Виктор Полонский

Опасная игра Веры Холодной

«Нужно известное величие души, чтобы понять красоту риска, жертвы, гибели. Только для благородного человека риск есть «благородное дело». Одни это понимают сразу, другие — никогда».

Вышеславцев Б.П. «Вечное в русской философии. Трагизм возвышенного»

1

«Новогодний «подарок» в виде простуд и ангин рискуют получить зрители синематографа «Ампир» на Остоженке. По непонятным причинам в последние дни в зрительном зале холодно, почти как на улице. Управляющий синематографом г-н Зинчковский не смог сказать по этому поводу ничего вразумительного. «Нынче стоят сильные морозы», — повторял он возмущенным зрителям и категорически отказался возвращать им уплаченные за билеты деньги».

Газета «Московские ведомости», 3 января 1913 года

Воздух колыхнулся, перед глазами мелькнула неясная стремительная тень, железным обручем сдавило горло. Вера не успела вздрогнуть или ойкнуть, так быстро все произошло.

«Умирать станете дважды… — зазвучали в ушах слова гадалки. — Не спрашивайте, как и почему, я сама не знаю, так показали карты…»

Напевному голосу гадалки гармонично аккомпанировал мелодичный звон множества маленьких, невесть откуда взявшихся колокольчиков.

«Сначала одна смерть, а потом, много позже, другая…»

Обруч не только душил, но и тянул назад, поэтому Вера инстинктивно подалась вперед и попыталась оттянуть его правой рукой, позабыв про то, что в ней была вязальная спица. Спица больно кольнула в щеку.

«Это не сон, — машинально отметила Вера. — Кто-то хочет меня убить…»

На ощупь обруч оказался веревкой — толстой, витой, шершавой. Попытка хоть немного оттянуть ее оказалась безуспешной, потому что веревка глубоко впилась в Верину шею — мизинца не просунуть.

Невозможно вообразить, чтобы человек, которому вот-вот предстоит умереть, да еще и столь мученической смертью — от удавливания, — был бы способен испытывать радость, но Вера и впрямь обрадовалась. Или, если точнее, почувствовала волнение, похожее на то, которое испытывает охотник, увидевший между деревьями медвежий силуэт. Человек, которого она так долго и так безуспешно пыталась найти, был рядом. Ответ на загадку, которую все никак не получалось разгадать, стоял за ее спиной. Изловчиться бы, извернуться, увидеть лицо и позвать на помощь…

«Умирать станете дважды…»

Вера попыталась повернуть голову, но и этого ей не удалось. Душитель был много сильнее ее и имел сноровку. Да и если бы она извернулась, то вряд ли смогла бы разглядеть лицо убийцы, потому что от нехватки воздуха в глазах начали полыхать ослепительные магниевые[1] вспышки.

«Жить будете долго, но большого счастья вам не отпущено…»

Вера попыталась вскрикнуть, позвать на помощь, но вместо крика из горла вырвался тихий протяжный хрип. Да и что толку кричать? Даже если бы удалось крикнуть во всю силу, то, скорее всего, за общим шумом никто, кроме Веры и Душителя, не расслышал бы этого крика. А если бы даже и расслышал, то решил бы, что это Джанковская репетирует роль. У Джанковской что ни роль, то сплошные «спасите-помогите» вперемешку с воздушными поцелуями и протяжными вздохами. И Джанковская не выходит сниматься, пока не прогонит роль несколько раз. Вопит она при этом так, что и в Коломне, небось, слышно. Выложится, пока в образ входит, обессилеет и предстанет перед камерой томной незабудкой. «Un style original! Un peu à part!»[2] — всякий раз восхищается лощеный франт Заржицкий, глядя на игру Джанковской. Напрасно восхищается. Во-первых, Джанковская к нему совершенно равнодушна, а во-вторых, никакого «style original» нет и в помине. Обычная апатия после истерического припадка, это любая гимназистка знает.

Кричать бесполезно. Бороться тоже бесполезно. Что делать?

Колокольчики в ушах превратились в колокола, бухавшие оглушающим размеренным набатом. Вдохнуть уже совсем не получалось, так стянулась проклятая веревка… Голова закружилась, неведомая сила начала поднимать Веру вверх. Или то Душитель тянул ее кверху? Вера поняла, что сейчас умрет.

«Умирать станете дважды. Не спрашивайте, как и почему, я сама не знаю, так показали карты. Сначала одна смерть, а потом, много позже, другая…»

«Это первая», — попыталась подбодрить себя Вера. Что еще остается человеку, умирающему ужасной насильственной смертью, как не подбадривать себя? Насколько скверно ни обстояло бы дело, надежда всегда теплится, пока теплится жизнь. Вдруг появится спаситель. Вдруг Алтунин с Мусинским, разнообразия ради, решат распить очередной полуштоф в новом месте. Вдруг многострадальному Иову внезапно вздумается учинить обход помещений киноателье? Вдруг «лисички-сестрички» решат заманить сюда Мишеньку, чтобы вдоволь посмеяться над ним? Вдруг Наина, заблудившись, по вечному своему обыкновению, спугнет убийцу? Вдруг Василию Максимовичу захочется поразмышлять в укромном уголке? Вдруг?! Вдруг?! Вдруг?! Недаром же гадалка сказала…

«В будущем году, в самом начале, у вас родится ребенок, девочка…» — донеслось сквозь набат.

Удивительно, непостижимо, невероятно, сколько всего можно передумать за одно-единственное мгновение, отделяющее жизнь от смерти! Сначала Вера подумала о том, что в одном уже гадалка ошиблась наверняка — ребенок у нее родится — если еще родится! — в середине года, а не в начале. Почему бы ей и не ошибиться относительно двух смертей? Недаром, ох недаром Владимир высмеивает гадалок, предсказателей, сновидцев-ясновидцев и вообще все мистическое. Как-то раз между ними зашел спор о том, есть ли в гаданиях нечто рациональное или все они, от начала и до конца, чистая выдумка. «Но ведь сбывается же! Сбывается!» — горячилась Вера и так и сыпала примерами из жизни. Примеров было много, она даже не успела все перечислить, когда Владимир рассмеялся (не обидно, а по-доброму) и сказал, что гадание есть хоть и шарлатанское, но все же ремесло, а у каждого ремесла есть свои правила и законы. Гадалки внимательно оценивают обратившихся к ним людей, замечая все, даже самые незначительные мелочи. Оценив, делают выводы и гадают по определенной схеме. Восторженной девице нагадают любовь да венец, офицеру — славу и золотые генеральские погоны, чиновнику — действительного статского, пылкой купеческой вдове заморочат голову какой-нибудь «passion fatale»[3] и так далее… «Вот если какая-то гадалка нагадает гимназистке, что та станет действительным статским советником и это гадание сбудется, то я сто верст пешком пройду для того, чтобы на эту пророчицу взглянуть», — сказал Владимир, покосившись на газету с портретом императорской четы. Вера поняла значение этого взгляда. Давно уже ходили слухи о том, что императрица тяготеет ко всему мистическому.

Вера даже вспомнила фамилию гадалки — Кошкина, а потом вдруг подумала о том, что напрасно в Испании гаррота[4] считается «благородным» способом казни. Ничего приятного в удушении нет и быть не может… Впрочем, совсем недавно, в октябре, Владимир участвовал в процессе генеральши Турпасовой-Боржик, содержавшей в собственном доме на Маросейке тайный притон для извращенцев. О притоне стало известно после того, как там был удушен насмерть статский советник из псковского губернского акцизного управления, причем удушение это было не преступного, а амурного свойства, потому что несчастный испытывал от этого процесса болезненное удовольствие. Играли в удушение понарошку. Обычно девицы из салона не доводили дело до конца, но вот одна не то увлеклась, не то перестаралась, и в результате вместо удовольствия вышло несчастье. Вера поверить не могла, что подобное возможно (между строк в газетах намекали на многое), но Владимир, защищавший содержательницу притона, сказал, что невозможно выдумать такую мерзость, которая кому-нибудь не показалась бы привлекательной. В подробности процесса, происходившего за закрытыми дверями, Владимир не вдавался. Сказал только, что к Турпасовой-Боржик приезжали за «удовольствиями» даже из Петербурга и Варшавы, настолько хорошо она умела потакать извращенным вкусам. Вера рискнула спросить мужа, не противно ли ему выступать в роли защитника в подобном процессе, на что Владимир, по своему обыкновению, ответил, что он защищает не преступника, а его законные права и что права эти есть даже у таких, как Турпасова или тот чиновник Министерства финансов, который задушил свою супругу (кругом только и душат!), отволок хладное тело в погреб, порубил его там на куски взятым у дворника топором, разложил по мешкам, чтобы удобнее было вывезти за город и спрятать в каком-нибудь укромном месте.

Глаза заволокло туманом, ослепительные белые вспышки сменились тусклым красным мерцанием, похожим на мерцание углей в печи, в ушах уже ничего не звенело, их словно заложили ватой… Вера явственно ощутила, что умирает, и готова была разрыдаться не столько от жалости к себе, сколько от чувства несправедливости — почему ее нерожденный ребенок обречен на смерть вместе с ней? В чем вина малютки? Почему все так ужасно?

Тонкий, едва уловимый аромат миндального мыла подействовал отрезвляюще. Миндальное мыло — почти родное, им пользуется тетя Лена… Вера почувствовала, что продолжает сжимать в левой, безвольно повисшей руке спицу с начатым вязаньем. Судорога свела пальцы, благодаря чему спица не упала. Не отдавая себе отчета, поступая скорее инстинктивно, нежели осознанно, Вера повернула кисть таким образом, будто собиралась почесать спину кончиком спицы, и, собрав воедино все оставшиеся силы, сделала резкий тычок.

В тумане, застилавшем глаза, проступило лицо покойной бабушки Екатерины Владимировны.

— Тупой иглой не нашьешься, а тупыми спицами не навяжешься, — строго и наставительно, в обычной своей манере, сказала бабушка. — Тупыми спицами только в носу ковырять…

«Не нашьешься — не навяжешься» бабушка повторяла часто, а вот про то, чтобы в носу спицей ковырять, даже тупой, услышать от нее было невозможно. Бабушка не любила шуток, не понимала их и вообще считала все «пустословье» чепухой. Внимания, по ее мнению, заслуживали только серьезные вещи и дельные разговоры. Суровая была бабушка, царствие ей небесное.

Уши были заложены, поэтому Вера не услышала ни крика Душителя, ни его громких шагов. Подкрадывался он к ней на цыпочках, соблюдая максимальную осторожность, а уйти (бежать не позволяла раненая нога) постарался так быстро, насколько это было возможно. Он заботился не о том, чтобы не производить лишнего шума, а лишь о том, чтобы исчезнуть до того момента, когда Вера обернется. Если обернется — плохо. Придется вернуться, добить ее тем же оружием, которым она ранила его, а потом рассказывать всем историю про то, как он застал Веру в компании незнакомого мужчины, который со словами «Так не доставайся же ты никому!» заколол ее выхваченной у нее же спицей, после чего набросился на случайного свидетеля своего злодеяния, ранил его в ногу и убежал. Слабая версия, шаткая, непрочная, как карточный домик… Но за неимением лучшего приходится обходиться тем, что есть. Ничего, главное — держаться убедительно, это производит впечатление, а для подкрепления версии «убийца-ревнивец» можно будет сделать кое-что в ближайшие же дни. А сейчас надо убраться подальше, пока еще нога слушается и удается зажимать рану. Еще не хватало, чтобы за ним потянулся ручеек крови. Надо срочно принять меры. Обработать рану, перевязать, сделать укол морфия, сменить брюки…

Тяжело идти с раной в ноге, превозмогая сильную боль, да еще и глядеть при этом не вперед, а назад, но Душитель справился с этой непростой задачей. Ушел, ни разу не споткнувшись, тем же путем, что и пришел, будучи уверенным, что Вера его так и не увидела. Она за эти секунды и продышаться-то толком не успела, где ей головой по сторонам вертеть и вглядываться. Это хорошо. Ничья. После стольких выигрышей можно позволить себе одну ничью, черную горошину перца на белоснежной карьерной лестнице. Сам, в сущности, виноват — проявил легкомыслие, пренебрег старой как мир мудростью «not macht erfinderisch»[5]. И вообще, надо было орудовать не веревками, а руками, скорей бы управился…

Ковыляя по темному коридору, Душитель на мгновение зажмурился от удовольствия, представляя, как славно бы трепетала нежная шейка жертвы в его крепких стальных пальцах, и тут же был наказан — споткнулся на ровном месте и тихонько взвыл от боли. Хорошо, что никто не увидел. Что толку мечтать о несбыточном? Да, руками в этом случае было бы приятнее, но ведь свою руку, в отличие от веревки, в качестве улики в чужой карман не подсунешь. Нам только кажется, что мы управляем обстоятельствами. На самом деле управляют обстоятельства нами, и высшая мудрость заключается в умении извлекать из всего пользу. По замыслу Душителя, полиция должна была найти веревку у подставного болвана. Тогда бы все получилось так ладно, что ладнее некуда. Могло получиться…

С каждым шагом досада увеличивалась. Кроме нее убийца начал испытывать стыд. Надо было во что бы то ни стало довершить начатое, а не убегать. Душить с подкашивающейся ногой невозможно, «грязная работа», но можно было потратить две секунды на то, чтобы свернуть жертве шею. Черт с ней, с уликой-веревкой, было бы дело сделано. Но от острейшей и, что самое главное, внезапной боли в ноге пришел в смятение, запаниковал, инстинкт побудил спасаться бегством. Убежать, спрятаться, спокойно все обдумать и тогда уже действовать — вот главное правило в тех случаях, когда что-то идет не так. Ладно, что уж теперь переживать. Снявши голову, по волосам не плачут, и раз уж дело пошло вкривь да вкось, то незачем продолжать. Себе дороже. Надо переделывать заново. И переделывать сразу же. Обработать рану, сделать обезболивающую инъекцию и воспользоваться самым надежным средством — ядом. Один укол отравленной иглой — и все. Нужно было сразу ядом, незачем было умничать. Сложные комбинации хороши для шахмат, в жизни чаще срабатывают простые. Сейчас жертва придет в себя и поднимет шум. Сердечный приступ после нападения убийцы не вызовет ни у кого сомнений. Даже с учетом молодого возраста.

Яд Душитель использовал редко. Причин тому было две — осторожность и особенности характера. С одной стороны, сердечный приступ — это удобно. С другой стороны, один и тот же метод это l’йcriture,[6] причем указывающий на серьезного человека, потому что обычным убийцам такой яд взять неоткуда. Может потянуться ниточка, а этого допустить нельзя. На досуге Душитель развлекался разгадыванием головоломок и прекрасно понимал, что любая задача кажется неразрешимой лишь до тех пор, пока не ясно, с чего следует начинать. Ниточек должно быть много, чем больше, тем лучше, и все они должны быть короткими. В этом залог спокойствия. Да и от яда нет никакого удовольствия. Другое дело, если орудием убийства являются нож или топор. К тому же ядовитую иглу никому не подбросишь, а топор или нож — запросто. Дополнительная польза. Путаются следы и устраняется с дороги кто-то мешающий или просто неприятный.

Нога болела как-то странно. При каждом втором шаге боль ощущалась не так сильно. Над причиной этого интересного явления стоило поразмыслить на досуге. Никем не замеченный, Душитель дошел до каморки, в которой подсобные рабочие хранили свой нехитрый инструмент и всякую нужную им всячину: пустые мешки, обрезки досок, какие-то железки. Здесь можно было привести себя в порядок — перевязать рану, отдышаться, сделать особый обезболивающий массаж, который ненадолго уменьшит боль, причесаться, поправить одежду. На черных брюках кровь была почти незаметна, что весьма порадовало Душителя. Ему предстояло пройти всего-навсего с полсотни шагов до своей «берлоги», в которой можно было как следует обработать рану, сделать инъекцию, переодеться и немного полежать, ожидая, пока обезболивающее подействует. Главное, чтобы рана не воспалилась. Колотые раны в этом смысле самые опасные. Дырка копеечная, а неприятностей можно получить на сто рублей.

Из каморки Душитель вышел обычной своей походкой — бодрой, энергичной, деловитой. Несмотря на массаж — надавливание пальцем на определенные точки — нога продолжала болеть. Для того чтобы подбодрить себя и замаскировать гримасу боли, которая могла непроизвольно появиться на лице, Душитель тихо напевал на ходу, преувеличенно артикулируя сочными губами:

Что день грядущий мне готовит?

Его мой взор напрасно ловит,

В глубокой мгле таится он.

Нет нужды; прав судьбы закон…

Пением в киноателье никого нельзя было удивить. Здесь постоянно пели-напевали. Одним песни помогали войти в образ, другим — разогнать меланхолию, а многих к пению располагала царившая здесь творческая атмосфера. «Киношники» (так в своем кругу называла себя здешняя публика) делились на два лагеря — мечтатели и практики. Мечтатели, как и следовало из названия, мечтали о том, чтобы добавить к изображению звук, надеясь, что это придаст кинематографу большую выразительность, а практики пользовались тем, что имели. Выражением лица, жестом, движением можно выразить куда больше, чем словами. В театрах этих самых слов предостаточно, однако публика с каждым годом все больше и больше симпатизирует кинематографу. Это же неспроста.

Полсотни шагов — пустяк. Ступеньки — тоже пустяк. Чуть больнее, но зато есть перила.

Паду ли я, стрелой пронзенный…

Здесь Душитель поперхнулся и нахмурился — больно уж жизненно выходило, — но тотчас же посветлел лицом, выдавил из себя улыбку и чуть громче прежнего допел до конца:

Иль мимо пролетит она,

Все благо: бдения и сна

Приходит час определенный;

Благословен и день забот,

Благословен и тьмы приход!

Последнюю строчку повторил трижды. Тьма — она разная, смотря что понимать под этим словом. Есть Вечная Тьма, есть тьма ночная, в несуетливой тиши которой так славно думается (все свои гениальные планы Душитель придумывал и оттачивал по ночам), а есть тьма спасительная, в которой можно укрыться. Благословен и день забот, благословен и тьмы приход…

— Миндальное мыло, миндальное мыло, миндальное мыло… — шептала Вера, чувствуя, как к ней возвращается жизнь.

Она осторожно огладила рукой живот, со всем возможным вниманием прислушиваясь к ощущениям. Слава богу! Кажется, все в порядке.

«А ножки-то у ее сиятельства чистый миндаль!» — вспомнилось вдруг из какого-то недавно читанного романа. Миндальное мыло — хороша примета! Что теперь, ходить по ателье и всем мужчинам по очереди руки целовать? Так и в психиатрическую клинику угодить недолго. К тому же, едва увидев столь странное действо, убийца обо всем догадается, избавится от миндального мыла и начнет пользоваться другим, хотя бы земляничным или простым яичным, без запаха.

Хороша улика! Вроде есть, а как ее использовать, непонятно. Вот если бы спица сломалась и кончик остался бы в ране… Но нет — окровавленная спица с шестью рядами петель валялась на полу. Рана! Окровавленные брюки! Но что, если убийца умеет владеть собой не хуже Муция Сцеволы[7] и сможет ходить, не хромая? Рана, наверное, не столь уж и страшна, спица ведь не сабля. А брюки не проблема — в киноателье полным-полно разной одежды. Можно незаметно стянуть в костюмерной подходящие брюки, Галина Мироновна если и хватится, то не скоро. Какие еще улики? Веревка? Вера поискала глазами веревку, но не нашла — на полу, кроме двух спиц, ничего не было.

В который уже раз за последнее время Веру посетило дурацкое неприятное чувство, будто держит она в руках клубок пряжи и никак не может найти кончик, потянув за который можно будет распутать клубок.

— Дура ты, Вера. — Бабушкин голос был слышен столь отчетливо, словно бабушка сидела рядом. — Не о глупостях надо думать, а радоваться, что жива осталась.

Вера послушалась совета и стала радоваться.

2

«В Москве за попытку убийства известной гадалки Н. задержан купец первой гильдии Бурчаков. По словам самого Бурчакова, три месяца назад он обратился к гадалке с просьбой назвать ему акции, приобретение которых принесло бы в ближайшем будущем хороший доход. Гадалка согласилась исполнить просьбу, потребовав за это три тысячи (!) рублей. Столь высокая плата не смутила Бурчакова, поскольку, пользуясь рекомендациями Н., он рассчитывал выручить гораздо большие суммы. По указанию Н. Бурчаков накупил на сто пятьдесят тысяч рублей акций печально известного товарищества «Теодор Клюге и сыновья». После банкротства товарищества Бурчаков явился к Н., чтобы обвинить ее в шарлатанстве и потребовать возмещения убытков. Между ними возникла ссора. Бурчаков вытащил револьвер и стал угрожать им Н., а та, в свою очередь, пригрозила наслать на него порчу. В пылу ссоры Бурчаков произвел два выстрела из своего револьвера. Первым убил говорящего попугая гадалки, а вторым разбил висевшее на стене зеркало. Н. от ужаса лишилась чувств. Бурчаков был задержан прибежавшим на шум дворником Колякиным».

Ежедневная газета «Русское слово», 4 января 1913 года

6 января 1913 года[8]. Крещение. Вечер.

«Раз в крещенский вечерок девушки гадали…» — крутилось в голове.

— Мирная конференция с участием Турции и Болгарии откладывается… — читал вслух Владимир, заслонившись от Веры газетой.

Очень символично. Весьма показательно. Муж отгородился и читает про неинтересное, а ты сиди и слушай. Ох, не шутит, не шутит тетя Лена, когда говорит, что хорошее браком никогда не назовут. Только дорасти надо, повзрослеть, вкусить как сладости супружества, так и его горести, чтобы эту правду понять. Да, конечно, у тети Лены в свое время, как это принято говорить, «не сложилось», но сейчас она этому, кажется, даже рада. Искренне. Лучше уж так жить, вольною птицей, чем…

— Расскажи лучше что-нибудь интересное! — не выдержала наконец Вера. — Политика — это так скучно!

Владимир вздохнул (о, сколько порицания прозвучало в этом вздохе!), но послушался. Аккуратно свернул газету и отложил в сторону. Аккуратность эта привела Веру в еще большее раздражение. Казалось бы, пустяк, а вот надо же. «Это просто нерационально, — попыталась оправдаться перед самой собой Вера. — Зачем так тщательно складывать газету, если через четверть часа к ней вернешься?» В том, что Владимир скоро вернется к чтению, сомнений не было. Подолгу они в последнее время не разговаривали.

Жить с человеком, которого любишь, легко и замечательно. Но как же трудно заново полюбить человека, с которым живешь!

— Позавчера в «Лоскутной» был скандал с кровопролитием. Явилась компания, в которой были офицеры и штатские, уселись в кабинете, потребовали шампанского и коньяку, выпили, заспорили, и в результате спора один из офицеров выхватил шашку и отсек левое ухо своему оппоненту…

— Какой ужас! — ахнула Вера. — Зачем ты мне рассказываешь такое?

— Но ты же просила интересного.

— Что интересного в том, что человеку отсекли ухо в пьяном споре? Это ужасно, а не интересно! Офицер — твой клиент?

— Почему же — клиент? — Владимир, казалось, немного обиделся. — В «Вечерних известиях» прочел. Вся пикантность в том, что спорили о необходимости автономии для Кавказа, а уха лишился уездный кутаисский предводитель дворянства князь Нижерадзе. И отсеченным ухом кровопролитие не закончилось…

Вера крепко прижала ладони к собственным ушам, словно их тоже кто-то собирался отсечь, и затрясла головой, давая понять, что не желает слушать дальше. Владимир умолк и с легко уловимым неодобрением посмотрел на ее руки. Manicure, новая парижская мода окрашивать ногти в разные цвета. Большинство предпочитает красный цвет, но Вера выбрала нежно-розовый. «О, мадам, какие у вас прелестные ручки! — сюсюкала толстая француженка, сопровождая каждое слово легким взмахом маленькой кисточки. — Какие изящные пальцы! А какие ногти! Редко встречается столь идеальная миндалевидная форма! Ах, если бы я была скульптором…» Наговорила комплиментов с три короба, было очень приятно. И розовые ноготки Вере понравились — красиво же. Не удержалась, так хотелось похвастаться, что по дороге из салона домой заехала в Милютинский переулок, в контору Владимира. Выставила перед ним сразу все десять пальцев — любуйся на здоровье! — а он не восхитился, не порадовался, только поинтересовался, сколько стоит «эта блажь». Хорошо зная рачительность супруга, Вера втрое уменьшила цену, но все равно получила «репрошку».[9] «Как дорого!» — сказал Владимир, да еще и головой покачал так сокрушенно, будто Вера спустила на модную забаву последние деньги. Вспомнил бы лучше, какие суммы ежемесячно тратятся на содержание автомобиля! Уму непостижимо — какое-то стеклышко, закрывающее лампочку, стоит дороже роскошного зеркала, потому что оно «особенное». Да что в нем может быть такого особенного? Стеклышко как стеклышко! Но разве она мешает мужу тратить деньги так, как ему вздумается? Да Бога ради! Деньги для того и существуют, чтобы приносить удовольствие. Почему же тогда он попрекает ее такой малостью? И уже далеко не в первый раз. И почему он считает себя вправе решать, что для Веры хорошо, а что плохо. Да — он муж, но она же, в конце концов, не крепостная и не сумасшедшая! Она может принимать решения самостоятельно! Может и будет! Она станет актрисой, как тетя Лена! Она не позволит похоронить себя в четырех стенах! Чем ей заниматься целыми днями? Читать-вышивать в ожидании возвращения мужа? Ску-у-учно! Ужасно скучно. Помрешь, и никто не вспомнит, что жила на свете Вера Васильевна Холодная, в девичестве Левченко. Ну ладно, сестры вспомнят, дети с племянниками, если народятся, внуки… А дальше забвение. Бабушек еще почти все помнят, но прабабушек уже мало кто. А вот Сара Бернар или Вера Комиссаржевская будут жить в памяти людской вечно.

Что-то в глубине души подсказывало Вере, что и она тоже непременно прославится, только не на сцене, а в кино. Кинематограф манил невероятно. Тетя Лена Веру понимала, несмотря на все противоречия между театром и кинематографом, а вот Владимир не понимал. Не хотел понимать. Было время, когда он слушал Веру без возражений и даже поддакивал, вроде как разделял, соглашался, одобрял, но это одобрение было фальшивым. Так взрослые дядечки поддакивают маленьким неразумным девочкам, чтобы те понапрасну не огорчались. А стоит только дойти до дела, так начинается. Сцена — фи, кинематограф — фу, опера — тьфу. В смысле — недостойно. Ах, скажите на милость! Воров, развратников и убийц защищать — это достойно, а блистать на сцене или на экране — нет? Вера однажды не выдержала и предложила мужу произвести такой опыт — выйти на улицу и спросить у десяти прохожих, кто такая Сара Бернар и кто такой Владимир Холодный. Передергивала, конечно, била в самое чувствительное для мужчин место, куда, вообще-то, бить не стоит — в самолюбие, но Владимир поступил еще хуже. Рассмеялся (делано и очень гаденько, мелкими такими смешками) и сказал в ответ, что имена Гая, Папиниана, Павла, Ульпиана и Модестина[10] вошли в историю, в отличие от актеров, их развлекавших. Так и сказал: «развлекавших». Ах, слышала бы это тетя Лена! И хорошо, что не слышала, иначе бы навсегда вычеркнула Владимира из списка знакомых! «Ты же сам когда-то говорил, что хотел бы, чтобы наша дочь стала оперной певицей!» — сквозь навернувшиеся слезы выкрикнула в лицо мужу Вера. «Но я же шутил! — не моргнув глазом, ответил он и упрекнул: — Надо же понимать, когда люди шутят, а когда говорят серьезно». Продолжение разговора привело к констатации факта — Вера пользуется чересчур большой свободой, вот и «блажит». Было много слез, много негодования, было изгнание ничтожного Адама из рая, то есть из супружеской спальни в кабинет, на диван. Потом наступило раскаяние (вряд ли искреннее), Владимир целовал Вере руки, просил прощения и поклялся, что не будет препятствовать ей делать то, что она хочет. С оговоркой — ведь адвокаты не могут без оговорок! — что ее поступки «не выйдут за рамки приличий». Ах, недаром говорят, что в оговорках и кроется нечистая сила. Кому определять эти самые рамки? Конечно же, Владимиру. Захочет, и новомодный manicure неприличным объявит!

Владимир, почувствовав великое раздражение супруги, явно решил ей угодить.

— Могу рассказать загадочное, — сказал он таким тоном, будто предлагал Вере вкусное лакомство, и даже ладони аппетитно потер. — В газетах писали, но вскользь, а суда еще не было.

Верино настроение мгновенно улучшилось. Загадочное она любила.

Почувствовав, что атмосфера начала разряжаться, Владимир оживился. Встал (они сидели в креслах в гостиной) и в несколько подходов к буфету накрыл маленький, богато украшенный столик — графин с коньяком для себя, бутылка редерера[11] для Веры, вазочка с пастилой, вазочка с конфетами, вазочка с печеньем. Вставшую было помогать в сервировке Веру жестом попросил сесть обратно. Что ж, приятно, когда за тобой ухаживают. Вера села и начала предвкушать. От редерера решительно отказалась. Еще ударит в голову, не сообразишь, что к чему. А вот Владимир совсем разошелся. Налил себе одну рюмку коньяка, выпил залпом, налил другую и тоже выпил залпом, а третью оставил смаковать. От коньяка лицо раскраснелось, смягчилось, глаза заблестели, и Вера вспомнила, что точно так же Владимир выглядел в тот памятный вечер, на ее выпускном балу. Только тогда был пьян не от коньяка, а от любви…

Владимир снял пенсне, потер двумя пальцами переносицу, вернул пенсне на место и начал рассказ.

— В декабре, если ты помнишь, газеты писали, что на Тверской, в доме Шаблыкина, среди бела дня убили Корнелию Рудольфовну Метти, жену инженера Московского электролитического завода. — Сочный баритон мужа звучал так же уверенно, как и в суде, обволакивал, пленял. — Только, кажется, никто не написал, что в квартире в момент убийства находилась кухарка, которая ничего не видела и не слышала! Рядом с жертвой убийцы оставили орудия преступления — тяжелую металлическую трость и небольшой топорик. Не такой, которым обычно рубят дрова, а маленький, который принято брать с собой на пикники для того, чтобы срубить мешающую ветку или нарубить хворосту для костра. Спрятать такой под одеждой очень легко…

Вера внимательно слушала и рисовала в воображении картину. Вот, изломавшись в неестественной позе, лежит на полу бедная Корнелия Рудольфовна. На голове у нее рана. Так-так! Минуточку! Надо уточнить!

— Сначала оглушили тростью, а потом добили топором? — спросила она.

Владимир утвердительно кивнул и продолжил рассказ.

— Корнелия Рудольфовна жила вместе со своим супругом Людвигом Генриховичем, детей у них не было. В доме Шаблыкина они поселились прошлой весною, до этого жили в Гельсингфорсе. Инженера Метти пригласили участвовать в строительстве электролитического завода в качестве консультанта. Несмотря на то что супруги жили вдвоем, они занимали большую квартиру из восьми комнат. В Москве жила девятнадцатилетняя дочь Корнелии Рудольфовны от первого брака, Амалия Ямпольская, жена бухгалтера богадельни Московского Ремесленного Общества Иосифа Ямпольского…

«Детей у них не было, — отметила Вера самое важное. — Не бедствовали, если жили вдвоем в восьми комнатах…» Дочерью от первого брака не заинтересовалась по двум причинам. Первая — матерям обычно мстят незамужние дочери, замужние мстят мужьям. Жена адвоката, знакомая с множеством судебных случаев, вправе делать выводы. Второе — дочь тут не наследница. Вот если бы она была бы падчерицей, то…

— Это, к слову будет сказано, тот самый Ямпольский, который проходил свидетелем по процессу гласного Московской городской думы купца первой гильдии Шамина…

Владимир имел привычку щедро разбавлять полезные для отгадки сведения бесполезными. Купца первой гильдии Шамина Вера пропустила мимо ушей, вместе с бухгалтером Ямпольским.

— Накануне инженер Метти уехал по делам службы в Варшаву. Супруга отправилась провожать его на вокзал, затем вернулась и больше из квартиры не выходила. Покойная была красива, следила за собой, если не сказать отчаянно молодилась…

Лицо лежавшей на полу женщины приобрело красивые правильные черты.

— Одевалась по последней моде и…

— Должно быть, держала своего супруга под каблучком? — игриво предположила Вера.

Не просто так предположила, а с умыслом.

— Можно сказать и так, — Владимир снова кивнул и отпил из рюмки немного коньяку. — Не слишком с ним считалась. Он с ней, впрочем, тоже. Такой, знаешь ли, брак на американский манер, когда люди вроде бы живут вместе, а на самом деле порознь.

В последней фразе Вере послышался скрытый упрек, но она предпочла притвориться, будто ничего не заметила. Взаимную свободу супругов приняла к сведению. Это важно.

— Никаких признаков ограбления! — воскликнул с выражением Владимир. — Не ясны мотивы! Чем могла заслужить столь страшную смерть добропорядочная сорокалетняя дама?!

Отсалютовав Вере рюмкой, Владимир занялся коньяком, а Вера стала думать. Подумав немного, выразительно посмотрела на мужа. Тот благодушно (третья рюмка коньяку, как-никак) кивнул, давая понять, что Вера может задать вопрос. Иногда, если Владимиру нечего было добавить к рассказу, вопросы задавать не полагалось — бесполезно.

— Кухарка была глухой или нет? — спросила Вера.

Владимир слегка выпятил нижнюю губу (этот странный, нечастый жест выражал восхищение) и сказал:

— Зрение и слух у нее были в порядке, молодая баба, год как из деревни.

— Любовник! — уверенно заявила Вера. — Больше некому. Кому еще барыня станет открывать дверь сама, при наличии дома прислуги? А кухарка, скорее всего, вообще была приучена не высовывать носа из кухни понапрасну, оттого и говорит, что якобы ничего не видела и не слышала. Видеть она и впрямь не могла, но вот слышать, как хлопнула входная дверь, должна была. В хороших домах двери добротные, тяжелые, громко хлопают. А у прислуги ушки всегда на макушке, им господская жизнь заменяет театр вместе с литературой.

— Ты права, — улыбнулся в усы Владимир. — Корнелия Рудольфовна и впрямь не отличалась супружеской верностью. В отсутствие супруга она позволяла себе принимать посторонних мужчин. Обычно это случалось днем, а если супруг уезжал в командировки, то гости приходили вечером и оставались до утра. «Гуляла барыня без оглядки, никого не стеснялась», — сказал о ней швейцар. Его слова подтвердили и дворники. А еще швейцар и кухарка сообщили, что между супругами Метти никогда не происходило ссор. Так что Корнелия Рудольфовна могла творить все, что ей заблагорассудится. Ты угадала, убил ее любовник, которого швейцар описал как молодого человека, одетого в пальто с котиковым воротником и в котиковой шапке. Он пришел вечером и оставался в квартире почти до полудня. Швейцар выпустил его из подъезда незадолго до того, как кухарка обнаружила тело. Он уходил спокойно, не вызвав никаких подозрений. Но мотив? Каков, по твоему мнению, мотив? Напоминаю, что в квартире ничего не пропало, и уточню, что о ревности ты можешь даже не думать, потому что Корнелия Рудольфовна… хм… не дарила мужчинам свою любовь, а торговала ею за деньги. Так что точнее будет сказать не «любовник», а «клиент». Итак, каков мотив?

— Каков мотив? — повторила озадаченная Вера и тут же пристально посмотрела на мужа. — А кто сказал, что из квартиры ничего не пропало? Господин Метти? Или кухарка? Откуда им знать, сколько денег или какие драгоценности были у убитой? Вряд ли она отчитывалась перед мужем в своих доходах.

— Браво! — Владимир поставил опустевшую рюмку на стол и трижды хлопнул в ладоши, изображая аплодисменты. — Корнелия Рудольфовна имела привычку складывать деньги, полученные от клиентов, в шкатулку, которую хранила в тайнике, устроенном в стоявшем в ее спальне шкафу. Негодяй подсмотрел, куда она прячет деньги, и решил поживиться. Он оказался настолько хладнокровным, можно сказать бессердечным, что, забрав деньги (по его словам, там было восемь с небольшим тысяч), убрал шкатулку обратно в тайник и задвинул крышку. Полиция арестовала его на Александровском вокзале…

— А топор? — вспомнила Вера. — Он что, пришел к ней с топором, как Раскольников? Был не в первый раз? Обдумал все заранее?

— С топором закавыка, — развел руками супруг. — Преступник, варшавский мещанин по фамилии Бжоза, утверждает, что топор он нашел в коридоре. Стоит на этом намертво, видимо, уже опытный преступник и понимает, что за обдуманное заранее намерение ему грозит большее наказание. Хозяин квартиры и кухарка в один голос утверждают, что никакого топора в квартире не было. Да и если был бы, то что ему делать в прихожей? Топор — это не трость и не зонт. А ты молодец, Вера! Я поражаюсь твоей прозорливости и твоему уму! Родись ты мужчиной…

Родиться мужчиной Вере никогда не хотелось. Женщиной быть гораздо интереснее. При условии, что не приходится никому подчиняться. Она улыбкой поблагодарила мужа за похвалу, не забыв отметить то, что прозорливость он поставил на первое место, а ум на второе. и взяла из вазочки пастилку.

Взяла, да только в рот положить забыла, потому что вдруг нахлынули воспоминания. Началось с дворника Егора,[12] который на самом деле оказался вором и отравителем и тоже, кстати, варшавским мещанином (настоящий питомник преступности эта Варшава!), а следом вспомнилось и многое другое из того, что в светлый праздничный день лучше и не вспоминать.

— Что с тобой, Верочка? — обеспокоился муж, вскакивая на ноги. — Голова закружилась? Хочешь прилечь?

Вера почувствовала укол совести, не очень сильный, но все же ощутимый. Владимир заботлив, этого у него не отнять, и он ее любит. По-своему, но любит. А что расчетлив да занудлив, так это издержки профессии. Адвокату положено быть педантом, иначе он своего дела должным образом делать не сможет. Ну а то, что актерство считает второсортной профессией, так это от недостатка фантазии и одухотворенности, весьма часто встречающейся у мужчин. Мужчины прямолинейны, приземленны, нечувствительны. Даже самые лучшие из них не способны чувствовать так же тонко, как чувствуют женщины. Они не виноваты, ведь такими их создал Бог. Им можно только посочувствовать.

Особенным сочувствием у Веры пользовался один симпатичный и добрый (что весьма важно) штабс-ротмистр с глазами бездонной глубины, манящими, чарующими, проницательными.

3

«На очередном заседании Московского Общества истории и древностей России произошла драка между председательствовавшим профессором Ж. и известным беллетристом А. Формальным поводом для конфликта послужило несогласие по некоему научному вопросу, но член Общества, пожелавший сохранить свое имя в тайне, намекнул нашему корреспонденту, что истинной причиной является одна очаровательная особа, дарившая свою благосклонность обоим противникам».

Ежедневная газета «Утро России», 9 января 1913 года

За то время, пока они не виделись — каких-то восемь месяцев или около того, — симпатичный штабс-ротмистр заметно изменился. Похудел, побледнел, осунулся — словом, постарел лет на пять, но симпатичности своей не утратил. «Бедный! — пожалела его сердобольная Вера. — Совсем заработался в своей канцелярии». Были и другие перемены. Штабс-ротмистр стал ротмистром и из исполняющего обязанности начальника Московского контрразведывательного отделения превратился в просто начальника. О чем и доложил, стоило только Вере появиться на пороге его кабинета. Кабинет, кстати говоря, был не тот, что раньше, но тоже на втором этаже. Больше прежнего, хотя и тот был далеко не мал, угловой, отчего вместо трех окон целых шесть, с солидной, основательной мебелью, настенными часами, портретом государя во весь рост, запомнившимися Вере гравюрами с изображением лошадей и даже такой неуместной в казенном помещении роскошью, как ломберный столик. Столик стоял недалеко от двери, возле книжного шкафа, явно не на своем месте. Вера подумала, что Немысский, должно быть, еще не решил, куда его поставить. Или, может, купил для дома, но зачем тогда его привезли в контору?

При кабинете имелась небольшая приемная, в которой сидел не то помощник Немысского, не то его адъютант. Вера в таких тонкостях не разбиралась. Наверное, все-таки адъютант, раз в форме. Адъютант был много старше Немысского, на вид ему можно было дать лет сорок пять, если не все пятьдесят. Глубокие залысины, серебро на висках, морщины на лбу и возле глаз, взгляд умудренного опытом человека. Когда он окинул Веру взглядом, у нее возникло такое чувство, словно ее просветили насквозь.

— Разрешите представиться, Вера Васильевна! Начальник Московского контрразведывательного отделения ротмистр Немысский!

— Мы же с вами знакомы, Георгий Аристархович, — с улыбкой напомнила Вера. — Я даже о вас вспоминала… Иногда. Думала, что вы делаете карьеру в Петербурге.

Обычное кокетство и ничего более. Тут главное перед «иногда» сделать небольшую паузу и немного понизить голос. Оттого слово прозвучит доверительнее, почти интимно. Простая уловка, но Немысский смутился, зарделся. Хорош начальник контрразведывательного отделения, нечего сказать! Как такой, интересно, с симпатичными шпионками станет справляться? Но, наверное, справляется, иначе бы на службе не держали. Контрразведка — не гвардия, здесь не блещут, а работают.

— Человек предполагает, а начальство располагает, — дернув усом, ответил ротмистр и сделал приглашающий жест рукой. — Прошу вас.

К широкому, крытому зеленым сукном столу был перпендикулярно приставлен длинный (по семь стульев с каждой стороны) стол для совещаний, тоже крытый зеленым сукном, но более темных тонов. Усадив Веру на один из стульев, Немысский не стал садиться за свой стол, обошел его и сел напротив Веры, словно желая подчеркнуть, что разговор пойдет на равных началах. Внимательно посмотрел на Веру и сказал:

— Как вы уже, наверное, догадались, Вера Васильевна, у меня к вам есть дело, точнее говоря — просьба.

Вера улыбнулась и кивнула. Конечно же, догадалась. Если с утра пораньше жандармский поручик привозит конверт с запиской, в которой тебя приглашают на Малую Грузинскую, в контору контрразведки. Несложно догадаться, что это по делу. Если бы звалась не Верой, а Татьяной, то могла бы еще подумать, что Немысский хочет таким несколько оригинальным способом поздравить ее с именинами, ведь сегодня 12 января.

— Мы ищем ботаника.

Вера удивленно приподняла бровь. Ботаника? Зачем контрразведке ботаник? Цветочки выращивать? Увы, тут она помочь не сможет, поскольку в ботанике не разбирается.

— Ботаник — это агентурное прозвище глубоко законспирированного германского шпиона, на след которого мы пытаемся выйти уже несколько месяцев, — пояснил Немысский, заметив Верино удивление. — Не стану перечислять его «подвиги», чтобы не отнимать понапрасну время, скажу только, что вреда этот господин наносит много. Очень много. К шифровке, из которой мы узнали о его существовании, прилагалась посылка, коробка с сигарами. С германскими сигарами.

Последнюю фразу ротмистр произнес с особым значением.

— Я не разбираюсь в сигарах, — сказала Вера. — Это какая-то особо ценная контрабанда?

— Это знаменитое изобретение профессора фон Берлепша, удобное и надежное средство диверсий, — начал объяснять Немысский. — Стальные трубочки, размером чуть больше сигары, разделенные внутри надвое цинковой перегородкой. Каждое из отделений заполняется химическими составами, которые при соединении друг с другом вспыхивают, вызывая пожар. Один из составов едкий, он проедает цинковую перегородку. Все рассчитано с немецкой дотошностью, изменяя толщину перегородки можно управлять временем диверсии, есть соответствующая таблица. Сигара не просто вспыхивает, она буквально взрывается огнем, который летит во все стороны. Достаточно одной такой сигары, чтобы сжечь целый завод или большой корабль.

— Какой ужас! — прочувствованно сказала Вера, очень боявшаяся пожаров. — Пожар — это так страшно!

— В коробке было двенадцать таких сигар, — жестко сказал Немысский. — Двенадцать диверсий. На Рождество сгорело два цеха на заводе Гужона. Те самые, в которых производили особую сталь для нужд флота. Три дня назад был пожар на механическом заводе торгового дома «Шварцкопф и Грюн». Поневоле задумаешься — случайность или диверсия? И это сейчас, в мирное время. А что будет с началом войны, я и представить не могу.

— С началом войны?! — ахнула Вера. — Неужели будет война? Не пугайте, Георгий Аристархович! То у вас пожары, то война.

— Не пугаю, а делюсь умозаключениями. — Немысский слегка нахмурился. — Война, Вера Васильевна, будет. Непременно. Скоро. Если не в этом году, то в следующем наверняка. Уж больно агрессивно ведет себя Германия.

— Но ведь их кайзер и наш государь — родственники…

— Помилуйте! — поморщился ротмистр. — Все европейские монархи в родстве друг с другом, но это ничего не значит. Эти родственные связи не помогут избежать войны. Мир устроен так… Простите, отвлекся. Давайте вернемся к делу. Из перехваченного шифрованного сообщения нам стало известно, что в Москве много лет действует глубоко законспирированный германский агент, имеющий псевдоним Botaniker. Der Botaniker. Herr Botaniker. Нам удалось узнать, что он имеет отношение к киноателье Ханжонкова. Знаете такое? Акционерное общество «Александр Ханжонков и компания». Огромное киноателье в Замоскворечье, на Житной улице напротив Казанского переулка.

— Слышала, — скромно ответила Вера. — Кажется, раньше оно располагалось где-то в Крылатском?

Киноателье Ханжонкова? Того самого, что снял «Оборону Севастополя», «Пиковую даму», «Онегина» и «Годунова»? Сердце Веры, только что тревожно сжавшееся при мысли о войне, радостно затрепетало при мысли о том, где ей придется выполнять поручение Немысского. Ясно же, что ротмистр попросит ее помочь найти Ботаника. Ах, как славно все складывается! Это называется «на ловца и зверь бежит»! Контрразведка поможет ей устроиться в киноателье… Ах! Ох! Неужели?! Интересно, чем ателье Ханжонкова так привлекает шпионов? Три года назад там работал «охотником за головами» агент австрийского шпиона графа Спаннокки, теперь вот — Ботаник. Три года назад… Как давно это было. Как будто в другой жизни. И сама Вера тогда была другой. Подумать только — она тогда не любила кинематограф, отказывала ему в праве считаться искусством. Сказывалось влияние тети Лены, актрисы Малого театра Елены Лешковской. Впрочем, с тех пор и сама тетя Лена смягчилась к кинематографу.

— Именно так, — кивнул Немысский. — Но в Крылатское далеко ездить, вот наш прыткий подъесаул и перенес свое ателье поближе.

— Прыткий подъесаул? — переспросила Вера. — Это вы о Ханжонкове?

— О нем, о нем, — совсем по-стариковски проворчал Немысский. — Про таких в романах принято писать «человек с интересной судьбой», а в нашем ведомстве говорят проще: «мутная личность». Я вам сейчас расскажу про него и про его киноателье подробно. Если желаете делать записи, то прошу за мой стол, за ним писать удобнее.

— Спасибо, но я, пожалуй, обойдусь без записей, — ответила Вера и приготовилась слушать.

Хотела было добавить, что не тот у нее возраст, чтобы жаловаться на память, но постеснялась. Немысский мог бы счесть это кокетством, а во время делового разговора кокетство неуместно. Жизнь рано научила Веру серьезности.

— Но прежде я должен ознакомить вас с моим планом, — спохватился Георгий. — Загвоздка в том, Вера Васильевна, что нам несподручно заниматься киноателье Ханжонкова, не имея внутри своего человека. Внедрить некого, вербовать никого нельзя, потому что велик риск завербовать самого Ботаника или кого-то из его сообщников, вот я и вспомнил про вас.

Немысский выдержал паузу, давая Холодной возможность осмыслить услышанное, а затем продолжил:

— Вы, Вера Васильевна, идеальный кандидат на роль нашего агента у Ханжонкова. Вы умны, наблюдательны, проницательны, умеете располагать к себе людей, у вас есть опыт, и при этом ваша связь с контрразведкой пока что остается в тени. Кроме того, вы весьма интересуетесь кинематографом, смотрите по три-четыре картины в неделю.

— Откуда вам это известно, Георгий Аристархович?! — Вера нахмурилась и строго посмотрела на Немысского. — Ваши люди что, следят за мной?

— Мы за вами наблюдали, — не моргнув глазом признал ротмистр. — Надо же было убедиться в том, что после событий в «Альпийской розе»[13] вами не заинтересовались наши враги. Не спросишь же у них напрямую. Так что мы наблюдали не столько за вами, сколько за тем, не наблюдает ли за вами кто-то еще. Позвольте узнать, не замечали ли вы за собой слежки?

— Не замечала, — сухо ответила Вера.

Объяснение Немысского было довольно убедительно, но все равно сам факт слежки вызывал недовольство. Неприятно же, когда кто-то тайно вмешивается в твою личную жизнь, даже если из лучших побуждений.

— Вы сердитесь? — удивился Георгий. — Почему?

— Могли бы и предупредить! — вырвалось у Веры. — Я, кажется, доказала, что мне можно доверять! Или еще нет?

На Немысского было очень приятно сердиться. Только что сидел в солидном кабинете солидный жандармский ротмистр, начальник контрразведывательного отделения, и вдруг он превратился в провинившегося юнца! Запунцовел ушами, растерялся, руки к груди прижал. «Какие у него красивые руки, — подумала Вера, глядя на длинные пальцы Немысского. — Ему бы подошел manicure[14]. Впрочем, офицерам, наверное, нельзя».

— Нельзя было предупреждать, Вера Васильевна, потому что человек, знающий, что за ним ведется наблюдение, может выдать это неосторожным жестом. Вы бы начали часто и внезапно оглядываться, или стали бы высматривать в зеркальце, что творится у вас за спиной, или предприняли бы еще что-то в этом роде. Если бы за вами наблюдали враги, то…

— Хорошо. — Вера сменила гнев на милость. — Вы меня убедили. Я согласна помочь. В качестве кого я появлюсь в киноателье?

— В качестве Веры Васильевны Холодной, скучающей жены преуспевающего адвоката. — По взгляду Немысского было видно, что его удивил Верин вопрос. — Вы любите кинематограф, втайне мечтаете сниматься в кино, у вас есть кое-какие средства, которыми вы можете распоряжаться по своему усмотрению, и вы не прочь вложить их в производство картин. Ханжонков активно привлекает средства на развитие своего дела. Киноателье на Житной — не предел его желаний. Он хочет выстроить в Крыму целый город, в котором будет все, о чем только можно мечтать кинематографистам, любая натура для съемок — восточная улица, европейская улица, средневековые замки, русские избы, китайские пагоды, заводские цеха, рестораны, казино, театры… Все, что только можно вообразить, включая огромный аквариум для подводных съемок. И непременно в Крыму, потому что тамошняя погода позволяет вести съемки круглый год. Можете представить, каких денег стоит эта затея. Компаньонства Ханжонков не любит, явно не хочет делиться ни с кем властью, а вклады от частных лиц принимает охотно и обещает хороший процент. То, что вы захотите ознакомиться с постановкой дела, взглянуть на него изнутри, прежде чем вкладывать в него деньги, будет выглядеть весьма естественно. Сто пятьдесят тысяч — солидный капитал. Ханжонков вас поймет, он и сам весьма осторожный человек. Семь раз отмерит, прежде чем отрезать.

— Но у меня нет ста пятидесяти тысяч, — растерялась Вера. — И вряд ли я смогу…

— Это уже наша забота, — перебил ее Немыский. — Во-первых, вам ничего не придется вкладывать на самом деле. Вам нужна только легенда, объясняющая ваше присутствие. Но на тот случай, если Ханжонков потребует доказательств или ему вздумается навести справки, мы откроем вам счет в Волжско-Камском коммерческом банке и положим на него эту сумму. Если Ханжонков поинтересуется происхождением капитала, скажете, что получили наследство от дальней родственницы. В подробности не вдавайтесь, незачем. Для дельцов главное — сами деньги, а не их история. Если у вас, Вера Васильевна, нет больше вопросов, то я хотел бы заочно познакомить вас с Ханжонковым и кое с кем из его сотрудников.

Вера отрицательно покачала головой, давая понять, что вопросов у нее нет.

— Ханжонков потомственный дворянин, сын новочеркасского помещика, — начал рассказывать Немысский, делая небольшие паузы после каждой фразы. — В 1896 году окончил Новочеркасское казачье юнкерское училище и в чине подхорунжего начал службу в Первом Донском казачьем полку. Полк этот расквартирован в Москве, в Николаевских казармах. Хорошее место для службы, как говорят, «карьерное», но с карьерой у Ханжонкова не заладилось. В 1905 году он вышел в отставку по болезни в чине подъесаула. Хронический полиартрит, болезнь суставов.

— А к какому классу относится подъесаул? — полюбопытствовала Вера, плохо разбиравшаяся в воинских званиях.

— К девятому. Соответствует штабс-капитану или титулярному советнику.

«Он был титулярный советник, она — генеральская дочь, — совсем некстати всплыло из памяти и зазвучало напевом в голове. — Он робко в любви объяснился, она погнала его прочь…»[15] Пришлось тряхнуть головой, чтобы прогнать наваждение.

