Эдуард Снежин

А любовь как сон…

© Эдуард Снежин 2016

© Sklenëný mûstek s.r.o. 2016

* * *

Там где клён шумит над речной волной.

Говорили мы о любви с тобой.

Отшумел тот клён, в поле бродит мгла,

А любовь, как сон, стороной прошла…

1. Говорили мы о любви с тобой…

Потом мы взялись с ней за руки, как дети, и пошли по солнечной набережной. Вспыхивающие на водной глади отражённые блики слепили нам глаза, над морем кружились чайки, вдалеке, выпрыгивая всем туловищем из воды, резвились неугомонные дельфины.

Нас остановил долетающий из прибрежного кафе дымный запах созревающих шашлыков, и мы завернули туда.

– Как хорошо! – улыбнулась Катя, втянув из фужера пару глотков мукузани, и острыми зубками откусила маленький кусочек мяса.

Лицо её светилось чистой счастливой улыбкой.

Кого она мне так напоминает?

Ну да, точная копия мадонны Литта с картины Леонардо да Винчи!

Её улыбка светилась такой открытостью навстречу этому тёплому миру и радостям жизни, что сама воспринималась как жизнь, хотелось сделать для этой девушки всё, чтобы эта улыбка не покидала её никогда.

Мы вышли из кафе и обнаружили на стенке огромную красочную афишу, объявлявшую о концерте в летнем театре Геленджика «Песняров».

– Ой, «Песняры»! – восхитилась Катя, – я так хотела увидеть их в Саратове, а тут путёвка!

– Вот они и приехали за тобой!

Мы поднялись к театру и купили билеты.

На концерте Катя в нежно-голубом костюмчике строгого покроя выглядела восхитительно элегантной. Я сидел рядом с ней, плотно сжав худенькую загорелую ладошку с синеватыми прожилками, и не мог оторвать взгляда от её профиля, устремленного в едином порыве души навстречу песне.

– Белый аист летит, над Полесьем под солнцем летит, – проникновенно, с трепетной вибрацией в голосе, пел Мулявин, и Катина душа улетала вместе с аистом в заоблачные выси, она, вырвавшись из тела, парила где-то там над степями Белоруссии, так что даже ладонь её холодела в моей руке.

После концерта мы выпили в буфете по бокалу золотистого «Псоу» и медленно пошагали по ночной набережной.

– Знаешь, никогда не думала, что так быстро отойду.

– От чего, Катя?

Она помолчала. Потом вздохнула и как-то облегчённо сказала:

– Это всё позади.

Я не торопил её к признанию. Катя поёжилась.

– Меня изнасиловал цыган, – наконец тихо произнесла она. – Месяц назад.

Она испуганно взглянула на меня. Я притянул её к себе, не зная, что сказать.

– Господи, ты это пережила, девочка! – наконец, среагировал я.

– Я не хотела с ним встречаться. Он, правда, красивый такой, высокий, меня подружка познакомила, она его любит.

– А он за тобой?

– Да. Мои родители разведены, отец живёт на Садовой в частном доме и, однажды, цыган подкараулил меня. Когда дошли до калитки, я хотела захлопнуть её, но он протиснулся и… изнасиловал меня прямо на ступеньках. Отец был пьяный, спал в доме, кричать цыган не давал, закрывал ладонью рот. Я всю руку ему искусала, потом отключилась…

Я как-то живо представил всё это и задрожал от бессильной ярости. Катя прижалась ко мне.

– Вот и всё рассказала тебе. Никому не рассказывала.

С уголка её огромного глаза скатилась слеза, размазывая тушь. Во мне возникло сложное противоречивое чувство огромной жалости к страдающей девушке, сопряжённое с острейшим, вспыхнувшим внезапно желанием овладеть ею сейчас же, здесь, прямо на улице, посадив на парапет набережной.

Господи, неисповедимы наши души!

Я еле справился с бесовским наваждением и спросил:

– Теперь ты боишься мужчин?

– Тебя – нет.

Она обняла и поцеловала меня. Бешеный восторг обуял меня:

– Пошли купаться!

– Ой, я всю жизнь мечтала искупаться ночью в море!

– Я тоже!

– Но… я же без купальника, – засомневалась Катя.

– Да кто нас увидит, никого нет, будем купаться как Адам и Ева!

Мы спустились к морю прямо в том месте, где стояли на набережной. На песке валялись рядами какие-то мешки, мы не обратили на них внимания и зашли за угол стоявшей у самого края берега будки. Я разделся первый догола и, чтобы не смущать Катю, плюхнулся в море и энергично заработал руками. Вода была тёплая, теплее, чем воздух; очутившись в желанной стихии, я весь отдался ей.

– Ты что, в Турцию поплыл? – услышал я за спиной смешливый Катин голосок и плеск воды от её гребков. Я повернулся и погрёб к ней навстречу. Дно в этом месте оказалось отлогим и, когда я достиг девушку, то обнаружил, что под ногами твёрдая почва. Катино тело серебристой рыбкой играло в воде в свете пограничного прожектора, а она смеялась. Я крепко встал на ноги и обнял её за скользкие ягодицы. Она лебедиными крылышками обхватила мою шею и приникла к моим губам. Я понял, что она вся дрожит от желания и медленно начал раздвигать ей восставшим членом восхитительно выступающие половые губки. Я уже вошёл на половину в её пульсирующую плоть, как она, вдруг, выдернулась и прошептала:

– Нельзя, нельзя!

– Тебе нельзя? – с пониманием неизвестно чего сказал я, подразумевая какие-то незнакомые мне последствия её изнасилования. – Тогда не будем.

Она уловила моё настроение и сказала:

– Не в этом дело. В море просто антисанитарно, а у меня…

Я всё понял, поднял девушку на руки, в воде это не потребовало никакого усилия – она и в воздухе весила всего на пятьдесят с небольшим килограмм, и вынес её на берег.

Она обвила мою шею, я запечатал её ротик долгим поцелуем, до боли втянув её язык, и положил расслабленное тело на песок в метре от моря.

Катя отдалась тихо и целомудренно.

Когда окончились наши последние содрогания, мы, вдруг с ужасом услышали рядом с нами могучий храп.

В будке с открытой дверью, в двух метрах от нас, раскинулись в безмятежной позе два спящих мужика. Посмотрев кругом, мы поняли загадку уложенных рядами мешков. Оказывается, мы попали на пляж какого-то санатория, в спальных мешках, метров на двадцать в длину, лежали сопящие курортники.

Мы ретировались со смущёнными смешками.

Роберт, мой сосед в пансионате по комнате, заколебал меня совсем! Одну пассию он уже проводил домой за день до моего приезда, но никак не мог найти себе новую, что было невыносимо для его южного темперамента, и потому он всё время ныл:

– Тебе хорошо, Катька – мочалка, трахаешь!

– Не называй её мочалкой.

– Тогда пусть распустит свой каштановый хвостик, у девушки должен быть распущенный волосы.

– Сам ты распущенный! Так купаться удобней.

Армяне выглядят обычно старше своих лет, я дал бы Роберту все сорок, но он как-то специально достал паспорт, ему было только двадцать восемь. Мне тогда было тридцать два, Кате девятнадцать, но когда я попросил её познакомить Роберта со своей соседкой по номеру – улыбчивой латышкой Даной, – то она заявила:

– Он старый для неё!

