей либо обещаниями, либо напрямую за деньги. Нет, пусть уж лучше у нас будет такая демократия, какая она есть сейчас. А знаете ли вы, что само понятие «голосование» произошло от нашего обычая отдавать свой голос (в прямом понимании этого слова) за самых лучших, когда мы выбираем нового геронта в нашу герусию? Всем непрошеным учителям демократии мы отвечаем так: «Введите демократию сначала у себя дома».

Геракл душит змей в колыбели. Монета, отчеканенная в честь союза со Спартой. Геракл символизирует Спарту, а змеи — афинскую демократию

Много ли у вас войска? — как-то раз спросили спартанца. «Хватит, чтобы прогнать трусов», — ответил спартанец. Сегодня мы могли бы добавить: хватит, чтобы прогнать трусов, прячущихся за мониторами своей компьютеризированной техники за сотни и тысячи километров. На эти сверхсовременные технологии найдутся простые ответы, разрушающие все приборы, работающие на электричестве, в радиусе нескольких миль, и тогда мы встретимся лицом к лицу и снова восторжествует доблесть и мужество.

Мы любим петь хором. У нас даже праздники такие есть — гимнопедии. Старики поют о том, как храбры они были и какие подвиги совершали. Мужи — о том, что стали еще храбрее и превзошли стариков. Мальчики — о том, что они будут храбрее и тех, и других. Я заложил основы этого праздника, увидев и услышав красивейшие, воодушевляющие песнопения в Индии. Поэты Тиртей и Фалет также много потрудились, чтобы этот праздник стал одним из самых красивых и торжественных во всей Греции.

Мы, спартанцы, любим музыку. Но не любую музыку, а хорошую музыку. Следите за тем, чтобы в ваших домах была хорошая музыка, хорошая музыка действует на души людей сильнее, чем слово или оружие. Хорошая музыка рождает в душах людей гармонию. Она упорядочивает нашу фалангу перед атакой, она укрепляет наш боевой дух, она помогает достойно пережить горе и радость. Наша музыка — неотъемлемая часть нашей культуры.

Благозаконие. Я дал спартанцам живой закон, я написал его на скрижалях их благородных сердец, а не на мертвом камне. Ими правили не цари, президенты или рынок, а живой закон, передаваемый из уст в уста, из поколения в поколение вместе с нашими ценностями и нашей культурой. А воспитанные и образованные в нашей культуре люди сами смогут решить, какое решение в каждом отдельном случае будет более уместным. Есть также высший совет, который проверит это решение на соответствие в спорных случаях, поэтому нам не нужны письменные законы.

Орфей, играющий на лире

Законы Ликурга уравновесили власть царей и народа, и, покуда они соблюдались, не было во всей Греции государства сильнее Спарты.

Ликург и эфоры. Историки до сих пор спорят: эфоров придумал Ликург или кто-то позже? Ответ простой: ни Ликург и ни кто-то позже. Эфоры были и до Ликурга, только их роль сводилась в основном к тому, чтобы некоторые религиозные церемонии выполнялись безупречно. Позже они взялись следить за тем, чтобы выполнялись законы Ликурга. Уж лучше бы они этого не делали. Ибо гибель Спарте пришла от прогнившего эфора.

О вине и пьянстве. Ликурга не зря зовут врагом Диониса. Ни один спартанец не будет пить вино неразбавленным. Быть пьяным для спартанца — позор. Злые языки даже говорят, что мы специально спаиваем илотов, для того чтобы наши юноши видели, к чему ведет пьянство, но это ложь, которую, как и много другой лжи, придумал афинянин Фукидид, чтобы опорочить нас перед лицом других греков. Илоты сами напивались до поросячьего визга, а мы лишь показывали их нашим детям, чтобы внушить отвращение к пьянству. Как бы там ни было, Ликург всегда был и будет врагом пьянства.

Когда спартанского царя Леотихида спросили, почему в Спарте мало пьют, Леотихид ответил: «Чтобы не другие за нас думали, а мы за них».

Об отношении к старшим. Только в Спарте действительно уважают старших. Им уступают место. Им достается лучший кусок за столом. Сами иностранцы говорят: «Только в Спарте выгодно стареть». Как-то во время Олимпийских игр один афинский старик никак не мог найти себе место. Многие афиняне подзывали его, делая вид, что хотят уступить место, а когда тот подходил, под общий хохот его прогоняли. Когда же он подошел к спартанцам, весь ряд встал, уступая ему место. «Все греки знают, как поступать правильно, и только спартанцы делают», — заключил мудрый старик.

Искусство повелевать и подчиняться. Спартанцы счастливее всех других греческих народов именно потому, что они научились повелевать и подчиняться. Этому их учат еще в агоге. Вам, иностранцам, трудно понять. Понять, почему мы, спартанцы, любим подчиняться. Только ваши монахи, нашедши свое счастье и покое в смирении, возможно, что-то поймут. Так же, как подчиняться, мы любим и умеем повелевать. И власть для нас — не средство удовлетворения честолюбия, а способ сделать лучшее из возможного и добиться хорошего результата. Мы не ищем через власть для себя ни богатства, ни известности. И подчиняемся мы не царям и эфорам, а нашему живому закону, а царям и эфорам — лишь постольку, поскольку они слуги этого закона. Но вам трудно, иностранцы, понять нас, спартанцев. Вы боитесь ущемления вашей жалкой свободы, которую легко жертвуете похоти очей своих. Но именно потому, что мы с детства научены повелевать и подчиняться, в нашем государстве царит порядок, которому завидуют все греки.

Совесть заставляет нас подчиняться, а не страх. Когда спартанского царя Агасикла спросили: «Как человек, не имеющий телохранителей, может командовать другими людьми?» — «Только если он будет делать это как отец, отдающий приказания своим сыновьям», — ответил Агасикл. Спартанцы любят своих царей и совестятся их, как своих отцов. Цари отвечают им отеческой заботой.

Олимпийские игры. Раньше Олимпийские игры были небольшим религиозным праздником. Мой друг Ифит, царь Элиды, обратился ко мне с просьбой привести на праздник спартанцев. Почему бы и нет? И когда на праздник пришли спартанцы, по всей Греции объявили перемирие. Так Олимпийские игры стали настоящими Олимпийскими играми, а традиция хранить во время игр перемирие стала постоянной. А первыми настоящими олимпийскими чемпионами (как, впрочем, и многими последующими) стали, понятно, спартанцы.

Олимпийские игры

Не нужно воевать много раз с одним и тем же противником. Люди хитры и быстро перенимают удачное для своих целей, в том числе корыстных и преступных. С противником нужно либо договориться, либо уничтожить. Поэтому я завещал спартанцам не воевать помногу с одним и тем же противником. Ибо я предвидел через это большую беду для Спарты. Так оно и случилось, когда доблестный сын Спарты Агисилай слишком часто сражался с фиванцами, не добивая их, и тем навлек на город большую беду.

Бронзовый наконечник копья

Мы ценим в Спарте острую шутку, но еще больше ценим умение не обижаться на нее. Смех помогает легче переносить трудное, а легкое делает приятным и радостным. Богу смеха воздвиг я у себя дома алтарь. Но мой Бог смеха добр, он не сражает наповал язвительным словом, он лишь указывает направление дальнейшего совершенствования.

Спартанцы должны быть худощавы и жилисты. В худом теле больше места для духа, а тучное давит к земле и мешает росту — как духовному, так и физическому. Поэтому наши подростки получают пищи ровно столько, сколько им нужно, чтобы расти здоровыми. Ничего лишнего, если они хотят большего, им самим нужно позаботиться о том, где его раздобыть. Зрелые спартанцы с презрением относятся к лакомствам, но необходимая для жизни порция обычной пищи им гарантирована государством. Однако врут те, кто говорит, что спартанцы живут впроголодь. Посмотрите на тела наших мужей: они самые крепкие и самые красивые во всей Греции!

О лаконской речи. Много анекдотов сложено о краткости и меткости спартанской речи. Некоторые из них пережили века и даже тысячелетия. Один чужеземец, желая доказать спартанцу Теопомпу свое расположение, сказал, что в его стране сограждане зовут не иначе как «другом спартанцев», и получил в ответ: «Лучше было бы для тебя, мой милый, если бы тебя звали другом своих сограждан». Один афинский ритор назвал спартанцев «неучами». «Совершенно верно, — отвечал ему сын Павсания, Плистоанакт, — одни только мы из греков не научились от вас ничему дурному». У Архидама спросили, сколько всего спартанцев. Он ответил: «Достаточно, друг мой, чтобы прогнать трусов».

Такой речи мы учим своих юношей с самого детства. Во время обеда ирен задает мальчикам разные вопросы, в основном про достойное и недостойное, на которые они должны давать краткие, но емкие ответы. За плохие ответы следует наказание. Взрослые спартанцы продолжают упражняться на сисситиях, а наиболее выдающиеся — на переговорах с иноземцами. Верно выразился тот, кто сказал, что быть спартанцем — значит заниматься скорей философией, нежели гимнастикой.

О выезде за границу. В Спарте не положено выезжать за границу просто так. Спартанец, желающий выехать за пределы Спарты, должен ясно обосновать причину, по какой он хочет это сделать. Если причина будет убедительной, его никто не будет удерживать. То же самое касается и иностранцев. Никому, кроме врагов, не запрещен въезд в Спарту. Но и приезжающие иностранцы должны иметь ясность целей, и цели эти не должны быть во вред Спарте. Праздношатающимся иноземцам мы предлагаем покинуть город.

У нас, спартанцев, все настоящее и лучшее, и только то, что действительно нужно для жизни. Рынок не властен над нами, страсть потребления нам чужда, о роскоши речь не идет. Если стул, то это настоящий стул, который прослужит вам 20 лет; если стол, то и того больше; если доспехи, то это лучшие в Греции доспехи; если няньки, то лучшие во всей Греции; если цари, то самые доблестные и преданные своему народу; если воины, то самые сильные и храбрые. Сама обстановка в наших домах располагает нас к простоте и гармонии. Вы, современные люди, уже сами не знаете, что у вас настоящее, а что нет, что вам действительно необходимо, а что лишнее. Сначала освободите от лишнего ваши жилища, а потом ваши тела и души. Тогда и вам откроется дорога к настоящему и лучшему.

Часть II. Из бесед с Заратустрой

Во время своего тридцатилетнего путешествия я побывал в Персии, и там в одной из горных пещер я повстречал Заратустру[10]. Давно не беседовал с таким красноречивым человеком, хотя у нас в Греции много блестящих ораторов. Мы много с ним спорили, и лишь в очень немногом я смог с ним согласиться.

О государстве. Ты сказал мне, что государство — это ложь, Заратустра. Да, государство — это ложь, но ровно в той мере, в какой любое слово изреченное есть ложь. Государство есть форма жизни народа: не будет формы, и негде будет жить. Все дело в том, по народу ли его дом, на прочных ли основаниях он построен? Устойчивы ли эти основания, не рассыплются ли они под напором огня, воды и ветра?

И сейчас у нашего государства много врагов. Они говорят: время государств прошло, а на смену им идет время всемирных корпораций. Мне не нужны всемирные корпорации, Заратустра. Верю, если бы ты дожил до сегодняшнего дня и посмотрел в их зловещие пасти, пожирающие всякую живую жизнь, ты трижды пожалел бы о сказанных тобою словах.

Заратустра

Враги говорят, что государство нас угнетает, а сами только и мечтают, чтобы прорваться через наши границы, завладеть нашими ресурсами и сделать нас рынком потребления своих электронных побрякушек. Враги придумали слово «глобализация», всем объявив, что это правильно и неизбежно, а сами понимают под ней такой порядок вещей, где они одни на вершине пирамиды, а весь мир служит их интересам. Нам не нужна их глобализация. Но нам они нужны как враги, ибо в борьбе с ними мы лучше понимаем, кто есть мы сами.

О, ты многого не знаешь, Заратустра. Как и твой сверхчеловек, жизнь без государства стала красивой иллюзией, отправившей на тот свет не одну тысячу людей. Мы же любим свое государство и не отдадим его просто так в угоду разным иллюзиям.

О вечно живом Боге. Кто сказал, что Бог умер? Наверное, он сошел с ума, серьезная болезнь повредила его кровь. Бог с нами, пока мы любим друг друга и утверждаем на земле его живой порядок. В расширяющемся вихре галактик мы осознаем его живое дыхание. В предустановленной гармонии мира, позволяющей нам ее осознавать, мы предчувствуем его живой промысел. В предчувствии возвращения на вечную Родину, в неразрывной взаимосвязи всего живого, в неискоренимом стремлении к лучшему и вечному, во всем, что есть подлинно прекрасного на этой многострадальной планете, мы ощущаем его вечное присутствие.

О тысяче и одной цели. Как-то ты посетовал, Заратустра, что у разных народов цели разные, а у всего человечества нет единой цели. Люди подобны деревьям, а народы — видам деревьев. Деревья борются друг с другом за свет и жирную почву, у них тоже разные цели. У видов деревьев тоже разные цели, но каждый вид деревьев больше подходит своему виду местности. Так же и у животных. Животные объединяются друг с другом в стада и стаи, люди тоже объединяются друг с другом в народы. Многообразие живых существ и их целей создает неповторимую картину мира, пестрый ковер с миллионами узоров — вечную тайну для тысяч мудрецов, пытающихся разгадать эту загадку.

А ты не думал, Заратустра, что цель человечества — в самом этом многообразии, а попытка привести всех к одному знаменателю — неизбежное его обеднение и гибель? Знаю, что гибелью человечества тебя не удивишь и не испугаешь. Ты скажешь мне: «пусть быстрее погибнет последний человек», освобождая путь сверхчеловеку. Глупый мечтатель! Гибель человечества — это просто гибель, после которой не будет ничего. И вы, современные люди, увы, совсем недалеки от этого.

О любви к ближнему. Ты говорил мне, что любовь к дальнему лучше, чем любовь к ближнему. О, сколько сумасшедших повстречал я на своем пути, Заратустра! Одни любили американцев, другие — японцев, третьи — индийских богов, четвертые любили инопланетян. Как же далеки они были от жизни, а жизнь от них! Как же ты не заметил, что жизнь стучится и зовет нас через наших ближних! Сын пришел из школы, его обидели несправедливые учителя, верный пес сильно поранил лапу и не может справиться сам, и даже мой разговор с тобой, Заратустра, — все это мое ближнее. И только отвечая на зов моего ближнего, я становлюсь человеком, т. е. самим собой.

Ты прав, Заратустра, что в ближнем не все свято, в нем много путаницы и соблазнов, но для того нам и даны наше сердце и наш разум, чтобы различить верное от неверного, истинное от ложного. Я с тобою, Заратустра, когда ты призываешь нас к лучшему будущему, заставляя поднять голову над суетой настоящего, но я против тебя, когда ты пытаешься разрушить нашу любовь к ближнему, наполняющую наше бытие жизнью и смыслом.

О том, чтобы превзойти самого себя. Ты говоришь о том, что люди должны превзойти самих себя, Заратустра. Звучит красиво, я бы даже сказал: соблазнительно звучат твои слова, Заратустра. И были люди, которые соблазнялись этими словами, убивая себе подобных. Но разве может бабочка превзойти куколку? Что толку от того, что гусеница скажет: мы должны превзойти самих себя, хватит ползать, мы рождены для полета. Разве что она увлечет десяток других гусениц к краю ветки, слетев с которой они навсегда лишат себя возможности стать бабочками? Ну, а куколка? Что хорошего в бытии куколкой? В своем растительном существовании куколка — это ведь шаг назад по сравнению с гусеницей.

Нет, Заратустра, не тот путь ты нам предлагаешь. В природе есть естественный живой порядок вещей. Время быть гусеницей, время быть куколкой и время быть бабочкой. Сейчас наше время быть людьми во всей полноте нашего существа, мы еще не исполнились как люди.

О воле к бытию и воле к власти. Ты говорил мне о том, что все живое движется волей к власти и что нет такой вещи, как воля к существованию, ибо то, что уже есть, не может хотеть быть. О, как же ты заблуждаешься, Заратустра! Все живое хочет быть! Попробуй опустить кошку в воду, она расцарапает тебя до крови. Но не просто быть стремится все живое, оно стремится быть согласно своей сути во всей полноте своего существа. А воля к власти нужна ему лишь постольку, поскольку позволяет ему раскрыть свою суть. Не власть — высшая ценность, а осуществление, исполненность.

О вечном возвращении. Ты говорил: «Что ж, еще раз», персидский отшельник. Что еще ты мог предложить миру, кроме идеи вечного возвращения? Но божественный закон всегда в вечном развитии. Ты призывал нас разрушить старое и превзойти себя, сегодня мы видим развалины великих цивилизаций, разрушивших себя в бесплодном поиске нового и великого. Еще звучат в наших ушах твои песни про разрушение старого мира. Старый мир был разрушен, и много крови пролилось в это время, а через 30 лет после разрушения старого мира грянула самая великая в истории человечества война, и крови пролилось еще больше. Ты говорил, что сострадание — это грех. О, твои последователи не знали сострадания! Но стали ли они лучше? Пришел ли на смену последнему человеку сверхчеловек? Нет! Ты опасный мечтатель, персидский отшельник. Нет никакого вечного возвращения. В твоих словах нет ни правды, ни логики, ты слишком увлекся героическим пафосом разрушения старого, но взамен не смог предложить ничего дельного. Твое вечное возвращение — это пустой фетиш. Именно поэтому мы, греки, всегда били и будем бить вас, персов.

Про танцующую звезду. Ты был прав, персидский отшельник, когда говорил, что наступает время, когда человек больше не родит танцующую звезду. Это время приблизилось, оно близко как никогда. Сегодня миром правит рынок, и ценности потребления поработили все и вся. Конвейер машины потребления, бесконечный постав поработили человеческие души и целые народы, не оставив в их душах места живому творчеству. Но не хаос нам теперь нужен, ибо много у нас было этих революционных хаосов, но их плодами всегда нагло пользовались красноречивые и предприимчивые проходимцы. Нет, не хаос нам нужен, а живой, вечно возрождающийся и развивающийся порядок, в котором мы чувствуем, обретаем и осуществляем волю живого Бога. Не из хаоса, а из живого космического порядка рождаются новые звезды.

О сверхчеловеке. Ты вещал нам о сверхчеловеке, персидский отшельник. Но что есть твой сверхчеловек, нежели красивая картинка, соблазняющая человеческую гордыню? Сколько злодеяний совершено людьми под лозунгом движения к сверхчеловеку? Настало время провозгласить, что сверхчеловек мертв. Он умер, еще не родившись, запутавшись в паутине виртуальных сетей, плотно опутавших всю планету. Рынок и потребительский постав добили его. Туда ему и дорога. Мы же провозглашаем единый живой порядок, в котором человеческое становится подлинно человеческим. Единый живой порядок, соединяющий в одно целое настоящее, прошлое и будущее. Порядок, в котором сын творит, видя отца творящего, и через то осуществляется сам. Нам больше не нужны твои соблазнительные картинки, персидский отшельник. Мы слишком хорошо знаем, куда они ведут и чем заканчиваются.