— Ханжонков любит рассказывать о том, как во время войны с японцами он под огнем неприятеля повел свою сотню в атаку, был ранен, долго пролежал на сырой земле и таким вот образом заработал свою болезнь. Но все это ложь от начала и до конца. С японцами он не воевал, у него вообще нет боевого опыта. Отец Ханжонкова умер в 1900 году, с его смертью имение перестало приносить доход, но после выхода в отставку у Ханжонкова обнаружились средства. И немалые. Их хватило для открытия торгового дома на паях с одним подданным Франции, неким Эмилем Ошем. По словам самого Ханжонкова, к сбережениям, сделанным за время службы, он добавил то, что получил по выходе в отставку, и еще занял сколько-то на стороне. Звучит правдоподобно, но только если не вдумываться. А вот если вдуматься, то какие сбережения, скажите на милость, может сделать подъесаул, да еще и служащий в Москве, где цены далеко не те, что в провинции, и всяких соблазнов больше? Об этом я по своему собственному опыту судить могу, несмотря на то что по нашему ведомству платят больше. — Немысский усмехнулся и покачал головой, давая понять, что больше, да не намного. — Жалованье Ханжонкова вместе с добавочными, столовыми и квартирными едва превышало две тысячи в год, но разве для Москвы это деньги? Да еще и в кавалерийском полку, где трат несравнимо больше, чем в пехотном? К тому же он вращался в свете, а там без средств делать нечего. Можно предположить, что имение давало хорошие деньги, пока был жив отец, но это не так. Я затребовал справку о доходности имения за последние пятнадцать лет. Не стану утомлять вас цифрами, скажу только, что давало оно не так уж и много прибыли. Во всяком случае, родители Ханжонкова не имели возможности посылать ему мало-мальски значимые суммы. Вот поневоле и призадумаешься: откуда взялись деньги? Кредитов новичкам давать не принято. Сами посудите — отставной офицер и бывший приказчик торговой фирмы решают открыть киноателье. Кто из серьезных людей даст им кредит? И много ли может занять у знакомых подъесаул?

— Но вы же сами сказали, что он вращался в свете, — напомнила Вера.

— В этом кругу не принято давать друг дружке в долг. Сама просьба уже воспринимается как бестактность. За протекцией — к знакомым, за деньгами — к ростовщикам. Правда, Ханжонков несколько раз упоминал о том, что ему помогла начать дело баронесса Икскуль фон Гильденбрадт. Они действительно знакомы, и баронесса не чужда благотворительности, только сомнительно, чтобы она ссужала деньгами кинематографистов. Все знают, что баронесса кино не жалует, считает его низким искусством. В общем, есть повод задуматься.

— Вы думаете, что Ботаник — Ханжонков? — спросила Вера.

— Не исключаю такой возможности, — ответил Немысский. — Непонятно откуда взявшиеся деньги для открытия дела, склонность к искажению биографии, широкий круг знакомств, частые разъезды — все это наводит на подозрения. Киноателье, точнее съемки кино, дают прекрасную возможность для диверсий и шпионажа. Под предлогом выбора места для съемок можно заявиться куда угодно, не вызывая при этом никаких подозрений. Под видом съемки можно вести наблюдение где угодно и так далее. К тому же в обществе благосклонно относятся к кинематографистам, считая их безобидными чудаками. Идеальное прикрытие. А опыт, Вера Васильевна, учит, что ни одно прикрытие не остается без внимания. Но вернемся к Ханжонкову. Дело у него сразу пошло в гору. Он быстро избавился от компаньона, не исключено, что тот был взят номинально, для придания большего веса только что основанному торговому дому. Известно же, что иностранцам у нас доверяют больше, чем своим, считая, что немцы да французы умеют вести дело должным образом и при этом не обманывают. Заблуждение, конечно, но глубоко укоренившееся.

Теперь у Ханжонкова одно из лучших в России киноателье. Кроме съемок картин он издает журнал под названием «Вестник кинематографии». Нынче каждой уважающей себя кинофирме положено иметь свой журнальчик. «Вестник» выходит два раза в месяц по субботам. Редактором там Александр Иванович Иванов-Гай, режиссер, некогда бывший репортером. Характер у него неуживчивый и неуступчивый. С Ханжонковым они ладят плохо. Иванов-Гай считает себя знатоком журналистики, а Ханжонков считает себя знатоком всего, что связано с кинематографом. Их взгляды на режиссуру тоже не совпадают. Образно говоря, коса постоянно находит на камень. Учтите это, вдруг пригодится. Не стоит сосредотачивать свое внимание на одном Ханжонкове, Ботаником может оказаться совершенно другой человек. А может, там целое шпионское гнездо, подобное тому, которое было на Чистых прудах в салоне графини Коссаковской. Щупальца из этого салона тянулись по всей империи: управляющий Екатеринодарской казенной палатой, бухгалтер Карского окружного казначейства, адвокат из Ачинска, промышленник из Екатеринбурга, владелец гостиницы из Одессы… Самое обидное то, что благодаря связям графини и отсутствию прямых доказательств всем удалось выйти сухими из воды. Получилось по поговорке: «Видит око, да зуб неймет». Графиня, конечно, притихла, потом укатила на воды поправлять расшатавшееся здоровье, но скоро вернется и снова возьмется за свое. У «Альпийской розы», к слову будет сказано, новый владелец, некий Эфлейн, немец из Риги. Пока ведет себя тихо, но мы на всякий случай стараемся не упускать его из виду. Маловероятно, чтобы Вильгельмина Александровна продала свою гостиницу абы кому. Владелец «Альпийской розы» — это скорее шпионская должность, а не статус. Простите, снова отвлекся. Итак, про Ханжонкова я вам рассказал, про Иванова тоже, следующий на очереди — Василий Максимович Гончаров, режиссер и сценарист. Ханжонков считает его консерватором. Воронежский мещанин, железнодорожный чиновник, составитель справочника транспортных тарифов. Баловался сочинительством пьес и рассказов, но весной 1908 года вдруг оставил службу (он тогда был начальником узловой станции «Малороссийская» на Владикавказской железной дороге), решив сделать сочинительство основным своим занятием, и приехал в Москву, где довольно скоро сошелся с Ханжонковым. Столь резкие жизненные перемены всегда привлекают внимание. Чем они вызваны? Зовом души или новым заданием? Еще одно обстоятельство. В 1903 году от сердечного приступа скоропостижно скончалась жена Гончарова. Он тяжело переживал ее смерть, настолько тяжело, что некоторое время, впрочем довольно непродолжительное, провел в лечебнице. Не стану утверждать, что Гончаров был причастен к смерти жены, но знать про это вам следует. Следующим у нас с вами идет Мусинский, заведующий световыми эффектами. Есть в киноателье такая должность. Бывший слесарь с Трехгорной мануфактуры, талантливый самоучка, пьяница, убежденный социалист. Ненавидит богатых и во всеуслышание об этом заявляет. К Ханжонкову при этом относится с великим почтением, а Ханжонков ценит его за профессионализм. Для шпиона, тем более для глубоко законспирированного, Мусинский слишком ярок, но кто их знает, хитрую немчуру. Возможно, в этом противоречии кроется изощренная хитрость, тонкий расчет. Если хотите надежно спрятать какую-нибудь вещь, то положите ее на самое видное место.

Вера припомнила, что читала рассказ, в котором таким образом прятали важное письмо, и кивнула — да, хороший метод.

— Михаил Дмитриевич Сиверский, помощник, правая рука, глаза и уши Ханжонкова, — продолжал Немысский. — Ничем не примечателен, кроме своей должности…

Вера вспомнила, что в гимназии преподавал русский язык Дмитрий Львович Сиверский. Не приходится ли он отцом Михаилу Дмитриевичу?

— Рымалов Владимир Игнатович, оператор. Окончил Казанское пехотное юнкерское училище, служил в 137-м пехотном Нежинском Ее Императорского Высочества великой княгини Марии Павловны полку, дослужился до штабс-капитана. Вышел в отставку по семейным обстоятельствам в 1904 году, перед японской войной. Пользуется большим авторитетом у Ханжонкова. Возможно, потому, что у обоих схожие судьбы — училище, служба, ранняя отставка. Рымалов живет на жалованье, которое ему платит Ханжонков, но в то же время в тратах не стесняется. Одевается у лучших портных, ужинает в дорогих ресторанах, много тратит на женщин, легко одалживает небольшие суммы знакомым. Вряд ли Ханжонков платит ему много больше, чем другим операторам…

«Узнать, сколько получает в месяц Рымалов», — отметила в уме Вера.

— Еще один заслуживающий внимания типаж. — Голос Немысского зазвучал как-то по-особенному значительно, и Вера догадалась, что сейчас речь пойдет о самом подозрительном сотруднике киноателье. — Владислав Казимирович Стахевич, режиссер-аниматор. Виленский поляк, родители были бунтовщиками, боровшимися за независимость Польши. Отец убит в перестрелке с жандармами, мать умерла от чахотки, воспитывался у тетки. Атлет-гиревик. Снимает картины в технике объемной анимации. Вы, наверное, видели «Прекрасную Люканиду, или Войну усачей с рогачами»?

— Видела, но особого впечатления эта картина на меня не произвела, — честно призналась Вера. — Люди куда интереснее куколок.

— Многим нравится, — усмехнулся ротмистр. — Ново. Необычно. Ханжонков над Стахевичем трясется, как скупец над сундуком с золотыми монетами. Пылинки с него сдувает, откровенное хамство терпит, разрешает работать по своему усмотрению, со всем, что скажет Стахевич, соглашается… Других сотрудников крепко держит в кулаке, а Стахевичу вдруг такая воля. Стахевич работает на дому, а не в ателье. Точнее, съемочный павильон у него обустроен в соседней квартире. Живет он один, мало с кем общается. Не любит Россию и все русское, требует, чтобы к нему обращались не «господин Стахевич», а «пан Стахевич». Часто ездит в Германию, якобы для того, чтобы обмениваться опытом с тамошними режиссерами.

— А ведь человек, снимающий картины из жизни насекомых, вполне может иметь прозвище Ботаник! — подумала вслух Вера. — Логическая цепочка — энтомолог, зоолог, ботаник.

— Вполне возможно, — согласился Немысский. — Но прошу иметь в виду, что наш Ботаник может оказаться и женщиной. Правда, из женщин может быть притянута, да-да, именно притянута под подозрение Амалия Нордштрем, гример киноателье. Ей пятьдесят четыре года, старая дева, живет одна. Чем черт не шутит, но…

Ротмистр пожал плечами и развел руками, давая понять, что вряд ли старая дева Амалия может оказаться Ботаником. Вера тем не менее решила, что к гримеру непременно стоит присмотреться. Гримеры профессионально умеют менять внешность. Очень полезный навык для шпионажа. Может, она не Ботаник, а его сообщница?

— В киноателье Ханжонкова есть научный отдел, который снимает картины не развлекательного, а познавательного характера. Руководит им Иван Васильевич Бачманов, потомок старинного дворянского рода, бывший доцент университета, человек известный и уважаемый в научных кругах. Университет ему пришлось оставить после того, как он в компании сослуживцев сболтнул лишнего, но это случилось всего один раз. Можно счесть весьма досадной случайностью, приведшей к крупным последствиям. В связях с революционерами, как и в чем-то ином порочащем, Бачманов не замечен. Мой интерес к нему основывается только на том, что он настойчиво добивался разрешения на воздушный полет на дирижабле над Карсской областью, близ турецкой границы. Объяснял, что хочет снять образовательную географическую картину. Получив отказ, подавал прошение повторно. География географией, но летать он собирался, в числе прочих мест, и над нашими новейшими укреплениями. Один-два фотографических снимка с высоты птичьего полета… Ну, вы понимаете.

Вера молча кивнула.

— И последняя кандидатура в подозреваемые. Павел Оскарович Дидерихс, актер трагического плана. Красавец, спортсмэн. Из ревельских[16] немцев. Член Немецкого клуба, непременный участник всех праздников, устраиваемых немецким землячеством. Ни в чем конкретном пока не замечен.

На слове «пока» ротмистр сделал ударение. Помолчал несколько секунд и огорошил:

— Не стоит, Вера Васильевна, придавать большого значения тому, что я вам сейчас рассказал. Все это домыслы и умозаключения, не имеющие под собой твердой основы. Твердо известно лишь одно — в киноателье Ханжонкова есть германский шпион, скрывающийся под агентурным псевдонимом Ботаник. Полагайтесь больше на свои собственные наблюдения, а не на мои слова. И помните, что к каждому человеку нужен свой ключик. Подберете ключик правильно — и человек перед вами откроется весь, до самого дна.

«Тут к себе самой такого ключика не подберешь, — мысленно вздохнула Вера. — Куда уж к другим-то…»

Но показывать своих сомнений не стала. Смотрела на Немысского уверенно, говорила бодро, ехала домой с высоко поднятой головой.

4

«В Москве, в Тюфелевой роще близ линии окружной железной дороги обнаружен труп супруги известного инженера-химика А., исчезнувшей пять дней назад при загадочных обстоятельствах. Полиция ведет расследование».

Ежедневная газета «Русское слово», 10 января 1913 года

Вера представляла Ханжонкова серьезным, начальственно-важным, постно-скучным (все начальники такие), а он оказался совершенно другим.

Во-первых, Ханжонков оказался франтом. Сюртук из дорогого черного крепа с басонными[17] пуговицами, воротник «альберт»[18], пестрый, красный с черным, галстук, заколка с крупным бриллиантом, красный шелковый жилет с тисненым узором, брюки в полоску, ботинки на пуговицах. Вера сравнила Ханжонкова с Владимиром, не признававшим ни штучных жилетов[19], ни обуви на пуговицах, и подумала, что если бы человечество придерживалось консерватизма в одежде, то люди и поныне ходили бы, завернувшись в шкуры. Хотя, конечно, адвокату по роду занятий положено быть консервативным как в одежде, так и в привычках, поскольку консерватизм воспринимается обществом как главный признак солидности и надежности. Появись Владимир в суде таким франтом, так все будут фраппированы[20]. Но ведь можно же в суд ходить в одной одежде, а, скажем, в театры — в другой. Адвокаты же не военные, их никто не обязывает всегда носить форму. Или консерватором нельзя быть понарошку, только для вида? А может, все соблюдаемые условности со временем становятся частью характера? Эту мысль захотелось додумать как-нибудь на досуге, и Вера убрала ее в «копилку», в которой хранилось много подобных «недодуманных» мыслей.

Во-вторых, Ханжонков оказался лихим сердцеедом. Одни молодцевато закрученные кверху усы чего стоили, а ведь к ним еще прилагались жгучий взгляд, полные чувственные губы, раскатисто-бархатный голос. Голос у Ханжонкова был таким, что произносимые им слова казались объемными. Увидев Веру на пороге своего кабинета, Ханжонков проворно выскочил из-за заваленного горами бумаг стола, поцеловал руку, наговорил комплиментов, предложил ликер и конфеты, посетовал на то, что редко удостаивается посещения «столь очаровательных особ» и только потом спросил, чем может служить. Не «чего вам надо, сударыня?», а «чем могу служить?». Тоже показательно.

Вера тщательно продумала свой наряд и в итоге остановилась на строгом шерстяном платье бутылочного цвета с кружевным воротником. «Оживила» его милой брошкой — бриллиантовая капелька на золотом листочке, — подобрала подходящую шляпу из зеленого бархата на меховой подкладке. Левый бок шляпы был кокетливо приподнят и украшен изящным бутоном из зеленого же атласа. Серьги с изумрудами и пара колец, одно с бриллиантом, другое с изумрудом, довершили образ, который оказался настолько хорош, что Вера простояла перед зеркалом, любуясь собой, дольше обычного. Ничего броского, вычурного, но как элегантно, как мило, и все к лицу! Немножко выбивалась из лада сумочка, потому что вместо зеленой замшевой Вера отдала предпочтение черной, из лаковой кожи. У этой сумочки было одно уникальное достоинство — зеркальце, встроенное в переднюю стенку и прикрытое откидным клапаном. Притворившись, что роешься в сумке, можно было незаметно подглядеть, что творится сзади. Вера отчего-то была уверена, что эта сумка ей непременно понадобится.

В-третьих, Ханжонков оказался не сторонником кинематографа, а каким-то неистовым его фанатиком. Узнав о цели Вериного визита, о мнимой, разумеется, цели, он одним широким движением руки освободил свой стол от всего, что на нем лежало (из трех бумажных гор на полу получилась одна, но очень высокая), разложил большой лист ватмана с проектом своего города-студии и не менее получаса объяснял, где что находится, как что можно использовать и какая это замечательная штука — кинематографический город в Крыму, близ Ялты.

— А вот здесь, где зеленый прямоугольник, я построю целлулоидные джунгли! — горячился он, тыкая пальцем в план. — Настоящие джунгли — пальмы, лианы, баобабы и прочая тропическая растительность! Не отличить от настоящих! Проект вчерне уже готов, дело только за усовершенствованием целлулоида! Дело в том, что он горюч, вспыхивает не хуже пороха! Нитроцеллюлоза же, та самая, из которой пироксилин делают…

При упоминании о пироксилине Вера вздрогнула, вспомнив, как при помощи этого страшного вещества в ноябре прошлого года был взорван магазин Гальперина на Пятницкой, находившийся через дом от того дома, где жили они с Владимиром. Взрыв раздался в четверг около полудня, рвануло так, что в доме напротив вылетели все стекла. Вера, бывшая в этот момент дома, страшно испугалась. Почему-то решила — откуда только пришло на ум? — что где-то рядом упала комета. Забилась под стол в гостиной (еще одна дурная мысль — зачем?) и просидела там не меньше четверти часа. Оказалось, что некий социалист, имевший при себе чемоданчик с пироксилином, забежал к Гальперину, пытаясь скрыться от преследовавших его агентов Охранного отделения, и там взорвался. Не то случайно выронил свою ношу, не то покончил с собой преднамеренно, поняв, что арест неизбежен. Вера склонялась к тому, что взрыв был случаен. Это кем надо быть, чтобы захотеть утащить за собой на тот свет двадцать человек (именно столько было жертв)? Но Владимир сказал, что человеческую жизнь социалисты ни во что не ценят, такая уж это бессердечная публика, и что вполне можно предположить намеренное самоубийство. Примечательно, что зеленая керамическая плитка, которой был облицован пострадавший дом, пережила взрыв без какого-либо ущерба. Ни одна плиточка не треснула, не говоря уже о том, чтобы отвалиться.

— По моему заказу профессор Челинцев работает над тем, как сделать целлулоид негорючим! Должна же существовать какая-нибудь добавка, а если ее нет, то ее нужно изобрести!..

Вере импонировали уверенные в себе мужчины. Если того, что требуется, не существует в природе, оно должно быть изобретено! Иначе и быть не может! Такие люди, как Ханжонков, и есть настоящие двигатели прогресса. Благодаря им мир меняется к лучшему. Хорошо бы еще изменить его настолько, чтобы не было никаких войн.

— А здесь будет аквариум! — Ханжонков ткнул пальцем в голубой квадратик. — Морское дно, сокровища, водяные, русалки… Sur place![21]

Суставы пальцев были крупноваты, указательный палец, которым Ханжонков тыкал в план, разгибался не до конца. «Про болезнь суставов — правда», — отметила в уме Вера.

— На морской романтике построено множество сюжетов! Здесь у меня будет особый причал, оборудованный выносным подъемным механизмом. На верхушку грот-мачты камеру не затащить, да и снимать нельзя — качка мешает, а вот из нависшей над кораблем площадки снимать можно! Представьте себе сцену абордажного боя, снятую с высоты! Это же грандиозно! А панорамы любых баталий, что морских, что сухопутных, можно снимать с дирижаблей! Вот здесь, рядом с морским портом, у меня будет воздушный!..

Вера восхищенно ахала, соглашалась с тем, что действительно грандиозно, иногда, вспомнив о своей легенде, недоверчиво качала головой, хмурилась и поджимала губы — уж не сказки ли все это? — и думала, думала, думала… Додумалась до того, что Ханжонков не Ботаник. Смешно, даже глупо, Немысскому не рассказать, но Вера была уверена в правоте своего вывода. Почему? Да потому что человек, столь увлеченный своим делом (а в увлеченности Ханжонкова у нее никаких сомнений не осталось), не может быть шпионом. Шпионаж — это больше чем профессия, это образ жизни, постоянный подвиг. Да, именно подвиг. Постоянно притворяться, взвешивать каждое слово, просчитывать каждый шаг, лгать, изворачиваться, заставлять людей делать не то, что им хочется, а то, что тебе надо… Шпионаж — это вечный риск, вечное напряжение. Шпионажу надо отдаваться всецело, без остатка. Человек не может разорваться надвое. Невозможно одновременно быть и шпионом, и фанатиком кино. Возможно, ротмистр Немысский счел бы Верины рассуждения наивными и даже глупыми, но сама она была уверена в своей правоте. И еще одно соображение посетило Веру, пока Ханжонков делился своими планами. Кинематографический город в Крыму должен был быть весьма перспективным с точки зрения любой разведки, хоть германской, хоть австрийской, хоть турецкой. Крым — это же южный форпост империи, там флот, там любит отдыхать императорская семья. Сколько возможностей для шпионажа: хочешь — за военными кораблями наблюдай, хочешь — занимайся вербовкой высокопоставленных чиновников, сопровождающих государя или приезжающих к нему с докладом. Можно вербовать не самих чиновников, а кого-то из их окружения. Это уже детали, главное в том, что будь Ханжонков Ботаником, то он давно бы уже выстроил свой город в Крыму. В германском Генеральном штабе или в Министерстве иностранных дел непременно нашлись бы деньги для столь перспективного дела. Странно, что Немысский об этом не подумал. Впрочем, Ханжонков может и притворяться. Притворяться столь искусно? Нет, это невозможно. Хотя недаром же принято считать, что совершенству нет предела… Нет, он не притворяется. Что-то в глубине души подсказывало Вере, что Ханжонков говорит искренне, без малейшего притворства. Но «что-то» — это еще не доказательство, поэтому Вера решила не сбрасывать Ханжонкова со счетов совсем, а только лишь передвинула в самый конец списка подозреваемых.

Желание ознакомиться с работой киноателье было встречено с полным пониманием. Более того — с одобрением.

— Я могу только приветствовать подобный подход, Вера Васильевна, — сказал Ханжонков. — Он не только свидетельствует о серьезности ваших намерений, но и делает вам честь. Редко можно наблюдать столь похвальные деловые качества у…

Поняв, что комплиментарность завела его не туда, Ханжонков оборвал себя на полуслове, звонко хлопнул в ладоши и не сказал, а провозгласил с торжественностью средневекового герольда:

— Приглашаю вас на осмотр моих владений!

Осмотру то и дело старались помешать разные люди. Попадались навстречу, выскакивали откуда-то сбоку, догоняли, один даже спрыгнул сверху, с какого-то парапета.

— Александр Алексеевич, у меня срочное дело…

— Александр Алексеевич, Федорович снова прислал не то, что надо…

— Александр Алексеевич, Коломбина опаздывает…

— Александр Алексеевич, сколько это может продолжаться?..

— Александр Алексеевич, уймите Анчарову, иначе я за себя не ручаюсь!..

Ханжонков решал проблемы на ходу, не останавливаясь. Кому-то бросал отрывистое «после», кому-то говорил «сами, сами» или «нет», а того, кто жаловался на Анчарову («Неужели на ту самую?» — с замиранием сердца подумала Вера), ободряюще хлопнул по плечу — мужайтесь, сударь. Быстрота перемещения вкупе с быстротой речи Ханжонкова не позволяла ничего и никого толком запомнить. Вера поняла одно — киноателье на самом деле гораздо больше, чем казалось снаружи, хотя и снаружи размеры его впечатляли. Больше всего, конечно, поразил второй этаж, называемый «большим павильоном», — высокий, «двойной», со стеклянными стенами, отчего он казался парящим в воздухе.

— Без малого четыреста квадратных саженей, — гордо сказал Ханжонков, обводя рукой павильон. — Тепло, светло, снимать можно круглый год, в любую погоду, в любое время. Зачем нам солнце, если есть ртутные лампы.

Говорил он не так громко, как внизу, потому что в павильоне шли съемки. Сразу в трех местах. Вере очень хотелось взглянуть на то, что происходило за фанерными загородками, но Ханжонков туда ее не повел. Сначала подвел к стеклянной стене и долго, с непонятными Вере подробностями объяснял, какое это замечательное стекло, как будто Вера собиралась вложить свои мифические капиталы не в производство картин, а в изготовление стекол. Затем все же завел в один из огороженных закутков, но в пустой, без декораций, и так же подробно объяснял про светильники, называемые «юпитерами» — огромные, с ручками, взявшись за которые можно их поворачивать.

— Обратите внимание, Вера Васильевна, что юпитер установлен на колесной платформе, отчего, несмотря на значительный вес, его очень легко передвигать одной рукой.

Желая показать, насколько легко передвигается светильник, Ханжонков толкнул его вперед, но не рассчитал силу. Светильник врезался в одну из перегородок, опрокинул ее, но сам устоял. Шум был большим, но находившиеся в павильоне люди на него никак не отреагировали, продолжая заниматься своим делом. Ханжонков смущенно улыбнулся — бывает, мол, поднял перегородку и повел Веру в пристройку, которая называлась «малым павильоном». Пристройка соединялась с основным зданием узким коридорчиком, где, в отличие от других помещений, было довольно прохладно. Вера зябко поежилась.

В малом павильоне, который и впрямь был мал, раз в десять меньше большого, да к тому же вдвое ниже, ожесточенно спорили два человека.

— Вы, Иван Васильевич, настоящий узурпатор! — горячился худой, с глазами навыкате, мужчина в двубортном черном шевиотовом[22] пиджаке и брюках в черную и белую полоску. — Разве я вам Иов многострадальный, чтобы терпеть ваши безобразия?!

Лицо у пучеглазого «Иова» было голым[23]. Под левой рукой он держал потертый коричневый портфель. Каким-то непостижимым образом «Иов» ухитрялся размахивать обеими руками, не роняя портфеля. Говорил он сердито, даже агрессивно, но его собеседник — круглолицый полный мужчина с аккуратной профессорской бородкой, одетый в черную шерстяную тройку — улыбался, не выказывая никаких признаков волнения или смущения.

Увидев Ханжонкова с Верой, «Иов» всплеснул руками, отчего портфель упал на пол, и возопил трагическим голосом:

— Увольте меня, Александр Алексеевич! Казните меня! Похороните в земле сырой! Но только избавьте от мук! Разве я вам Иов многострадальный, чтобы терпеть бесконечные унижения?!

— Бачманов, Иван Васильевич, — представился Вере круглолицый, едва только «Иов» умолк. — Директор научного отдела киноателье.

Бачманов слегка, и довольно мило, картавил. Голубые глаза смотрели на Веру приветливо, с небольшим любопытством, но в его взгляде не было того похотливого оттенка, который принято называть «мужским интересом».

— А это мой помощник Михаил Дмитриевич Сиверский, — представил пучеглазого Ханжонков. — Господа, представляю вам Веру Васильевну. Вера Васильевна желает ознакомиться с работой нашего ателье, узнать, как производятся картины…

— Чтобы потом открыть свое ателье, — с мягкой улыбкой окончил Бачманов, глядя на Ханжонкова, а затем перевел взгляд на Веру и вежливо сказал: — Приятно познакомиться, Вера Васильевна. Через полчаса я начну здесь съемку картины, рассказывающей об опытах с электричеством…

— Съемку вы начнете только после того, как закончит Валентин Николаевич! — влез, размахивая руками, Сиверский. — По графику до двух часов он снимает здесь домашние сцены с Рутковским! У меня все записано!

— Вы, кажется, портфель уронили, — сказал ему Бачманов.

— Ах да! — спохватился Сиверский, поднимая портфель и раскрывая его. — Сейчас я покажу график…

Мало того что Сиверский пучил глаза и вульгарно размахивал руками, он еще и брызгал слюной при разговоре. «Неприятный человек», — классифицировала его Вера.

— Лучше покажите мне группу Корниеловского! — сказал Ханжонков, демонстративно оглядываясь по сторонам. — Или я ослеп, или я никого не вижу. Где все?

Вера, пользуясь случаем, тоже оглядела павильон. Здесь перегородками был огорожен только один угол. Стены не стеклянные, а кирпичные, правда, окна большие, с двух сторон. В полутора-двух аршинах от одной из стен выстроились в ряд несколько столов, заставленных какими-то приборами, ретортами, колбами, штативами с пробирками, банками, горелками и прочими научными принадлежностями. На дальней стене висит большая грифельная доска, на которой каллиграфическим почерком выведены какие-то формулы. Вспомнилась гимназия…

— Все собрались, полчаса прождали Валентина Николаевича и разошлись, — сказал Бачманов. — Я решил воспользоваться случаем и отдал распоряжение готовиться к съемкам, но вдруг явился Михаил Дмитриевич и всех прогнал. Он и меня прогонял, только я не ушел.

— Правильно прогонял! — запальчиво воскликнул «Иов», потрясая извлеченной из портфеля бумажкой. — Время же не ваше, Иван Васильевич! Незачем своевольничать! Сейчас по графику должен снимать Ниловский!

— У меня, вероятно, тоже что-то случилось со зрением, — ехидно сказал Бачманов, вертя головой по сторонам. — Что-то я не вижу здесь Валентина Николаевича. И не слышу его бодрого голоса. Зачем помещению простаивать без дела?

— А если он сейчас придет?! — Сиверский вздернул острый подбородок и выпучил глаза еще больше.

— Валентин Николаевич?! — удивился Бачманов. — Нет, если уж он исчезает, то на неделю. У него свой график, не требующий визирования у Александра Алексеевича.

Про Веру все, казалось, забыли, но ее это нисколько не обидело.

— Был же он с утра. Я сам его видел, — сказал Ханжонков, растерянно переводя взгляд с Сиверского на Бачманова и обратно. — Михаил Дмитриевич, поищите его, вдруг он где-то здесь.

— Валентин Николаевич где-то там, — Бачманов махнул рукой в сторону окна. — И, смею предположить, уже успел дойти до полной, как он сам выражается, «плепорции». Ни для кого не секрет, что напивается он с места в карьер, не разгоняясь. Так я могу повторно отдать распоряжение относительно подготовки к съемкам?

Смотрел он при этом на Ханжонкова, а не на его помощника и на слове «повторно» сделал ударение.

— Можете! — ответил Ханжонков и обернулся к Вере. — Прошу прощения, Вера Васильевна. В любом деле случаются казусы, и наше не исключение. Прошу вас, вы еще не видели нашу декоративную мастерскую. Она здесь, рядом.

— И научного отдела вы, кажется, тоже не видели, — с улыбкой сказал Бачманов. — А он, смею надеяться, заслуживает внимания.

— Все имущество научного отдела собрано здесь. — Ханжонков указал рукой на столы. — В самом отделе, состоящем из кабинета Ивана Васильевича и комнаты, в которой сидят сценаристы, смотреть нечего. Там скучнее, чем в бухгалтерии.

— Наука вообще проигрывает в сравнении с искусством, — съязвил Бачманов. — Скучные люди делают скучные опыты, пишут скучные формулы, доказывают скучные теоремы. Можно ли ставить на одну доску законы Ньютона и «Пиковую даму»? Что наша жизнь — игр-а-а-а…

Последнюю фразу он пропел, нарочито фальшивя.

— Боже мой! — всполошился притихший было Сиверский. — Я же шел к Амалии Густавовне! У Джанковской снова претензия к гриму! Ох, разве я Иов многострадальный, чтобы всю жизнь разбирать их дрязги?! Сколько можно?!

Убрав график в портфель, он не ушел, а ускакал прочь на своих длинных нескладных ногах. Ханжонков страдальчески вздохнул ему вслед. По этому вздоху без труда можно было догадаться о том, что Джанковская часто высказывала претензии. Актрису Елену Джанковскую Вера знала по картинам, так же, как и Александру Анчарову. Обе по праву считались «l’йtoile», звездами. Джанковская была блондинкой, Лорелеей, томной нимфой, а Анчарова — энергичной брюнеткой, роковой женщиной, дамой пик. На взгляд Веры, обе играли хорошо, только порой позволяли себе чрезмерно манерничать. Впрочем, на экране, без слов, это выглядело не столь отталкивающе, как на сцене.

— Кстати, я изучаю производство картин не для того, чтобы потом открыть свое ателье, а с иной целью, — сказала Вера, глядя в глаза Бачманову.

— Вера Васильевна имеет намерение стать пайщицей нашего торгового дома, — уточнил Ханжонков.

То, что он сказал «нашего», а не «моего», понравилось Вере. Не кичлив, что хорошо, и не противопоставляет себя сотрудникам, что весьма правильно.

— Были бы у меня свободные средства, я бы вложил их в наше дело не раздумывая, — сказал Бачманов. — Нет ничего перспективнее в смысле прибыли, чем кино. Вложите копейку…

— Получите две! — перебил его Ханжонков и, как показалось Вере, перебил поспешно, словно опасался, что Бачманов скажет что-то лишнее. — Пойдемте, Вера Васильевна, не будем мешать Ивану Васильевичу. Вам непременно надо увидеть декоративные мастерские! Хотя бы для того, чтобы в полной мере ощутить грандиозность нашего дела!

Увы, в декоративные мастерские в тот день Вере попасть не удалось. Не успели они с Александром Алексеевичем выйти из павильона, как вбежал Сиверский. Глаза его были выпучены настолько, что, казалось, вот-вот выпрыгнут из глазниц, блеклые, цвета соломы, волосы стояли дыбом, лицо побледнело, подбородок дрожал. Портфеля при нем не было. Дышал Сиверский тяжело, запыхался.

— Там Корниеловского нашли, — просипел он, заламывая руки. — В ретираднике…[24]

За спиной у Веры многозначительно хмыкнул Бачманов.

— Гнать! — жестко распорядился Ханжонков. — В шею! К чертям! Расчет в зубы и пусть идет на все четыре стороны! «Квартиру» доснимет Чардынин. Скажите ему об этом, Михаил Дмитриевич. А Корниеловскому скажите, что я его больше видеть не желаю! И клятвам его больше верить не собираюсь! Так и передайте!

— Некому передавать, Александр Алексеевич. — Пока Ханжонков говорил, Сиверский успел отдышаться и теперь уже не сипел, а говорил обычным своим голосом. — Убили Валентина Николаевича.

Сиверский трижды истово перекрестился.

— Как убили?! — воскликнул Ханжонков. — Кто?! Змий зеленый?!

— Может, и змий, — ответил Сиверский. — Удавили его. Лицо синее, язык наружу, по виду натуральный удавленник. Амалия Густавовна, сколько ни старайся, лучше не изобразит.

5

«В Петербурге, в Матятином переулке, рухнувшей стеной пустовавшего дома, принадлежащего вдове действительного статского советника Амантова, был поврежден соседний дом. Убито 5 человек, 8 получили ранения различного характера».

Ежедневная газета «Утро России», 12 января 1913 года

Фраза Сиверского «Амалия Густавовна, сколько ни старайся, лучше не изобразит» звучала у Веры в ушах весь день, оказавшийся очень долгим.

Сказав Ханжонкову, что она сама найдет выход и провожать ее нет необходимости, Вера на самом деле направилась не к выходу, а пошла за Ханжонковым, Сиверским и Бачмановым, держась в некотором отдалении от них, что было совсем не трудно, поскольку шли они очень быстро. Но к ретирадному за ними пройти не удалось, потому что кто-то предусмотрительно выставил в коридоре нижнего полуподвального этажа угрюмого малого в синей холщовой рубахе и черных штанах, заправленных в начищенные до блеска сапоги. Малый стоял, растопырив руки, и явно гордился порученной ему миссией, потому что смотрел на всех, кто просил пропустить, свысока и только повторял: «Не велено… Не велено никого пускать до полиции». Народ в киноателье подобрался дисциплинированный. Никто не пытался оттолкнуть стража или поднырнуть ему под руку. Ханжонкова и Сиверского малый пропустил, а Бачманову, попытавшемуся было пройти следом, не раздумывая преградил путь. Тот, впрочем, не стал настаивать, развернулся и пошел обратно. Вера поспешила спрятаться за чью-то спину, чтобы Бачманов ее не увидел.

Из нижнего этажа она поднялась на второй этаж, в съемочный павильон. Расчет ее был прост и основывался на том, что в большом открытом пространстве (фанерные перегородки не в счет) она сможет услышать что-то интересное и полезное. В лабораторию или в чей-то кабинет просто так, без приглашения, не сунешься, а вот пройтись по павильону, якобы в поисках потерянной сережки, можно. Правдоподобия ради Вера вытащила сережку из левого уха и спрятала ее в сумочку. Войдя в большой павильон, она увидела, что сотрудники, разбившись на несколько групп, оживленно обсуждают случившееся.

Не то появление в ателье вместе с Ханжонковым сделало Веру «своей», несмотря на то что познакомил ее Александр Алексеевич только с Бачмановым и Сиверским, не то трагедия возбудила людей настолько, что им было все равно, кому выговариваться, лишь бы только выговориться, но уже в ближайшей группе нашелся мужчина средних лет и приятной наружности, который принялся обстоятельно рассказывать Вере про Корниеловского. Вере даже спрашивать ничего не пришлось. Встретившись с ней взглядами, мужчина заговорщицки округлил глаза и спросил:

— Слышали уже?! Про Валентина Николаевича-то?!

Вопрос был немного странным — кто, скажите на милость, не слышал? Все только об этом и говорят. Но Вера, вежливо улыбнувшись, ответила:

— Слышала, но ничего не поняла.

Сделала паузу, взмахнула ресницами, стараясь, чтобы вышло пленительно, и призналась с несколько виноватым видом, будто признавалась в чем-то постыдном:

— Я первый день в ателье, мало с кем знакома.

— Ваше счастье! — воскликнул собеседник. — Вам несказанно повезло! Благодарите судьбу! Благодарите!

Вера не сильно удивилась. Чего-то такого, странного, она и ожидала. Киноателье, это же, в сущности, тот же театр, то же капище Мельпомены (не при тете Лене будь сказано — убьет!), а в этих капищах каких только чудаков не встретишь. Вера на всю жизнь запомнила, как лет пять тому назад в гримерных Малого театра, когда она пришла туда к тете Лене по делу, на нее набросился актер Айдаров-Вишневский. Выскочил из-за угла, замахнулся огромным бутафорским кинжалом (поди разбери с первого взгляда, да еще и в полумраке, что он деревянный, ненастоящий) и зарычал страшным голосом: «Умр-р-ри невер-р-рная!» Вера со страху упала в обморок. После того как тетя Лена привела ее в чувство при помощи нюхательных солей, Айдаров приходил просить прощения. Объяснял, что репетировал и немного увлекся. Ничего себе «немного», так и заикой припадочной недолго сделаться, но Вера Айдарова простила, а назавтра в гимназии рассказала по секрету подругам, как «один мужчина» хотел убить ее кинжалом из ревности. О подробностях, начиная с того, что дело было за театральными кулисами, и заканчивая тем, что кинжал был бутафорский, умолчала. Подробности не нужны, они только портят впечатление. Но когда Полинька Рогозинникова потребовала забожиться на образ, Вера сделала это без колебаний. Истинную же правду сказала, все так и было. Подруги обзавидовались и зауважали Веру пуще прежнего. Их любовные драмы не шли дальше манкирования свиданием, а тут такие поистине роковые страсти — ревность, кинжал…

— Благодарите судьбу за то, что она свела меня с вами! Позвольте представиться, Петр Петрович Аркадин-Чарский, актер больших и малых погорелых театров! Когда тройка, когда семерка, а когда и туз — это уж как амплуа ляжет.

Собеседник по-военному щелкнул каблуками, а затем изобразил полупоклон. На Веру пахнуло спиртным духом.

— Аркадин-Чарский?! — недоверчиво переспросила Вера.

Она не раз видела Аркадина-Чарского на экране, но стоявший перед ней невысокий курносый блондин с простым, ничем не примечательным лицом нисколько не походил ни на рокового соблазнителя, ни на демонического тирана, ни на сурового полководца. Иначе говоря, совершенно не вписывался в амплуа Аркадина-Чарского.

— Ах, я привык! — Актер вздохнул и махнул рукой. — Привык, что меня не узнают. Я ведь в жизни только Аркадин. Чарского делают гримеры. У меня очень удобное лицо, на котором гример может нарисовать все, что угодно. Амалия Густавовна утверждает, что при желании может загримировать меня Офелией или Татьяной. Представляете, какой фурор произвели бы афиши, на которых было бы написано, что в роли Татьяны Лариной снялся Петр Аркадин-Чарский?!

Запрокинув голову, он рассмеялся резким, квакающим смехом, но смеялся недолго — несколько секунд. Затем улыбнулся Вере и выжидающе посмотрел на нее. Вера вспомнила, что она не представилась, и поспешила исправить эту оплошность.

— Видел вас с Александром Алексеевичем, — сказал Аркадин-Чарский. — Вы, должно быть, его новая ассистентка?

— Нет, — улыбнулась Вера. — Я не новая ассистентка, а вероятная… м-м…

— Компаньонка? — предположил Петр Петрович и, не дождавшись, пока Вера утвердительно кивнет, начал убеждать ее в том, что производство картин доходнее любых золотых рудников.

Вера слушала, улыбалась, кивала, а сама все думала о том, как бы половчее перевести разговор с производства картин на убийство режиссера Корниеловского. Так и не придумала ничего путного, но Аркадин-Чарский перескочил на убийство сам.

— Но не все у нас гладко да сладко, — сказал он, выпятив нижнюю губу. — Случаются и неприятности. Вот, например, как сегодня.

— Так это же не просто неприятность, а целая трагедия! — подхватила Вера. — Я просто шокирована!

— Для кого-то трагедия, а для кого-то неприятность, — туманно высказался Аркадин-Чарский. — Для меня скорее трагедия, чем неприятность. Дело в том, что Корниеловский снимал картину «Дядюшкина квартира». Коко — Мозжаров, Лилетта — Анчарова, старая дева Зефирова — Джанковская. Представляете Джанковскую в роли старой девы? Это все стараниями Амалии Густавовны. Вы, наверное, не знаете, что Амалия Густавовна ненавидит Джанковскую и оттого особенно старательно «рисует» ее старухой? Поэта Фиолетова играет Рутковский, это его роль, он и в жизни такой же самовлюбленный болван, помещика Тридуганова играет ваш покорный слуга, а его дочь — одна из лисичек, не помню кто, они так схожи… кажется Белка.

— Так лисичка или белка? — спросила Вера, чувствуя, что теряет нить разговора.

Мало того что актер говорил быстро, проглатывая окончания слов, он еще и туману напускал с белками да лисичками.

— Не знаю, может и Инеска! — собеседник раздраженно передернул плечами. — Какая разница! Они же похожи друг на дружку как две капли воды! А сценарий написал Чардынин, ему же, скорее всего, и придется продолжить съемку. Сюжет тот еще, ничего оригинального, но перспективный, живой. Племянник, желая подзаработать денег, сдает дядюшкину квартиру, и от этого закручиваются разные катавасии. Ну и любовь, конечно, у нас без любви нельзя, Александр Алексеевич не поймет. Сам он от любви далек, его только деньги интересуют, но в картинах непременно требует, чтобы была любовь! Пламенные взоры, роковые страсти… Я про себя называю это «извергающиеся амуры». Кинематограф нем и оттого должен, просто обязан быть выразительным. Если взгляд, то непременно пламенный и так далее. Все у нас чрезмерно, и от этой чрезмерности порой происходят… э-э… разные нежелательные обстоятельства. Вот так-то! Это — кино! Искусство двадцатого века! К середине века театров, наверное, и не останется — отомрут за ненадобностью. Но беда в том, что у Чардынина есть правило, если хотите — причуда. Ему непременно надо сняться в каждой из своих картин, пусть даже и в самой маленькой роли. Коко он сыграть не может, Фиолетова тоже, а вот Тридуганова — запросто. Чувствую, что лишусь я этой роли. Обидно. Во-первых, столько трудов насмарку — готовился, репетировал, в одной сцене успел сняться, а во-вторых, у нас не императорский театр, а киноателье. Александр Алексеевич платит не по дням, а по картинам, да еще и не забывает жаловаться на растущую дороговизну кинопроизводства. Так и с голоду помереть недолго!

Голодная смерть Аркадину-Чарскому не грозила. Был он упитан, полнокровен, одет в добротную шерстяную тройку, серую, в елочку, жилет пересекала массивная золотая цепочка, на которой болталось несколько брелоков, булавка для галстука и запонки тоже были золотыми, хоть и без камней. Но Вера сочувственно кивнула, побуждая собеседника говорить дальше, и попыталась мысленно разложить по полочкам все услышанное с целью нащупать что-то полезное. Итак, Чардынин написал сценарий, а картину снимал Корниеловский. Не могло ли стать мотивом желание самому снять картину по собственному сценарию и сыграть в ней роль? Не очень-то в это верится. А почему бы и нет? Разве мало рассказывала тетя Лена о нравах, царящих в театральной среде? Разве не пыталась актриса Звягинцева отравить мышьяком соперницу, уведшую у нее из-под носа роль Ларисы в «Бесприданнице»? И это далеко не единственный такой случай. Мотив одинаков — творческая ревность, разница только в средствах. Кто-то предпочитает мышьяк, кто-то — толченое стекло, кто-то — донос, а кто-то и веревку. Душить человека, да еще и в отхожем месте, это очень неэстетично! Для того чтобы выбрать такой способ убийства, надо иметь своеобразный склад ума. И сильные руки. Интересно, а насколько силен Ханжонков? Выглядит он крепким и энергичным мужчиной, но у него же больные суставы. Может ли человек, страдающий полиартритом, крепко затянуть веревку на шее жертвы и некоторое время удерживать ее?

— Если вам интересно, то я могу поделиться кое-какими соображениями. — Лицо Аркадина-Чарского приобрело заговорщицкое выражение, а голос понизился до шепота. — Мне кажется, что я знаю…

Окончания фразы Вера не разобрала, потому что шум вокруг стоял изрядный, но можно было без труда догадаться, что хотел сказать собеседник.

— Чардынин? — так же шепотом предположила Вера, подойдя к собеседнику ближе, чем предписывали приличия. — Ради того, чтобы получить вашу роль?

— Ну что вы! — Аркадин-Чарский изобразил крайнее изумление — округлил глаза, дернул головой, всплеснул руками, едва не задев при этом Веру. — Убивать ради того, чтобы сыграть ничем не примечательную рольку из разряда «кушать подано»? Нет, эта плохонькая овчинка не стоит кровавой выделки! Но убийцу вы угадали, хоть и ошиблись в мотивах. Давайте отойдем в сторонку…

Вера думала, что Петр Петрович заведет ее в какой-то закуток, за одну из перегородок, но тот вышел прямо на середину павильона, на место, удаленное от всех групп в зале по меньшей мере шагов на десять-двенадцать. «Не дурак», — оценила собеседника Вера. За перегородкой или ширмой говорить о тайном не так удобно, как на открытом месте — могут незаметно подслушать. А тут никто не сможет приблизиться незаметным и издалека не подслушает — шумно.

— Я думаю, что это Чардынин! — по актерской привычке Аркадин-Чарский, сказав самое главное, выдержал паузу, как будто ждал аплодисментов. — У него был роман с Любашей Варягиной, той самой, что играла Настасью Филипповну в «Идиоте»…

— Нину в «Маскараде» и Татьяну в «Онегине»! — подхватила Вера.

— О, да вы из знатоков! — восхитился актер. — Тем лучше, не надо объяснять, какая Варягина красавица. Как по-вашему, за такую можно убить?

— По-моему, убивать вообще нельзя, — ответила Вера. — Вы хотите сказать, что Корниеловский увел Варягину у Чардынина?

— Истинно так! — кивнул Аркадин-Чарский. — Причем… хм… весьма недостойным образом. Чардынин боготворил Любашу, исполнял любой ее каприз, ни в чем не перечил, ходил за ней по пятам. Не вдаваясь в подробности, скажу, что он был ее тенью. Робкой, трепетной тенью. Любаше это скоро наскучило. Любаша с характером, а женщины с характером не любят чересчур покладистых мужчин. Им укротителя подавай, а не послушного пуделька. Но взять и оттолкнуть человека, который тебя искренне любит, пылинки с тебя сдувает и подарками осыпает, не так-то просто. Не подумайте, это я не в смысле того, что Любаша меркантильна, меркантильности у нее столько же, сколько и у всех, а в смысле того, что для разрыва нужен повод. И этот повод подал Корниеловский. Возможно, вам моя теория покажется смешной, но я считаю, что признанные красавицы, пред которыми все преклоняются, к которым приблизиться боятся, не видя для себя никаких перспектив, так вот, такие красавицы нередко становятся легкой добычей для самоуверенных бесцеремонных наглецов. Манит необычность, новизна ощущений, удивление вызывает интерес. Почему этот господин ведет себя не так, как другие? Что за этим кроется? Я называю эту свою теорию «теорией контрастов»…

Вера не смогла сдержать улыбки — так смешон был собеседник в своей поистине «академической» важности.

— Это всего лишь мои домыслы. — С Аркадина-Чарского мгновенно слетел весь апломб. — Но у Любаши с Корниеловским все именно так и было. Он ворвался в ее жизнь этаким стремительным вихрем, удивил, подчинил, а через месяц бросил. Разрыв Любаши и Чардынина совпал с окончанием съемок картины «На бойком месте», где она играла Евгению. Закончили картину, а попутно и роман закончили. Знаете, если о покойниках положено говорить только хорошее, то о Корниеловском не получится сказать ни слова. Вы меня понимаете?

Вера кивнула.

— Подлый тип, для которого не было ничего святого, — продолжал Аркадин-Чарский. — Любаша думала, что у него к ней чувство, а на самом деле… кхм… на самом деле… э-э…

— На самом деле никакого чувства не было, — пришла на выручку Вера.

— Вот именно — не было! И быть не могло, потому что у таких, как Корниеловский, чувств не бывает. Никаких, в том числе и сострадания. Он не просто бросил Любашу. Он надсмеялся над ней, слухи порочащие распространял. Не возьмусь повторить, что он о ней рассказывал, скажу только, что слыша это, краснел даже Заржицкий.

«Заржицкий, — добросовестно запомнила Вера. — Человек, которого трудно вогнать в краску».

— Любаша не выдержала и ушла от нас. Хотела вернуться к Коршу[25], но он ее не взял. Все знают, сколь злопамятен Федор Адамович. Он не прощает ни измен, ни своевольства, а Любаша, когда уходила от него, имела дерзость повысить голос и топнуть ножкой. В итоге Любаше нигде в Москве не нашлось места и она уехала в Саратов. Или в Самару? Не помню точно, но помню, что куда-то на Волгу. Уже больше года, как о ней ничего не слыхать.

— Больше года? — переспросила Вера. — Вы не находите, что это большой срок для мести? Можно остыть.

— Ну, Чардынин же не идиот, — усмехнулся собеседник. — Придуши он Корниеловского сразу же после того, как тот закрутил амуры с Любашей, полиция арестовала бы его сразу. Умные люди не действуют столь прямолинейно. Кроме того, покойник постоянно подливал масла в огонь, то есть досаждал всячески Чардынину. То какую-нибудь колкость прилюдно скажет, то выгодную постановку отберет. У него знаете какой метод был? Явится к Александру Алексеевичу, поинтересуется сметой картины, которую должен снимать другой режиссер, и возьмется снять за меньшую сумму. Наполовину мог снизить, ну а уж на треть, так это непременно. Разумеется, Александр Алексеевич, как деловой человек, соглашался и отдавал картину Корниеловскому. У него даже поговорка на этот счет есть: «Ничего личного, всего лишь интересы дела».

— А как можно снять картину за меньшую сумму? — спросила Вера. — Будет же плохо, ведь дешевое хорошим не бывает? Или я ошибаюсь?

— Если возьмутся Чардынин или хотя бы Гончаров, то так и будет! — сверкнул глазами Аркадин-Чарский. — Но Корниеловский, надо отдать ему должное, умел сделать и дешево, и хорошо. Он никогда не заказывал новых декораций, обходился готовыми, проявляя при этом необыкновенную изобретательность. Дай ему боярские хоромы, он походит вокруг, губами своими толстыми почмокает и начнет отдавать распоряжения. Глядишь, через полчаса это уже не хоромы, а лачуга бедняка или мавританская комната. С костюмами та же самая история. Ничего нового не шилось и не покупалось. Галина Мироновна шипела, пыхтела, но покорно рылась в своих запасах до тех пор, пока не находила все, что было нужно. Натурные съемки Корниеловский заменял павильонными, при этом умел снять так, что впечатление нисколько не ухудшалось. И еще одним его козырем было отсутствие брака, то есть повторных съемок. Пленку зря не тратил. Семь раз отмерит, семь раз прорепетирует сцену, а потом уже снимает. Уникальный, конечно, был человек. Взглянет на сценарий — и вся картина у него в голове уже готова, осталось только в жизнь воплотить…

Аркадин-Чарский вдруг хлопнул себя по лбу, вытащил из кармана часы (золотые, «толстые», с репетиром)[26], щелкнул крышкой и сказал:

— Простите меня, Вера Владимировна, совсем из головы вылетело, что я сегодня приглашен на деловой ланч.

Вера оценила все — и английское слово «ланч», и тон, которым оно было произнесено, и то, что Петр Петрович выждал несколько секунд, прежде чем убрать свои дорогие часы обратно в нижний жилетный кармашек — давал Вере возможность как следует рассмотреть их и восхититься. На нее явно хотели произвести впечатление. Что ж — надо подыграть. Вера благосклонно улыбнулась, поблагодарила за интересный рассказ и не спешила отдергивать руку, к которой Аркадин-Чарский припал секунд на шесть. Оставшись одна, она прошлась взад-вперед по павильону, притворяясь, что ищет что-то на полу, а на самом деле внимательно прислушивалась к тому, что говорилось вокруг. Дважды услышала фамилию Варягиной, услышала, что Ханжонков на самом деле терпеть не мог Корниеловского, хоть и скрывал это, наслушалась в подробностях (правдивых или вымышленных?), в какой именно позе лежал труп, но все это был песок, среди которого попалась всего одна крупица золота.

— Не далее как в пятницу Валентин хвастал, что скоро получит много денег благодаря своей наблюдательности. Уж не шантажировал ли он кого?