– А я для тебя?

– Ну, тебе больше двадцати пяти не дашь!

Тут с Робертом случилась напасть – он влюбился в уже занятую кавалером Риту, лейтенанта милиции из сибирского заштатного городка. Роберт был поражён статной воинской выправкой её фигуры, которая чувствовалась даже при отсутствии милицейской формы. Как, бывает, не везёт красивым девушкам! Рита честно призналась, что приехала на юг найти мужа, потому что «в её городке одни дебилы, да и те расхватаны». А здесь, как назло, к ней упорно прицепился щуплый, угловатый узбек, было видно, что Рита с ним не спит, но она, как-то безнадёжно, отбывала повинность его постоянного сопровождения.

Роберт подначивал меня, мы покидали на время Катю, а сами ложились на пляже поближе к «сладкой парочке», после чего Роберт начинал негромко и заунывно канючить с армянским акцентом:

– Постой скелетик, не спеши, Дай кусочек анаши, Анаша, анаша, После морфий хороша!

Получалось очень смешно, Рита тоже улыбалась, а узбек сначала строил зверские рожи, но с нами связываться боялся и делал вид, что песенка к нему отношения не имеет.

– Рита, Рита, – вздыхал Роберт, улучив редкий момент отсутствия узбека, – какой у тебя нежный кожа на ручке!

– Я вся нежная! – кокетничала Рита, даже не подозревая, какую бурю страсти вызывают эти слова у впечатлительного армянина.

Однажды Рита появилась на пляже перед нами с Робертом, одна, с мрачным видом, какая-то согнутая, совсем потеряв военную выправку.

– Что случилось, Рита? – спросил я.

– Кончилась любовь! Хотел меня изнасиловать.

– Это лейтенанта милиции?

– На что и напоролся, увезли в больницу.

– Ну, что расстраиваться, Рита? Чем хуже Роберт, смотри, как сохнет по тебе! – сказал я ей.

– Ну, что-то незаметно, чтобы ты высох, – посмотрела Рита на Роберта.

– Рита, – тихо и грустно произнёс Роберт, – моя мама будет очень рада видеть тебя в Ереван.

Рита была тронута откровенным чувством.

– Я ничего не обещаю тебе Роберт, настроение у меня испорчено, да и отдыхать осталось неделю. Но если хочешь, просто подружим это время.

– Конечно, Рита!

Наша компания оформилась. Прихватывая иногда Дану вместе с заведённым ей московским дружком, мы облазили весь город, резвились как дети в парке сказочных фигур, крутились на аттракционах, фотографировались на набережной с нахальными обезьянками, которые сначала прыгали на плечи, а потом шарились в карманах.

Городские прогулки обычно заканчивались рынком, где женщины выбирали фрукты, а Роберт мясо барашка для настоящего кавказского шашлыка. Вечером мы устремлялись в горы за пансионатом. Крутые подъёмы и горный воздух возбуждали аппетит, который немедленно погашался шашлыками под армянский коньяк.

«Горные долины спят во тьме ночной,

Тихие долины дышат свежей мглой!»

– орали мы, что есть силы, на всю округу. Когда глотки уставали, я включал переносной магнитофон, и толпа танцевала на узком пятачке между скалами. Хитом сезона в то время был «Сувенир», исполняемый сипловатым эротическим голосом Демиса Русоса.

Как было устоять лейтенанту милиции на земле всеобщей любви? Роберт отмалчивался даже со мной, но меланхолия напрочь исчезла с его вывески.

– Роберт, трахаешь Ритку?

– Зачем так грубо? У нас любовь.

– Как добился? Узбек две недели зря обхаживал.

– Это секрет.

– Скажи секрет. Что мы, не друзья что ли?

– Зачем не друзья?

– Так скажи.

– Нет, не скажу. Это большой армянский секрет.

«Секрет» заинтриговал меня. Помучившись в угрызениях совести, я решился на злодеяние. Как-то я пошёл «гулять» по просьбе Роберта, когда к нам в комнату зашла Рита, но сам, выждав минут десять, перемахнул на балкон нашего номера, благо он был первый от центральной площадки этажа, тоже имевшей выход на общий с нашим балкон.

То, что я увидел через стекло, заставило меня возбудиться больше, чем во время собственных половых актов.

Доблестная лейтенант милиции стояла на моей кровати на коленях с задранным платьем и обнажённой мраморной задницей, а Роберт, стоя на полу, яростно торпедировал её мощным снарядом в анальное отверстие, обхватив розовые ягодицы своим огромными мохнатыми лапами. Рита хрипловато постанывала.

– Вот он, армянский секрет! – пронеслось в воспалённой моей голове.

Я кое-как расслабился, чтобы не вызвать подозрений у встречных при взгляде на меня ниже пояса, и в возбуждении побежал искать Катю.

Роберту, естественно, я не признался в подглядывании, но, однажды, как бы невзначай, заметил, что анальный секс – это здорово!

Тут Роберт раскололся: – Знаешь, мы с Ритой только так. – Она его любит?

– Я люблю! Она мне в неё не даёт, боится беременности. А мне и не надо.

– А она кончает? – Очень кончает!

Между тем, наша компания была в поисках новых развлечений. Мы арендовали спасательный катер и на высокой скорости выпрыгнули в открытое море. Рассекаемые струи морской воды радужно искрились в солнечном свете и обдавали нас, восторженных, мелким туманом брызг. Рулевой знал своё дело и скоро привёл катер в район обитания дельфинов. Улыбающиеся создания сопровождали судно, чуть ли не поддерживая его на своих спинах, и радостно демонстрировали в потоке за кормой сногсшибательные кульбиты. Женщины вскрикивали от неожиданности, когда славные мордочки вдруг высоко выскакивали из моря, чудом не касаясь бортов:

– Они нас перевернут!

Но дельфины никогда не ошибались в своей виртуозной игре, они не допускали даже мысли обидеть благодарных зрителей.

После такой прогулки, соединяющей две разумные субстанции земной и водной стихий, жизнь казалась бесконечно доброй и прекрасной, и всё это перетекало на наши отношения с Катей.

Потом мы устроили рыбалку на «самодур». «Самодур» – это нехитрая снасть с десятком крючков на леске без наживки, отмеченных для привлечения рыбы разноцветными узелками. Снасть нам выдал «пан спортсмен» – штатный физкультурник пансионата.

У него же мы взяли напрокат шаланду, весьма устойчивую широкую морскую лодку. Со смехом погрузившись в посудину, мы отчалили от берега и забросили «самодуры».

– У меня не клюёт, – пожаловалась Катя.

– Здесь клюёт всё! Тяни!

Катя потянула и, к её удивлению, на леске висело с десяток небольших ставридок. Значит, мы попали в косяк.

За час мы надёргали килограмм шесть. Рыбалка была предельно простой – сунул, вынул. Вдруг Катя закричала:

– Я зацепилась за дно! – и чуть не вывалилась из лодки.

Я схватился за неё и произнёс:

– Значит, мы открыли подводную вершину на дне Чёрного моря.

– Ой, помоги, меня кто-то тянет!

Я перехватил Катину леску, и через минуту на поверхность всплыла огромная плоская камбала. Она не трепыхалась, пока чувствовала себя в воде. Рита заверещала от восторга.