О потусторонниках. О, я хорошо тебя понимаю, Заратустра, когда ты ругаешь потусторонников. Я тоже не терплю речи тех, кто уводит людей из реальности их живого бытия в мир пустых фантазий. Есть ли жизнь после смерти и какая она, я не знаю. Но я знаю одно: Бог творит этот мир каждую секунду и каждая частица его творения пронизана его созидающей волей. Мне важно пройти в понимании его живого промысла настолько далеко, насколько это вообще возможно. Мне важно видеть его творящего и творить вместе с ним. Мое место в этом мире, поскольку я творю в этом мире, а не в каком-либо другом. И я знаю, что время моего творчества ограничено, я хочу успеть больше, но так, чтобы то, что вышло, вышло хорошо. И я знаю, что, когда я умру, мои законы будут жить дальше, а в моих законах буду жить и я. Я люблю эту жизнь и этот мир, Заратустра, поэтому я люблю и принимаю свою смерть, поскольку только смерть делает эту жизнь целой. Есть ли рай и ад, этого, Заратустра, я не знаю, но думаю, что хорошо бы, чтобы Рай все-таки был и чтобы возможностей для творчества в нем было еще больше, чем здесь.

О проповедниках смерти. Ты не любишь проповедников смерти, Заратустра, не люблю их и я. Не жизнь нужна для смерти, а смерть для жизни. Они, эти проповедники, переворачивают все с ног на голову. Я знаю одного такого, он учит расслабляться до потери чувства себя. Хорошо снять лишний зажим в теле, но плохо потерять сознание и осознанность. Ты говоришь, что смерть и вечная жизнь для тебя одно и то же? Ты прав и не прав одновременно. Прав в том, что вера в бесконечную цепь реинкарнаций обесценивает твою единственную и неповторимую жизнь здесь и сейчас, а не прав в том, что со смертью все заканчивается. Уже 3000 лет без малого минуло с тех пор, как я отдал Богу моему и Богу вашему свою душу, но мой голос до сих пор призывает людей к живому, вечно обновляющемуся и развивающемуся порядку.

Эпилог

Когда я увидел, что сама Спарта и мои мечты о порядке и гармонии в Спарте стали близки к реальности и многие иностранцы стали принимать ее за образец правильного государственного устройства, в котором господствуют доблесть, порядочность и справедливость, я решил покинуть город. А еще я пошел на маленькую хитрость. Я взял со своих сограждан клятву, что они не будут менять мои законы до моего возвращения. А сам пошел в Дельфы к оракулу. Оракул подтвердил, что мои законы лучшие в Греции, и покуда Спарта будет их чтить, она останется непобедимой.

Так оно и было почти 500 лет. Никто не мог нас победить в открытом бою. Да нам и ненужно было побеждать, часто одного слова спартанского посла было достаточно, чтобы усмирить строптивых. Спартанцев стали приглашать во все уголки Греции и за ее пределы в качестве гармостов (дословно «вводящие в порядок», греч.) и софронистов (наставников для царей и народов), ибо они видели в Спарте как бы добрую воспитательницу, дающую советы для честной жизни и разумного государственного правления. Ведь жизнь человека, как и целого государства, может быть счастлива только тогда, когда она нравственно чиста и находится в мире с самим собой.

Я больше не вернулся в Спарту. Никто точно не знает, как окончил свои дни Ликург. Кто-то говорил, что он умер в Кирре, кто-то — в Элиде. Другие говорили, что он уморил себя голодом в Дельфах. Кто-то сказал, что он окончил свои дни на Крите, где у него было много друзей и почитателей, проводивших после в его честь специальные встречи, получившие название ликургиды. А когда он умер, его прах был развеян над морем, чтобы не дать даже символического повода лукавым людям к изменению заложенного им порядка.

Изречения известных и неизвестных спартанцев[11]

Для того чтобы вы смогли лучше почувствовать, что же такое создал Ликург, мы приводим в качестве иллюстрации ряд высказываний известных спартанцев, начиная с самого Ликурга и заканчивая высказываниями последних спартанских царей[12]. Без малого 500 лет просуществовало то государство, которое создал Ликург, будучи образцом для подражания многих других народов.

Высказывания спартанцев раскрывают нам удивительный спартанский дух. В совершенстве владея наукой повелевать и подчиняться, они, тем не менее, духовно всегда оставались свободными. Мы видим, что спартанцы не были затворниками и аскетами, каковыми их нам рисуют некоторые историки. Они активно общаются с иностранцами и у себя на родине, и ездят в другие города Греции, и не только Греции. У них было достаточно времени для досуга, спартанцы любили застольные беседы и дружеские встречи. Их друзьями были люди из разных стран, включая известных философов.

Они были людьми, которые ценили благородство, равенство и свободу. Мы видим, что их цари как отцы и братья общаются с простыми воинами. Свой моральный долг они всегда ставили выше правил и приказов. Не могут не восхищать их мужество и полное презрение к смерти и удовольствиям. Знакомство со спартанцами характеризуется своего рода терапевтическим воздействием, оно очищает мысли и отрезвляет дух.

Ликург

Законодатель Ликург, стремясь перестроить образ жизни граждан, сделав его более скромным и нравственно совершенным (ибо спартанцы отличались в то время изнеженностью), выкормил двух щенков одного помета. Одного из них он приучил к лакомой пище и разрешал ему проводить время в доме, а другого сразу стал приучать к псовой охоте. Потом он привел этих щенков в народное собрание и, положив перед ними кости и другие лакомства, выпустил на волю зайца. Каждая из собак устремилась к тому, к чему она была приучена. Когда собака догнала зайца, Ликург сказал: «Видите, сограждане, эти собаки одной породы, но благодаря различным условиям, в которых они жили, значительно отличаются друг от друга. Не следует ли из этого, что воспитание для выработки добрых качеств значит больше, чем природа?»

Другие говорят, что щенки были не одного помета, а один был из породы сторожевых собак, другой — из охотничьих. К охоте Ликург стал приучать только сторожевого пса, а того, что был лучшей породы, кормил одной лакомой пищей. Когда впоследствии каждый из них набросился на то, к чему был приучен, стало ясно, насколько важно воспитание для выработки хороших и дурных качеств. Ликург сказал: «Не так ли, граждане, обстоит дело и с нами? Знатность нашего рода, столь ценимая толпой, не принесет никакой пользы. Не поможет нам даже то, что мы ведем свое происхождение от самого Геракла, если мы не станем постоянно упражнять себя в том, что сделало этого героя самым благородным и самым знаменитым из всех людей, то есть не будем в течение всей жизни учиться доблести».

* * *

Ликург произвел передел земли и всех граждан наделил равными участками. Рассказывают, что, когда позднее он вернулся из путешествия в чужие земли, проезжая по стране, где как раз заканчивали жатву, Ликург увидел сложенные неподалеку друг от друга равные кучи зерна. Улыбнувшись, он с удовлетворением сказал находившимся поблизости, что вся Лаконика кажется ему собственностью множества братьев, лишь недавно получивших свои наделы.

Бронзовая маска горгоны из Спарты

Проведя отмену долгов, он решил поделить поровну и всю домашнюю утварь, чтобы полностью покончить со всеми различиями и неравенством людей. Увидев, однако, что люди враждебно относятся к прямому изъятию имущества, Ликург решил упразднить золотую и серебряную монету и постановил, чтобы в Спарте пользовались только железной. При этом он ограничил время, в течение которого можно было обменивать старую монету. Когда же это было сделано, всякое беззаконие было изгнано из Спарты. Никто не мог ни воровать, ни брать взятки, ни грабить, ни обманывать. Ведь полученное нельзя было скрыть, им нельзя было наслаждаться, не рискуя; собственность не вызывала зависти, так как ее нельзя было невозбранно ни вывезти, ни ввезти. В дополнение к этой мере он изгнал из страны все лишнее и бесполезное. Действительно, посещать Спарту не имело теперь никакого смысла ни софистам, ни нищим предсказателям, ни ремесленникам, производящим различные предметы. Ведь Ликург запретил ту монету, которая у них была в ходу, а ввел железную: ценность эгинской мины этих денег равнялась всего четырем халкам.

Начав поход против роскоши и решив положить конец стремлению к богатству, Ликург ввел сисситии. Отвечая тем, кто спрашивал его, зачем он это сделал и ввел небольшие военные подразделения, Ликург ответил: «Это сделано для того, чтобы приказы доходили до них тотчас же, а если возникнет какая-нибудь смута, вина ляжет лишь на немногих. Кроме того, в небольшом отряде легче соблюсти равенство: люди будут равны в еде и питье, да и не только в этом; одинаковы будут их постели и все остальное. Богатый человек не будет иметь больше бедного».

Он сделал так, что богатство не вызывало зависти, так как никто не мог ни воспользоваться им, ни показать его. Ликург говаривал своим близким: «Хорошо показать на деле, друзья, что же такое богатство: ведь оно слепо».

Ликург наблюдал за тем, чтобы никто не обедал дома и не приходил в сисситию, наевшись и напившись. Сотрапезники порицали того, кто не ел и не пил с ними, считая, что это человек невоздержанный и слишком изнеженный для участия в общих трапезах. Того, кто попадался в нарушении порядка, наказывали. Как-то царь Агид, вернувшись из длительного похода, в котором он добился победы над афинянами, хотел всего один раз пообедать дома с женой и послал за своей порцией, но полемархи не разрешили выдать ее. На следующий день это дело дошло до эфоров, которые подвергли Агида наказанию.

Подобные постановления казались зажиточным гражданам невыносимыми: они составили заговор, стали порочить Ликурга и бросать в него камнями, желая забить до смерти. Преследуемый ими Ликург с трудом пробился через рыночную площадь и, обогнав всех, нашел убежище в храме Афины Меднодомной, но, когда он обернулся, чтобы взглянуть на преследовавших, один из них, Алкандр, выбил ему палкой глаз. Позднее, согласно общему решению, этого Алкандра передали для наказания во власть Ликурга, но тот не сделал ему ничего плохого. Ликург даже не упрекал его, но, поселив вместе с собой, довел до того, что Алкандр, став поклонником всех его установлений, начал хвалить и самого Ликурга, и образ жизни, который они вели. В память своей беды Ликург соорудил на участке Афины Меднодомной памятник и добавил к ее имени прозвище Оптиллетис — Зрящая, ибо дорийцы в этой стране называют глаза оптиллами.

Когда его спросили, почему он не ввел писаные законы, он ответил: «Потому, что образованные люди, прошедшие надлежащее воспитание, сами могут решить, какое в каждом случае решение будет наиболее уместным».

* * *

Его спросили также, почему он при сооружении кровли разрешил пользоваться одним только топором, а двери позволил делать лишь с помощью пилы; другие же орудия были запрещены. Ликург ответил: «Я хотел, чтобы граждане соблюдали умеренность в домашнем хозяйстве и не держали бы у себя в доме ничего, что может вызвать зависть других».

Статуя лаконского воина или царя, найденная на Самосе

Этим же правилом руководствовался царь Леотихид Первый. Обедая у кого-то в гостях, он посмотрел на красиво украшенную кровлю дома и наборный потолок и спросил у иноземца, хозяина дома, не растут ли в их стране четырехгранные деревья.

* * *

Когда Ликурга спросили, почему он запретил часто воевать с одними и теми же неприятелями, он ответил: «Чтобы, обороняясь, они не обучились воевать и не приобрели в этом опыт». Поэтому впоследствии справедливо осуждали Агесилая, который своими постоянными вторжениями в Беотию сделал фиванцев достойными соперниками лакедемонян. Когда Анталкид увидел раненого Агесилая, он сказал: «Хорошую же плату ты получил, научив сражаться фиванцев, которые раньше не умели этого, да и не хотели учиться».

* * *

Кто-то другой спросил его, зачем он изнуряет тела девушек бегом, борьбой, метанием дисков и копий. «Для того, — ответил Ликург, — чтобы рост зачатых в сильных телах детей с самого начала шел быстро и они рано становились бы могучими и сильными; чтобы сила и здоровье позволяли женщинам производить на свет детей легко, с достоинством выдерживая родовые муки; если же возникнет необходимость, чтобы они могли сразиться за себя, своих детей и свою родину».

* * *

Какие-то люди порицали обычай девушек показываться во время процессий обнаженными и интересовались, для чего они это делают. Ликург сказал: «Это для того, чтобы девушки, следуя обычаям мужчин, нисколько не уступали им ни силой тела, ни здоровьем, ни твердостью души, ни честолюбием. Мнение же толпы они презирают». В связи с этим приводят такое высказывание Горго, жены Леонида. Кто-то, по всей вероятности иностранец, сказал ей: «Вы, лаконянки, командуете своими мужами». На что она ответила: «Да, но мы и рожаем мужей».

* * *

Лишив холостых мужей права смотреть выступления во время гимнопедий и наложив на них атимию и другие знаки бесчестия, Ликург предусмотрительно позаботился о деторождении. Он отнял у холостяков то уважение и заботы, которыми юноши окружали пожилых людей. Так, никто не возразил против замечания, которое сделали Деркилиду, хотя он был прославленным полководцем. Когда Деркилид подошел к одному из юношей, тот не уступил ему места, сказав: «Ты же не породил того, кто уступит место мне».

* * *

Когда Ликурга спросили, для чего он издал закон, согласно которому девушек выдают замуж без приданого, он сказал: «Для того, чтобы одни из них вследствие нужды не остались в девушках, а других бы не домогались, стремясь к их богатству. Надо, чтобы мужчина прежде всего интересовался образом жизни девушки и сообразовал свой выбор только с ее благородством». С этой целью он запретил в Спарте всякие украшения.

* * *

Он ограничил время для вступления в брак как для мужчин, так и для женщин. Отвечая человеку, удивлявшемуся, зачем он это сделал, Ликург сказал: «Чтобы от цветущих родителей происходили здоровые дети».

* * *

Один человек удивлялся, почему он запретил женатым людям ночевать со своими женами и приказал им проводить большую часть дня и всю ночь вместе со сверстниками; с подругой спартанец должен был встречаться тайно, со всевозможными предосторожностями. «Это сделано для того, — сказал Ликург, — чтобы юноши были крепки телом и не испытывали пресыщения, а всегда как бы начинали любовь сначала: и это даст здоровых детей».

* * *

Он запретил благовонные масла, чтобы не тратили оливки на притирания, а также ношение крашеных тканей, чтобы они не льстили нашим чувствам.

* * *

Всем ремесленникам, производящим украшения, он запретил въезд в Спарту, говоря, что, употребляя свое искусство во зло, они только позорят его.

* * *

Сильно было в то время целомудрие женщин, и так сильно отличалось оно от последующей распущенности, что прелюбодеяние казалось просто невероятным. Передают, что живший в очень давние времена спартанец Герад, которого какой-то иноземец спросил, как в его стране поступают с прелюбодеем (ведь в законах Ликурга об этом нет ни слова), ответил: «У нас, иноземец, не бывает прелюбодеев». Тот возразил: «Но может появиться». Герад сказал: «Ну, если появится, уплатит такого быка, который, разлегшись на Тайгете, будет лакать воду из Еврота». Иноземец удивился и спросил: «Откуда же возьмется бык такой величины?» Герад засмеялся: «А откуда в Спарте, где богатство, роскошь и всякие украшения влекут за собой бесчестие, а порядочность и подчинение властям почитается превыше всего, откуда здесь может взяться прелюбодей?»

* * *

Отвечая человеку, предлагавшему установить в государстве демократию, Ликург сказал: «Сперва установи демократию у себя в доме».

* * *

Когда кто-то спросил, почему он ввел такие маленькие и дешевые жертвы богам, Ликург ответил: «Чтобы не было перерывов в жертвоприношениях».

Статуэтка лакедемонского воина

* * *

Ликург разрешил гражданам соревноваться только в таких видах атлетики, где не приходится вытягивать вверх руку. Кто-то спросил, чем он при этом руководствовался: «Я не хотел, — ответил Ликург, — чтобы у граждан возникала привычка, попав в трудные обстоятельства, идти на мировую».

* * *

Когда кто-то спросил его, почему он приказывает постоянно менять место стоянок во время военных действий, Ликург ответил: «Чтобы доставить больше трудностей врагу».

* * *

Кто-то другой спросил его, почему он отказывается штурмовать крепости. «Обидно, чтобы доблестные мужи, — ответил Ликург, — гибли от рук женщин, детей или кого-нибудь в этом роде».

* * *

Когда фиванцы стали советоваться с Ликургом по поводу учрежденных ими священнодействий и траура в честь Левкофеи, он сказал: «Если вы считаете Левкофею божеством, не надо оплакивать ее гибель, если же полагаете, что она человеческой природы, не творите в ее честь священнослужений».

* * *

Некоторые граждане спрашивали его: «Как вернее избежать вторжения врагов?» Ликург ответил: «Оставаться бедными и не стремиться стать выше других».

* * *

Другой раз его снова спросили об укреплениях города, и Ликург ответил, что нельзя считать город неукрепленным, если его оборона зиждется на мужах, а не на кирпичах.

* * *

Спартанцы очень заботились о своих волосах, памятуя слова Ликурга, что прическа красивого делает еще красивее, а безобразного — страшным для врагов.

* * *

Ликург приказал, чтобы, добившись победы и обратив врагов в бегство, спартанцы преследовали их недолго, только для того, чтобы закрепить победу, а потом сразу возвращались назад. Он говорил, что убивать оставивших битву и не благородно и не по-эллински, оставить же в живых — не только благородно и великодушно, но и полезно. Ведь враги, зная, что спартанцы щадят сдающихся и убивают сопротивляющихся, будут понимать, что выгодней бежать, чем оставаться в строю.

* * *

Ликурга спросили, зачем он запретил снимать доспехи с убитых врагов, на что он ответил: «Для того, чтобы воины не наклонялись за добычей, пренебрегая сражением, а хранили бы в нерушимости и свою бедность, и военный строй».

Архидамид, один из сподвижников Ликурга

Кто-то хвалил Харилла[13] за то, что он одинаково ласков со всеми, Архидамид сказал: «А справедливо ли хвалить человека, который ласков даже с подлецами?»

* * *

Какой-то человек порицал софиста Гекатея за то, что, приглашенный на сисситию, он пришел, но не проронил ни слова. «Мне кажется, — сказал Архидамид, — ты не понимаешь, что человек, сведущий в искусстве речи, сведущ и в том, когда и где речи надо произносить».

Харилл, царь Спарты, племянник легендарного Ликурга, вторая половина IX в. до н. э

Когда Харилла спросили, почему Ликург издал мало законов, он ответил: «Кто мало разговаривает, тот не нуждается в большом количестве законов».