Вера остановилась, раскрыла сумочку, делая вид, что роется в ней, и при помощи зеркальца хорошенько разглядела того, кто это сказал. Красавчик брюнет в офицерском мундире старого образца, с эполетами. Нос с характерной, запоминающейся горбинкой, узнать будет легко, вот только не грим ли это? Пришлось рыться в сумочке до тех пор, пока один из собеседников брюнета не назвал его по имени. «Антуан», — запомнила Вера и покинула павильон, потому что в нем появился Сиверский, который начал переходить от группы к группе и напоминать о работе. Веру он, кажется, не заметил, а даже если бы и заметил, то услышал бы легенду о пропавшей сережке.

В коридоре полуподвального этажа вместо унылого малого стоял бравый городовой, издалека доносились сердитые мужские голоса.

— Да он не то чтобы окоченеть, он остыть не успел… — услышала Вера.

Городовой строго посмотрел на Веру и недовольно, по-тараканьи, пошевелил своими роскошными усами, могущими сделать честь любому генералу. Вера решила, что хватит с нее впечатлений для первого дня, и ушла, не простившись с Ханжонковым. Вряд ли ему сейчас до нее, других забот хватает. Гардеробщику, подавшему ей пальто, Вера дала целый двугривенный, отчего тот удовлетворенно крякнул и при помощи щетки совершил ритуал смахивания невидимых пылинок. От гардеробщика сильно и неприятно разило табаком, не пахло душистым, а именно разило чем-то попроще, но Вера предпочла не обращать внимания на такие мелочи. Поморщишься — и обидишь человека, а гардеробщики — весьма полезные люди. Они не только знают всех сотрудников и большинство посетителей, они еще и знают время их прихода и ухода. По Вериному мнению, расположением гардеробщика непременно следовало заручиться. Закончив смахивать пылинки, гардеробщик, не надев верхней одежды, вперед Веры выскочил на улицу (в крещенские-то морозы!) и свистнул извозчику. Знакомство можно было считать состоявшимся.

Стоило только саням свернуть с Житной на Большую Ордынку, как Вера раздумала ехать домой. Велев извозчику остановиться возле недавно открывшегося кинотеатра под звучным названием «Пикадилли», она проворно откинула полость, выскочила из саней, расплатилась (ванька[27] был крайне рад получить оговоренную при посадке плату меньше, чем за половину пути) и вошла в просторный вестибюль с колоннами. До начала сеанса оставалось три минуты. Вера купила билет в четвертый ряд, попросив миловидную кассиршу с пикантной родинкой над верхней губой дать ей место подальше от тапера. Ей хотелось не смотреть картины, а подумать кое о чем в располагающей «киношной» обстановке. Для размышлений лучше всего подходил последний ряд, но там, на самых дешевых местах, собиралась наиболее простецкая публика с присущими ей манерами и запахами[28].

Надо же случиться такому совпадению — после пятиминутной хроники, рассказывавшей о прошлогоднем пребывании императорской четы в Ялте, начался показ картины, снятой убитым Корниеловским. Увидев его фамилию в титрах, Вера легонько ущипнула себя за руку, проверяя, не мерещится ли ей. Оказалось, что не мерещится. Решив, что совпадение не случайно, Вера отставила на время размышления и начала внимательно смотреть романтическую картину под названием «Любовь до гроба, или Жизнь за любовь». Роль роковой соблазнительницы играла Анчарова, остальные актеры были Вере не знакомы. Впрочем, нет, один раз мелькнул на экране горбоносый Антуан, сыгравший почтальона, который доставил обманутой девушке роковое письмо.

Закончив просмотр «Любви…», Вера убедилась в том, что Корниеловский хорошо знал свое дело. Несмотря на слащавую приторность сюжета, смотрелась картина хорошо, на одном дыхании. Оставшееся до конца сеанса время Вера провела в раздумьях о том, может ли убийство Корниеловского быть как-то связано с Ботаником? Оброненная Антуаном фраза о том, что Корниеловский собирался получить много денег благодаря своей наблюдательности, прямо на то намекала. Кто может быть лучшим объектом для шантажа, как не шпион? И кто способен так дерзко — средь бела дня, в ретираднике — расправиться с шантажистом? Надо обсудить это с Немысским как можно скорее.

6

«Ученик 6-го класса одной из московских гимназий за бесценок приобрел у старьевщика альбом со старыми фотографиями и похвастался своим приобретением перед родителями. Отец гимназиста, передавший сыну свое увлечение стариной, с первого же взгляда узнал альбом своего дяди, профессора Московского университета С-кого. Альбом был украден прошлым летом ворами, забравшимися в профессорскую квартиру. Старьевщик допрошен полицией».

Газета «Новое время», 16 января 1913 года

— Если мы знаем, что кто-то из сотрудников киноателье шпион, то это еще не означает того, что все преступления, совершенные там, имеют к нему отношение.

Немысский был не в духе. Принял Веру сразу же, разговаривал вежливо, но суховато, смотрел немного исподлобья, время от времени хмурясь.

— Но шантаж… — напомнила Вера.

— Это всего лишь домыслы, — перебил ее Немысский. — Скажем так — из вторых рук. Кто-то предположил, вы услышали и вдохновились. Признайтесь честно, Вера Васильевна, что любите разгадывать загадки вне зависимости от того, имеют они отношение к нашему делу или нет.

— Не любила бы, так сидела бы сейчас дома и вышивала! — вырвалось у Веры. — Странно получается, Георгий Аристархович! Вы отмахиваетесь от убийства в киноателье, ссылаясь на отсутствие каких-то веских причин. Но давайте взглянем на этот вопрос с другой стороны — есть ли у вас веские причины для того, чтобы отмахиваться?

— Причины есть, — тихо, но веско сказал Немысский. — Имею сведения из Серпуховской части. Я, к вашему сведению, привык работать в тесном сотрудничестве с полицией, не открывая, конечно, всех своих намерений. Но этого и не требуется, там люди служивые, понимают, что такое государственная тайна. Обо всех происшествиях, которые происходят в киноателье, будь то драка, кража шубы из гардероба или убийство, пристав первого участка Серпуховской части сообщает мне на следующий же день. Со всеми подробностями и в секретной форме. Городовой отвозит запечатанный конверт без каких-либо надписей моему дяде Михаилу Петровичу[29], а тот уже передает мне. Если кто и заинтересуется, то решит, что пристав слегка злоупотребляет служебным положением, отправляя с нарочным заказы букинисту. Вот, извольте, могу вам зачитать. — Ротмистр раскрыл одну из трех лежавших у него на столе папок, достал лист бумаги, имевший следы сложения, и начал отрывисто читать: — По подозрению в убийстве арестован Вартиков Алексей. Из мещан, тридцать два года от роду. Состоял с убитым в неприязненных отношениях, не раз высказывал намерение посчитаться. Неприязнь была вызвана тем, что по жалобе покойного Корниеловского Вартикова за пьянство перевели из осветителей в помощники, на половинное жалованье. Такие вот дела, Вера Васильевна. Вартиков сейчас сидит в участке. Я знаком со следователем Моршанцевым, который ведет дело об убийстве Корниеловского. Он звезд с неба не хватает, но компенсирует это рвением. Вартиков, если виноват, никуда не денется.

«Моршанцеву в начале карьеры посчастливилось раскрыть с наскоку два дела. Он был замечен начальством, удостоился похвалы и навсегда уверовал в собственную непогрешимость», — всплыло в памяти недавно услышанное от Владимира. Муж добился оправдательного приговора для клиента из числа подследственных Моршанцева и весь вечер рассказывал о промахах, которые допустил следователь. Моршанцев — редкая фамилия, надо будет уточнить у Владимира, где служит упомянутый им «непогрешимый» следователь.

— Хотелось бы сказать несколько слов и о личности покойного Корниеловского. Вы, Вера Васильевна, что-нибудь о нем узнали, кроме того что он умел потрафить начальству и отбил пассию у своего коллеги?

Простонародное «потрафить» Немысский употребил явно не случайно, а для того, чтобы подчеркнуть свое отношение к Корниеловскому. Точнее, то, что ни он сам, ни его убийство не заслуживают внимания контрразведки.

— Пока еще нет, — с достоинством ответила Вера, давая понять, что она непременно это сделает, возможно, прямо сегодня; нет, сегодня не получится, поскольку есть еще одно дело. Значит, завтра.

— А я навел справки. — Немысский вернул одну бумагу в папку, достал другую и стал читать из нее («Что это он сегодня все по бумажке да по бумажке? — удивилась Вера. — Память его подводить начала или дел много?»). — Покойник в юности путался с социалистами, за что был исключен из университета. Диплома он так и не получил, служил где придется, то в секретарях, то в приказчиках, то в почтовом ведомстве, нигде подолгу не задерживался, пока не прибился к кинематографу. Несколько раз имел дело с полицией, приговаривался к штрафам, в том числе и за оскорбление городового на посту. Выплачивал в рассрочку за разбитую витрину владельцу трактира «Волна» в Каретном Ряду, господину Егорову. Некоему Сальникову, пострадавшему от рукоприкладства, оплачивал лечение у дантиста. — Ротмистр отложил бумагу и усмехнулся. — Достойная биография, весьма достойная. Создается впечатление, что для покойного не было лучшего развлечения, чем устройство скандалов в публичных местах. Наши «подопечные», Вера Васильевна, так себя не ведут и своим помощникам подобного поведения не дозволяют. Главная заповедь шпионажа — быть незаметным, привлекать к себе как можно меньше внимания. Или если уж привлекать, то исключительно в положительном смысле, как это, например, делает текстильный промышленник Коншин, потомственный, если можно так выразиться, благотворитель.

— Коншин?! — удивилась Вера, услышав хорошо известную в Москве фамилию. — Владелец товарищества мануфактур в Серпухове? Неужели он тоже ваш «подопечный»? Ему-то зачем?

— От скуки, наверное. — Немысский тоскливо посмотрел на папки, лежавшие на его столе. — А может, компаньон соблазнил чем-то. У Коншина в компаньонах барон Кноп, член многих советов и правлений. Это про него мануфактурщики шутят: «Что ни церковь, то поп, что ни казарма, то клоп, что ни фабрика, то Кноп». Господин барон — свой человек в министерстве иностранных дел Германии, а назначенный на днях статс-секретарь[30] Готлиб фон Ягов даже приходится ему дальним родственником. Впрочем, в разведывательном деле родственные связи ничего не значат. — Немысский поморщился, будто вспомнил что-то неприятное. — Почти ничего.

— Коншинская мануфактура — одна из самых крупных в России, — подумала вслух Вера. — Миллионные обороты. Прибыль, должно быть, тоже миллионная. Зачем наносить вред стране, в которой у тебя огромное дело? Я не о патриотизме, я о выгоде говорю. Промышленники — они же дельцы, должны в первую очередь думать о выгоде. Не верится, чтобы от скуки, Георгий Аристархович. От скуки кутежи устраивают и романы крутят, а для шпионажа должны быть основания посерьезнее.

Немысский кивнул — да, мол, согласен, но от дальнейших комментариев воздержался. А Вере так хотелось поговорить о том, почему люди становятся шпионами. Это же интересно и очень полезно. Понимая причины, толкающие разных людей на шпионскую стезю, легче вычислять шпионов. С недавних пор Вера начала интересоваться психологией. Увидела у Владимира в кабинете книгу под названием «Grundzьge de physiologischen Psychologie»,[31] удивилась, спросила у мужа, зачем ему медицинские книги, уж не собирается ли он стать психиатром, и получила для чтения ту же книгу, переведенную на русский язык. Немецкий оригинал, оказывается, был нужен Владимиру для статьи в «Вестник права».[32]

— Нехорошо, конечно, так говорить, но обстоятельства складываются наилучшим для дела образом, — продолжил Немысский. — Поймите меня правильно, Вера Васильевна, я не радуюсь убийству, а просто констатирую факт. Подобные чрезвычайные происшествия встряхивают застывшие в каждодневной рутине мирки подобно тому, как веслом можно взболтать застоявшуюся воду в пруду.

«Как цветисто он начал выражаться! — съязвила про себя Вера. — Тургенев бы позавидовал. С чего бы это?»

— Ценность представляют не домыслы насчет того, кто убил Корниеловского, а разные прочие сведения, которые вы можете собрать, начав разговор с убийства.

«А вот за выражение «разные прочие сведения» Тургенев бы вызвал к барьеру, — подумала Вера, кивая ротмистру. — Он же, кажется, был забиякой, вроде бы с самим Львом Толстым собирался стреляться…»

— И повод превосходный — скучающей даме хочется поговорить о страшном, пощекотать свои нервы.

Вера не смогла удержаться от усмешки. Такие разговоры ей уже давно не щекочут нервы и не пугают. Тому, кто видел смерть наяву, разговоры о ней могут испортить настроение, не более того. Но в легенду то, что говорит Немысский, укладывается хорошо — безобидная скучающая дамочка сует повсюду свой длинный нос. Образно говоря «длинный», поскольку на самом деле нос у Веры совсем не такой. Он у нее в самый раз, так же, как и все остальное. При желании можно к чему-то придраться, но только для виду, для того, чтобы продемонстрировать самой себе свою непредвзятость.

— Так что с почином вас, Вера Васильевна! — Ротмистр встал, давая понять, что разговор окончен. — Рад был вас видеть! И не забывайте про моего дядюшку с его магазином. Через него всегда можно записку передать или приватно от него протелефонировать.

«Делайте порученное вам дело и не таскайтесь ко мне через день!» — перевела Вера, будучи совершенно уверенной, что Немысский хотел сказать ей именно это.

— Пока обвыкайте, заводите знакомства, присматривайтесь к людям, а на следующей неделе у меня будет к вам просьба. Но об этом после.

После так после. Вера была готова дневать и ночевать в киноателье. Вдруг ей удастся произвести хорошее впечатление на кого-то из режиссеров или даже на самого Ханжонкова? Дело делом, а мечты мечтами. Если Ханжонков вскоре поинтересуется ее решением, то можно сказать, что муж неожиданно воспротивился ее решению вкладывать деньги в производство кино. Хочет, мол, открыть на них представительства своей адвокатской конторы в Нижнем Новгороде и Екатеринодаре. Или в Екатеринбурге — без разницы. Владимир упоминал о том, что некоторым из его коллег мало Москвы, они хотят со всей России гонорарные «пенки» снимать, оттого и заводят представительства в других городах. Деньги, конечно, Верины, и распоряжаться ими она вправе самолично, но разлада в семье не хочется, поэтому она попробует уговорить мужа. «Уговоры» можно растянуть месяца на два. Всем известно, какие мужчины упрямые и несговорчивые. А за это время и Ботаника можно будет найти, и роль получить.

Роль, роль, роль… Роль! Вера была согласна на любую, даже самую маленькую роль, но с одним непременным условием — чтобы это была молодая женщина. Если загримироваться Ариной Родионовной[33], то никто Веру не узнает и не оценит. А надо, чтобы узнали, оценили, заинтересовались и осыпали предложениями сниматься. «Главное, уметь произвести впечатление», — говорит тетя Лена. Интересно, а какое поручение даст ей Немысский? И чего он скрытничает? «Но об этом после» — ах, скажите на милость. Мог бы и намекнуть.

От Георгия Аристарховича Вера собралась ехать на Девичье поле, в акушерскую клинику к профессору Побежанскому, которого ей рекомендовала тетя Лена.

— Линическая улица? — переспросил молодой извозчик, коверкая название. — Это где ж такая? На Девичьем поле? Ходынское поле знаю, а Девичье нет.

Незнание адреса не помешало плуту запросить за проезд полтора рубля. Поняв, что перед ней неофит,[34] не знающий города, да вдобавок к тому алчный, Вера подрядила другого извозчика за восемьдесят копеек.

Профессорский кабинет поразил ее приятной домашней атмосферой. Темно-синие обои вместо крашеных стен, наборный паркет, голландская печка с камином выложены бирюзовыми узорчатыми изразцами и украшены изящной лепниной в виде виноградной лозы. В камине, указывая на то, что им пользуются, лежали сложенные домиком поленья. Резные книжные шкафы, слишком массивные и приземистые для рабочего кабинета, были заставлены не только книгами, но и разнообразными фарфоровыми статуэтками. «Это мода нынче такая, дарить женским докторам фарфор или он их коллекционирует?» — подумала Вера. Помимо обязательного дивана в кабинете стояла низенькая оттоманка. Впору было предположить, что прямо на ней профессор производит осмотры пациенток, но смотровая оказалась за неприметной дверью, оклеенной теми же обоями, что и стены. И выглядела смотровая так, как положено выглядеть медицинскому помещению — белые стены, стеклянные шкафы, клеенчатая кушетка, «женское» кресло, рукомойник и металлический стол с инструментами. Вера сообразила, что профессору, должно быть, приходится проводить очень много времени в клинике (у докторов же ни выходных, ни праздников — одно только служение обществу), вот он и обустроил кабинет по домашнему образцу.

Сам профессор тоже выглядел примечательно. Никаких традиционных «профессорских» атрибутов, таких как пенсне, борода и степенность. Побежанский брил наголо не только лицо, но и голову, ни пенсне, ни очков не носил, а галантнейшими манерами и энергичностью движений напоминал скорее приказчика из хорошего магазина, а не ученого мужа. И еще у него была привычка подмигивать пациенткам левым глазом, что для профессора выглядело совершеннейшим моветоном. Но тетя Лена предупредила Веру, чтобы та не придавала значения странностям Побежанского, сказав, что «Никита Модестович не только большой умница, но и большой оригинал».

— Примите мои предварительные поздравления, Вера Васильевна, — сказал профессор, закончив осмотр. — Ваши предположения оправдались, вы в самом деле беременны! Восьмая неделя.

Оригинальность Побежанского распространялась и на его манеру давать рекомендации. Он не только проговаривал их, одновременно выписывая рецепты, но и успевал записывать их на листе бумаги своим мелким, но очень разборчивым почерком. Последнюю рекомендацию, одиннадцатую по счету, «рожать не дома, а в клинике», он дважды подчеркнул.

— У меня что-то не в порядке?! — испугалась Вера.

В самом деле испугалась, без какого-либо притворства или кокетства. Голова сразу же закружилась, а высокий потолок профессорского кабинета вдруг опустился низко-пренизко, казалось, что рукой достать можно.

— У вас все замечательно! — заверил профессор и подмигнул Вере два раза подряд. — Просто я стараюсь внедрять практику стационарных родов. Это — веяние времени, признак прогресса. Уверен, что в середине двадцатого века никто не будет рожать дома. Я, наверное, не доживу, но вы-то точно доживете, вспомните мои слова и скажете, что я был прав!

Вера сосчитала, что в середине двадцатого века ей будет пятьдесят семь лет (ужас!), а ее дочери (в том, что у нее будет дочь, а не сын, почему-то не было никаких сомнений, интуиция) — тридцать семь. Тоже немалый возраст. У дочери уже будут взрослые дети… Вере захотелось заглянуть, пусть, даже одним глазком, в этот далекий 1950 год! Хотя бы для того, чтобы узнать, как она будет выглядеть в столь зрелом возрасте. Не подурнеет ли настолько, что больно будет смотреться в зеркало? Или станет просто строже и величественнее, как тетя Лена?

Дома Вера застала Владимира, вернувшегося из конторы раньше обычного. Он вышел в прихожую в домашней куртке из синего бархата, с газетой в руке.

— Хорошая новость! — объявил он, потрясая газетой. — В прошлую субботу государь принял Свечина[35] по вопросу устройства автомобильной выставки!

— У меня тоже хорошая новость, — ответила Вера и, не желая, чтобы поняла прислуга, перешла на французский. — Je suis enceinte.[36]

Напрасно скрытничала, потому что Владимир, просияв и выронив газету, обнял ее и громко, так, что было слышно и в соседней квартире, сказал:

— Вот это новость так новость! Наконец-то! Завтра же велю поклеить в маленькой комнате новые обои, а в воскресенье мы с тобой поедем к Мюллеру заказывать детскую мебель!

Кто б после этого не догадался? Разве что чурбан какой-нибудь. А горничная с кухаркой были сметливы.

— Не надо ни обоев, ни мебели! — осадила мужа Вера. — Рано еще. Всему свое время. У нас впереди еще семь с лишним месяцев.

Вечер прошел замечательно. Сначала гадали, кто родится (Владимир не признавался, но по глазам было видно, что ему хочется мальчика), потом заново перебирали имена, потом, когда Вера рассказала про профессора Побежанского, стали представлять, каким будет 1950 год. Вера поддела Владимира, сказав, что к тому времени, под влиянием прогресса, человечество изживет в себе все пороки и преступность сойдет на нет, так что адвокатам будет нечем заняться. Владимир рассмеялся и сказал, что переквалифицируется в нотариусы.

— Нотариусы будут нужны всегда. Насколько бы в будущем ни облагородилось человечество, без удостоверения сделок, составления завещаний и опротестования векселей оно обойтись не сможет. А представляешь, как изменятся к середине века автомобили? Не удивлюсь, если они станут ездить быстрее аэропланов!

«Мне будет пятьдесят семь лет, — думала Вера. — Интересно, чем я буду тогда заниматься? Немысскому проще, у него, небось, вся карьера по ступенькам расписана. В таком-то году станет полковником, в таком-то — генералом, в таком-то выйдет в отставку. Могут быть незначительные отклонения, но в целом все так и будет. Это, наверное, хорошо и удобно, когда можно расписать свою жизнь наперед, но полная неизвестность гораздо интереснее».

Скажи кто Вере в тот момент, что ротмистр Немысский, заброшенный революционными вихрями сначала во Владивосток, а потом и вовсе в Японию, дослужится в японской контрразведке до звания «тайса», соответствующего нашему полковнику, и что звать его будут Намасэ-сан, так она бы рассмеялась и сказала, что любая фантазия должна иметь границы. Хоть какие-то, но должна. Иначе предсказания с предположениями превращаются в сказку. Русский ротмистр в японской контрразведке — это такая же нелепица, как русский граф, бегающий с подносом в парижском ресторане. Tout à fait ridicule et absurde.[37]

7

«Полицией Басманной части пресечена деятельность т. н. «Московского Салона свободных художников», пропагандировавшего «искусство» самого низкого пошиба. Особенное возмущение публики вызывала безнравственная в своей откровенности картина художницы Фишер-Уманской «Наяда, совокупляющаяся с сатиром». Все, кто видел это, с позволения сказать, «произведение искусства», отмечали бросающееся в глаза сходство сатира с одним из известных отечественных художников».

Ежедневная газета «Русское слово», 15 января 1913 года

Перед вторым визитом в киноателье Вера волновалась больше, чем перед первым. С чего начать? Снова идти к Ханжонкову? Или же явиться в большой павильон и понаблюдать за съемками какой-нибудь картины, сказав, что действует с ведома Александра Алексеевича. Начать знакомство с киноателье хотелось непременно с большого павильона, потому что то, как снимаются картины, интересовало Веру больше всего, пожалуй, даже больше поисков Ботаника. Но после продолжительных размышлений Вера изменила свой план и решила для начала познакомиться с гримером и костюмером. Обе они по роду деятельности связаны с тем, что весьма занимает женщин, поэтому интерес к ним будет выглядеть естественным. «Ах, ах, неужели это вы сшили то чудное платье, в котором Анчарова играла в «Крике жизни»? Ах, неужели! Да вы волшебница! Настоящая волшебница!» Или же: «Неужели это вы гримировали Анчарову в «Капризе женщины»? Вы просто чудо! Вы создали Образ! Я как только ее увидела, так сразу же поняла все — и характер, и трагическую судьбу героини». Доброе слово и кошке приятно, а человеку и подавно.

С костюмером Галиной Мироновной, высокой сухопарой жердью с морщинистым лицом, напоминающим печеное яблоко, побеседовать не удалось, потому что та была занята делом — окутывала материей и утыкала булавками какую-то актрису. Вера отметила про себя уровень портновского мастерства Галины Мироновны — та, судя по всему, шила без выкроек, «вживую». Отвлекать человека от дела нельзя, да и смысла нет — все равно разговора не получится, поэтому Вера сделала вид, что ошиблась дверью, и прошла во владения гримера Амалии Густавовны, находившиеся в дальнем конце полуподвального этажа, противоположном тому месту, где был убит Корниеловский. По дороге в голову пришла дикая мысль относительно того, что если бы Ханжонкову во время обхода своих владений вздумалось показать Вере ретирадное (глупость какая!), то, возможно, они бы смогли застать там убийцу. Ведь несчастный Корниеловский был убит незадолго до обнаружения его бездыханного тела, которое, как слышала Вера, даже остыть не успело. Дурацкие мысли лезли в голову от волнения, такое с Верой случалось часто.

Амалия Густавовна благодушествовала — пила кофе с ликером и, картинно держа в руке длинный янтарный мундштук, курила ароматную пахитоску[38]. Ее манера пить кофе была своеобразной — рюмка с ликером стояла рядом с чашкой, в которой дымился кофе. Амалия Густавовна чередовала глоток из чашки с глотком из рюмки и затяжкой. По выражению ее лица, по удобному полукреслу, в котором она сидела, по тому, как вкусно пускала она кольца дыма, сразу же становилось ясно, что Амалия Густавовна ценит радости жизни и умеет ими наслаждаться. Ее комната была разделена на две части красной бархатной портьерой. Вера решила, что за портьерой, должно быть, хранятся краски, кисти, мази, парики, накладные усы с бородами и прочие гримерские атрибуты.

Знакомство (Ханжонков Веру ни с кем из сотрудников, кроме Бачманова и Сиверского, не знакомил, только показывал помещения студии) произошло легко. Верино восхищение Амалия Густавовна приняла со снисходительностью человека, для которого признание окружающих давно стало привычным. Улыбнулась, предложила стул, налила из серебряного кофейника кофе, капнула туда ликера из пузатого хрустального графинчика, пододвинула раскрытую коробку с пахитосками, от которых Вера отказалась.

— Я люблю табачный дым, — соврала она, — но сама пока не приучилась.

— Успеете еще! — хмыкнула Амалия Густавовна, погасив докуренную пахитоску в блюдце, служившем ей пепельницей. — Какие ваши годы!

Голос у нее был низкий, басовитый, почти мужской.

На стене слева висел фотографический портрет пожилого бородатого мужчины. Тот сидел в кресле, подперев левую щеку рукой. Вера подумала, что это, должно быть, отец или дед Амалии Густавовны. Скорее всего, все же отец, для деда фотография слишком современная, не дагерротип.[39]

— Нобель, — пояснила Амалия Густавовна. — Великий шведский ученый, изобретатель динамита. Я же, да будет вам известно, шведка, хотя меня чаще принимают за немку. Наш род в России начался с Юлиуса Нордштрема, удостоившегося внимания царя Петра во время Полтавской битвы. Юлиус служил прапорщиком в lifgardet till fot, то есть в лейб-гвардейском пешем полку. Он лежал раненым и громко стонал, когда Петр со свитой обходил поле боя. «Вот лежит храбрый воин, который ранен в плечо, а не в задницу!» — сказал царь о моем предке и велел лекарям приложить все усилия к тому, чтобы Юлиус выздоровел. Юлиус был так тронут благородством русского царя, что по выздоровлении не пожелал возвращаться на родину и остался в России.

Попивая кофе, Вера терпеливо выслушала историю рода Амалии Густавовны, начавшуюся с Юлиуса и закончившуюся на самой рассказчице. Где требовалось, восторженно ахала, в иных местах недоверчиво качала головой, а когда гримерша упомянула о троюродном брате, владельце водолечебницы на Балтийском побережье, очень к месту сказала, что вода, по ее мнению, есть лучшее из лекарств. Грех было не воспользоваться любовью Амалии Густавовны к своим предкам. Это же так удобно — от любой старой истории можно легко и естественно протянуть ниточку к нынешним дням. Немысский прав — к каждому человеку нужен свой ключик.

— Наш всезнайка Бачманов утверждает, что вода хороша только для мытья, — с ехидством сказала Амалия Густавовна, — и очень не любит, когда с ним не соглашаются. Храни вас бог, Вера Васильевна, от споров с Бачмановым. Он способен уморить насмерть своим занудством.

— Странно, — сказала Вера, радуясь тому, что собеседница, явно желая посплетничать, сама перевела разговор на сотрудников киноателье. — А мне он показался очень милым и совсем не занудливым.

— Долго ли вы с ним общались? — Амалия Густавовна прищурилась, отчего в ее полном, с крупными чертами лице мелькнуло что-то монгольское. — Если пять минут, то могло и пронести, а вот за четверть часа…

— Пять минут, не больше, — поспешно сказала Вера. — Потом прибежал господин Сиверский с известием об убийстве.

— Какой ужас! — подхватила Амалия Густавовна с видимым удовольствием. — Я который день места себе найти не могу! Как только вспомню, что здесь, рядом, на другом конце коридора, произошло ужасное убийство, так дурно становится. Только ликером и спасаюсь.

В подтверждение своих слов женщина налила в опустевшую уже рюмку до краев ликеру, выпила залпом и удовлетворенно, совершенно по-мужски, хмыкнула.

— Заклинаю вас, Вера Васильевна, никогда не совершайте такой страшной ошибки, как общение с людьми, недостойными вашего внимания. Покойный Корниеловский пал жертвой своей привычки якшаться с кем попало! Он не только позволял всему этому отребью фамильярничать, но даже выпивал вместе с ними. Да-да, я сама видела, своими глазами, в мастерской у Алтунина, как Корниеловский пил водку с Мусинским, Алтуниным и Вартиковым!

Алтунин, бывший фабричный механик, был «машинистом», иначе говоря — мастером, чинившим различные механизмы и аппараты. Он приятельствовал с Мусинским, но, как поняла Вера, стоял в местной иерархии ступенькой ниже его.

— Никому из них и в голову не придет обижаться на Сиверского за его принципиальность, не говоря уже о мести, потому что Михаил Дмитриевич умеет держать дистанцию, — продолжала Амалия Густавовна. — Он — начальник, а начальство от бога, стало быть, и обижаться не за что. А Корниеловского эта публика воспринимала как своего, потому Вартиков и не смог простить ему… кхм… предательства. У черни своеобразное понимание принципа талиона. Ты меня должности лишил, а я тебя за это задушу. Ох, люди, люди, что же вы творите?!

Амалия Густавовна сделала паузу для того, чтобы выпить очередную рюмку ликера.

— А я краем уха слышала, что Корниеловскому мог отомстить Чардынин, — сказала Вера. — Якобы Корниеловский отбил у него невесту.

— Помилуйте! — от удивления гримерша чуть не поперхнулась ликером. — Какую невесту? Варягину, что ли? Да Петр Иванович небось рад был без памяти, когда избавился от такой обузы! Это же не женщина, а вымышленная многозначительность! Петру Ивановичу деликатность мешала с ней расстаться, а тут очень удачно подвернулся Корниеловский — о какой мести может идти речь? Разве кто мстит своему благодетелю? Да и надо знать Петра Ивановича так, как знаю его я, чтобы понимать, что этот добрейший человек муху не способен прихлопнуть, не то что человека задушить! Если какая-то муха вдруг начинает докучать Петру Ивановичу, то он ловит ее в кулак и выпускает в окно — лети, мол, своей дорогой, не докучай. Петр Иванович даже во время съемок безукоризненно вежлив, а будет вам известно, Вера Васильевна, что съемки картины — это своего рода поле боя, на котором позволяется забывать о приличиях в интересах дела. Некоторые режиссеры, например Василий Максимович, могут выразиться так, что стены покраснеют. Некоторые, но не Петр Иванович, который голоса ни на кого ни разу не повысил. И этот человек — убийца-душитель? Не смешите меня, умоляю вас!

— Я, собственно, передаю то, что слышала. — Вера изобразила сдержанную, немного виноватую улыбку. — Люди много чего говорят. Например, один красивый брюнет, с такой вот, — она повертела пальцем возле переносицы, — горбинкой на носу, говорил, что убитый кого-то шантажировал.

— Рутковский? — скривилась Амалия Густавовна, догадавшись, о ком идет речь. — Разве можно верить этому самовлюбленному болвану? Рутковский соврет — недорого возьмет! Может, Корниеловский кого-то и шантажировал, только у нас ведь не Версаль, у нас шантажистов не убивают. Посудите сами, кого и чем он мог шантажировать? Павла Оскаровича тем, что его жена узнает о романе с Джанковской? Или Мозжарова тем, что он по осени вел втихаря переговоры с Дранковым?[40] Так об этих, с позволения сказать, «тайнах» все и так знают!

— Но обычно шантажируют как раз тем, чего никто не знает. — Вере не хотелось расставаться со столь привлекательным мотивом. — Вдруг кто-то из сотрудников совсем не тот, за кого он себя выдает, и Корниеловскому это стало известно? Бывают же у людей тщательно скрываемые тайны, Амалия Густавовна.

— Бывают, — согласилась та, доставая из коробки новую пахитоску и вставляя ее в мундштук. — Но только не у нас. У нас все как на ладони, со всеми своими тайнами и секретами. Такое вот spйcificitй,[41] маленький мирок, в котором всем все про всех известно. Вплоть до того, что Чардынин любит к чаю баранки, а Инесса Елецкая предпочитает марципановое печенье. Вы скоро сами в этом убедитесь. Почему вы улыбаетесь? Не верите? Думаете, что Амалия Густавовна вас обманывает?

— Нет, что вы! — Вера отрицательно затрясла головой. — Я так не думаю.

— Я никогда никого не обманывала! — прочувствованно сказала Амалия Густавовна. — Разве что некоторых мужчин, но это было так давно, что незачем и вспоминать.

Дождавшись, пока собеседница сделает смачную затяжку и выпустит одно за другим три дымовых кольца, Вера предприняла последнюю попытку.

— Я вам верю, — повторила она, переводя взгляд на портрет Нобеля, и, словно размышляя вслух, сказала: — Но из любого правила непременно существуют исключения…

— Это верно! — согласилась Амалия Густавовна. — Существуют. Наше исключение называется Владиславом Казимировичем Стахевичем.

«Стахевич, режиссер-аниматор, — вспомнила Вера. — Виленский поляк, родители были бунтовщиками, боровшимися за независимость Польши. Отец убит в перестрелке с жандармами, мать умерла от чахотки, воспитывался у тетки. Атлет-гиревик. Снимает картины в технике объемной анимации».

— Вот это — настоящий чеховский «человек в футляре»! — Амалия Густавовна говорила с выраженным неодобрением, кривя свои полные губы, несмотря на возраст не утратившие чувственности. — Нет, не в футляре — в сейфе! Замкнут, нелюдим, весьма недобр, скрытен. Невозможно понять, что у него на уме, но стоит только взглянуть, как сразу чувствуется, что ничего хорошего там быть не может. Крайне неприятный тип этот Стахевич! Но дело свое знает, за что его Александр Алексеевич и ценит. Снимает разных букашек из папье-маше, совсем как живых! Но этим все его достоинства исчерпываются. У меня при взгляде на него здесь, — Амалия Густавовна положила короткопалую руку на свою объемистую грудь, — холодом тянет. Слава богу, что Стахевич работает дома и редко появляется в ателье. Ему даже жалованье домой возят, такие у него privilиges[42].

«Пусть он работает дома, но все равно же имеет отношение к киноателье», — подумала Вера и попыталась вытащить из Амалии Густавовны еще что-нибудь о Стахевиче. Но та, к великому Вериному сожалению, ничего интересного рассказать не смогла, только талдычила про скрытность и замкнутость да про «холод на душе». А потом и вовсе ударилась в воспоминания о драматическом театре Анны Алексеевны Бренко, в котором когда-то училась азам своей профессии. Вспоминала целый час, до тех пор, пока ее не позвали гримировать актеров, снимавшихся в «Го́ре Сарры».

«Ничего, — утешала себя Вера, — первый блин всегда выходит комом. Во всяком случае, Амалия Густавовна может оказаться полезной. Мало ли что».

От душистого табачного дыма и раскатистого баса собеседницы у Веры заболела голова. Слева болело больше, чем справа. «Уж не мигрень ли у меня начинается? — испугалась Вера. — Вот уж чего не хватало, так этой напасти!» Посчитав, что на сегодня с нее довольно (да и на что она годится с больной головой?), Вера собралась ехать домой. Гардеробщику, при ее появлении заулыбавшемуся в щетинистые усы, Вера снова дала двугривенный и, пока тот совершал ритуал со щеткой, спросила будто невзначай:

— А что, Владислав Казимирович давно не появлялся в ателье?

— С прошлого вторника не были-с, — ответил гардеробщик. — Они вообще редко к нам наведываются. Заняты очень.

Стахевич определенно заинтриговал Веру. И то, что он не появлялся в ателье в день убийства режиссера Корниеловского, не имело ровным счетом никакого значения. Как говорится, «где имение, а где наводнение».

8

«Вчера вечером на Второй Мещанской, в доме Дамского попечительства о бедных, агентами охранного отделения был задержан опасный террорист Корабельский-Кнуров, разыскиваемый с 1908 года после покушения на начальника Киевского охранного отделения подполковника Еремина. Будучи окруженным 6-ю агентами, Корабельский-Кнуров отказался сдаться и открыл стрельбу, тяжело ранив одного из агентов. Ответными выстрелами террорист был убит».

Газета «Московские ведомости», 17 января 1913 года

В ночь с пятницы на субботу неожиданно потеплело. Не настолько, конечно, чтобы по улицам побежали ручейки (январь как-никак на дворе, не апрель), но настолько, чтобы было можно позволить себе пройтись до киноателье. Тем более что в списке рекомендаций профессора Побежанского значились и прогулки. «Гулять и вообще бывать на свежем воздухе как можно больше» — было написано в девятом пункте. Выписанными ей микстурами, укрепляющей и успокаивающей, Вера пренебрегла, даже в аптеку за ними заезжать не стала. Зачем ей микстуры (тем более что все они, как правило, горькие), если она чувствует себя бодро и нервы у нее в порядке?

Идти всю дорогу до киноателье пешком Вера не собиралась — две версты это слишком много для зимней прогулки. Она решила пройти сколько захочется, а потом взять извозчика. Предусмотрительно намазав щеки душистым кремом, предохраняющим от обветривания (крем был французским, и потому маленькая баночка стоила восемь рублей — ужас!), Вера вышла на улицу. В сумочке ее сегодня лежал блокнот и два остро заточенных карандаша. Деловой женщине положено делать записи и подсчеты. Вера надеялась, что блокнот в ее руках не вызовет ни у кого подозрений. На всякий случай она решила писать как можно непонятнее и даже придумала несколько «секретных» знаков. Решетка из четырех линий обозначала сильное подозрение, та же решетка, но с точкой посередине — сомнение, птичья лапка (латинская буква «V») с третьей, перпендикулярной чертой посередине — необходимость добавочных сведений и так далее. Для пущей маскировки Вера собиралась перемежать нужные записи какими-нибудь комментариями «делового» характера и «зашифровывать» имена и фамилии. С шифром пока еще не определилась — не то задом наперед записывать, не то добавлять лишние буквы, не то просто ограничиваться указанием инициалов.

Дворники уже успели расчистить тротуары от выпавшего ночью снега, поэтому идти было легко. Относительно легко, поскольку утепленное ватином драповое пальто было немного тяжеловатым. Зато в нем было тепло, и вообще оно очень шло Вере — и сидело хорошо, и цвет приятный, темный olive[43]. Любуясь своим отражением в витринах, Вера сама не заметила, как дошла до Голиковского переулка. Перекрестившись на купола церкви Покрова и попросив удачи на сегодняшний день, Вера остановила извозчика и доехала до киноателье.

Удача началась с «прибыли». Гардеробщик, улыбаясь Вере как родной, принял у нее пальто, но, когда Вера положила на откидную стойку двугривенный, отрицательно покачал головой и сказал:

— Очень уж вы меня балуете, сударыня. Каждый раз по двугривенному, это вам разорение, а мне искушение.

От столь похвальной нравственной стойкости Вера даже опешила немного. Улыбнувшись гардеробщику, она отошла было, оставив двугривенный там, где он лежал, но гардеробщик догнал ее и протянул двугривенный со словами:

— Довольно будет, сударыня, если раз в неделю осчастливите. А то мне неловко. У нас совсем не заведено благодарить за труды, киноателье не театр. Не дай бог, узнает Александр Алексеевич.

Пришлось взять денежку обратно. Заодно Вера достала блокнот и записала туда на французском «pr-v»,[44] а рядом поставила решетку. С чего бы это гардеробщику вздумалось отказываться от денег? Если считает, что Вера его слишком балует, то мог бы и от второго отказаться. Стесняется? Боится Ханжонкова? Или все дело в том, что Вера спросила про Стахевича? Ой, не так-то прост этот седой дядечка, как кажется. Надо было спросить, как его зовут, на всякий случай. Может, он тоже поляк и сочувствует Стахевичу? Впрочем, не похож — лицо курносое и скуластое, Рязань-матушку за версту видать. Вера решила для пользы дела попросить у Немысского список всех сотрудников киноателье с указанием их должностей. У ротмистра непременно должен быть такой. Как только раньше не догадалась? Со списком гораздо удобнее.

Сегодня Вера намеревалась начать с Ханжонкова. Выразить сожаление по поводу трагического происшествия, спросить, притворившись, что она ничего не знает, не найден ли убийца, попроситься понаблюдать за съемками какой-нибудь (желательно — романтической) картины, задать парочку деловых вопросов. К примеру, поинтересоваться годовыми оборотами киноателье. Но человек предполагает, а бог располагает. На подходе к кабинету Ханжонкова навстречу Вере попался Бачманов.

— Вера Васильевна! — радостно воскликнул он. — Здравствуйте! Как хорошо, что я вас встретил! Александр Алексеевич поручил мне быть вашим чичероне,[45] хотя, применительно к нашему аду, меня уместнее было бы считать Вергилием![46]

— Здравствуйте, Иван Васильевич, — церемонно отвечала Вера. — Вы, должно быть, преувеличиваете. У вас не ад, а очень милое киноателье.

— Ад, настоящий ад! — настаивал Бачманов. — Впрочем, скоро сами убедитесь. Я так и сказал следователю. Странный тип, впрочем, не важно… Вы, должно быть, хотели видеть Александра Алексеевича? А он уехал в Петербург, затем из Петербурга поедет в Берлин. Мало ему головной боли от производства картин, так он еще и аппаратуру хочет производить!

— А при чем тут Берлин? — «наивно» поинтересовалась Вера, подумав: уж не подался ли Ханжонков в бега?

— Ну как же нам без немцев! — хмыкнул Бачманов. — Без немцев мы французов не обгоним. У них лучшая в мире оптика, самые смекалистые инженеры. Про деньги тоже не стоит забывать, оборудование очень дорого стоит. Александр Алексеевич вернется не раньше чем через две недели. Надеюсь, что к тому времени вы ознакомитесь с нашим делом настолько, что поверите в его великие перспективы. Вера Васильевна, разрешите пригласить вас ко мне, в мое «сонное царство». Я покажу вам мои сокровища!

«Вернется ли? — усомнилась Вера. — Если вернется, значит, непричастен к убийству… Что за вздор — почему он должен быть причастен к убийству? Может, он поехал за инструкциями? Или Берлин — совпадение? Господи, совсем запуталась…»

— Вы и представить не можете, что вам предстоит увидеть! — заливался соловьем Бачманов. — Ручаюсь, что ничего подобного вы раньше не видели!

«Милый чудак», классифицировала его Вера. Большинство ученых такие. Однако не стоило забывать, что этот «милый чудак» хотел пролететь над нашими военными укреплениями близ турецкой границы.

По дороге Бачманов успел сообщить, что научный отдел работает всего лишь второй год, но за это время сделано очень много. В небольшой лаборатории, примыкавшей к его кабинету, он с гордостью продемонстрировал Вере сокровища — особый микроскоп, позволявший снимать на камеру, и хроноаппарат, камеру, которая могла снимать по одному кадру через определенные промежутки времени.

— Благодаря этому можно наглядно демонстрировать рост растений или же превращение гусеницы в бабочку! — рассказывал с горящими глазами Иван Васильевич. — Не могу сказать, в какие деньги обошлись Александру Алексеевичу эти сокровища, потому что денежной стороной интересуюсь мало, но могу предположить, что в целое состояние! Что поделать, французская компания «Дебри́» — монополисты на рынке. Ломят цену, какую им вздумается. В последнее время начали шевелиться американцы, но серьезной конкуренции французам они пока составить не могут. Вся надежда на Александра Алексеевича. Это такой человек, для которого нет ничего невозможного! Грандиозный человек! В кинематографе он как Ломоносов в науке или Пушкин в литературе!

Невозможно было понять, искренне ли восхищается Ханжонковым Бачманов или же делает это в расчете на то, что Вера передаст его восторги владельцу киноателье. На всякий случай Вера согласно покивала и, видя, как приятно Бачманову говорить о своей работе, спросила, какая картина была у него самой первой. Лучше бы промолчала, потому что первая картина, «исключительная по своему интересу», как выразился Бачманов, оказалась про деятельность сердца. Бачманов долго и увлеченно расписывал, как он извлекал из лягушки сердце, как подвязывал его к двум стеклянным трубочкам, чтобы оно, уже мертвое, но пока еще работающее, перекачивало подкрашенную воду из одного сосуда в другой. Слушать о таком «исключительно интересном» было противно, да и лягушку жалко, живое ведь существо, божья тварь. Борясь с подступившей вдруг дурнотой, Вера разжаловала Бачманова из «милых чудаков» в обычные. И добросовестно записала в блокнотик: «И.В. — жест!», что означало: «Оказывается, Иван Васильевич при всей своей внешней мягкости довольно жестокий человек». Польза науки и все такое, но вот Вера не смогла бы хладнокровно зарезать лягушку.

Закончив рассказ, Бачманов заметил, что Вера побледнела, но со своей картиной этого не связал, предположил, что в лаборатории душно, и увел Веру в кабинет пить чай. Отодвинул стул подальше от окна, усадил на него Веру, приоткрыл форточку и вышел распорядиться насчет чая. Оказалось, что самоварами и примусами в ателье пользоваться категорически запрещено, поскольку Ханжонков панически боится пожаров. Он и курить в здании запретил бы, но тогда и самому пришлось бы бегать на улицу, на смех людям, поэтому курения запрет не коснулся. Кипятком же заведовал некий Мишенька, сидевший в «самоварной», которая была устроена в нижнем этаже, рядом с ретирадным. Только ему разрешалось топить печку и греть воду. Рассказав Вере об этом, Бачманов посетовал на то, что Мишенька разносит по зданию кипяток, а не готовый чай. Но тут же признал, что иначе, наверное, и быть не может, поскольку каждый любит заваривать чай на свой манер.

Пока Иван Васильевич отсутствовал, Вера, не вставая со стула, осмотрела его кабинет и не нашла в нем ничего особенного. Обычный кабинет ученого человека. Много книг, какие-то приборы, среди которых Вера смогла опознать только микроскоп и барометр, стопка бумаг на большом письменном столе придавлена большим увеличительным стеклом с тяжелой медной ручкой, отполированной до блеска частыми прикосновениями. На подоконнике, прямо под приоткрытой форточкой, стоял бело-голубой горшок с землей и торчавшей из него палочкой. Вера попыталась разгадать характер хозяина по обстановке, но смогла сделать лишь вывод о том, что Бачманов педант и аккуратист. Все у него лежало-стояло ровненько, чувствовалось, что каждой вещи определено свое место, и кругом не было ни пылинки. Ничего ценного в этом выводе не было, все ученые — педанты, без этой черты стать ученым вряд ли возможно.

Бачманов отсутствовал долго, но вернулся с уже заваренным чаем. Следом мужчина в белом докторском халате, явно кто-то из сотрудников научного отдела, нес поднос с чашками и множеством розеточек с разными вареньями.

— Люблю почаевничать в исконно русском стиле, — объяснил Бачманов, проворно переставляя розеточки с подноса на стол. — Надо бы еще крендельков, да послать за ними некого, все, кроме меня, заняты.

— Если я отнимаю у вас время… — начала было Вера, но Бачманов не дал ей договорить.

— По субботам у меня «творческие дни», — сказал он. — С утра раздаю всем поручения, а сам придумываю темы для будущих картин. Вы, Вера Васильевна, нисколько не мешаете мне придумывать. Напротив, за разговором в голову скорее приходят свежие мысли. Вот прямо сейчас осенило! Взял в руки чашку и подумал, что надо будет попросить Владислава Казимировича сделать чертенка для картины о вреде пьянства. Представляете — пьяница просыпается утром, берет в руки бутылку, а оттуда вылезает черт и машет ему рукой!

— Замечательная идея, Иван Васильевич! — одобрил сотрудник в халате.

— Это как в старом еврейском анекдоте, Василий Фомич, — улыбнулся Бачманов. — Невеста согласна, осталось уговорить Рокфеллера. Вы же знаете характер Владислава Казимировича. Он запросто может послать меня с моим чертенком к черту.

Сотрудник вздохнул, подтверждая, что да — может, сунул пустой поднос под мышку и ушел. «Как сегодня все славно получается! — порадовалась Вера. — Только бы не дать разговору свернуть в сторону!»

— Скажите, а кто такой Владислав Казимирович и как он сможет сыграть чертенка в бутылке? — спросила она.

— Не сыграть, а снять. — Бачманов закрыл форточку и жестом пригласил Веру пересесть на стул, стоявший у стола. — Владислав Казимирович Стахевич — наш аниматор. Кудесник, чародей, корифей, но вот характер… Простите, вы, наверное, не знаете, что такое аниматор. Это специалист, работающий в технике объемной анимации, иначе говоря — оживляющий кукол. «Прекрасную Люканиду» вы, я надеюсь, видели? Это творение Владислава Казимировича. Он сам придумывает кукол и декорации, рисует эскизы, сам пишет сценарии, сам снимает. Работа кропотливая, а Стахевич человек нервный, поэтому ему разрешено работать на дому. Собственно, эта возможность и оказалась решающей в борьбе за Владислава Казимировича между нашим ателье и торговым домом «Тиман и Рейнгардт». Вы, Вера Васильевна, торговый дом «Тиман и Рейнгардт», конечно же, знаете?

— Знаю, что есть такой, — ответила Вера, видевшая эти две фамилии на афишах.

Бачманов снисходительно улыбнулся.

Вере эта его снисходительность не понравилась. Желая блеснуть своей осведомленностью, она напрягла память, стараясь вспомнить название последней виденной ею картины от «Тимана и Рейнгардта», но так и не смогла этого сделать. Если смотреть в неделю по нескольку картин, то в голове неизбежно получится каша. Запоминается только выдающееся, но и то в первую очередь запоминаются актеры, а не название киноателье.

— Заправляет там всем Павел Густавович Тиман, табачный фабрикант Рейнгардт в кино ничего не понимает, кроме того, что вкладывать деньги в это дело очень выгодно. Они начали с того, что выкупили у Якова Зоммерфельда его кинофабрику вместе с сотрудниками. Зоммерфельдова «Глория» на ладан дышала и сотрудники там были один другого хуже, но Павел Густавович, немецкая душа, быстро наладил дело. На старом месте, да на новый лад. «Глорию» перестроил, благо деньги ему Рейнгардт давал по запросу — сколько Тиман попросит, столько и даст, от самых ледащих[47] сотрудников избавился и начал снимать свою «Русскую золотую серию» по мотивам классических произведений. Ничего нового в этом не было, классику и до него экранизовали, но вразброс, от случая к случаю, а Павел Густавович это дело упорядочил (говорю же — немецкая душа!), разработал систему. Сделал себе на этом имя и весьма неплохие деньги. Заодно сумел втереться в доверие к руководству Художественного театра. Известно же, Вера Васильевна, как в театрах относятся к кино. Балаган, низкий жанр, потеха! Настоящему, то есть театральному, актеру мимо кинематографа пройти зазорно, не то чтобы в картине сняться! Высокое искусство, служители Мельпомены, ах-ах-ах! Вот на этом «высоком» Павел Густавович к ним и подъехал. У всех, мол, балаган, а у нас — искусство, потому как классика. А кому играть в классических картинах, как не вашим актерам? И сохранятся эти картины на века, на восхищение потомкам. Лестно? Конечно же, лестно. Кому из людей искусства вечной славы не хочется? На том и договорились. А как начала труппа Художественного театра у «Тимана и Рейнгардта» сниматься, так всем остальным театрам завидно стало. В одночасье прозрели и стали относиться к кинематографу совершенно иначе. Просить и унижаться теперь не приходится, сами набиваются. И театры перестали брать подписку со всех артистов в том, что те не будут участвовать в кинематографических снимках.

— Разве такое возможно? — удивилась Вера.

— Возможно, — кивнул Бачманов. — В любом театральном договоре есть пункт, согласно которому артист не имеет права играть в другом театре. Ссылаясь на него и брали подписку, а теперь почти все труппы разрешают своим актерам сниматься в кино. Вот такой переворот свершился благодаря Павлу Густавовичу! Большое дело! При всей моей нелюбви к немцам, — Иван Васильевич скривился, будто съел лимон, — надо отдать им должное — они умеют работать. Узость немецкой души не позволяет им воспарить над миром, но по земле эти муравьи ползут весьма усердно!

— Почему вы не любите немцев, Иван Васильевич? — потянула за интересную ниточку Вера. — Они вам чем-то насолили?

— Еще как насолили! — хмыкнул Бачманов. — Один немец у меня невесту прямо из-под венца увел, а другой с кафедры выжил самым гнусным образом. Оклеветал, приписал мне то, чего я не говорил, меня и попросили… — Бачманов вздохнул, по лицу его пробежала тень. — А то я уже профессором был бы. Такие вот дела, Вера Васильевна. За что мне их любить?

— Простите, Иван Васильевич, что разбередила вам душу, — смущенно повинилась Вера. — Я не хотела.

— Я понимаю, — улыбнулся собеседник. — Вы, наверное, думали, что я начну говорить о немецком засилье, о немецком чванстве и прочих общих понятиях. Нет, у меня к этой нации свой собственный счет, конкретный. Я, конечно, понимаю, что по двум-трем подлецам нельзя судить о целой нации, но это я умом понимаю, а вот сердце мое думает иначе. Сердцу, как известно, не прикажешь. — Бачманов развел руками и улыбнулся еще шире. — Но я стараюсь делать так, чтобы мое предубеждение не влияло на мои отношения с достойными представителями немецкой нации, такими, например, как наш Павел Оскарович… Вера Васильевна, вы забыли про свой чай и не отведали ни одного варенья. А вот это, к вашему сведению, ореховое варенье, подарок одного тифлисского коллеги. Попробуйте, прошу вас!