– Не подымай её за леску в воздух, – прошептал Роберт и осторожно подсунул под рыбу свои огромные ладони. Потом он единым рывком выбросил камбалу на дно лодки.

– Ура! – заорала вся компания.

– Это я поймала! – гордо возликовала Катя.

Мы вернулись «домой». На кухне нам взвесили камбалу – оказалось больше пяти килограмм, – и предложили зажарить. Но мы выбрали другой вариант. Днём нам приглянулось живописное местечко на самом берегу моря – природный грот с кучей ровных камней на площадке, подобранных для сиденья человеческими руками, и мы решили изготовить там экзотические шашлыки из ставридок, а камбалу запечь в серебристой фольге. И всё это под пиво – от крепких напитков мы подустали.

Наша программа успешно выполнялась: девушки нанизывали рыбок на проволоки, а мы с Робертом крутили их над углями.

Насытившись под пиво рыбными шашлычками и перейдя к разделке благоухающей дымком камбалы, мы вдруг вздрогнули от окрика:

– Всем встать! Руки вверх!

С изумлением мы увидели наставленные на нас из темноты настоящие автоматы в руках трёх настоящих пограничников.

– В чём дело? Мы же не шпионы, – первым опомнился я.

Рыбий жир стекал с моих поднятых рук на угли и противно шипел.

– Вы нарушили государственную границу.

– Как так?

– Всё побережье государственная граница, а вы развели костёр в пограничной зоне.

– Извини, капитан, – завысил я звание старшему патруля, на погонах которого мерцали три звёздочки, – не знали.

– Незнание не освобождает от ответственности, – ответил он более миролюбиво за повышение в звании.

– Слушай, дарагие! Зачем стоять, нас пугать. Садитесь с нами, – вот прямо на камешки, пиво пить будем. Друзья будем! – включил Роберт кавказское обаяние.

– Не положено! – ответил старший.

Тут нашлась Рита:

– Да кончайте, ребята, я тоже лейтенант милиции.

Она опустила одну руку в нагрудный карманчик курточки и извлекла оттуда удостоверение, которое, на всякий случай, всегда брала с собой.

Родственность душ с прекрасной амазонкой окончательно смирила пограничников.

– Ладно! Вольно! – скомандовал начальник патруля и нам, и своим.

Нет более душевного общения российских людей, когда они ломают препоны бюрократических ограничений.

– Как это вы выловили такую лопату?

– Это я, это я! – захлопала в ладоши Катя.

– Ну, обе девчонки – как на подбор, завидуем вам, мужики!

– Да вы, красавцы, тоже, наверно, при девочках?

– Приходят. Рыбачки.

– Рыбачка Соня как-то в мае, причалив к берегу баркас… – запела Рита.

– Вот именно так, причалив к берегу, – захохотали пограничники.

Наконец, пиво было выпито, рыба съедена и мы расстались с по-гранцами добрыми друзьями.

– Только не разводите больше костра на берегу. Попадёте на глаза подполковнику, залютует!

Закончился срок путёвки у Риты. Роберт, у которого оставалось ещё два дня, поехал вместе с ней до Адлера. Грустно махал он нам рукой с палубы отплывающей «Кометы». Ещё через два дня проводили мы Катину соседку Дану. Распалась наша дружная компания.

Как часто встречаемся мы в жизни с людьми, которые становятся близкими друзьями, чтобы потерять их потом навсегда… На другой день в Геленджике началось столпотворение под именем «Бора». Над вершинами Мархотки нависли мрачные свинцовые тучи и задул сильный холодный ветер.

Утром мы с Катей спускались по склону в город. Ветер налетал пронзительными хлопками, с хребта спускались мокрые свинцовые облака. Температура враз упала до шести градусов. Сильный порыв разметал полы Катиного плаща, и… она взлетела в воздух. Я успел подхватить её у самой земли.

В городе было пострашнее. С треском ломались толстые тополя, на наших глазах большой обломок смял крышу «Москвича». Витрина салона красоты зияла острыми углами выломанного стекла. На рынке ветер разбросал по земле фрукты, торговцы все попрятались. Нам, всё-таки, удалось купить фруктов и вина в закрытом павильоне.

Трое суток, пока дул бора, мы не вылезали с Катей из постели. Несколько глотков вина, прямо из горлышка, потом гроздочка винограда, которую я кладу Кате в раскрываемый ротик, потом я запечатываю ротик замком поцелуя, и мы сливаемся в одно целое.

Потом наступает изнеможение, за ним следует сон. После пробуждения процесс повторяется снова. Менялись только позы. Мы настолько познали друг друга, что никаких запретов не существовало. Наверно, самой любимой была французская поза. Я лежал на спине, а Катя сверху, вниз головой, обратив к моему лицу свои белоснежные, не загоревшие под плавками соблазнительные ягодицы. Она начинала ласкать устье головки моего органа сначала остреньким кончиком языка. Я воспламенялся и начинал лизать её выступающие половые губы. Катя захватывала головку члена губами и начинала отсос.

Я расширял пальцами её лоно и переходил языком на обработку его слизистых стенок, потом переключал кончик языка на устьице маленького клитора, который одновременно слегка покусывал. Девушка заводилась, заглатывала весь член себе в глотку и совершала размашистые возвратно-поступательные движения головой вверх-вниз, я всё время удивлялся – как она при этом дышит?

Я чувствовал, что приближается великий миг освобождения от непомерного напряжения, вставлял в Катино влагалище указательный и средний палец и раздражал ими устье венчика матки. Наши тела содрогались в совместном заключительном аккорде, и лица друг друга поливались горячими секретами любви.

Наконец, вершина Мархотки очистилась от наваждения. Выглянуло солнце, но воздух уже не прогревался до тепла, а море постоянно волновалось. Мы выбрались из постели, как медведи из берлоги, накинули плащи и пошли гулять в город. Народу заметно поубавилось, бора закруглил бархатный сезон. Работники городской службы в оранжевых жилетах грузили в кузова машин обломленные деревья.

Мы заскочили в «наше» кафе полакомиться шашлыками. Мокрый цементный пол заведения был устлан водорослями, песком, морскими звёздами, ракушками – ещё не успели убрать следы шторма, захлёстывавшего под самый верх. Но хозяин радостно приветствовал нас и проводил к столику, кроме нас в кафе сидела только одна пара.

Горячие шашлыки под красное мукузани показались нам после трёхдневной сухомятки чудом кулинарного роскошества и желудки наши торжествовали.

Я смотрел, как мило Катя измазывает соусом тонкие губки, ухватив кусочек шашлыка двумя пальчиками и откусывая по чуть-чуть. Она всегда ела потихоньку, помаленьку, даже если была голодна. Сам я давно насытился и закусывал глотки мукузани затяжками сигареты.

Она поймала мой взгляд и заулыбалась: «Не смотри!»

Мы прошлись вдоль берега до нашего пляжа. Он был пуст, по гальке, где мы раньше лежали, перекатывались пенистые буруны. Волна долбилась в берег, приподымая галечный массив, с обратным её ходом камни скатывались назад, что и создавало воспетый поэтами «рокот моря». Мы стояли на набережной, в том месте, где целовались в первый раз. Я встал за Катиной спиной, прижимая её к себе, чтобы согреть.