* * *

Кто-то спросил Харилла, почему спартанцы выводят на люди женщин в накидках, а девушек без. «Девушкам, — сказал он, — надо искать мужей, а женщинам держаться тех, которых имеют».

* * *

Как-то один илот дерзко вел себя с ним. «Если бы, — сказал Харилл, — я не был разгневан, я бы убил тебя».

* * *

Когда Харилла спросили, какую форму государства он считает наилучшей, он ответил: «Такую, где большинство граждан, будучи добродетельными, склонны мирно жить друг с другом, принимая участие в правлении и не подымая смут».

* * *

Кто-то спросил его, для чего в Спарте все деревянные изображения представляют богов вооруженными. «Для того, — ответил Харилл, — чтобы мы, хотя бы из трусости, не смели изрыгать на богов ту брань, с которой нередко обращаемся к людям, а также для того, чтобы юноши не молились невооруженным богам».

* * *

Когда кто-то спросил, почему спартанцы отращивают длинные волосы, он ответил: «Потому что это — естественно, да к тому же ничего не стоит».

Лабот, легендарный спартанский царь, IX в. до н. э

Когда кто-то произносил чересчур длинную речь, Лабот сказал: «Зачем к ерундовому делу такое длинное вступление? Речь должна соответствовать важности дела. Каково дело, такова и речь».

Никандр, царь Спарты. Сын Харилая. Согласно «Хронике Евсевия», правил 38 лет: 824–786 гг. до н. э

Один человек рассказал Никандру, что аргосцы отзываются о нем плохо. «Ну что же, — сказал Никандр, — они и расплачиваются за то, что плохо отзываются о благородных людях».

* * *

Когда кто-то спросил, почему спартанцы отращивают волосы и бороды, царь ответил: «Потому что для мужчин волосы на голове и лице — самое лучшее украшение, которое к тому же ничего не стоит».

* * *

Какой-то афинянин сказал Никандру: «Уж очень вы, спартанцы, склонны к безделью». «Правильно, — согласился тот, — мы не суетимся, как вы, по всякому поводу».

Алкамен, сын Телекла, царя VIII в. до н. э., участника 1-й Мессенской войны, легендарного завоевателя города Гелоса

Кто-то спросил Алкамена, сына Телекла, как лучше всего удержать царскую власть, и он ответил: «Не ставить свою выгоду превыше всего».

* * *

Другой человек хотел узнать, почему он не принял от мессенцев дары. «Потому, — ответил царь, — что, взяв их, я уже не смог бы сохранять мир, не нарушая законов».

* * *

Когда кто-то сказал про него, что он живет очень умеренно, несмотря на то что обладает большим состоянием, Алкамен сказал: «Владея богатством, благородный человек подчиняет свою жизнь не влечениям, а разуму».

Феопомп, легендарный царь из рода Еврипонтидов, которого почитали как одного из основателей спартанского государственного строя. Согласно легенде, под его командованием была завоевана Мессения (конец VIII в. до н. э.)

На вопрос, как надежнее всего сохранить власть в государстве, Феопомп ответил: «Предоставить друзьям их законное право на откровенность и свободу речи, а подданных, насколько хватит сил, ограждать от обид».

* * *

Один иноземец утверждал, что среди своих сограждан он слывет приверженцем Спарты. Феопомп сказал: «Лучше было бы, если бы он называл тебя приверженцем собственного государства, а не поклонником Спарты».

* * *

Когда элейский посол сказал, что сограждане выбрали его для посольства в Спарту потому, что он один в их государстве ревностно подражает спартанскому образу жизни, Феопомп спросил его: «Какой же образ жизни — твой или твоих сограждан — кажется тебе лучше?» Тот объявил, что избранный им — лучше. «Тогда, — сказал Феопомп, — можно ли считать жизнеспособным государство, в котором среди множества граждан только один ведет себя достойно?»

* * *

Кто-то сказал, что Спарта спаслась только благодаря тому, что цари обнаружили способности к управлению. Феопомп с этим не согласился. «Причина не в этом, — сказал он, — а в том, что граждане обнаружили способность к подчинению».

* * *

Когда жители Пилоса постановили почтить Феопомпа небывалыми отличиями, он написал им в ответ, что умеренные почести время возвеличит, а чрезмерные предаст забвению.

Телекл, легендарный царь из рода Агиадов VIII в. до н. э

Когда Телеклу сказали, что его отец плохо о нем отзывается, он заметил: «Значит, у него есть основания так говорить».

* * *

Брат как-то пожаловался Телеклу, что сограждане относятся к ним неодинаково и обращаются с ним более дерзко, хотя они и из одной семьи. «Это потому, — сказал Телекл, — что ты не умеешь сносить несправедливости, а я умею».

* * *

Когда у него спросили, почему у спартанцев младшие уступают место старшим, Телекл ответил: «Чтобы, привыкнув вести себя так с чужими людьми, не родственниками, они еще больше уважали бы родителей».

* * *

Когда его спросили, много ли у него имущества, он ответил: «Не больше, чем необходимо».

Леотихид, VII в. до н. э

Когда кто-то выразил неудовольствие, что Леотихид Первый часто меняет свои решения, царь сказал: «Я-то меняю по обстоятельствам, а вы — вследствие подлости».

* * *

Когда его спросили, как лучше всего сохранить блага, которыми располагаешь, он сказал: «Не все доверять случаю».

* * *

Когда его спросили, чему важнее всего обучать свободнорожденных детей, он ответил: «Тому, что им пригодится, когда они станут взрослыми».

* * *

Когда кто-то спросил, почему спартанцы мало пьют, Леотихид ответил: «Чтобы не другие за нас думали, а мы за них».

Еврикратид, сын Анаксандрида, спартанский царь из рода Агиадов, предок знаменитого Леонида, VI в. до н. э

Еврикратида, сына Анаксандрида, спросили, для чего эфоры, никогда не откладывая, ежедневно разбирают все дела, связанные с договорами. Царь ответил: «Чтобы, окруженные врагами, мы не теряли доверия друг к другу».

Полидор Шестой, царь из рода Агиадов, VII в. до н. э

Один человек постоянно угрожал своим недругам расправой. Полидор, сын Алкамена, сказал ему: «Неужели ты не понимаешь, что на эти угрозы ты растрачиваешь большую часть своего запала?»

* * *

Когда Полидор вел свое войско на Мессену, его спросили, неужели он собирается воевать со своими братьями. «Нет, — ответил царь, — я только хочу пройти к неразделенным землям».

* * *

После «битвы трехсот» аргосцы, вступив в бой уже всеми силами, потерпели поражение. Союзники убеждали Полидора не упускать случая, штурмовать стены и захватить город. Они говорили, что сделать это легко, так как мужчины перебиты и в стенах остались только женщины. Полидор сказал: «По мне, хорошо, сражаясь на равных, победить врага, но я не считаю справедливым, отстояв границы своей земли, стараться захватить чужой город. Я шел сюда отвоевывать свою землю, а не захватывать чужой город».

* * *

Когда Полидора спросили, почему в сражениях спартанцы храбро рискуют жизнью, он ответил: «Их приучили не бояться вождей, а совеститься их».

Агасикл, легендарный спартанский царь VI в. до н. э. из рода Еврипонтидов

Царь Лакедемона Агасикл любил внимать мудрецам, но не допускал к себе софиста Филофана. Когда кто-то выразил по этому поводу недоумение, он ответил: «Я желал бы быть учеником только того, кого бы я был не прочь иметь родителем».

* * *

Когда один человек спросил его, может ли правитель, не имеющий телохранителей, командовать согражданами, не рискуя своей жизнью, Агасикл ответил: «Только если он будет делать это как отец, отдающий приказания своим сыновьям».

Леонт, сын Еврикратида, полулегендарный спартанский царь из рода Агиадов, VI в. до н. э

Когда Леонта, сына Еврикратида, спросили, в каком городе безопасно жить, он ответил: «Там, где богатства жителей не слишком велики и не слишком малы; где закон властен, а беззаконие бессильно».

* * *

Увидев в Олимпии бегунов, стремящихся выгадать время в начале бега, он заметил: «Насколько больше заботятся они о скорости, чем о справедливости».

* * *

Какой-то человек в самое неподходящее время держал речь о важных делах. «Говоришь-то ты, приятель, о деле, — сказал Леонт, — а время тратишь как бездельник».

Аристон, спартанский царь из рода Еврипондидов, правивший в конце VI в. до н. э

Кто-то одобрил высказывание Клеомена[14], который на вопрос, что должен делать хороший царь, сказал: «Друзьям — добро, а врагам — зло». Аристон же заметил: «Насколько лучше, дорогой, было бы сказать: «Друзьям делать добро, а врагов делать друзьями». (По общему мнению, эти слова принадлежат Сократу.)

* * *

Когда кто-то спросил, сколько всего спартанцев, он ответил: «Достаточно, чтобы отразить врагов».

* * *

Когда какой-то афинянин прочел в надгробной надписи восхваление своих земляков, павших от рук спартанцев, Аристон спросил: «А каковы же были те, которые победили этих героев?»

Гиппократид, спартанский царь, VI в. до н. э

Сатрап Карий написал Гиппократиду письмо, где сообщал, что один спартанец не донес ему, зная о заговоре злоумышленников. Сатрап запрашивал, как с ним поступить. «Если ты сделал этому человеку много добра, — отвечал Гиппократид, — то убей его; если же не делал, вышли из твоей страны как подлеца».

* * *

Однажды Гиппократиду встретился подросток, который смутился, так как с ним шел его покровитель. Гиппократид сказал, увидев его: «Гулять надо с такими людьми, чтобы не краснеть, если с кем-нибудь повстречаешься».

Анаксандрид, первый спартанский царь из рода Агиадов, время правления которого, относящееся к началу расцвета Спарты, нам известно (ок. 560–520 гг. до н. э.)

Анаксандрид, сын Леонта, сказал как-то человеку, сокрушавшемуся, что его приговорили к изгнанию из страны: «Страшись, любезный, удаления не от страны, а от справедливости».

* * *

Человеку, сообщавшему эфорам полезные сведения, но говорившему при этом слишком долго, Анаксандрид сказал: «Ты, приятель, говоришь дело, но не дельно, слишком много».

* * *

Когда кто-то спросил, почему спартанцы передают свои поля илотам, а не заботятся о них сами, Анаксандрид ответил: «Ведь мы приобретали наши земли, тоже заботясь не о земледелии, а о самих себе».

* * *

Другой человек спросил его, почему на войне спартанцы не боятся опасности. Анаксандрид сказал: «Причина в том, что мы уважаем жизнь, но не боимся за нее, как другие».

* * *

Анаксандрида спросили, почему геронты разбирают дела о смертной казни много дней и оставляют даже оправданного обвиняемого под судом. Царь ответил: «Много дней они судят потому, что в этих делах судьи, совершившие ошибку, уже не смогут ее исправить; обвиняемого же оставляют под судом потому, что по этому делу могут еще вынести и более правильное решение».

Демарат, спартанский царь из рода Еврипонтидов, правил с 515 по 491 г. до н. э

Так как Оронт[15] высокомерно обращался с Демаратом, кто-то заметил: «Сурово обращается с тобой Оронт, Демарат!» На что тот ответил: «В этом нет ничего худого: вредят те, кто с тобой ласков, а не те, кто говорит с тобой неприязненно».

* * *

Когда Демарата спросили, почему спартанцы подвергают бесчестию бросающих свой щит, а тех, кто теряет шлем или панцирь, не наказывают, он ответил: «Шлемы и панцири носят ради собственной безопасности, а щиты прикрывают боевые порядки».

* * *

Слушая музыканта, Демарат сказал: «Мне кажется, он неплохо делает свое пустейшее дело».

* * *

На каком-то совещании Демарата спросили, объясняется ли его молчание глупостью или ему не хватает нужных слов. Он ответил: «Только дурак не умеет попридержать свой язык».

* * *

Как-то Демарата спросили, почему он, царь, был вынужден бежать из Спарты. «Потому, — ответил он, — что законы там сильнее, чем я».

* * *

Когда один из персов отложился от царя, Демарат уговорил его вернуться под власть своего государя. Так как царь все-таки намеревался казнить этого перса, Демарат сказал ему: «Позор ляжет на тебя, о царь, если, пока он был твоим врагом, ты не сумел наказать отступника, а теперь, когда он стал твоим другом, ты убьешь его».

* * *

Отвечая какому-то царскому прихлебателю, потешавшемуся над его изгнанием, Демарат сказал: «Не стану спорить с тобой, приятель, ибо я действительно сбился с жизненного пути».

Зевксидам, царевич из рода Еврипонтидов, начало V в. до н. э., когда Спарта принимала участие в отражении персидского нашествия

Когда Зевксидама спросили, почему в Спарте не записаны законы о военной доблести и юношей не знакомят с ними, тот ответил: «Потому что юношам полезнее видеть воочию военную доблесть, чем знакомиться с ней из писаний».

* * *

Какой-то этолиец утверждал, что для людей, способных к подвигам, война лучше мира. «Клянусь богами, — воскликнул Зевксидам, — это не так! Людям, о которых ты говоришь, смерть лучше жизни».

Клеомен, сын Анаксандрида, спартанский царь из рода Агиадов, правивший в эпоху наступления персов на Грецию

Клеомен, сын Анаксандрида, утверждал, что Гомер был спартанским поэтом, а Гесиод — илотским, ибо первый наставляет, как повелевать, а второй — как заниматься сельским хозяйством.

* * *

Послы с острова Самоса убеждали его начать войну с тираном Поликратом и говорили очень долго. «Начало речи, — перебил он, — я не запомнил, поэтому середину не понял, конец я не одобряю».

* * *

Некий пират совершал набеги на страну. Когда его поймали, он стал объяснять: «У меня не было продовольствия для моих воинов; вот я и стал отбирать его у тех, кто им владел, но не хотел отдавать добровольно». На это Клеомен сказал: «Короче говоря, ты разбойничал».

* * *

Услышав, как какой-то негодяй бранит его, Клеомен сказал: «Не для того ли ты постоянно всех поносишь, чтобы мы оправдывались и не находили времени поговорить о твоей собственной зловредности».

* * *

Когда кто-то из граждан сказал, что хорошему царю всегда и во всем следует быть кротким и сдержанным, Клеомен согласился с этим. «Но не до такой степени, — сказал он, — чтобы его стали презирать».

* * *

Терзаемый тяжелой болезнью, он стал прислушиваться к разного рода целителям и прорицателям, на которых раньше не обращал внимания. Кто-то выразил удивление этой перемене. «А чему удивляться? — сказал царь. — Ведь я теперь не тот человек, каким был когда-то; а став другим человеком, я уже по-другому и думаю».

* * *

Когда какой-то софист долго разглагольствовал о мужестве, царь рассмеялся. «Почему, Клеомен, ты, спартанский царь, смеешься, слушая, как человек говорит о мужестве?» — спросил софист. «Я поступил бы так же, чужестранец, — ответил царь, — если бы о мужестве заговорила ласточка, а вот если бы говорил орел, я бы слушал со всем вниманием».

* * *

Аргосцы утверждали, что смоют позор прошлого поражения, сразившись снова. «Удивляюсь, — сказал Клеомен, — не думают же они, что, добавив это словечко из двух слогов, они станут сильнее, чем были раньше».

* * *

Когда кто-то бранил его, говоря: «Ты, Клеомен, роскошествуешь» — он отвечал: «Это все-таки лучше, чем быть ненасытным. Вот ты, например, имея достаточно, все-таки жадничаешь».

* * *

Когда самосский тиран Меандрий бежал в Спарту, спасаясь от вторжения персов, он показал Клеомену, сколько золотых и серебряных сосудов он привез с собой, и предложил подарить их, сколько бы он ни пожелал. Царь не взял ни одного, но принял меры, чтобы Меандрий не раздавал сосуды и другим гражданам. Отправившись к эфорам, он сказал, что для Спарты будет лучше, если самосец, хотя тот и был его кунаком, все же будет удален из Пелопоннеса, чтобы он не подтолкнул кого-либо из спартанцев к предательству. Выслушав его, эфоры в тот же день объявили об изгнании Меандрия.

* * *

Когда кто-то спросил его, почему часто побеждавшие спартанцы не уничтожили нападавших на них аргосцев, Клеомен ответил: «И, наверно, не уничтожим никогда. Нашей молодежи нужно ведь на ком-то упражняться».

* * *

Когда кто-то спросил, почему спартанцы не посвящают богам захваченные у врага доспехи, он ответил: «Потому что они принадлежали трусам».

Леонид, сын Анаксандрида, сводный брат Клеомена I и внук мудрого Леонта (см. выше), правил с 488 по 480 г. до н. э. и погиб во главе отряда из 300 спартанцев, защищавших Фермопилы

Один человек сказал Леониду, сыну Анаксандрида, брату Клеомена: «Ты ведь ничем не лучше нас, за исключением того, что ты царь». Тот ответил: «Если бы я не был лучше, то не был бы и царем над вами».

* * *

Когда он шел на битву с Персом под Фермопилы, его жена Горго спросила, какие он оставляет ей распоряжения, Леонид ответил: «Вступать в брак с благородными людьми и рожать только благородных».

* * *

Когда эфоры указывали ему, что он берет под Фермопилы слишком мало людей, он ответил: «Для того дела, на которое мы идем, даже слишком много».

* * *

Эфоры спросили: «Уж не думаешь ли ты, что идешь для того, чтобы задержать варваров у прохода?» «В речах так, — сказал он, — а на деле иду умирать за эллинов».

Памятник Леониду. Спарта

* * *

Придя к Фермопилам, он обратился к своим соратникам: «Говорят, что варвар близко и выступает, пока мы теряем время. Ну что ж, либо перебьем их, либо самим умирать».

* * *

Когда во время боя кто-то воскликнул: «Из-за варварских стрел не видно солнца», Леонид сказал: «И хорошо, будем сражаться в тени».

* * *

Другой сказал: «Варвары уже рядом». Леонид ответил: «Стало быть, и мы рядом с ними».

* * *

Кто-то спросил его: «Неужели, Леонид, ты пришел сюда с немногими, чтобы сразиться с таким множеством». Царь ответил: «Если бить числом, то не хватит и всего эллинства; ведь оно составляет лишь малую часть варварского мира. Если же полагаться на доблесть, то моих вполне достаточно».

* * *

Когда другой человек тоже удивился немногочисленности его воинов, Леонид сказал: «Чтобы умереть, хватит и этих».

* * *

Ксеркс написал ему: «Перейдя на мою сторону, можешь, не борясь с богом, сделаться единоличным правителем всей Эллады». В ответ Леонид написал: «Если бы ты понимал истинные блага жизни, не стал бы домогаться чужих владений. Я же предпочитаю умереть за Элладу, чем единолично властвовать над нею».

* * *

Тогда Ксеркс снова написал ему: «Сдавай оружие!» Он ответил: «Приди и возьми».