Признание в нелюбви к немцам могло с одинаковой вероятностью оказаться как искренним, так и притворным, призванным отвести подозрения в сторону. Доставать сейчас блокнот и делать в нем пометки было неловко, поэтому Вера сделала пометку в уме. Бачманов готов первым встречным (кто она для него, по сути, как не первая встречная?) рассказывать о своей нелюбви к немцам. Это подозрительно.

Вере захотелось перевести разговор на Стахевича, поэтому, отведав орехового варенья (черного, как деготь, но вкусного) и запив его глотком крепкого чая, она изобразила задумчивость, а затем сказала:

— Не могу понять, как ваш Владислав Казимирович оживляет свои куклы. Дергает за ниточки? Но вроде как ниточек я в «Прекрасной Люканиде» не заметила. Они были прозрачными? Или тонкими?

— Их не было вовсе! — воскликнул Бачманов столь радостно, будто имел от отсутствия ниточек какую-то значимую пользу. — Техника объемной анимации в чем-то сродни хроноаппарату, который я вам давеча показывал. Небольшое изменение положения — кадр, новое изменение — еще кадр. Шестнадцать кадров в секунду, девятьсот шестьдесят в минуту. «Люканида», кажется, идет десять минут, стало быть, в ней девять тысяч шестьсот кадров! Снятых по отдельности! Представляете, какой это кропотливый труд?

— Ах, вот бы увидеть, как он работает! — воскликнула Вера. — Хотя бы одним глазком! Это так интересно!

Она думала, что Бачманов спросит, когда ей будет удобно посетить мастерскую Стахевича, но тот отрицательно покачал головой и развел руками.

— К сожалению, Вера Васильевна, я ничем не могу вам помочь, — сказал он, придав лицу сокрушенный вид. — Легче, наверное, аудиенцию у государыни императрицы исхлопотать, чем у Владислава Казимировича. Он — великий затворник, к нему можно прийти только по делу и только после предварительного телефонирования. Вот, дождусь трех часов и попытаюсь обсудить с ним мою идею про чертика. Раньше двух телефонировать бесполезно, потому что Владислав Казимирович не отвлекается от работы. С ним можно связаться только после обеда, когда он приступает к чтению журналов. Журналов он выписывает великое множество, наших и европейских. Стахевич — полиглот, знает едва ли не все европейские языки.

«Затворник… Прийти можно только после предварительного телефонирования… Полиглот… — перебирала мысленно доводы Вера. — Выписывает великое множество журналов… Да еще и родители были бунтовщиками… Одно к другому…»

— Жаль, коли так, — вздохнула Вера и с надеждой посмотрела на Бачманова: — А если я попрошу Александра Алексеевича? Он не может приказать Стахевичу ознакомить меня со своей работой? Вы меня настолько заинтриговали, Иван Васильевич…

Бачманов саркастически скривился.

— Приказать Стахевичу можно, но толку не будет, — сказал он. — И, смею вас заверить, Вера Васильевна, что в его работе нет ничего интересного. Это не наши опыты. Вот примерно на таком столе, как мой, расставлены куклы и декорации. Примерно здесь, на моем месте, нет, чуть дальше, установлена камера с особым объективом, за ней стоят два светильника. Стахевич подходит к столу, подправляет куклу, отходит к камере, снимает, возвращается к столу… Посмотрите лучше, как Чардынин с Рымаловым снимают «Бэлу» с Анчаровой и Мозжаровым в главных ролях. Вот это в самом деле интересно. Хотите, я вас прямо сейчас отведу? Только отведайте вот этого вишневого. Амброзия, сущая амброзия, пища богов! Моя кухарка — мастерица на все руки, а уж варенья удаются ей лучше всего остального.

Желая угодить радушному Бачманову, Вера покорно отведала не только вишневого варенья, но и стоявшего рядом малинового. О Стахевиче больше не заговаривала. Нет так нет. Придется поискать какой-нибудь другой способ. Зато сейчас она увидит, как снимают картину по одной из ее любимых книг! Увидит игру живой Анчаровой! Узнает, чего требуют от актеров режиссеры! Прикоснется к волшебству! Производство картины — это же настоящее волшебство!

— Только прошу вас не упоминать при Рымалове и Чардынине про убийство Корниеловского, — сказал Бачманов, когда они поднимались по лестнице на второй этаж. — Можете, сами того не желая, сорвать съемку.

— Не стану, — пообещала Вера. — Я слышала, что покойник… м-м… перешел однажды дорогу Чардынину.

— Дело не в Чардынине, а в Рымалове! — Бачманов остановился посреди пролета, вынудив остановиться и Веру. — Петр Иванович кроток, аки агнец божий, а вот Владимир Игнатович совсем не таков. Он ненавидел Корниеловского, и даже трагическая гибель объекта ненависти не смягчила его сердца. Дело в том, — Иван Васильевич понизил голос до шепота, — что у Корниеловского был роман с супругой Владимира Игнатовича. Недолгий, на длительные отношения покойник не был способен, но бурный, приведший к разрыву между супругами. Владимир Игнатович перестал общаться с Корниеловским и попросил Александра Алексеевича не ставить их впредь вместе на картину. А в день убийства, когда все только об этом и говорили, у него случился приступ или, скорее, нечто вроде припадка. Он разрыдался и стал кричать, что ненавидит Корниеловского даже мертвого и что благословляет руку, удушившую его. Еле успокоили.

«Отлично! — подумала Вера, хотя на самом деле ничего отличного в рассказе Бачманова не было. — Вот и еще один подозреваемый в убийстве. Странно, что на него не обратила внимания полиция, и еще более странно, что о романе Корниеловского с женой Рымалова не упомянула Амалия Густавовна. Возможно, собиралась, да не успела? А что там про Рымалова говорил Немысский? Отставной офицер, в фаворе у Ханжонкова, живет на широкую ногу?..»

— Да вы не смущайтесь, Вера Васильевна, — приободрил Бачманов, неверно истолковав Верину задумчивость. — Просто не вспоминайте о том, о чем вспоминать не надо, и все будет хорошо.

Не вспоминайте о том, о чем вспоминать не надо, и все будет хорошо — универсальный рецепт счастливой жизни. Как бы еще научиться не вспоминать?

9

«Огромным успехом пользуется у любителей синематографа «гвоздь» нового сезона — мелодрама «Ложка счастья в бочке страданий», которая в первую очередь обязана своим успехом талантливому исполнению главной роли Астой Нильсен, которую заслуженно считают непревзойденной звездой мирового экрана».

Ежедневная газета «Русское слово», 19 января 1913 года

— Вы играете зиму, Сашенька, у вас в душе зима, а надо, чтобы была весна. Любовь и зима несовместимы! Закройте глаза и представьте, что склоны Воробьевых гор покрыты белой расцветшей душистой черемухой, которую вы рвете огромными охапками! Вдохните вашими трепетными ноздрями горьковатый черемуховый дух, прочувствуйте, что скоро наступит лето, и дайте нам это почувствовать! Весна, кругом весна, а скоро будет лето!

Режиссер Чардынин говорил быстро, напористо и хлестко. Каждая фраза словно удар бича. Невозможно перечить, спорить, можно только соглашаться. На первый взгляд (только на первый, потому что Вера уже не раз обжигалась, поспешив с выводами) Чардынин производил приятное впечатление. Простое открытое лицо, прямой взгляд, светлые волосы зачесаны назад, и от этого впечатление открытости усиливается. К тому же он оказался из тех, кто не боится и умеет подшутить над собой, а это признак цельных натур, наделенных умом. Знакомясь с Верой, Петр Иванович сказал, что его настоящая фамилия Красавцев слишком «превосходительна» для его способностей, поэтому он взял псевдоним по названию родной деревни. Большинство людей всеми правдами и неправдами стремится откреститься от подлого[48] происхождения, а тут человек, по виду, речи и манерам вполне способный сойти за дворянина, при знакомстве сообщает, что он из крестьян. «Впрочем, — подумала Вера, — под нарочитой простодушной открытостью можно с легкостью прятать тайное». Чардынин (пока что) представлял для нее чисто психологический, а не «контрразведывательный» интерес. Но кто его знает. Если начальник московской контрразведки мог оказаться австрийским агентом[49], то почему бы Чардынину не оказаться Ботаником? Если отталкиваться от псевдонима, то в первую очередь приходил на ум Бачманов. Как директор научного отдела, он был едва ли не единственным человеком в киноателье, который имел отношение к ботанике. Но станут ли хитрые немцы давать агенту столь «прозрачный» псевдоним? Вряд ли. Бачманов скорее бы стал «Гусаром» или, к примеру, «Плотником», поскольку ни на гусара, ни на плотника он не похож совершенно.

— При чем тут лето? — Анчарова презрительно скривила губы, отчего ее лицо стало отталкивающе некрасивым. — Я играю страсть, а не время года. Бэла влюблена, и для того, чтобы передать эту любовь…

— Вы держитесь чересчур скованно! — раздраженно перебил Чардынин.

— Бэла — горянка, а не певичка из шантана![50] — парировала Анчарова, гневно сверкая глазами. — Она не может скакать от радости и петь о своей любви всему Кавказу!

— Зрители не поймут!

— Поймут! — взвизгнула актриса. — Поймут и оценят! Впрочем, если вы считаете, что можете сыграть Бэлу лучше меня, то играйте! Амалия Густавовна легко превратит вас в трепетную черкешенку. Дел немного — глаза чуть подвести да нос подправить!

Анчарова открыто глумилась. Вера, которую Чардынин усадил на стул позади себя, увидела, как запунцовели уши и шея режиссера. «Сейчас будет скандал», — подумала она, удивляясь тому, насколько действительность не соответствует ее ожиданиям. Ожидания рисовали в воображении нечто похожее на подсмотренные некогда в щелочку театральные репетиции с участием тети Лены. В театре, выслушав объяснения режиссера, актеры разыгрывали сцену, после чего снова режиссер говорил «хорошо» или делал замечания. Иногда случались пререкания, но они носили спокойный характер, и последнее слово всегда оставалось за режиссером. Здесь же не столько снимали, сколько спорили, причем спорили ожесточенно, порой с руганью. Вера с Бачмановым появились в тот момент, когда оператор Рымалов, высокий, широкоплечий, с костистым лицом и хрящеватым орлиным носом, не слишком-то разбирая выражений отчитывал того самого угрюмого малого, которого Вера видела в коридоре нижнего этажа в день убийства Корниеловского. Сегодня малый выглядел еще угрюмее и вместо синей рубахи был одет в серую.

— Если тебе говорят «передвинь на аршин влево», то надо передвигать на аршин влево, а не тянуть назад, балда! — не говорил, а кричал Рымалов. — Тебе что, всякий раз в нужное место пальцем тыкать, столп ты Александрийский!

Только приготовились снимать сцену, в которой Бэла отказывается принимать подарки от Печорина, как Анчарова пожаловалась, что ей жарко и что сейчас потечет грим. На площадке и впрямь было очень жарко, не столько благодаря двум большим голландским печам, стоявшим у стен, сколько светильникам. Светильники были настоящими солнцами — и смотреть на них невозможно, и жар исходит. К неудовольствию Рымалова, светильники отодвинули дальше, а Анчарова ушла к окнам, то есть к стеклянной стене, выходившей на Житную, и долго стояла там, обмахиваясь веером. На съемочной площадке возникло небольшое оживление. Чардынин стал что-то обсуждать с Рымаловым, явно что-то профессиональное, потому что до Веры доносились слова «кадр», «план» и «перспектива». Актриса, игравшая татарку, приносящую подарки (будучи до самых глаз закутанной в платок, она выглядела старухой, но когда сняла его и выпрямила спину, оказалась молодой и весьма милой), начала кокетничать с актером Мозжаровым, игравшим Печорина. В Мозжарова можно было влюбляться сразу, не раздумывая. Роковой красавец — высокий лоб, вьющиеся каштановые волосы, прямой нос, большие выразительные глаза, «вкусные» губы, в которые так и подмывало впиться, четко очерченный подбородок, не большой и не маленький, а в самый раз. К Вере же подошел мужчина в черном шевиотовом костюме, представился Степаном Николаевичем, заведующим световыми эффектами («Мусинский, — вспомнила Вера, — бывший слесарь, талантливый самоучка, пьяница, социалист»), и начал рассказывать про то, как снимаются пожары. Видимо, пожары были венцом его профессии, самым трудным делом, и он хотел произвести впечатление.

— Пожар с жертвами — это довольно просто. Проще простого. Снимаем в железной камере горящее помещение и монтируем с кадрами натурального пожара. Неудобство только одно — приходится всякий раз выносить из камеры Мишенькино хозяйство, а после съемки заносить обратно. Пожары снимаем редко, поэтому, чтобы камера не простаивала без дела, Александр Алексеевич там «самоварную» поселил. У нас же нельзя в кабинете воду греть для чая — противупожарная безопасность. Оно и верно, пленка — это же целлулоид. Пламеннее него только порох! Мало того что пленка горюча, так еще и дым от нее ядовитый, убивает наповал! В феврале 1911 года в Бологом сто человек погибло во время сеанса. Не сгорели — задохнулись! Сам Столыпин, он тогда еще жив был, озаботился и велел разработать правила по устройству и содержанию кинематографов! Но мне железная камера редко бывает нужна. Дайте мне корыто, да-да, самое обычное корыто, бумагу и щепок, и я вам устрою пожар двенадцатого года во всей его красе! У меня в архиве сорок восемь пожаров! Лесные, городские, деревенские, есть даже пожар на морском судне из французской хроники!

Между некоторыми фразами Мусинский делал внезапные паузы — замолчит, будто подавится, моргнет и продолжает говорить дальше. Вере паузы подобного рода были знакомы. Их делают, разговаривая с дамами, мужчины, имеющие привычку сквернословить.

— Сейчас Александр Алексеевич озадачил меня молниями. Собирается снимать картину из жизни олимпийских богов и хочет, чтобы эти молнии вылетали из руки Зевса! Сами по себе молнии — дело пустяшное, всего лишь электрический разряд, закавыка в том, чтобы они вылетали из руки! Но я помозгую и придумаю. Непременно!..

Вера недоверчиво ахала — неужели такое возможно? — смотрела на Мусинского с восхищением и одновременно делала выводы. Умен, определенно умен. И честолюбив, вон как сверкнули глубоко посаженные глаза из-под густых, сросшихся на переносице бровей на слове «непременно». Интересный человек. Ненавидит богатых, а вон как распинается перед Верой. Тут все уже, должно быть, знают ее легенду, слухи разносятся быстро. Или же просто от скуки похвастаться захотелось перед новым человеком?

— А крушение поезда в корыте вы тоже можете устроить? — спросила Вера, для того чтобы поддержать разговор.

Мусинский призадумался — выпятил и без того выступавшую нижнюю челюсть, по-простецки почесал затылок.

— Нет, — с видимым сожалением признал он. — Крушение поезда — это только с натуры. Я слышал, что для этой цели у железных дорог покупаются старые, отслужившие свой век паровозы с вагонами. Если сделать поезд из папье-маше и пустить его по проволочным рельсам, то выйдет ненатурально. Впрочем, Стахевич, наверное, мог бы изобразить такое…

— О, я уже слышала о вашем волшебнике! — вставила Вера, восхищенно округляя глаза.

— Шаромыга он, а не волшебник! — грубо сказал Мусинский. — С прошлой весны обещал мне одну штуку раздобыть, да все откладывает. А мне для дела нужно, не для забавы!

Разговор, принявший нужный Вере оборот, был прерван началом съемок. Быстро сняв сцену, в которой Бэла принимает подарки (было бы что снимать — старуха татарка вошла, поставила перед Бэлой поднос с подарками и ушла), Чардынин перешел к сцене объяснения Печорина и Бэлы, но спустя несколько секунд после команды «начали!» остановил Рымалова и начал объяснять Анчаровой, что она играет не так, как надо. Дошло, считай, до скандала.

«Неужели сейчас уйдет? — подумала Вера, глядя на Анчарову. — Или Чардынин ее прогонит? Однако у них здесь… нервно. Очень».

Анчарова не ушла и ее не прогнали. После трехминутной дуэли взглядов (шея Чардынина налилась такой густой краснотой, что впору было опасаться, как бы его не хватил удар) оба противника одновременно, словно по уговору, вздохнули и наступил мир. Анчарова вернулась на свое место, перед ней встал Мозжаров, зажглись светильники, застрекотала камера, и сцена была снята. Анчарова на сей раз играла поживее, но не столько искренне, сколько манерно — заламывала руки, двигала бровями, раздувала крылья носа. Одним словом, вела себя не как скромная и застенчивая горянка, а как провинциальная актриса, впервые примерившая на себя роль Офелии. Но Петр Иванович, казалось, был полностью удовлетворен ее игрой или же попросту побоялся делать новые замечания. Когда Рымалов выключил камеру, Чардынин обернулся к Вере и сказал:

— Кавказ любит пышность. В Тифлисе повсюду, какой кинотеатр ни возьми, стены и потолки расписаны живописными видами гор, томными восточными красавицами и натюрмортами в три натуральные величины. Не скажу, что вся эта живопись совершенна, но она оживляет зал, создает настроение.

Вера, не совсем понявшая, а точнее, совсем не понявшая, зачем это было ей сказано, улыбнулась и согласно кивнула. Для себя она твердо решила одно — если вдруг когда-нибудь ей придется сниматься в кино, то она ни за что не опустится до такой vulgaritй,[51] как публичная перепалка с режиссером или с кем-то из коллег. «Острые» вопросы надлежит обсуждать только приватно.

— Снимаем поход Бэлы! — объявил Чардынин. — Сашенька, обеспечьте слезы!

Анчаровой подали на блюдце очищенную половинку небольшой луковицы. Она взяла блюдце снизу, так, как берут его пьющие чай купчихи, поднесла к носу и сделала несколько вдохов.

«Слезный дар — великая редкость, — вспомнила Вера слова тети Лены. — Мало кто из актеров может пустить слезу по желанию».

— Довольно! — скомандовал Чардынин. — А то грим испортите!

— Встаньте подальше, Александра Васильевна, — сказал повелительным тоном Рымалов. — И идите плавно, мелкими шажками, а не так, как в прошлый раз!

К Вериному удивлению, Анчарова не стала огрызаться, а послушно встала у висевшего на перегородке ковра и, дождавшись кивка оператора, мелко-мелко переступая ногами, пошла на камеру. Смотрела она при этом не под ноги, а в объектив.

— Давайте сначала! — скомандовал Рымалов, выключая камеру, когда Анчаровой оставалось до нее две сажени.

— Дайте лук! — потребовала Анчарова. — Слез уже не осталось.

Пока она нюхала лук, Владимир Игнатович раздраженно и в то же время мечтательно сказал Чардынину:

— Эх, если бы можно было расхаживать с камерой в руках, я бы такие сцены снимал. Но разве с этим саркофагом, — Рымалов бросил взгляд на камеру, — походишь? Не пойму я прогресса. Если существуют фотографические аппараты размером с портсигар, то почему нельзя сделать переносные камеры?

— Фотографические аппараты? — удивленно переспросил Чардынин. — Размером с портсигар? Да где вы такое диво видели, Владимир Игнатович? Как там пластина помещается?

— Там пленка, а не пластина, — объяснил Рымалов и неожиданно замер на мгновение, словно прислушивался к чему-то внутри себя. — Впрочем, не знаю, сам не видел, читал где-то…

Вера, слышавшая этот разговор, сидела ни жива ни мертва. Пришлось ущипнуть себя для того, чтобы поверить, что все это ей не приснилось. Фотографические аппараты размером с портсигар? Если такие и существуют, то, вне всякого сомнения, для того, чтобы тайком фотографировать ими разные секретные документы. Стало быть… Недаром же говорят, что бывает и на старуху проруха. И надо было Рымалову выдать себя оговоркой, да еще и в ее присутствии! Слава тебе, господи! (Креститься наяву было немного не к месту — подозрительно, поэтому Вера сделала это мысленно.) Вот уж Немысский обрадуется!

— Небось, в «Московском листке»? — хохотнул Чардынин. — Там еще и не такое напишут.

— Не помню! — Рымалов нервно дернул головой. — Может, и в «Листке». Я это так, к слову, к тому, что хочется плавного движения.

— Для этого можно поставить камеру на дрезину и пустить ее по рельсам, — встрял в разговор подошедший Мусинский. — Положить на полу узкоколейку в двадцать девять с половиной дюймов — дело нетрудное. Каких-то пять саженей. Насыпь не насыпать, шпалы не нужны, рельсы можно прямо к полу крепить…

— С идеями — это к Александру Алексеевичу, — отмахнулся Чардынин. — Сашенька, вы готовы? А то от вашего лука уже и мне плакать хочется…

Вера сидела как на иголках. И уходить нельзя — неловко уходить не простившись, а для этого надобно дождаться, пока закончат снимать сцену, да и Владимир Игнатович может догадаться, что поспешный уход Веры вызван его оговоркой. И сидеть невмоготу, когда всю просто распирает изнутри от нетерпения. Но вот оператор выключает камеру, сцена снята, можно уходить, поблагодарив за «гостеприимство» и попросив разрешения прийти еще.

Как долго тянется время… Сегодня гардеробщик особенно медленно подает пальто, а на Житной пусто — ни одного извозчика. Но вот наконец-то вдалеке, со стороны Ордынки, появился один. Вертит бородатой головой по сторонам в поисках седоков, вместо того чтобы увидеть нетерпеливо подпрыгивающую на месте Веру и поторопить лошадь. Прямо хоть навстречу беги. Слава богу, сподобился увидеть, гикнул, подлетел, лихо развернулся!

— На Ордынку, угол Среднего Кадашевского, и побыстрее! — велела Вера, садясь в сани.

— Мигом домчу, барыня! — пообещал извозчик и легонько хлестнул кобылу концами вожжей. — Но, волчий корм, поспешай!

Кобыла взбрыкнула задними ногами и поспешила так, что у Веры дух захватило. На Ордынке из-за плотного движения пришлось перейти с рыси на шаг.

— Рад бы быстро, васс-сияссь, да видите, что творится, — пробасил, обернувшись, извозчик.

«Когда села, была барыней, сейчас сиятельством стала, а пока доедем, он меня и в светлости произведет», — подумала Холодная, улыбнувшись такой невинной лести. Извозчик, поняв, что «их сиятельство» не сердится, приободрился и, в доказательство своего рвения, принялся громко кричать «посторонись-расступись». Шуму было много, а толку никакого. Так и доехали шагом до Среднего Кадашевского.

В букинистический магазин, владельцем которого был дядя Немысского, Вера влетела пулей, едва не сбив с ног выходившего со связкой книг покупателя. Счастье, что тот вовремя посторонился. Михаил Петрович при Верином появлении не выказал никакого удивления, можно было подумать, что к нему по нескольку раз на дню врываются дамы, пребывающие в крайней степени возбуждения. Поздоровавшись, он провел Веру «на задворки», в свой кабинет, где был телефон. Прежде чем уйти, достал из шкафчика стакан, поставил на стол перед ней и налил почти до краев воды из стоявшего на подоконнике графина. Вера поняла намек на то, что, прежде чем начинать разговор, ей надо успокоиться, и стала неторопливо, мелкими глотками, пить воду, очень к месту оказавшуюся холодной.

На вопрос о том, существуют ли фотографические аппараты размером с портсигар, Немысский ответил:

— Возможно, что и существуют, Вера Васильевна, но в моем распоряжении таких нет. К сожалению. А можно ли узнать, для каких целей вам понадобилась подобная штука?

— Дело не во мне, а в другом человеке! — Имена и фамилии в телефонном разговоре называть не стоило, известно же, что все телефонистки развлекаются подслушиванием разговоров. — То, что у одного господина есть такой аппарат, делает его вашим подопечным, не так ли?

— Возможно, что и так, — признал Немысский. — А что это за господин? Мы с вами о нем говорили?

— Говорили! Говорили! — Вера сообразила, как можно намекнуть на Рымалова, не называя его. — Это тот, кто вышел в отставку перед японской войной! При встрече я расскажу подробно. Могу приехать прямо сейчас!

10

«Представитель французской компании «Голан и Онасье» г-н Мюлье заявил о намерении компании открыть по нескольку синематографов в Санкт-Петербурге, Москве, Нижнем Новгороде и Киеве. Там будут демонстрироваться самые свежие новинки. Кроме того, г-н Мюлье сообщил нашему корреспонденту, что владельцы компании подумывают об устройстве киностудии в Москве с филиалом в Крыму для натурных съемок. «Голан и Онасье» — одна из крупнейших синематографических компаний в Европе. Ее годовой оборот превышает 3000000 франков».

Ежедневная газета «Русское слово», 21 января 1913 года

От Немысского Вера вернулась домой радостная и озадаченная одновременно. Похвалив Веру за наблюдательность и сказав, что у нее есть особый, бесценный для дела дар вовремя оказываться в нужном месте, ротмистр вспомнил про поручение, которое собирался дать на следующей неделе, и достал из ящика стола маленькую жестяную баночку ландышевой помады[52] и протянул ее Вере.

— Только не открывайте раньше времени, Вера Васильевна, а то засохнет.

— Я вообще не собираюсь ее открывать! — фыркнула та, ставя баночку на стол. — Или вы хотите, чтобы я загримировалась охотнорядским приказчиком?

— Это не помада, а гуммипласт, — пояснил Немысский, — особое вещество, быстро твердеющее на воздухе. Потому и нельзя открывать банку просто так, из любопытства. Помада — это просто маскировка, чтобы не вызывать любопытства у посторонних.

— Мужская помада для волос в женской сумочке вызовет огромное любопытство! — съязвила Вера. — В первую очередь у мужа, если он случайно ее увидит. Чего доброго, решит, что я купила ее в подарок любовнику.

— Увы, даю, что имею, — развел руками ротмистр. — Большинство наших сотрудников мужчины, поэтому вся маскировка в первую очередь рассчитана на них. А мужу в случае чего можно сказать…

— Я найду что сказать мужу, если возникнет такая необходимость, — перебила Вера (еще не хватало, чтобы Немысский учил ее врать Владимиру!). — Лучше расскажите, что я должна делать с этим вашим гуммипластом?

— Сделать слепки с замков в кабинете Ханжонкова, — как ни в чем не бывало ответил Немысский. — Это просто. Открываете баночку, слегка разминаете гуммипласт пальцами, а затем заталкиваете его в замочную скважину. Снаружи надо оставить нечто вроде ручки, чтобы было за что ухватиться при извлечении. Гуммипласт твердеет скоро. Трижды, не торопясь, прочтите про себя «Отче наш» и можете извлекать готовые слепки.

— «Отче наш»? — удивилась Вера. — А если прочесть «Богородице Дево, радуйся», то гуммипласт не затвердеет?

— Читайте что хотите, — улыбнулся собеседник. — Это у меня метод такой для отсчета коротких отрезков времени. Не всегда же сподручно глядеть на часы, а чтение «Отче наш», если не торопиться, занимает тридцать секунд. Опять же — польза. За Богом молитва не пропадает.

Немысский машинально оглянулся назад, на портрет государя, висевший за его спиной. «А за царем служба, должно быть, пропадает», — подумала Вера, решив, что Георгий Аристархович не очень-то доволен своей карьерой. Или, может, званием. Невелика птица — ротмистр. Некоторые в его возрасте уже в полковниках ходят.

— Снять слепки просто, — повторил Немысский. — Сложность в том, чтобы вас никто не застал за этим занятием. Справитесь?

— Справлюсь, — пообещала Вера, еще не представляя, как она выполнит поручение. — Так, значит, все-таки Ханжонков? А кто же тогда Рымалов?

— Ничего еще толком не ясно, — нахмурился Немысский. — Возможно, что и тот и этот, а возможно, что не этот и не тот. Но моим людям надо тайно побывать в кабинете Ханжонкова. Это поможет подтвердить или опровергнуть подозрения. Слепки нужны по двум причинам. Во-первых, оба замка «штучные», изготовленные по особому заказу, подобрать отмычки будет трудно, а во-вторых, после отмычек замки нередко выходят из строя, начинают проворачиваться с трудом. Несложно догадаться, что кто-то у тебя побывал. Кстати, Вера Васильевна, замки — это только половина моей просьбы. После того как вы передадите мне слепки, в заранее оговоренный день вам будет нужно оставить на ночь открытым одно из окон на первом или нижнем этаже. Точнее — приотворить его, не поворачивая ручки, чтобы окно можно было открыть снаружи, толчком.

«Час от часу не легче! — подумала Вера. — Выбрать время для того, чтобы снять слепки, можно. В конце концов, можно встать перед дверью и притвориться, будто ищу что-то в сумке или, скажем, записываю внезапно пришедшую в голову мысль. Но окно? Где?»

— Проще всего сделать это в нужном месте, — подсказал Немысский, словно прочитав Верины мысли. — Задержаться под каким-нибудь предлогом часов до семи вечера, чтобы никому после вас не пришло в голову закрыть окно. Ровно в семь часов киноателье закрывается, таков порядок. Ночные съемки ведутся с особого разрешения Ханжонкова. Могу предположить, что подобные строгости вызваны боязнью того, что его ателье по ночам будет превращаться в вертеп. Или же там по ночам происходит нечто такое, что следует скрывать от посторонних глаз. Точно сказать не могу. Знаю лишь, что в семь часов приходит ночной сторож, отставной унтер-офицер пожарной команды. Он обходит все здание, выпроваживая задержавшихся, а потом располагается в гардеробе. Подозреваю, что ночью он спит, потому что на обстрел окон снежками никак не реагирует. Проверяли дважды. Так что с вашей помощью нам будет несложно нанести Ханжонкову тайный визит. А к Рымалову мы приглядимся попристальнее. Хорошо бы и вам свести с ним знакомство.

На прощанье Вера получила список сотрудников ателье. Кроме того, Немысский показал ей фотографию полнолицего брюнета во фраке.

— Озеров Иван Христофорович, профессор Московского университета, — прокомментировал Немысский. — Окончил юридический факультет, но впоследствии занялся финансами. Выборный член Государственного совета от Академии наук и университетов, действительный статский советник. Большой любитель кино, покровительствует Ханжонкову. Из костромских крестьян. Если встретите его в ателье у Ханжонкова, то постарайтесь познакомиться.

— Он тоже на подозрении? — уточнила Вера, возвращая фотографию Немысскому.

— Все, кто выучился на медные деньги[53] и сделал хорошую карьеру, в какой-то мере подозрительны. Коронный прием всех немцев, будь то германцы или австрийцы — предложить сотрудничество нуждающемуся молодому человеку и помочь ему сделать карьеру. У них даже особый термин для этого есть. Erziehung — воспитание, выращивание.

— Вас послушать, Георгий Аристархович, так вокруг одни шпионы! — поддела ротмистра Вера.

— Почему же? — В глазах Немысского засверкали веселые огоньки. — Вот мы с вами, например, не шпионы. Нельзя же подозревать всех без разбору!

Вера прикусила язычок.

— Кстати, — вспомнил ротмистр. — Вартиков, задержанный по подозрению в убийстве Корниеловского, пока еще не сознался в содеянном. Я сегодня справлялся. То ли такой упертый, то ли непричастен. Моршанцев в бешенстве.

Вера сделала вид, что ей это неинтересно. Если Немысский хочет обсудить с ней убийство режиссера, то пусть сперва признает, что оно может иметь отношение к Ботанику. Пусть даже сугубо теоретически. Тогда и поговорим. Вера вспомнила, что так и не расспросила мужа о Моршанцеве, и решила прямо сегодня же исправить это упущение.

Дома была одна кухарка Ульяна.

— Владимир Григорьевич телефонировали, что будут поздно, — с гордостью сообщила она. — Ни к обеду, ни к ужину велено не ждать.

Гордость была вызвана самим фактом разговора по телефону. Когда-то Ульяна очень боялась этого «бесовского ящика», обходила его стороной, при каждом звонке троекратно осеняла себя крестным знамением, но со временем обвыкла, перестав бояться настолько, что могла отвечать на звонки. Но все равно каждый разговор по телефону был для Ульяны сродни подвигу.

— Но обед я уже сготовила, стало быть, на завтра останется. — У бережливой Ульяны ничего не пропадало из того, что уже не годилось для барского стола. Она готовила «быгос», не имевший ничего общего с одноименным польским блюдом, — сваливала все остатки в котел, обильно приправляла перцем, до которого была большая охотница, тушила и ела с огромным удовольствием. — Суп куриный, фрыкасе телячье, на десерт про… про… прости, господи… энти самые, с кремом…

Ульяна никак не могла запомнить мудреное слово «профитроли».

— Полгуся с ужина осталось и говядина холодная. Если желаете, то могу хрена в сметану натереть, сметана сегодня кислая, только для соуса и годится.

— Подавай десерт! — распорядилась Вера, скидывая пальто на руки Ульяне. — И вот еще что — сделай-ка мне теста, сырого, такого, чтобы к рукам не липло. Немного, с кулак размером. И принеси в гостиную.

— Господь с вами, Вера Васильевна! — испугалась Ульяна. — От сырого теста кишки склеятся! У меня так дед помер. Нажрался спьяну теста, что бабка на пироги поставила, и отдал богу душу. Да не сразу — два дня маялся, криком кричал.

— Мне не для еды, — успокоила кухарку Вера. — Только сделай тесто поскорее. Ступай на кухню, я сама переоденусь.

С тестом, по недомыслию, вышел конфуз. Вере так хотелось поупражняться, что она совершенно упустила из виду то обстоятельство, что тесто не твердеет на воздухе так быстро, как гуммипласт. Залепила замочные скважины в трех дверях, убедившись, что это и в самом деле просто и, кажется, не очень заметно со стороны, а потом пришлось звать на помощь Ульяну. Та покачала головой — ох уж эти барские причуды, — но с вопросами приставать не стала. Вооружилась двумя щепками, ловко выковыряла ими тесто из скважин, смахнула подолом фартука налипшую муку.

— Это я хотела подшутить над Владимиром Григорьевичем, — на всякий случай сказала Вера.

— Владимир Григорьевич сроду дверей в квартире на ключ не запирает, — заметила Ульяна. — Да вы не трудитесь объяснять, Вера Васильевна, я ж не дура, все понимаю.

— Что ты понимаешь? — изумилась Вера.

Решительно невозможно было предположить, что Ульяна знает про гуммипласт. Если только она не шпионка… Ох, верно говорят, что не стоит рыть другому яму, сама в нее попадешь. Подшутила над подозрительностью Немысского, а сама чем лучше?

— То, что на тесто заговор от дурного глаза читается, — тоном человека, вынужденного объяснять взрослым людям то, что знают даже дети, ответила Ульяна. — Теперь, если кто попробует за вами подглядывать, так ей всю рожу перекосит пуще прежнего!

Намек был на горничную Машу, слегка косившую левым глазом. Ульяна недолюбливала Машу, считая ее «воображулей», Маша платила Ульяне той же монетой. Но нелюбовь эта была не настолько велика, чтобы хотелось кого-то из них рассчитать.

«Хорошая версия! — усмехнулась про себя Вера. — Надо запомнить. Если кто-то увидит, как я впихиваю гуммипласт в замочную скважину, скажу, что это заговоренное от дурного глаза тесто. Лучше пусть дурой меня считают, чем сотрудницей контрразведки».

Лакомясь профитролями, Вера просматривала газеты, удивляясь тому, как много в них пишут скучного и как мало интересного. Только зря бумагу переводят! Ну что интересного в том, что сэр Эдуард Грей передал оттоманским делегатам очередное заявление о согласии на возобновление переговоров? Вот когда все договорятся, тогда можно будет сообщить результат. Зачем сообщать о собраниях каких-то турецких комитетов, обсуждающих вопросы внешней политики? И какое русским дело до того, что германский рейхстаг принял законопроект о понижении ввозных пошлин на мясо, да еще и во втором чтении? И до того, что палата лордов большинством голосов отвергла билль о гомруле?[54] Знать бы еще, что это за гомрула такая! Устанешь листать, пока найдешь нечто стоящее. И на каждой странице по нескольку сообщений о том, как разные ведомства готовятся к празднованию 300-летнего юбилея дома Романовых. Ведомства разные, но все они, «в ознаменование радостного события», усиливают[55] процент награждаемых сотрудников. А, вот интересное, про кинематограф…

«Известный певец Федор Шаляпин, получивший приглашение от Торгового дома «Тиман и Рейнгардт» позировать для кинематографа в своей домашней обстановке, отклонил это приглашение, считая подобное позирование недостойным своей персоны. «Такие мелкие рекламки мне неинтересны, — сказал Шаляпин в телефонном разговоре нашему корреспонденту. — Тем более что самое ценное у меня — это голос, а голоса в кино не слышно».

«Нет, каков, однако! — возмутилась Вера. — Это кинематограф ему мелкая рекламка? Вконец уж зазналось его певчее сиятельство!»

Она перевела взгляд на другую полосу, наткнулась на статью о забастовках и свернула газету — ну его, такое развлечение, еще подавишься ненароком. Лучше заняться делом. Доев профитроли, Вера отерла пальцы салфеткой, пересела в кресло и стала изучать список сотрудников киноателье, выданный ей Немысским. Список был подробным, с указанием не только должности, но и возраста, места рождения и места жительства. Оказалось, что гример Амалия Густавовна живет в Новоспасском тупике, в доме Андроновой. В этом доме находилась и шляпная мастерская Прозоровской, в которую время от времени наведывалась Вера. Прозоровская (для постоянных заказчиц просто Лидочка) была неистощима на выдумки и имела хороший вкус. Брала она за работу дорого, но ее шляпки того стоили. Вдобавок Прозоровская никогда не шила двух одинаковых шляпок, что весьма импонировало заказчицам. Амалия Густавовна, судя по модному фасону ее платья, модница, а значит, непременно должна быть знакома с Прозоровской. Это обстоятельство можно использовать для более тесного сближения с общительной гримершей.

Владимир вернулся домой около полуночи в редком для себя состоянии — немного навеселе, но при том сердитый. Обычно спиртное настраивало его на благодушный лад. Поворчал не очень понятное про клиентов, у которых семь пятниц на неделе, и скрылся в кабинете. Зайдя туда, для того чтобы пожелать Владимиру спокойной ночи, Вера спросила про Моршанцева, солгав, что видела на днях его фамилию в газетах. Владимир подтвердил, что тот действительно служит в Серпуховской части, и поинтересовался, что именно и в какой газете было про него напечатано. Пришлось срочно изображать приступ дурноты, благо повод тому имелся веский. Странно, но на самом деле Веру не мутило, голова у нее не кружилась и не было тех извращений вкуса, которые присущи беременным. Разве что аппетит немного улучшился, но, с другой стороны, зимой всегда хочется есть больше, чем летом, ведь организму для согрева нужно больше энергии.

Немысский не ставил сроков, но и без того было ясно, что ключи ему нужны как можно скорее. Да и снять слепки в отсутствие Ханжонкова было гораздо удобнее. Во всяком случае, не было риска, что из кабинета выйдет хозяин и спросит, чем это занимается Вера. Оставалось только выбрать наиболее подходящее время. Сначала Холодная хотела снять слепки вечером, ближе к семи часам, но потом передумала, решив, что в столь поздний час ее присутствие около кабинета Ханжонкова, да еще и во время его отсутствия, может выглядеть подозрительным. Возможно, что на этаже уже совсем никого не останется и кто-нибудь, хотя бы и сторож, может заинтересоваться — что тут делает молодая женщина? Еще воровкой сочтут. Может случиться и так, что в это время коридор будет полон уходящих сотрудников, тоже нехорошо. А вот в обеденное время, когда часть сотрудников разбредается по близлежащим трактирам, а другая часть посылает за обедами и ест их в своих комнатах, в коридорах обычно пусто. Можно улучить две минутки.

На всякий случай Вера снова прибегла к уловке с сережкой, оставив в ухе одну. Другую она убрала в сумочку еще за час до намеченного времени. Поиски сережки естественнее записей в блокноте и прочих предлогов. Послушав немного в большом павильоне рассказы Мусинского, руководившего расстановкой светильников для съемок дворцовой сцены из «Воцарения дома Романовых» (киноателье не могло проигнорировать такое событие, как трехсотлетие царствующего дома), Вера спустилась на первый этаж. В коридоре не было ни души — славно. Стянув на ходу перчатку с правой руки, Вера подошла к двери, достала из сумки баночку, открыла ее, поморщившись от резко ударившего в ноздри уксусного духа (можно было бы и предупредить!), и сделала все, как велел Немысский. Управляться с гуммипластом было сподручнее, чем с тестом, потому что он был не столь упругим. Оставив снаружи толстые «ручки» размером с копеечную монету[56], Вера убрала баночку с остатками гуммипласта обратно, повернулась спиной к двери и, читая про себя «Отче наш», стала внимательно разглядывать пол перед собой, притворяясь, что ищет «пропавшую» сережку. Для пущей надежности прочитала молитву не два, а три раза, давая возможность гуммипласту лучше затвердеть. Прекратив «поиски», стрельнула глазами влево и вправо, обернулась к двери, вытащила один слепок, переложила в левую руку (в сумочке лежала прихваченная из дому пустая коробка из-под пудры, но убрать слепки можно было и после), взялась за второй и тут услышала над ухом знакомый голос:

— Oh, quel charmant image![57] Пацци против Медичи![58] Кто подослал вас к нам, сударыня? Воскресший из небытия Дранков? Или неугомонный Тиман?

Отдернув руку от слепка так резко, словно тот был раскален добела, Вера обернулась. Перед ней, заложив руки за спину и склонив голову набок, стоял Рымалов. На губах его играла ехидная улыбка — улыбка охотника, поймавшего в силки крупную дичь, или улыбка человека, нашедшего на мостовой «катеньку»[59].

— Какая вам разница?! — с вызовом спросила Вера, глядя прямо в глаза Рымалову.

Глаза у него были тусклыми, снулыми, рыбьими, совсем не такими, как давеча на съемках.

— Мне? — переспросил Рымалов. — Мне — ровным счетом никакой. А вот Александру Алексеевичу будет интересно. Позвольте…

Вера машинально посторонилась. Рымалов подошел к двери, вытащил слепок из нижнего замка и опустил в карман своего пиджака.

Нет, недаром говорится, что слишком хорошо — уже не хорошо, а плохо! Не стоило так затягивать с извлечением слепков, читая молитву в третий раз. Прочла бы дважды, так успела бы закончить дело до появления Владимира Игнатовича.

— Поговорим здесь или в более подходящем месте? — спокойно спросил тот.

Вера отступила на два шага назад и отрицательно затрясла головой. Одновременно набрала в грудь побольше воздуха, готовясь закричать, если Рымалову вздумается коснуться ее хоть пальцем. «С тобой в «подходящее место»? — говорил ее взгляд. — Как бы не так! Знаю я эти «подходящие места»! И тебя насквозь вижу!»

— Я как раз собирался к Белевцеву, — так же спокойно продолжал Рымалов. — Это в двух шагах отсюда. Кормят вкусно, хоть и без особых изысков. Приглашаю вас пообедать со мной. Заодно и побеседуем.

Рассудив, что в трактире, на людях, ее убивать точно не станут, Вера приняла приглашение. Худшее уже свершилось, надо было выправлять ситуацию. Рымалов думает, что Веру подослал кто-то из конкурентов Ханжонкова? Что ж, придется придерживаться этой линии. Если, конечно, он на самом деле так думает, а не притворяется.

11

«Полиция раскрыла существование общества гомосексуалистов, организованного профессором Московской консерватории Ю-ским. Целью общества было не только удовлетворение порочных страстей его членов, но и борьба за легализацию содомского греха. Особая опасность общества состояла в том, что его идеи широко пропагандировались среди молодежи».

«Бухгалтер торгового дома бр. Мещеряковых Н.Н. Слащевский покончил с собой в собственной спальне, выстрелив в висок из револьвера. Причиной стал крупный проигрыш в Охотничьем клубе. Бухгалтер имел обыкновение играть на средства, позаимствованные из кассы торгового дома. Это называлось у него «пускать деньги в оборот». Обычно Слащевский играл разумно, взятое возвращал в кассу, а что оставалось сверх того, брал себе. Но на этот раз Фортуна изменила ему».

Ежедневная газета «Московский листок», 21 января 1913 года

В трактире Белевцева Рымалова знали все — от швейцара до официанта. Кланялись, расплывались в улыбках, величали по имени-отчеству. Сразу чувствовалось, что он не только постоянный, но и щедрый клиент. Вера окончательно успокоилась и перестала бояться. Ясно же, что ни один убийца не рискнет перед убийством показаться в компании со своей жертвой там, где его хорошо знают.

Сели в дальнем от входа углу. По дневному времени народу в зале было немного, соседние столы пустовали.

— Сегодня Антип Христофорыч жарят «гусарскую печень»[60], — доложил официант, подавая Рымалову карту[61] в красной картонной обложке. — И селянка рыбная сегодня бесподобная — так и благоухает на всю кухню.

Мебель в трактире была изящной, европейской, официанты рядились во фраки, но карту по старинке подавали мужчинам. Кто платит, тот и заказывает.

— А вам, сударыня, — официант перевел взгляд на Веру, — осмелюсь предложить суп из сушеных вишен с красным вином и пряностями. К нам из Тулы с Рязанью приезжают ради того, чтоб отведать этого блюда!

— И непременно попробуйте цыпленка под соусом из можжевеловых ягод! — посоветовал Рымалов таким благодушно-дружеским тоном, будто они с Верой были старые приятели. — Или же гуся с грибным соусом.

— Принесите мне «гусарскую печень», — распорядилась Вера, не столько из желания отведать незнакомого блюда, сколько из нежелания следовать чьим-то советам. — И квасу яблочного.

— Превосходный выбор! А мне, любезный, принеси селянки, печени и про лимонную с закуской не забудь!

— Как можно! — притворно ужаснулся официант. — Сей момент!

Официант ушел, Рымалов достал портсигар и спичечницу[62] и вежливо осведомился:

— Вы позволите?

Вера кивнула и с любопытством посмотрела на портсигар — уж не скрыт ли там (непонятно как) фотографический аппарат? Портсигар и спичечница были вырезаны из слоновой кости и украшены выпуклою резьбой — на портсигаре тигриная голова с раскрытой пастью, а на спичечнице цветок лотоса.

— Память о службе на Дальнем Востоке, — сказал Рымалов, заметив Верин интерес.

Вера никак не отреагировала. Перестала разглядывать портсигар и уставилась на оператора, но тот не спешил начинать разговор. Пыхал папироской, деликатно пуская дым в потолок, до тех пор, пока официант не принес графинчик с водкой и тарелочки с закусками — янтарной селедкой и фаршированными половинками яиц. Выпив рюмку, Рымалов закусил селедкой, по-детски чмокнул губами, выражая свое удовольствие, и спросил таким тоном, будто речь шла о чем-то незначительном, обыденном:

— Ну и что мне теперь прикажете делать?

— Для начала верните мне то, что вы забрали! — потребовала Вера. — А потом можете делать все, что вам угодно! Но если вы думаете…

— Я думаю, что мы с вами поладим. — Резким тычком Рымалов загасил папиросу в пепельнице. — Простите, запамятовал ваше имя-отчество…

— Вера Васильевна.

— А я — Владимир Игнатович. — Рымалов растянул губы в улыбке. — И это, прошу заметить, мое настоящее имя.

Вера не стала уточнять, что сама тоже назвалась настоящим именем.

— Что же касается… Прошу прощения, забыл! — Рымалов достал слепок, повертел его, рассматривая, в руке и положил на стол перед Верой. — Я, собственно, забрал его только для того, чтобы вы не отказались со мной поговорить. Залог благорасположения, так сказать…

— О чем вы хотели поговорить? — перебила Вера.

Говорила она сухо и требовательно, давая понять собеседнику, что она его нисколько не боится.

— Обо всем по порядку. — Рымалов достал из портсигара новую папиросу. — Первый вопрос — как мне поступить? Рассказать Сиверскому о том, что я видел, или смолчать?

— Поступайте, как вам велит ваша совесть! — не раздумывая, ответила Вера. — Только давайте обойдемся без риторических вопросов. Если бы вы хотели рассказать, то не привели бы меня сюда.

— Важные решения нельзя принимать на голодный желудок. — Рымалов чиркнул спичкой по прорези на боку спичечницы, прикурил и прокомментировал: — Никак не могу накуриться после съемок. Больше даже курить хочется, чем есть. Да, вы правы, если бы я хотел поднять шум, то сделал бы это сразу. Скажите, пожалуйста, а что вам нужно в кабинете нашего Бонапартика? Сценарии новых картин? Папка с его грандиозными проектами? Или вы рассчитывали поживиться деньгами? Но нет, навряд ли, все знают, что он не любит держать при себе крупные суммы. Осторожничает. Предпочитает лишний раз в банк наведаться.

— Что мне было нужно, это мое дело, — грубовато ответила Холодная. — Скажите лучше, чего вы хотите в обмен на ваше молчание! Денег? Сколько?

— Я не торгую своим молчанием, — усмехнулся Рымалов. — Я его обмениваю. Услуга за услугу — вот мои условия. Вам они по душе или…

— В зависимости от того, о какой услуге пойдет речь.

Официант принес Вере «гусарскую печень», оказавшуюся огромным куском жаркого под соусом, а перед Рымаловым поставил тарелку с аппетитно пахнущей селянкой. Владимир Игнатович выпил вторую рюмку, попробовал селянку, удовлетворенно хмыкнул, отпустил официанта и сказал:

— Я ведь сразу же заподозрил неладное, Вера Васильевна, как только услышал про то, что некая состоятельная дама желает вложить свой капитал к Бонапартику и с этой целью знакомится с производством картин. Объяснение более чем наивно, поскольку деловые люди в таком случае знакомятся с бухгалтерией, а не с производством. Вас должен был интересовать процент годовой прибыли, а не то, как снимают картины. Это только Бонапартик верит в то, что всем людям безумно интересно его дело. Хм! Людям интересны картины и вызываемые ими чувства, а не киносъемочный процесс, точно так же, как нам с вами интересен вкус блюд, которые мы едим, а не то, как их готовят. Ясно было, что никаких капиталов вы никуда вкладывать не собираетесь, но я все же немного ошибся. Сначала я подумал, что вы сами хотите сниматься в кино, потому и выдумали такой предлог.

Вера почувствовала, что у нее начинают гореть щеки.

— Я же видел, с каким любопытством вы наблюдали за Анчаровой, — продолжал Рымалов. — Просто глазами ее ели. Впору было предположить, что вы мечтаете оказаться на ее месте. Но оказалось, что вы преследовали совершенно иную цель. Примите мои восхищения! У вас есть актерский талант. Если бы мне не посчастливилось сегодня задержаться у Василия Максимовича, то я бы пребывал в заблуждении относительно вас.

Жаркое вкусно пахло, разжигая аппетит. Вера взяла приборы, оказавшиеся тяжелыми и неудобными для ее рук, и начала есть. Разговаривать за едой в определенном смысле удобно — пока жуешь, есть время для обдумывания.

— Итак, на кого вы работаете? — Рымалов откинулся на спинку стула и смотрел на Веру строго и испытующе.

— Вы уже сами догадались, — ответила Вера и не удержалась от шпильки. — Вы же такой сообразительный!

— Есть немного, — кивнул оператор. — Значит, на Тимана. Впрочем, этот мой вопрос тоже был риторическим. Кто еще, кроме Павла Густавовича, способен на такие кунштюки?[63] В России есть только два кинопромышленника suns peur et sans reproche[64] — Бонапартик и Тиман… Почему вы морщитесь? Каналья Антип не прожарил мясо как следует?

— Мясо в порядке, — ответила Вера, — просто я не люблю, когда людей называют уничижительными прозвищами, тем паче за глаза. Если Ханжонков Бонапартик, то вы тогда кто? Изабе?[65] Или Маршан?[66]

Унизила его нарочно, то был не столько бестактный, сколько проверочный, испытующий выпад. Шпиону, по мнению Веры, полагалось в ответ начать туманно намекать на свою значимость, а вот обычный кинооператор должен был оскорбиться, возмутиться, одним словом — отреагировать нервно. Но Рымалов удивил тем, что взял и рассмеялся. Да так громко, что на них начали оборачиваться другие посетители трактира. Вера продолжала есть как ни в чем не бывало, давая понять окружающим, что ей безразлично поведение спутника.

— Верный Маршан — это, скорее, Сиверский, — отсмеявшись, сказал он. — А в роли Изабе выступает Гончаров. Он, подобно Изабе, запечатлевает славные деяния Бонапартика, только делает это не на холсте, а на бумаге. Не верите? Он сам мне говорил, что, отойдя от дел, хочет написать историю российского кино и потихоньку собирает материалы. Однако селянка стынет.

Несколько минут ели молча. У Рымалова была редкая способность есть быстро, но прилично. Расправившись с селянкой, он кивнул официанту, чтобы тот нес жаркое, и спросил:

— А можно узнать, как вы собираетесь производить «ревизию» у Бонапартика? Сами? Днем? Или ночью? Лучше ночью, так гораздо спокойнее, нет риска, что вдруг зайдет Бонапартик или его верный Маршан. Сторож — не помеха. Заперев двери, он выпивает чарку-другую, ложится спать и спит так крепко, что его не добудиться. Имел несчастье убедиться на собственном опыте, когда понадобилось ночью попасть в ателье. Полчаса в дверь колотил, пока сторож не проснулся, все руки отбил. Проникнуть внутрь, минуя двери, несложно. Позаботьтесь заранее о том, чтобы одно из окон было не закрыто на задвижку.

Владимир Игнатович излагал так гладко, словно говорил о чем-то давно знакомом, хорошо обдуманном. У Веры создалось впечатление, что он наведывался тайком в кабинет к Ханжонкову. Интересно. Узнать бы зачем.