Девушка запела:

«Там где клён шумел, над речной волной, Говорили мы о любви с тобой. Отшумел тот клён, в поле бродит мгла, А любовь как сон стороной прошла».

Катя порывисто развернулась ко мне, повисла мне на шее и разрыдалась. Я молча гладил её по волосам, не было слов, чтобы её успокоить. По моим щекам тоже скатывались слёзы.

Провожаться мы пошли в ресторан. Повздыхали, что с нами нет спитой компании, и устроились за маленьким столиком только вдвоём, не хотелось лишних глаз.

Мы заказали рыбное ассорти и котлеты по-киевски. От шампанского Катя отказалась, взяли бутылку нашего привычного армянского.

Ассорти официантка принесла в одном большом эллиптическом блюде. На белой поверхности блюда с серебристо-голубой расписной каёмкой возлежали по периметру аккуратно нарезанные ломтики осетрины с прожилками, красноватой лоснящейся сёмги и нежной розоватой форели. В центре блюда расположились маленькие розеточки из теста, на дне которых лежали кружки сливочного масла, покрытые шариками чёрной и красной икры. Листья зелёного лука и салата поверх рыбного изобилия гармонично дополняли гастрономическое чудо.

– Ну, за тебя! – поднял я рюмку.

– За нас! – поправила Катя.

Мы чокнулись.

– Расскажи мне про свою дочку, – попросила Катя.

– Ей уже двенадцать. Она такая же белая, как ты, удивительно – я русый, а мать вообще жгучая брюнетка.

– Значит в соседа, – пошутила Катя. – Ты любишь жену?

– Все женятся по любви, но часто она проходит.

– Почему?

– Знаешь, я долго думал и сделал вывод – мужчине обязательно надо выгуляться и хорошо выгуляться, прежде чем жениться. А я женился рано, в двадцать лет.

– А зачем выгуливаться?

– Понимаешь, иначе потом мужчина всё равно будет липнуть к новым самкам, это идёт от природы, петух ведь один на стаю куриц.

– А если мужик нагуляется, что, его не потянет к курам?

– Ну, тогда он к женщинам будет относиться спокойнее, раз много их знал, и со знанием дела выберет свою единственную.

– А вот лебеди всю жизнь живут одной парой, – тихо сказала Катя.

– Да, есть в природе такое чудо, – согласился я и сжал под столом её руку.

Мы замолчали и пошли танцевать. Даже не разговаривали. Просто смотрели друг на друга.

Официантка принесла котлеты по-киевски. Катя взяла в правую руку вилку, а в левую нож, чтобы отрезать кусочек, но только чуть надрезала хрустящую румяную корочку, как из котлеты с писком брызнул фонтанчик горячего масла. Катя даже испугалась и бросила нож. Я расхохотался от души:

– Это салют в твою честь. Далеко не всегда случается.

– Ой, я и не знала, что она с сюрпризом.

– Посмотрим, как у меня.

Но у меня после надреза получился лишь слабенький пшик.

– Ну, видишь, Геленджик провожает салютом тебя.

Катя ещё неделю назад купила на завтра билет на поезд «Новороссийск – Саратов», мне предстояло лететь до Свердловска через пару дней.

Тут оркестр заиграл «Сувенир» и бородач, похожий на Демиса Русоса и голосом, и внешностью, запел. Весь ресторан вскочил с мест и заходил ходуном. Мы тоже вышли на круг. Геленджикский Русос дошёл до припева и максимально взвинтил голос. Катя судорожно вцепилась мне в грудь и зарыдала, не обращая никакого внимания на окружающих.

– Катя, Катя, успокойся, ты мне всю рубашку промочишь, – шептал я.

– Родной мой, ненаглядный, как мне без тебя? – заливалась она.

А вокруг нас незаметно сгрудились все посетители и прихлопывали ладонями в такт музыке. Даже гардеробщица вышла из раздевалки в зал, чтобы посмотреть на нас.

Кончилась музыка. К нам подошёл грузин с соседнего столика с бутылкой рубинового «Твиши» и сказал:

– Дарогие, позвольте выпить с вами за вашу… такую любовь!

Он разлил вино, Катя только еле пригубила, она продолжала всхлипывать за столиком, и я никак не мог её успокоить.

– Плачь, плачь, девочка, – сказал грузин. – Не стесняйся слёз любви!

Я поблагодарил всё понимающего горца и, расплатившись за ужин, повёл девушку к выходу, её мог привести в чувство только свежий воздух. Тут проклятый оркестр, в честь нашего ухода, вновь грянул «Сувенир», и мне пришлось выносить Катю из ресторана буквально на руках.

На другой день утром я провожал свою любовь на Новороссийском вокзале. Плакать ей было уже нечем, она только вся дрожала. – Я позвоню тебе в пансионат, как приеду домой. – Я буду ждать.

Вернувшись в пансионат, я не находил себе места.

– Ладно, клин клином вышибают, – махнул я рукой и тут же попытался увлечься новой, только что приехавшей женщиной – красивой и продвинутой журналисткой из Якутска. Она с удовольствием приняла моё предложение прокатиться на катере по морю, посмотреть дельфинчиков. Лена сошла на берег восторженной:

– Ничего прекраснее я не видела! Даже не думала, что так чудесно начнётся отпуск.

После ужина мы погуляли с ней по крутым дорожкам территории, она была увлечена идеями перестройки, возмущалась, что Москва обкрадывает алмазную республику, но уже появились в Якутии самостоятельные люди, и она среди них.

– Не думаю, что ваши «самостоятельные люди» сделают что-то лучше. В России никто, никогда не знал и не уважал законы, тем более на местах. Из Москвы идёт хоть какой-то порядок, – заспорил я с ней.

– Мы должны просветить людей!

– Знаешь, я ведь тоже не ретроград, сколько нервов угробил, чтобы внедрить новую АСУ, а потом меня из неё выперли.

– Как так?

– Нашлось много желающих, поближе к начальству, чтобы занять посты в перспективной системе.

– А ты сдался?

– Терпеть не могу интриги! Сейчас новую, более интересную систему готовлю.

Лена внимательно посмотрела на меня.

– Так ты и эту работу другому отдашь, когда сделаешь. Встречала я таких людей – каждый раз начинают снова, пока жизнь не пройдёт.

Я помолчал.

– Видимо, ты права. Как говорят: работа дурака любит.

– Да просто в тебе постоянная жажда нового. Таких людей надо уважать, – примирительно сказала журналистка.

Мы подошли уже к входной двери и остановились. Лена ждала от меня инициативы. Тут я, ощутимо зримо, представил Катю, вглядывающуюся в темноту за стеклом вагона, и вздрогнул.

– До завтра! – сказала Лена, решив для себя, что я джентльмен, не позволяющий себе притронуться к даме в первый вечер.

– До завтра.

Она ушла в здание. Я постоял и спустился вниз к ротонде, где день назад мы стояли с Катей.

«Отшумел тот клён, в поле бродит мгла,

А любовь как сон, стороной прошла»…

– слышался мне милый голос, пробивающийся сквозь рокот моря.

Не поспав ночью и пары часов, рано утром я быстро собрался и выехал первым автобусом по маршруту «Геленджик – Ставрополь».

Никогда ещё время в автобусе не тянулось столь мучительно долго. Билетов на самолёт не было, но я приложил все старания и вечером того же дня очутился в Саратове, всего через два часа после приезда Кати домой. Увидев меня, она упала мне на руки без дыхания…

2. Прощай, навсегда!