* * *

Леонид хотел напасть на врага не медля, но полемархи требовали, чтобы он подождал остальных союзников. Леонид сказал: «Разве здесь не все, кто будет сражаться? Вы что, не знаете, что с врагом дерутся только те, у кого есть цари, которых почитают и боятся?»

* * *

Он приказал своим воинам завтракать, объявив, что обедать будут уже в Аиде.

* * *

Когда его спросили, почему лучшие люди предпочитают славную смерть бесславной жизни, он ответил: «Они считают, что жизнь и смерть — дело природы, а слава и бесславие — наше».

* * *

Леонид желал сохранить цвет молодежи, но был уверен, что юноши не захотят, чтобы их щадили. Поэтому он пустился на хитрость: дал каждому юноше по скитале и отослал как бы с поручением к эфорам. Он хотел также спасти и троих зрелых мужей, но те догадались и не согласились взять скиталы. «Я пришел сюда не вестником, а воином», — сказал один. «Останусь здесь, лучше будет», — сказал второй. А третий: «Не отстану от друзей, впереди буду биться».

Леотихид II, сын Аристона из рода Еврипонтидов, правившего в Спарте с 491 по 469 г. до н. э

Когда Леотихиду, сыну Аристона, сказали, что сыновья Демарата говорят о нем дурно, он воскликнул: «Клянусь богами, ничего удивительного: ни один из них ничего хорошего и не способен сказать».

* * *

Когда на ближних воротах змея обвилась вокруг ключа, прорицатели объявили, что это чудо. «А мне кажется, — сказал Леотихид, — в этом нет ничего чудесного. Вот если бы ключ обвился вокруг змеи — тогда было бы чудо».

* * *

Нищий орфический жрец Филипп уверял, что те, кого он посвятил в мистерии, после смерти будут счастливы. Леотихид сказал: «Что же, неразумный, ты не умрешь как можно скорей, чтобы разом покончить и с бедностью, и с постоянными несчастьями».

* * *

Когда кто-то спросил Леотихида, почему спартанцы не посвящают богам захваченное у врагов оружие, он ответил, что вещи, отобранные у трусов, нехорошо ни выставлять на обозрение молодым, ни посвящать богам.

Памятник Леониду в Фермопилах

Фемистей

Прорицатель Фемистей предсказал царю Леониду и его соратникам гибель под Фермопилами. Леонид послал Фемистея в Спарту якобы для того, чтобы сообщить о том, что должно произойти, а на самом деле чтобы он не погиб вместе со всеми. Тот, однако, не согласился, сказав: «Я прислан сюда воином, а не вестником».

Павсаний, сын Клеомброта, был регентом при малолетнем сыне Леонида Плистарха в 480 г. до н. э. и командовал объединенными силами греков, разбивших персов в битве при Платеях

Когда делосцы справедливо отстаивали перед афинянами право на свой родной остров, говоря, что, согласно их законам, ни женщины не имеют право рожать на нем, ни похороны не могут производиться, Павсаний, сын Клеомброта, сказал: «Как же этот остров может быть вашей родиной, если никто из вас не был здесь рожден и никто не будет похоронен».

* * *

Некоторые из изгнанников склоняли Павсания повести войска на Афины, утверждая, что, когда в Олимпии было названо его имя, афиняне одни-единственные свистели. Павсаний ответил: «Как же, вы думаете, поступят эти люди, которые при хорошем к ним отношении освистали меня, если я поступлю с ними плохо?»

* * *

Кто-то спросил Павсания, зачем спартанцы предоставили права гражданства поэту Тиртею. «Для того, — ответил Павсаний, — чтобы ни при каких обстоятельствах во главе нас не шел иноземец».

* * *

Какой-то слабосильный человек советовал ему дать врагам бой как на суше, так и на море. «Так, может быть, ты разденешься, — сказал Павсаний, — и покажешь всем, каков тот, кто советует нам вступить в сражение?»

* * *

Людям, удивлявшимся великолепию одежд, обнаруженных в захваченной у варваров добыче, Павсаний сказал, что лучше быть великолепными людьми, чем носить великолепные одежды.

* * *

После победы над персами при Платеях Павсаний приказал подать его свите обед, который был приготовлен для персов. Удивляясь его великолепию, он сказал: «Клянусь богами, каким же извращенным должен быть вкус этого перса, если, располагая такой пищей, он позарился на наш ячменный хлеб».

Архидам, сын Зевксидама, участник Пелопоннесской войны 469–427 гг. до н. э

Когда кто-то спросил Архидама, сына Зевксидама, кто стоит во главе Спарты, тот ответил: «Законы и власти, действующие по закону».

* * *

Отвечая человеку, расхваливавшему кифареда и удивлявшемуся силе его дарования, Архидам сказал: «Если ты так расхваливаешь кифареда, то какие же слова ты найдешь, любезный, чтобы восхвалять людей благородных?»

* * *

Однажды кто-то представлял ему музыканта, говоря: «Это — замечательный лирник!» «А у нас, — сказал царь, — этот человек славится как знаменитый кашевар, который умеет варить черную похлебку». Этим Архидам хотел сказать, что не делает различия между теми, кто доставляет удовольствие звуками инструментов, и теми, кто делает это, изготовляя похлебку или жаркое.

* * *

Человеку, обещавшему ему сделать вино более сладким, он ответил: «Зачем? Расходовать его станут больше, а общественные трапезы станут менее благопристойными».

* * *

Однажды он осаждал Коринф и увидел, что в одном месте из-под стены выбежали зайцы. «Ну, — сказал Архидам соратникам, — враги в наших руках!»[16]

* * *

Когда двое спорящих выбрали Архидама третейским судьей, он отвел их на священный участок Афины Меднодомной и заставил поклясться подчиниться его решению. Те поклялись, и Архидам сказал: «Итак, я решил, что вы не покинете этот священный участок, пока не уладите ваш спор».

* * *

Сицилийский тиран Дионисий прислал его дочерям богатые платья, но Архидам не принял подарка, говоря: «Боюсь, как бы, надев эти платья, девушки не показались мне безобразными».

* * *

Видя, как отчаянно бьется его сын с афинянами, Архидам сказал: «Или умножь свои силы, или уменьши пыл!»

Плистарх из рода Агиадов был сыном погибшего при Фермопилах царя Леонида и правил с 480 по 458 г. до н. э

Кто-то спросил Плистарха, сына Леонида, почему царские роды получили имена не от первых правителей, а от последующих. «Потому, — ответил Плистарх, — что первым приходилось править очень жестоко, а тем, кто за ними последовал, в этом уже не было необходимости».

* * *

Какой-то защитник уснащал свою речь шутками, на что Плистарх сказал: «Поостерегся бы ты, чужеземец, шутить так много, чтобы и вовсе не превратиться в шута, подобно тому как люди, которые, занимаясь все время борьбой, становятся борцами».

Спартанцы в бою

* * *

Человеку, подражавшему соловью, Плистарх сказал: «А мне, чужеземец, больше понравилось, когда я слышал настоящего соловья».

* * *

Плистарху передали, что один очень злоязычный человек отзывается о нем хорошо. «Уж не сказал ли ему кто-нибудь, — удивился Плистарх, — что я умер. Он же не способен сказать хорошего слова ни об одном живущем».

Брасид, легендарный спартанский полководец, павший в битве при Амфиополе в 422 г. до н. э

Однажды Брасид поймал мышь в сушеных смоквах, которая, укусив его, вырвалась на свободу. Повернувшись к окружающим, Брасид сказал: «Нет столь мелкой твари, чтобы не пыталась, храбро обороняясь, спастись от обидчиков».

* * *

Как-то в битве Брасид был ранен копьем, пробившим его щит. Вырвав копье из раны, Брасид им же убил врага. Когда его спросили, каким образом он был ранен, он ответил: «Мой щит предал меня».

* * *

Отправляясь на войну, он написал эфорам: «Что сделать должен, сделаю, как на войне положено, или умру».

* * *

Брасид пал во время похода за освобождение фракийских эллинов. Чтобы сообщить об этом, в Лакедемон были отправлены гонцы. Когда они пришли к его матери Аргилеониде, та прежде всего спросила, достойно ли Брасид умер. Фракийцы расхвалили его и сказали, что другого такого воина не существует. «Нет, чужестранцы, — возразила она, — вы ошибаетесь. Брасид был достойным человеком, но много в Спарте и более достойных мужей».

Калликратид, спартанский наварх (флотоводец), погибший при Аргинусах (406 г. до н. э.)

Когда друзья Лисандра попросили наварха Калликратида за 50 талантов предоставить им возможность расправиться с одним из врагов, он не согласился, хотя и сильно нуждался в деньгах, чтобы кормить своих моряков. Его советник Клеандр сказал: «Я, если бы был Калликратидом, взял бы эти деньги». «Да и я, — отвечал Калликратид, — взял бы, если бы был тобой».

* * *

Калликратид отправился к союзнику Спарты Киру Младшему в Сарды, чтобы получить деньги для своих моряков. По прибытии, уже в первый день, он приказал передать, что хочет встретиться с Киром. Услыхав, что Кир пьет вино, он сказал, что подождет, пока тот кончит пить. Калликратид ждал напрасно и отошел от дверей только тогда, когда понял, что встретиться с Киром в этот день ему не удастся, оставив у всех впечатление человека неотесанного. На другой день, когда ему снова сказали, что Кир пьет и не выйдет, Калликратид воскликнул: «Так ли уж важно получить эти деньги, чтобы ради этого стоило совершать что-либо недостойное Спарты?» С этими словами он отправился в Эфес, призывая беды на головы тех развращенных роскошной жизнью людей, кто научил варваров наглеть, опираясь на свое богатство. Он поклялся перед всеми присутствующими, что, как только приедет в Спарту, сделает все для восстановления мира между греками, чтобы впредь они не просили у варваров помощи в борьбе друг с другом, а внушали им ужас.

Бронзовый короткий лаконский меч

* * *

Когда его спросили, что за люди ионяне, он ответил: «Граждане — плохие, а как рабы — хороши».

* * *

Однажды Кир, посылая деньги для наемников, добавил дружеский дар для Калликратида. Однако спартанец взял только плату для своих воинов, а подарок отослал обратно, сказав, что нет необходимости, чтобы между ним и Киром существовала личная дружба. Надо только, чтобы дружеское отношение, распространяющееся на всех спартанцев, относилось бы и к нему, Калликратиду.

* * *

Когда он собирался вступить в морскую битву возле Аргинусских островов, один из кормчих, Гермон, советовал лучше увести корабли, так как афиняне обладают гораздо большим количеством триер. На это Калликратид возразил: «Ну и что из этого? Все равно пускаться в бегство — позорно и нанесет урон славе Спарты. Лучше, оставшись на месте, победить или погибнуть».

* * *

Калликратид приносил жертву и услышал от прорицателя, следившего за пламенем сгоравших приношений, что войску предстоит победа, а полководцу — смерть. Нисколько не расстроенный этим, он сказал: «Один человек не решает судьбы Спарты. Если я погибну, родина не будет унижена, а если отступлю перед врагами, это будет унижением». Назначив своим преемником Клеандра, Калликратид устремился в бой и, сражаясь, погиб.

Агид II, сын Архидама, выдающийся царь из рода Еврипонтидов (годы правления 427–399 до н. э.)

Однажды спартанские эфоры приказали Агиду, сыну Архидама: «Вторгнись с молодыми людьми в страну этого человека: он сам покажет тебе путь к Акрополю». «А стоит ли, — сказал Агид, — доверять судьбу стольких молодых людей предателю собственной родины?»

* * *

На вопрос, что именно больше всего изучают в Спарте, он ответил: «Науку повелевать и подчиняться».

* * *

Царь Агид говорил, что лакедемоняне о врагах спрашивают, не сколько их, а где они.

* * *

Раз при Мантинее Агида уговаривали не вступать в битву с превосходящим противником, он же сказал: «Кто хочет повелевать многими, тот должен и со многими сражаться».

Надгробная стела Лисаса из Тегеи

* * *

На вопрос о количестве лакедемонян он ответил: «Нас достаточно, чтобы дать отпор трусам».

* * *

Одному софисту, утверждавшему, что самое ценное в человеке — речь, Агид сказал: «Выходит, когда ты молчишь, ты ничего не стоишь».

* * *

Когда вскоре после поражения аргосцы снова храбро бросились в атаку, Агид увидел, что союзники испугались, и сказал: «Смелее, мужи! Если, одержав победу, мы будем бояться, что же делать тем, кого мы победили?»

* * *

Когда абдерский посол, закончив наконец свою длинную речь, спросил Агида, какой ответ должен он передать согражданам, тот сказал: «Передай им, что все то время, пока ты разглагольствовал, я внимал тебе молча».

* * *

Когда некоторые расхваливали элейцев за их выдающуюся справедливость во время проведения Олимпийских игр, Агид сказал: «Что же удивительного и особенно замечательного в том, что раз в четыре года один день они поступают справедливо».

* * *

Тем, кто болтал, что ему завидуют сородичи второго царя, Агид сказал: «Если это действительно так, то теперь кроме собственных горестей их вдобавок будут печалить еще удачи мои и моих друзей».

* * *

Кто-то посоветовал Агиду оставить для отступающих врагов свободный проход. Царь сказал: «Если мы уклонимся от битвы даже с бегущими трусами, станем ли мы сражаться с теми, кто храбро удерживает позиции».

* * *

Однажды некий человек выдвинул смелый, но трудновыполнимый план освобождения греков. Агид сказал: «Твои речи, о друг, нуждаются еще в наличии силы и денег».

* * *

Когда кто-то сказал, что Филипп[17] закрыл спартанцам доступ в Грецию, Агид ответил: «А нам, друг, вполне достаточно доступа в собственные земли».

* * *

Посол Перинфа, придя в Лакедемон, держал там очень длинную речь. Когда он закончил ее и спросил Агида, что передать перинфянам, тот ответил: «Ничего, кроме того, что ты с трудом закончил речь, а я молчал».

* * *

Агид явился к Филиппу в качестве посла без сопровождающих лиц. «Как? — спросил тот. — Ты пришел один?» «Да, — ответил Агид, — ведь я пришел только к одному».

* * *

Один старец жаловался Агиду, уже достигшему преклонного возраста, что старые законы пришли в забвение, а новые — плохи и что все в Спарте перевернулось вверх дном. Царь рассмеялся и сказал: «Если так, то все идет своим порядком. В детстве я слышал от моего отца, что и в его время все перевернулось вверх дном. Отец мой говорил, что, когда он был мальчиком, его отец говорил ему то же самое. Так что удивляться следует не тому, что последующая жизнь хуже предыдущей, а тому, если обстоятельства жизни становятся где-то лучше или остаются на прежнем уровне».

* * *

Когда Агида спросили, каким образом человек может всегда оставаться свободным, он ответил: «Презирая смерть».

Плистоанакт, царь из рода Агиадов, вторая половина V в. до н. э

Когда какой-то афинский оратор назвал спартанцев неучами, Плистоанакт, сын Павсания, сказал: «Правильно, мы одни из всех эллинов не научились от вас ничему дурному».

Павсаний, сын Плистоанакта, спартанский царь, правивший с 408 по 394 г. до н. э

Когда Павсания, сына Плистоанакта, спросили, почему спартанцы не разрешают изменять древние законы, он ответил: «Потому что законы должны господствовать над людьми, а не люди над законами».

* * *

Изгнанный из Спарты и находясь в Тегее, Павсаний все-таки хвалил лакедемонян. Кто-то спросил его: «Почему же ты не остался в Спарте, а бежал оттуда?» «Потому, — ответил Павсаний, — что врачи обыкновенно находятся не возле здоровых, а возле больных».

* * *

Кто-то спросил его, как победить фракийцев. «Для этого, — посоветовал Павсаний, — надо поставить во главе войска самого лучшего».

* * *

Один врач сказал Павсанию: «Ты стал стар». «Потому, — отвечал царь, — что не лечился у тебя».

Панфед, командовал одним из спартанских гарнизонов в начале IV в. до н. э. в Беотии

Когда Панфед отправился послом в Азию, ему там показали укрепленную стену. «Клянусь богами, иноземцы, — воскликнул он, — хорошее у вас убежище для женщин!»

* * *

После того как в Академии философы долго и серьезно обсуждали какой-то вопрос, они спросили Панфеда, какими показались ему их мысли. «Серьезными, но бесполезными, — отвечал он, — поскольку вы сами им не следуете».

Агесиполид I, сын Павсания, правившего с 395 по 380 г. до н. э

Когда у афинян со спартанцами были взаимные претензии и они призвали в качестве посредника мегарское государство, Агесиполид сказал: «Это позор, афиняне, что стоящие во главе Эллады меньше разбираются в справедливости, чем мегарцы».

Клеомброт, сын Павсания, спартанский царь из рода Агиадов (годы правления 380–371 до н. э.)

Когда какой-то иноземец поспорил с его отцом о добродетели, Клеомброт, сын Павсания, сказал: «Мой отец все равно будет более достойным человеком, чем ты, до тех пор, пока ты тоже не станешь отцом».

Статуэтка лаконского воина

Клеомен II, сын Клеомброта, спартанский царь IV в. до н. э., из рода Агиадов, правил в IV в. больше 60 лет

Когда кто-то дал Клеомену, сыну Клеомброта, бойцовых петухов, обещая, что эти петухи умрут, сражаясь за победу, тот сказал: «Дай мне из тех, которые ради победы убивают. Те будут получше».

Агесилай Великий, спартанский царь из рода Еврипонтидов (399–360 гг. до н. э.)

Однажды Агесилаю Великому выпал жребий быть на пиру симпосиархом. Виночерпий спросил его, сколько вина наливать каждому. «Если приготовлено много, — сказал Агесилай, — наливай столько, сколько каждый попросит; если же мало, то всем давай поровну».

* * *

Когда некий преступник стойко держался под пыткой, Агесилай сказал: «Какой же опасный злодей этот человек, если даже в позорных обстоятельствах он проявляет такую твердость и выносливость».

* * *

Когда кто-то хвалил ритора за то, что тот умеет представить великими даже незначительные дела, Агесилай сказал: «Я не считаю хорошим сапожником того, кто обувает маленькую ногу в большой башмак».

* * *

Однажды какой-то человек сказал Агесилаю: «Но ведь ты уже согласился». А потом много раз повторял эти слова. Царь возразил: «Да, я согласился, если это было правильно, а если нет, считай, что сказать-то я сказал, а соглашаться не согласился». «Однако, — возмутился тот, — подобает, чтобы цари выполняли то, что они обещали, кивнув головой!» На что Агесилай ответил: «Еще больше подобает, чтобы обращающиеся к царям просили только справедливого и говорили только правду; а также чтобы они выбирали для просьб подходящее время и не просили того, что царям исполнять не следует».

* * *

Если Агесилай слышал, что кого-либо хвалят или порицают, он полагал, что не менее важно знать характер тех, кто говорит, чем тех, о ком судят.