— Моя задача — сделать слепки, — честно призналась Вера. — Прочее меня не касается. И вы не так уж и ошиблись насчет меня. Я действительно мечтаю стать актрисой, причем кино привлекает меня больше, чем театр.

— Еще бы, — хмыкнул Рымалов. — С вашими-то данными!

— Будьте любезны объяснить, что вы имели в виду! — гневно сверкнула глазами Вера. — То, что вы застали меня не за самым благовидным делом, еще не дает вам права…

— Сделайте одолжение, посмотритесь в зеркало, — спокойно перебил Рымалов. — Пожалуйста. Я не шучу.

Испугавшись, что с ней что-то не так — уж не появились ли на лице пятна, как это бывает у некоторых беременных? — Вера достала из сумочки зеркало и внимательно осмотрела не только лицо, но и прическу. Все было в порядке, разве что только румянец на щеках был ярче обычного.

— У вас живое, выразительное, очень красивое лицо. — Слова оператора звучали по-деловому, нисколько не комплиментарно. — Вы созданы для кино, для крупного плана. Со сцены даже в первом ряду, не говоря уже о четвертом, не разглядеть и половины того, что видно на экране. К тому же отсутствие звука требует от киноактеров максимально возможной выразительности. Ну и, конечно, лицо, которое показывают крупным планом, должно быть красивым, чтобы на него было приятно смотреть. Вот это я и имел в виду, говоря о ваших данных. Только напрасно вы связались с Тиманом. Этот хищный остзейский волк любит рядиться в овечью шкуру. Он избавится от вас, как только вы выполните поручение. Зачем ему держать при себе людей, знающих его не с самой лучшей стороны? Никакого резона. Да и хватка у Тимана не та. Я бы на вашем месте поставил на Бонапартика. В нашем деле он признанный фаворит. Если хотите, то могу попытаться при случае замолвить за вас словечко. Он прислушивается к моему мнению. Ваше здоровье!

Рымалов выпил водки и вернулся к жаркому.

— Что вам от меня нужно? — спросила Холодная, не понимая, почему Рымалов тянет с оглашением условий своего молчания; неужели собирается свести все к интрижке?

— Расскажите мне о себе. Вкратце, в общих чертах, а то ведь я вас совершенно не знаю.

Ложь легко было разоблачить, поэтому Вера рассказала правду, напирая на то, что муж ее вечно занят делами, а ей скучно.

— Ну и свободные средства в своем распоряжении тоже хочется иметь, верно? — с усмешкой спросил Рымалов. — Чтобы не обращаться к мужу за каждым рублем?

Вера ответила утвердительно. Владимир Игнатович выдержал паузу, а затем сказал, глядя ей в глаза:

— Пока что мне от вас ничего не нужно, Вера Васильевна. Помните только, что вы передо мной в долгу. Настанет час, и я обращусь к вам с просьбой, заведомо рассчитывая на ваше согласие.

— Но только… — начала было Вера, но Рымалов не дал ей договорить.

— Я — дворянин, офицер и человек чести! — отчеканил он. — Можете не беспокоиться, ничего бесчестного я от вас не потребую!

Вера подумала, что границы честного и бесчестного каждый определяет для себя сам, но говорить ничего не стала. Подозвала кивком официанта и попросила рассчитать ее. Официант недоуменно посмотрел на Рымалова. Тот сделал круглые глаза и велел, чтобы счет принесли ему. Прикинув, сколько мог стоить ее обед, Вера выложила на стол радужную трешницу, кивнула своему спутнику и ушла.

Извозчику, увезшему Веру с Житной, было о чем рассказать жене или приятелям за вечерним самоваром. Вначале молодая женщина громко (мало ли кто слышит?) приказала отвезти себя на Пятницкую, к магазину галантерейных товаров Крестовникова, то есть домой. Когда сани свернули с Житной, велела извозчику ехать в Петровский пассаж. Выйдя на Петровке, она дала извозчику рубль и сказала, чтобы он подъехал к входу со стороны Неглинной и ждал ее там. Прошлась по пассажу, заглянув наугад в два магазина и не задерживаясь там более чем на минуту, вышла, села в сани и велела ехать к Тверской заставе. Когда отъехали немного, сказала извозчику, чтобы он ехал на Малую Грузинскую. Бедный ванька так запутался, что, довезя Веру до места, дважды спросил, не угодно ли ей будет ехать куда-нибудь еще.

Холодная ехала наугад, не зная, застанет ли Немысского на месте. Но она торопилась отдать слепки, а кроме того, по телефону все равно о делах рассказывать нельзя. В конце концов, можно изложить все в письме и попросить передать Немысскому. И во время разговора с Рымаловым, и по дороге Вера все гадала — он или не он, но так и не смогла определиться с выводами. С одной стороны, застав ее за снятием слепков, Рымалов не стал поднимать шума и дал понять, что поступил так не из благородства, а с дальним расчетливым умыслом. Шпион не упустит возможности обзавестись еще одним союзником при помощи шантажа, особенно если этот союзник — молодая и красивая женщина. С другой стороны, подобное поведение выглядит неосторожным. Станет ли Ботаник рисковать, раскрываясь перед незнакомым человеком? Ладно, пусть не до конца, но все же раскрываясь, давая почву для каких-то подозрений. Какие услуги могут понадобиться обычному оператору? Кстати, Немысский прав — Рымалов живет на широкую ногу. Носит дорогие костюмы, посещает дорогие трактиры… А ведь деньги ни на кого манной с неба не сыплются. Ох, прямо хоть на картах гадай — он или не он!

Георгий Аристархович был у себя. Увидев слепки, радостно просиял, а выслушав Веру, надолго задумался, а потом сказал:

— Не могу пока решить, будет ли нам от этого какая-нибудь польза или один только вред. Скажу только одно — повадка у Рымалова самая что ни на есть шпионская. Но для Ботаника он ведет себя чересчур вызывающе. Обычный человек в такой ситуации потребовал бы за свое молчание денег или… кхм… благосклонности. В каких еще услугах с вашей стороны может нуждаться скромный оператор из киноателье?

— Не такой уж он и скромный, — заметила Вера.

— Это я образно, — нахмурился Немысский. — В том смысле, что это обычный человек, представитель профессии, не располагающей ко всяким коварствам. Поведи так себя Ханжонков, можно было бы заподозрить, что он попросит вас раздобыть ключи от кабинета господина Тимана или как-то еще помочь в борьбе с конкурентами. Отношения между компаниями очень напоминают отношения между странами. Та же борьба, та же конкуренция, тот же шпионаж, только в меньших масштабах. Но Рымалов не Ханжонков…

— А что, если попытаться застать его врасплох?! — подумала вслух Вера. — Взять и сказать: «Здравствуйте, герр Ботаникер!» Он же от неожиданности выдаст себя — вздрогнет или еще что-нибудь.

— Это мы выдадим себя таким образом. — Немысский сдержанно, едва заметно, улыбнулся в усы. — Вы, Вера Васильевна, не представляете, в каком постоянном напряжении живут шпионы. Это очень трудно — прятаться, изворачиваться, просчитывать каждый шаг, вечно ждать подвоха. Такая жизнь по плечу только сильным, волевым натурам, с нервами толстыми, как корабельные канаты. Настоящий Ботаник в ответ на вашу провокацию недоуменно пожмет плечами, да и только. Но поймет, что он под подозрением, и примет меры к тому, чтобы мы его не нашли. Или чтобы не смогли вывести на чистую воду. Так что давайте обойдемся без провокаций. Подождем, чего от вас захочет Рымалов. Кстати, он уже начал приносить нам пользу.

— Какую? — удивилась Вера. — Вы имеете в виду, что он никому не рассказал про меня?

— Нет, — покачал головой Немысский. — Мы предполагали, что сторож в киноателье имеет привычку выпивать на сон грядущий, а теперь, благодаря Рымалову, знаем это наверняка.

— Какие важные сведения! — съязвила Вера. — Тайна за семью печатями! Мелочь!

— Из таких мелочей и складывается большая польза, — сказал ротмистр. — Кстати, о мелочах. Загляните завтра после трех часов к Михаилу Петровичу. У него будет конверт для вас.

— Какой конверт? — Вера почему-то подумала, что Немысский собирается выдать ей премию за слепки.

— С фотографиями господ Тимана и Рейнгардта и кое-какими сведениями, касающимися их торгового дома, — объяснил Георгий Аристархович. — Должны же вы знать немного о своем мнимом патроне. Вдруг Рымалов спросит, где вы встречаетесь с Тиманом, или задаст еще какой-нибудь невинный на первый взгляд вопрос, а вы не будете знать, что ответить.

12

«Вчера в Берлине неизвестными был избит 2-й секретарь русского посольства коллежский советник Брайковский. Злоумышленники напали на дипломата, когда он вышел из ресторана. Нанеся несчастному несколько быстрых ударов тростями, они разбежались. Полиция ведет поиски. Статс-секретарь иностранных дел Альфред фон Кидерлен-Вехтер выразил свои сожаления по поводу случившегося».

Газета «Новое время», 22 января 1913 года

Зная, насколько добросовестно Немысский относится к делам, Вера ожидала получить толстый, набитый бумагами конверт, но действительность превзошла ее ожидания. Конверт оказался настолько велик, что не мог поместиться в сумочке. Пришлось попросить у Михаила Петровича картонную папку с тесемочками и спрятать конверт в нее. С папкой в руках идти домой приличнее, чем с ненадписанным конвертом.

Ротмистр снабдил Веру самыми разными сведениями, начиная с плана кабинета Тимана и заканчивая сведениями о скандале с картиной «Уход великого старца», снятой у Тимана и Рейнгардта в прошлом году. Картина, в которой рассказывалось о последнем периоде жизни Льва Толстого, вызвала бурное возмущение у вдовы и детей великого писателя. Вдова Толстого, Софья Андреевна, встречалась с Владимиром, которого ей рекомендовали как одного из лучших московских адвокатов, и собиралась нанять его для защиты ее интересов. До суда, однако, дело не дошло. Тиману и Рейнгардту (а если точнее, то Тиману, потому что решения принимал он) захотелось избежать скандалов с судами. Широко разрекламированная картина так и не была выпущена в прокат в России, она шла только за границей и, как писали в газетах, пользовалась огромным успехом. Так что Тиман с Рейнгардтом внакладе не остались.

К одному из листов была приклеена вырезка из газеты. По характерному шрифту Вера узнала «Русское слово». «В картине воспроизведены совершенно неправдоподобные сцены, а те, которые правдоподобны, в большинстве случаев представлены в диком и лживом освещении, — прочла она. — Гр. С.А. Толстая, В.Г. Чертков и другие лица, близкие к Льву Николаевичу, были воспроизведены на экране в карикатурных и оскорбительных для них положениях…» Помнится, Владимир говорил, что Софья Андреевна собиралась вчинить торговому дому «Тиман и Рейнгардт» трехсоттысячный иск. Однако!

Вот еще одна вырезка: «Бывший директор-распорядитель Общества «Кавказ и Меркурий» С.Н. Бутузов-Дольский обвиняется в растрате трехсот пятидесяти тысяч рублей, которые он, пользуясь своим положением, бесконтрольно заимствовал из кассы общества. Новым директором-распорядителем назначен К.Г. Тиман». А рядом приписано карандашом: «родной брат — Карл». «Это-то мне зачем? — удивилась Вера. — Я же не собираюсь писать генеалогию Тиманов». Но все, что было в конверте, добросовестно изучила, знания лишними не бывают. Тем более что вечер выдался скучным, Владимир надолго задержался в конторе и приехал домой только в десятом часу. За полчаса до его возвращения Вере позвонил Немысский. Дважды попросив прощения за столь позднее беспокойство, он сказал, что завтра нужно будет открыть окно и подтвердить звонком, что это сделано. «Вот будет замечательно, если за открыванием окна меня застанет Бачманов или, скажем, Сиверский, — с горькой иронией подумала Вера. — Впрочем, нет. Их можно не опасаться. Туда, где я стану открывать окно, мужчинам входить нельзя. Разве что Амалию Густавовну или костюмершу принесет нелегкая. Но с окном не так подозрительно. Всегда можно сослаться на то, что приспичило глотнуть свежего воздуха».

Замечание Рымалова, касающееся интереса к бухгалтерии, Вера признала дельным. Пожалуй, и впрямь к цифрам следовало проявить больше внимания. Поэтому на следующий день она начала с того, что отыскала Сиверского (долго искать не пришлось — встала у входа в большой павильон и стала ждать, прождала минуты три) и попросила познакомить ее с бухгалтером.

— Простите, но это прерогатива Александра Алексеевича! — сказал Сиверский. — Вот вернется он, тогда…

— Ах, а я-то думала к тому времени определиться! — Вздохом и мимикой Вера изобразила сожаление. — А тут еще муж стал интересоваться прибыльностью… Александр Алексеевич называл мне цифры, но все как-то мимоходом. Хотелось бы уточнить.

— Вот вернется, тогда и уточните! — повторил Михаил Дмитриевич и хотел уйти, но Вера заступила ему дорогу и спросила: — А может, тогда вы мне покажете что-нибудь? Чтобы я не теряла времени понапрасну в отсутствие Александра Алексеевича. Как снимают картины, я уже видела, а вот как из отдельных сцен получается готовая картина, еще нет. Умираю от любопытства! Кажется, это называется монтаж? А монтажная комната в нижнем этаже, я помню. Александр Алексеевич хотел показать мне ее, но дверь была заперта.

— Если заперта, значит, Василий Максимович что-то монтировал, — сказал Сиверский. — У него такой обычай — запрется и пока не закончит, не отзывается. Не любит, чтобы ему мешали.

«Очень удобный обычай для того чтобы создать себе алиби, — подумала Вера. — Запри дверь снаружи и иди по своим делам, а все будут думать, что ты внутри. А самому можно в это время притаиться в ретирадном и ждать жертву… Или же встретиться с агентом… Или сделать еще нечто тайное… Василий Максимович — это Гончаров. Бывший железнодорожный чиновник, пришедший в кинематограф через любовь к сочинительству. Когда жена скончалась от сердечного приступа, лечился в клинике…»

— А вдруг там сегодня кто-то другой! — Вера с надеждой посмотрела на Сиверского. — Тогда вы мне покажете, как делают монтаж? Скажите, а зачем он вообще нужен?

— Затем, что не существует пленки бесконечной длины. — Сиверский достал часы, недорогие, серебряные, без крышки, взглянул на них и обреченно вздохнул. — Хорошо, пойдемте в монтажную, там сейчас Стахевич должен монтировать «Стрекозу и Муравья».

«Стахевич! — мысленно ахнула Вера. — Неужели?!»

— Во всяком случае, он просил до часу оставить монтажную за ним. — Сиверский убрал часы, машинально сунув их не в жилетный, а в правый пиджачный карман. — Только в монтажной прошу не шуметь. Лучше совсем не разговаривать, тихонечко посмотрим и уйдем. Процесс монтажа — крайне скучное дело, ассистент показывает «куски», режиссер решает, что пойдет в картину, а что нет, и говорит, где склеивать. Съемки не в пример интереснее.

Интереснее всего был Стахевич. Не шуметь? Не разговаривать? Еще чего! Увидев на экране «картины из жизни насекомых», она не сможет сдержать бурного восторга и выскажет Стахевичу свое восхищение в самых лестных выражениях! Против восхищения не устоит никто! Каким бы он ни был букой, знакомство состоится. А если к восторгам добавить немного кокетства, то можно рассчитывать и на приглашение. Он же поляк, а поляки известные «куртуазники»[67].

— Монтаж не сугубо технический процесс, — объяснял по дороге Сиверский. — Элемент творчества тоже присутствует. По-разному сочетая куски, можно добиваться разных впечатлений…

Вера его не слушала — репетировала в уме сцену бурного восторга. Начать с не слишком громкого «невероятно!», причем произнести это слово с придыханием, затем «браво!» и аплодисменты, а когда Стахевич обернется или же подойдет к ней, восторженно выдохнуть: «Сударь, вы — волшебник!» — и посмотреть на него сияющим взором… Широко раскрыв глаза, Вера посмотрела таким взором на проходившего мимо нее кудрявого юношу в кургузом поношенном пиджаке и узких брюках. Юноша покраснел и споткнулся на ровном месте, едва не выронив большой жестяной чайник, который нес в правой руке. По чайнику Вера догадалась, что это был Мишенька из «самоварной» комнаты. «Какой милый мальчик», — подумала она.

Монтажная оказалась пуста. Сиверский первым делом подошел к проектору и потрогал его ладонью.

— Холодный, — пояснил он Вере. — Значит, Стахевич не приезжал! Вот разве можно так? Просил же заранее, вчера перезванивал, напоминал, а сам не приехал! Сейчас пусто, а потом будет густо — сойдутся трое сразу и начнут спорить, доказывая, кому из них монтажная нужнее! Разве я Иов многострадальный, чтобы разбирать их споры?!

Пока Сиверский возмущался, Вера оглядывала монтажную. Ничего интересного. Проектор, рядом с ним стол, на котором лежат стопкой круглые коробки для пленки, в беспорядке валяются ножницы разных размеров, кисточки и мелки разной толщины, стоят какие-то пузырьки, похожие на аптекарские. На стене растянуто полотно экрана. Четыре стула, одно кресло, небольшой шкаф в углу — вот и вся обстановка.

— Чем тут пахнет?! — поморщилась Вера, уловив странный кисловато-едкий запах.

— Нагоняем, который получит Владислав Казимирович! — раздраженно ответил Сиверский. — Некоторые привилегии еще не означают вседозволенности!

— Но, может быть, он заболел? — предположила Холодная. — Или просто опаздывает?

— Не хочу в это вникать! Что я, Иов многострадальный, чтобы со всеми нянчиться? В другой раз ради двух часов в монтажной ему придется побегать за мной три дня! Прошу прощения, я должен идти, у меня срочные дела.

Сиверский ушел, оставив Веру в монтажной, где ей совершенно нечего было делать. На всякий случай Вера тоже потрогала рукой проектор, убедилась в том, что он действительно холодный, и вышла в коридор. Владения Амалии Густавовны были рядом, так что над тем, куда направиться дальше, размышлять не пришлось.

У гримерши сидела бледная, болезненного вида дама. Длинный нос, близко посаженные глаза и скошенный подбородок делали ее похожей на крысу. Вера вспомнила, что видела ее в костюмерной.

— Знакомьтесь, Вера Васильевна, это Наина Юрьевна, — представила «крысу» Амалия Густавовна. — Впрочем, в сравнении с вами, дорогие мои, я так стара, что могу звать вас Верочкой и Наиночкой. Наиночку я так и зову, а вас, Вера Васильевна…

На щеках Амалии Густавовны играл румянец, глаза влажно блестели, а в воздухе отчетливо пахло ликером.

— Ах, конечно же, зовите меня Верочкой! — разрешила Холодная, садясь на свободный стул. — Я ничего не имею против, и вообще лишние церемонии только все усложняют.

Амалия Густавовна одобрительно улыбнулась и сказала Наине:

— Верочка изучает производство кинокартин. Уверена, что она станет русской Эмилией Пате!

Молодая женщина скромно улыбнулась, не спрашивая, кто такая Эмилия Пате. Может, Амалия Густавовна «переделала» в сестру младшего из братьев Пате[68], которого зовут Эмилем? Впрочем, какая разница? Хоть горшком назови, только в печку не ставь.

— Наиночка приходит ко мне глотнуть свежего воздуха! — Теперь Амалия Густавовна обращалась к Вере. — Она имеет несчастье работать под началом Галины Мироновны, а эта женщина, да будет вам, Верочка, известно, — настоящий монстр! Ее даже Александр Алексеевич побаивается. Характер у нее, что напильник. Правда, прозвище Кляча она получила не за характер, а за внешность. Но это она только с виду такая худосочная да слабосильная, на самом деле силой ее бог не обидел. Однажды Аркадин-Чарский напился до такой степени, что вздумал — нет вы только представьте! — ущипнуть Галину Мироновну. Дело было в коридоре, возле костюмерной. Галина Мироновна, вместо того чтобы возрадоваться и записать этот небывалый случай в своих moleskines,[69] дала ему такую оплеуху, что бедняга отлетел на три сажени в сторону и сшиб с ног проходившего мимо Мишеньку, у которого в руках был чайник с кипятком…

— Я должна идти. — Наина вскочила и громко шмыгнула носом. — Простите…

— Вот! — многозначительно сказала Амалия Густавовна, когда за Наиной закрылась дверь. — Даже за глаза не то чтобы обсуждать Галину, слушать плохое о ней боится. Это же надо так затерроризировать человека! Но чего еще ожидать от Клячи? Ах, давайте сменим тему, а то у меня скоро мигрень случится! У меня от Галины Мироновны всегда мигрень! Надо срочно принять лекарство.

С этими словами Амалия Густавовна выставила на стол графинчик с ликером и две рюмки. Вера от «лекарства» отказалась, а пока Амалия Густавовна цедила его мелкими глоточками, пожаловалась на судьбу-злодейку, которая помешала ей познакомиться с «самым интересным режиссером ателье».

— С Владиславом Казимировичем такое часто бывает, — сказала гримерша. — Увлечется работой и забудет обо всем на свете. У нас, знаете ли, не так уж и много пунктуальных людей. Творческие натуры не любят наблюдать часы, их это тяготит. «Пунктуалистов» в ателье можно пересчитать по пальцам — Александр Алексеевич, Бачманов, Рымалов, я да Мишенька. Одной руки достаточно.

От очередной порции ликера Амалия Густавовна пришла в совершеннейшее благодушие, поэтому Вера решила пойти ва-банк.

— Рымалов — загадочный, — будто бы про себя сказала она, глядя в сторону. — Интригует. И чувствуется в нем нечто опасное…

— Для вас он вряд ли опасен! — хмыкнула собеседница. — Если, конечно, вы не питаете страсти к картам! Что вы на меня так смотрите? Да, Рымалов — игрок, и очень удачливый. Он состоит в нескольких клубах, играет по-крупному, но здесь, в нашем муравейнике, старается этого не афишировать. Однако все об этом знают, и если у кого-то случается срочная нужда в деньгах, идут к Рымалову. Небольшие суммы, рублей до пятидесяти, он одалживает легко и, в силу своей деликатности, не любит напоминать о долге.

«Он!» — убежденно подумала Вера. Одалживать деньги налево и направо, обязывая тем самым людей, есть одна из главных шпионских черт. Уж что-что, а это она понимала.

— Но благоволит он не всем, — продолжала гримерша. — Покойный Корниеловский говорил, что Рымалов скряга. Нет, не «скряга», а «скупой рыцарь»! Да, так — скупой рыцарь. Не помню точно, в связи с чем зашел у нас тогда разговор о Рымалове, но эти слова врезались мне в память.

«Не далее как в пятницу Валентин хвастал, что скоро получит много денег благодаря своей наблюдательности. Уж не шантажировал ли он кого?..» — вспомнила Вера.

— Или вы поигрываете? — хитро прищурилась Амалия Густавовна. — Нынче многие дамы играют, взять хотя бы Джанковскую. Но ее, к слову будет сказано, пристрастил к картам Рымалов. У них одно время был роман, довольно бурный. Некоторые даже думали, что Рымалов оставит жену ради Леночки, но что-то у них не сложилось. Теперь у Леночки другой фаворит, Павел Оскарович Дидерихс, наша белокурая бестия. Вы еще не познакомились с ним? О, будьте осторожны, милая, заклинаю вас! Павел Оскарович — это тот тихий омут, в котором во множестве водятся черти! Погубитель сердец и сокрушитель репутаций, хотя на первый взгляд флегматичен, как снулая рыба. Но это только на первый взгляд.

Амалия Густавовна налила в опустевшую рюмку ликера, выпила его залпом и углубилась в совершенно неинтересные для жены адвоката адюльтерные темы. Дождавшись паузы, Вера сослалась на то, что ей пора домой, и ушла, однако направилась не к гардеробу, а в научный отдел к Бачманову. Для пользы дела следовало познакомиться с Гончаровым, а обращаться к Сиверскому не хотелось — незачем надоедать. Кроме того, надо было создать какой-нибудь повод для оправдания сегодняшней задержки. Чем позже открыть окно в ретирадном, тем меньше шансов, что кому-то вздумается его закрыть. Вдруг Гончаров будет снимать что-нибудь после обеда? Вот будет славно! Одним выстрелом — двух зайцев.

— Мне рассказали про Гончарова! — щебетала Вера в кабинете Бачманова. — Не спрашивайте, кто именно рассказал, это не важно. Важно то, что у этого человека очень интересная судьба! Меня всегда привлекали люди, в одночасье изменившие свою жизнь!..

— Но у нас в ателье, как и во всем кинематографе, сплошь и рядом встречаются такие люди, — мягко возразил Бачманов. — Кого ни возьми, все пришли в кино откуда-то со стороны. Дело-то новое, кинематографистов ни одно училище, ни один университет не готовит.

— Да, это так, — согласилась Вера. — Но если взять вас, то вы, Иван Васильевич, не слишком-то изменили свою жизнь. Как занимались наукою, так ею и занимаетесь. Можно сказать, что из одного ведомства в другое перешли.

— Александр Алексеевич или Рымалов — отставные офицеры. Отставка предполагает перемены. Не приди они в кинематограф, так ушли бы в банки, в торговлю или еще куда-нибудь. Это в каком-то смысле закономерно, — возразил Бачманов.

— Вы правы, но чтобы так — из железнодорожников в режиссеры! — настаивала Холодная. — Это так удивительно! Познакомьте меня с Гончаровым, Иван Васильевич, прошу вас! Даже не прошу, а умоляю!

— Отчего бы не познакомить? — сдался собеседник. — Василий Максимович будет польщен, однозначно будет. Он, видите ли, не избалован вниманием. Картины его производства не приносят хороших прибылей, сценарии он пишет неинтересные, без вывертов. Александр Алексеевич склоняется к тому, чтобы назначить Василия Максимовича своей «левой рукой». В деньгах Гончаров, возможно, выиграет, но вы представляете, какой это удар по самолюбию? Художника — и в администраторы?! Но, прошу вас, не говорите об этом Василию Максимовичу. Он такой ранимый, а Александр Алексеевич еще не определился, только подумывает.

— Но я при всем желании не смогу рассказать, — напомнила Вера. — Я же еще не знакома с Василием Максимовичем.

— Сейчас познакомитесь, — пообещал Бачманов, вставая. — Час назад я видел его в большом павильоне, а он, если уж снимает, то от альфы до омеги, иначе говоря — с утра до вечера. Сомневаюсь, что знакомство будет приятным, но если вам хочется…

Знакомство с Гончаровым и впрямь нельзя было отнести к числу приятных. Да и самого Василия Максимовича можно было назвать приятным человеком лишь с весьма большой натяжкой. Приятные люди, знакомясь с почитательницами своего таланта (а именно так отрекомендовал Веру Бачманов), просто обязаны улыбнуться и сказать что-то приятное. Недоуменно пожать плечами и молча указать на свободный стул — это совершеннейший моветон! Но Вера смолчала. Села и стала наблюдать за съемками, не забывая поглядывать и на самого Гончарова. Если Чардынин давал актерам указания и вообще реагировал на происходящее на съемках живо, эмоционально, то Гончаров наблюдал за игрой актеров молча. А снимали не какую-то скучную, знакомую всем старину вроде пушкинской «Русалки», снимали «Сумерки женской души», трагедию, в основу которой легла любимая и много раз читанная Верой «Леди Макбет Мценского уезда».[70] «Начинаем!» — говорил Гончаров, давая команду к съемкам новой сцены. «Стоп!» — говорил он в конце — только и всего. И на Веру, время от времени ахавшую от восторга (не слишком-то и притворного, потому что играли актеры замечательно), не обращал совершенно никакого внимания. Холодная подумала, что Ботаник вполне может быть таким — сдержанным, немногословным. Кажется, это называется «нордический характер».

Краем уха Вера слушала, точнее пыталась слушать, то, что говорилось вокруг. Где-то по соседству, на съемках другой картины или же в каком-то укромном уголке, Аркадин-Чарский (голоса она узнавала хорошо) громким «театральным» шепотом рассказывал кому-то о том, как его допрашивал судебный следователь.

— Странный человек, не старый еще, но уже с зачатками маразма, спрашивает одно и то же по три раза…

Судя по звонкому хихиканью, иногда вклинивавшемуся в монолог, собеседницей Аркадина-Чарского была женщина.

Следователя сегодня в ателье поминали часто — с кем-то он уже успел побеседовать, кого-то только вызвал. Пару раз Вера услышала уже знакомую фамилию Вартикова, кто-то назвал покойного Корниеловского «саврасом»…[71] В общем, ничего интересного.

Бачманов не соврал — Гончаров собирался продолжать съемки до закрытия ателье. Сказав, что она не прощается (отреагировал на это только молоденький оператор, которого звали Борисом Анатольевичем), Вера уехала домой. Отдохнула немного, привела мысли в порядок (после посещения киноателье было о чем поразмышлять), поговорила по телефону с мужем, который снова решил задержаться на работе, пообедала и, прежде чем возвращаться в ателье, решила проехаться по магазинам, торгующим товарами для детей. До родов оставалось еще много времени, но уже пора было присматривать и определяться. Начав с торгового дома Шанкса и Джемса на Кузнецком Мосту, Вера посетила четыре магазина и закончила «Бартеневым и Экштейном» на Большой Татарской, недалеко от дома и близко к киноателье. Ничего не купила, поскольку и не собиралась покупать, но набралась впечатлений и даже придумала, как бы получше обустроить детскую комнату так, чтобы было и красиво, и удобно, и безопасно для ребенка. По части безопасности превосходили всех Шанкс и Джемс, предлагавшие каучуковые накладки для углов, мягкие накладки для кроватей и много чего другого, на что будущая мать до сих пор не обращала внимания, покупая там только галантерейные товары.

Перед входом в киноателье Веру посетило неясное тревожное чувство. «Чепуха! — подумала она. — Это все зима и сумерки!» Храбро толкнув тяжелую дверь, жена адвоката вошла в вестибюль и приветливо улыбнулась гардеробщику, но тот сегодня не спешил улыбаться в ответ. «Что-то не так», — подумала Вера, но вопросов задавать не стала, рассудив, что если произошло нечто важное, то гардеробщик сам скажет. Так и вышло.

— У нас новая беда, — вздохнул гардеробщик, принимая Верино пальто. — Владислава Казимировича убили. Насмерть.

— Как убили?! — ахнула Вера, роняя предназначавшийся гардеробщику двугривенный. — Где?! Зачем?! Вы это о Стахевиче?!

— О нем, о ком же еще? — ответил гардеробщик, нагибаясь за упавшей монетой. — Других Владиславов Казимировичей у нас нет. А убили их дома, понятно зачем — ограбить собрались. Времена нынче настали такие, что за рубль убьют, не задумаются. Натуральный конец света! Ничего святого…

Вера понадеялась на то, что сможет узнать в большом павильоне подробности, но подробностей никто не знал. Знали лишь то, что за Сиверским приехали из полиции и забрали его для опознания тела Стахевича, сказав при этом, что тот был убит. Недостаток информации давал широкую почву для домыслов. Одни утверждали, что Стахевич застрелился от несчастной любви, и даже намекали на то, что знают, кто был тому виной, но имен не называли. Другие были уверены (не предполагали, а именно были уверены!), что Стахевич, не доверяя банкам, хранил дома большие суммы денег и убили его с целью ограбления. Нашлись и такие, кто объявил Стахевича сумасшедшим. Но всех превзошел актер Рутковский.

— Это нити всемирного масонского заговора, — авторитетно говорил он и многозначительно добавлял: — Владислав Казимирович был не так-то прост…

Вера рискнула спросить у Рутковского, что конкретно он имеет в виду. Рутковский округлил глаза, поиграл бровями, надул щеки и сказал:

— Сожалею, сударыня, но далеко не обо всем можно говорить вслух.

Пустой, без признаков мысли взгляд Рутковского говорил о том, что он ничего толком не знает. Как, впрочем, и все остальные. Но разве когда-то отсутствие информации служило помехой желанию посплетничать?

Немысскому пришлось звонить из дома, потому что к тому времени букинистический магазин его дядюшки уже был закрыт.

— Я оставила открытым крайнее слева окно в нижнем этаже, если смотреть со двора, — сказала Вера, стараясь говорить как можно тише, потому что Владимир был дома. — Но учтите, что кроме сторожа есть еще и дворник. Он живет в будке, которая стоит в глубине двора.

— Спасибо. Знаю, — коротко отвечал Немысский.

— Вы уже знаете про Стахевича? — спросила Вера.

— Нет. А что с ним?

— Говорят, что его… — договорить не успела, потому что в прихожую, где висел на стене телефон, вышел Владимир.

— Говорят, что он отбыл следом за Корниеловским в Киев, — сказала она, маскируясь. — Все, Наденька, прощаюсь. Поцелуй маму и Сонечку.

— Непременно, — пообещала «Наденька» и отключилась.

— Что за Корниеловский? — поинтересовался Владимир. — Не Кондратий ли Савельевич, помощник начальника телеграфного управления?

— Нет, это совсем другой Корниеловский, — ответила Вера, — бывший папин сослуживец, преподаватель географии.

Лгать, как мужу, так и другим людям, с каждым днем становилось все проще. Порой даже задумываться не приходилось, как именно солгать, все получалось само собой. Сложность была лишь в том, что приходилось кое-что запоминать, чтобы в будущем не попасть в неловкое положение. Вот и сейчас Вера запомнила на всякий случай, что вместе с ее покойным отцом в гимназии служил преподаватель географии Корниеловский, который недавно переехал из Москвы в Киев.

13

«Вчера утром у Мясницких ворот полицией был задержан известный аферист Артищев-Грунский, о чьих делах нет необходимости напоминать нашим читателям. Невозможно не восхищаться самообладанием этого дерзкого преступника. Во время задержания он утверждал, что является агентом Санкт-Петербургского Охранного отделения, прибывшим в Москву с секретным поручением начальства, и требовал, чтобы его немедленно освободили».

Газета «Московские ведомости», 23 января 1913 года

Убийство Корниеловского отошло на задний план. На следующий день в ателье только тем и занимались, что обсуждали подробности убийства Стахевича. Некоторые просто смаковали их, как, например, Амалия Густавовна, с одной стороны, вроде бы жалевшая Стахевича, а с другой — обсуждавшая его смерть с видимым удовольствием. Впрочем, этой женщине, по складу ее характера, доставляла удовольствие любая новость, которую можно было не только обсуждать, но и дополнять своими соображениями.

— Это все прислуга! — убежденно трясла головой Амалия Густавовна. — Кочергой по голове — самый простонародный способ. От кочерги брызги во все стороны, можно испачкать одежду, а это — улика. Умный человек скорее воспользуется револьвером или ножом, чем кочергой.

У Веры, наслушавшейся рассказов Владимира, было на этот счет свое мнение, которого она, впрочем, оглашать не спешила.

— Если бы я была убийцей, то непременно пользовалась бы револьвером! — Амалия Густавовна взяла мундштук, вставила в него сигарету и притворилась, будто стреляет из этого импровизированного «оружия». — Револьвер — это очень удобно. Можно не подходить близко к жертве, за какую-то минуту можно убить несколько человек. Одно время я подумывала о том, чтобы обзавестись револьвером для защиты. Ведь я живу одна, прислуга не в счет. Кстати, о прислуге! Мужчины не очень-то осмотрительны в найме прислуги, и Владислав Казимирович не был исключением. Не иначе как взял какую-то девку без рекомендации, а она разнюхала, что у барина водятся деньги, и решила поживиться. Я почему так уверенно говорю насчет прислуги? Потому что Стахевич жил затворником, к нему никто, кроме прислуги, и не ходил. Разве что из ателье по работе, но зачем кому-то из наших убивать Владислава Казимировича, который жил сам по себе, никому не перебегая дороги? Ладно, если бы у нас был второй такой «кукольник». Тогда еще можно списать на ревность, на конкуренцию, но ведь второго Стахевича не было не только у нас, но и во всей Москве!

Амалия Густавовна сделала паузу для того, чтобы прикурить пахитоску, пыхнула ею и вдруг вздрогнула.

— Ой, знаете, что я подумала?! — Она хитро посмотрела на Веру. — Вот прямо сейчас озарение нашло. Владислава Казимировича могли убить конкуренты Александра Алексеевича, хотя бы тот же Тиман! Что, не верите? А почему бы и нет? Владислав Казимирович не раз получал предложения от других киношников, как из Москвы, так и из Петербурга, но всякий раз их отклонял. Возможно, на чье-то предложение он ответил резко или же кто-то решил сделать «ни нашим, ни вашим»…

— Амалия Густавовна! — В приоткрывшуюся дверь просунулась взлохмаченная голова Сиверского. — Там Анчарова с ума сходит, а вы здесь лясы точите!

— Лясы?! — возмущенно переспросила Амалия Густавовна.

— Прошу прощения, сорвалось, — повинился Сиверский. — Поторопитесь, будьте так любезны!

Дверь закрылась. «Что я вам, Иов многострадальный…» — донеслось из-за нее. Амалия Густавовна вытащила из-под стола саквояж, похожий на тот, с которым ходят доктора, заглянула в него и унесла раскрытым за портьеру.

— Поговорить толком не дадут! — ворчала она, раздраженно чем-то гремя. — Ни минуты покоя! Вы бы, Верочка, как-нибудь зашли ко мне домой. Мы бы с вами чудно скоротали вечерок. Я живу на Таганке, в Новоспасском тупике, доме Андроновой. Возможно, вы знаете этот дом, потому что там находится шляпная мастерская Лидочки Прозоровской…

— Знаю! — с преувеличенным оживлением воскликнула Вера. — И даже знакома с госпожой Прозоровской!

— В самом деле? — Амалия Густавовна высунулась из-за портьеры. — Лидочка — чародейка! Я зову ее «моя шляпная фея». Знаете, какую прелестную шляпку сшила она мне прошлой весной? Я вам сейчас набросаю фасон.

Поставив раскрытый саквояж на пол, Амалия Густавовна взяла лежавший на столе карандаш и, за неимением бумаги, нарисовала фасон шляпки на дне коробки с пахитосками, время от времени опасливо косясь на дверь — не явится ли снова Сиверский. Когда рисунок был окончен, Вера восхищенно позавидовала, сказав, что тоже хочет такую шляпку, хотя на самом деле не надела бы ее даже под угрозой смертной казни. Женщина улыбнулась и напомнила, что Прозоровская не шьет одинаковых шляпок. Вера притворилась огорченной.

— Не расстраивайтесь, милочка, — утешила ее Амалия Густавовна. — Я замолвлю за вас словечко, и Лидочка сошьет вам еще более красивую шляпку. Буду рада видеть вас у меня дома. Считайте это официальным приглашением, хотя нам с вами ни к чему разводить церемонии. А теперь, простите, я должна бежать к Анчаровой, а то от ее истерик нашего многострадального Иова хватит удар.

Предположения гримерши оказались верными. Во всяком случае, они совпали с мнением полиции, арестовавшей приходящую прислугу Стахевича и ее жениха, столяра с фабрики братьев Каган, что на Бутырке. Об этом Вере рассказал Немысский. У Веры уже стало входить в привычку из киноателье ехать не домой, а на Малую Грузинскую. А что поделать? Хочется же узнать подробности про Стахевича и про то, как прошел ночной визит к Ханжонкову. Да и о том, что услышала в ателье, надо рассказать. Хотя бы про версию Амалии Густавовны.

— Агриппина Корнакова и Яков Лузнецов, — повторила Вера имена горничной и ее жениха, желая запомнить их на всякий случай. — А что вы сами думаете об убийстве Стахевича, Георгий Аристархович?

— У меня слишком мало сведений для того, чтобы делать выводы, — честно признался Немысский. — Хотелось бы, конечно, узнать, что Стахевич и есть Ботаник. Случается, что агентов убирают свои же, для того чтобы спрятать концы в воду. Это будет хоть и незаслуженная, но удача — стало быть, наступили змее на хвост. Но пока даже предположить такого не могу. Полиция произвела тщательный обыск дома у Стахевича, но ничего интересного не нашла, так же, кстати говоря, как и мы у Ханжонкова.

— Совсем ничего — это тоже подозрительно, — заметила умудренная опытом Вера.

— Да, это так, — усмехнулся ротмистр. — Полное отсутствие чего-либо предосудительного может в ряде случаев навести на совершенно противоположные мысли, но не позволяет выбрать человека из толпы. У Ханжонкова можно было бы придраться к чересчур подробным картам Крыма, в том числе и Ялты с окрестностями, но я далек от мысли о том, что германская разведка намерена устроить покушение на государя. Как бы то ни было, но есть определенные принципы и определенная этика. Перефразируя известное выражение, скажу так: «шпиону — шпионское, революционеру — революционное». И я прекрасно помню, что Ханжонков собирается построить в Крыму огромное ателье. Так что карты ему, скорее всего, нужны для выбора подходящего места. К Стахевичу мы тоже наведаемся, возможно даже сегодня ночью, чтобы никто не мешал. Но предчувствие подсказывает мне, что мы тянем одну за другой пустые карты.

— Которые нам подсовывает Ботаник? — уточнила Вера.

— Или провидение, — пожал плечами Немысский. — Кто-нибудь всегда что-нибудь да подсунет…

Серебряные аксельбанты на его правом плече красиво при этом колыхнулись. Вера привычно пожалела о том, почему аксельбанты не полагаются всем военным — это же так красиво.

— Хотя, если бы мне пришлось делать ставки на то, кто из сотрудников киноателье является Ботаником, — продолжал Георгий, — то фаворитом с большим отрывом шел бы Стахевич. Такого и вербовать не надо — он сам рад служить врагу. И стараться будет на совесть, потому что не столько за деньги служит, сколько за идею. Но есть и возражения. Первое — глубоко законспирированный агент не должен привлекать к себе внимания. Уже одно то, что Стахевич демонстративно требовал, чтобы к нему обращались не «господин», а «пан», говорит о его непричастности к разведке. Впрочем, можно допустить, что здесь германцы решили сыграть «от другого борта», сделать маскировку агента намеренно абсурдной. Пусть так, но вот второе возражение опровергнуть невозможно. Владислав Казимирович числится в неблагонадежных, а с началом войны этой публике будет уделяться особое внимание. Негласный надзор может перейти в гласный. Как при этом руководить агентурной сетью? Немцы не дураки, должны понимать и предусмотреть. Но такие типы, как Стахевич, непременно должны попадать в поле зрения вражеских разведок. Смею предположить, что Ботаник обратил на него внимание. Если не завербовал, то хотя бы держал в резерве. У германского генштаба на этот случай даже особый циркуляр существует. С длинным, как и положено у них, названием. Что-то вроде «Порядка привлечения противников существующей власти к сотрудничеству в зависимости от степени приносимой ими пользы» или близко к тому. Надо отдать немцам должное — работать они умеют. Все взвесят, все оценят, все просчитают и на каждый чих напишут циркуляр. Чтобы каждое колесико в их военной машине знало, в какую сторону ему вертеться. Эх, нам бы их организованность.

— Что хорошего в том, чтобы быть шестеренкой? — Вера брезгливо поморщилась. — И циркуляры на каждый чих никому, кроме немцев, не нужны. Вот я, например, без всяких циркуляров знаю, что я должна делать!

Ничего не ответив, Немысский отвернул голову к окну, словно заинтересовался зрелищем падающих снежных хлопьев, и коротко побарабанил пальцами по столу. Небось начал придумывать циркуляр для Веры. Или просто спорить не хотел.

— А не было ли в шифровке, из которой вы узнали про Ботаника, еще каких-либо сведений о нем? — с надеждой спросила Холодная. — Хоть какой-нибудь маленькой подсказочки?

— Подсказочки? — хмыкнул ротмистр. — Подсказочки — это не по нашей епархии. До всего приходится додумываться самим. Вот, прочтите сами. Это перевод расшифрованного текста. Оригинал был написан по-немецки.

Веру неизменно удивляло умение Немысского тотчас же находить необходимую бумагу. Казалось бы, столько бумаг в кабинете — папки на столе, в ящиках стола, в шкафу, а он в них никогда не роется. Просто берет ту, которая нужна, и достает из нее определенный документ.

«Вы находитесь в отпуске до дня «зет». Прекратите любую деятельность. Ваша репутация в настоящий момент важнее тех сведений, которые вы можете сообщить. В день «зет» вы поступаете в распоряжение агента Ботаник. При невозможности воспользоваться основным и резервным каналами связи связывайтесь с ним по плану «ПК». Место — «Торговый дом «А. Ханжонков и К°», — прочла Вера, отметив про себя, что текст явно печатал мужчина. Удары по клавишам были столь энергичными, что в некоторых местах порвали бумагу. Сверху, над текстом, красным карандашом был проставлен номер — 18–93. Если убрать черточку, то получался год Вериного рождения. Холодная сочла это хорошим знаком. Ботаник будет разоблачен, никуда не денется. Но…

— Но здесь же не сказано, что Ботаник работает у Ханжонкова, — сказала она, возвращая Немысскому бумагу, которая была тотчас же убрана в папку. — И что за день «зет»?

— День «зет» — это начало войны, — сказал Немысский так спокойно, словно говорил о начале каникул. — Что же касается работы Ботаника в киноателье, то это логически следует из текста. План «ПК» — это персональный контакт. Если никаким иным образом связаться нельзя, но очень надо, то агент просто приходит туда, где можно встретить резидента.

— Но как он его узнает? Надо же быть знакомым лично или знать настоящую фамилию? А что рассказал сам агент?

— Агент, к сожалению, ничего рассказать не успел, — нахмурился Немысский. — С ним вообще вышло нехорошо. Агент был задержан на железнодорожной станции Шереметьевская в момент извлечения шифровки из тайника. Выглядел испуганным, сопротивления не оказал, поэтому мои люди слегка расслабились, чего в нашем деле ни в коем случае нельзя. Улучив момент, задержанный толкнул одного из сотрудников на другого и дал стрекача прямо через пути. Бежал, не глядя по сторонам, не до того было, ну и попал под поезд.

Вера тихо ахнула, представив себе, как это ужасно, когда на тебя несется железная громадина. Она никогда не могла понять Анну Каренину. Как ей достало духу броситься под поезд? Всегда старалась прочитать поскорее эту сцену, останавливаясь только на самом описании смерти Анны. Только великий гений мог написать так: «свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла». Особенно волновали слова «осветила ей все то, что прежде было во мраке». Что прежде было во мраке… Жаль, что поздно.

— То, что можно было исправить, — исправили, — продолжал Немысский. — Конфисковали у кого-то брезент, завернули в него тело, отвезли на Салтыковскую и положили там, предварительно вывернув все карманы. Картина злодейского ограбления — оглушили, обчистили, скинули на рельсы, машинист в темноте не заметил.

— Зачем?! — изумленно спросила Вера.

— А затем, что, прочитав в газетах, что вчера на станции Шереметьевская попал под поезд мужчина, и сопоставив это с внезапной смертью или же с внезапным исчезновением агента, его хозяева поняли бы, что агент разоблачен и письмо попало в наши руки. В разведке вообще не верят в совпадения, а уж в такие, когда агент погибает возле тайника, — и подавно. Тем более что агент был ценный, офицер для поручений при штабе Московского военного округа. Отсюда сам собой напрашивается вывод о том, что Ботаник — фигура крупная. Какой-нибудь мелочи в подчинение столь ценных агентов не отдают. Что же касается того, как они друг друга узнают, не будучи знакомыми, то вариантов здесь великое множество, гадать бессмысленно. По плану «ПК» агент является в известное ему место, имея при себе заранее некий условленный знак, отличающий его от других людей. Станет ли агент прогуливаться утром возле киноателье с букетом роз в левой руке? Или же в руке у него будет «Московский вестник»? Или же в петлице будет воткнута гвоздика?.. Увидев человека со знаком, тот, к кому пришли, называет пароль, и если ответ правильный… Впрочем, вам эти детали ни к чему, найти Ботаника они все равно не помогут.

— Подлые немцы! — воскликнула в сердцах Вера. — Ну что им стоило написать, кем работает Ботаник у Ханжонкова!

— Лучше бы приложили к письму его визитную карточку! — поддел ротмистр. — Всем было бы не в пример удобнее. Должен признаться, Вера Васильевна, что поначалу это дело представлялось мне довольно простым. Я решил, сам не знаю почему, что такой крупный шпион, как Ботаник, шпион, которому поручено руководить агентурной сетью с наступлением войны, непременно должен быть кадровым офицером разведки, живущим под чужим именем. Хорошо законспирированным, но засланным оттуда. А таких разоблачить несложно, если, конечно, знать, кого разоблачать. Берется биография и начинает просеиваться через мелкое сито. Рано или поздно будет обрыв или провал. Обрыв — это, к примеру, когда выясняется, что в гимназии, где якобы учился подозреваемый, не существовало такого ученика. А провал — это когда человека не опознает кто-то из друзей юности. Ведь случается и так, что легенда не придумывается, а, если так можно выразиться, берется со стороны. Реально существующий человек устраняется для того, чтобы агент занял его место. Подобное обязательно сопровождается переездом с места на место, поскольку смена круга знакомств в этом случае просто необходима. Так вот, мы тщательно проверили всех, кто работает у Ханжонкова, начиная с него самого и заканчивая ночным сторожем, но ни в одной биографии не нашли изъяна. Одно из двух — или Ботаник завербованный агент, сумевший заслужить столь высокое доверие, или же операция по его внедрению была произведена столь филигранно, что комар носа не подточит.

— Как можно филигранно выдать одного человека за другого? — спросила Вера. — Вы же сами сказали, что кто-то да не опознает.

— Заранее подбирается человек не только с подходящей биографией, но и со схожей внешностью. Задача трудная, но вполне осуществимая. Детально изучается биография, круг знакомых, одним словом, все-все, что имеет отношение к прошлому. Затем происходит замена одного человека другим. Особенно хорошо, если она случается во время переезда или хотя бы смены места.[72] В шестом году подобным образом германский агент проник в канцелярию Военно-ученого комитета Главного штаба под личиной подполковника Любатовича, которого с должности старшего адъютанта штаба Киевского военного округа перевели в младшие делопроизводители ВУКа. Любатович был весьма удобной кандидатурой для замены. Холостяк, близких родственников нет, характер необщительный, все мысли только о службе. Шпион прослужил в Главном штабе шесть лет! И, к стыду признаться, был разоблачен не стараниями контрразведки, а по воле случая. Другой офицер застал его за снятием копии с секретных документов. Вот так-то.

«Хорошо на поле боя! — ясно читалось во взгляде ротмистра. — Чтобы враг был впереди, на виду. Чтобы его не приходилось искать в потемках…» Вере стало жаль Немысского. Захотелось помочь не только Отечеству, но и конкретно вот этому сидевшему перед ней молодому человеку с усталым взглядом и складкой на переносице, которая от встречи к встрече становилась все глубже.

— Ничего случайного не бывает, — убежденно сказала она. — Все предопределено свыше. Значит, так было нужно, чтобы шпион допустил оплошность. Рымалов же тоже не нарочно сказал про фотографический аппарат.

— А если Рымалов не Ботаник? — Немысский испытующе посмотрел на Веру, будто ожидая признания в том, что это она Ботаник. — Что, если он и в самом деле прочел где-то про такой аппарат? Мало ли чего напишут. Я, например, читал, что у короля сыщиков Ната Пинкертона есть ботинки на пружинной подошве, позволяющие запрыгивать с тротуара на крыши, — что с того?

— Вы читаете про приключения Пинкертона?! — изумилась Вера. — Неужели?

— А что в этом такого? — в свою очередь удивился Немысский. — Весьма полезное чтение. Проветривает голову, дает ей отдых. У меня в кабинете всегда есть парочка новых выпусков. Только на виду не держу, несолидно.

Открыв верхний ящик стола, ротмистр достал из него книжечку с профилем знаменитого сыщика в красном круге, показал издалека Вере и убрал обратно.

— Вы в кино почаще ходите, — со знанием дела посоветовала Холодная. — Тоже помогает.

— Шумно там, — поморщился Немысский, — музыка, звуки-шорохи разные. То ли дело с книжкой в тишине. Меня в такой обстановке самые умные мысли и посещают. Да, чуть было не забыл. Арестованный Вартиков не спешит сознаваться в убийстве Корниеловского. Кажется, Моршанцев зашел в тупик. Других подозреваемых у полиции пока нет. Если ориентироваться в подозрениях на романы покойника, то можно заподозрить половину ателье. Судя по всему, Корниеловский был не обычным, а каким-то отчаянным ловеласом. Кому дорогу перешел, кому рога наставил. Но я, знаете ли, Вера Васильевна, в роковые страсти верю мало. В жизни они встречаются куда реже, чем в романах.

— Вы, должно быть, считаете так потому, что сами никогда не любили и не страдали по-настоящему! — вырвалось вдруг у Веры.

Немысский удивленно поднял бровь и с интересом посмотрел на жену адвоката так, как будто видел ее впервые в жизни.

— Простите, Георгий Аристархович, — опустив взор и чувствуя, как начинают пылать щеки, пролепетала Вера, — я совсем не то хотела сказать. Просто… роковые страсти…

— Роковые страсти редко удается скрыть, — продолжил Немысский. — Должно быть какое-то проявление. Громкое объяснение, скандал, громы и молнии. Для того, чтобы решиться на убийство из ревности, надо совсем потерять голову, потому что, убив своего счастливого соперника, счастья себе не вернешь. Вы со мной согласны?

Вера кивнула.

— Хладнокровное удушение не очень-то вяжется с ревностью, — продолжал Немысский. — Это раз. И место убийства Корниеловского не очень-то вяжется с высоким пафосом мщения за поруганную любовь. Фарсом отдает. Впрочем, все возможно. У правил есть исключения.