Спустя восемь лет, из них семь счастливой семейной жизни, Катя уехала, уехала насовсем. Я был совершенно к этому не готов, думал, что у нас какие-то недоразумения, которые разрешатся в конце концов, винил во всём Катину мать – жёсткую авторитарную женщину. Мой верный друг, красавец Фарид – гуляка и мот, но добрейший к друзьям, видя мои молчаливые страдания, прислал мне однажды вечером для утешения одну из своих лучших пассий – сногсшибательную естественную блондинку.

Я сотворил с ней своё мужское дело, но глубокая тоска по Кате стала только сильнее, с блондинкой я больше не встретился, а мои половые эксперименты прекратились.

Как-то вечером в мою угловую квартирку на проходном месте города заскочила, но осторожно, на всякий случай вместе с малолетним сыном, Галка – близкая Катина подруга по работе. Галка была разведена, попивала, внешность имела сексапильную (так и хочется сказать «****скую»!) и всегда улыбалась. Я, конечно, оказался ей рад, как близкому к Кате человеку, и выставил бутылку коньяку. Галка совсем засияла, и у нас наладился душевный разговор – долго я держал в себе молчаливую тоску по жене.

– Да ты, я вижу, совсем расклеился, – пожалела меня Галка, выслушав мои нерадостные откровения.

– Да уж, – согласился я.

Галка помолчала.

– А может, не стоит так страдать?

– Любовь, Галка, любовь. Вина на мне, всё-таки я намного старше Катерины.

– Ох, не хотела я говорить! – сказала Галка опять после некоторого молчания. – У Катьки вина не меньше.

– Всё это мать её, мать! – стукнул я рукой по столу. – А Катерина просто дурочка невинная, внушаемая.

– Она не невинная! – вспыхнула непроизвольно Галка.

Ничто так не задевает другую женщину, знающую свою слабость «на передок», как похвала невинности её подруг.

Галка вздохнула, налила сама себе ещё коньяку и залпом выпив, вдруг решилась:

– Изменяла она тебе!

– Ну, это ты брось! – совершенно искренне возмутился я.

Галка знала из прежних встреч, когда приходила к нам после работы вместе с Катей, что я недолюбливал их общение. Иногда обе были в подпитом состоянии. Подпитие это я относил за счёт Галкиного влияния, так как Катя склонностью к вину не страдала. Несколько раз я строго говорил с Галкой на эту тему, а, однажды, даже попросил «выйти вон!», на что, уходя со своей неизменной улыбкой, она загадочно усмехнулась:

– Может быть, ты гонишь свою будущую любовь!

Я тогда не придал этим словам значения, а сейчас, вспомнил и сказал:

– На любовь мою рассчитываешь что ли, обсирая Катерину?

Галка схватила игравшего до того рядом детика за руку:

– Пошли!

Но я понял, что ядовитые семена сомнения уже буйно проросли внутри меня, и Галку, с её тайной, я так просто не отпущу.

– Ладно, извини, погорячился. Рассказывай!

– Нечего мне рассказывать! – сказала Галка, открывая дверь.

– Тогда пойду тебя провожать! – быстро оделся я, прихватив новую непочатую бутылку с коньяком.

Последнее обстоятельство сыграло свою роль, потому что Галка впустила меня в свою квартиру, хотя и молчала всю дорогу.

Мы уединились на кухне, закрыв дверь в единственную комнату, в которой Галка положила спать сына на раскладной диван.

Вторая бутылка коньяка разгорячила нас, секса я давно не имел, а Галка всё-таки была премиленькой, через час мы с ней целовались, но на все мои допросы по поводу неверности жены, она отвечала со смехом общими фразами: «Мужья всегда узнают последними!»

Галкины губы были податливо мягки, целоваться с ней было приятно, а ко всему, засела мысль: «Ну, уж если трахну я тебя – всё расскажешь!»

Когда она открыла дверь в комнату, чтобы посмотреть сына, я тихонько прошмыгнул за ней. Галка наклонилась над сыном, открыв моему обозрению волнующую задницу в коротких сиреневых трусиках.

Я развернул её, обнял и засосал в поцелуе язычок плутовки, пахнущий коньяком, потом усадил её на диван и стремительно освободил шёлково-гладкую попку от ненужных трусиков.

– Нельзя на диване, – Дениску разбудим, – успела прошептать подруга семьи.

Тут же я запечатал её мычащий ротик новым поцелуем и увлёк на пол, на ковёр. Кровь хлынула мне в голову от осознания давно не испытанного чувства – наступления момента обладания новой желанной женщиной.

Как будто нет ничего необычного в том, что мужчина вводит свой орган, раздвигая им женские половые губы, но с этой красивой женщиной – это в первый раз, именно ради этого ощущения новизны мужчина готов на всё: изменить горячо любимой жене, предать друга, если эти желанные губы принадлежат жене друга, заключить любой союз с дьяволом, лишь бы почувствовать, наконец, ответные – робкие, но уже страстные сжимания своей плоти плотью женщины, отдающейся ему в ПЕРВЫЙ раз!

Галка обладала развитой амортизирующей попой, такую гораздо приятнее накачивать на жёстком полу, а не в мягкой постели. Усилием опирающихся об пол ягодиц она сдавливала член, и он плотно входит во влагалище с восхитительным скрипом до касания головкой венчика матки. Вот так, восхищаясь друг другом, мы совершили свой первый акт соития, бурно закончив его совместным восторгом со сдавленным до шёпота мычанием, чтобы не разбудить ребёнка.

Вернулись в кухню. За коньяком и сигаретами Галка уже более откровенно рассказала мне про измену жены. Это, оказывается, длилось почти год, рога мне наставил какой-то офицеришка, но кто именно, и о других подробностях, Галка наотрез отказалась сообщить. В то время, под впечатлением нашего, неожиданно для меня весьма приятного сексуального контакта, я и не стал слишком настаивать, и скоро мы с Галкой вновь вернулись, в буквальном смысле, к «половому» сношению.

На этот раз я установил её на ковре на колени и возбуждённо проткнул её попу, вызвав у самки приглушённое хриплое мычание.

Женщина совсем по иному относится к анальному сношению, это самый быстрый способ сделаться ей почти родным.

На третий раз инициативу уже взяла Галка, оседлав меня сверху. Она уселась мне мохнатым половым органом прямо на лицо. Мои нос и рот оказались прикрыты её распахнутыми половыми губами, и я еле мог вдыхать воздух. Эти раздвигаемые носом пухлые губки, источающие греховный аромат жаждущей плоти, возбудили вновь неукротимое желание пронзить их членом. Нащупав за своей спиной затвердевший до боли мужской орган, Галка переместилась на мои бёдра, приподнялась, заправила кончик члена в свисающие половые губки и вдруг резко проткнулась до самой матки. Тут же по её животу и трепещущим грудям пробежала судорога – она кончала, кончала непрерывно и долго. Зажав рукой рот, чтобы не закричать, она, плотно сжимая влагалищем член, неистово прыгала на нём вверх и вниз.

В полумраке светилось её разгорячённое пунцовое лицо с раздутыми ноздрями и прикрытыми веками, она сейчас была не просто миловидной, а самой красивой женщиной на свете. Вскоре она уснула, а я, высвободившись потихоньку из её объятий, ушёл домой, время было под утро.