* * *

Когда царь был еще мальчиком, руководитель гимнопедий не предоставил ему сколько-нибудь заметного места для выступлений, хотя уже было известно, что Агесилаю предназначено стать царем. Он подчинился, говоря: «Хорошо, я сумею показать, что не места придают почет людям, а люди местам».

* * *

Когда некий врач предписал ему тщательно разработанный курс лечения, выполнять который было очень трудно, царь воскликнул: «Клянусь богами, нигде не сказано, что мне непременно нужно жить и на все идти ради этого».

* * *

Как-то, когда Агесилай стоял у алтаря Афины Меднодомной, принося жертву богине, его укусила вошь. Царь, нисколько не стесняясь, извлек насекомое и на глазах у всех раздавил его, говоря: «Клянусь богами, даже стоя у алтаря, приятно разделаться с тем, кто злоумышляет против тебя».

* * *

В другой раз, увидев, как мальчик тащил из норы мышь, а та, извернувшись, укусила схватившую ее руку и убежала, Агесилай привлек внимание окружающих к этой сцене и сказал: «Смотрите, даже ничтожнейшее животное столь отчаянно защищается от тех, кто хочет его обидеть. Судите сами, как следует поступать людям!»

* * *

Намереваясь начать войну с персами за освобождение проживающих в Азии эллинов, Агесилай запросил оракула Зевса в Додоне. Оракул приказал ему начать поход, и царь сообщил об этом эфорам. Те приказали Агесилаю отправиться в Дельфы, чтобы получить и там предсказание. Придя в Дельфы, он задал вопрос следующим образом: «Согласен ли ты, Аполлон, с мнением твоего отца?» Когда бог подтвердил предсказание, Агесилай был выбран полководцем и выступил в поход.

* * *

Имея немногочисленную конницу, Агесилай отступил к Эфесу и обратился к тамошним богачам, предлагая, чтобы взамен вступления в армию каждый предоставил ему лошадь и всадника. Таким образом, взамен трусливых богачей войско получило лошадей и мужей, годных для несения военной службы. Агесилай сказал, что он вступил в соревнование с Агамемноном, который точно так же, получив хорошую кобылу, освободил от участия в походе трусливого богача.

* * *

Агесилай приказал продавать захваченных на войне пленников голыми. Оказалось, что нашлось много покупателей на их одежду, которые, высмеивая самих пленников, не желали платить за них ни гроша, говоря, что люди эти вследствие изнеженности бесполезны, что видно по их телам — рыхлым и белым. Агесилай, подойдя к ним, сказал: «Глядите, вот добыча, ради которой вы сражаетесь, а вот люди, с которыми вы сражаетесь».

* * *

Разбив Тиссаферна в Лидии и уничтожив многих его воинов, он продолжал опустошать земли царя. Тот послал Агесилаю деньги и просил его закончить войну. Агесилай ответил, что только государство имеет право заключать мир, а ему больше нравится обогащать своих воинов, чем богатеть самому. «У греков, — сказал он, — существует хороший обычай: брать у врага не подарки, а добычу».

* * *

Во всем остальном Агесилай тщательно придерживался законов, но в делах, связанных с дружбой, он считал всякие ссылки на правосудие пустыми речами. Во всяком случае, известно его письмо, адресованное карийцу Гидриэю, в котором царь ходатайствует за одного из своих друзей. «Если, — пишет он, — Никий невиновен, отпусти его; если же виновен, отпусти его ради меня: отпусти в любом случае».

* * *

Образ жизни Агесилая ничем не отличался от образа жизни его сотоварищей: он вел простую жизнь, воздерживаясь от пьянства и пресыщения. Агесилай не признавал сон своим господином и отдавался ему лишь тогда, когда это допускали обстоятельства. Подобным образом он относился и к жаре, и к холоду: он как никто умел пользоваться преимуществами всех сезонов, а не зависеть от них. Его ложе ничем не отличалось от постели воинов, и он спал в палатке, стоявшей посреди палаток остальных воинов.

* * *

Агесилай постоянно повторял, что тот, кто стоит во главе, должен превосходить остальных не изнеженностью и роскошью, но храбростью и мужеством.

Персей и голова Медузы горгоны

* * *

Когда его спрашивали, что самое важное дали законы Ликурга Спарте, он отвечал: «Презрение к удовольствиям».

* * *

Одному человеку, удивлявшемуся простоте одежды самого царя и остальных спартанцев, Агесилай сказал: «Так ведь этот образ жизни — почва, на которой возросла наша свобода».

* * *

Когда кто-то другой убеждал его отдохнуть и говорил, что судьба может перемениться и такая возможность больше никогда не представится, Агесилай сказал: «А я уже давно упражнением приучил себя находить радость разнообразия в отсутствии перемен».

* * *

Даже состарившись, Агесилай придерживался того же образа жизни. На чей-то вопрос, почему в преклонном возрасте он даже в холодную погоду не носит хитона, царь сказал: «Для того, чтобы старые люди, стоящие во главе государства, могли служить молодым примером для подражания».

* * *

Когда вместе с войском Агесилай проходил мимо острова Фасоса, островитяне послали ему муку, гусей, медовые лепешки и другие виды изысканной пищи и напитков. Агесилай принял только муку и приказал доставившим пищу возчикам везти все остальное назад, так как спартанцам эти лакомства не нужны. Когда же фасосцы продолжали уговаривать его принять все, царь распорядился раздать яства илотам. Когда его спросили о причине такого решения, Агесилай сказал: «Не годится, чтобы мужественные люди питались лакомствами, ибо то, что прельщает рабов, должно быть чуждо свободным».

* * *

В другой раз фасосцы, полагавшие, что Агесилай оказал им много благодеяний, почтили его сооружением храмов и божескими почестями. Они прислали посольство, чтобы сообщить ему об этом. Когда царь прочел доставленное фасосцами послание, он спросил их, способна ли их родина превращать людей в богов. Когда те ответили утвердительно, Агесилай сказал: «Превратите сперва себя в богов, и, если вам это удастся, тогда я поверю, что и меня вы можете сделать богом».

* * *

Когда малоазиатские греки приняли решение поставить Агесилаю статуи в самых главных городах, царь написал им: «Пусть не рисуют моих изображений, пусть не ваяют и не воздвигают мне памятников».

* * *

Когда его однажды спросили, как далеко распространяются границы Спарты, он, потрясая копьем, ответил: «Они отстоят настолько, насколько может достигнуть это копье».

* * *

Когда в другой раз кто-то спросил его, почему у Спарты нет городских стен, Агесилай показал на вооруженных граждан и сказал: «Вот — спартанские стены».

* * *

Когда тот же вопрос задал кто-то другой, царь сказал: «Города надо укреплять не камнями и бревнами, а доблестью жителей».

* * *

Агесилай советовал друзьям богатеть не деньгами, а храбростью и достоинствами.

* * *

Когда Агесилаю было нужно, чтобы его воины сделали что-либо быстро, он на глазах у всех первый брался за дело.

* * *

Он больше гордился тем, что мог работать не хуже любого спартанца и что постоянно владел собой, чем своим царским достоинством.

* * *

Когда царь увидел отправлявшегося на войну хромого спартанца, который, готовясь в поход, разыскивал себе лошадь, он сказал: «Ты что, не знаешь, что на войне хромота не страшна: нужны не те, кто умеет бегать, а те, кто способен устоять на месте».

* * *

Когда Агесилая спросили, каким способом ему удалось так прославиться, он ответил: «Презрением к смерти».

* * *

Когда кто-то поинтересовался, почему спартанцы сражаются под звуки флейты, Агесилай сказал: «Это делается для того, чтобы по соблюдению ритма сразу выявить, кто храбр, а кто трус».

* * *

Добившись того, что под его власть попала большая часть Азии, Агесилай решил начать поход против самого персидского царя. Он хотел покончить с тем, что, не прилагая никаких усилий, персидский царь вредил эллинам, подкупая их демагогов.

* * *

Когда эфоры отозвали Агесилая домой, так как окружающие Спарту эллинские государства объявили ей войну, подкупленные персидскими деньгами, Агесилай заявил, что хороший командующий должен подчиняться законам, и отплыл из Азии, оставив тамошних эллинов глубоко опечаленными его отъездом.

* * *

На персидских монетах было изображение лучников. Снимаясь с лагеря, Агесилай сказал, что его изгоняет из Азии «царь с 30 тысячами лучников». Ведь таково было число персидских золотых монет, привезенных Тимократом в Афины и Фивы и розданных демагогам, после чего эти государства выступили против Спарты.

* * *

Агесилай написал эфорам письмо: «Агесилай эфорам шлет привет! Большую часть Азии мы покорили и варваров обратили в бегство, в Ионии мы построили много военных лагерей. Так как вы приказываете мне явиться в установленный вами срок, то я последую сразу же за этим письмом, а может быть, даже опережу его. Я принял командование не для того, чтобы получить власть, но ради государства и наших союзников. Командующий лишь тогда правит справедливо и правильно, когда руководствуется законами и подчиняется эфорам или другим лицам, стоящим во главе государства».

* * *

Когда Агесилай перешел Геллеспонт и двигался по Фракии, он не испрашивал разрешения на проход ни у одного из варварских племен, а только обращался к ним с вопросом, будут ли они враждебны или дружественны к его войску. Все народы принимали Агесилая дружелюбно и пропускали его армию, но одно племя, так называемые траллы, которым, как говорят, сам Ксеркс посылал дары, потребовали от Агесилая в качестве платы сто серебряных талантов и столько же женщин. Он же, насмехаясь, спросил, почему они не пришли, чтобы забрать все это. Двинувшись вперед, он напал на них, ожидавших в боевом строю, и, многих убив, обратил траллов в бегство и прошел через их страну.

Статуэтка лаконского воина

Бронзовая статуэтка лаконского воина

* * *

Такой же вопрос он задал македонскому царю; тот ответил, что подумает. Агесилай сказал: «Пусть думает, а мы пойдем вперед». Удивившись его дерзости и испугавшись, македонец разрешил проход.

* * *

Так как фессалийцы были в союзе с его врагами, Агесилай опустошил их страну. А в город Лариссу он послал Ксенокла и Скифа с предложением дружбы. Они были схвачены и заключены под стражу, а возмущенные этим остальные участники посольства считали, что Агесилай должен стать лагерем вокруг Лариссы и осадить город. Однако царь сказал, что даже ради одного из этих мужей он отказался бы от всей Фессалии, и, чтобы выручить их, заключил с фессалийцами перемирие.

* * *

Узнав, что возле Коринфа произошла битва, в которой пали немногие из спартанцев, но погибло множество коринфян, афинян и их союзников, Агесилай, как говорят очевидцы, не слишком обрадовался и не восторгался этой победой. С глубоким вздохом он сказал: «Горе Элладе, своими руками погубившей так много людей; ведь их было бы достаточно, чтобы уничтожить всех варваров».

* * *

Когда жители Фарсала стали нападать и беспокоить его войска, он обратил их в бегство и водрузил трофей у подножия горы Нарфакия. Агесилай больше радовался этой победе, чем всем остальным, так как спартанская конница была создана его усилиями, и теперь с ней одной ему удалось одолеть тех, кто так гордился искусством своей кавалерии.

* * *

Прибывший из дому Дифрид передал Агесилаю приказание немедленно, с ходу вторгнуться в Беотию. Царь считал, что лучше бы это сделать попозже, после основательной подготовки, но, подчинившись властям, Агесилай вызвал из сражавшейся под Коринфом армии две моры спартанцев и вторгся в Беотию. Сразившись под Коронеей с фиванцами, афинянами, аргосцами и коринфянами и с обоими народами локрийцев, Агесилай, хотя и очень страдал от нанесенных ему многочисленных ран, все же одержал победу в этой, как говорит Ксенофонт, величайшей из происходивших в его время битв.

* * *

После возвращения домой Агесилай, несмотря на свои успехи и одержанные победы, ни в чем не стал менять своего образа жизни и привычек.

* * *

Видя, что некоторые граждане стали чрезмерно возноситься и чванились тем, что держали племенных коней, Агесилай убедил свою сестру Киниску тоже послать колесницу для участия в Олимпийских играх. Он хотел показать грекам, что участие в состязании требует от человека не доблести, а только богатства и щедрости.

* * *

При Агесилае находился мудрец Ксенофонт, и царь уделял ему большое внимание. Он побудил Ксенофонта вызвать к себе сыновей и воспитывать их в Спарте, чтобы обучить лучшей из наук — уметь повелевать и подчиняться.

Изображение лакедемонского воина на апулийской вазе

* * *

В другой раз, когда его спросили, почему спартанцы счастливее всех остальных народов, Агесилай ответил: «Потому что больше всех остальных упражняются в искусстве повелевать и подчиняться».

* * *

Агесилай не пытался открыто сокрушать своих противников, но устраивал таким образом, чтобы кое-кого из них назначили стратегами или другими начальниками, а потом уличал их в корыстолюбии или недобросовестности. Когда дело доходило до суда, Агесилай помогал им, поддерживая бывших противников, и таким образом привлекал на свою сторону и добивался от них преданности; так что в результате у него не оставалось ни одного противника.

* * *

Кто-то попросил Агесилая написать его друзьям в Азии, чтобы те хорошо приняли подателя письма и оценили его достоинства. «Но зачем, — спросил Агесилай, — мои друзья поступают справедливо и хорошо и без моих писем».

* * *

Раз кто-то показал Агесилаю высокую, хорошо укрепленную стену города и спросил, нравится ли она ему. «Клянусь Зевсом, — сказал царь, — стена прекрасна, но она должна окружать город, где живут не мужчины, а женщины».

* * *

Когда какой-то мегарец стал чересчур хвалить свое государство, Агесилай сказал ему: «Юноша, твоим словам недостает убедительности, которую может придать им только сила».

* * *

Казалось, что Агесилай не обращает никакого внимания на то, что восхищает всех остальных. Однажды трагический актер Каллипид, прославленный среди греков, которого все принимали с почетом, встал перед царем, приветствуя его. Потом, величаво войдя в толпу прогуливавшихся с Агесилаем людей, он дал понять, что ожидает от царя знаков расположения. Не дождавшись, Каллипид сказал: «Ты не узнаешь меня, царь? Разве ты не слышал обо мне?» Агесилай, посмотрев на него, сказал: «Почему, разве ты не дикеликт Каллипид?» Этим словом спартанцы называли уличных гаеров.

* * *

Когда Агесилая пригласили послушать человека, подражавшего пению соловья, он отказался и сказал: «Я уже не раз слышал самих соловьев».

* * *

Врача Менекрата, успешно лечившего безнадежных больных, называли за это Зевсом. Он сам назойливо напоминал об этом всем и даже Агесилаю дерзнул написать таким образом: «Зевс Менекрат царю Агесилаю желает радоваться». На что тот, не читая дальше, отвечал: «Царь Агесилай Менекрату желает здравого ума».

* * *

Говорят, что в ответ на слова некоего человека, сказавшего, что спартанцы уподобляются персам, Агесилай ответил: «Наоборот. Это персы оспартаниваются».

* * *

Когда его спросили, что считать более важной добродетелью — храбрость или справедливость, Агесилай ответил, что при отсутствии справедливости храбрость бесполезна; но если все люди станут справедливыми, в храбрости не будет нужды.

* * *

В Малой Азии привыкли называть персидского царя великим. «Почему же, — спросил Агесилай, — он более велик, чем я, если он нисколько не справедливее и не благоразумнее меня?»

* * *

Агесилай говорил, что жители Малой Азии — никуда не годные свободные граждане, но как рабы они превосходны.

* * *

Когда его однажды спросили, как вернее всего добиться у людей доброй славы, он ответил: «Говорить самое лучшее и делать самое доблестное».

* * *

Агесилай часто говаривал, что стратег должен быть храбр с врагами, но добродетельней с подчиненными.

* * *

Когда кто-то спросил Агесилая, чему следует учить мальчиков, он ответил: «Тому, что им понадобится, когда они станут мужами».

* * *

Однажды, когда Агесилай заседал в судилище, обвинитель блистал красноречием, а защитник говорил плохо, повторяя каждый раз: «Агесилай, как царь, должен поддержать соблюдение законов». На это Агесилай сказал: «Что же, если кто-нибудь сломает твой дом или отберет у тебя плащ, ты станешь ждать, что на помощь придет строитель дома или ткач, выткавший гиматий?»

* * *

После того как был заключен мир, Агесилаю передали письмо персидского царя, доставленное одним из персов и спартанцем Каллием, где царь предлагал свою дружбу и союз гостеприимства. Агесилай не принял письма и приказал объявить царю, чтобы тот не присылал ему впредь частных писем. «Если, — сказал он, — царь покажет себя другом Спарты и доброжелателем всей Эллады, то и я, по мере сил, стану его другом. Если же выяснится, что царь злоумышляет против Эллады, то, — продолжал он, — пусть не надеется, что я буду ему другом, даже если получу от него множество писем».

* * *

Говорят, что Агесилай особенно любил детей: дома, играя с маленькими в лошадки, он скакал на палочке. Когда за этим занятием его застал один из друзей, царь попросил его не рассказывать об этом никому, пока сам не станет отцом.

* * *

Агесилай постоянно воевал с фиванцами. Говорят, что, когда он был ранен в одном из сражений, Анталкид сказал: «Ты получил эту рану в благодарность за твои уроки военного дела, преподанные фиванцам против их воли, когда они еще не умели воевать». Действительно, фиванцы стали более воинственными именно потому, что спартанцы совершали против них раньше многочисленные походы. Именно в этом была причина запрета, который древний Ликург внес в свои так называемые «ретры». Он не разрешал многократно воевать с одними и теми же противниками, чтобы не обучать их военному искусству.

Бронзовая статуэтка воина из Додоны

* * *

Как-то Агесилай услышал, что союзники недовольны необходимостью участвовать в непрерывных походах, причем небольшое количество спартанцев должно было сопровождать многочисленные отряды. Желая показать цену их численности, Агесилай распорядился, чтобы все союзники без разбора сели рядом друг с другом, а чтобы спартанцы сидели отдельно от них, неподалеку. Через глашатая он приказал встать всем, знающим гончарное ремесло; когда это было сделано, должны были встать все кузнецы, затем — плотники, строители и по очереди все остальные ремесленники. За небольшим исключением все союзники уже стояли, а из спартанцев не поднялся никто. Ведь в Спарте гражданам было запрещено заниматься и даже изучать какое-либо ремесло. Засмеявшись, Агесилай сказал: «Теперь вы видите, мужи, насколько больше воинов посылаем мы, спартанцы».

* * *

В битве при Левктре многие спартанцы побежали с поля битвы и, согласно закону, подлежали за это лишению гражданской чести (атимии). Однако эфоры, видя, что город, таким образом, в момент крайней нужды в воинах потеряет своих мужчин, не знали, как избегнуть атимии и вместе с тем соблюсти законы. Тогда законодателем избрали Агесилая. Придя на площадь народного собрания, он сказал: «Я не согласился бы стать законодателем, чтобы вводить новые законы; и в нынешние я не стану вносить ни дополнений, ни сокращений, ни изменений. Наши нынешние законы хороши и должны сохраняться во всей силе начиная с завтрашнего дня».