Вера мысленно сравнила Георгия с цирковой лошадью, потому что в своих рассуждениях ротмистр имел привычку возвращаться к тому, с чего начал. Нерационально — что толку высказывать разные соображения, зная, что в конце сам же их и перечеркнешь? Привык мыслить таким образом? Или просто красуется перед нею? Порой Вере казалось, что во взгляде Немысского мелькают искорки мужского интереса. Это было приятно и в какой-то мере созвучно, ровно настолько, насколько могут быть созвучными отдельные ноты, которым никогда не суждено соединиться в ноктюрн или сонату.

Бегать мысленно по кругу скучно, а вот чтение книг про сыщиков — занятие интересное. Вера решила попробовать методу[73] ротмистра. Попытка не пытка, а вдруг под Пинкертона ее осенит? Вдруг она поймет, кто такой Ботаник, или сообразит, как вывести его на чистую воду? Попросив извозчика, везшего ее домой, остановиться у первого же попавшегося по пути книжного магазина, Холодная купила две книжки о похождениях Пинкертона и одну о «смертельно опасных приключениях» «короля сыщиков» Ника Картера, знакомого ей по кино. На картины эти Вера ходила не столько из-за приключений Картера, сколько из-за актера, игравшего роль «короля сыщиков», необыкновенного красавца с прожигающим насквозь взглядом. И ведь ясно, что от любви к такому молодцу не будет ничего, кроме страданий, а помани он за собой, так пошла бы за ним без оглядки, непременно пошла бы.

Вечер Вера решила посвятить чтению. Начала с Ната Пинкертона, но он быстро наскучил. Погони, драки, стрельба — ничего увлекательного. Не за что глазом зацепиться. Пропустив середину, заглянула в конец, убедилась, что с Пинкертоном все в порядке, и перешла к «королю сыщиков», который тоже не порадовал. Те же драки с погонями и ничего больше. Как за чтением подобных книг могут приходить в голову умные мысли? Должно быть, Немысскому вздумалось над ней подшутить. Или же у мужчин мозг устроен иначе? Так и не придя к определенному выводу, Вера отложила «короля сыщиков» в сторону и стала читать начатую на днях «Жертву вечернюю» Боборыкина.

— Вера, это твои книги? — удивился Владимир, увидев приключения знаменитых сыщиков. — Или Маша читала днем да забыла тут?

Велик был соблазн соврать, что книги принадлежали горничной, но Вера сказала правду.

— Мои, — улыбнулась она, давая понять Владимиру, что его удивление обоснованно. — Вдруг захотелось узнать, что в этих книгах такого особенного, вот и купила почитать, да что-то не пошло́… Отдам Маше, ей должно понравиться.

14

«Оригинальным образом решила отпраздновать свои именины супруга статского советника С. В разгар застолья в собственном доме С. в Вознесенском тупике именинница решила устроить гонки на санях по вечерней Москве и подбила на это нескольких человек из числа приглашенных гостей. Составив маршрут, участники «соревнования» расселись по собственным саням, и гонки начались. На подъезде к Дворцовому мосту сани госпожи С., ехавшие первыми, обогнали сани другой участницы соревнований, супруги мелитопольского сахарозаводчика К. Не стерпев этого, госпожа С. отобрала у кучера вожжи с кнутом и стала править лошадьми самостоятельно. От чрезмерно частых ударов кнутом непривычные к такому обращению лошади понесли сани госпожи С. вместе со своими седоками и, проломив ограждение, сверзились в Яузу с Дворцового моста. От удара лед треснул, и упряжка с санями пошла ко дну. Стараниями очевидцев данного действа госпожа С. и ее кучер были спасены и доставлены в Первую Градскую больницу. Полиция составила протокол о происшествии».

Ежедневная газета «Московский листок», 25 января 1913 года

— Вера Васильевна! Я знаю истинную цель вашего появления здесь! Предлагаю перестать притворяться и поговорить начистоту!

Ханжонков смотрел строго и немного оценивающе, словно прикидывал, чего можно ожидать от Веры. Развалился в кресле, пыхал сигарой и ждал ответа. Между молодой женщиной и дверью, отрезая путь к выходу, примостился на стуле Сиверский. Он, видимо, простыл, потому что громко сопел.

Первым Вериным побуждением было сыграть оскорбленную невинность. Встать, воскликнуть «Ах так?!» или «О, почему я не послушалась мужа?!», топнуть в негодовании ножкой и уйти, громко хлопнув дверью на прощанье. Бегство — лучший путь к спасению. Но бежать было нельзя. Во-первых, тогда не получится вернуться, а во-вторых, на пути к спасению сидел «Иов многострадальный». Не факт, что выпустит. Поэтому Вера выбрала другой путь. Разыграла как по нотам удивление, переходящее в возмущение. Изгиб брови, наклон головы, теперь нахмуриться и вздернуть подбородок как можно выше. Нелишне и крылья носа слегка раздуть, это не очень-то красиво, но зато убеждает в искренности гнева.

— Я вас не понимаю, Александр Алексеевич!

Ханжонков переглянулся с Сиверским. «Сегодня же достану из шкафа револьвер и стану носить с собой! — подумала Вера. — Если только выберусь отсюда». Нащупав в сумочке блокнот, она порадовалась тому, что зашифровывала свои записи. Если блокнот падет в руки к Ханжонкову, он ничего не разберет.

— Вы меня прекрасно понимаете! — отчеканил Александр Алексеевич и пыхнул сигарой особенно смачно. — Настало время нам поговорить начистоту. Имейте в виду, Вера Васильевна, что другого шанса у вас не будет!

Последняя фраза прозвучала угрожающе-зловеще. Вера подумала, что она, пожалуй, купит еще один револьвер — побольше и посерьезнее, как советовал когда-то Немысский. Старый станет носить в сумочке, а новый прятать в муфте. Впрочем, глупость. Что ж тогда — муфту с револьвером вместе сдавать в гардероб? А гардеробщик, стало быть, тоже заодно с ними. Заманил прямиком в ловушку…

Настроение с утра было необыкновенно хорошим, таким, что тянуло делать разные глупости и смеяться без причины. А вот бабушка, Екатерина Владимировна, говорила, что после смеха всегда плакать приходится, так что лучше совсем не смеяться. Но Вера считала иначе. Расхохоталась при виде двух ругающихся извозчиков — очень уж смешно те размахивали руками, словно огромные жирные голуби крыльями, улыбнулась попавшемуся навстречу симпатичному поручику, купила у лоточницы пирожок с печенкой и луком («Какая гадость!» — сказала бы бабушка), половину съела сама, а оставшееся отдала какой-то дворняге, глядевшей на нее умилительно-просящим взглядом. И солнце светило ярче обычного, и колокола звенели звонче, чем в другие дни, и снег хрустел под ногами по-особенному, и все вокруг так и играло яркими красками, так и искрилось, радовало, веселило. На вывеске над гомеопатической аптекой написаны фамилии владельцев: «Пумпянский и Хухриков». Это же умора — Пум-пян-ский и Хух-ри-ков! Им бы в цирке выступать с такими фамилиями. По отдельности, может, и ничего, но вместе… Вера тысячу или больше раз проходила и проезжала мимо этой вывески и только сегодня обратила на нее внимание и насладилась. А «Склад мануфактурных товаров Чугункина» чем хуже? С такой фамилией надо железом торговать, а не мануфактурой! Под конец Вера расшалилась настолько, что показала язык городовому, стоявшему на Серпуховской площади. Просто так, любопытства ради, — интересно было посмотреть, что же сделает страж порядка. Засвистит ли извозчику, чтобы тот остановился, или просто кулаком погрозит? Дядька оказался весельчаком — дернул усом, скрывая улыбку, и подмигнул Вере, как старой подруге. В ателье Холодная не вошла, а впорхнула, вся такая радостная-прерадостная.

— Александр Алексеевич приехали-с! — доложил гардеробщик, еще не успев взять пальто. — Просили вас, сударыня, зайти к ним в кабинет, сказали, что есть важное дело.

Вера не почуяла подвоха. Подумала, что Ханжонков станет интересоваться ее решением, грустно отметила, что столько времени прошло, а она ничего не добилась, и настроилась жаловаться на строптивого супруга, которого никак не получается уговорить. Но получится, непременно получится, потому что капля камень точит. Однако не скоро, нужно время.

Александр Алексеевич сразу же повел себя странно. Поздоровался, предложил Вере сесть, а сам выглянул в коридор и попросил кого-то (кого именно, она не увидела) срочно разыскать Сиверского. Пока тот не пришел, сидел, улыбался, пыхал сигарой и гладил левой рукой статуэтку бронзового, стоящего на дыбах Пегаса, эмблему своего торгового дома. Статуэтки прежде на столе не было. «Из Берлина, что ли, привез?» — подумала Вера и от нечего делать принялась гадать, какая польза может быть шпиону от такой вот мелочи. Польза выходила большая, разная. Первое — статуэтка может служить опознавательным знаком. Агент, не знающий Ботаника в лицо, приходит в студию и начинает ходить по кабинетам до тех пор, пока не увидит статуэтку. Дальше уже просто — скажи пароль, передавай собранные сведения, получай новое задание. Второе — в статуэтке можно устроить тайник. Третье — ее можно выставлять на подоконник, подавая знак тому, кто проходит мимо дома… Вера увлеклась настолько, что не заметила, как пролетело время до появления Сиверского. Впрочем, тот не заставил себя ждать. Открыл дверь и прямо с порога завел свою вечную песнь:

— Разве я Иов многострадальный, чтобы тер…

Ханжонков оборвал его взмахом руки и указал на стул.

— Здравствуйте, — спохватившись буркнул Вере Сиверский.

Она ответила улыбкой и кивком. Ханжонков помедлил еще несколько секунд и огорошил вопросом.

— Я не пойму, о чем вы говорите? — не сдавалась Вера. — Какой шанс? В чем я должна признаться? Объяснитесь, пожалуйста.

— Давать объяснения придется вам! — Голос Александра Алексеевича звучал не слишком резко, но и не очень любезно. — И желательно не затягивать, потому что у меня мало времени.

Вера растерянно пожала плечами, похлопала ресницами и прикинула, что, резко вскочив на ноги, она сможет схватить Пегаса и ударить им Ханжонкова по голове. Нет, велик риск, что он увернется. А что, если бросить статуэтку в окно? Шума от разбившегося стекла будет много, и в коридоре услышат, и на улице. Прибегут люди, спасут… Ишь ты, времени у него мало! А сколько времени осталось у нее? А швыряя статуэтку в окно, непременно надо воскликнуть: «Ботаник, игра проиграна!» Это может вызвать у врага смятение. Хотя какое тут может быть смятение? Взгляд холодный, безжалостный, немного странный, будто он что-то прикидывает. Не иначе, решает, как станет ее убивать…

Внутри потянуло холодком, руки и ноги онемели, левое веко начало предательски подрагивать. Вдох прервался на середине, отчего в горле возник звук, похожий на всхлип, во рту пересохло. От сигарного дыма закружилась голова. Вроде бы дорогое баловство, а воняет хуже мужицкой махорки.

— Вы из тех, кто не любит сознаваться, — раздраженно констатировал Ханжонков. — Что ж, тогда я вам помогу. Вы солгали про то, что хотите вложить в мое дело некий капитал, Вера Васильевна.

— Почему солгала? — тонко передернула Вера. — Я располагаю средствами, о которых шла речь. Если желаете, то…

— Располагать — это одно, а желать вложить их в дело — совсем другое, — перебил Ханжонков. — Пора раскрывать карты, Вера Васильевна. Не считайте меня наивным простофилей. Вы не первая, кто пытался меня обмануть.

От этого обстоятельства Холодной лучше не стало. Даже наоборот — хуже. Холодок внутри, усилившись, превратился в могильный холод. При мысли о том, что вместе с ней погибнет и ее ребенок, захотелось не просто плакать, а выть в голос.

— Ладно, — вздохнул Александр Алексеевич, снова переглядываясь с Сиверским (Вера вспомнила, насколько не любил ее отец, окончивший словесное отделение Московского университета и преподававший русский язык, этого вульгарного купеческого слова). — Из вас, Вера Васильевна, слова клещами тянуть приходится.

«А ты хочешь, чтобы я тебе все выложила? Про контрразведку и вообще про все? Накося, как говорят в народе, выкуси». Вера мысленно показала Ханжонкову кукиш и постаралась взять себя в руки — наступал самый ответственный момент. Веко перестало дергаться, руки начали слушаться, а вот ноги были словно ватные. Не вставая, схватить статуэтку и запустить ею в окно было невозможно. Но можно хотя бы закричать… Вера набрала в грудь побольше воздуха…

— Тогда уж я сам докончу за вас. — Ханжонков преспокойнейшим образом пыхнул сигарой, погладил бронзового Пегаса по холке, растянул губы в бледном подобии улыбки (которая, по мнению Холодной, скорее была похожа на звериный оскал) и спросил: — Вы ведь не в дело вкладываться собираетесь, а сниматься у меня хотите, верно?

— Сниматься?! — выдохнула Вера. — Я?! У вас?!

Померкший было в преддверии смертного часа мир снова заиграл яркими красками. Господи! Спасибо тебе! Как хорошо все вышло! Как хорошо, что она не поспешила признаться! Сниматься в кино! Это называется «убить одним выстрелом двух зайцев». Впрочем, нет, пока только одного, ведь Ботаник еще не разоблачен.

Желание разоблачить шпиона было настолько сильным, что Вера даже немного огорчилась тому, что это разоблачение (пускай только в ее глазах, пускай и с угрозой для ее жизни) сорвалось. Но радость от грядущей перспективы сниматься в кино вытеснила все прочие чувства.

— Да! Конечно! Мечтаю! — торопливо частила Вера. — Кино — это мое призвание! Я давно это поняла!

Теперь ей казалось, что Ханжонков смотрит на нее благосклонно. И голова перестала кружиться, и сигарный дым казался фимиамом[74]. Смешно подумать, что чуть раньше она собиралась устроить здесь дебош!

— Так почему не сказали сразу? — мягко укорил Александр Алексеевич. — Всем было бы проще. Елена Львовна в свое время так и поступила. Явилась ко мне, заявила о своем желании и, непонятно зачем, спела мне что-то из репертуара Вари Паниной[75]. Пока она пела, я успел оценить ее cinйmagйnique,[76] иначе говоря, понять, подходит ли она для кино. Я вообще очень быстро оцениваю cinйmagйnique. Только с вами вышла небольшая заминка. У вас очень интересное лицо, живое и выразительное. Чувства сменяют друг друга очень быстро. Для кино такая быстрота чрезмерна, в кино важно уметь держать кадр лицом, но это дело поправимое. Верно я говорю, Михаил Дмитриевич?

— Верно, Александр Алексеевич, — с готовностью подтвердил Сиверский. — На Амелию будем пробовать? Или на Петронеллу?

— На Амелию, — не раздумывая, ответил Ханжонков, переводя взгляд на Веру. — Картина «Жизнь в смерти», которую будет снимать Чардынин, непременно произведет фурор. И вы, Вера Васильевна, можете сыграть в ней главную роль. Заметьте, — он потряс в воздухе сигарой, не замечая того, что с нее на стол упал столбик пепла, — что пока я ничего не обещаю, а всего лишь намерен попробовать. Сюжет картины таков. Главный герой, известный доктор по фамилии Рено, желая сохранить нетленной красоту своей любовницы Амелии, убивает ее и бальзамирует труп…

Верина радость немного померкла. Не очень-то хотелось, чтобы ее убивали, пусть даже понарошку, не очень-то хотелось играть труп. Но что поделать, не та ситуация, чтобы устраивать торг.

— Рено сыграет Мозжаров, его ассистента — Аркадин-Чарский, а на роль влюбленного в Амелию шансонье я надеюсь уговорить нашего Плачущего Арлекина Александра Крутицкого.

«Я встретил вас, прелестное виденье, мой нежный друг, надежда и печаль…» — зазвучал в ушах высокий мелодичный голос, а перед глазами появилось призрачное видение — худощавый бледный мужчина во фраке стоит возле рояля и поет, протягивая руки к Вере[77]. Вот призрак «переоделся» в белый балахон и высокий белый колпак с загнутым вниз концом. Вот призрак растаял и голос умолк.

— Вы взволнованы? — по-доброму, по-свойски, спросил Александр Алексеевич.

— Да, — честно призналась Вера. — Очень. Я как будто сама не своя!

— Это хорошо, — одобрил Ханжонков. — Хладнокровие несовместимо с актерской профессией. Тогда отложим пробы на завтра.

— Записываю вас на десять часов! — тотчас же откликнулся Сиверский, доставая из внутреннего кармана пиджака блокнот и делая в нем пометку карандашом.

— Не опаздывайте, Вера Васильевна, — строго предупредил Ханжонков. — Михаил Дмитриевич этого страсть как не любит. И постарайтесь выспаться как следует. Лицо должно быть свежим.

Веру эти слова немного покоробили. Какой-то лексикон мясников или зеленщиков. Что значит «свежим»? Впрочем, в каждой профессии есть свой argot[78]. Когда Владимир говорит, что его клиент «поплыл», это означает, что тот начал путаться в показаниях. А словом «обезьянничать» у адвокатов обозначается не паясничание, а подделка подписей на документах. Если вдуматься, то ничего обидного в этом нет, издержки профессии.

Ночью Вере приснился странный до невозможности сон. Сестра Сонечка, не милая девчушка, которой еще не исполнилось десяти лет, а грузная дама средних лет, одетая в строгое черное платье с белым отложным воротничком (униформа старых дев), разучивала с хором детишек песню. Детишки явно были приютскими — худенькие, тонкошеие, большеглазые, коротко остриженные, они старательно выводили трогательно-писклявыми голосишками про то, что если завтра будет война, то они соберутся в поход и разгромят врага. Поверить в то, что такие цыплята могут кого-то разгромить, было невозможно. Вера не выдержала и рассмеялась. Сонечка обернулась и строго погрозила ей пальцем. Холодная почему-то испугалась — во сне Сонечка была старшей сестрой, а она младшей. Притихнув, стала слушать пение детей, а заодно дивилась тому, как странно они одеты — короткие, выше колен, штанишки и такие же короткие юбочки, рубахи с накладными кармашками, у всех на шеях повязаны красные косыночки. Допев песню про войну, дети завели другую, жалостливую, знакомую Вере:

Жалобно стонет ветер осенний,

Листья кружатся поблекшие.

Сердце наполнилось чувством томления,

Помнится счастье ушедшее…[79]

От такого сна Веру поутру снедало тревожно-тоскливое чувство. Как-то сразу поверилось в то, что война непременно случится, и от этого было тревожно. А тоскливо было от вида постаревшей Сонечки, который напоминал о мимолетности бытия и тленности всего сущего. Для того чтобы прийти в себя, пришлось решиться на крайнее средство — умыться ледяной водой. Обычно Вера избегала холодной воды, потому что умываться ею неприятно, к тому же от холодной воды, как и от холодного воздуха, кожа грубеет и раньше появляются морщины. Но если уж надо отогнать дурную беспричинную тоску, то лучше холодного умывания средства нет. И лицо после него так и пышет свежестью. Той самой, которая нужна Ханжонкову.

В последнее время «свежести» в лице заметно прибавилось. Будь Вера постарше, она бы признала, что помолодела, но куда молодеть в неполные двадцать лет? Это все от беременности, и неясные тревоги тоже от нее. Об этом Вере и профессор Побежанский говорил.

15

«На берегу Яузы у Преображенской заставы планируется постройка самого большого в Европе синематографа. По словам автора проекта, инженера Винского, синематограф будет иметь шесть залов (в том числе один летний), ресторан и два буфета. Финансирует строительство некое товарищество, созданное специально для этой цели известным меценатом Скворжевским».

«Из Вены сообщают, что слухи о якобы неудовлетворительном состоянии здоровья императора Франца-Иосифа, которые поспешили распространить несколько весьма солидных газет, оказались ложными. Император чувствует себя превосходно и ни в чем не отклоняется от своего ежедневного распорядка».

Ежедневная газета «Утро России», 29 января 1913 года

Прошла неделя, наступил февраль, минуло Сретение Господне. На Сретение в Московском отделении Императорского автомобильного общества, членом которого был Владимир, устраивали праздничный обед. Зимой у автомобилистов развлечений мало, потому что Москва не Рим и не Тифлис, где на автомобилях можно разъезжать круглый год. В наших снегах сани застревают, не то что автомобили. Все автомобилисты помнили, как оконфузился прошлой зимой граф Орлов-Давыдов, выписавший из Парижа новинку — цепи-снегоходы для своей «Италы». Уповая как на новшество, так и на мощь двигателя, граф объявил об испытаниях и пригласил на них зрителей, не удосужившись предварительно опробовать чудо-цепи без свидетелей. Итог оказался плачевным — «Итала» встала, не проехав и ста саженей. Колеса, опутанные цепями, крутились вхолостую, автомобиль не мог двинуться с места, несмотря на энергичные выражения, которыми подбадривал его граф, перенявший эту привычку у извозчиков. «Посмей кто другой столь громогласно и изощренно сквернословить на публике, так не обошлось бы без протокола, но что не дозволено быкам, то можно нашим Юпитерам», — ехидничала газета «Утро России», владелец которой, крупный финансист Рябушинский, состоял в неприязненных отношениях с графом. Орлов-Давыдов вообще был невезуч и среди автомобилистов имел прозвище Наш Гиацинт.[80] То у него во время пробега под Курском автомобиль ломался, да так, что на месте не починить, то с испытаниями конфуз выйдет, то вторая жена бастарда родит. Не везет, так во всем.

Во время праздничного обеда Вера едва ли не оконфузилась почище графа Орлова-Давыдова. Запах супа а la tortue[81] вдруг показался настолько отвратительным, что Холодная едва успела выбежать из зала, но вот до того места, куда стремилась, добежать уже не успела — извергла то немногое, что было съедено, в кадку с пальмой. Когда обернулась, то увидела перед собой Эрнеста Карловича Нирензее, архитектора, домовладельца и строительного подрядчика. Эрнест Карлович состоял в автомобильном обществе, а кроме того, был клиентом Владимира и владельцем дома на Пятницкой, в котором Вера с мужем снимали квартиру на «взаимольготных» основаниях — Владимир делал скидки Эрнесту Карловичу, благодаря чему тот назначил весьма низкую арендную плату.

Спокойно оглядев Веру, закрывавшую нижнюю половину лица кружевным платком, Эрнест Карлович убедился, что с ней все в порядке, что кризис миновал, и как ни в чем не бывало сказал:

— Меня, Вера Васильевна, тоже порой тянет покинуть общество и полюбоваться каким-нибудь растением. Сразу же умиротворение посещает.

Вера вспомнила любимую шутку Владимира о том, что хорошо воспитанный человек, случайно застав даму в неглиже, скажет не «прошу прощения, сударыня», а «прошу прощения, сударь». И заодно обиделась на мужа. Чужой (ну, пусть не совсем чужой, но и не близкий же) человек обеспокоился и вышел следом за ней из-за обеденного стола, а муж как ни в чем не бывало продолжал сидеть и любезничать с баронессой фон Книрш. То была не ревность, потому что ревновать к баронессе, страшной как смертный грех и старой, как Мафусаил[82], было невозможно, а чистейшей воды обида. На довольно резкий упрек, сделанный по возвращении домой, Владимир, пожав плечами, ответил, что не поспешил за супругой потому, что, по его мнению, подобные «дела» лучше делать без свидетелей. Да, это так, но можно бы было проводить до дамского отделения. Вдруг у Веры закружилась бы голова и она упала бы в обморок? Вдруг еще что-нибудь случилось бы?

Поводов для обиды на мужа с течением семейной жизни возникало все больше. Наверное, так и должно быть. Недаром же говорится, что чем дальше в лес, тем больше дров. Но мечталось ведь о другом! Совсем о другом! Порой доходило до того, что Вера всерьез задумывалась над тем, есть ли в супружестве какой-то смысл, кроме того, чтобы дети, родившиеся в нем, имели законных родителей? Ведь если вдуматься, то никакого союза, никакого единства между ней и Владимиром не существует. Проживание в одной квартире и проведение ночей в одной постели вряд ли можно считать воплощением канонического: «и прилепится к жене своей; и будут одна плоть»[83]. Нужно еще что-то такое, чего словами не выразить, но очень важное, необходимое. Впрочем, профессор Побежанский во время второго приема пространно распространялся на тему психических изменений во время беременности и предупредил, что могут иметь место не только капризы с неожиданными перепадами настроения, но и обиды на мужа, необоснованно сильные или вообще не имеющие под собой почвы. Профессор объяснял, что все это «сплошная эндокринология», и уверял, что беспокоиться не стоит, после родов все вернется на круги своя. Но, так или иначе, было грустно осознавать, что в супружестве нет радости.

Во всем остальном поводов для радости тоже не было. Ежедневные посещения киноателье, а также один вечерний визит домой к Амалии Густавовне не дали ничего полезного. У гримерши Вера просидела почти четыре часа, узнала подноготную чуть ли не всех сотрудников ателье, но все без толку. Разумеется, Амалия Густавовна сплетничала лишь о тех, кого считала достойными своего внимания, то есть о людях, принадлежащих к высшим кастам, не интересуясь рабочими, осветителями и мальчиками на побегушках, но вряд ли один из Тихонов (то была пара рабочих — дылда Тихон-большой и колобок Тихон-маленький) или же застенчивый ангелочек Мишенька мог оказаться Ботаником. И вообще, крупные шпионы никогда не маскируются под представителей низших сословий, потому что это существенно осложняет их деятельность, связывает по рукам и ногам. Заводской слесарь, получающий обширную корреспонденцию, непременно вызовет подозрения у полиции, так же, как и пребывающий в частых разъездах сапожник. Опять же, с интеллектом проблемы, его наличие не только имитировать невозможно, но и полностью скрывать.

Стоило только Вере упомянуть, будто вскользь, чье-то имя, как Амалия Густавовна тут же выдавала ворох пикантностей. Дома она чувствовала себя гораздо вольготнее, чаще прикладывалась к рюмочке, говорила громче, выражалась пространнее и совершенно без намеков. Нет риска, что кто-то подслушает — можно не стесняться. Но, к огромному Вериному сожалению, все сведения оказались бесполезными. Рымалов — игрок? Пойди проверь, сколько в этом правды. Возможно, он и впрямь удачлив в игре или искусен в шулерстве, а возможно, игра для него всего лишь прикрытие, маскировка. Частыми выигрышами легко объяснять свою состоятельность, непомерный карточный долг может вынудить человека к сотрудничеству со шпионом, за ломберным столом удобно встречаться с агентами, не вызывая подозрений… Сам Рымалов после того памятного разговора вежливо раскланивался с Верой, однажды отпустил скромный, в рамках приличия, комплимент, и все. Об «ответной услуге» не заговаривал, обедать не приглашал, шантажировать не пытался. Впору было заподозрить, что «ответные услуги» (Вера была не настолько наивна, чтобы думать, что дело ограничится одной) понадобятся ему с началом войны. Если, конечно, Рымалов и есть Ботаник.

Режиссера Гончарова, по мнению Амалии Густавовны, к резкой смене профессии вынудила не страсть к творчеству, а растрата казенных средств. Вера, понимая, что Немысский непременно упомянул бы о подобном обстоятельстве, выразила удивление, граничащее с недоверием.

— Физиогномист из меня плохой, но честных людей я чувствую душой, — сказала Вера. — Василий Максимович не из тех, кто способен позариться на чужое.

— Самые отъявленные бестии выглядят ангелами, — снисходительно улыбнулась Амалия Густавовна. — Он не только попользовался щедротами железной дороги, но и искусно переложил эту вину на кого-то из своих сослуживцев. Нашему бравому есаулу известно об этом, но он считает, что грехи делу не помеха. Напротив, знание подобного рода сведений помогает держать сотрудника в узде.

В домашней обстановке Амалия Густавовна раскрепостилась настолько, что называла Ханжонкова не по имени-отчеству, как в ателье, а «нашим бравым есаулом» или просто «есаулом». Возможно, подобной откровенности способствовало и то, что Вера теперь стала «своей», кандидаткой в актрисы или, как комплиментарно выражалась Амалия Густавовна, «звездой на взлете».

— Неужели вы хотите сказать, что за каждым из сотрудников ателье тянется подобный след? — «наивно удивилась» Вера. — Ах, простите, Амалия Густавовна, я сказала не подумав! Уж к вам-то это точно не относится!

— Ах, Верочка, недаром же англичане говорят, что у каждого в шкафу свой скелет! Помню, как я была удивлена, увидев в витрине мебельного магазина на Риджент-стрит шкаф, из которого выглядывал скелет!

— Вы были в Лондоне! — оживилась Вера. — Ах, расскажите мне про Туманный Альбион!

На самом деле ее интересовал не сам Альбион, а то, каким ветром занесло туда Амалию Густавовну. Что делать гримерше в Англии? Предприняла поездку для собственного удовольствия? Вряд ли такое ей по средствам. На вид женщина жила небогато. Снимала небольшую квартирку (насколько могла судить Вера, из двух комнат) в приличном, но не особо дорогом доме, постоянной прислуги не держала, обстановку имела самую что ни на есть простую, без малейших признаков роскоши, украшения ее тоже были весьма скромными. Недорогой ликер «Мольрот» довершал впечатление скромного достатка, точнее — подчеркивал его. Будь Амалия Густавовна богата, то пила бы что подороже.

— Не была, — после небольшой паузы, вызванной очередным прикладыванием к рюмке, ответила гримерша. — Видела на картинке в одном английском журнале…

Впору было восхищаться тем, насколько газеты с журналами расширяют кругозор. Кто в них миниатюрный фотографический аппарат увидит, кто скелет, выглядывающий из шкафа!

Немысский, с которым Вера встречалась в четверг, на следующий день после визита к Амалии Густавовне, идею о том, что гримерша могла бы оказаться Ботаником, отверг напрочь, причем в довольно резкой форме.

— Помилуйте, Вера Васильевна, — сказал он, морщась. — Версии не должны переходить в фантазии. Чтобы женщина была резидентом, я еще допустить могу, но чтобы ей поручили руководство сетью во время войны — нет!

— Почему бы и нет? — вспыхнула Вера, которую покоробило все — и категоричность ротмистра, и гримаса, и резкий тон. — Почему вы такого мнения о женщинах? Вспомните хотя бы Вильгельмину Александровну Цалле![84] Разве она доставила вам мало хлопот? Кстати, во время войны, если вам это известно, случаются мобилизации. Женщине проще объяснить свое пребывание в тылу!

Немысский, по обыкновению, пропустил колкости мимо ушей. Вера могла только гадать — действительно ли ротмистр такой бесчувственный или же он просто умеет хорошо владеть собой.

— Война требует от шпионов особого напряжения сил, — объяснил он, заметно смягчив тон. — От нас, впрочем, тоже, но с физической точки зрения нам все-таки проще. Мы работаем у себя дома, мы охотники, а не дичь, нам не приходится переносить таких тягот, которые могут выпасть на долю шпионов. Может статься так, что придется вступить в поединок, придется убегать по крышам домов, путешествовать в товарных вагонах, ночевать в каком-нибудь шалаше или того хуже — под кустом в лесу. Женщины, в силу своей… нежности, этого вынести не могут.

Вера представила себе ночевку в лесу на сырой траве под уханье сов да волчий вой и согласилась, что Немысский прав.

По поводу убийства Корниеловского было допрошено много сотрудников киноателье, по поводу убийства Стахевича, насколько было известно Вере, к следователю вызывали только Сиверского («Что я, Иов многострадальный, чтобы вдобавок к своим делам еще и по следователям бегать?!») и Бачманова, иногда консультировавшего Стахевича по каким-то рабочим вопросам. «Какой светильник разума угас!»[85] — совершенно не рисуясь, вздыхал Иван Васильевич. По его мнению, Стахевич был уникум, талант из числа тех, которые рождаются раз в сто лет. Алексей Вартиков, продолжавший сидеть за решеткой, по-прежнему утверждал, что не убивал Корниеловского. С Агриппиной Корнаковой и Яковом Лузнецовым, обвиняемыми в убийстве Стахевича, дело обстояло точно так же. Не имея мало-мальски серьезного алиби на то время, когда произошло убийство (якобы были вдвоем в комнате, которую нанимала Корнакова, но никто, кроме них, этого подтвердить не мог), они полностью отрицали свою причастность к убийству и, что хуже всего, ни при них, ни у них дома не было найдено ни денег, ни драгоценностей, ни каких-либо ценных вещей. Следствие по убийству Стахевича велось в первом участке Якиманской части, откуда Немысский также получал сведения. О надворном советнике Азанчевском, который расследовал убийство Стахевича, ротмистр сказал, что тот суров до лютости и что при желании может заставить сознаться в преступлении даже памятник. Поневоле можно было засомневаться в виновности тех, кто упорствовал и не сознавался у Азанчевского. На Верин вопрос о том, нельзя ли предположить в обоих случаях одну и ту же руку, Немысский ответил, что связь между убийствами прослеживается лишь одна — принадлежность жертв к киноателье Ханжонкова и что этого недостаточно для столь серьезных выводов. Недостаточно так недостаточно. Вера и сама не взялась бы утверждать, что Корниеловского и Стахевича убил один и тот же человек. Но один был очень подозрителен, а другой намекал насчет того, что собирается кого-то шантажировать… Можно и предположить. Когда топчешься на месте, только и остается, что делать предположения.

Со съемками в кино тоже вышла заминка. Сначала все складывалось хорошо. Воодушевленная сверх всяких пределов, Вера встретилась с Чардыниным, который, по-доброму улыбаясь («Как же я вас сразу-то не раскусил, прелестная притворщица?»), устроил ей настоящий экзамен. Сначала попросил выразить настроение посредством походки, и Вера то плелась по малому павильону, где происходил экзамен, скорбным шагом, то радостно скакала вприпрыжку, забыв о том, что в ее положении надо вести себя посдержаннее. Чардынин остался доволен и попросил выразить настроения мимикой. С этим заданием Вера тоже справилась хорошо. Потом была декламация (без декламации никуда, без нее даже в немой кинематограф сниматься не берут), после декламации — артикуляция, Вера произносила слова так, чтобы они без труда читались по губам, а под конец Чардынин приберег самое, по его словам, трудное. Вера боялась, как бы он не попросил ее пройтись на руках (Аста Нильсен выполняла этот трюк, играя циркачку в одной из картин), но оказалось, что режиссер желает, чтобы она лицом и словами выразила согласие, а взглядом сказала бы «нет».

— В драматических сценах очень часто требуется делать одно, а взглядом выражать совершенно противоположное, — сказал Чардынин, давая понять, что если молодая женщина не справится, то актрисой ей не быть.

Вера очень старалась, но первые две попытки оказались неудачными. В первый раз Чардынин сказал, что пучить глаза и выражать взглядом мысль — совершенно разные вещи. Во второй Вера сама не выдержала и рассмеялась. Смех был нервным, потому что ничего смешного на самом деле не было. Попросила минутку на то, чтобы успокоиться, постояла у окна и попыталась в третий раз. Пошла на хитрость, от которой самой было неловко. Не потому что хитрость, а потому что — какая. Вера представила Владимира, спрашивавшего ее: «Ты меня любишь?» То был вопрос, который муж задавал ей очень часто, — не то его мучили сомнения, не то приятно было слышать утвердительный ответ. Вера всякий раз отвечала утвердительно, но чем дальше, тем меньше искренности было в ее ответе. «В конце концов, любовь есть почти то же самое, что и уважение, — успокаивала себя Вера. — А я уважаю Владимира, это несомненно. И вообще мне с ним если не хорошо, то спокойно, а спокойно и есть то же самое хорошо». Было бы желание утешиться, а подходящие доводы всегда найдутся.

— Да! — ответила Вера воображаемому мужу и услышала аплодисменты.

— Браво! — воскликнул Чардынин, несильно, но довольно звучно хлопая ладонью о ладонь. — Великолепно! Бесподобно! Я сниму вас в роли Марии Стюарт! Яблочкина[86] будет рыдать от зависти! Да и все остальные тоже будут рыдать!

Очень приятно было слышать похвалу. Жаль только, что в малом павильоне они были одни. Чардынин предпочитал проводить пробы с глазу на глаз, без свидетелей. Вера наивно решила, что на днях начнутся съемки, но со съемками вышла заминка. Сказано же: «Fortuna vitrea est, tum, cum splendet, trangitur»[87]. Стоит только чему-то обрадоваться, как судьба «порадует» очередным подзатыльником.

Ханжонкову непременно хотелось, чтобы в картине снялся певец Крутицкий, чья популярность росла день ото дня, но тот почему-то медлил с ответом. Не определившись с актерским составом, нельзя приступать к съемкам. Картина оказалась в подвешенном состоянии. Но зато Вера перешла в категорию «своей» и ей стало легче общаться с сотрудниками ателье. Сразу же появились две кандидатки в подруги: актрисы, игравшие неглавные роли, — Изабелла Токарская и Инесса Елецкая, обе быстроглазые, остролицые, рыжеволосые и за это прозванные «лисичками-сестричками». В любой бочке меда непременно попадется и ложка дегтя — Анчарова, прежде не замечавшая Веру, теперь смотрела на нее неприязненно, даже злобно, проходя мимо, отворачивалась и презрительно фыркала, не обращаясь прямо к Вере, но так, чтобы она слышала, отпускала колкости про «несносных parvenu».[88] Подобное отношение поначалу огорчило Веру, но очень скоро, буквально на следующий день, она решила, что так даже лучше. Если Анчарова злится, стало быть, чувствует в Вере конкурентку. Это же замечательно! Своеобразно отреагировал на известие о Верином «разоблачении» Рымалов. Подошел, выбрав момент, когда вокруг никого не было, сдержанно поздравил и добавил: «Я был о вас более лестного мнения». Вера не стала уточнять, что он имел в виду, хоть и была удивлена подобным афронтом[89]. Смерила наглеца ледяным презрительным взглядом и ушла. На следующий день Рымалов поздоровался с ней как ни в чем не бывало. Вера, продолжая непонятную игру, установившуюся между ними, ответила ему едва заметным кивком.

То ли желая успокоить нервы, то ли руководимая женским инстинктом, Холодная вдруг почувствовала сильную, можно сказать, непреодолимую тягу к вязанию, которое раньше считала скучным занятием. Накупив в магазине галантерейных товаров Крестовникова прорву пряжи разных сортов и спицы разного калибра, Вера увлеченно начала восстанавливать подзабытые навыки. Первую и вторую шапочки пришлось распустить, но уже третья получилась такой, что можно было показать ее мужу. Поначалу Вера намеревалась вязать дома, вечерами, но у Крестовникова ей, как постоянной клиентке и соседке (квартира Холодной располагалась над магазином), подарили чудную, шитую бисером сумку для вязания. Было просто грешно оставлять такую красоту валяться без дела, поэтому Вера начала брать с собой вязание к Ханжонкову. Чардынин, на чьих съемках она присутствовала теперь в качестве ученицы, против вязания совершенно не возражал.

Вязание успокаивало. Кроме того, оказалось, что за ним очень хорошо думается, а подумать было над чем. Проклятый Ботаник, шпион, «законсервированный» на случай войны, спрятался так, что не за что было его ухватить. Его следовало «выманить из норы», сподвигнуть на активные действия, вынудить обнаружить свое истинное лицо. И сделать это надо было умно и тонко, так, чтобы и дичь была поймана, и охотница осталась жива-невредима. Вера отчаянно трусила, но желание разоблачить Ботаника перевешивало страх.

Бытует мнение, что чем важнее решение, тем тяжелее его принимать. На самом деле это не так. Тяжесть принятия того или иного решения зависит не от его важности, а от широты выбора, количества вариантов, из которых приходится выбирать. Самое незначительное, совершенно неважное решение принимается долго и тяжело, если выбор велик. Чтобы прочувствовать это, достаточно вспомнить, как трудно выбрать обновку в магазине, будь то одежда, обувь или какой-нибудь аксессуар. Хотя, казалось бы, какой пустяк, ничего судьбоносного. И в то же время самое судьбоносное и ответственное из решений принимается на удивление легко, если провидение не оставляет человеку выбора.

У Веры выбора не было. Совсем. Чувствовала она себя словно былинный витязь на распутье. Прямо пойдешь — голову сложишь, направо пойдешь — жизни лишишься, налево пойдешь — назад не воротишься, а за спиной вдруг непроходимые болота и высокие горы выросли. Про болота и горы — это образно, они называются «долг» и «совесть». Для кого-то пустые слова, для кого-то важные. Suum cuique, каждому свое.

Приманку для Ботаника Вера готовила втайне от Немысского, прекрасно понимая, что он ни за что не позволит ей подобного своевольства. Тщеславие тоже играло свою роль. Хотелось преподнести ротмистру Ботаника, как принято говорить в таких случаях, «на серебряном блюде» и сказать (будет весьма к месту!) что-нибудь колкое в адрес самонадеянных мужчин.

16

«Организованная Московским обществом врачей лечебница для алкоголиков переживает тяжелые времена. Городская управа отказала лечебнице в субсидии, а благотворительных средств хронически не хватает. Бывший директор психиатрической клиники Московского университета проф. Сербский считает целесообразным обложение спиртных напитков дополнительным акцизом в пользу лечебниц для алкоголиков».

Ежедневная газета «Русское слово», 5 февраля 1913 года

— Большой Елоховский электротеатр — мелочь! Всего 200 мест! Александр Алексеевич собирается выстроить на Триумфальной площади нечто грандиозное на полторы тысячи мест! — Бачманов сделал паузу, давая Вере возможность представить, оценить и проникнуться. — К концу года собирается успеть и, будьте уверены, — успеет, у него слово с делом не расходится! Надо же превзойти этих выскочек Фаврикодороса и Дроздова с их «Кино-Паласом» на Большой Ордынке! Подумаешь — восемьсот мест! Эка невидаль! У них «Палас», а у нас будет «Пегас»!

— У Александра Алексеевича Пегас — любимое животное, — вставил Сиверский.

Бачманов едва заметно улыбнулся. Назвать любимца, музу «животным» мог только такой приземленный человек, как Сиверский. «Мишель — идеальный помощник, — говорила о нем Амалия Густавовна. — Звезд с неба не хватает, но исполнителен. Такому можно доверять, за такого можно быть спокойным. Мишель никогда не «отколется» и не заведет собственного ателье. Ума не хватит».

— Правда, поговаривают, что владелец «Большого Парижского театра» Гехтман грозится выстроить нечто невозможное аж на две тысячи мест! — для наглядности Бачманов поднял вверх два оттопыренных пальца, Вера заметила на них темные пятнышки и решила, что это следы давних ожогов кислотой. — Но мы же знаем Гехтмана! У него в «Большом Парижском» такая теснотища, не говоря уже о духоте, что некоторые зрители в полицию жалуются! В ложах приходится сидеть скрючившись, потому что голова в потолок упирается. Хорош театр, в котором дамы в обморок падают от нехватки воздуха!

— Одно только название, «Большой Парижский»! — поддакнул Сиверский.

Вере вдруг подумалось, что простота Сиверского может быть нарочитой. Если вдуматься, так Михаил Дмитриевич — первый кандидат в Ботаники. Во-первых, потому что на такого никогда не подумаешь. Разве «Иов многострадальный» может быть шпионом? А ведь может. И должность у него самая удобная, потому что он встречается с великим множеством людей, поскольку не только следит за работой ателье, но и ведает набором, а также закупками всего необходимого. Поди-ка уследи за его контактами — голова кругом пойдет. Вдобавок Сиверский выезжает почти на все места «натуральных» съемок. Вчера, например, был на механическом заводе товарищества «Дангауэр и Кайзер», договаривался насчет съемки в цехах. Да и мало ли где его носит… Кроме того, Сиверский бывал у Стахевича, а еще ему не составило бы труда задушить Корниеловского. На атлета Михаил Дмитриевич не похож, но руки у него на вид крепкие, с широкими ладонями. Для того чтобы быть сильным, не обязательно иметь широкие плечи и грудь колесом. Когда-то Вера видела в цирке, как невысокий худощавый замухрышка, тело которого казалось сплетенным из перекрученных жил, завязывал узлом кочерги. Номер был настоящий, без подвоха, потому что желающим из публики предлагалось попробовать завязать или развязать завязанное самим. Дюжие молодцы, скрипя зубами от натуги, терпели фиаско — у кого-то получалось немного согнуть, но не завязать.

— «Большой Парижский» в Москве — это моветон и потакание преклонению перед заграничным, — усмехнулся Бачманов. — Названия надобно не из пальца высасывать, а придумывать с умом. Вот «Художественный» или «Иллюзион» — хорошие названия. Но если бы у меня был кинотеатр, то я бы назвал его «Вавилоном». Кинематограф в некотором смысле и есть Вавилон — смешение всего сущего с привкусом чуда!

— Хорошо сказали, Иван Васильевич! — похвалил Сиверский, выхватывая из кармана блокнот. — Надо записать, а то забуду…

В разговоре возникла пауза, которой не преминула воспользоваться Вера.

— Скоро весна… — мечтательно вздохнула она, переводя взгляд на горшок, стоявший на подоконнике (беседовали в кабинете Бачманова). — Скажите, Иван Васильевич, а зачем вы держите на окне пустой горшок? Ах, что я спрашиваю глупости — конечно же, он нужен вам для ботанических опытов. Странно, но почему-то некоторые люди стесняются своего увлечения. Я знаю одного человека, который ни за что не признается в том, что он ботаник. Каких только странных людей не бывает на свете! Но это не важно. Важно, что скоро весна! Когда цветет черемуха, я хожу словно пьяная…

— Не бередите душу, Вера Васильевна, — улыбнулся Бачманов, — до черемухи еще так далеко…

— А по моему мнению, зима — самое лучшее время года, — сказал Сиверский, пряча блокнот в карман. — Воздух зимой чище, ни пыли, ни запахов. И актеры в Москве сидят, а не разъезжаются по дачам.

— Дачи-то вам чем не угодили, Михаил Дмитриевич? — удивилась Вера.

— Тем, что они далеко, Вера Васильевна. Вечные опоздания, и если возникнет срочная нужда, то никого найти невозможно. Приедешь к черту на рога в какую-нибудь Салтыковку и ходишь от дачи к даче, спрашивая, не здесь ли изволит проживать госпожа Анчарова? А в Москве Александр Алексеевич сердится, он же ужасно не любит задержек. Летом я живу, как Иов многострадальный.

Выйдя из кабинета Бачманова, Вера достала из сумки блокнот и написала на чистом листочке две буквы — «Б» и «С». Подняв голову, она увидела перед собой Рымалова. Этот человек умел ходить удивительно бесшумно.

— Бонжур, мадам, — почему-то на французском поздоровался он и через Верино плечо взглянул на дверь кабинета Бачманова, будто проверяя, не торчит ли из замочной скважины «хвостик» слепка.

— Бонжур, месье, — ответила Вера. — Скажите, а вы никогда не интересовались ботаникой?

— Ботаникой? — Рымалов удивленно округлил глаза. — Почему вы решили, что я должен интересоваться ботаникой?

— Просто пришло в голову. — Вера старалась говорить ровным, спокойным голосом. — Наблюдала давеча за тем, как вы смотрите в камеру, и подумала, что вы похожи на ботаника, рассматривающего листочки-цветочки под микроскопом. Но вы можете не беспокоиться на мой счет. Я никому не расскажу о своем наблюдении, так же, как и вы не рассказали о вашем… Простите, Владимир Игнатович, настроение сегодня хорошее, вот и тянет говорить разную чепуху.

Вера намеренно пошла в ту сторону, откуда шел Рымалов. На ходу записала в блокнот букву «Р», а убирая его в свою замечательную сумочку, глянула в зеркало, проверяя, не крадется ли за ней оператор, но того уже не было в коридоре. Тогда Вера развернулась и направилась к кабинету Ханжонкова.

Александр Алексеевич был на месте — сидел за столом и листал свой журнал «Вестник кинематографии». «Редактором там Александр Иванович Иванов-Гай, режиссер, некогда бывший репортером, — вспомнила Вера слова Немысского. — Характер у него неуживчивый и неуступчивый. С Ханжонковым они ладят плохо. Учтите это, вдруг пригодится». Странно, что она до сих пор не познакомилась с Ивановым-Гаем и вообще ничего о нем не слышала. Надо бы справиться у Амалии Густавовны. Как раз будет повод заглянуть к ней. Шансы на то, что пожилая гримерша может оказаться Ботаником, были ничтожны, можно сказать, что их не было вовсе, но с известной натяжкой можно было допустить, что сам Ботаник не имеет отношения к киноателье, а держит здесь человека для связи. На роль такого «связного» Амалия Густавовна вполне подходила. Так же, как и гардеробщик. После того как Ханжонков «разоблачил» Веру, он не брал у нее двугривенный даже раз в неделю и величал не «сударыней», а Верой Васильевной. Имя и отчество у него были самыми обычными, Иван Антонович, а вот фамилия редкой — Жаврид. Вера сначала решила, что Иван Антонович из выкрестов[90], но оказалось, что он исконно православный, родом из Минской губернии.

Увидев Веру, Ханжонков отложил журнал, встал и сделал рукой приглашающий жест.

— Пока ничем порадовать не могу, — сказал он, когда Холодная села. — Крутицкий все думает. Подобно всем певцам, он имеет предубеждение против кинематографа. Для певца главное — голос, а в кино голос не слышен. Я пытаюсь убедить его в том, что важнее всего лицо, узнаваемость! Сначала зритель видит лицо или фамилию на афише, а уже после приходит слушать пение. Это же обоюдная выгода — он делает рекламу моей картине, а я делаю рекламу ему. К тому же у Крутицкого очень трагическое лицо… Но я решил, что подожду еще неделю, от силы две. Если он за это время не согласится, будем снимать вас в другой картине. Если вы, конечно, не раздумаете.

— Не раздумаю, — пообещала Вера, которой очень хотелось сниматься в кино, но не очень-то хотелось половину картины играть забальзамированный труп. — Я твердо решила. И готова играть любые роли! Хоть Клеопатру, хоть… профессора ботаники!

— Профессора ботаники? — переспросил Ханжонков. — С чего бы вдруг?

Вере в его вопросе послышался тайный смысл. Сердце тревожно сжалось. Меньше всего ей хотелось, чтобы Ботаником оказался Ханжонков, ведь его разоблачение означало бы крах киноателье. «Нет, не может столь удачливый предприниматель оказаться шпионом!» — убеждала она себя. Но мало ли было шпионов среди промышленников и прочих богачей? Кого-то влекут деньги, кого-то риск. К тому же вся деловая удачливость Ханжонкова могла оказаться делом рук германского генштаба. Отчего бы не обеспечить своему агенту столь удобное прикрытие, которое помимо основной пользы приносит и дополнительную — хорошие барыши?

— Пусть не ботаника, пусть какого-то другого профессора, — легко согласилась Вера. — Если вам по каким-то причинам не хочется слышать о ботанике, то пусть будет математик или историк. Я уверена, что справлюсь с мужской ролью. Раз уж Аста Нильсен…

— Плох тот солдат, который не хочет быть генералом, — перебил Ханжонков. — Ваша отвага похвальна, но смотрите, чтобы она не перешла в самонадеянность. Есть и другая поговорка — курица не птица, прапорщик не офицер. А вы, Вера Васильевна, да простятся мне эти слова, пока еще не Аста Нильсен!

«Ах так! — возмутилась Вера. — Я, значит, прапорщик? Или — курица? Какое беспардонное хамство! А он, однако, в раздражении… Глаза так и сверкают, левая рука сжалась в кулак. С чего бы это?»

— Да! — кивнула Вера. — Я не Аста Нильсен. Я — Вера Холодная!

После этих слов по всем законам драматургии следовало встать и уйти. Вера так и сделала.

— А в вас есть шарм, Вера Васильевна! — сказал ей вслед Ханжонков. — И все задатки настоящей, большой актрисы!

Похвала выглядела не менее бесцеремонной, чем предыдущее замечание. «Он меня провоцирует?» — подумала Вера. Остановившись, она обернулась и посмотрела прямо в глаза Ханжонкову, пытаясь понять, что у него на уме.

— К черту Крутицкого! — сказал он. — Как говорят купцы, «что сразу складно, то и ладно». Я сниму вас в «Княгине Бутырской»… Нет — в «Самозванке»! Сегодня же поговорю с Чардыниным, а с понедельника, благословясь, приступим к съемкам. Сценарий вам даст Михаил Дмитриевич.

«С чего бы ему вдруг менять свое решение? — подумала Вера. — Разглядел во мне нечто такое, что его пленило? Или это подкуп? А если не подкуп, то попытка заморочить мне голову?»

Стараясь не выказывать сомнений в искренности намерений Ханжонкова, Вера улыбнулась ему щедрой пленительной улыбкой и сказала:

— Как вам будет угодно, Александр Алексеевич. В «Самозванке» так в «Самозванке». Я уверена, что вы не предложите мне плохого сценария.

— Нет, вы в самом деле удивительная! — воскликнул Ханжонков. — Готовы сниматься, не видя сценария, до сих пор не спросили, сколько я намерен платить вам за картину! Что это? Великое желание сниматься или нечто другое? Вы меня решительно заинтриговали, Вера Васильевна!

«А ведь и верно! — спохватилась Вера. — Какая-то я чересчур сговорчивая. Это не может не наводить на подозрения. Однако надо выпутываться…»

— Я немного разбираюсь в людях, — сказала она, — во всяком случае настолько, чтобы распознавать благородство. Я уверена, что вы не предложите мне плохого сценария или плохих условий. Да и деньги не имеют для меня большого значения. Разве что весьма крупные суммы…

Можно было гордиться столь изящным, придуманным на ходу оборотом, годившимся как для начинающей актрисы Веры Холодной, так и для шантажистки. «Деньги не имеют для меня большого значения. Разве что весьма крупные суммы…» Понимайте как хотите, Александр Алексеевич. В зависимости от того, Ботаник вы или не Ботаник.

— Сегодня вы получите сценарий, а завтра мы обсудим условия, — сказал Ханжонков, снова взяв в руки журнал. — На первую картину мы подпишем отдельный контракт, а дальше уже как бог даст.