В субботу, на другой день после неожиданного сексуального приключения, я долго лежал в постели и думал, думал. Многие из событий последнего года жизни с Катей осветились иным образом.

Я вспомнил своё возвращение домой из командировки в Ташкент год назад. Кате в подарок я привёз огромную жёлтую, всю в трещинках, дыню, и кучу крупных среднеазиатских орехов всех сортов: миндаль, фундук, грецких и, ранее не пробованных ею, ароматных фиолетовых фисташек. К экзотической закуске прилагалась большая бутылка не менее экзотичного узбекского красного шампанского.

Катя раньше всегда встречала меня из командировок сильно истосковавшейся, молча висла на шею, прижималась ко мне так, что казалось вот-вот не выдержат, раздавятся и брызнут её пружинистые груди.

Потом я, тоже молча, прошептав только: «Любимая моя!», нёс её на постель, в голове моей расстилался и плыл голубой радужный туман, и я весь погружался в её жаждущее слияния тело.

Но на этот раз всё было не так. Раскрыв руки, чтобы принять Катю в объятья, я как будто почувствовал некое скрытое сопротивление, так что мне пришлось её притянуть к себе. Она не впилась в мои губы, как обычно, а позволила себя поцеловать. Глаза её были закрыты, впрочем, как обычно при нашей встрече после расставания.

У Кати огромные глаза, когда она их закрывает, под гладкой кожей век, слегка подёрнутой мелкими синими жилками сосудов, явственно обозначаются выпуклые сферки глазных яблок. Это всегда напоминало мне картины средневековых художников, тяготеющих к изображению женских лиц с огромными выпуклыми глазами.

Не вышло у нас и постели – Катя намекнула на болезненную менструацию и, вообще, на нездоровье, что с ней случалось и раньше. Впрочем, шампанское, дыню и орехи Катя поглощала с неподдельным удовольствием, а я, с ещё с большим удовольствием, любовался каждым движением и выражением лица любимой женщины.

Нестерпимо было после десятидневного воздержания лежать с возбуждённым естеством рядом с желанным телом жены, но Катя как-то резко пресекала все мои поползновения к её телу, даже прямо не связанные с половым контактом. Сначала я растерялся, но затем подумал, что она просто не хочет провоцировать лишний раз возбуждение, чтобы не распаляться и не страдать от невозможности совершения акта сексуальной близости.

Через какое-то время наши половые отношения восстановились, но с каким-то сопротивлением Катиного тела, не явно выраженным, но проявлявшимся то ли в ощущении ей физического неудобства позы, когда она лежала подо мной, то ли в ощущении болезненности стенок влагалища от моих размашистых фрикций. Она подкладывала между нашими телами свои маленькие кулачки, стремясь уменьшить глубокое проникновение мужского органа в своё святилище. Однако, всё это не вызывало во мне никаких подозрений – я любил эту женщину и сокрушался по поводу нездоровья любимой.

Увы, позднее мне стало ясно, что именно в эти командировочные дни произошло падение моей жены под круп отнюдь не бравого офицера.

Вспомнил я также наш последний проведённый вместе летний отпуск. Моя, довольно приличная по тем временам зарплата, позволяли нам с Катей ежегодно устремляться на юг в Геленджик, место нашей первой встречи. Я возлагал большие надежды на этот отпуск, надеясь, что романтика беззаботного южного времяпровождения и память о днях нашей любви благотворно подействуют на Катино состояние.

Однако в Геленджике Кате занездоровилось ещё сильнее.

– Что ж ты не ешь? – спросил я за обедом в пансионате, кухня которого нам всегда раньше нравилась.

– Не знаю, – грустно отвечала Катя, не прикоснувшись к сочной, хрустящей котлете по-киевски.

– Пойдем, погуляем по набережной, а потом закусим шашлыками с мукузани в «нашем» кафе на берегу!

– Пошли, – как-то безразлично пожала Катя плечами.

Но не вызвали её милой улыбки, как обычно раньше, ни забавные гномики на поляне сказок, ни фотограф с мартышками-хулиганками, бессовестно прыгающими на плечи любопытствующих зевак, ни стая выпрыгивающих из моря дельфинчиков, специально подплывших близко к берегу в честь Катиного появления.

Тем временем, очутились мы уже возле знакомого прибрежного кафе, не зайти в которое было невозможно – от дымного шашлычного аромата просто мутило желудок.

– Что с тобой? – спросил я, отпив приличный глоток мукузани.

Катя рассеянно водила пальцем по полированной крышке стола.

– Наверно у меня что-то серьёзное с придатками.

– Что ж ты молчала? Мы ведь на курорте – завтра узнаю, где здесь это лечат.

На завтра я обежал все ближайшие санатории. После упорных допросов, везде мне честно отвечали, что по-настоящему гинекологию лечат только в Саках и Евпатории, а привозная грязь большого эффекта не даёт, так как её целебная сила держится лишь несколько часов после извлечения.

– Что ж теплоходом до Евпатории? – спросил я Катю.

– Конечно! – оживилась она.

Однако, теплоход Сухуми – Одесса в Геленджик не заходит, надо ехать в Новороссийск, поэтому мы предпочли путешествие до Ялты на «Комете».

Мне очень хотелось на ялтинском побережье, чтобы Катя прониклась чувством восхищения знакомыми мне с ранней молодости крымскими красотами, без устали я таскал её по живописным местам, пока она не сказала, довольно грубовато, что мои места её не интересуют – она приехала в Крым лечиться.

В Евпатории, не смотря на все мои усилия, устроиться в санаторий не удалось, но мы встретили там сотрудницу – миловидную добрую женщину, которая за символическую плату предоставила нам спальню в своей благоустроенной квартире с огромной двухместной кроватью, муж у неё уехал в отпуск, а она сама прекрасно обходилась диваном в гостиной. Один только вид этого ложа, предназначенного для комфортной любви, будоражил мои желания неимоверно, но Катя отвечала на это сдержанно, если не сказать холодно, поэтому, в надежде исправить положение, я быстро договорился в грязелечебнице, в двух автобусных остановках от квартиры, о её лечении, и она стала ездить туда каждый день.

Однако, это событие, к моему глубокому сожалению, произвело неожиданный эффект – Катя вообще прекратила со мной половые сношения, ссылаясь, якобы, на запрет врачей. Такого дискомфорта на благоухающем юге, где каждая ветка, каждый стебель и цветок поют о любви я не испытывал никогда – ни раньше, ни потом.

Но, ни этот случай, ни другие потом, не менее красноречивые, никогда не поселяли в моей душе даже зачатки сомнений в Катиной чистоте… Только сейчас, куря в постели одну сигарету за другой, я правильно осознал поведение жены. В следующий момент в моём воспалённом мозгу возникла идея-фикс: я должен непременно увидеть Катерину!

Разрыв с ней оказался неожиданным и неопределённым, без разговора по душам, без которого вся наша восьмилетняя жизнь казалась просто коротким нелепым недоразумением. Дело не в том, что я не поверил Галке – все события последнего года подтверждали – Катя изменяла. Так почему же, уверовав в это, меня потянуло к ней вдруг с неудержимой силой и не только для душевного разговора, но и с мыслью об обладании ей? Нет здравого объяснения таким побуждениям, измена больно ранит, но хочется снова добиться неверной женщины, а её порочность только распаляет желание.

Ждать было выше моих сил, я позвонил другу, моему помощнику, предупредил, что меня не будет пару дней и ближайшим автобусом выехал в аэропорт.

– Куда ты на праздник собрался? – недовольно пробурчал друг, в воскресенье коллектив собирался в лес отметить 23 февраля.

Но в воскресенье утром я был уже в Саратове и сразу позвонил Кате по телефону матери. Узнав, что я рядом, она попросила меня ни в коем случае не появляться у матери, договорились встретиться в нашем любимом кафе по-над Волгой, рядом с Преображенской церковью.

Когда я подходил к месту встречи, сердце моё защемило при виде церкви. Года два назад у нас с Катей, по вине её матери, была размолвка, она также уезжала в Саратов, но через месяц пришла полная отчаяния телеграмма, чтобы я немедленно приехал и забрал её. Оказалось, что Катя начала горевать, не есть, потеряла в весе восемь килограмм.

Я ринулся спасать жену, побросав всё, а, в первую очередь, премилую страстную женщину, которой я обзавёлся к тому времени.

Когда я увидел Катю, от её лица остались только глаза, ещё более огромные из-за худобы. Жалко её было неимоверно, она тут же в спальне – худющая, кожа, да кости, со слезами отдалась мне, нимало не стесняясь матери в соседней комнате, а матери она всегда боялась. Потом мы пошли гулять, пообедали в кафе. Катя смеялась, показывая на ладошке не совсем отмытый трёхзначный номер очереди за колбасой – в Саратове было голодно. Проходя мимо церкви, Катя стала серьёзной и взяла с меня слово, что в этом году мы здесь с ней обвенчаемся, чтобы никогда больше не разлучаться.

Потом венчание мы перенесли на год, потом… потом наступило сейчас.

Нынешнее свидание ничем не напоминало ту прошлую встречу истосковавшихся друг по другу сердец. Мы сидели в кафе и Катя рассказывала. Она сказала, как зовут этого офицера, что у него жена, двое детей, конечно, свела их Галка.

Она призналась, что сейчас беременна, от кого (меня или офицера) не уверена, но уже записалась на аборт, ей ничего не оставалось, как уехать, признаться мне в измене она боялась, мысленно она порвала с прежней жизнью: и со мной, и с офицером.

Ещё она открылась, что в поезде по дороге в Саратов она с кем-то познакомилась и переспала, но ничего из этого не вышло, как часто бывает в жизни. Слёзы текли у неё по щекам, совсем размазав тушь; я понял, что, не смотря ни на что, для меня нет женщины дороже – я готов простить ей всё, – и стал ей об этом долго и много говорить. Она тоже поняла это, но вздохнула об ином:

– Если бы мой последний мужчина говорил мне то же, что ты!

– Неужели между нами пропасть? Помнишь – два месяца подряд мы писали друг другу письма каждый день! Разве может уйти совсем наша любовь?

– Но от любви до ненависти один шаг.

– Нет твоей ненависти.

– И любви нет.

– Что есть? Обида за мою связь, когда ты уехала в первый раз?

– Нет у меня обиды. Сама была тогда виновата.

– В чём наша вина?

– Никто не виноват – так сыграла судьба.

На часах было двенадцать, мой поезд отходил через час, я предложил задержаться до завтра, чтобы ещё раз обо всём подумать, но Катя ответила:

– Я не вернусь. Это всё из прошлой жизни.

Тогда, наконец, я поверил в фатальную неизбежность нашей разлуки и слёзы, сами собой, потекли у меня.

Она посмотрела на часы.

– Пойдём, провожу тебя на вокзал.

На вокзале мы практически не говорили, всё главное было уже сказано, а какие-то подробности Катиных измен меня не интересовали.

Перед отходом поезда мы разгуливали по перрону, взявшись за руки, со стороны мы казались неразлучными влюблёнными. Перед третьим гудком Катя обняла и поцеловала меня так, как уже не было больше года.

Со сдавленным сердцем провожал я в окно удаляющуюся фигурку женщины, самой дорогой для меня на свете, моей жены, которую я видел в ПОСЛЕДНИЙ раз…

* * *

Отъехав от Саратова, я забрался на свою верхнюю полку и забылся то ли сном, то ли бредом.

Поезд гулял во всю, отмечали день Советской Армии. Приглашали и меня: соседи снизу и компания была подходящая – две милых девушки и мужчина. Но я сказался больным и от меня отстали.

Состав медленно шёл до Челябинска кружным путём через Казахстан, почти двое суток. Я очнулся на другой день пополудни, меня знобило, хотя в вагоне было жарко натоплено. Состояние было отвратное, хотелось чего-нибудь выпить, чтобы опять забыться, но я в расстройстве не запасся ни вином, ни пищей.

Катя хотела мне сунуть в дорогу пару пирожков, но я отмахнулся. На какой-то станции объявили стоянку десять минут и я, даже не накинув пиджак, побежал в станционный буфет.

Там пришлось выстоять очередь, зато я купил две бутылки мадеры и долго собирал из брючных карманов мелочь на пирожки, так как остальные деньги остались в кармане пиджака. Я не то чтобы сбился со времени, провокацию сыграла почему-то убеждённость, что тут в очереди все с моего поезда и пока никто не спешит. Как принято на Родине, поезд пошёл вдруг без всякого объявления, что я с изумлением обнаружил через буфетное окно.

Я выскочил на перрон, поезд вежливо помахал мне на прощание хвостом. Положение было аховое: ни верхней одежды, ни даже шапки, ни денег, ни документов. Значит, судьба решила меня добить – подумал я.

Я подумал о такси, чтобы догнать поезд, но на мой вопрос местный абориген отвечал, что на этом участке пути параллельной шоссейной дороги нет, а просёлочная заметена снегом.

Однако самым странным в объективно безвыходной ситуации было моё настроение, что всё это мелочи жизни и всё поправится, хотя совершенно не известно как. И это объяснимо только вмешательством Высших сил, попытавшихся другим стрессовым клином выбить из меня глубоко засевший первый клин расставания с любовью. Причём сильно вредить мне Высшие силы (или как сейчас принято считать «эгрегоры») не собирались.

Через пять минут к перрону лихо, как по вызову, подкатила дрезина с двумя железнодорожниками, которые не могли не тормознуть на мои отчаянные взмахи руками с бутылками. Конечно, я подарил им одну из бутылок, конечно, они тут же стали поправлять из неё похмелье от вчерашнего, а если русский человек выпьет, то ему сам чёрт не страшен.

Дрезина, после объяснения мной ситуации, рванула со скоростью международного экспресса и мой поезд мы догнали через полчаса на ближайшей остановке. Я не стал объяснять соседям по купе свои злоключения, всё равно бы не поверили, и согласился с их версией, что успел заскочить на остановке в последний вагон, а по пути к своёму вагону с кем-то братался.

Приехав домой, больше всего я хотел отомстить офицеришке за поруганную честь семьи. Я узнал его телефон и адрес, узнал, что он служит во внутренней охране режимного предприятия в чине капитана.

Вездесущий друг Фарид, бывший мент, уволенный за гулянки, сообщил некоторые подробности из жизни капитана и его окружения – «хунты», метко окрестил их Фарид. Всё офицерьё было давно женато, но «гуляло» «по чёрному», не слишком скрываясь, скрыть что-то в маленьком городке было вообще невозможно.

«****и – они все общие», «контингент» всем известных в городе дам лёгкого поведения, и замужем и разведённых, составлял ограниченную группу в сотню человек. Конечно, добропорядочные граждане имели о них нечёткое, общее представление, изредка дополняемое доходящими шумными скандалами. Но вскоре после того, как я стал «свободным» человеком, пришлось не раз общаться с «контингентом».

«Хунта» многократно перепробовала всё стандартное ****ьё и постоянно была озабочена пополнением «контингента» из числа замужних женщин, совратить которых у военных во все времена считалось высшей доблестью.

Наперсницами обычно выступали жрицы из «контингента», стремившиеся завлечь своих знакомых замужних подруг на очередной «****оход».

От Фарида я узнал, наконец, истинную причину Катиной половой неприступности после ташкентской командировки, об этом она умолчала при нашей последней встрече. При «бардачном» образе жизни господ офицеров, они ловили венерические болезни, которые тут же бескорыстно передавали своим подругам. Катя спала только с капитаном, но тот спал со всеми подряд, в результате моя жена оказалась заражённой гонореей. В то время, как я вернулся из командировки, она проходила курс лечения, что называется, на «месте», у войскового фельдшера, который, втихую, залечивал всю родную братию и их жертв.

Отталкивая меня, Катя охраняла меня от «награждения», а себя от разоблачения.

Узнав всё это, я окончательно возненавидел капитана и позвонил ему домой. Ответила жена, я только представился ей – кто я, как она заявила, что «знает всё!» и сама пригласила «в гости».

Во гневе и подпитии, перед уходом к капитану, я прихватил в карман элегантный кухонный топорик для рубки мяса, чтобы порушить скотину в удобный момент.

Вся семья была дома: муж, жена, дети. Капитан, по имени Иван, оказался, как бы оправдывая своё имя, простоватым, невзрачным мужиком маленького роста, с рожей, вырубленной топором, заикающийся и, к тому же, хромой, правда, крепковатый в плечах.

Непрезентабельный вид соперника как-то сразу охладил мою агрессию, я только тоскливо подумал: «Господи, что же она в нём нашла?»

Ответ на этот вопрос я получил позднее от той же Галки. При всей своей непритягательной для женских глаз внешности, Ваня обладал х…м феноменальных размеров, самодостаточным агрегатом, не требующим дополнительного приложения лишних достоинств.

Ваня встретил меня радушно, пытался снять с меня верхнюю одежду, от чего я презрительно отмахнулся. Он выставил в кухне бутылку вина, к нему я тоже не притронулся. Тогда он сразу полез ко мне, заикаясь, с извинениями, прямо при жене.

– Вы всё знаете? – спросил я жену.

– Знаю, сама их накрыла.

– Ваня зазаикался примирительно: – Прости, – ну ттак вышло.

– Как так? Споили девку?

– С-сама пила, – насупился Ваня.

– Ты заразил Катерину?

Ваню подбросило:

– А т-ты знаешь? Она сказала?

– Она, – соврал я и добавил медленно по слогам, – сказала: «эта грязная скотина»… Ваню передёрнуло:

– И так я с этим настрадался! Она же бросила меня из-за этого.

Наконец, мне стали ясны все Катины гинекологические проблемы, которыми она измучила меня в отпуске.

– Как она решилась уехать в Саратов?

– Как, как! – встряла жена, – я ей сказала: у тебя один выход – уезжай, иначе, плевать, заложу и тебя и всю братию!

Вот оно что! Сейчас мне стало ясно – почему уехала Катерина, скорее всего на неё и на Ивана надавили дружки из «хунты», опасаясь скандала.

Ох, Катя, Катя!

– Вот что друг! – сказал я – пиши мне расписку!

– К-какую расписку? – испугался Иван.

– Пиши, я диктовать буду!

Почувствовав мою решительность, да и, сдаётся мне, поняв ещё на входе – с каким грозным орудием я явился, Иван взял ручку и листок.

– Я, такой-то,… капитан службы внутренней охраны, признаю,… что из низменных побуждений совратил такую то…, а потом, ведя вместе с дружками разгульный образ жизни, заразил её венерической болезнью, – диктовал я.

Ваня содрогался, но писал.

– Обязуюсь впредь не совращать замужних женщин,… а если такое случится,… то готов понести любое наказание.

– Пиши, пиши! – помогала мне его жена.

– На черта мне эта глупая расписка? – между тем, думал я.

Понимая умом, что Катерину не вернуть, я всё равно цеплялся за какой-то призрачный шанс.

Я, молча, забрал расписку и ушёл. Проходя по двору, выхватил из кармана топорик и со злостью вонзил его в брус ограждения бельевой площадки. Немного остыв, я вынул топорик из бруса и забросил куда подальше.

На другой день случилось ко мне явление двух господ офицеров – Ваниных друзей. Один – старший лейтенант, высокий усатый гренадёр, типичный представитель женского совратителя, назвался Олегом. Не смотря на то, что он был моложе и Ивана, и своего спутника, и ниже их по чину, я сразу понял, что в «хунте» он главный закопёрщик разврата и приманка для женщин. Спутник его – Владимир, в чине капитана, оказался как раз тем самым войсковым фельдшером. Друзья тут же разлили принесённую бутылку коньяку и заговорили «за жизнь» наводящими нейтральными вопросами.

– Что, Ваньку пришли спасать? – оборвал я их дипломатию.

– Не Ваньку, а себя, – грустно сказал фельдшер.

– Слушай, – на хрена тебе эта расписка? Отдай нам! – сказал Олег.

– Не у вас взял! – отвечал я.

– Иван – он и есть Иван – дурак, другого Катерине надо было.

– Ну, уж, конечно, такого красавца, как ты!

– Да Катька баба ничего, – как-то грустновато заметил фельдшер.

Я подумал, что Катерина была для фельдшера предметом, отнюдь, не абстрактного вожделения, её прелести он изучил, когда пришлось лечить.

– Вот что, ребята, расписку не отдам. За себя не бойтесь – командиру не предъявлю.

«Ребята» немного замялись, похоже, что у них зачесались кулаки, но, сообразив, что это приведёт только к лишним неприятностям, удалились.

Прошло много лет. Два года после отъезда Катерины гулял я по чёрному в «междужёнье», но не мог забыть свою мадонну Литта.

Окончательно спиться мне не позволили, опять же, Высшие силы, мои эгрегоры, и даровали, наконец, женщину, которая успокоила моё сердце.

Всех прежних любимых вспоминаю я с теплотой, каждая из них отдавала мне кусочек своей души.

В одном фантастическом рассказе о космонавтах из взорванного корабля, несущихся по орбите вокруг Земли к верной гибели в атмосфере, прочитал я, что всякое большое событие в жизни человека совершается трижды:

В первый раз – когда он о нём мечтает;

во второй – когда оно происходит;

в третий – когда он о нём вспоминает.

Последнее навсегда остаётся с человеком.

А по той орбите мы мчимся все…

Content

Эдуард Снежин
А любовь как сон…

1. Говорили мы о любви с тобой…

2. Прощай, навсегда!