* * *

Хотя огромная армия Эпаминонда вторглась в Лаконию подобно нахлынувшему потоку и фиванцы со своими союзниками уже похвалялись победой, Агесилай не допустил врагов в город и заставил их повернуть назад, несмотря на то что в городе уже было мало защитников.

* * *

В битве при Мантинее Агесилай убеждал спартанцев, не обращая внимание на остальных врагов, сражаться только против Эпаминонда. Он утверждал, что настоящей доблестью обладают только умные люди и именно они определяют, кому достанется победа. Если только удастся устранить Эпаминонда, нетрудно будет заставить подчиниться всех остальных, ибо они глупы и ничего не стоят. Случилось так, как он и предполагал. Когда победа склонялась на сторону фиванцев, а спартанцы уже обратились в бегство, Эпаминонд повернулся, чтобы ободрить своих, и в этот момент один из спартанцев нанес ему смертельный удар. Когда Эпаминонд упал, воины Агесилая, прекратив бегство, устремились в битву, добиваясь победы; при этом оказалось, что фиванцы значительно слабее, чем предполагали, а спартанцы сильнее.

* * *

Спарта нуждалась в средствах для ведения войны, ибо содержала наемные войска, и Агесилай отправился в Египет, соблазненный египетским царем, обещавшим ему вознаграждение. Однако из-за простоты его одежды местные жители отнеслись к нему с презрением. Они предполагали увидеть спартанского царя таким же разодетым и разукрашенным, как и персидского (такое уж у них было наивное представление о царях). Однако за время своего пребывания Агесилай сумел им показать, что достоинство и величие приобретаются мужеством и умом.

* * *

Однажды, когда его люди испугались надвигающейся опасности, ибо врагов было множество (двести тысяч), а спартанцев совсем мало и они были готовы сдаться, Агесилай, перед тем как построить воинов к бою, придумал хитрость, о которой никому не сказал. На своей руке он написал слово «победа», так что буквы смотрели справа налево. Когда прорицатель передал ему печень жертвенного животного, Агесилай положил ее на ту руку, на которой была сделана надпись, и, изобразив замешательство, делая вид, что не знает, куда ее деть, продержал некоторое время печень на ладони, пока буквы не отпечатались на ней. Тогда он показал ее своим соратникам, говоря, что этой надписью сами боги предвещают будущую победу. Сочтя, что получили надежное знамение, сулящее им успех, воины Агесилая устремились в бой.

* * *

Численно превосходящие враги окружили рвом лагерь Агесилая, и его союзник Нектанабид настаивал на вылазке, требуя завязать сражение. Агесилай сказал, что не станет мешать противнику уравнивать свои силы с силами защитников лагеря. Когда между концами окружающего лагерь рва оставался лишь узкий промежуток, Агесилай построил в нем свое войско и, сражаясь с равным противником, несмотря на малочисленность своих сил, добился поражения врагов, истребил их во множестве и, захватив много денег, отослал их в Спарту.

* * *

На пути из Египта Агесилай умер; он приказал окружавшим его соратникам, чтобы они не воздвигали в память о нем ни лепных, ни писаных, ни других каких-либо изображений. «Если, — сказал он, — я сделал что-либо хорошее, это и будет мне памятником; если же нет — не помогут все статуи мира — ничего не стоящие изделия жалких ремесленников».

Педарет, спартанский полководец времени конца Пелопоннесской войны

Кто-то донес Педарету, что враг многочислен. «Тем больше будет славы. Больше убьем», — сказал тот.

* * *

Увидев человека мягкого и кроткого, которого все хвалили за его характер, Педарет сказал: «Не следует хвалить ни мужей, похожих на женщин, ни женщин, принимающих обличье мужчин, если только необходимость не принудит женщину к этому».

* * *

Когда его не зачислили в дружину «трехсот», что считалось в спартанском войске самым почетным, Педарет ушел, весело улыбаясь. Эфоры позвали его назад и спросили, чего он смеется. «Радуюсь, — ответил он, — что в государстве есть триста граждан, лучших, чем я».

Лисандр, знаменитый спартанский полководец конца Пелопоннесской войны (годы жизни ок. 450–395 до н. э.)

Когда сицилийский тиран Дионисий послал в подарок дочерям Лисандра пышные платья, спартанец не принял их, говоря, что опасается, что дочери в этих обновах покажутся ему безобразными. Немного позже, когда родной город направил Лисандра послом к этому тирану, Дионисий дал ему две столы[18] и предложил выбрать, какую он хочет послать дочери. Лисандр сказал, что лучше, если дочь сама сделает выбор, и уехал, забрав обе.

* * *

Лисандр победил афинян, заманив их в засаду у Эгоспотамов, а затем, лишив город пищи, вынудил его сдаться. Тогда-то он написал эфорам: «Афины взяты».

* * *

Аргивяне спорили со спартанцами относительно своих границ и утверждали, что их притязания справедливы. Лисандр, схватив меч, воскликнул: «У кого в руках вот это — тот лучше всех о границах рассуждает».

* * *

Видя, что беотийцы никак не могут решить, пропускать ли войско Лисандра через свою страну или нет, он послал спросить у них, должен ли он продвигаться, держа копья вертикально или наперевес.

* * *

В общем собрании один мегарец дерзко выступил против него. Лисандр сказал: «Твоим словам, чужеземец, недостает только города за спиной».

* * *

Во время восстания коринфян Лисандр вел своих воинов вдоль стен города и заметил, что они боятся его штурмовать. В это время он увидел, что какой-то заяц перепрыгнул через ров. «Не стыдно вам, спартанцы, — воскликнул Лисандр, — бояться врагов, которые настолько ленивы, что у них под стенами спят зайцы».

* * *

Однажды Лисандр обратился к Самофракийскому оракулу, и жрец приказал ему назвать самое беззаконное дело, которое он совершил в жизни. «А кто этого требует, — спросил Лисандр, — ты или боги?» «Боги», — ответил жрец. «Тогда уйди прочь, — потребовал полководец. — Я сам им скажу, если они спросят».

* * *

Когда какой-то перс спросил его, какое государственное управление нравится ему больше всего, Лисандр ответил: «То, которое воздает по заслугам как достойным, так и подлым».

* * *

Человеку, утверждавшему, что очень любит и восхваляет его, Лисандр сказал: «В поле у меня два быка и оба молчат, но я-то хорошо знаю, кто из них трудяга, а кто бездельник».

* * *

Когда кто-то бранил его, Лисандр сказал: «Болтай побольше, иностранишка. Не упусти чего-нибудь, облегчи свою душу от тех пакостей, какими она, похоже, переполнена».

* * *

Когда после смерти Лисандра оказалось, что он был бедным человеком, женихи его дочерей отказались от них. Эфоры наказали этих людей за то, что, пока они считали Лисандра богатым, они старались завоевать его расположение, а когда вследствие его бедности выяснилось, что он был честный и достойный человек, женихи пренебрегли уважением к его памяти.

Поликратид

Однажды Поликратид вместе с другими был отправлен к полководцам Царя[19] с каким-то делом. Те спросили, прибыли ли они как частные лица или с государственным поручением. «Если договоримся, то с государственным, — сказали они. — Если же нет, то как частные лица».

Анталкид, спартанский полководец и флотоводец, подписавший от имени Спарты в 386 г. до н. э. мир с персами, политический противник Агесилая

Когда Анталкида посвящали в Самофракийские мистерии, жрец спросил его, какой из своих поступков он считает самым ужасным. На это он ответил: «Если я и совершил что-нибудь подобное, то боги и так будут знать об этом».

* * *

Отвечая афинянину, называвшему спартанцев неучами, он сказал: «Это верно. Мы единственные, которые не научились у вас ничему плохому».

Лаконская бронзовая статуэтка из храма Аполлона Корифа в Мессении

* * *

Другой афинянин сказал ему: «А ведь мы не раз прогоняли вас с берегов Кефиса». На что Анталкид ответил: «Зато мы вас с берегов Еврота[20] ни разу».

* * *

Когда его спросили, как вернее всего понравиться людям, он сказал: «Надо как можно ласковее разговаривать с ними и предлагать всегда самое полезное».

* * *

Когда один софист хотел произнести похвалу Гераклу, Анталкид спросил: «Разве кто-нибудь его порицает?»

* * *

Агесилаю, раненному в битве с фиванцами, он сказал: «Теперь ты расплачиваешься за уроки, которые давал им, не умевшим и не желавшим сражаться». Действительно, можно сказать, что фиванцы, благодаря постоянным походам, которые против них совершал Агесилай, стали сражаться лучше и успешнее.

* * *

Анталкид говаривал, что стены Спарты — это ее юноши, а границы — острия их копий.

* * *

Отвечая человеку, который спросил, почему спартанцы на войне пользуются короткими мечами, Анталкид сказал: «Потому, что сражаемся, подойдя к врагу вплотную».

Архидам, сын Агесилая (361–338 гг. до н. э.)

После битвы при Херонее Филипп обратился к Архидаму, сыну Агесилая, с письмом, написанным весьма надменно. Тот ответил: «Если ты, царь, измеришь свою тень, то обнаружишь, что она не стала больше, чем была до победы».

* * *

Когда его спросили, велика ли земля, находящаяся под властью спартанцев, он сказал: «Наша земля такой величины, что спартанцы до любого места могут достать своим копьем».

* * *

Некий Периандр был отличным врачом, и его постоянно восхваляли за врачебное искусство, но стихи он писал очень слабые. «Чего ради, Периандр, — спросил его Архидам, — ты стремишься называться плохим поэтом, а не искусным врачом?»

* * *

Во время войны с Филиппом некоторые считали более выгодным завязать битву подальше от дома. «Не об этом следует думать, — сказал Архидам, — а о том, чтобы там, где придется сражаться, быть сильней противника».

* * *

Отвечая тем, кто хвалил его за победу над аркадянами, он сказал: «Было бы лучше, если бы мы победили их умом, а не силой».

* * *

Когда Архидам вторгся в Аркадию и узнал, что элейцы поддерживают аркадян, он послал им письмо: «Архидам — элейцам. Прекрасен покой».

* * *

Во время Пелопоннесской войны союзники Спарты хотели узнать, сколько средств от них потребуется, и настаивали, чтобы ограничили союзнические взносы. Архидам сказал: «Войну не прокормишь заранее установленным пайком».

* * *

Увидев стрелу катапульты, впервые привезенной из Сицилии, Архидам воскликнул: «О Геракл! Конец мужской доблести!»

* * *

Эллины не последовали его совету и не стали, разорвав соглашение с Антигоном и с македонцем Кратером, пытаться вернуть себе свободу. Они считали, что власть лакедемонян будет для них даже тяжелее македонской. Архидам об этом сказал так: «Каждая скотина имеет собственный голос, и только человек, прежде чем исполнить задуманное, говорит на разные, весьма отличающиеся друг от друга голоса».

Гипподам, сын Ахидама, речь может идти как о царе Архидаме III (361–338 гг. до н. э.), так и об Архидаме II, участнике Пелопоннесской войны

Когда Агид встал в строй рядом с Архидамом, Гипподам, которого пытались отослать в Спарту вместе с Агидом, чтобы он нес службу там[21], промолвил: «Нет, милый, разве я найду где-либо более достойную смерть, чем здесь, сражаясь за Спарту?» А было ему в ту пору больше 80 лет. Сказав это, он взял в руки оружие и, встав по правую руку от царя, сражался, пока не погиб.

Форикион

Когда Форикион прибыл из Дельф и увидел на Истме лагерь Филиппа, уже занявшего узкий перешеек, он сказал: «Вы, коринфяне, оказались плохими привратниками Пелопоннеса».

Дамиид

Филипп вторгся в Пелопоннес, и кто-то сказал, что лакедемонянам грозят ужасные беды, если они не заключат перемирия с македонцами. «Эх ты, баба, — воскликнул Дамиид. — Чего нам бояться, если мы презираем саму смерть!»

Агид III, сын Архидама III и внука Агесилая Великого (338–331 гг. до н. э.)

Демад утверждал, что глотающие мечи фокусники всегда предпочитают спартанские, потому что они самые короткие. На это Агид Младший сказал: «А все-таки спартанцы достают и этими мечами до врагов».

* * *

Один негодяй часто спрашивал его, кто из спартанцев самый лучший. «Тот, — ответил Агид, — кто меньше всего похож на тебя».

Дамид

Александр[22] потребовал, чтобы постановлением народного собрания его провозгласили богом. «Ну что ж, — сказал Дамид, — уступим Александру. Если ему так хочется, пусть называется богом».

Евдамид I, сын Архидама (ок. 331–305 гг. до н. э.)

Увидев в Академии Ксенократа[23], уже пожилого человека, обсуждавшего философские вопросы со своими знакомыми, Евдамид, сын Архидама и брат Агида, поинтересовался, кто этот старец. Ему сказали, что это один из тех мудрецов, что заняты поиском добродетели. «Когда же, — спросил Евдамид, — он воспользуется ею, если теперь он ее только ищет».

* * *

Услыхав однажды, как один философ доказывал, что только мудрец может быть хорошим полководцем, Евдамид сказал: «Речь прекрасная, но верить оратору не следует: никогда не слышал он сигнала боевой трубы».

* * *

Однажды Евдамид вошел в тот момент, когда обосновавший свой тезис Ксенократ отдыхал. Один из его спутников сказал: «Стоило нам войти, как он замолчал». «И хорошо сделал, — заметил Евдамид, — если все, что было нужно, уже сказано». «А все-таки хотелось бы послушать его», — сказал тот. «Конечно, — согласился Евдамид. — Но, если бы мы пришли к человеку, только что отобедавшему, разве стали бы мы просить его пообедать второй раз?»

* * *

Как-то у Евдамида спросили, почему в то время, когда все граждане говорят, что они за объявление войны Македонии, сам он предпочитает сохранять мир. «А потому, — ответил Евдамид, — что мне нет надобности изобличать этих болтунов, доказав, что их слова ничего не стоят».

* * *

Другой человек, высказываясь за объявление войны македонянам, привел в пример успехи эллинов в борьбе с персами. Евдамид сказал на это: «Ты, кажется, не понимаешь, что твои слова звучат так же, как если бы, одолев тысячу овец, ты предложил мне вступить в бой с пятьюдесятью волками».

* * *

Евдамида спросили, как он оценивает музыканта, имевшего очень большой успех. «Великий мастер, — отвечал он, — но в мелком деле».

Лаконская бронзовая статуэтка воина из Олимпии

* * *

Когда кто-то при нем расхваливал Афины, он сказал: «Ну как, по совести, можно восхвалять этот город, который ни один благородный человек не любит».

* * *

Когда какой-то аргосец бранил спартанцев за то, что, выезжая в чужие края и освобождаясь от влияния отеческих законов, они сразу становятся хуже, Евдамид сказал: «Зато вы, аргосцы, посещая Спарту, становитесь не хуже, а лучше».

* * *

Когда Александр приказал объявить в Олимпии, что все изгнанники, кроме фиванцев, могут вернуться в свои государства, Евдамид сказал: «Этот приказ, фиванцы, звучит для вас хоть и тягостно, но лестно. Выходит, что вас одних и боится Александр».

* * *

Когда Евдамида спросили, для чего спартанцы приносят перед опасными походами жертву Музам, он ответил: «Для того, чтобы рассказ о нас был достоин наших подвигов».

Астикратид (конец IV в. до н. э.)

После поражения при Мегалополе во время войны, которую царь Агис вел против Антипатра, кто-то сказал Астикратиду: «Ну, что вы теперь будете делать, лакедемоняне? Станете рабами македонян?» На что тот ответил: «А что? Разве Антипатр может помешать нам умереть в сражении за Спарту?»

Арей[24]

Какие-то люди расхвалили при Арее чужих жен. «Клянусь богами, — воскликнул Арей, — судить о благородных женщинах и знать, какие они на самом деле, не может первый встречный. Они должны быть тайной для всех, за исключением супругов».

* * *

Однажды, когда Арей проезжал через Селинунт на Сицилии, он увидел вырезанное на памятнике стихотворение, написанное элегическим размером:

Те, кто пожар тирании тушить попытались, лежат здесь.

У Селинунтских ворот медный настиг их Арес.

«И справедливо сделал, — сказал царь. — Вы заслужили смерть, замышляя потушить пожар тирании, которой надо было дать догореть дотла».

Деркилид, один из спартанских послов, отправленный для переговоров в 272 г. до н. э. к эпирскому царю Пирру

Армия Пирра стояла уже недалеко от Спарты, и Деркилида отправили к нему послом. Пирр потребовал, чтобы спартанцы приняли назад изгнанного царя Клеонима, если не хотят убедиться, что в военном отношении они не превосходят других и что их ожидает судьба покоренных народов. Деркилид перебил его, воскликнув: «Если Пирр — бог, то мы не боимся его, ибо ни в чем не прегрешили. Если же он — человек, мы тоже не боимся, ибо не признаем его превосходства».

Агид IV (годы правления 244–240 до н. э.), благородный реформатор, пытавшийся возродить имущественное равенство спартанцев, вернуться к старинным «Ликурговым» законам, но потерпел поражение в борьбе с богачами и был казнен

Последний из спартанских царей рода агиадов, Агид IV был схвачен вследствие предательства и приговорен к смерти эфорами без суда. Когда его уже уводили, чтобы удавить, он увидел, что один из служителей плачет, и сказал: «Прекрати, друже, оплакивать меня, ибо, хотя меня приговорили к смерти вопреки закону и справедливости, я все-таки сильнее убивающих меня». С этими словами он добровольно просунул свою шею в петлю.

Изречения спартанцев разного времени

Акротат

Когда родители Акротата просили его совершить вместе с ними какое-то несправедливое деяние, он, сколько мог, отговаривался. Но когда они продолжали настаивать, он сказал: «Пока я жил с вами, у меня еще не было никакого представления о справедливости, но после того, как вы передали меня государству с его законами, да и сами как умели учили меня справедливости и правилам благородного поведения, я буду уже следовать им, а не вашим указаниям. Ведь вы хотите, чтобы я поступал благородно (а благородно — это значит поступать справедливо как частному лицу, так еще больше правителю), я и поступаю, как вы желаете. А от того, что вы предлагаете, прошу меня освободить».

Анаксандр, сын Еврикрата

Когда кто-то спросил сына Еврикрата Анаксандра, почему спартанцы не держат деньги в общественной сокровищнице, тот ответил: «Чтобы не совращать тех, кто будет их охранять».

Андроклид

Андроклид, спартанец с изувеченной ногой, встал в строй воинов. Когда некоторые стали возражать, ссылаясь на его увечье, он сказал: «Сражаться ведь придется с выстроившимися против нас врагами, стоя на месте, а не убегая».

Антиох

Антиох, в бытность эфором, услыхав, что Филипп дал мессенцам землю, спросил: «Дал ли он им также силу, чтобы, сражаясь, ее удерживать?»

Биант

Афинский стратег заманил спартанского полководца Бианта в засаду, и воины спрашивали полководца, что теперь делать. «А что еще остается, — отвечал Биант, — кроме как вам спасаться, а мне умереть, сражаясь?»

Дамонид

Когда составитель хора поставил Дамонида с краю, тот воскликнул: «Хорошо, о хорег, что ты нашел способ сделать почетным это малопочетное место».

Эпэнет

Эпэнет говорил, что лживость лежит в основе всех проступков и преступлений.

Евбед

Услышав, что какие-то люди хвалят чужую жену, Евбед не одобрил этого, а сказал: «Люди посторонние вообще не должны судить о достоинствах чужих жен».

Геронд

Во время пребывания Геронда в Афинах некий человек там был арестован по закону о праздности. Геронд попросил показать ему человека, наказанного за то, что он вел себя так, как подобает свободному.

Феарид

Как-то Феарид точил свой меч. Его спросили, достаточно ли он остер. «Острее злословия», — ответил он.

Фектамен

Осужденный эфорами на смерть, Фектамен шел с суда улыбаясь. Кто-то из присутствующих спросил его, неужели он до такой степени презирает спартанские законы. «Нет, — сказал он, — но я радуюсь, что я понесу это наказание, ни у кого ничего не попросив и никому не оставшись обязанным».

Лохаг

Когда кто-то сообщил Лохагу, отцу Полиэнида и Сирона, что один из его сыновей погиб, отец сказал: «Я давно знал, что он смертен».

Намерт

Когда Намерт был отправлен послом за пределы государства, какой-то чужеземец стал восхвалять его за то, что у него много друзей. Намерт спросил, знает ли он, чем проверяют, действительно ли человек имеет много друзей, и, когда тот пожелал узнать, ответил: «Несчастьем».

Изречения неизвестных спартанцев

Однажды, когда самосские послы говорили чересчур долго, спартанцы сказали им: «Первую часть вашей речи мы забыли, а последующую не поняли, так как забыли первую».

* * *

Когда оратор, растянувший свою речь надолго, потребовал ответа, чтобы передать его своим согражданам, спартанцы сказали: «Передай им, что ты еле-еле закончил речь, а мы едва дослушали».

* * *

Отвечая фиванцам, которые о чем-то спорили с ними, спартанцы сказали: «Надо иметь или больше сил, или меньше претензий».

* * *

Одного спартанца спросили, для чего он носит такую длинную бороду. «Для того, — ответил тот, — чтобы, видя свои седые волосы, не сделать чего-либо недостойного их».

* * *

Другого спросили: «Почему вы пользуетесь короткими мечами?» «Чтобы быть ближе к врагу», — гласил ответ.

* * *

Когда кто-то говорил, что аргосские воины храбро сражаются, спартанец подхватил: «Да. Под Троей».

* * *

Другой, услышав, как некоторые говорят, что, бывает, в конце обеда их вынуждают пить вино, спросил: «А что, есть вас тоже вынуждают?»

* * *

Когда Пиндар написал: Афины — оплот Эллады, какой-то спартанец сказал, что, пожалуй, Эллада погибнет, имея такой оплот.

* * *

Кто-то, рассматривая картину, где были нарисованы афиняне, убивающие спартанцев, воскликнул: «Однако эти афиняне храбрецы!» Спартанец, перебив его, добавил: «На картине».

* * *

Одному человеку нравилась всякая клевета и ругань. Спартанец предупредил его: «Перестань терзать слух, прохаживаясь на наш счет».

* * *

Однажды человека наказывали, а тот отговаривался тем, что прегрешил невольно. «Невольное и неси наказание», — сказал спартанец.

* * *

Один спартанец увидел, как люди восседают в отхожем месте на креслах. «Да не случится, — сказал он, — и мне восседать тут, где даже не встать, чтобы уступить место старшему».

* * *

Как-то во время пребывания в Спарте нескольких хиосцев они, пообедав в зале эфоров, оставили на полу следы рвоты и даже справили нужду на кресла, на которых сидели. Сперва спартанцы провели тщательное расследование, не сделал ли это кто из сограждан, но когда выяснилось, что это были хиосцы, то через глашатая объявили: «Хиосцам разрешается гадить».

* * *

Когда кто-то увидел, что чрезвычайно твердый миндаль продают по двойной цене, он спросил: «Не стали ли у вас камни редкостью?»

* * *

Один спартанец, ощипав соловья и обнаружив в нем совсем мало мяса, сказал: «Да ты просто голос и ничего больше».

* * *

Однажды спартанец в сильный мороз, увидав обнимавшего бронзовую статую киника Диогена, спросил, не холодно ли ему. Когда тот отрицал это, спартанец удивился. «Чего же ради, — спросил он, — тогда ты стараешься?»

* * *

Когда некий спартанец обвинил жителя Метапонта в трусости, тот сказал: «Однако мы, метапонтцы, захватили немало чужой земли». «Выходит, вы не только трусливы, но и несправедливы», — заметил спартанец.

* * *

Какой-то посетивший Спарту иноземец, простояв некоторое время на одной ноге, обратился к спартанцу: «Не думаю, что ты, спартанец, сможешь простоять столько времени». Тот подтвердил это, сказав: «Нет, конечно. Но любой гусь может».

* * *

Когда какой-то человек похвалялся искусством красноречия, спартанец сказал: «Клянусь богами, нет и никогда не будет искусства, не основанного на истине».

* * *

Однажды какой-то аргосец хвастался, что на их земле немало спартанских могил. Спартанец заметил: «Зато на нашей не встретишь ни одной аргосской». Ведь спартанцы много раз вторгались в Аргос, а аргосцы никогда не пересекали границ Лакедемона.

* * *

Один спартанец попал в плен и был выставлен на продажу. Когда глашатай объявил: «Продаю лаконца», тот заставил его замолчать, потребовав, чтобы он кричал: «Продаю военнопленного».

* * *

Однажды Лисимах спросил одного из своих воинов, не из илотов ли он. «Уж не думаешь ли ты, — отвечал тот, — что за те четыре обола, которые ты платишь, к тебе наймется настоящий спартанец?»

* * *

Когда фиванцы победили при Левктрах лакедемонян и дошли до самого Еврота, один из них, расхваставшись, сказал: «Интересно, где же это теперь спартанцы?» Захваченный в плен спартанец ответил: «Их здесь нет. Иначе не было бы вас».

* * *

Когда афиняне сдали свой город, они просили разрешить им владеть хотя бы одним Самосом. Спартанцы ответили: «Зачем сейчас, когда вы и себе не принадлежите, просите чужое?» Отсюда пошла поговорка: кто над собой не властен, ищет Самоса.

* * *

Когда спартанцы захватили город[25], эфоры сказали: «Ну, теперь нельзя будет обучать юношей искусству войны: не будет у них соперников».

* * *

Однажды царь Лакедемона пообещал полностью уничтожить еще какой-то город[26], который, случалось, доставлял спартанцам большие неприятности. Однако граждане не позволили ему сделать это, говоря: «Не следует устранять или уничтожать оселка, на котором оттачивается мужество наших юношей».

* * *

Спартанцы не поручали учителям гимнастики обучать юношей приемам борьбы, чтобы те гордились в соревнованиях не искусством, а доблестью. Поэтому и Лисанорид, когда его спросили, каким образом его победил Харон, ответил, оправдываясь: «Хитростью».

* * *

Филипп, вступая в страну спартанцев, письменно запросил жителей, как бы они хотели, чтобы он прошел ее, как друг или как враг. Они ответили: «И не так, и не этак».

* * *

Спартанцы по возвращении наказали своего посла, отправленного к Антигону, сыну Деметрия, за то, что тот называл Антигона царем, и это несмотря на то, что Антигон прислал пшеницу, по медимну на каждого, а у них в это время был голод.

* * *

Когда Деметрий[27] упрекал спартанцев, отправивших к нему посольство, состоявшее только из одного человека, те ответили: «Разве не достаточно к одному посылать одного?»

* * *

Когда какой-то порочный человек внес хорошее предложение, спартанцы приняли его, но постановили считать, что предложение внесено не им, а другим человеком, ведшим достойную жизнь.

* * *

Если у братьев возникал раздор, спартанцы наказывали отца за то, что его сыновья восстают друг на друга.

* * *

Два мальчика сражались, и один смертельно ранил другого ударом серпа. Его друзья перед тем, как разойтись, объявили, что будут мстить и убьют того, кто поразил их товарища. «Ради всех богов, не делайте этого! — воскликнул умирающий. — Это же несправедливо! Я ведь сам убил бы его, действуй я быстрее и окажись более ловким».

* * *

Другой мальчик достиг возраста, когда, согласно спартанскому обычаю, свободные мальчики должны воровать все, что угодно, но только не попадаться; его товарищи украли живого лисенка и передали ему на сохранение. В это время те, кто потерял лисенка, явились его разыскивать. Мальчик спрятал лисенка под плащ, и рассерженный зверек начал грызть его бок, пока не добрался до внутренностей; мальчик, боясь, что его уличат, не подавал виду. Когда наконец преследователи ушли и его товарищи увидели, что произошло, они стали бранить мальчика, говоря, что лучше было показать лисенка, чем прятать, жертвуя ради этого жизнью. «Нет, — сказал мальчик, — лучше умереть, не поддавшись боли, чем, проявив слабость, обнаружить себя и ценой позора сохранить жизнь».

* * *

Какие-то люди, встретившись на дороге со спартанцами, сказали: «Вам повезло. Только что отсюда ушли разбойники». «Эниалий свидетель, — отвечали спартанцы, — это им повезло, что они не встретили нас!»

* * *

Когда как-то спартанца спросили, что он умеет, тот ответил: «Быть свободным».

* * *

Взятый в плен царем Антигоном спартанский мальчик был продан в рабство. Он был послушен купившему его и выполнял все, что пристало делать свободному человеку. Но когда хозяин приказал ему принести ночной горшок, мальчик не выдержал и сказал: «Не буду я рабствовать!» Хозяин настаивал. Тогда мальчик залез на крышу и с криком: «Не много же ты выгадал от своей покупки!» — бросился вниз и погиб.

* * *

Когда продавали какого-то другого спартанского мальчика, покупатель спросил: «Если я тебя куплю, будешь ли вести себя как честный человек?» «Да, — был ответ, — даже если и не купишь».

* * *

Другой спартанец попал в плен и, когда его выставили на продажу и глашатай объявил, что продается раб, закричал: «Почему ты, мерзавец, говоришь «раб», а не «военнопленный»?»

* * *

У одного спартанца на щите была вычеканена муха такого размера, что она была не больше настоящей. Смеясь над ним, некоторые утверждали, что он сделал ее такой, чтобы его нельзя было признать. Он же сказал: «Напротив, благодаря этому знаку меня легко узнать, ведь я подхожу к врагам настолько близко, что они могут разглядеть даже такую маленькую муху».

* * *

Другой сказал как-то, когда на пир принесли лиру: «Не к лицу спартанцам заниматься вздором».

* * *

Какого-то спартанца спросили, безопасна ли ведущая в Спарту дорога. Он ответил: «Смотря кому! Львы гуляют где им вздумается, а на зайцев мы в тех местах охотимся даже возле самых палаток».

* * *

Однажды во время борьбы один зажал спартанца за шею и бросил его на землю. Так как упавший не мог собраться с силами, он укусил в плечо придавившего его. «Не стыдно тебе, спартанцу, кусаться подобно женщине?» — воскликнул тот. «Не женщине, а льву», — был ответ.

* * *

Когда один хромой спартанец отправился на войну, люди, сопровождавшие его, насмехались над ним. Повернувшись, спартанец сказал: «Эх вы — дурьи головы! Сражаясь с врагами, нужно не бегать от них, а оставаться на месте, удерживая свое место в строю».

* * *

Смертельно раненный стрелой спартанец сказал, умирая: «Меня печалит не смерть, а то, что умираю от руки жалкого лучника, так и не успев ничего совершить».

* * *

Остановившись в гостинице, спартанец попросил трактирщика поджарить ему мясо. Трактирщик кроме мяса попросил для жаркого еще масла и сыру. Спартанец воскликнул: «Вот еще, если бы у меня был сыр, зачем бы мне понадобилось жаркое!»

* * *

Один человек прославлял счастье Ламписа Эгинского, владельца множества торговых кораблей, считая его самым крупным богачом. «Не слишком я доверяю богатству, — сказал спартанец, — зависящему от корабельных снастей».

* * *

Когда кто-то сказал ему, что он лжет, спартанец ответил: «Мы-то люди свободные. Вот другие, если вздумают врать, то поплатятся!»

* * *

Тинних, когда умер его сын Фрасибул, перенес это мужественно. Об этом рассказывает надгробная надпись:

Вот Фрасибула в Питану внесли на щите бездыханным.

Семь губительных ран он от аргосцев принял.

Спереди все были раны, и Тинних кровавое тело

Старшего сына в костер сам положил, говоря:

«Плач пускай провожает трусливых. Тебя же, мой милый,

Похороню я без слез. Ты ведь из Спарты, сынок».

Как-то банщик, готовя баню для Алкивиада, налил воды больше обычного; спартанец спросил его: «Зачем столько? Лучше вылей! Уж больно много идет на него одного, как на какого-нибудь грязнулю».

* * *

Филипп Македонянин отправил спартанцам послание с каким-то приказом; те ответили ему так: «О том, что ты нам написал: нет».

* * *

Когда македоняне вторглись в Лаконику, все думали, что Спарта погибла. Филипп обратился к одному из жителей: «А теперь что станете делать, спартанцы?» «Что же остается, — ответил тот, — как не умереть достойно? Ведь мы единственные эллины, которые приучены чувствовать себя свободными, а не подчиняться другим».

* * *

После поражения Агида Антипатр[28] потребовал прислать ему 50 мальчиков заложниками. Эфор Этеокл отказался дать мальчиков, чтобы не оставить их без принятого у спартанцев с прадедовских времен образования: ведь тогда они не смогут стать гражданами. «Если Антипатр хочет, — предложил он, — Спарта может дать взамен вдвое больше старцев или женщин». Когда же Антипатр стал угрожать ужасными карами, если не получит мальчиков, спартанцы по общему решению ответили: «Если твои приказы будут для нас тяжелее смерти, предпочтем умереть».

* * *

В Олимпии шли соревнования, и один старец, желавший их посмотреть, никак не находил где сесть. Он проходил мимо множества мест, но везде его встречали насмешками и оскорблениями, и никто не давал ему присесть. Когда же он пришел туда, где сидели спартанцы, все мальчики и многие из мужчин встали, освобождая места. Все эллины наградили этот поступок аплодисментами, одобряя спартанский обычай, старик же, покачав белой своей головой и седой бородою, сказал со слезами на глазах: «О горе! Все эллины знают, как поступать хорошо, но одни спартанцы так и поступают». Некоторые утверждают, что это произошло на Панафинейских играх в Афинах. Афиняне дразнили старца, подзывая его как бы для того, чтобы уступить ему место, но, когда он подходил, не вставали. Пройдя почти мимо всех, он оказался возле спартанских феоров, которые все встали со ступеней амфитеатра, чтобы уступить ему место. Восхищенная толпа выразила одобрение аплодисментами, а один из спартанцев сказал: «Клянусь богами, афиняне знают, как надо поступать, но не делают этого».

* * *

Однажды нищий попросил милостыни у спартанца. «Если я подам тебе, — сказал тот, — ты будешь нищенствовать и дальше. Тот, кто первый подал тебе милостыню, сделав тебя бездельником, и виновен в твоем позоре».

* * *

Видя, как кто-то собирает для богов подаяние, спартанец сказал, что ему нет дела до таких богов, которые беднее его самого.

* * *

Застав однажды человека, распутничавшего с безобразной женщиной, спартанец спросил: «Несчастный, что за нужда толкнула тебя на это? Неужели тебя принудили?»

* * *

Другой спартанец, услышав ритора, нагромождавшего один период на другой, сказал: «Клянусь богами, это храбрый человек! Не имея о чем говорить, он все-таки ловко вертит языком».

* * *

Какой-то человек, придя в Спарту и наблюдая, с каким уважением молодые относятся к старикам, сказал: «Только в Спарте выгодно стареть».

* * *

Когда спартанца спросили, какого он мнения о поэте Тиртее, тот ответил: «Хорош для закалки юных душ».

* * *

Другой, страдавший заболеванием глаз, решил отправиться на войну. «Куда ты, — спросил кто-то, — и что ты сможешь там сделать?» «Даже если не будет другой пользы, — ответил спартанец, — об меня, по крайней мере, затупится меч врага».

* * *

Спартанцы Булис и Сперхис добровольно отправились к персидскому царю Ксерксу, чтобы выполнить приказ оракула, потребовавшего, чтобы спартанцы искупили свое преступление: некогда они убили посланных к ним персидских вестников. Придя к Ксерксу, Булис и Сперхис предложили царю казнить их любым способом за преступление спартанцев. Пораженный их поступком, Ксеркс предоставил им свободу и просил остаться у него. Они ответили: «Как мы можем остаться здесь, покинув нашу страну, наши законы и тех людей, за которых хотели умереть, проделав столь длинный путь?» Полководец Индарн долго их уговаривал, обещая приравнять к «друзьям царя», занимавшим у персов наиболее высокое положение. Они же сказали: «Похоже, ты не понимаешь, как надо ценить свободу: ни один разумный человек не променяет ее даже на все персидское царство».

* * *

Однажды, когда к нему приехал спартанец, его ксен[29], чтобы не выполнять своих обязательств, спрятался; но на следующий день, заняв постельные принадлежности, он роскошно принял гостя. Спартанец же, вскочив на одеяла, стал пинать их ногами, объясняя, что из-за этих одеял у него вчера даже соломы не было под боком.

* * *

Другой спартанец, придя в Афины, поразился, что афиняне продают соленую и жареную рыбу, берут на откуп и собирают налоги, предлагают публичных женщин, а также занимаются другими недостойными делами, не считая это зазорным. Когда по возвращении на родину сограждане расспрашивали его, как идут дела в Афинах, он, насмехаясь, сказал: «Все у них хорошо», — имея в виду, что афиняне все считают хорошим и ни в чем не видят позора.

* * *

Другого спартанца о чем-то спросили, а он ответил: «Нет». «Лжешь!» — воскликнул расспрашивающий. На что спартанец ответил: «Видишь сам, что незачем расспрашивать о том, что и так знаешь».

* * *

Однажды к тирану Лигдамиду пришли спартанские послы, но тот, многократно перенося свидание, все откладывал встречу. Наконец кто-то сообщил, что он не расположен к свиданию, так как чувствует слабость. «Передай ему, во имя богов, — сказали послы, — что мы пришли не бороться с ним, а разговаривать».

* * *

Мистагог, посвящая спартанца в мистерии, спросил его, какой из своих проступков он считает самым нечестивым. «Это знают боги», — ответил спартанец. Но когда мистагог продолжал настаивать и потребовал, чтобы он непременно рассказал все, спартанец ответил вопросом: «Кому рассказать: тебе или богу?» «Богу». «Ладно, тогда отойди», — сказал спартанец.

* * *

Другой спартанец проходил ночью мимо могилы, и ему привиделся какой-то дух. Нацелив копье, он устремился на него и закричал: «Куда бежишь от меня, дух, остановись или умрешь дважды».

* * *

Спартанец, давший обет броситься с Левкадской скалы, поднялся наверх, но, когда увидел, насколько она высока, спустился вниз. Когда его стали упрекать, он сказал: «Я поклялся не такой высокой клятвой, здесь требуется более высокая».

* * *

Другой спартанец в разгар битвы уже готов был опустить меч на врага, но, услышав сигнал к отступлению, не нанес удара. Кто-то спросил, почему, имея возможность, он не убил противника. Спартанец ответил: «Подчиниться начальнику важнее, чем убить врага».

* * *

Одному спартанцу, потерпевшему поражение на Олимпийских играх, кто-то сказал: «Что, спартанец, противник-то оказался сильнее тебя?» «Не сильнее, — ответил тот, — но ухватистей».

Изречения спартанских женщин

Аргилеонида

Когда граждане Амфиполя пришли в Спарту, чтобы сообщить Аргилеониде, матери Брасида, что сын ее погиб, она сразу же спросила, была ли его смерть благородной и достойной Спарты. В ответ амфипольцы стали прославлять Брасида и говорили, что не было спартанца, равного ему в сражении. Аргилеонида сказала: «Мой сын, амфиполиты, был смелым и благородным, но в Спарте много мужей лучше и благородней его»[30].

Горго[31]

Милетянин Аристагор уговаривал спартанского царя Клеомена принять участие в войне за ионян против Царя и обещал ему много денег, все время увеличивая предлагаемую сумму. Дочь Клеомена Горго сказала: «Этот жалкий чужак изведет тебя, отец, если ты быстро не вышвырнешь его за дверь»[32].

* * *

Однажды отец приказал Горго выдать некоему человеку условленную плату зерном, объяснив: «Он научил меня, как улучшить вино». «Благодаря этому, отец, — сказала Горго, — вина будет выпиваться больше, а пирующие будут напиваться сильней и вести себя хуже».

* * *

Когда Горго увидела, что Аристагора обувает слуга, она сказала: «Отец, видишь, у этого иноземца нет рук».

* * *

Какой-то иноземец в чересчур разукрашенной столе приблизился к ней, но Горго, оттолкнув его, сказала: «Убирайся отсюда, ты даже и в женщины-то не годишься».

* * *

Когда какая-то афинянка спросила ее: «Почему вы, спартанки, единственные из женщин командуете мужами», — Горго ответила: «Потому что мы единственные и рожаем мужей».

* * *

Отправляя своего мужа Леонида под Фермопилы, Горго умоляла его оказаться достойным Спарты и спросила, что теперь ей следует делать. «Выйти за благородного и рожать благородных», — ответил ее муж.

Гиртиада

Однажды внука Гиртиады Акротата сильно избили в мальчишеской драке и полумертвым принесли домой. Все домашние и знакомые плакали над ним, а Гиртиада сказала: «Замолчите, он доказал, чья кровь в нем течет». И она добавила, что благородных надо не оплакивать, а лечить.

* * *

Когда с острова Крит прибыл вестник, сообщивший о смерти Акротата, Гиртиада сказала: «Что же, отправляясь на врагов, он был готов или убить их, или быть убитым. Лучше знать, что он умер, оказавшись достойным меня, своих предков и нашего государства, чем если бы он остался жить, ведя весь свой век низменную жизнь».

Изречения неизвестных спартанок

Спартанка убила сына, покинувшего свой пост и опозорившего родину, сказав: «Не мое это порождение». О ней было написано стихотворение:

Прочь убирайся во тьму.

Ненавистен всему ты на свете.

Пусть и Еврот не течет для малодушных людей.

Жалкий негодный щенок!

Недостоин ты зваться спартанцем!

Нет, ты не мною рожден, прочь убирайся в Аид.

* * *

Одна спартанка, узнав, что ее сын пал в битве, сказала:

Плач пускай провожает трусливых, тебя же, мой милый,

Похороню я без слез. Ты же из Спарты, сынок.

Другая, услышав, что ее сын бежал от врагов и уцелел, написала ему: «Дурная о тебе слава: смой ее или умри».

* * *

Когда сыновья одной спартанки, бежав с поля сражения, явились к ней, она сказала: «Трусливые рабы! Куда вы бежите? Может, вы хотите спрятаться здесь, откуда появились на свет?» С этими словами она задрала платье.

* * *

Один спартанец рассказывал матери о доблестной смерти своего брата. «Не стыдно ли, — воскликнула она, — что ты упустил возможность разделить его участь!»

* * *

Спартанка, отправив в бой своих пятерых сыновей, стояла на окраине города, ожидая исхода битвы. Подошедший к городу человек на ее вопрос рассказал, что все ее сыновья погибли. «Не об этом я тебя спрашивала, — закричала женщина, — а о нашей родине». И когда тот сообщил, что спартанцы одержали победу, она воскликнула: «Раз так, я с радостью принимаю весть о смерти моих сыновей».

* * *

Одна ионянка хвасталась перед спартанкой своим великолепным нарядом, но та, показав на своих четверых хорошо воспитанных сыновей, сказала: «Вот что отличает хорошую и благородную женщину, только это возвышает, и лишь этим следует гордиться».

* * *

Хиосские изгнанники, прибыв в Спарту, обвиняли Педарета во многих проступках. Его мать Телевтия, пригласив их к себе и выслушав то, в чем обвиняли ее сына, убедилась, что он виноват, и послала ему письмо: «Мать — Педарету. Или исправься, или оставайся там, где живешь, отказавшись от возвращения в Спарту».

* * *

Другая мать сказала сыну, которого обвиняли в преступлении: «Сын мой, уничтожь или обвинение, или себя».

* * *

Одна спартанка, посылая хромого сына в бой, сказала: «Сын мой, с каждым шагом вспоминай о доблести».

* * *

Другая спартанка, когда к ней, страдая от боли, пришел раненный в ногу сын, сказала ему: «Помни о доблести, сынок, тогда боль пройдет и ты воспрянешь духом».

* * *

Спартанец, раненный на войне, не мог ходить и ползал на четвереньках. Он стыдился быть посмешищем, но мать сказала ему: «Разве не лучше, сын мой, гордиться мужеством, чем бояться глупого смеха».

* * *

Однажды спартанка, вручая сыну щит, внушала ему: «Или с ним, сын мой, или на нем».

* * *

Другая, протягивая щит сыну, отправлявшемуся на войну, сказала ему: «Твой отец сумел сохранить его для тебя. Так же и ты: сохрани его или умри».

* * *

Сын одной спартанки говорил, что его меч слишком короток. На это мать ответила: «А ты сделай лишний шаг».

* * *

Спартанка, услышав, что ее сын, храбро сражаясь, погиб в битве, сказала: «Да, это был мой сын!» Но когда она узнала, что другой сын струсил, но спасся, она воскликнула: «А этот был не мой».

* * *

Другая, узнав, что ее сын погиб в битве, на том самом месте, где он стоял, сказала: «Похороните его, и пусть брат займет его место».

* * *

Спартанка, участвовавшая в торжественной процессии, узнала, что ее сын, победив в сражении, умирает от полученных многочисленных ран. Не сняв с головы венка, она гордо обратилась к стоящим поблизости: «Насколько лучше, подруги, умереть, победив в бою, чем жить, даже одержав победу на Олимпийских играх».

* * *

Один человек велел спросить у спартанской женщины, склонна ли она вступить с ним в связь. Она ответила ему: «Еще девочкой я научилась слушаться отца и так и поступала всегда; став женщиной, я повинуюсь мужу; если этот человек делает мне честное предложение, пускай обратится с ним сперва к моему мужу».

* * *

Бедную девушку спросили, что она принесет в приданое. «Отцовский нрав», — был ответ.

* * *

Одну спартанку спросили, сближалась ли она с мужчиной. «Нет, — отвечала она, — но муж мой сближался со мной».

* * *

Когда спартанку продавали в рабство, покупатель спросил, что она умеет делать. «Быть верной», — ответила спартанка.

* * *

Другую, взятую в плен, спросили примерно о том же. Она ответила: «Хорошо хозяйничать».

Примечания

1

В герусию на выборной основе входили 28 старцев (не моложе 60 лет) и 2 царя (не моложе 30 лет). В герусию выбирали на народном собрании (апелле) самых доблестных и самых мудрых пожизненно, и для них это была великая честь.

2

Бабика и Кнакион называются в настоящее время Энунтом. Аристотель говорит, что Кнакион — река, Бабика — мост. Между двумя этими пунктами происходили в Спарте народные собрания. Ни портика, ни другого какого-либо здания там не было: по мнению Ликурга, это не только не делало присутствующих умнее, но даже вредило им, давая им повод болтать, хвастаться и развлекаться пустяками, когда они во время народного собрания станут любоваться статуями, картинами, театральными портиками или роскошно украшенным потолком здания Совета.

3

Царю за общим обедом полагалось две порции и право председательствовать в герусии. Царей пропускали вперед и вставали, когда они входили в помещение или собрание.

4

Только в Спарте за нарушение закона цари подвергались суду, штрафовались и изгонялись, иногда их даже казнили.

5

Периеки — дословно: люди, живущие рядом, на периферии. Периеки были земледельцами и ремесленниками. Также назывались лаконцами, но не спартанцами.

6

Город Спарта был построен у реки Эврот.

7

Воспитание же самих спартанцев Ликург никогда не доверял иностранцам.

8

Когда спартанским мальчикам исполнялось 7 лет, их собирали в небольшие отряды, которые назывались агеллами. В этих отрядах они приучались проводить время вместе. Вместе есть, играть, заниматься развивающими тело и дух упражнениями.

9

Гимнопедии — один из главных государственных праздников в Спарте, на котором пелись гимны и проводилось соревнование хоров. На этот праздник съезжалась вся Греция.

10

Имеется в виду тот самый Заратустра, про которого писал Ницше в своей книге «Так говорил Заратустра», да простят автора ревнители истории.

11

Высказывания спартанцев подобраны на основе сочинений Плутарха в переводе М.Н. Ботвинника. Источник текста: Плутарх. Застольные беседы. М.: Эксмо, 2012. — 640 с.

12

В Спарте правили одновременно 2 царя.

13

Племянник Ликурга.

14

Плутарх имеет в виду спартанского царя Клеомена I, современника Аристона. Эти слова также приписывают Сократу.

15

Персидский вельможа Оронт подшучивал над Демаратом по поводу его изгнания из Спарты.

16

Это высказывание также приписывают Лисандру, который дополнил его: стоит ли бояться врага настолько ленивого, что зайцы спокойно пляшут у него под ногами.

17

Царь Македонии, отец Александра Македонского.

18

Спартанцы ходили обычно в простой некрашеной одежде. Столой называли платье, напоминающее рубаху, украшенное многочисленными оборками; его носили обычно женщины.

19

Речь идет о царе Персии.

20

Река, на берегах которой расположен город Спарта.

21

Смысл данного Гипподаму поручения, по-видимому, сводился к тому, чтобы вывести царевича из смертельно опасной битвы. Выполнение этого поручения должно было сохранить жизнь и самому Гипподаму, но он предпочел от него отказаться и погибнуть.

22

Речь идет об Александре Македонском.

23

Ксенократ — ученый IV в. до н. э., ученик Платона, возглавивший после Спевсиппа его школу — Академию.

24

Изречения приписывают либо Арею I (годы правления 309–265 до н. э.), либо Арею II (262–254 гг. до н. э.).

25

Речь идет, вероятно, о тех же событиях — захвате Афин в 404 г. до н. э. Позиция эфоров определялась не столько заботой об обучении юношей, сколько опасением, как бы уничтожение Афин не привело к усилению Аргоса и Коринфа.

26

Скорее всего, речь идет об Аргосе.

27

Речь, скорее всего, идет об одном из македонских царей.

28

Один из македонских царей.

29

Ксен — иноземец, заключивший с кем-либо союз гостеприимства, обязывающий принимать и защищать гражданина чужого государства, если тот приедет в страну, где проживает его ксен.

30

К концу первой половины Пелопоннесской войны Спарта, стремясь разрушить Афинский Морской союз, перебросила свои войска на северное побережье Эгейского моря, что привело к отпадению от Афин греческих городов этого региона. Афиняне тоже перебросили туда свою армию, и в 422 г. до н. э. при городе Амфиполе (восточнее полуострова Халкидика) произошла битва, в которой спартанцы победили, но их полководец Брасид погиб.

31

Жена знаменитого царя Леонида, давшего бой персам в Фермопильском ущелье.

32

Аристагор, милетский тиран, начавший в 500 г. до н. э. восстание ионийских греков против персидского царя (греки называли его просто «Царем» или Персом), просил помощи у государств материковой Греции. Вмешиваться в эту безнадежную для греков войну было невыгодно, и Спарта отказала Аристагору. Горго было тогда 8–9 лет.

Content

Вячеслав Летуновский
Менеджмент по-спартански. Железная воля

Вступление

Пролог

Часть I. Эвномия. Благозаконие

Часть II. Из бесед с Заратустрой

Эпилог

Изречения известных и неизвестных спартанцев

Ликург

Архидамид, один из сподвижников Ликурга

Харилл, царь Спарты, племянник легендарного Ликурга, вторая половина IX в. до н. э

Лабот, легендарный спартанский царь, IX в. до н. э

Никандр, царь Спарты. Сын Харилая. Согласно «Хронике Евсевия», правил 38 лет: 824–786 гг. до н. э

Алкамен, сын Телекла, царя VIII в. до н. э., участника 1-й Мессенской войны, легендарного завоевателя города Гелоса

Феопомп, легендарный царь из рода Еврипонтидов, которого почитали как одного из основателей спартанского государственного строя. Согласно легенде, под его командованием была завоевана Мессения (конец VIII в. до н. э.)

Телекл, легендарный царь из рода Агиадов VIII в. до н. э

Леотихид, VII в. до н. э

Еврикратид, сын Анаксандрида, спартанский царь из рода Агиадов, предок знаменитого Леонида, VI в. до н. э

Полидор Шестой, царь из рода Агиадов, VII в. до н. э

Агасикл, легендарный спартанский царь VI в. до н. э. из рода Еврипонтидов

Леонт, сын Еврикратида, полулегендарный спартанский царь из рода Агиадов, VI в. до н. э

Аристон, спартанский царь из рода Еврипондидов, правивший в конце VI в. до н. э

Гиппократид, спартанский царь, VI в. до н. э

Анаксандрид, первый спартанский царь из рода Агиадов, время правления которого, относящееся к началу расцвета Спарты, нам известно (ок. 560–520 гг. до н. э.)

Демарат, спартанский царь из рода Еврипонтидов, правил с 515 по 491 г. до н. э

Зевксидам, царевич из рода Еврипонтидов, начало V в. до н. э., когда Спарта принимала участие в отражении персидского нашествия

Клеомен, сын Анаксандрида, спартанский царь из рода Агиадов, правивший в эпоху наступления персов на Грецию

Леонид, сын Анаксандрида, сводный брат Клеомена I и внук мудрого Леонта (см. выше), правил с 488 по 480 г. до н. э. и погиб во главе отряда из 300 спартанцев, защищавших Фермопилы

Леотихид II, сын Аристона из рода Еврипонтидов, правившего в Спарте с 491 по 469 г. до н. э

Фемистей

Павсаний, сын Клеомброта, был регентом при малолетнем сыне Леонида Плистарха в 480 г. до н. э. и командовал объединенными силами греков, разбивших персов в битве при Платеях

Архидам, сын Зевксидама, участник Пелопоннесской войны 469–427 гг. до н. э

Плистарх из рода Агиадов был сыном погибшего при Фермопилах царя Леонида и правил с 480 по 458 г. до н. э

Брасид, легендарный спартанский полководец, павший в битве при Амфиополе в 422 г. до н. э

Калликратид, спартанский наварх (флотоводец), погибший при Аргинусах (406 г. до н. э.)

Агид II, сын Архидама, выдающийся царь из рода Еврипонтидов (годы правления 427–399 до н. э.)

Плистоанакт, царь из рода Агиадов, вторая половина V в. до н. э

Павсаний, сын Плистоанакта, спартанский царь, правивший с 408 по 394 г. до н. э

Панфед, командовал одним из спартанских гарнизонов в начале IV в. до н. э. в Беотии

Агесиполид I, сын Павсания, правившего с 395 по 380 г. до н. э

Клеомброт, сын Павсания, спартанский царь из рода Агиадов (годы правления 380–371 до н. э.)

Клеомен II, сын Клеомброта, спартанский царь IV в. до н. э., из рода Агиадов, правил в IV в. больше 60 лет

Агесилай Великий, спартанский царь из рода Еврипонтидов (399–360 гг. до н. э.)

Педарет, спартанский полководец времени конца Пелопоннесской войны

Лисандр, знаменитый спартанский полководец конца Пелопоннесской войны (годы жизни ок. 450–395 до н. э.)

Поликратид

Анталкид, спартанский полководец и флотоводец, подписавший от имени Спарты в 386 г. до н. э. мир с персами, политический противник Агесилая

Архидам, сын Агесилая (361–338 гг. до н. э.)

Гипподам, сын Ахидама, речь может идти как о царе Архидаме III (361–338 гг. до н. э.), так и об Архидаме II, участнике Пелопоннесской войны

Форикион

Дамиид

Агид III, сын Архидама III и внука Агесилая Великого (338–331 гг. до н. э.)

Дамид

Евдамид I, сын Архидама (ок. 331–305 гг. до н. э.)

Астикратид (конец IV в. до н. э.)

Арей

Деркилид, один из спартанских послов, отправленный для переговоров в 272 г. до н. э. к эпирскому царю Пирру

Агид IV (годы правления 244–240 до н. э.), благородный реформатор, пытавшийся возродить имущественное равенство спартанцев, вернуться к старинным «Ликурговым» законам, но потерпел поражение в борьбе с богачами и был казнен

Изречения спартанцев разного времени

Акротат

Анаксандр, сын Еврикрата

Андроклид

Антиох

Биант

Дамонид

Эпэнет

Евбед

Геронд

Феарид

Фектамен

Лохаг

Намерт

Изречения неизвестных спартанцев

Изречения спартанских женщин

Аргилеонида

Горго

Гиртиада

Изречения неизвестных спартанок

Примечания