У Амалии Густавовны снова сидела Наина. Глаза ее были заплаканы, на лице выступили бесформенные красные пятна, нижняя губа мелко подрагивала. Увидев Веру, Наина пулей выскочила за дверь, задев ее плечом.

— Разве можно так изводить человека? — Гримерша сокрушенно покачала головой. — Пускай перепутала Наиночка впопыхах креп-марокен с ламе[91], с кем не бывает? Как будто зрители способны определить, из какой ткани пошито платье. Да им хоть шифон вместо парчи подсунь — не догадаются. Но Галина Мироновна шагу ступить не может без того, чтобы не унизить и не оскорбить бедную безответную сироту. Вот, довела бедняжку до истерики, да еще и грозится за испорченный марокен у нее из жалованья вычесть! Как вам это? Разве можно быть такой бессердечной? У Наиночки на иждивении слепая мать и полубезумная сестра. Ей каждая копейка дорога.

— Может, имеет смысл ей помочь? — предположила Вера, раскрывая сумочку. — Давайте я оплачу этот убыток. Сколько там креп-марокена пошло на платье? Рубля на три-четыре?

— Что вы! — замахала руками Амалия Густавовна. — Наиночка не возьмет ваших денег! И ничьих не возьмет! Она до ужаса щепетильная! Я вам не рассказывала ее историю, но так уж и быть — расскажу. Только строго entre nous…[92]

В истории Наины не было ничего особенного. Отец, пакгаузный надзиратель Главной складочной таможни, обвиненный во взяточничестве («Да у кого там руки чисты?!» — многозначительно хмыкнула Амалия Густавовна), повесился накануне суда. Семья — жена и две дочери — остались без пенсии и каких-либо средств к существованию.

Мать тогда еще не ослепла, но видела уже плохо, сестра, которую из материнской утробы тащили щипцами, с рождения была «не в себе», вот и пришлось Наине зарабатывать на жизнь шитьем.

— Если Галина Мироновна — портниха от бога, то Наиночка — швея от него. Ей любую материю дай — не перекосит нигде, ни одной морщинки нигде не будет, и каждый стежок похож на другой как две капли воды, будто машинка шила, а не живой человек, — нахваливала Наину гримерша. — Знаете, Верочка, если вы хотите помочь бедной девочке, то закажите ей платье или юбку.

— Хорошо, я подумаю, — уклончиво пообещала Вера, совершенно не имевшая желания шить платье у столь странной особы. — Кстати, Амалия Густавовна, хочу поделиться с вами впечатлением от «Вестника кинематографии». Я, к стыду своему признаться, только вчера взяла этот журнал в руки и читала его, не отрываясь, весь вечер. Узнала столько интересного и нового…

К стыду признаться, до «Вестника кинематографии» у Веры руки так и не дошли. Знакомиться с кино она предпочитала напрямую, а не посредством журналов.

— Прекрасный журнал! — подхватила Амалия Густавовна. — Им занимается Александр Иванович, очень эрудированный человек, большой умница и знаток своего дела. А какой он рассказчик! Никто так не умеет рассказывать анекдоты и подмечать комическое в обыденном. Но все одаренные люди имеют слабости. — Амалия Густавовна покосилась на стоявший на столе графинчик с ликером. — Александр Иванович имеет пагубную страсть к запоям, причем к длительным. Если уж начинает, то пьет не менее месяца, а потом еще недели две приходит в себя. В этот раз начал он на Рождество, стало быть, скоро уже объявится. У нас он бывает раза два на неделе, потому что редакция находится на Маросейке, но я вас непременно познакомлю. Только берегитесь, милая. — Пожилая женщина причмокнула полными губами и погрозила Вере пальцем. — Александр Иванович такой волокита! Он вам проходу не даст! Недаром же его прозвали Селадоном[93].

— А у кого в ателье прозвище Ботаник? — быстро спросила Вера, внимательно наблюдая за реакцией собеседницы. — Я слышала краем уха один интересный разговор…

— Не знаю, — Амалия Густавовна нисколько не изменилась в лице, и голос ее остался прежним, спокойным. — Всех наших прозвищ и не упомнить. Актеры обожают навешивать друг другу ярлыки, каждый день выдумывают что-то новое. Но если Ботаник, то, скорее всего, Ромочка Заржицкий. Он обожает цветы, может весь день проходить с розой в руках.

Режиссера Заржицкого, пошляка и франта, невозможно было представить в роли немецкого шпиона. К тому же Вере было известно, что он появился в киноателье совсем недавно, буквально перед самым Рождеством, а послание, в котором упоминался Ботаник, было перехвачено контрразведкой раньше.

После Амалии Густавовны у Веры оставалось три кандидата — Мусинский, Гончаров и Дидерихс — и всего одна домашняя заготовка, касающаяся Ботаника. Был еще гардеробщик, но его вряд ли можно было считать полноценным кандидатом, да и особой заготовки для него не требовалось, так, всего одна простенькая фраза на немецком языке, не более того. С немецким, благодаря помощи Владимира, проблем не было. Гораздо сложнее придумывать «ботанические» обороты на русском. Как же это трудно, оказывается, вплетать в обыденную речь совершенно посторонние слова! Выходит неуклюже и так глупо! Но что поделать? Спрашивать в лоб: «Вы — Ботаник, верно?» — нельзя. Это чересчур грубо, к тому же так недолго и умалишенной прослыть. «Ох, вот бы застать всех троих разом!» — загадала Вера, поднимаясь по лестнице в Большой павильон. Очень не хотелось общаться наедине с Мусинским. Этот мужлан с сальным похотливым взглядом может вообразить невесть что! Да и с Дидерихсом Вера была знакома лишь шапочно, их познакомил на ходу, то есть на бегу, Сиверский. Не те отношения, чтобы уместно было начинать разговор первой, да еще и на столь «отвлеченную» тему, но придется. Начав дело, надобно доводить его до конца, иначе лучше и не начинать.

Высшие силы услышали Веру — Гончаров, Дидерихс и Мусинский стояли близко от входа в павильон и что-то оживленно обсуждали вполголоса, что-то по работе. Вера уловила слова «кадр», «план», «чертовы тени» и «тусклый интерьер». Увидев подходившую к ним Веру, троица оборвала разговор на полуслове. Гончаров и Дидерихс вежливо поклонились, Мусинский же только кивнул.

— Здравствуйте, господа! — пропела Вера, останавливаясь напротив Гончарова. — Ах, Василий Максимович, я только вчера вспоминала вашего «Онегина»! Какая это была картина! Только вы, с вашим талантом и вашим богатым жизненным опытом, могли так ярко показать нам Пушкина!

— Позвольте, но Пушкина там не было… — попытался встрять Мусинский, но на него никто не обратил внимания.

— Мне искренне жаль, что вы пришли в кинематограф не смолоду! — продолжала Вера. — Сколько замечательных картин остались неснятыми…

— Позвольте, но когда Василий Максимович был молод… — снова подал голос Мусинский, но, получив тычок локтем от Дидерихса, умолк.

— Мне жаль, что вы столько времени занимались вашей скучной ботаникой! Кинематограф — ваше призвание!

— Позвольте, но я никогда не занимался ботаникой, — удивился Гончаров. — Вы меня, должно быть, с кем-то спутали. Прежде я служил по ведомству Министерства путей сообщения.

Удивление его выглядело искренним, но это еще ничего не означало. Недаром же говорится, что стреляного воробья на мякине не проведешь.

— Но не выслужился дальше титулярного! — поддел Мусинский.

— Ты-то вообще птица пятнадцатого класса![94] — беззлобно огрызнулся Гончаров.

— Ах, прошу прощения. — Вера картинно коснулась лба кончиками пальцев правой руки. — У меня с самого утра разыгралась мигрень, и оттого я все путаю. Я много думала об одном ботанике, который… Впрочем, это не важно, он бы предпочел, чтобы я о нем не думала… Извините, господа.

— Бывает, — добродушно сказал Гончаров.

Дидерихс молчал, а Мусинский неприятно усмехнулся, прищурил глаза, наклонил голову вбок и смотрел на Веру так, словно она была музейным экспонатом или еще какой-то диковинкой. От этого взгляда Вере стало не по себе. Она зябко передернула плечами и подумала, что приятнее всего было бы, если бы Ботаником оказался Мусинский. Разоблачить такую гнусную личность втройне приятно, а еще лучше знать, что больше не встретишь его в ателье.

Развернувшись, будто вспомнив о каком-то срочном деле, Вера вышла из павильона и спустилась на первый этаж в гардеробную. Когда Иван Антонович подавал ей пальто, она негромко, будто про себя, произнесла вслух:

— Das Spiel ist aus, Herr Botaniker.[95]

Гардеробщик и бровью не повел. Отряхнул щеточкой видимую только ему пылинку с Вериного плеча, подал муфту. «Что ж, дело сделано», с облегчением подумала Вера, хотя на самом деле все только начиналось, и вспомнила, что совсем позабыла записывать тех, кому уже было сказано про Ботаника, в блокнот.

Лежавший в сумочке револьвер придавал храбрости, но в глубине души Вера не думала, что ей придется им воспользоваться. Вера была уверена в том, что прежде чем предпринять какие-то действия, Ботаник непременно пожелает узнать, что именно и откуда ей стало известно. Кроме того, ему стоило убедиться в том, что Вера не раскрыла тайну кому-то еще или же, следуя канве авантюрных романов, не подстраховалась письмом, которое следовало бы вскрыть в случае ее смерти. Короче говоря, прежде чем убивать, Ботанику стоило с ней побеседовать. И нельзя было исключить того, что если Вера поведет себя умно, то вместо убийства она будет завербована. Здесь главное — заинтересовать. Заинтересовать как своим умом, так и своими возможностями. Супруга преуспевающего адвоката, имеющего широкий круг знакомств и вхожего в самые различные сферы, — это же не просто находка для шпиона, это настоящий подарок судьбы! Такими подарками умные люди не разбрасываются, а в том, что Ботаник умен, можно было не сомневаться.

Вот уж Немысский обрадуется, когда Вера преподнесет ему на блюде не только Ботаника, но и возможность вступить с ним в игру. Переиграть врага куда лучше, чем просто разоблачить.

17

«Вдова бывшего владельца Покровской мануфактуры С.И. Лямина учредила стипендию имени покойного супруга на юридическом факультете Императорского Московского университета. Подобное увековечивание чьей-то памяти куда более полезно и почетно, нежели установка памятников, для которых в Первопрестольной скоро уже совсем не останется места».

Ежедневная газета «Московский листок», 6 февраля 1913 года

Все-таки никогда не следует чересчур умничать и строить теории, не имеющие ничего общего с реальностью. «Если охотишься на зайцев, то лови зайцев, а не гоняйся за белками», — говорил Владимир про тех коллег, которые строили защиту своих клиентов не на строгой убедительной логике, а на воздействии на чувства присяжных и судей. Чувства никогда не стоит сбрасывать со счетов, но под ними должна быть какая-то твердая основа. Редко когда можно добиться оправдательного приговора «игрой на чувствах». У юристов свои «зайцы», у контрразведчиков — свои. Наживка сработала уже на следующий день. Ботаник не снял полностью свою маску, но приподнял ее, показав истинное лицо. И им оказался тот, кого в первую очередь и стоило подозревать. Тот, кого в первую очередь и подозревала Вера.

В то утро настроение было приподнятым и немного тревожным. Проводив Владимира в контору, Вера заперлась в спальне и немного поупражнялась со своим давно уже купленным, но до сих пор еще не опробованным (и слава богу!) револьвером, восьмизарядной миниатюрной «игрушкой» длиной в пять дюймов и в полфунта весом. Встав перед зеркалом, несколько раз быстро выхватывала револьвер из сумочки и наводила на свое отражение, затем то же самое проделала сидя. Решив, что навык усвоен хорошо, занялась прицельной «стрельбой» — наводила револьвер на разные предметы, радуясь тому, что рука совсем не дрожит. Подумав, что, наверное, удобнее было бы носить револьвер в сумке с вязаньем, она ошиблась — револьвер, хоть и немного весивший, заметно оттягивал тонкий сафьян книзу. К тому же в сумочке он был, что называется, под рукой, а в сумке с вязаньем приходилось шарить. Вдруг захотелось разок-другой выстрелить из револьвера, чтобы ощутить мощь выстрела (раньше не могла выбрать время!), но это было совершенно невозможно — стрелять на оживленной Пятницкой средь бела дня, пусть даже и из окна в небо. Вера пообещала себе, что непременно попросит Немысского отвести ее в тир (должен же быть у них в подвале тир, где они упражняются в меткости), а если он откажет или снова примется иронизировать по поводу ее оружия, поупражняется в стрельбе сама в каком-нибудь уединенном месте, к примеру в Сокольниках, где зимой народу бывает мало.

Перед глазами встала хрипящая и извивавшаяся, как змея, подруга Машенька. Тогда в Сокольниках она лежала на земле, а сейчас стояла на ногах, и платье ее было не белым, атласным, а черным, траурным. Но хрипела Машенька так же страшно, а из раны на шее так же, как и тогда, била пульсирующим фонтанчиком кровь[96]. Видение казалось столь натуралистичным, что Вера инстинктивно отшатнулась, боясь, что Машенькина кровь забрызгает ее платье. С шерстяной материи пятна крови еще можно свести, а вот для отделки тончайшего батиста и такого же тонкого сатинета любые пятна губительны. Машенька обиженно всхлипнула, совсем как ребенок, и растаяла в воздухе. Почувствовав, что к горлу подступает ком, Вера поспешила к окну. Распахнула его настежь, несколько раз вдохнула обжигающий морозный воздух и благодаря этому смогла удержаться от рыданий. Можно было бы и порыдать — муж на работе, дверь заперта на ключ, прислуга не помешает, но не хотелось начинать важный день со слез. Плохая это примета, начнешь со слез, слезами и закончишь. Правильнее плакать вечером, перед сном, день прошел, и его уже ничем не испортить, а еще лучше совсем не плакать. В актерской среде даже особый тост есть по этому поводу, тетушкин любимый: «Давайте выпьем за то, чтобы рыдать и стенать нам приходилось только на сцене!» От сцены мысли снова попробовали вернуться к Машеньке, но Вера усилием воли заставила себя думать о хорошем. О чем? Да хотя бы о том, что у нее скоро родится ребенок. Тут Вера спохватилась, что стоит в одном платье пусть, даже и шерстяном, у раскрытого окна. Захлопнув окно, она поспешила в прихожую, одеваться. По дороге отругала себя за опрометчивость и легкомыслие, в прихожей сделала замечание горничной за пыль на вешалке и сор по углам, выйдя в парадное, столкнулась с соседом Виталием Константиновичем, перекинулась с ним парой слов, пока спускалась по лестнице, и сама не заметила, как на душе посветлело. В киноателье Вера приехала в прекрасном расположении духа, но не благодушно-расслабленной, а натянутой как струна. Боевое настроение. Марш вперед, труба зовет…[97]

— Что с вами, Вера Васильевна? — обеспокоился Ханжонков, столкнувшись с ней в коридоре. — На вас сегодня лица нет. Помилуйте, не стоит так волноваться. Сниматься в кино — это обычное дело. Загляните, пожалуйста, ко мне через час, мы обсудим условия и подпишем контракт. А пока можете понаблюдать за тем, как Петр Иванович снимает трагическое.

«Трагическим» оказалась сцена убийства жены ревнивым мужем. После первого выстрела раненая женщина пыталась объяснить, что она невиновна, но тщетно — ревнивец стрелял во второй раз, прямо в сердце.

Чардынину не нравилось, как играет Джанковская, он находил ее игру неискренней и заставлял повторять сцену снова и снова. Снимал незнакомый Вере оператор, которого Чардынин представил Вере как Александра Антоновича, а сам оператор добавил:

— Моя фамилия — Рылло. Обращаю ваше внимание — не Рыло, а Рылло, с двойным «эл»!

Вера вспомнила одного из гимназических преподавателей, Константина Людвиговича Салатко-Петрище, который, представляясь, непременно подчеркивал, что его фамилия пишется через дефис.

Подписание контракта не заняло много времени. Вера внимательно прочла контракт, решила, что он составлен правильно, и подписала. В честь этого события Ханжонков откупорил бутылку Veuve Clicquot[98]. Вера едва пригубила из своего бокала. Профессор Побежанский рекомендовал воздерживаться от алкоголя во время беременности, да к тому же сегодня вообще не хотелось дурманить голову.

— Не ждите сразу многого! — предупредил Ханжонков. — Не думайте, что уже после первой картины вас начнут осаждать толпы поклонников. Утешайтесь надеждою; в скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны[99]. Главное для актера — не перегореть в самом начале. Всему свое время.

Подписание первого контракта — великая радость, которой невозможно не поделиться с окружающими. Вера заглянула к Амалии Густавовне, побывала у Бачманова, похвасталась Гончарову и Мусинскому. С Дидерихсом, встретившимся на лестнице, не только поздоровалась, но и остановилась, давая ему возможность начать разговор. Однако он прошел мимо, не обнаружив никакого желания к общению. Гардеробщик, принимая шубу (с ночи похолодало и Вера решила одеться теплее), вел себя как обычно, так что оставался только Рымалов.

Владимира Игнатовича Вера нашла в малом павильоне, где он руководил расстановкой декораций, изображавших залу в помещичьей усадьбе. Расставляли декорации рабочие, Тихон-большой и Тихон-маленький. Они путались в излишне многословных объяснениях Рымалова, отчего ему приходилось повторять одно и то же по нескольку раз, и выглядел он раздраженным. Увидев Веру, оператор скомандовал перерыв. Оба Тихона, переглянувшись друг с другом, тут же исчезли, не иначе как решили распить чекушку[100] в укромном уголке.

— Настало время обратиться к вам с просьбой об ответной услуге. — Рымалов говорил тихо, несмотря на то что они с Верой остались в павильоне одни. — Только вот здесь не очень-то удобно разговаривать, кругом глаза и уши. Вы не окажете мне честь отужинать со мной сегодня вечером? В «Мавритании», часов в восемь?

— В «Мавритании»? — удивилась Вера. — А почему именно там и так поздно? Можно же поговорить там, где мы с вами обедали в прошлый раз. Это ближе и удобнее. Вряд ли мой муж смирится с тем, что я поеду вечером в ресторан с незнакомым ему мужчиной.

Ресторан «Мавритания», упомянутый в произведениях Льва Толстого и Николая Лескова, пользовался не самой хорошей славой. Здесь было принято гулять с размахом, во всю ширь русской души. Заведение совершенно не подходило для разговоров, потому что там было шумно и многолюдно. Два этажа, десять павильонов, каждый из которых оформлен в особом национальном стиле, от русского до китайского, — настоящий Вавилон. Особенностью заведения была кухня с огромными прозрачными окнами, совсем как в Большом павильоне киноателье. Через эти окна посетители могли наблюдать за тем, как и из каких продуктов готовятся блюда. Вера была в «Мавритании» всего один раз. Их с Владимиром пригласил туда, явно желая произвести впечатление, один нижегородский купец, которому Владимир помог отстоять права на наследство. Услышав приглашение Рымалова, Вера сразу же отметила в уме специфические преимущества «Мавритании». В таком столпотворении никому ни до кого нет дела. Официанты, мимо которых ежедневно проходят сотни клиентов, вряд ли смогут вспомнить, кто с кем там бывал, если только речь не идет о каких-то выдающихся людях. Певца Шаляпина или актера Качалова[101] они, конечно же, узнают и запомнят. Кроме того, заведение находилось не на улице, хоть и числилось по Нижней Башиловке, а на одной из аллей Петровского парка. Уже в тридцати шагах от ярко освещенного входа вечерами было темновато, а в боковых аллеях так и совсем темно. Да и сами аллеи, расходившиеся в разные стороны, благоприятствовали черным делам. Убивай и беги куда хочешь — на ту же Башиловку, на Санкт-Петербургское шоссе или на север, к дачам.

— Я сегодня очень занят, днем нет времени, — сказал Рымалов резким тоном, исключавшим всяческую возможность возражений. — А мужу жена всегда найдет что сказать. Если захочет. Но вы, Вера Васильевна, захотите, я в этом уверен. Это целиком и полностью в ваших интересах!

«В моих, разумеется, в моих, в чьих же еще?» — подумала Вера и, немного поколебавшись для виду, согласилась. Осведомившись о том, где живет Холодная, Рымалов предложил встретиться в половине восьмого вечера на углу Пятницкой и Климентовского переулка, возле храма Священномученика Климента, и оттуда поехать вместе с ним в «Мавританию». «Совсем не факт, что мы до этой «Мавритании» доедем», — подумала Вера, но обещала быть в назначенном месте в назначенное время.

— Учтите, что в случае вашей неявки я буду считать наш договор расторгнутым, — предупредил Рымалов. — Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Вера только сейчас обратила внимание на то, что складка на переносице, появлявшаяся, когда Рымалов хмурится, похожа на тройную латинскую букву «V», и подумала о том, можно ли считать это особой приметой.

Спустя полчаса она уже ехала на Малую Грузинскую, предусмотрительно сменив извозчика у Гостиного двора. В душе бурлили радость и гордость. Вера считала, что ей есть чем гордиться, и, как ей казалось, не без оснований.

— Да вы с ума сошли, Вера Васильевна! Геройство к вам нейдет![102] Что за самоуправство?! Кто вам разрешил?!

Ротмистр Немысский умел трагически вздыхать и столь же трагически заламывать руки не хуже, чем Качалов или Ленин[103]. А от гнева, сверкавшего в его взоре, можно было растаять на месте, словно Снегурочка. Но Вера не растаяла. Стойко выдержав «драматическую» часть разговора, закончившуюся торжественным обещанием больше никогда не иметь с ней дела (за неимением образа Георгию пришлось перекреститься на портрет государя), Вера попросила чаю, который, по ее мнению, был нужен не столько ей, сколько ротмистру. Горячее нельзя пить залпом, а любое питие мелкими глотками успокаивает нервы. Чай был подан, с лимоном и печеньем, но Немысский к своему стакану так и не притронулся, только одно печенье надкусил. Стараясь не растекаться мыслью по древу, она объяснила, что иного выхода не было и что именно благодаря ее «самоуправству» дело сдвинулось с места.

— Осталось сделать самую малость, Георгий Аристархович. Прикажите вашим людям окружить «Мавританию» и поставьте кого-то следить за нами от Пятницкой. Птичка уже попалась в силок.

— Вы, должно быть, спутали меня с полковником Спиридовичем, начальником дворцовой охраны! — возмутился Немысский. — Это у него достаточно людей для того, чтобы окружать большие пространства и вести слежку несколькими группами. Столь лестное сравнение мне, безусловно, приятно, но вынужден вас разочаровать, Вера Васильевна. Я не смогу обеспечить вашу безопасность. Для должного сопровождения необходимо по меньшей мере три группы агентов, а «Мавританию» недостаточно, как вы изволили выразиться, «окружить». Надо еще и внутри расставить людей. Вдруг Рымалову вздумается расправиться с вами внутри, скажем — в дамской комнате? Что тогда?

— Я смогу за себя постоять! — запальчиво воскликнула Вера. — У меня есть револьвер!

— Если ваши подозрения обоснованы, то от револьвера вам будет ровно столько же пользы, как от зубочистки! — осадил ее Немысский. — И вообще, уповать на оружие — это последнее дело. Может, повезет, а может, и нет. У меня есть другое предложение, более… э-э… соответствующее действительности. Вы никуда с Рымаловым не поедете…

— Но…

— Потому что мы его арестуем, — не дал договорить Немысский. — Так будет лучше. И спокойнее.

— Но он же не успеет выдать себя! — заволновалась Вера. — Одно дело, если вы арестуете его, когда он откроется передо мной, и совсем другое…

— Одно дело, если мы арестуем его до того, как он начнет вас убивать, и совсем другое, если мы вдруг не успеем! — Сегодня ротмистр, казалось, совсем позабыл о правилах хорошего тона, то и дело перебивал, позволял себе резкий, начальственный тон. — Нет уж, Вера Васильевна. Лучше не рисковать. Даже если Рымалов ни в чем не признается и мы, не найдя у него никаких улик, будем вынуждены его отпустить, сам факт ареста поставит крест на его шпионской карьере. Его начальство не сможет игнорировать риск того, что он был освобожден в обмен на согласие сотрудничать. Ботаника отзовут или уберут. Так или иначе, не мытьем, так катаньем, мы от него избавимся.

— Так в чем тогда было дело? — Вера удивленно посмотрела на Немысского. — Арестовывали бы всех подозрительных по очереди, раз не мытьем, так катаньем. Или я не права?

— Совершенно не правы. Поступи мы так, как вы говорите, враг бы понял, что мы действуем вслепую, наугад. А так выйдет вполне достоверно.

— А что, если он не виноват? Вдруг я ошиблась? — Вера не верила в то, что могла ошибиться, но почему бы не допустить такое чисто теоретически? — Разве можно арестовывать, не имея никаких доказательств?

— Если не виноват, то ничего страшного, — спокойно ответил Немысский. — Честному человеку всегда можно объяснить, чем был вызван его арест, принести извинения, и он поймет. К тому же условия содержания арестованных у нас очень хорошие, отдельные камеры, хоть для дворян, хоть для мещан[104]. Чистое белье, вежливое обращение, приличное питание плюс возможность заказывать еду с воли за собственный счет, прогулки, газеты, книги. Только писем писать нельзя. Неделю в таких условиях можно считать санаторным отдыхом за казенный счет. При возникновении у безвинно задержанных проблем по службе я могу разрешить их через канцелярию градоначальника. Так что, если Рымалов невиновен, в обиде он на нас не останется. Но, судя по всему, он и есть Ботаник, поскольку больше никто на вашу неуклюжую провокацию не откликнулся.

— Почему «неуклюжую»?! — возмущенно сверкнула глазами Вера. — Если с вашего ведома — гениальный план, а если нет — «неуклюжая провокация»?! Почему вы улыбаетесь, Георгий Аристархович? Разве я не права?

— Правы, Вера Васильевна, — улыбнулся ротмистр. — Женщины и начальство всегда правы. Даже когда не правы, все равно правы.

Вера так и не смогла решить, что ей следует делать — посмеяться над шуткой или возмутиться еще сильнее. Пока она думала, на столе у Немысского зазвонил телефон. Ротмистр снял трубку, коротко и невнятно, одними междометиями, переговорил, встал, одернул мундир и сказал:

— Прошу прощения, срочное дело. Благодарю вас за сотрудничество, Вера Васильевна, вы нам очень помогли.

Щелчок каблуками прозвучал в тишине кабинета очень громко, словно удар бича. Или так показалось обиженной Вере. Благодарю вас за сотрудничество? Вы нам очень помогли? И это все? Вера ожидала другого. В первую очередь извинений за резкость, за «вы с ума сошли», за «неуклюжую провокацию». Во вторую — приглашения приехать через день-другой, для того чтобы узнать подробности разоблачения вычисленного ею шпиона. В-третью — благодарности. Не такой вот сухой и неискренней, как сейчас (видно же по глазам), а нормальной человеческой благодарности. Вера уже представила, как Немысский спрашивает, что он может для нее сделать, а она просит его научить ее стрелять. Услуга за услугу, как говорил Рымалов.

— Простите мне мою резкость, — повинился Георгий Аристархович, словно угадав Верины мысли. — Она была вызвана волнением…

Немысскому надо было виниться несколькими секундами раньше, пока Вера не успела обидеться окончательно. Теперь же он только добавил масла в огонь, пылавший в ее душе. Холодно кивнув ротмистру (пусть понимает кивок как хочет — как прощение или как прощание), жена адвоката вышла из кабинета.

Пока ехала домой, представляла, как спустя некоторое время (например, через год) Немысский лично приедет к ней в ателье, будет долго ждать, пока у Веры между съемками найдется для него минутка, а когда все-таки найдется (Вера же добрая), станет умолять о помощи. Но Вера не согласится. Не потому, что у нее не будет для этого времени, а потому, что не захочет больше помогать. Она отзывчивая, но это не означает отсутствия чувства собственного достоинства. Придется ротмистру уходить ни с чем. Нет, можно будет подарить ему на прощание фотографию. Вера выберет самую красивую и напишет на обороте всего одно слово: «Жаль». И пусть Немысский всю свою жизнь гадает о том, что именно она имела в виду…

— Куды прешь, песий хвост?! — гаркнул на кого-то извозчик.

Крик вернул Веру к действительности. Холодная вспомнила о том, что скоро у нее родится ребенок, а совсем скоро, буквально на днях, начнутся не воображаемые, а самые настоящие, ее первые в жизни съемки, о которых она, боясь сглазить, никому еще не рассказывала: ни мужу, ни тете Лене, ни матери. Контрразведка с ее делами отошла куда-то на задний план. Вдруг захотелось проведать родных, хотя и виделись не так давно, накануне Сретенья.

— Вези в Малый Кисловский! — велела извозчику Вера.

— Так уговор же был на Пятницкую, — обернулся тот.

— Заплачу, как обещала, — успокоила Вера.

Тот довольно осклабился, потому что до Малого Кисловского ехать было значительно ближе, чем на Пятницкую, громким «Н-но, родимая!» подбодрил лошадь, чтобы шла быстрее, и остаток пути проехали «с ветерком», хотя по холодному времени, да при том, что с неба сыпался крупяной снег, от этого самого «ветерка» не было никакой приятности.

18

«Главное управление по делам печати Министерства внутренних дел обеспокоено нарушениями репертуарной политики в кинематографических театрах, получившими в последнее время широкое распространение. В погоне за барышами владельцы театров потакают низкопробным вкусам, демонстрируя картины, противные нравственности и благопристойности. Подчас бывает и хуже — зрителям демонстрируются картины кощунственного содержания или же возбуждающие к учинению бунтовщических или иных преступных деяний. В числе последних можно назвать такие картины, как «Картуш, предводитель разбойников» и «Шуаны, или Бретанская плаха». Министерство разослало всем губернаторам циркуляр, в котором указано на то, что при разрешении публичного демонстрирования при помощи кинематографов картин необходимо всякий раз сообразоваться как с сюжетом разрешаемых к демонстрированию картин, так и с теми основными указаниями, кои содержатся в действующих узаконениях».

Ежедневная газета «Русское слово», 12 февраля 1913 года

Рымалов славился своей пунктуальностью, поэтому его неявка на съемку сразу же вызвала беспокойство у Сиверского. Он дважды пытался связаться с оператором по телефону, но тот не отвечал. Сиверский обеспокоился еще больше. Отложив все дела, он помчался к нему домой, в Малый Козихинский переулок, где узнал от дворника, что к Владимиру Игнатовичу вчера вечером приехали на парных[105] санях четверо мужчин в штатском. Трое поднялись к Рымалову, снимавшему квартиру на третьем этаже, а один стал прохаживаться под окнами. Кучер остался ждать при санях. С козел не слезал, желания вступать в разговор с дворником не проявлял, курил не махорку, а «господские» папиросы. Спустя примерно полчаса двое гостей вывели под руки Рымалова, посадили в сани и увезли. Тот, кто ходил под окнами, поднялся в квартиру, где пробыл вместе с оставшимся там товарищем до двух часов ночи. Сани вскоре вернулись и ждали их. «Охранное отделение, — со знанием дела сказал дворник. — Их повадка». Сиверский сразу же связал арест Рымалова с убийствами Корниеловского и Стахевича.

— Валентин Николаевич прознал о его тайных делах, потому и был убит, — уверенно говорил он, явно гордясь своей проницательностью, хотя гордиться тут, в сущности, было нечем. — А Владислав Казимирович, я уверен, был его сообщником. Политика, господа, сугубая политика…

Почему именно «политика», никто не спрашивал. Известно же, что Охранное уголовщиной не занимается, на то полиция есть. Вера, знавшая истинное положение вещей, держала язык за зубами. Из-за ареста Рымалова, самого лучшего и самого загруженного оператора ателье, пришлось срочно перекраивать график съемок. Ханжонков распорядился сначала закончить снимать все начатые картины, а потом уже браться за новые. Веру очередная проволочка расстроила.

— Привыкайте, это кинематограф, — сказал ей Чардынин. — Здесь все тщательно планируется, но эти планы меняются по три раза на дню, поэтому лучше не загадывать. Сегодня нет оператора, завтра Александру Алексеевичу придет в голову очередная идея, послезавтра Крутицкий изъявит желание сниматься… Кстати, я уверен, что изъявит, причем в самое ближайшее время.

— Почему вы так думаете? — спросила Вера. — Интуиция подсказывает?

— Скорее, знание жизни, — усмехнулся Чардынин. — Вавич[106] подписал контракт с Тиманом на две картины. Будет играть графа Монте-Кристо и Бориса Годунова. А там, может, и еще кого-то сыграет. Скоро же Великий пост, наша «страдная» пора. Развлечения запрещены, но производство картин идет полным ходом, чтобы было чем порадовать на Пасху истосковавшихся зрителей. Как только Крутицкий узнает о том, что Вавич снимается у Тимана, так сразу же и сам захочет. Вот увидите. Мне очень хочется, чтобы вы дебютировали в «Жизни в смерти».

— Вы находите, что я более ни на что не гожусь, кроме как на роль трупа? — оскорбилась Вера, не увидевшая в сценарии этой картины никаких особенных преимуществ для себя.

— Ну что вы, что вы! — замахал руками Чардынин. — Я полностью солидарен с Александром Алексеевичем, который пророчит вам великое будущее. Но первый блин всегда комом, в первой картине актеры всегда играют немного стесненно, а в роли Ирмы…

— Мне не придется ничего играть, — докончила Вера, признавая в глубине души, что Чардынин прав.

— Вам не придется суетиться, и у зрителя будет возможность разглядеть во всех деталях вашу чарующую неземную красоту, — серьезно, без улыбки, обычно сопровождающей комплименты, сказал Чардынин. — Если вы думаете, что это будет скучная роль, то ошибаетесь. Скучных ролей не бывает, бывают скучные актеры. А знаете что, Вера Васильевна? Давайте-ка мы с вами сегодня проведем небольшую репетицию! В настоящих декорациях, перед камерой, без посторонних, только вы и я. Декорации от «Фальшивого купона» нам подойдут — такая же комната, что и в «Жизни». Сделаем вид, что снимаем кино, чтобы вы освоились, привыкли к камере. А то поначалу ее око оказывает гипнотическое действие. В половине четвертого вам будет удобно?

— Мне всегда удобно, — улыбнулась Вера, — я же ничем не занята.

— Вот и прекрасно! — улыбнулся в ответ Чардынин. — Только уговор — не настраивайтесь заранее, не репетируйте перед зеркалом, не глядите на чужую игру. Лучше прогуляйтесь или почитайте какой-нибудь роман. Все равно, не имея опыта, вы не сможете настроиться правильным образом, станете держаться скованно, а это совсем ни к чему.

Гулять не хотелось, да на сильном морозе долго и не погуляешь, от силы полчаса. Чтения у Веры с собой не было, но зато была сумка с вязаньем, которую она оставила в гардеробной. Вязание успокаивает, за вязанием время летит быстрее, кроме того, от вязания есть практическая польза — будет Женечке какая-нибудь обновка. Вера чувствовала, даже знала, что у нее будет не сын, а дочь, и твердо решила, что назовет ее Евгенией. Владимиру это имя тоже нравилось. «Евгений Владимирович — это звучит!» — говорил он. «Евгения Владимировна», — повторяла про себя Вера.

Вязать в Большом павильоне на виду у всех не хотелось. Опять же, там волей-неволей хоть краем глаза да станешь наблюдать за тем, как играют другие, а Чардынин советовал не делать этого. Вера решила уединиться в «реквизитной», на мебельном складе киноателье, который находился в нижнем этаже. По сути, то был не склад, а две смежные, богато меблированные комнаты. Разнообразный мебельный реквизит был расставлен с таким расчетом, чтобы можно было вынести любой предмет, не переставляя с места на место остальные.

Кресла имелись в обеих комнатах, но Вера облюбовала то, что стояло во второй, дальней, возле окна. Окно, пусть и наполовину утопленное в землю, пропускало достаточно света для вязания, потому что день был солнечный. Вдобавок от этого окна нисколько не дуло, а стоящий рядом с креслом шкаф удачно отгораживал пространство, создавая иллюзию маленькой уютной комнатки. Если сесть спиной к двери, то можно было вообразить, что сидишь в будуаре, весьма мило. Увлекшись вязанием (начало — самый трудный этап, то и дело приходится распускать да начинать заново), Вера перестала обращать внимание на то, что происходило вокруг. Да и зачем обращать? Если вдруг кресло, в котором она сидит, понадобится кому-то в павильоне, ее попросят пересесть.

Сегодняшний день выдался для Ботаника столь же удивительным, что и вчерашний. И причиной этого удивления был один и тот же человек — Вера Васильевна, хорошенькая глупенькая дамочка, которой откуда-то стала известна его тайна. Более того — известен псевдоним!

Откуда?

Изощряясь в предположениях и так и эдак, Ботаник пришел к выводу, что утечка сведений могла произойти по вине агента Мельника, который состоял в том же автомобильном обществе, что и адвокат Виктор Холодный, муж Веры Васильевны. Мельник имел репутацию прожженного ловеласа, для которого не существовало ни приличий, ни каких-то границ. Несколько скандалов, вызванных романами с замужними женщинами, были тому подтверждением. Именно в этом пороке и крылось единственное достоинство Мельника как агента. Имея широкий круг знакомств, он был вхож повсюду, и везде были некогда очарованные им и еще не полностью вышедшие из-под власти этого очарования женщины, глупые Изольды, готовые на все ради своего Тристана. Не далее как в ноябре с помощью одной из своих objet[107], Мельник добыл из Московского интендантского управления столь ценные документы, что удостоился личной благодарности начальника оперативного управления генерала Людендорфа. А за полтора месяца до этого им были добыты ведомости о наличии, состоянии и движении оружия и боеприпасов с Окружного артиллерийского склада. Не агент, а курочка, несущая золотые яйца. Но, видимо, курочке показалось мало того, что ей платили, и она решила поправить свои дела шантажом.

Линия вырисовывалась четкая — Мельник приспособил любовницу к делу, надеясь, что самому удастся остаться в тени. Идиот! Подумал бы, с кем играть собрался, прежде чем начинать. «Он ли?» — спросил себя для порядка Ботаник, уже приняв решение. Обдумал все заново и уверенно ответил: «Он!» Больше некому, всего четыре человека в России знают о Ботанике. Точнее, о Ботанике знает больше народу, потому что в будущем, когда начнется война, количество подчиненных ему агентов сильно возрастет, но всего четыре человека — один в Петербурге, двое в Москве и один в Киеве — знают Ботаника в лицо. И от троих остальных не тянется никаких видимых ниточек к Вере Васильевне. А вот от Мельника тянется. И шантаж вполне в его характере. Ненадежный человек.

Чудовищам из сказок полагалось рубить головы одним махом, с первого раза. Кто бьет дважды, тот проигрывает. И кто тянет время, тоже проигрывает. В театре «Водевиль», куда недавно Ботаник наведался просто так, со скуки, одна премиленькая девица читала со сцены стихи, в которых чередовались слова «успех» и «успеть». Так оно и есть. Кто успел, тому и успех.

Нагрянуть к Мельнику якобы по срочному делу, уколоть его иглой, смоченной в яде, вызывающем паралич сердца, и уйти незамеченным было просто. Из-за вечных своих адюльтеров Мельник не держал живущей на дому прислуги, чтобы не шли сплетни о том, кто бывает у него по ночам. Гораздо труднее было избавиться от его напарницы. Обдумав все как следует, Ботаник решил сделать дело в ателье и в качестве орудия выбрал веревку. Подкарауливать где-то на стороне опасно. Во-первых, сама жертва может что-то заподозрить, увидев его где-нибудь в ресторане или в магазине. Домой к ней не сунуться, увы. Во-вторых, кто-то может увидеть его, запомнить, узнать. В-третьих, выслеживать долго, а времени терять нельзя — узнав о смерти Мельника, шустрая дамочка может запаниковать. Интересно, его хладное тело уже обнаружили или пока нет? Веревка же не только окончательно заведет тупоголовых полицейских чинов в тупик, но и поспособствует освобождению осветителя Вартикова, на которого у Ботаника были свои виды. Недалекие алчные люди, готовые на все ради денег (а Вартиков был именно таков), могут пригодиться всегда. Их можно использовать вслепую, не открывая истинного характера дела, в котором они участвуют, потому что, кроме денег, их ничего не интересует. Помимо подходивших Ботанику моральных качеств Вартиков имел дополнительные prйfйrences.[108] Он хорошо разбирался в электричестве и довольно сносно — в механике. Ценный кадр.

Кроме того, веревку, как улику, можно было бы подбросить кому-нибудь в ателье. А если «злодей-убийца», не выдержав тяжести содеянного, наложит на себя руки, оставив покаянное письмо, в котором признается во всех тех убийствах, так выйдет совсем хорошо. Покаянное письмо Ботаник собирался написать сам. Подделывать почерки он умел замечательно, еще с гимназических времен. Сначала это была всего лишь забава, потом она начала приносить доход, а затем привела его к сотрудничеству с немцами. Надо отдать немцам должное — уговаривать они умеют хорошо. В один прекрасный день к Ботанику, который тогда еще Ботаником не был, явился незнакомец, назвался каким-то именем, явно вымышленным, и выложил перед ним поддельный вексель на шесть тысяч рублей. После непродолжительной паузы поверх векселя лег чистый лист бумаги. Пришлось написать согласие на сотрудничество с германской разведкой. Эх, не было счастья, да несчастье помогло.

На другой день «шустрая дамочка» удивила своим спокойствием. Проходя мимо, поздоровалась, как ни в чем не бывало, и спокойно пошла дальше. «Играет, — подумал Ботаник. — Дает время созреть. Это Мельник ее научил так себя вести. Прежде чем срывать яблочко с ветки, надо убедиться в том, что оно созрело. Ох, Вера Васильевна, как бы вас тем яблочком насмерть не пришибло».

Не прошло и десяти минут, как снова пришлось удивляться. Встреченный в коридоре Мусинский рассказал, что «Мадам Морозова» (так он за глаза прозвал шуструю дамочку, когда узнал, что ее фамилия Холодная) совсем не в себе. Вчера заявила, что видела в картине «Евгений Онегин» Пушкина, которого там быть не могло, а еще «с какого-то перепугу», как выразился Мусинский, зачислила Василия Максимовича в ботаники. Новость прозвучала громом среди ясного неба. Для выяснения подробностей пришлось изобразить недоверие и поинтересоваться, не переусердствовал ли Мусинский вчера по части белого забалуя[109]. Мусинский, дохнув перегаром, побожился, что был трезв, аки младенец, и попросил вышедшего в этот момент из монтажной Гончарова подтвердить его слова. Тот подтвердил и добавил, что при разговоре также присутствовал Дидерихс. Справляться у Дидерихса Ботаник не собирался — незачем, да и может показаться подозрительным то, что он придает такое значение пустопорожней болтовне пустоголовой дамочки.

Пока Ботаник гадал, что все это могло означать, «Мадам Морозова» упорхнула. Это было плохо, потому что промедление для Ботаника было подобно смерти. Особенно с учетом того, что сегодня-то она непременно должна узнать о смерти Мельника и удариться в панику. Но в свете выводов, к которым пришел Ботаник, можно было и помедлить. Немного, не более суток. И теперь уж непременно воспользоваться веревкой, которая после должна найтись у Гончарова. Круг замкнется, и полиция на пару с контрразведкой будут бегать по нему бесконечно. Гончаров — весьма удобная кандидатура. С головой у него не все в порядке, подвержен приступам сильной меланхолии, галлюцинации случаются, сам жаловался по секрету. Он или оговорит на допросе и своих и чужих, или повесится в камере, а скорее всего, сначала оговорит, а затем повесится. И живет он один. Нанимает квартирку на первом этаже в дворовом флигеле на Малой Царицынской. Ботанику доводилось пару раз бывать у Гончарова. Тихое место, можно без труда влезть через окно и подложить немного улик. Можно и одной обойтись, хотя бы той самой копией ведомостей с Окружного артиллерийского склада, которую добыл Мельник. Копия была сделана рукой Мельника, и Ботаник сохранил ее, сняв для отправки в Берлин другую, на папиросной бумаге. Любой агент, даже самый сознательный, надежен до тех пор, пока у тебя есть чем его прищучить. Славно, кстати, получится, очень славно. От Гончарова ниточка потянется к Мельнику, покойному, просьба заметить, а от того может потянуться (если, конечно, у кого-нибудь в контрразведке хватит ума на то, чтобы связать одно с другим) к Вере Васильевне, тоже покойной. Вообще-то, если понапрасну клювом не щелкать, на этом деле вполне можно орденок словить или внеочередное производство[110]. Разоблачение шпионской сети в Москве-матушке! Но Мельник-то каков! Хитрован! Назвал любовнице несколько кандидатур (небось соврал, что не знает, кто именно из них Ботаник) и велел прощупать, то есть озадачить, каждого. Боялся, что иначе она сможет обойтись без него. И скорее всего, у него должен был быть припасен еще один помощник или, скорее всего, помощница, которой предстояло вступить в игру во втором акте. Она бы знала настоящую фамилию человека, с которым ей предстояло иметь дело, но не знала бы ничего о Ботанике. Вторая помощница не представляет опасности. Мельник не стал бы вводить ее в курс дела до тех пор, пока не пришло время. Ах, какая сложная комбинация! Право, жаль, что некому выразить восхищение! На всякий случай — вдруг и в самом деле души усопших в течение сорока дней после смерти остаются рядом с живыми — Ботаник поднял взор к потолку, усмехнулся и помахал рукой. Эй, Мельник, прими мое восхищение!

«Не надо бы так! — одернул внутренний голос. — Если потустороннего не существует, то никому твое восхищение не интересно. А если существует, то зачем дразнить? Бытует мнение, что духи мстительны».

Ботаник не стал вступать в полемику, притворившись, что ничего не слышал.

Шанс на то, что, узнав о смерти Мельника, шустрая дамочка сразу же обратится в полицию, был невелик. Во-первых, будет считаться, что Мельник умер своей смертью, так что пугаться ей незачем, можно только попечалиться. Во-вторых, вряд ли в тоске да печали она сможет трезво рассуждать. Она вовсе не производит впечатления умной особы. И, кроме всего прочего, она может назвать не одно, а несколько имен, не менее пяти-шести. И среди них будет Гончаров, которого ей столь удачно вздумалось назвать Ботаником в присутствии Мусинского и Дидерихса. Правда, самому Ботанику она тоже делала намек при свидетеле (не иначе как Мельник велел, чтобы непременно были свидетели), но это даже хорошо, потому что было сказано: «Я знаю одного ботаника, который ни за что не признается в том, что он ботаник». К присутствующим эта фраза могла не иметь никакого отношения. Просто оговорка. А вот Гончарова она спросила прямо. И веревку найдут у него. Это же так естественно — придушить человека и машинально прибрать веревку в карман, авось пригодится. Тот же l’йcriture, что и с Корниеловским, к тому же все подтвердят, что покойник всячески третировал Гончарова. Корниеловский всем в ателье успел досадить, такой уж поганый был человечишка.

«Только бы она завтра пришла», — загадал Ботаник перед тем как заснуть. У него была такая привычка — загадывать желания перед сном. Нечасто, раз в две-три недели, только одно и четко сформулированное. При соблюдении этих условий желания сбывались, порой весьма причудливым образом. Так, например, стоило Ботанику подумать о том, как славно было бы кого-нибудь придушить (ничего удивительного в таких желаниях нет — кто-то ходит на охоту, кто-то удит рыбу, а у особенных людей свои развлечения), так уже на следующий день Корниеловский попытался его шантажировать. И чем, скажите на милость? Членством в революционной организации в компании со Стахевичем! Чушь от начала до конца, но после пятого года власть похожа на пуганую ворону, которая шарахается от каждого куста. Раз попав под подозрение, обелиться уже не получится. Станут присматриваться, приглядывать, а это ни к чему. Ботаник сожалел о том, что за компанию с Корниеловским пришлось прикончить и Стахевича, потому что тот был умным человеком и интересным собеседником, но ничего не поделаешь — спрятав в воду один конец, нельзя оставлять не спрятанным другой. Но жаль, жаль… Теперь никто не поделится оригинальными мыслями относительно съемки и не оценит твоих оригинальных мыслей. Ханжонков мог бы оценить, он умен, но ум его недостаточно глубок и, кроме того, ему не хватает образования. Ну чему путному можно научиться в обычном, не инженерном юнкерском училище, да еще и в казачьем? На лошадях скакать да шашкой рубить? Ханжонков оценивает результат, не вникая в тонкости процесса, не восхищаясь игрой ума и полетом мысли… В глубине души Ботаник был уверен, что второго такого гения, как он, нет во всем белом свете. Стахевичу до Ботаника было далеко, но с ним хотя бы можно было умные разговоры вести, что, собственно, Ботаника и привлекало. Настолько привлекало, что он не обращал внимания на поведение Стахевича, списывая все, начиная с «не господин, а пан Стахевич» и заканчивая совсем уж возмутительно неблагонадежными высказываниями, на польский характер и семейные обстоятельства. А Корниеловский пошел дальше и выстроил на этом фундаменте опасную версию, связав Стахевича с польскими социалистами. Лучше бы с эсерами связал, не так страшно. Поляки у охранки и жандармов на особом счету благодаря своей высокой активности и тесным связям с Австро-Венгрией.

Увидев на следующий день Веру Васильевну, Ботаник обрадовался так, как давно уже не радовался при встречах с женщинами. Чувство, посетившее его, было в чем-то сродни радости от встречи с объектом своего поклонения. На душе стало легко (пришла, голубушка!), сердце забилось чаще обычного, глаза просияли, а губы растянулись в приятнейшей из улыбок. Будь у Веры в отношении него серьезные подозрения, они бы непременно развеялись, потому что невозможно подозревать человека, который так радуется твоему появлению. Все благоприятствовало скорейшему завершению — немного пошатавшись по ателье, Вера Васильевна забрала в гардеробной свою бисерную «котомку» с вязаньем и уединилась в реквизитной. Лучшего места для убийства нельзя было и пожелать.

Набирая в шприц морфий, Ботаник упрекал себя за то, что не воспользовался отравленной иглой. Побоялся, а чего было бояться? Того, что полиция свяжет две смерти — на Житной улице и на Цветном бульваре — воедино? Где уж им, дубиноголовым, к тому же части[111] разные, да и мало ли людей ежедневно умирает в Первопрестольной скоропостижно, внезапно, без видимых причин. Кольнул бы в затылок, под волосами, чтобы след от укола не был виден, и ушел бы с целыми ногами. Не стоило умничать, чем проще — тем лучше. Сказано же: «Надейся на Господа всем сердцем твоим и не полагайся на разум твой»[112].

«И там же сказано: «Мудрые наследуют славу, а глупые — бесславие»[113], — сказал внутренний голос.

Внутренний голос у Ботаника был странный. Вечно говорил невпопад, лишь бы наперекор что-либо ляпнуть. Зачем Ботанику слава? Слава ему совсем ни к чему. Бесславие, только бесславие, вот предел его желаний. Что есть слава? Пыль да суета и ничего более.

19

«Вчера в Москве на Николаевском вокзале среди бела дня произведено покушение на генерал-майора свиты ЕИВ Ямпольского. Брошенная неустановленным террористом бомба разорвалась, не причинив никому вреда.

Вчерашний день выдался богатым на преступления. Примерно в то же время из Бутырской тюрьмы, обезоружив и убив надзирателя, бежали пятеро арестантов. Угрожая оружием, арестанты требовали от надзирателей открывать им двери, те беспрекословно повиновались. Такая покладистость тех, кому служебный долг предписывает пресекать побеги, вызывает удивление».

Газета «Новое время», 14 февраля 1913 года

— Русской картиной можно считать только картину на русскую тему, поставленную русским режиссером по сценарию, написанному русским автором, снятую русским оператором на деньги русского предпринимателя!

— Лучший электротеатр[114] в Омске — это «Русь»! Не театр, а настоящий синематографический дворец. В Иркутске задают тон «Прометей» и «Мираж», в Томске лучшим считается «Иллюзион-Глобус», в Красноярске — «Кино-Арс», в Тобольске — «Модерн», а в Барнауле — «Новый мир». И знали бы вы, господа, какой замечательный в Сибири зритель!

— Заведение мадам Кармалевской с улицы не видно, оно находится в глубине квартала, в прелестном двухэтажном особняке…

Впору было удивляться самой себе, своему самообладанию и своей способности трезво мыслить даже в столь неординарной ситуации, как собственное несостоявшееся убийство. Спокойно, как ни в чем не бывало, расхаживать по Большому павильону, напряженно размышлять и одновременно выбирать себе «защитника».

Первым порывом Веры было бежать из киноателье. Мчаться к Немысскому! Как можно скорее! Пусть он пришлет людей, которые перевернут киноателье вверх дном, но найдут Ботаника! Настоящего Ботаника! А Рымалова пусть отпустят. Но велик был риск не добраться до Малой Грузинской. Вдруг Ботаник пустится в погоню и убьет ее прямо на улице? Выстрелит и скроется! Нет, лучше остаться в ателье! Вызвать сюда Немысского, а самой постоянно быть на людях. На всякий случай. Ботаник, конечно же, караулит ее где-то снаружи, близ входа… Или, может, он поспешил скрыться, ведь ей удалось его ранить?.. Гадать нет времени, надо действовать наверняка! В первую очередь узнать, не покинул ли только что ателье кто-то из сотрудников и не прихрамывал ли он при этом. Нет, сперва надо посмотреться в зеркало. В большое зеркало, потому что в маленьком, прикрепленном к сумочке, Вера себя разглядеть не могла из-за сильной дрожи в руках. Хорошо, что зеркал в реквизитной хватало, что половинных, что в полный рост.

На шее от веревки остался красный припухший след, который никак не получалось прикрыть воротником платья. Горло болело, как при ангине, — ну и черт с ним! Не до жиру, быть бы живу! Оглядываясь на каждом шагу и вздрагивая от каждого чиха, Вера заглянула в костюмерную, пожаловалась сидевшей там в одиночестве Наине на свою беду — «внезапно появившиеся» пятна на шее — и получила прелестный голубой крепдешиновый шарф, отделанный валансьеном[115].

— Оставьте его себе, — сказала Наина. — Он совершенно подходит по цвету к вашему платью и к вашим глазам. Галина Мироновна не хватится, у нас этого добра много.

— Нет-нет, я завтра же верну! — отказалась Вера.

Шарф был чужим, не Наининым, чтобы она могла им распоряжаться. Получилось бы, что Холодная его украла. Вдобавок от шарфа приторно пахло ирисом, далеко не самым любимым из ароматов. Чувствовалось, что та, кто носила его до Веры, не душилась духами, а просто поливала себя ими.

Запахи сейчас интересовали жену адвоката больше всего. От Ботаника пахло миндалем! Он пользуется или хотя бы сегодня пользовался миндальным мылом! Это хорошая улика, которая может помочь найти его или же существенно сузит число подозреваемых. По запаху уже можно было исключить одного из подозреваемых — гардеробщика с редкой фамилией Жаврид. Тот был заядлым курильщиком, причем курил какие-то дешевые, немилосердно вонявшие папиросы. Или то вообще была махорка? Вера не приглядывалась к тому, что именно он курил. От него пахло бы табаком, а не миндальным мылом.

С гардеробщиком Вера решила прибегнуть к простейшей уловке, знакомой любой гимназистке-старшекласснице.

— Скажите, Иван Антонович, ушел ли уже… — Вера внезапно закашлялась, оттого имя человека, которым она интересовалась, прозвучало невнятно: «кхм-кхм-кхм-ич».

— Примерно час, как никто мимо не проходил, — ответил гардеробщик, даже не переспрашивая, кого она имела в виду. — Я даже вздремнул со скуки. У нас это можно себе позволить, никто ни польта, ни шубы не скрадет. Приличное общество.

«Очень приличное, — съязвила про себя Вера. — Придушить придушат, но шубы не украдут. Можно не беспокоиться».

В гардеробе был телефонный аппарат, предназначавшийся не столько для сотрудников, сколько для ночного сторожа. Звонить по нему разрешалось всем желающим. Иван Антонович беспокоился лишь о том, чтобы телефон не занимали слишком долго. Однажды, в присутствии Веры, он сделал замечание Анчаровой. Та, к огромному Вериному удивлению, не стала огрызаться или возмущаться. Тотчас закончила разговор и ушла.

По отношению к Вере гардеробщик проявил деликатность. Стоило ей взяться за трубку, как он скрылся где-то за вешалками. Вере такая деликатность сейчас была ни к чему. Скорее даже мешала, потому что ей хотелось иметь рядом кого-то, кому можно было доверять. А вдруг Ботаник выстрелит в нее из-за угла? Впрочем, кто ему мешает застрелить заодно и гардеробщика? «Что за глупости! — оборвала себя Вера, машинально пытаясь нащупать в сумочке револьвер, которого там не было — оставила за ненадобностью дома. — Не станет он стрелять!»

Немысский оказался у аппарата.

— Милый, — проворковала в трубку Вера. — Приезжай за мной поскорее. Сегодня здесь так ску-у-учно. Жду тебя с нетерпением.

— Еду! — коротко ответил Немысский и отключился.

«Кто?! — думала Вера, едва ли не бегом поднимаясь в Большой павильон по безлюдной и оттого страшной лестнице. — Кто же?!»

Вере почему-то думалось, что Ботаник — это Сиверский. Без каких-либо причин. Сердце подсказывало.

В Большом павильоне, казалось, собрались все, кто был в ателье. Кто-то работал, кто-то коротал время за беседой. Где-то в лабиринтах декораций слышался голос Сиверского, по обыкновению сравнивавшего себя с многострадальным Иовом. Вера с рассеянным видом бродила по павильону, выбирая себе спутника. Заниматься поиском Ботаника в одиночку было опасно. Спутник был нужен такой, чтобы, не задавая вопросов, ходил за нею хвостом. Немысский появится нескоро, самое раннее — через три четверти часа, если не через час. Ехать пять верст, да по городу. Он, конечно же, станет торопиться, но это уж как получится. Да и на сборы ему немного времени тоже потребуется, минут пять. Велеть запрягать, отдать какие-то распоряжения… нет, лучше рассчитывать на час. Сколько прошло после телефонного разговора? Минуты три, не больше.

Заржицкий! Конечно же — Заржицкий, кто же еще! Этот лощеный франт и бонвиван, мнящий себя роковым красавцем. Хорош красавец — с низким обезьяньим лбом, оттопыренными ушами, широким носом и скошенным подбородком. Да еще и ноздри выворочены наружу, как будто остальной «красоты» мало.

— Я не режиссер, а метр-ан-сцен! — Это присловье было у Заржицкого столь же частым, как и «Иов многострадальный» у Сиверского. — А если кто не понимает разницы, так это его беда, а не моя!

— Его, его, — поддакивал «машинист» Алтунин, человек незлобивый, легко со всем соглашавшийся. — Не ваша. Я, к примеру, понимаю. Когда я в синодальной типографии работал…

— В типографии — метранпажи! — раздраженно перебил Заржицкий. — Метранпаж, да будет вам известно, это старший наборщик…

— Здравствуйте, господа, — проворковала Вера, довольно бесцеремонно вклиниваясь в разговор. — Роман Аверьянович, можно вас похитить? Прошу прощения, Александр э-э…

Лицо Заржицкого приняло крайне удивленное выражение.

— Сергеевич! — услужливо подсказал Алтунин. — Конечно-конечно, похищайте на здоровье! Тем более что мне пора. Иван Васильевич просил штатив отрегулировать, заедает что-то.

— Что вы так на меня смотрите? — игриво спросила Вера, когда Алтунин ушел. — Я сегодня плохо выгляжу?

Она кокетливо склонила голову набок и едва не вскрикнула от боли, пронзившей шею. Какая-то гримаса, вне всякого сомнения, мелькнула на лице, но Заржицкий этого не заметил.

— Вы, Вера Васильевна, всегда выглядите обворожительно! — справившись с удивлением, сказал он. — На вас невозможно смотреть иначе чем с восхищением!

— Ах, не говорите мне комплиментов! — капризным тоном потребовала Вера, невольно подражая Джанковской. — У меня от комплиментов мигрень. Расскажите лучше про картину, которую вы сейчас снимаете. «Злоумышленник», кажется? Это по Чехову? У него, помнится, есть такой рассказ.

— Нет, не по Чехову. Сценарий написал Василий Максимович. Это драма про вора, который забрался в богатую квартиру и застал там свою жену в объятьях хозяина.

— Ах, как интересно! — восхитилась Вера. — Я хочу знать подробности! Расскажите, прошу вас! Если только…

— Что «если»? — забеспокоился Заржицкий.

— Если только Михаил Дмитриевич спешит не по вашу душу!

«И не по мою», — мысленно добавила Вера, хоть и понимала, что вряд ли Ботаник станет нападать на нее в многолюдном павильоне. Руки снова начали машинально ощупывать сумочку. Вспомнив, что оставила все свое вязанье вместе с сумочкой в реквизитной, она укорила себя за то, что не догадалась прихватить чистую спицу. Хоть какое, но все же оружие, уже доказавшее свою полезность на деле.

— Ромаша! — не стесняясь Веры и вообще не замечая ее, сфамильярничал Сиверский, подойдя к ним (шел он ровным, четким шагом, нисколько не прихрамывая). — Дидерихса не будет до конца недели. По меньшей мере. У него от купания в проруби поясницу скрутило. Поэтому оставляй «Месть ревнивца» и берись за «Курортные страсти». Изабеллу с Инессой я предупредил, а ты найди Херувимова и Спасского. Через полчаса в малом павильоне! «Научники» к тому времени обещали закончить.

Левой рукой Сиверский придерживал под мышкой портфель, который сегодня, как показалось Вере, был толще обычного.

— Но Спасский еще даже не видел сценария! — робко заметил Заржицкий.

— Ну и что? — хмыкнул Сиверский. — Зато ты видел! Ты же режиссер? Вот и говори, что кому делать!

— На охоту ехать — собак кормить[116], — недовольно проворчал себе под нос Заржицкий.

— Разве в пер…

— Ах!

У Веры выпала из рук сумочка. Она нагнулась за ней прежде, чем это успел сделать Заржицкий, но, пошатнувшись от резкого движения, едва не упала. Заржицкий подхватил ее, а Сиверскому пришлось поднять сумочку. Все произошло столь естественно, что никто ничего не заподозрил, а Вера удостоверилась в том, что правая рука Сиверского не пахнет ничем. Кроме того, Сиверский совершенно спокойно перенес «случайный» толчок в левую ляжку, не вскрикнул, не отшатнулся, даже не поморщился. «Минус два», — отметила она про себя, имея в виду Сиверского и отсутствовавшего сегодня Дидерихса.

— Благодарю вас, господа! — Вера улыбнулась сначала Сиверскому, потом Заржицкому. — Прошу прощения. С тех пор как на охоте погиб отец моей гимназической подруги, я слышать о ней не могу…

Сиверский что-то буркнул и умчался прочь, не дослушав ее.

— У меня немного кружится голова. — Вера взяла Заржицкого под руку. — Роман Аверьянович, у вас, кажется, есть немного времени?

— Для вас — всегда! — галантно (и до ужаса пошло) ответил Заржицкий, выпячивая грудь колесом.

— Тогда проводите меня к Александру Алексеевичу, — попросила Вера. — У меня к нему дело.

Дела, разумеется, никакого не было, но вопрос можно успеть придумать на ходу.

Услышав из-за декораций голос Гончарова, Вера заглянула туда. Ни к каким трюкам прибегать не пришлось, потому что из филиппики[117] Василия Максимовича, обращенной к Рутковскому и Анчаровой, ей стало ясно, что он в последние полтора-два часа не отлучался со съемок. Со съемок вообще не было принято отлучаться. Актеры еще могли воспользоваться паузой, если не были заняты в снимаемой сцене, и отойти ненадолго, но режиссер и оператор присутствовали от начала до конца.

Проходя через павильон, Вера искала глазами Мусинского. Теперь, когда отпал Сиверский, этот ужасно неприятный человек стал первым в ее списке подозреваемых. Вернее, даже не первым, а практически единственным, потому что Ханжонкова Вера почти не подозревала, а Бачманова не подозревала совсем. Так же, как не могла подозревать ту же Амалию Густавовну. Душитель действовал со звериной жестокостью. Зная, что Гончаров когда-то лечился от психического расстройства, Вера еще могла бы допустить, что в определенные моменты, под влиянием особых обстоятельств, он может превратиться в зверя. Мог быть жестоким и Сиверский. Он истерик, а от истерики до жестокости рукой подать. Владимир недавно рассказывал о том, как некая дама на пике истерического припадка, вызванного неверностью ее мужа, заколола его ножницами. Ударила один раз и попала в сердце, вот такое «везение». Но заподозрить жестокость в Бачманове мог только человек, совершенно не разбиравшийся в людях.

— Что-то сегодня не видно Мусинского, — сказала Вера Заржицкому, — обычно он, как Фигаро, и здесь, и там, сразу повсюду.

— Оно и к лучшему, — проворчал Заржицкий, — воздух чище. Я, Вера Васильевна, будучи человеком возвышенных взглядов, не выношу всего plйbйien.[118] Особенно меня коробит панибратство со стороны этой публики. Эх, знали бы вы, как я хотел бы родиться в Индии!

— Индия! — восторженно выдохнула Вера, подыгрывая своему собеседнику. — О, как я вас понимаю! Магараджи, слоны, джунгли… Это так необычно и романтично!

— Лучшее в Индии это не романтика, а строгое деление общества на касты, — снисходительно поправил Заржицкий. — Касты — это вроде нашей Табели о рангах, только зачисляются в них исключительно по происхождению. Субординация соблюдается наистрожайшая. Невозможно представить, чтобы погонщик слонов дерзко повел себя с дворянином. Сразу голову с плеч долой!

Заржицкий был забавен, если не откровенно смешон. Вере даже стало неловко, что она про себя подсмеивается над человеком, которого сама же назначила себе в защитники. Наверное, следовало бы вести себя иначе, но не получалось.

Возле кабинета Ханжонкова Вера попросила Заржицкого обождать несколько минут, сказав, что надолго не задержится. Заржицкий охотно согласился. Он, казалось, напрочь забыл о том, что вскоре у него должна начаться съемка.

Ханжонков занимался странным делом — раскладывал пасьянс. Увидев Веру, он отложил колоду в сторону, встал и, как обычно, указал рукой на стул.

— Простите, что отвлекла вас, Александр Алексеевич, — прощебетала Вера, предусмотрительно садясь на самый ближний к двери стул. — Но мне очень нужен ваш совет. Скажите, на что мне, как начинающей актрисе, следует обращать внимание в первую очередь?

Вопрос был странным, если не откровенно глупым, но ничего лучше в голову не пришло.

— На что обращать внимание… — Ханжонков ненадолго задумался. — Прежде всего, Вера Васильевна, не пытайтесь ничего изображать или показывать. Живите своей ролью.

Примерно то же самое Вера слышала и от тети Лены. Не играть, а жить и так далее. Выждав с минуту, она притворилась, что ей стало дурно.

— Не хватает воздуха. — Виноватая улыбка, глубокий вдох. — Должно быть… волнуюсь… Прошу вас… воды…

Когда Ханжонков подал ей стакан, она подалась вперед, так, что едва не уткнулась носом в его руку и сделала особенно глубокий вдох. Рука Ханжонкова пахла табаком и немного ирисом. Впрочем, ирисом пахла не рука, а шарф, который Вера получила от Наины. Так-то уже принюхалась и не замечала, а при глубоком вдохе почувствовала.

Заодно Вера успела рассмотреть темно-серые брюки Ханжонкова, которые были целыми и без каких-либо пятен. Но брюки не следовало считать доказательством, потому что их и сменить недолго. Запах — вот главная улика.

Сказав, что ей срочно нужно на воздух, Вера вышла в коридор. Теперь ей надо было отыскать Мусинского и Бачманова. И вскоре уже пора появиться Немысскому. Со времени звонка, если верить часам, прошло уже тридцать пять минут. Заржицкому пора было в Малый павильон на съемки, но он то ли забыл об этом, то ли решил позволить себе немного опоздать.

Если Мусинского не было в Большом павильоне, то он, вероятнее всего, мог находиться в мастерской Алтунина, находившейся в нижнем этаже. Найти предлог для того, чтобы пройти туда вместе с Заржицким (одна бы Вера ни за что не решилась), было невозможно. Она решила заглянуть к Бачманову и убедиться в том, что от него не пахнет миндальным мылом и что он не хромает, а затем снова подняться в Большой павильон или же пройти с Заржицким в Малый и ждать там приезда Немысского. Ротмистр непременно поставит кого-то из сотрудников у входа, так что Мусинский никуда не денется. Если раньше не сбежит. Ну а если и сбежит — не беда, все равно далеко убежать ему вряд ли дадут. Ловить не трудно, если знать, кого надо ловить.

Из бачмановского кабинета навстречу Вере и ее спутнику вышел Сиверский. Увидев Заржицкого, остановился, достал часы и щелкнул крышкой. Заржицкий, поняв намек, извинился перед Верой и поспешил в павильон. Сиверский пошел по коридору следом за ним. Вера немного засомневалась, стоит заходить к Бачманову одной или нет (кто на молоке обжегся, тот, как известно, и на воду дует), но ее колебания разрешил выглянувший из кабинета Иван Васильевич.

— Вы ко мне? — спросил он, радушно улыбаясь и распахивая дверь шире. — Заходите. Покажу вам полученную сегодня коллекцию минералов, которую еле-еле удалось выпросить на две недели у скряг из Геологического комитета! Это будет цветная картина — каждый кадр мы раскрасим вручную, стараясь при этом достичь как можно более полного соответствия естественным цветам.

Возле письменного стола громоздились друг на дружке несколько больших, вытянутых в длину деревянных ящиков. Крышка, снятая с верхнего из них, была приставлена к столу. Вере бросились в глаза торчащие наружу гвозди. На столе на стопке бумаг лежали молоток и еще один инструмент, названия которого она точно не знала — не то долото, не то стамеска. На полу, вокруг ящиков, просыпалось немного стружки.

Вера подошла к ящикам, намереваясь заглянуть в верхний, но Бачманов остановил ее.

— Садитесь сюда, к окну, — сказал он, переставляя стул почти вплотную к крайнему слева подоконнику. — Минералами надо любоваться на свету, они играют не хуже бриллиантов.

Вера, мысли которой вращались вокруг миндального мыла, обратила внимание на латунный умывальник в углу кабинета. Раньше она умывальника не замечала за ненадобностью, тем более что его заслонял книжный шкаф. А сейчас, подойдя к окну, заметила. И еще заметила справа от него маленькую полочку, на которой стояла серебряная мыльница необычной формы, — не корытце, а листочек с загнутыми кверху краями. Невозможно было удержаться от того, чтобы не рассмотреть мыльницу вблизи.

— Ах, какая прелесть! — воскликнула Вера, склоняясь над полочкой. — Обожаю такие милые без…

Мыло, лежащее в мыльнице, пахло миндалем и имело бледно-желтый цвет, такой, какой обычно бывает у миндального мыла.

«Он?! — ужаснулась Вера не столько тому, что оказалась один на один с убийцей, сколько тому, что им оказался Бачманов. — Не может быть!!! Он же… он же совсем не хромает!»

Резко обернувшись, она встретилась взглядом с Бачмановым и поняла, что не ошиблась. Бачманов нисколько не изменился в лице, даже продолжал улыбаться, но смотрел на Веру совершенно иначе — холодно, строго и, как показалось ей, деловито, словно прикидывал, что ему делать с Верой. Больше всего поразили Веру его зрачки, сузившиеся до размера булавочной головки.

— Дрянь!

Левая рука Бачманова скользнула в карман пиджака, а правая потянулась к Вере.

Если бы у нее сейчас был в руках револьвер, то она не колеблясь выстрелила бы в Бачманова и стреляла бы до тех пор, пока не кончились патроны. Вера поняла, что смогла бы. И рука не дрогнула бы, разве что самую чуточку. Когда речь идет о жизни и смерти, сантименты отходят на задний план.

Спасение было за дверью, но между дверью и Верой стоял Бачманов. Смертный страх не парализовал молодую женщину, а, напротив, придал ей сил и обострил ум. За неимением другого оружия пришлось воспользоваться тем, что было под рукой, то есть сумкой. Швырнув ее в лицо Ивану Васильевичу, Вера метнулась в сторону, не к двери, как мог бы ожидать он, а к окну. Маневр удался — Бачманов инстинктивно бросился вперед, но руки его схватили пустоту. Пока он оборачивался, Вера уже была возле двери. Нажать на ручку, толкнуть — и она спасена. Черт! Дверь открывается внутрь! Не толкать, а тянуть на себя! Скорее! Скорее!

— А-а-а-а-а! — изо всех сил завопила Вера, когда Бачманов схватил ее за руку выше локтя и рывком развернул на себя.

Она замахнулась свободной левой рукой, но противник проворно перехватил и ее. Руки у него были сильными — не вырваться. Не обращая внимания на крики Веры, Бачманов потянул ее в глубь кабинета, а ногой попытался закрыть дверь. То ли он настолько озверел, что не боялся, что на шум набегут люди, то ли у него имелся в запасе какой-то особо коварный план, благодаря которому он, расправившись с Верой, смог бы выйти сухим из воды.

Совершив несколько безумных па (один тащил, другая упиралась), они оказались возле ящиков с минералами. Когда Бачманов повернулся к ним спиной, Вера собрала последние силы и резко изменила тактику. Вместо того чтобы упираться и тянуть назад, ринулась вперед, в том направлении, куда ее тащил Бачманов. Бачманов упал спиной на ящики, разваливая их. Падая, он выпустил левую руку Веры. Левая рука — не совсем то, что правая, но Вера сумела, точнее, успела схватить со стола молоток и с размаху ударить Бачманова по голове. Ожидала услышать хруст костей, потому что молоток был увесистым и удар получился сильным, но хруста не было — только стук. Иван Васильевич коротко всхлипнул, закрыл глаза и обмяк. Выронив молоток, Вера бросилась к дверям. Снова открыла их, выскочила в коридор и едва не лишилась чувств от радости, увидев Немысского. Там были еще какие-то люди, но Вера видела только его. Возможно, потому, что он единственный был в форме и выделялся этим на фоне остальных, как снегирь среди грачей.

— А у нас в автообществе завтра похороны, — сказал Владимир, едва только Вера вошла домой. — Хороним Владимира Карловича Порша, казначея Александровского Евангелического училища. Ему только недавно исполнилось тридцать пять лет, и вот на тебе — сердечный приступ!.. Ты выглядишь уставшей, Вера! Как ты себя чувствуешь?

Холодная догадалась, почему первым делом муж сообщил ей о смерти совершенно незнакомого человека, а уже потом спросил о самочувствии. Дело не во Владимире Карловиче, царствие ему небесное, а в том, что он почти сверстник Владимира. Поневоле станешь примерять случившееся на себя.

Добрый, чуточку растерянный взгляд мужа стал последней каплей, переполнившей чашу Вериной стойкости. Упав в объятья Владимира, она разрыдалась столь громко и отчаянно, что тот не на шутку перепугался, не зная, что и предположить. Должно быть, Владимир решил, что слезы жены вызваны беременностью, потому что не приставал с расспросами ни в тот вечер, ни на следующий день, за что Вера была ему очень благодарна. «Nemo omnia potest scire», говорили древние римляне, никто не может знать все. Залог если не счастья, то хотя бы домашнего спокойствия в том, чтобы каждый из супругов не стремился узнать больше того, что ему положено знать. Вера давно это усвоила. След от веревки она тщательно пудрила до тех пор, пока он не прошел совсем, а сверху повязывала шарф, жалуясь на то, что немного застудила горло. Владимир так ничего и не заметил.

20

«Как нам стало известно, на днях в Центральном полицейском приемном покое для душевнобольных повесился бывший директор Научного отдела Акционерного общества «А. Ханжонков и К°» Бачманов, арестованный по обвинению в убийстве троих человек. Один из служащих приемного покоя, пожелавший сохранить свое имя в тайне, рассказал, что Бачманов, проявлявший явные признаки психического расстройства, содержался под особым наблюдением, но это не помешало ему сплести из исподнего веревку и повеситься на ней».

Ежедневная газета «Московский листок», 3 апреля 1913 года

Пожалуй, ничего в жизни Вера не боялась так сильно, как увидеть себя на экране. Увидеть в настоящем кинотеатре, а не в домашней обстановке киноателье, там, где в зале сидят зрители, а не коллеги-киношники. С коллегами все просто, похвала или ругань в этом мирке определяются не качеством работы, а личными отношениями. Те, с кем ты ладишь, тебя хвалят, а недоброжелатели презрительно кривят губы и говорят «фи!» тонким противным голосом. Может критиковать во время съемок режиссер, может сделать замечание кто-то из более опытных коллег, сам Ханжонков, просматривая готовую картину, может велеть переснять сцену или убрать ее. Но если уж прозвучало благословляющее «В прокат!», то больше критиковать нельзя. Работа большой группы людей одобрена и представляется на суд зрителей. Теперь слово за ними.

— Да не изводите вы себя так, Вера Васильевна! — успокаивал Чардынин. — Коли уж в себе сомневаетесь, так мне поверьте, моему опыту, моему чутью. Уверяю вас, что с обеими нашими картинами все будет в порядке. Вот увидите! Готов побиться о заклад!

— Каковы ставки? — вывернулся откуда-то юрким вьюном Аркадин-Чарский, обожавший всяческие пари. — И на что спорим? На аншлаги или на провал?

— Типун вам на язык, Петр Петрович! — Чардынин погрозил актеру кулаком. — На аншлаг, разумеется! А ставка у меня всегда одна, честная — рубль против рубля, червонец против червонца.

— Пусть так, — согласился Аркадин-Чарский, и они начали обстоятельно обсуждать условия.

Вера поспешила отойти в сторону. Ей невозможно было этого видеть. Тут, можно сказать, вся жизнь решается, а у них пари. На четвертную! Да хоть на сто рублей, все равно несообразно…

— Чем ближе Пасха, тем веселее лица, а у вас, Вера Васильевна, все наоборот, — сказал Ханжонков. — Если не знать всех обстоятельств, то можно решить, что вас ждет смертная казнь, а не дебют на экране. Не волнуйтесь, все будет хорошо. Кстати, у вас имение есть?

— Нет и никогда не было, — ответила Вера, совершенно не удивляясь вопросу, потому что человека, пребывающего в столь взвинченном состоянии, ничто удивить не способно.

— Жаль, — констатировал Ханжонков. — А то бы уехали туда на недельку, побродили бы по тропинкам-дорожкам вдали от шума городского, полюбовались бы пробуждением природы. Смена обстановки хорошо отвлекает от всякого рода печальных дум.

Вера взглядом выразила, что от ее дум никакая смена обстановки отвлечь не сможет.

— Коньяк тоже помогает, — продолжал советовать Ханжонков. — В умеренных, разумеется, дозах. А то…

Договаривать он не стал, и так было ясно, что подразумевается Джанковская, устроившая на прошлой неделе в подпитии безобразный скандал в Большом павильоне. Узнав о том, что главная роль в «Кровавой славе», роль, которую Джанковская почему-то считала своей, досталась Анчаровой, Елена Львовна как следует «полечила нервы» сначала ликером в компании Амалии Густавовны, а потом коньячком, который всегда имел при себе Заржицкий, и решила высказать «негодяям и подлецам» правду в глаза. Высказывание сопровождалось опрокидыванием декораций и двумя неудавшимися, к счастью, попытками вцепиться в волосы Анчаровой. Под горячую руку попало и Дидерихсу, которому предстояло играть в «Славе» в паре с Анчаровой. «И ты, Брут! — вопила Елена Львовна, то заламывая руки, то делая ими хищные жесты в сторону красного как рак любовника. — В вечной любви клялся! Ноги целовал! И предал!!!» Сиверскому, сунувшемуся было гасить страсти, тоже досталось. Джанковская назвала, точнее обозвала, его «гофером[119] кинематографа» и «бледной тенью Сатаны». Под Сатаной, разумеется, подразумевался Ханжонков. То был очень смелый выпад, потому что всем было хорошо известно, насколько Александр Алексеевич не любил нелестных отзывов о своей персоне. Но Джанковской уже было все равно, она, что называется, закусила удила и понеслась, не разбирая дороги. Положение спас Мусинский. Верно оценив состояние актрисы и поняв, что уговоры и прочие способы внушения бесполезны, он схватил визжащую скандалистку в охапку и уволок вниз, в свою мастерскую, где сразу же поднес ей полстакана коньяку. Джанковская выпила коньяк залпом и тут же заснула. Не церемонясь, Мусинский взвалил ее на плечо, словно мешок, и отнес в костюмерную, где передал на попечение Галины Мироновны, совершенно не обрадовавшейся свалившейся на нее обузе. Назавтра Джанковская рыдала в кабинете Ханжонкова. Вымолив прощение, она ходила по ателье тусклой изломанной тенью, шарахаясь ото всех и ни с кем не разговаривая.

— У меня для вас припасен один сюрприз. — Ханжонков хитро прищурился и посмотрел на Веру так, словно решал, достойна ли она сюрприза. — Пьеса из кинематографической жизни. Известный сценарист и его жена, начинающая актриса. Любовь, интрига, кинематограф — вот три составляющие успеха. Главную роль я хочу отдать вам. Я уже и название придумал: «Королева экрана»! Вам нравится?

«Какая я королева? — усмехнулась про себя Вера. — Смеется он, что ли? Своеобразное, однако, понимание деликатности…»

У Владимира с деликатностью обстояло еще хуже. Он вбил себе в голову, что надо идти смотреть Верин «триумф» «всем вместе», то есть пригласить с собой Верину родню — мать, сестер Надюшу и Сонечку, а также тетю Лену. Вера несколько раз говорила, что о триумфе и речи быть не может (хорошо бы без скандала обошлось, а то еще потребуют зрители вернуть деньги за билеты, как это иногда бывает), что «табором» в кино ходить не принято и что она обе свои картины видела несколько раз и больше смотреть не намерена. Но Владимир так и не отступился. Триумф! И непременно всем вместе! Вера всерьез опасалась, что муж пригласит половину Автомобильного общества и еще коллег-адвокатов в придачу, с него станется. Сама она, конечно же, собиралась побывать на премьерах, но инкогнито и в одиночестве. В одиночестве позор не так болезненно ранит. Триумф? Ах, если бы…

— Есть превратности судьбы, Вера Васильевна, а есть банальности, — многозначительно сказал ей гардеробщик. — Через год станете вспоминать и смеяться.

— Да, стану, — согласилась Вера, думая, что непременно станет смеяться над своей былой наивностью, не все же о погубленных мечтах рыдать, надо бы иногда и посмеяться…

— Что с вами, дорогая моя?! — притворно сокрушалась Анчарова. — Под глазами круги и талия поплыла… Вы, должно быть, нервничаете и оттого много едите? Не переживайте, вам не стоит переживать по поводу своих ролей.

«Вас все равно никто не заметит и не запомнит», — договаривала она взглядом и препротивно улыбалась.

— Стоит ли мне переживать?! — как можно веселее отвечала Вера, вкладывая в эти слова противоположный смысл.

Владимир как-то рассказывал, что у китайцев есть такая разновидность борьбы, при которой не столько принято нападать, сколько оборачивать силу нападающего противника против него самого. Нечто подобное Вера использовала в словесных стычках с Анчаровой.

Правильнее всех вела себя тетя Лена. Будучи актрисой, она прекрасно понимала Верино состояние и столь же прекрасно понимала бесполезность уговоров «не волноваться». Сама до сих пор волновалась перед каждым выходом на сцену. Скажи кому, что актриса Лешковская волнуется, выходя к зрителям, так ведь не поверят. Это зрители волнуются, когда видят Лешковскую, да так, что могут начать аплодировать посреди действия, как в цирке.

— Я так тебе завидую, Вера! — говорила тетя Лена. — Первые шаги в искусстве — это так замечательно! Весь мир перед тобой, нет никакого прошлого, одно только будущее… Светлое! Радостное!

Иногда Вера с тетей спорили о преимуществах кинематографа перед театром и театра перед кинематографом. Две актрисы (снявшись в двух картинах, Вера имела право называться актрисой, пусть и формально) могут спорить об этом лишь при условии полного взаимопонимания, иначе первый же спор закончится смертельной обидой. У театра, по мнению Веры, было одно неоспоримое преимущество, даже не столько преимущество, сколько выгода. Играя роль по многу раз, оттачиваешь до безукоризненности каждый жест, каждое слово. Вдобавок оплошность на сцене видна сотне-другой зрителей, а ту же оплошность в картине увидят сотни тысяч, нет — миллионы зрителей. Если, конечно, захотят увидеть…

Певец Крутицкий, с которым Вера во время съемок сдружилась настолько, что они, отбросив отчества, стали называть друг друга по именам и перешли на «ты», откровенно посмеивался над Вериными страхами. Он вообще имел привычку над всем подсмеиваться и все вышучивать, что совершенно не вязалось с его сценическим образом Плачущего Арлекина. Кроме анекдотов, рассказывать которые он был великий мастер, Крутицкий развлекал окружающих своими экспромтами, которые он называл «перевертышами». Услышит, например, как Заржицкий напевает «Но я вас все-таки люблю!», призадумается на минутку и выдаст:

Мне без любви живется хорошо,

Нет нежных слов и сладких поцелуев,

Нет сожалений, ревности, измен…

Складно, остроумно, но по смыслу полная противоположность, оттого и «перевертыш».

Вере Крутицкий советовал всерьез заняться голосом.

— В твоем голосе есть трогательные нотки, — убеждал он, — есть чувства, а это важнее всего. Столь талантливому человеку, как ты, нельзя замыкаться в узких рамках кадра! Твое истинное призвание — сцена! Хочешь, я познакомлю тебя с Балиевым?

К Балиеву, владельцу театрального кабаре со смешным названием «Летучая мышь», расположенного в Милютинском переулке, рядом с адвокатской конторой Владимира, в Москве относились по-разному. Одни находили, что у Балиева весело, другие говорили, что он опошляет высокое искусство своими пародиями на спектакли «настоящих» театров. «Театр — это театр, а кабаре — это кабаре», — говорила тетя Лена, недовольно поджимая губы. Вера была у Балиева всего один раз и при весьма интересных, если не удивительных обстоятельствах. После прошлого дела с «Альпийской розой» ее пригласил в «Летучую мышь» Немысский. Скорее даже не пригласил, а украл из дому, словно какой-нибудь абрек. Явился с букетом, сказал, что экипаж ждет, билеты куплены, и увез. Вере у Балиева очень понравилось. И Немысский ей в тот вечер тоже очень понравился. Она даже позволила себе помечтать и слегка вышла в этих мечтах за рамки приличий (в мечтах же можно), но оказалось, что у ротмистра просто такой способ выражать свою благодарность сотрудникам вне штата. Орденов Вере не положено, премию ей не выписать, да она и не возьмет, вот и приходится изворачиваться. Правда, иногда его заносит совсем не туда… После разоблачения Ботаника Вера ожидала очередного приглашения куда-нибудь, но вместо этого получила подарок — пистолет с гравировкой. С обеих сторон, на гладкой поверхности над рукояткой, красовался серебряный вензель «ВХ», настоящее произведение искусства, с обилием завитушек и переплетений. Серебряное на черном смотрелось красиво, и этим, по мнению Веры, все достоинства столь странного подарка заканчивались. Но Немысский считал иначе. Улыбаясь так радостно, словно преподносил Вере усыпанную бриллиантами корону, он нахваливал маузер (так назывался пистолет) с напористостью охотнорядского приказчика. И надежный, и удобный, и легкий (это при весе в целый фунт!), и бьет хорошо, и магазин вмещает целых девять патронов… Верин револьвер был поменьше маузера и вполовину легче, и пусть он вмещал на один патрон меньше и уступал еще в чем-то, носить его с собой было гораздо удобней. Напомнив себе, что дареному коню в зубы смотреть не пристало, Вера поблагодарила за подарок и попросила научить ее им пользоваться. Деваться Немысскому было некуда — сам, можно сказать, напросился. В особняке, принадлежавшем контрразведке, тира не было, поэтому Вера училась стрелять в Спасских казармах. В тамошнем тире не было ни других дам, кроме нее, ни жандармских офицеров, кроме Немысского, поэтому выглядели они белыми воронами. Если на Веру офицеры посматривали с доброжелательным любопытством, то на Немысского некоторые косились весьма неприязненно, сказывалось известное предубеждение «белой армейской кости» против «голубых мундиров». Но Георгий Аристархович делал вид, что не замечает неприязни. Он вообще не обращал внимания ни на что, кроме мишеней. Иногда, устав объяснять и поправлять, дергал усом и говорил: «Смотрите, как надо», затем поднимал пистолет и быстро, одну за другой, всаживал все пули точно в черный кружок. Вера такого совершенства не достигла, но за двенадцать посещений научилась стрелять более-менее сносно. Во всяком случае, все пули попадали в мишень, причем ближе к центру, чем к краю. «Для начала неплохо, — похвалил Немысский, — но не забывайте, что любой навык нуждается в тренировке». Желания тренировать Веру дальше он при этом не выказал. Холодная решила, что станет время от времени тренироваться сама. Потом, после рождения ребенка. Она очень беспокоилась, что шум выстрелов может неблагоприятно сказаться на ребенке, и интересовалась у профессора Побежанского, можно ли в ее положении посещать тир. Профессор успокоил ее, сказав, что если этот шум не пугает ее саму, то все в порядке.

Рымалов, объяснивший свое недолгое отсутствие внезапной и безотлагательной необходимостью проведать больную тетушку, жившую в Твери, с Верой не разговаривал. Едва заметно кивал при встрече, а если что-то требовалось сказать во время съемок, то обращался через третьих лиц. «Петр Иванович, попросите Веру Васильевну повторить эту сцену с самого начала» — ах, какие церемонии! Немысский сказал, что на допросах Рымалова ни Верино имя, ни псевдоним «Ботаник» ни разу не упоминались. Оператора расспрашивали в подробностях о его биографии и убеждали быть откровенным, не предъявляя конкретного обвинения. Сказали только, что он задержан по подозрению, которое позволяет обойти многие установленные законом формальности. «До чего-то серьезного мы, слава богу, дойти не успели», — сказал Немысский. Вера толком не поняла, что он имел в виду, но спрашивать не стала. Имя не звучало, но Рымалов явно догадался о том, что она имеет отношение к его аресту, и обиделся. А ей так хотелось спросить, зачем он назначал тогда встречу в «Мавритании». Впрочем, ответ она уже знала, небось хотел с ее помощью перейти к Тиману и Рейнгардту на более лучшие условия, вот и пригласил в шикарный ресторан, желая задобрить.

За четыре дня до Вербного воскресенья нервное напряжение достигло наивысшего предела и привело к неприятной сцене. Вере незачем было приезжать в ателье, но она не могла усидеть дома. На Житной волнение немного стихало, к тому же можно было чем-то отвлечься, поболтать с кем-нибудь, понаблюдать за съемками. В тот день ее вздумал «успокоить» Мусинский, которого Вера уже при знакомстве зачислила в неприятные люди и старалась избегать.

— Волнуетесь? — осклабился он, встретив Холодную в Большом павильоне. — Вижу, что волнуетесь, на вас совсем лица нет. А зачем волноваться? Народишко за время поста оголодал до развлечений настолько, что сожрет все, что ему ни подсунули бы!

— Сожрет?! — гарпией взвилась Вера. — Все, что ему не подсунули бы?! Да как вы смеете?! Да вы…

Замявшись с выбором подходящего слова, Вера вдруг, неожиданно для самой себя, произнесла такие слова, за которые положено составлять протокол. Чардынин и Гончаров, обсуждавшие поблизости какую-то сцену с отражением героини в трех зеркалах, замерли с раскрытыми ртами, а Мусинский побагровел и попытался сказать что-то в ответ, но изо рта его вырвалось невнятное мычание. Поняв, что именно она сказала, Вера едва не упала в обморок со стыда. Положение спасла Амалия Густавовна, вышедшая из-за декораций с вечным своим саквояжем. Громко шикнув на Мусинского, она подхватила Веру под руку и повела к себе. «Это вы еще не слышали, Верочка, какие коленца загибает Александр Алексеевич, когда бывает не в духе, — успокаивающе ворковала она. — В кинематографе вообще принято не стесняться крепких выражений. Надо же хоть чем-то компенсировать немоту экрана…»

Колокольный звон в эту Пасху был особым. «Дрянь! Дрянь!» — слышалось Вере в колокольном перезвоне вместо привычного «динь-дон». Приехав с Владимиром в гости к матери и сестрам, Вера со всей решимостью, на которую только была способна, заявила, что смотреть картины со своим участием она хочет в одиночестве. Можно считать это причудой, придурью, выдуманной приметой или как-то еще, но она своего мнения не изменит. Владимир начал было говорить, что ходить по увеселительным местам одной неприлично и что он всего лишь хочет разделить радость, но Вера напомнила, что ей подобное «неприличное поведение» не в диковинку, а про радость сказала, что сначала надо убедиться в том, что она есть, и уже потом пытаться ее разделить. Ничего, все поняли и больше не приставали, только сестра Соня надулась и показала Вере язык, потому как явно рассчитывала поехать в «Художественный» на автомобиле. Заметив это, Вера попросила мужа покатать ее с сестрами сегодня по праздничной Москве, и мир был восстановлен.

В Светлый понедельник Вера, снедаемая нетерпением, проснулась ни свет ни заря. Сначала пробовала лежать с закрытыми глазами, надеясь, что сон еще вернется к ней, затем тихо, чтобы не разбудить Владимира, встала, накинула шелковый халат и на цыпочках прокралась в гостиную, где долго (и безуспешно) пыталась занять себя чтением. Долгий завтрак, долгие сборы, долгие проводы мужа, который дважды возвращался домой — то портфель забыл, то журнал, который должен был отдать кому-то в своем Автомобильном обществе… Но вот наконец-то настало время выходить. Сердце тревожно замерло, ноги отказывались повиноваться, хотелось скорее уйти и в то же время хотелось остаться дома. Но Вера взяла себя в руки, вышла на улицу и остановила извозчика. Пока ехала до Арбатской площади, успела попасть под влияние царившей вокруг праздничной атмосферы и немного успокоилась, настроившись на философский лад — будь что будет. Но что-то в глубине души подсказывало, что все будет хорошо.

Возле «Художественного» Вера не увидела возмущенных толп зрителей, требующих возврата денег за билеты. Люди толпились только у касс, но не стоило этому радоваться. Неприятный человек Мусинский (господи, до сих пор стыдно вспомнить, что она ему тогда сказала!) был прав — люди и впрямь соскучились до зрелищ и увеселений. Купив билет, Вера подошла к афишам и долго любовалась (иначе и не скажешь) на свою фамилию. Осмелев настолько, чтобы захотелось озорничать, она спросила у стоявшей рядом пожилой пары, не знают ли они, кто такая Вера Холодная.

— Как же! — удивилась дама. — Это известная киевская актриса, ученица самого Давыдова!

— Машенька, ты путаешь, то — Вера Юренева, — вмешался ее осанистый спутник. — Помнишь, мы видели ее в «Кукольном доме».

— Ничего я не путаю! — возразила дама. — Я прекрасно помню Юреневу, только она же не единственная актриса в Киеве!

«Теперь я просто обязана стать известной киевской актрисой!» — подумала Вера, отходя от афиш.

«Жизнь в смерти» шла номером вторым. Первой была хроника. Как и положено в праздник — из жизни императорской семьи. Веру хроника не интересовала совершенно. Она разглядывала сидящих в зале зрителей и пыталась угадать, как они отреагируют на картину с ее участием. Ох, хоть бы вот так и смотрели бы, благодушно, время от времени обмениваясь замечаниями. Только не свистели бы и не топали ногами.

В сумочке, вложенный в тот самый блокнот, лежал билет, который Вера решила сохранить на память в любом случае. Грустная память — это тоже память.

«Жизнь в смерти» зрители смотрели молча. Курчавая таперша очень хорошо чувствовала картину, играя то, что было полностью созвучно происходящему на экране. Когда Верину героиню убивали, многие дамы испуганно ойкали, когда ее показали забальзамированной, тоже ойкали. «Миленькая она, эта Амелия», — тихо сказал где-то позади мужской голос. Вера по-прежнему смотрела не на экран, а на зрителей. Из третьего ряда было удобно наблюдать за лицами. «Сударыня, да прекратите же наконец вертеться! — прошипел другой голос, женский. — Вы же мешаете!»

Третьим номером шла видовая картина. «Батум» — увидела на экране Вера. Что ж, про Батум можно и посмотреть, а то уже шею ломить начало от постоянного оглядывания по сторонам…

Домой Вера вернулась в седьмом часу. Владимир был дома и, судя по выражению его лица, уже начал проявлять беспокойство.

— Ах, я такая счастливая! — объявила с порога Вера. — Ты даже не представляешь, какая я счастливая!

Позабыв снять пальто, она прошла в гостиную и, будучи не в силах сдерживать свое восхищение, закружилась по ней, хотя в ее положении кружиться, наверное, не стоило.

— Восторг! Всем нравится! Несколько раз сказали, что я милая! Некоторые дамы плакали, когда меня убивали! Тапер сказала, что другие картины публика принимает далеко не так хорошо! Завтра пойду на «Самозванку» в «Гранд-Иллюзион»! Можешь составить мне компанию! Я собиралась туда сегодня, но после пятого сеанса почувствовала, что устала!

— Пятого? — удивленно переспросил Владимир.

— Пятого! — радостно подтвердила Вера. — Надо же было убедиться в том, что «Жизнь» на самом деле нравится публике! Ах! Сегодня я — королева экрана!

— Почему только сегодня? — улыбнулся Владимир.

— Потому что жить надо сегодняшним днем!

Когда все хорошо, нет дела ни до прошлого, ни до будущего. У Веры сегодня все было хорошо.

Примечания

1

В то время фотографы использовали в качестве вспышки порошок магния с окисляющими добавками. Смесь насыпалась на металлическую пластинку и поджигалась.

2

Оригинальный стиль! Немного отстраненно! (франц.)

3

Роковая страсть (франц.).

4

Гаррота (от исп. garrote — закручивание) — орудие казни путем удушения, изначально представлявшее собой петлю с палкой, закручивая которую палач умерщвлял жертву.

5

Нужда делает изобретательным (нем.).

6

Почерк (фр.).

7

Гай Муций Сцевола — легендарный древнеримский герой, в доказательство своей стойкости сунувший правую руку в огонь и державший ее там до тех пор, пока она не обуглилась.

8

Даты приводятся по старому стилю.

9

От французского reproche — упрек.

10

Известные юристы Древнего Рима.

11

Род шампанского вина.

12

См. первую книгу серии «Загадка Веры Холодной».

13

См. вторую книгу серии о Вере Холодной.

14

В то время мода окрашивать ногти распространялась и на мужчин.

15

П.И. Вейнберг. «Он был титулярный советник» (1859).

16

Ревель — прежнее название столицы Эстонии города Таллина.

17

Басонные пуговицы — деревянные пуговицы, обтянутые тесьмой, или же пуговицы из тесьмы, завязанной особым узлом (последние использовались только для женской одежды).

18

Стоячий крахмальный воротник со слегка отогнутыми уголками. Получил название в честь принца Альберта, супруга британской королевы Виктории.

19

Штучный — т. е. не совпадающий по цвету с сюртуком.

20

Фраппировать — неприятно изумлять.

21

На месте (франц.). Здесь употреблено в значении «натурная съемка».

22

Шевиот — сорт ткани, изготовляемой из шерстяной или смешанной пряжи.

23

Т.е. без бороды и усов.

24

Ретирадник, ретирадное место — туалет (устар.).

25

Русский драматический театр Корша — московский театр, существовавший в 1882–1917 гг.

26

Репетир (от франц. rйpйter — «повторять») — особый механизм в часах, при нажатии на пружину отбивавший показываемое время (обычно часы и четверти часа).

27

Прозвище извозчика.

28

Кинематографический сеанс в то время обычно длился от 40 минут до часа. Зрителю предлагалось несколько картин — «основная» художественная (их могло быть и две), хроника и «видовой» — географический или научно-популярный фильм. В кинотеатрах состав зрителей был более разнородным, нежели в обычных театрах. «Загляните в зрительную залу, вас поразит состав публики: здесь все — студенты и жандармы, писатели и проститутки, офицеры и курсистки, всякого рода интеллигенты в очках, с бородкой, и рабочие, приказчики, торговцы, дамы света, модистки, чиновники, словом, — все…» — писал в одной из своих статей писатель и журналист А. Серафимович.

29

См. вторую книгу серии.

30

Министр иностранных дел.

31

«Основы физиологической психологии» (Wundt, Wilhelm «Grundzьge der physiologischen Psychologie»).

32

«Вестник права» — еженедельный юридический журнал, издаваемый в Москве с 1907-го по1917 г.

33

Имеется в виду няня А.С. Пушкина, классический образ старухи.

34

Неофит — здесь: новичок в каком-либо деле.

35

Владимир Владимирович Свечин (1871–1944) — флигель-адъютант императора Николая II, вице-президент Императорского Российского автомобильного общества.

36

Я беременна (франц.).

37

Очень смешно и нелепо (абсурдно) (франц.).

38

Тонкая дамская папироса из нарезанного табака, завернутого в лист кукурузы (маиса).

39

Дагерротипия (англ. daguerreotypy) — первый в истории фотографический процесс, основанный на использовании светочувствительной посеребренной медной пластинки, обработанной парами йода.

40

Александр Осипович Дранков (1886–1949) — конкурент Ханжонкова, кинопродюсер из Санкт-Петербурга, владелец акционерного общества «А. Дранков и Ко».

41

Специфика, специфичность (франц.).

42

Привилегии (франц.).

43

Оливковый (франц.).

44

Prйposй au vestiaire (франц.) — гардеробщик (дословно — служитель при раздевалке).

45

Гид, проводник (от итал. «cicerone»).

46

Намек на «Божественную комедию» Данте, в которой в роли проводника автора по преисподней выступает древнеримский поэт Вергилий.

47

Слабых.

48

Слово «подлый», имеющее в современном русском языке только отрицательное оценочно-этическое значение, ранее, применительно к сословиям, употреблялось в значении «низкий», без какой-либо презрительной экспрессии.

49

См. первую книгу серии «Загадка Веры Холодной».

50

Шантан — то же, что кафешантан, кафе или ресторан с эстрадой для выступления артистов, исполнявших номера развлекательного характера.

51

Вульгарность, пошлость (франц.).

52

Помадой, без уточнения назначения, в то время называли помаду для волос.

53

Выражение, аналогичное «на последние гроши».

54

Гомруль (от англ. home rule — самоуправление) — движение за автономию Ирландии на рубеже XIX — ХX вв.

55

«Усиливают» — это не опечатка, так выражались.

56

Т.е. примерно 20 мм диаметром.

57

О, какая прекрасная картинка (какой прекрасный кадр)! (франц.)

58

Заговор Пацци имел место в 1478 году во Флоренции, когда семейство банкиров Пацци пыталось отстранить банкиров Медичи от власти.

59

«Катенька» — обиходное название сторублевого кредитного билета с изображением императрицы Екатерины II.

60

Род жаркого из говядины (телятины), приготовляемый на вертеле.

61

Меню.

62

Распространенный в то время аксессуар — футляр для спичечных коробок.

63

Кунштюк (от нем. Kunststьck) — ловкий прием, фокус, уловка.

64

Без страха и упрека (франц.).

65

Жан-Батист Изабе — придворный портретист Наполеона Бонапарта.

66

Луи-Жозеф Маршан (1791–1876) — слуга Наполеона Бонапарта, дослужившийся до главного камердинера. Автор воспоминаний о Наполеоне.

67

Ловеласы (перен.).

68

Шарль и Эмиль Пате — создатели и владельцы киностудии Пате (Pathй).

69

Moleskines, мн.ч. от мoleskine (франц.) — молескин, записная книжка.

70

Драматическая повесть Николая Семеновича Лескова, написанная в 1864 году.

71

Бабник, ходок (устар.).

72

Имеется в виду смена работы.

73

То же, что и «метод» (устар.).

74

Благовонием (др. — греч.).

75

Варя (Варвара Васильевна) Панина (1872–1911) — широко известная исполнительница цыганских песен и романсов.

76

Киногеничность (франц.).

77

См. первую и вторую книги серии.

78

Арго, профессиональный жаргон (франц.).

79

Слова А. Пугачева.

80

Гиацинт (Гиакинф) — в древнегреческой мифологии сын спартанского царя Амикла, юноша необыкновенной красоты, возлюбленный бога Аполлона. Погиб, соревнуясь с Аполлоном в метании диска. Стал олицетворением невезения.

81

Черепаховый (франц.). Обычно варился не из черепашьего мяса, а из говядины с телятиной и курицей. Считалось, что подобное сочетание дает вкус, близкий к «черепашьему».

82

Мафусаил — в Библии один из праотцов человечества (Быт. 5:21–27), прославившийся своим долголетием (прожил 969 лет).

83

Быт. 2:22–24.

84

См. вторую книгу серии «Главная роль Веры Холодной».

85

Из стихотворения Н.А. Некрасова «Памяти Добролюбова» (1864).

86

Александра Александровна Яблочкина (1866–1964) — русская драматическая актриса, исполнительница роли Марии Стюарт в спектакле, поставленном по пьесе Ф. Шиллера в Малом театре в 1910 году.

87

«Счастье что стекло: когда оно блестит, то разбивается» (Публилий Сир — древнеримский поэт, живший в I веке до н. э.).

88

Выскочка (франц.).

89

Оскорблением (уст.).

90

Выкресты — люди, перешедшие в христианство из другой религии.

91

Сорта тканей.

92

Между нами (франц.).

93

Селадон (франц. Cйladon) — ставшее нарицательным для обозначения любовника (волокиты) имя влюбленного пастуха из французского пасторального романа XVII века.

94

Т.е. ниже низшего класса, т. к. в Табели о рангах было 14 классов (14-й считался самым низшим).

95

Игра окончена, господин Ботаник (нем.).

96

См. первую книгу серии «Загадка Веры Холодной».

97

Широко известные слова из «Гимна Черных гусар», песни 5-го Гусарского Александрийского Ея Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полка.

98

«Вдова Клико» (франц.) Популярный сорт шампанского.

99

Послание к Римлянам.12:12.

100

Бутылка в 0,25 л.

101

Василий Иванович Качалов (настоящая фамилия — Шверубович; 1875–1948) — знаменитый русский драматический актер.

102

Цитата из пьесы М.Ю. Лермонтова «Маскарад».

103

Михаил Францевич Ленин (настоящая фамилия — Игнатюк; 1880–1951) — русский драматический актер, один из ведущих актеров Малого театра.

104

В царской России арестованные дворяне и недворяне содержались в разных камерах.

105

Т.е. запряженных парой лошадей.

106

Михаил Иванович Вавич (1881–1930) — русский артист оперетты (бас), популярный исполнитель романсов, киноактер.

107

Предмет страсти (франц.).

108

Преимущества (франц.).

109

Белый забалуй — водка (устар.).

110

Имеется в виду производство в следующий чин.

111

Имеются в виду полицейские части (участки).

112

Сол. 3:5.

113

Сол. 3:35.

114

То же, что и кинотеатр.

115

Валансьен (от названия франц. города Valenciennes) — тонкое кружево особого плетения.

116

Т.е. в последний момент делать то, что следовало сделать заранее.

117

Филиппика — негодующая, содержащая упреки речь. Название произошло от обличительных речей Демосфена против македонского царя Филиппа II.

118

Плебейского (франц.).

119

От англ. разг. gofer — мальчик на побегушках.

Content

Виктор Полонский
Опасная игра Веры Холодной

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания