Уильям Сароян

Отважный юноша на летящей трапеции (сборник)

Виту Барнету и Марте Фоли посвящается

Предисловие

Второе потерянное поколение

В декабре 1933 года Уильям Сароян получил письмо от редакторов журнала «Стори» Вита Барнета и его супруги Марты Фоли, в котором сообщалось, что его рассказ «Отважный юноша на летящей трапеции» будет напечатан в февральском номере журнала. Здесь печатались такие выдающиеся авторы, как Шервуд Андерсон, Эрскин Колдуэл, Уильям Фолкнер, Гертруда Стайн и другие; а теперь и ему, Сарояну, предоставлялась возможность стать членом этого эксклюзивного клуба. Благодаря этой публикации Сароян впервые получил доступ к общенациональной аудитории (до этого его рассказы печатались во второразрядных журналах).

Сароян решает не останавливаться на достигнутом и начинает писать по одному рассказу в день. Написанное, по два-три рассказа, он посылает своим новым знакомым. В. Барнет и М. Фоли приветствуют инициативу Сарояна и требуют новых рассказов. За один месяц Сароян написал 35—36 рассказов, из которых редакторы отобрали 26. Эти рассказы и вошли в первый сборник рассказов Сарояна «Отважный юноша на летящей трапеции», напечатанный в октябре 1934 года издательством «Рэндом хаус». По вполне понятным причинам книга была напечатана с посвящением Виту Барнету и Марте Фоли.

Среди множества книг, напечатанных в том году на бескрайних просторах Америки, журнал «Тайм» безошибочно разглядел своеобразный стиль Сарояна и откликнулся статьей «Надвигается циклон?»[1], которая начиналась так: «На прошлой неделе на американском горизонте появился новый писатель. На первый взгляд, размером не больше ладони, это любопытное явление обещает перемену погоды, а может, и циклон». Отмечалось, что в произведениях Сарояна отсутствует сюжет и это, возможно, озадачит читателей, воспитанных на старых традициях короткого рассказа.

Прогноз рецензента сбылся быстрее, чем ожидалось. Выход первой книги Сарояна действительно вызвал бурю негодования у Э. Хемингуэя, которого оскорбили высказывания Сарояна о нем в рассказе «Семьдесят тысяч ассирийцев». В журнале «Эсквайр» (январь 1935) Хемингуэй разразился грубой статьей в адрес Сарояна, а заодно и другого армянина – Майкла Арлена (Тиграна Куюмджяна). Отношения Сарояна и Хемингуэя не улучшились ни десять, ни двадцать лет спустя.

Однако этот окрик и несколько нелицеприятных отзывов в прессе потонули в хоре восторженных голосов критики. Издательство анонсировало выход книги как: «Новое громкое имя в жанре короткого рассказа – САРОЯН! Вот уже много лет ни один автор коротких рассказов не вызывал такого всеобщего интереса и оживления. Он – самый обсуждаемый и востребованный молодой писатель в Америке. Его талант так же ярок, как у Фолкнера, Драйзера и Ларднера».

С легкой руки Гертруды Стайн, поколение, прошедшее Первую мировую войну, окрестили «потерянным». Эти слова, адресованные Хемингуэю, распространились на всех, кто выжил в той войне и не нашел себе места в мирное время.

В 1929 году началась Великая депрессия, которая продолжалась до начала Второй мировой войны. Миллионы молодых работоспособных людей, пострадавших от безработицы и безысходности тех лет, литературовед и писатель Харлан Хетчер[2] назвал «вторым потерянным поколением». Причем он признал Уильяма Сарояна одним из выразителей чаяний и надежд этого поколения в американской литературе:

«В рассказе «Отважный юноша на летящей трапеции» Уильям Сароян сообщает мощный драматизм статистике, столь знакомой каждому стороннему наблюдателю. Этот яркий рассказ и одноименный сборник (1934) стали национальной сенсацией благодаря взрывному эмоциональному воздействию, которое оказывает сдержанное описание одного из молодых членов этого самого второго потерянного поколения, обреченного на голод и отчаяние. Усилия Сарояна, направленные на то, чтобы разогнать апатию общества к человеческой стороне этой трагедии, вылились в новый сборник рассказов «Вдох и выдох» (1936). Лучшие из этих зарисовок обнажают его собственную подавленность и безысходность его безработных современников… И Сароян – лишь один из десятков авторов коротких рассказов, формирующих облик этого второго потерянного поколения».

В 1934 году Сароян писал о Депрессии, тоже сравнивая ее с войной:

«Много грустных разговоров ведется про Великую войну. А что сказать про нынешнюю войну? Разве она менее реальна только потому, что убивает с меньшей жесткостью, менее жутким ударом и более продолжительными страданиями?»

В самом деле, о тяготах и лишениях, выпавших на долю своих современников, Сароян знал не понаслышке. Вот из какой реальности возник рассказ Сарояна «Отважный юноша на летящей трапеции», который принес ему мгновенное признание. Если бы эти испытания выпали только на долю Сарояна, то, может, рассказ не вызвал бы такого резонанса. Однако именно потому, что в плачевном состоянии оказались миллионы, рассказ нашел широкий отклик у людей, увидевших в «отважном юноше» образ своего поколения. Проза времен Великой депрессии тридцатых годов ХХ века актуальна и сегодня, во времена экономических кризисов и дефолтов, сотрясающих целые страны и континенты. В этом смысле проза Сарояна может быть востребована в нынешние непростые времена, как в далеком 1934 году.

В Америке, в разгар Великой депрессии, экономической и духовной, Уильям Сароян нашел силы восхищаться чудом жизни и призывал к этому других. Испытавший на себе все тяготы безработицы, не признанный как писатель, не понятый друзьями и близкими в своем стремлении стать литератором, Сароян знал о драматических событиях того времени не понаслышке. И все же он упорно шел к своей цели, твердо убежденный в собственной исключительности, и не прислушивался к советам доброхотов. Сарояну всегда хватало мужества плыть против течения, идти наперекор толпе, обществу, правилам и законам, даже если это причиняло ему боль.

Уильям Стоунхилл Сароян, четвертый ребенок Арменака и Тагуи Сароянов из Битлиса, появился на свет 31 августа 1908 года в городе Фресно, штат Калифорния. Здесь после долгих странствий нашли пристанище тысячи армян, переселившихся из Западной Армении, спасаясь от геноцида в Османской империи.

Сын поэта и проповедника Арменака Сарояна, умершего в 36 лет от перитонита, Уильям Сароян поднял оброненное отцом перо. Вопреки поучениям благоразумной родни, тяготам и лишениям безвестности и безденежья он выбрал трудное литературное поприще и блестяще проявил на нем свой талант. Десятками книг он доказал свою правоту всем, кто в него не верил. Однажды он заявил: «Я поступаю, как мне заблагорассудится, и хочу, чтобы меня не поняли правильно».

Откуда в нем эта внутренняя свобода, неприятие условностей и навязываемых установлений, нежелание вписываться в привычные рамки, что постоянно приводило к столкновениям в семье, в армии, в театре, в кино и бог весть где еще? Неужели этому способствовали пять лет, проведенных в детском доме? Или школа, из которой его выгнали? А может, на него подействовал вольный воздух страны, куда бежала его семья со «старой родины», спасаясь от турецкого ятагана, и где родился он, не испытавший османского ига и клейма «гяура»? Скорее всего, сильный природный талант пробился сам собой, как травинка сквозь асфальт.

Новую поросль детей, родившихся в Америке, дома воспитывали на национальном фольклоре. И хотя новая культура и школа формировали у этих детей иной менталитет, родной язык, Армянская церковь и семья не могли не повлиять на молодых американцев армянского происхождения.

Сароян не стал исключением. Он вырос на сказках и притчах, рассказанных бабушкой Люси. Сароян проявил профессиональный интерес к фольклору и просил друзей присылать ему армянские сказки и басни. В первую книгу Сарояна «Отважный юноша на летящей трапеции»[3] (1934) вошел один из рассказов на фольклорном материале «Дочь пастуха». Вскоре он переработал эти сюжеты, и получилась книга «Притчи Сарояновы» (1941). Некоторые притчи начинаются так: «Когда бабушка Люси хочет наглядно показать, что…» Сароян посвятил ей множество своих произведений, и в одном из них («Ноне», 1933) описано, как бабушка рассказывала сказки собственного сочинения: «Она слышала эти сказки от своих бабушек и тетушек, но не те, что она рассказывала нам, ибо в последние она вкладывала свой характер, свою философию и фразы, которые могла придумать она одна. Она была в своем роде артисткой. Истории были с моралью. Они учили молодежь смелости, благородству, честности и трудолюбию, бережливости, бодрости ума, но самое главное – скепсису. Ведь мир кишмя кишит злыднями, которые спят и видят, как бы отобрать у невинных людей честь, душевное спокойствие и деньги. Не годится слишком верить в человека; гораздо предпочтительнее верить в Бога».

Фольклор крепил узы родства армян Диаспоры со «старой родиной», хотя многие из них, как Сароян, родились в Новом Свете. Истоки Сарояна находились в Битлисе (Западная Армения). И туда он стремился попасть многие годы. Он посвящал стихи озеру Ван («озеро и символ нашего горя») и реке Евфрат. Там находилась древняя колыбель армянского народа – Ванское царство, возвышались Сасунские горы, а там обитали эксцентричные, чудаковатые, непредсказуемые персонажи героического эпоса армянского народа «Давид Сасунский» – предки рода Сароянов и самого Сарояна, которого в семье в глаза называли «чокнутым Вилли» («Tsoor Willie»). Любопытно, что Сароян в мемуарной книге «Случайные встречи» (1978) рассуждает о Давиде Сасунском и… о безумии.

Эти же черты присущи многим персонажам Сарояна, имеющим склонность попадать в абсурдные ситуации и вести себя «не как все». Сумасбродные, поэтичные, бунтарские взгляды на мир, а также юмор и жизнелюбие, характерные для Сарояна и его персонажей, окрестили «сарояновскими» (Saroyanesque, Saroyanish, Saroyan-like). Анализируя чьи-то произведения, критики иногда отмечают, что они написаны в сарояновском стиле или духе, а бары и салуны населены типичными сарояновскими персонажами – потрепанными жизнью субъектами, бедными, часто голодными, романтиками с богатым воображением, юношами, завоевывающими мир, а также философствующими детьми и мудрыми барменами.

Вслед за фольклором богатым источником вдохновения для Сарояна являются библейские мотивы. Так, повествование о Давиде и Голиафе преобразовалось в рассказ «Кулачный бой за честь Армении». А заголовок – «Притчи Сарояновы» – перекликается с другими притчами – Соломоновыми. Сароян нередко называет свои произведения молитвами. В перечне ненапечатанных произведений Сарояна, хранящихся в Стэнфордском университете, есть четыре молитвы в стихах, в том числе одна – зубному врачу. В сборник «Отважный юноша на летящей трапеции» Сароян впервые включил рассказ «Молитва».

* * *

Перед молодежью из бедных иммигрантских кварталов Калифорнии во времена Депрессии стоял небогатый выбор: сезонная работа на виноградниках, продуктовых рынках, в конторах, магазинах и т.п. Сароян перепробовал много таких «профессий» и описывает все эти виды занятий плюс службу – сначала рассыльным, потом телеграфистом (рассказ «1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8»). Положение Сарояна усугублялось еще и тем, что он не окончил школу. Но он наметил себе иной путь в жизни – карьеру писателя. И вот девятнадцатилетний Сароян оставляет родной Фресно и переезжает в Сан-Франциско, а затем в Нью-Йорк.

Первый опыт самостоятельной жизни окончился провалом. Ему не удалось найти работу, к тому же он тяжело заболел и на последние деньги с трудом добрался из промозглого Нью-Йорка домой в Калифорнию. Правда, в этот период (1928) уже появляются его первые журнальные публикации. От выхода «Отважного юноши на летящей трапеции» его отделяли шесть лет упорного труда и ворох отказов из редакций, которыми, говорят, можно было оклеить комнату. Так что путь к успеху, который пришел в 1934 году, оказался весьма тернист.

Выход его книги был более чем благосклонно встречен критикой. Едва ли и сам Сароян ожидал, что проснется знаменитым после первой же книги. Взращенный на фольклоре, он и сам стал персонажем городского фольклора Сан-Франциско: рассказывали, будто ошалевший от радости Сароян раздавал свою книгу пассажирам паромов, курсировавших по бухте Сан-Франциско. Это событие было даже увековечено в одной из многих карикатур, которые в то время рисовали на Сарояна.

Рецензенты не скупились на похвалу. «Его талант не вызывает никаких сомнений. Он пишет с легкостью, непринужденностью и временами свежестью, какие редко встречаются в первой книге двадцатишестилетнего автора… Но к сожалению, ему не хватает скромности или, что еще важнее в литературе, сдержанности», – писал Луис Кроненбергер[4].

Но «несносного ребенка» и «трудного подростка» американской литературы, «неистового Уильяма Сарояна», как окрестил его журнал «Тайм», напрасно было призывать к сдержанности. Воодушевленный успехом, он берется за составление второго сборника «Вдох, выдох» (1936). Эта книга отличалась небывалым объемом (438 страниц) и количеством рассказов (71), которых вполне хватило бы на два полноценных сборника.

14 сентября 1935 года Сароян написал рассказ «Тот, чье сердце в горах», который вошел в сборник «Трижды три» (1936). В 1938 году он переложил этот рассказ для сцены и отослал в журнал, печатавший одноактные пьесы. Его редактор Уильям Козленко предложил доработать адаптацию для полноценной постановки. Театральный дебют Сарояна и премьера пьесы «В горах мое сердце» состоялись в апреле 1939 года и принесли ему премию театральных критиков. Тогда Сароян заметил без ложной скромности, что у него c Шекспиром одинаковые инициалы – W.S.

После успешного старта от Сарояна требовали новую пьесу, и она не заставила себя ждать. Пятиактная драма «Годы вашей жизни», которую Сароян написал за неделю в мае 1939 года, была поставлена уже в октябре. Пьеса вызвала противоречивые отклики: сторонники традиционной добротной пьесы с продуманной сюжетной линией не воспринимали сарояновскую пьесу. В ней сравнительно мало событий и много диалогов. В этом смысле она напоминает чеховские пьесы, а по социальному составу персонажей – «На дне» М. Горького. Место действия тоже сравнимо с горьковской ночлежкой – портовый салун. Пьеса «Годы вашей жизни» в 1940 году впервые в истории американского театра получила сразу и Пулитцеровскую премию, и Премию нью-йоркских критиков.

Примечательно, что еще в 1934 году в рассказе «Семьдесят тысяч ассирийцев» Сароян заметил: «Я не жажду славы. Я здесь не для того, чтобы добиваться Пулитцеровской премии, или Нобелевской, или какой-либо награды вообще». После присуждения Пулитцеровской премии ему представилась возможность доказать твердость своих убеждений. И он официально возвратил чек на тысячу долларов Пулитцеровскому комитету. Свое решение Сароян объяснял тем, что «коммерция не должна покровительствовать искусству». Были и другие мотивы. Узнав о присуждении ему Пулитцеровской премии, Сароян сказал: «Я откажусь от нее. Они должны были дать мне ее за пьесу «В горах мое сердце»».

В декабре 1941 года, после нападения японцев на Перл-Харбор и вступления США в войну, Сарояна пригласили в Голливуд написать сценарий к фильму о войне. Так появился фильм «Человеческая комедия». А уже на основе сценария он написал свой первый роман. Получилось нечто совершенно не похожее на пропаганду военного времени – не слышно взрывов, выстрелов и нет батальных сцен, а действие происходит в вымышленном калифорнийском городке Итака за тысячи миль от фронтов Второй мировой. Нет никакой героики или романтизации войны, обещаний скорой победы или перемен к лучшему после нее. Напротив, Сароян утверждает, что человечество никогда не избавится от войн, что причины войны лежат глубже – в человеческой природе.

Сароян настаивал, чтобы режиссером фильма по его произведению был он сам, как и в случае постановок своих пьес. Руководство киностудии «Метро-Голдвин-Мейер» действительно предоставило Сарояну возможность снять короткометражный фильм «Хорошая работа» («The Good Job») по его рассказу «Бедные» («A Number of the Poor»). Эта единственная режиссерская работа Сарояна в кино примечательна еще и тем, что в ней впервые в американском кинематографе прозвучала армянская речь.

Однако студия не могла доверить съемки полнометражного фильма человеку без опыта работы в киноиндустрии. Тогда Сароян разорвал отношения с ней и потребовал обратно свой сценарий в обмен на полученный гонорар. Но получил отказ. Увидев фильм на экране, Сароян счел, что киностудия безнадежно испортила его фильм, и не захотел иметь с ним ничего общего. То обстоятельство, что фильм всем очень нравился, его только ужасало. Между тем в 1943 году фильм был выдвинут на премию Американской киноакадемии «Оскар» по четырем номинациям, но получил только одну золотую статуэтку за лучший сюжет, и досталась она Сарояну, хотя он всячески открещивался от этого фильма. «Оскар» Сарояна хранится в краеведческом музее города Фресно.

* * *

В десятилетие, которое последовало после выхода сборника «Отважный юноша…», имя Сарояна гремело по всей Америке наряду с именами Стейнбека, Фолкнера, Хемингуэя. В американской литературе имя Сарояна стало нарицательным. Критики и собратья по перу тоже заметили вошедшее в поговорку жизнелюбие Сарояна. Не оставили его без внимания и американские юмористы. Так, известный комик Гручо Маркс обыгрывает узнаваемый стереотип Сарояна-человеколюба: «…они прекрасные ребята с черными кудрями, двубортными пиджаками и с такой любовью к ближнему, что самого Сарояна пересароянят».

Сарояна много пародировали. Даже написали пародийную пьесу «Любимчик»[5], в которой он под видом мальчика катается по сцене на трехколесном велосипеде. Пародировали и рассказы Сарояна. Пародист Уолкот Гибз подметил его манеру красоваться перед публикой: «Эта пьеса – шедевр, я написал ее за полтора часа. Она могла быть написана только в Америке юношей-армянином – художником, любовником и мечтателем. Ее мог сочинить только Сароян»[6]. На него писали куплеты: «Какое неистребимое обаяние в Сарояне… Он – чистое золото… И требует гонорары, как у Бернарда Шоу… Он гигантский, как секвойя, Саро́ян!» В Сан-Франциско кому-то пришло в голову назвать в честь Сарояна коктейль, салат и даже сэндвич, однако их рецепты история не сохранила.

А вот юморист и карикатурист Джеймс Тарбер после неоднократных попыток отказался пародировать Сарояна, так как сильно его недолюбливал, а для пародии все же нужна хоть какая-то симпатия. Любопытно, что Дж. Тарбер откликнулся на выход в свет книги Сарояна «Отважный юноша на летящей трапеции» и, перефразировав это заглавие, выпустил свой сборник «Мужчина средних лет на летящей трапеции» (1935). Так Тарбер признал появление нового автора, но не его кредо и стиль.

Появление Сарояна на литературной арене Америки вызвало восторги, недоумение, негодование, но никого не оставило равнодушным. Где истоки вдохновения Сарояна? Кто его учителя?

В читальнях родного Фресно он познакомился с классической русской литературой. В рассказе «Катитесь вы со своей войной!» из сборника «Отважный юноша…» главный герой признается: «Я – большой почитатель Достоевского, Толстого, Тургенева, Чехова, Андреева и Горького».

Как-то холодным октябрьским днем 1978 года приехавшему в Ленинград Сарояну предложили одеться потеплее после жаркой Калифорнии, на что тот ответил: «Зачем мне пальто? По этим улицам ходил Акакий Акакиевич Башмачкин. Я хочу понять его. У меня мерзнет спина, и я чувствую Акакия Акакиевича»[7].

Сароян признавал влияние и многих других авторов на свое творчество. До сих пор не утихают споры о том, на кого «похож» Сароян. Одни критики, не без причины, ищут в его рассказах и романах влияние Шервуда Андерсона, из произведений которого выросла вся американская литература начала ХХ века. Другие проводят параллели с Хемингуэем, хотя это сравнение вызывало у Сарояна протест. Об этом он пишет в книге «Прогулка в роскошной колеснице». Впрочем, это не мешало Сарояну советовать начинающему писателю Тошио Мори читать Хемингуэя. Сам же Сароян заявляет, что испытал на себе влияние Бернарда Шоу. Все эти утверждения, как и то, что Сароян многим в своем творчестве обязан Шекспиру, Роберту Бернсу, Уолту Уитмену и Томасу Вулфу, справедливы.

Несмотря на все влияния, которые Уильям Сароян испытал, его личность и творчество оказались уникальными. И поэтому, когда критики пытались определить место творчества Сарояна в контексте литературы и его принадлежность к какой-либо школе, оказалось, что на самом деле сравнить Сарояна не с кем. Его произведения были условно названы «экспериментальными» фантазиями, с элементами символизма и сюрреализма. О своей «обособленности» не раз писал и сам Сароян. Так, например, в сборнике «Отважный юноша…», в программном рассказе «Я на этой земле», он заметил: «Мне есть что сказать, и я не желаю говорить, как Бальзак… Умри Эдгар Райс Берроуз сегодня утром, я мог бы продолжать начатое им дело и писать про Тарзана с обезьянами. Или же, если бы мне захотелось, я мог бы писать, как Дос Пассос или Уильям Фолкнер или Джеймс Джойс. Но я… хочу сохранить свою самобытность».

Так появился новый участник литературного процесса и вступил во взаимодействие и соревнование с другими писателями. Теннесси Уильямс, например, относился к Сарояну как к автору, с которым его [Уильямса] будут сравнивать. Это, впрочем, не мешало ему по достоинству оценивать конкурента – он мечтал сочинить что-нибудь похожее на пьесу Сарояна «Джим Дэнди». Томас Вулф ценил «энергию и свободу» его произведений. Генри Миллер после постановки сарояновской пьесы «Годы вашей жизни» тоже решил попробовать свои силы в этом жанре. Драматург Клиффорд Одетс однажды, говоря о книге «Меня зовут Арам», воскликнул: «Ах, как бы мне хотелось писать такие рассказы!» Дух здоровой состязательности не был чужд и Сарояну. Так, посмотрев одну из пьес Лилиан Хелман, он признался, что и ему хотелось бы создать нечто в этом роде.

«Старая родина», «память родителей» и «личный опыт» человека, родившегося в Америке в иммигрантской семье, являются важными составляющими творчества самого Сарояна. Они актуальны для всякого, кто нашел убежище в Америке. Сарояна привлекает то «общечеловеческое», что объединяет судьбы этих скитальцев. Так, он поддерживал американца японского происхождения Тошио Мори. Его интерес к американским японцам, возможно, вызван тем, что он обнаружил собратьев по перу, черпавших, как и он, вдохновение в своих этнических корнях. Сароян является одним из основателей нового «этнического» направления в американской литературе, и многие писатели-эмигранты ассоциируются с ним. Например, писателя Чин Янг Ли называют «китайским Сарояном», а Джона Фанте – «итало-американским Сарояном».

Сароян утверждал, что каждое поколение будет открывать для себя его произведения заново. Действительно, когда в 1950—1960-х годах в литературу пришли битники (Джек Керуак, Чарльз Буковски), их вдохновила внутренняя свобода и раскованность Сарояна, которые не всегда одобряли старшие современники, призывавшие его к сдержанности.

Сароян был одним из любимых писателей молодого военного летчика Джозефа Хеллера. Хеллер знал программные рассказы Сарояна, в том числе «Семьдесят тысяч ассирийцев», а также пьесы. И вот в романе «Уловка-22» (1961) главный герой, носящий явно армянскую фамилию Йоссарян, выдает себя за «ассирийца». У многих это вызывало недоумение, и лишь самые проницательные догадывались, что тем самым Дж. Хеллер отдавал дань уважения Сарояну, которого считал одним из своих учителей. Он понимал символику «ассирийцев» у Сарояна. Это – аллюзия на созданный Сарояном образ «ассирийца», помогающий армянам взглянуть на свою судьбу со стороны, на примере истории ассирийцев, еще больше пострадавших от геноцида. В этом рассказе Сароян без устали повторяет: «Я – армянин». Впрочем, и у других авторов можно встретить такую фразу: «знаменитый ассириец Уильям Сароян» («famous Assyrian William Saroyan»).

Любопытно, что неармянское происхождение Йоссаряна возмутило Сарояна; вот что он пишет в одном эссе: «Хеллер, я даже имени его не помню. «Уловка-22». Я ее и читать-то не стал, хотя там есть некто по имени Йоссарян, но он и не армянин вовсе, не говоря уж обо мне. Где это видано, чтобы у неармянина была фамилия Йоссарян?»[8] Действительно ли Сароян не раскусил ребус Хеллера или, напротив, решил ему подыграть, неизвестно. Но розыгрыши на этом не закончились. В 1970 году, после гневного эссе Сарояна, начались съемки фильма «Уловка-22». На одном из рекламных плакатов, выпущенных к премьере, на фоне волосатой груди красуются жетоны с личным номером, именем и фамилией военнослужащего армии США: ARAM YOSSARIAN. Но и в романе, и в фильме Йоссаряна зовут Джон (!) Очевидно, кто-то решил прозрачно намекнуть на армянское присхождение Йоссаряна. А имя Арам к тому же всем напоминает известный сборник Сарояна «Меня зовут Арам».

В романе «Лавочка закрывается» (1994), который является продолжением «Уловки-22», Дж. Хеллер уже окончательно раскрывает «тайну» Йоссаряна для тех, кто все еще не догадался, что кроется под маской «ассирийца». Дж. Хеллер, испытавший в юности влияние Сарояна, о чем он упоминал в своих мемуарах[9], устраивает воображаемую встречу Сарояна с Йоссаряном:

«– А это Уильям Сароян. Уверен, вы никогда о нем не слышали.

– Еще как слышал, – обиделся Йоссарян. – Я смотрел пьесу «Годы вашей жизни», читал рассказы «Отважный юноша на летящей трапеции» и «Сорок тысяч ассирийцев»[10]. Ассирийцев-то я хорошо помню, – говорит Йоссарян. – Я когда-то пытался подражать вам, но у меня ничего не получилось», – признается Йоссарян-Хеллер. На что Сароян отвечает: «Это потому, что у вас не было моего воображения»[11].

Любопытны в этом отношении и произведения Рэя Брэдбери. Работая в одном архиве, я нашел переписку Сарояна с Мартой Фоли. И в одном из писем М. Фоли сообщает Сарояну о замечательном двадцатидевятилетнем писателе по имени Рэй Брэдбери, напоминающем ей Сарояна, которого она повстречала приблизительно в том же возрасте. М. Фоли советует Сарояну познакомиться с Брэдбери. Она пишет, что остерегается говорить людям «вы понравитесь друг другу», потому что не любит предвосхищать события. Вместо этого она предлагает: «Будем считать, что вы возненавидите друг друга всеми фибрами своей души».

Сароян откликается на предложение М. Фоли и 30 июля 1951 года пишет письмо Р. Брэдбери. Он предлагает Брэдбери позвонить ему в офис, встретиться за обедом и поговорить о коротких рассказах, о Марте Фоли и литературе вообще.

Что ответил Брэдбери Сарояну, позвонил ли он ему, встретились ли они, неизвестно. В архивной папке с письмом Сарояна больше ничего не оказалось. Об этом можно было бы забыть, если бы не одно обстоятельство. Еще до того, как мне попались эти письма, у меня были основания предполагать, что Брэдбери был знаком если не с Сарояном, то по крайней мере с его произведениями. К этой мысли я пришел при сравнении творчества этих авторов, которое позволяет провести ряд параллелей между ними. Наряду с этим есть примеры, свидетельствующие о влиянии Сарояна на Брэдбери. Все это, однако, не мешает Брэдбери иронизировать по поводу жизнелюбия и человеколюбия Сарояна, которые стали хрестоматийными в американской культуре и литературе. В рассказе «Бетономешалка» (1952) Брэдбери вкладывает в уста одного из героев следующие слова: «Это век заурядного человека, Билл. Мы гордимся тем, что мы маленькие человеки. Билли, перед тобой планета, кишащая Сароянами. Да, да. Мы – огромная, необъятная, раздобревшая семейка Сароянов – все всех любят».

Так были ли они лично знакомы? Единственный, кто мог бы прояснить эту ситуацию, сам Рэй Брэдбери, проживавший в Лос-Анджелесе. Я написал ему письмо, в котором полностью приводился текст сарояновской записки, и попросил рассказать, что было дальше. Брэдбери ответил на удивление быстро:

«7 июня 2004 года

Уважаемый Арам Оганян!

Благодарю вас за письмо с материалами об Уильяме Сарояне. Сароян написал мне, и я связался с ним; так совпало, что он занимал офис в доме номер 9441 по Уилширскому бульвару, в котором и я впоследствии арендовал рабочий кабинет. Я связался с ним, и мы очень хорошо провели время; я принес с собой все, какие у меня были, книги Сарояна и попросил его подписать их, потому что читал его произведения по меньшей мере лет двадцать. После этого мы обедали вместе еще несколько раз, но крепкой дружбы так и не получилось, а только взаимное восхищение. Так или иначе, это были очень приятные встречи, о которых я вспоминаю с большим удовольствием. Спасибо, что спросили меня об этом.

С наилучшими пожеланиями.

[подпись] Рэй Брэдбери».

Однако творческое взаимодействие Сарояна и Брэдбери продолжается. В 2009 году Брэдбери издал сборник рассказов «Париж всегда с нами». В одном из рассказов («Литературная встреча») описывается мужчина, попадающий под влияние прочитанных книг до такой степени, что меняются его поведение, настроение и речь. Его увлечение Сарояном совпало с ухаживанием за будущей женой, и его духовный настрой под воздействием задорно-бесшабашного сарояновского образа так вскружил ей голову, что она влюбилась и вышла за него замуж. Но вот в какой-то кризисный для семейных отношений момент жена предписывает мужу снова обратиться к Сарояну и читать его книги ежедневно всю оставшуюся жизнь как залог нерушимости брачных уз.

Независимо от Марты Фоли сходство Сарояна и Брэдбери подметил и американский фантаст Лайон Спрэг де Камп в своей рецензии на «Марсианские хроники» в журнале научной фантастики[12]: «Брэдбери – способный молодой писатель, который только выиграет, если избавится от влияния Хемингуэя и Сарояна либо их подражателей. У Хемингуэя он перенял привычку нанизывать множество коротких простых предложений, а также беспристрастный или безразличный взгляд на мир. Все персонажи характеризуются только своими внешними проявлениями. Этого, может, и достаточно для героев Хемингуэя с их неандертальским складом ума, который не представляет никакого интереса для исследователя, но малопригодно для насыщенной идеями литературы.

От Сарояна (или, может, Стейнбека?) ему досталась слащавая сентиментальность. Он пишет «душевные» рассказы вроде тех, что зовутся «человечными», которые населены «маленькими людьми» по имени Мама, Папа, Эльма и Дедушка. Они родом из малых американских городишек, и точно такие же тиражируют на Марсе. Они принадлежат к известной нам всем разновидности, называемой «милые, но скучные».

Это стандартный набор упреков, предъявлявшихся Хемингуэю за «телеграфный стиль» и Сарояну за «сентиментальность», с которыми можно спорить. Важно, что влияние Сарояна было одновременно и независимо друг от друга подмечено разными авторами еще в самом начале творческого пути Брэдбери. «Душевность» и «человечность» рассказов, провинциальность персонажей в данном случае преподносятся как недостаток, зато взыскательный критик уловил общую для обоих писателей тональность[13].

* * *

Журнал «Тайм», часто писавший саркастические рецензии на произведения Сарояна, вынужден был признать, что спустя тридцать лет пьеса Сарояна «Годы вашей жизни» обрела новое звучание, так как наступили другие времена.

«Всякий раз, когда пьеса восстанавливается, она в определенной степени переписывается ее новым зрителем. То, что когда-то было ярким, теперь потускнело. То, что однажды воспринималось как искреннее чувство, сейчас пренебрежительно считается слащавой сентиментальностью. Каждая последующая эпоха дает право на существование только ей присущим взгляду и глубине. Все это произошло с пьесой Уильяма Сарояна «Годы вашей жизни», впервые поставленной 30 лет назад… В условиях 1969 года пьеса во многом удивительно преобразилась…

В ретроспективе «Годы вашей жизни» раскрываются перед нами как некое пророчество, а также как пьеса, предвосхитившая меняющиеся драматические тенденции и скептическое сомнение в американских ценностях.

Сароян является американским родоначальником спонтанной пьесы. «Годы вашей жизни» была не выстроена, а выплеснута на стены питейного заведения в порту Сан-Франциско. Когда Сароян говорит «в годы вашей жизни – живите», начинаешь осознавать, что тогда, тридцать лет назад, впервые был брошен клич «поступай по-своему».

Персонажи пьесы в глазах сегодняшнего зрителя представляются коммуной изгоев, а Сароян предстает в качестве первого ярко выраженного хиппи. Когда полицейские врываются в бар и в кровь избивают негра-джазиста, эта сцена производит эффект дубинки, которого совершенно не было в 1939 году, когда подобные инциденты казались изолированными от знакомого зрителю социального контекста[14]. В те дни Сароян слыл «безумцем» театра. Сегодня же нам представляется, что он обладал здравой интуицией провидца»[15].

Русскоязычному читателю, знакомому с классикой Сарояна («Меня зовут Арам», «Приключения Весли Джексона», «Человеческая комедия», пьесами «Сердце мое в горах», «Годы вашей жизни», «Эй, кто-нибудь!» и несколькими десятками рассказов), еще предстоит открыть для себя множество его произведений, которые не переводились по идеологическим, цензурным и прочим соображениям. Множество рассказов оказались запертыми в уже несуществующих журналах и никогда не переиздавались, и среди них есть настоящие шедевры. А сколько еще произведений Сарояна не были напечатаны при его жизни и дожидаются своего часа в архивах! Все же неспроста Сароян говорил, что каждое поколение будет открывать его заново.

Арам Оганян

2012

Отважный юноша на летящей трапеции

Во сне

Бодрствование в горизонтали на вселенских просторах, смех и радость, сатира, конец всему – Риму и даже Вавилону, скрежет зубовный, воспоминания, вулкана жар, парижские улицы, иерихонские равнины, скольжение абстрактной рептилии, акварели в галерее, море и пучеглазая рыба, симфония, столик в углу на Эйфелевой башне, джаз в опере, будильник и чечетка рока, общение с древом, река Нил, раскаты Достоевского и затмение солнца.

Наша земля, лик отжившего, невесомая форма, стенания на снегу, белая музыка, увеличенный цветок – вдвое больше вселенной, черные тучи, пристальный взгляд пантеры из клетки, бессмертный космос, мистер Элиот печет хлеб, закатав рукава, Флобер и Мопассан, ритмы раннего утра без слов, Финляндия, отточенная математика, склизкая, как зеленый лук на зубах, Иерусалим, тропа парадоксов.

Глубинная песнь человека, коварный шепоток смутно знакомого невидимки, ураган на кукурузном поле, игра в шахматы, свержение королевы, короля, Карл Франц, черный «Титаник», слезы Чаплина, Сталин, Гитлер, сонмы евреев, завтра понедельник, танцам на улицах конец!

О, стремительный миг жизни, он пролетел, вот уже видна земля!

Наяву

Он (живущий на свете) оделся и побрился, осклабясь на себя в зеркале. Весьма непрезентабельно, сказал он; где мой галстук? (У него и был-то всего один.) Кофе и свинцовое небо, туман с Тихого океана, гудение трамвая, люди, спешащие в город, время снова пошло́, день, проза и поэзия. Он сбежал по лестнице на улицу и зашагал; внезапно ему в голову пришла мысль: только во сне мы сознаем, что живем. Только в этой живой смерти мы встречаемся с собой и с дальними краями, с Богом и святыми, с именами наших отцов, со смыслом мгновений минувшего; именно во сне века сжимаются в миг, гигантское съеживается до крохотного осязаемого атома вечности.

Его день начался тревожно, его каблуки издавали определенный стук, он пробегал глазами по поверхностным истинам улиц и зданий, тривиальным истинам бытия. В голове сама собой зазвучала песня: «Отважный малый на трапеции летит по воздуху легко», а потом он рассмеялся изо всех сил. Утро выдалось действительно прекрасное: серое, холодное и безрадостное, утро, требующее внутренней твердости; ах, Эдгар Гест, сказал он, как мне не хватает твоей музыки.

В канаве он увидел монету – один пенни, 1923 года выпуска. Положив на ладонь, он принялся пристально ее разглядывать, вспоминая тот год и Линкольна, профиль которого отчеканен на монете. На что годен один пенни? Куплю себе авто, подумал он, разоденусь, как франт, буду наведываться к гостиничным шлюшкам, пить и кутить, потом остепенюсь. Или брошу монетку в автомат и взвешусь.

Хорошо быть бедняком, а коммунисты… но до чего ужасно голодать. Какой же у них разыгрывается аппетит! До чего же они прожорливы! Пустые желудки. Он вспомнил, как изголодался. Каждая трапеза состояла из хлеба, кофе и сигарет, а теперь хлеба не стало. Кофе без хлеба, положа руку на сердце, никак не сойдет за ужин, даже травы в парке не оказалось, чтобы сварить, как шпинат.

Если уж начистоту, то вообще-то он оголодал до полусмерти, а ему еще столько книг нужно прочитать до своей кончины. Он вспомнил молодого итальянца в бруклинском госпитале, щуплого болезненного клерка по имени Моллика, который в отчаянии твердил: «Вот бы хоть раз увидеть Калифорнию перед смертью». С грустью подумалось – я должен хотя бы еще раз перечитать «Гамлета», а может, «Гекельберри Финна».

Вот когда наступило окончательное пробуждение – при мысли о смерти. Бодрствование есть состояние, которое сродни непрерывному шоку. Молодой парень может запросто сгинуть; он еле держался на ногах от голода. Вода и проза, конечно, хорошо, они занимают много неорганического пространства, но в пищу не годятся. Если бы нашлась какая-нибудь работа за деньги, какая-нибудь банальная работенка во славу коммерции. Если бы ему дали сидеть за письменным столом днями напролет, складывать торговые числа, вычитать, умножать и делить, тогда бы, пожалуй, он не умер. А накупил бы себе всевозможной снеди, доселе невиданных деликатесов из Норвегии, Италии и Франции; говядины, баранины, рыбы, сыру, винограду, инжиру, груш, яблок, дынь, которым он будет поклоняться, когда утолит свой голод. Он положил бы кисточку красного винограда на блюдо рядом с двумя черными смоквами, с большой золотистой грушей и с зеленым яблоком. Он бы часами вкушал аромат разрезанной дыни. Он купил бы большие караваи черного французского хлеба, разные овощи, мясо – жизнь.

С холма он увидел величественный город на востоке, высоченные башни, густо населенные людьми, подобными ему. И вдруг он оказался за бортом этой жизни. Он почти уверил себя в том, что его уже никогда не пустят обратно. Он был почти наверняка уверен, что ошибся планетой, а может, эпохой. И вот ему, молодому человеку двадцати двух лет от роду, суждено навсегда быть выброшенным из этой жизни. Эта мысль не вызвала печали. Он сказал себе: скоро мне придется написать «Прошение о разрешении на жизнь». Он свыкся с мыслью о смерти без жалости к себе или человеку вообще, будучи уверенным, что сможет поспать хотя бы одну ночь. Арендная плата за день вперед была внесена. Оставалось еще одно завтра, после которого он мог бы отправляться вслед за другими бездомными. Можно было бы даже вступить в Армию спасения – петь Богу и Иисусу (который недолюбливает мою душу), спастись, есть, спать. Но он знал, что туда не пойдет. Его жизнь принадлежала только ему. Он не хотел нарушать этого условия. Любой другой выбор был бы предпочтительней.

По воздуху на летящей трапеции – гудело в голове. Как занятно, как потрясающе смешно. На трапеции – к Богу или к ничему, на летящей трапеции в вечность. Он молился с одной целью – о даровании ему сил совершить свой благородный полет.

«У меня есть один цент, – сказал он. – Американская монета. Вечером я начищу ее до солнечного блеска и буду изучать, что на ней написано».

Он шагал по городу среди живых. Можно было пойти в пару мест. Он увидел свое отражение в витринах магазинов и был огорчен своим видом: он выглядел вовсе не таким сильным, каким представлял себя. Каждая часть его тела дышала немощью – шея, плечи, руки, туловище, колени. Так не годится, сказал он и, сделав над собой усилие, собрал воедино все свои разболтанные члены и стал натужно и неестественно осанистым и цельным.

Проявляя железную выдержку, он проходил мимо многочисленных ресторанов, не позволяя себе даже взглянуть в их сторону, и, наконец, достиг здания, в которое и вошел. Поднялся на лифте на седьмой этаж, прошагал по вестибюлю, открыл дверь, зашел в контору агентства по найму. Здесь уже томилось десятка два молодых мужчин. Он притулился в каком-то углу, дожидаясь своей очереди на собеседование. Наконец его удостоили сей великой чести, и некая легкомысленная худощавая мадемуазель лет пятидесяти провела с ним собеседование.

– Так, скажите, что вы умеете делать? – поинтересовалась она.

Это его смутило.

– Я умею писать, – ответил он смиренно.

– Вы хотите сказать, у вас хороший почерк? Да? – уточнила перезрелая дева.

– В общем, да, – сказал он. – Но я хотел сказать, что я умею писать.

– Что писать? – спросила мадемуазель с нотками раздражения в голосе.

– Прозу, – скромно ответствовал он.

Последовала пауза. Наконец она полюбопытствовала:

– На машинке печатать умеете?

– Разумеется, – ответил молодой человек.

– Хорошо, – изрекла мадемуазель, – у нас есть ваш адрес; мы свяжемся с вами. Сегодня утром ничего подходящего для вас нет. Совсем ничего.

В другом агентстве все повторилось, но с той разницей, что здесь собеседование проводил напыщенный молодой субъект, который сильно смахивал на борова. Из агентств он направился в большие универмаги: последовало много высокопарности, а с его стороны – унижения, и, наконец, приговор был таков – работы нет. Это его не разочаровало, и, как ни странно, он даже не почувствовал своей личной причастности к этому фарсу. Он, живой молодой человек, нуждается в деньгах для поддержания своей молодой жизни. Как их раздобудешь без работы? А работы как раз-то и не было. Задача представлялась чистой абстракцией, которую он хотел решить раз и навсегда. Теперь он чувствовал облегчение оттого, что с этим делом покончено.

Он ясно представил себе ход своей жизни. За исключением некоторых моментов, жил он небрежно, но сейчас, в последнюю минуту, твердо решил, что в его жизни не место расхлябанности.

Путь в Ассоциацию христианской молодежи, где он воспользовался бумагой и чернилами и приступил к сочинению своего «Прошения», лежал мимо бесчисленных магазинов и ресторанов. Он проработал над сим документом целый час. Потом он стал терять сознание от спертого воздуха и голода. Ему казалось, что он стремительно уплывает от самого себя, и он поспешно покинул здание. В городском парке, что напротив публичной библиотеки, он выпил чуть не литр воды, и силы вернулись к нему. Посреди бульвара, выложенного кирпичом, стоял какой-то старикан, окруженный чайками, голубями и малиновками. Из большого бумажного пакета он доставал пригоршнями хлебные крошки и картинно разбрасывал перед птицами.

У него возникло смутное желание попросить горсть крошек у старика, но он не позволил мыслям даже приблизиться к сознанию; он зашел в публичную библиотеку и целый час читал Пруста, затем, опять почувствовав, что «плывет», выскочил наружу. Он снова попил воды из фонтанчика в парке и пустился в долгий путь домой.

«Я пойду, посплю», – сказал он; а больше нечем заняться. Он теперь понимал, что слишком истощен и ослаб, чтобы заниматься самообманом, будто с ним все в порядке, но его ум еще сохранял гибкость и живость. Словно обособленный орган, мозг настойчиво отпускал неуместные шуточки по поводу его физических страданий. Он добрел до дому после полудня и не медля сварил себе кофе на маленькой газовой горелке. В банке не осталось молока, и полфунта сахару, купленного на прошлой неделе, тоже иссякли. Он пил из чашки обжигающий черный напиток, сидя на кровати и улыбаясь.

Из Ассоциации христианской молодежи он умыкнул дюжину листов писчей бумаги, на которой надеялся дописать свой документ, но теперь сама мысль о писательстве претила ему. Сказать было нечего. Он принялся отполировывать найденную утром монету, и это нелепое действо здорово его позабавило. Никакую другую американскую монету нельзя начистить до такого блеска, кроме пенни. Сколько пенни ему понадобится, чтобы выжить? Может, найдется еще что продать? Он обвел взглядом пустую комнату. Нет. Часы проданы. Книги тоже. Все его великолепные книги. Девять штук за восемьдесят пять центов. Ему было противно и стыдно за то, что он так расстался с книгами. Свой лучший костюм он продал за два доллара, но это нестрашно. Одежда его мало волновала. А вот книги – совсем другое дело! Он гневался на отсутствие уважения к писательскому труду.

Он положил сияющую монету на стол, разглядывая ее с вожделением скряги. «Как мило она улыбается», – сказал он. Не читая, он посмотрел на слова: E Pluribus Unum One Cent United States Of America. На оборотной стороне он увидел Линкольна и слова: In God We Trust Liberty 1923.

Его обволокла сонливость, и он почувствовал, как в кровь просачиваются отвратительное недомогание, тошнота и разложение. Изумленный, стоял он у кровати и думал: делать нечего, только спать. Он уже чувствовал, как уплывает широкими взмахами сквозь разжиженную землю, уплывает прочь, к истокам. Он упал ничком на кровать и сказал себе, что надо хотя бы отдать монету какому-нибудь ребенку. Ребенок способен накупить кучу всякой всячины на один пенни.

Затем стремглав, с безупречной грацией юноши на трапеции, он покинул свое тело. На какое-то нескончаемое мгновение он пребывал во всех состояниях сразу: птицей, рыбой, грызуном, рептилией и человеком. Перед ним, мрачный и бескрайний, колыхался океан печатного слова. Город горел. Безобразничала погоняемая толпа. Земля заложила крутой вираж, и, зная это, он сделал так: обратил изможденное лицо к пустому небу – лишился грез, жизни и обрел совершенство.

Семьдесят тысяч ассирийцев

Я не стригся целых сорок дней и сорок ночей и стал похож на всех оставшихся без работы скрипачей. Вы знаете, как это выглядит: гений, дошедший до ручки и готовый вступить в коммунистическую партию. Мы – малоазиатские варвары – народ волосатый. Если мы говорим, что нам нужна стрижка, значит, в самом деле нужна. Я так зарос, что единственная шляпа стала мне мала. (Я пишу серьезный рассказ, быть может, один из самых серьезных в своей жизни. Поэтому я веду себя так легкомысленно. Знатоки Шервуда Андерсона скоро поймут, куда я клоню. Они узнают, что это смех сквозь слезы.) Я – молодой человек, которому нужно постричься. И вот я иду по Третьей-стрит (Сан-Франциско) в училище парикмахеров, чтобы меня постригли за пятнадцать центов.

Третья-стрит, ниже Говарда, это целый район.

Представьте себе трущобный квартал Баури в Нью-Йорке, Мейн-стрит в Лос-Анджелесе, стариков и мальчишек, слоняющихся без работы, покуривающих «Булл дарэм», болтающих о правительстве, в ожидании бог весть чего или просто кого-то. Было августовское утро, понедельник, в парикмахерскую пришло множество бродяг малость освежиться. К японцу, который обслуживал бесплатное кресло, выстроилась очередь из одиннадцати человек. Все остальные кресла были заняты. Я присел и стал ждать. На стороне, как сказал бы Хемингуэй («И восходит солнце», «Прощай, оружие», «Смерть после полудня», «Победитель не получает ничего»), стрижка обошлась бы в два четвертака. У меня же было всего двадцать центов и полпачки табаку «Булл дарэм». Я скатал сигаретку, протянул пачку своему современнику, который, как мне показалось, нуждался в никотине, и затянулся сухим дымком, думая об Америке, ее политике, экономике, духовности. Мой современник оказался пареньком лет шестнадцати. С виду – из Айовы. Он мог бы выглядеть великолепно, как стопроцентный американец, но очень сильно осунулся. Недосыпает, несколько дней не менял одежду, немного не в себе и т.д. Мне очень хотелось узнать его имя. Писатель всегда стремится схватить реальные лица и фигуры.

– Я только что из Салинаса, – сказал Айова. – На салатных полях работы нет. Еду теперь на север, в Портленд, постараюсь устроиться на судно.

Я хотел было поведать ему о своих делах – отвергли рассказ в «Скрибнере», отвергли эссе в «Йель ревью», не хватает на приличные сигареты, стоптанная обувь, старые рубашки – но я опасался, что мои невзгоды покажутся преувеличенными. Писательские тяготы всегда навевают скуку, кажутся немного надуманными. У человека может возникнуть вопрос: «Ну, а кто вообще тебя просит писать?» Так что нужно притворяться, что ты не писатель.

Я сказал:

– Удачи. На север?

Айова кивнул:

– Во всяком случае, попытаюсь. Терять нечего.

Славный малый. Надеюсь, не умер, не замерз – в эти дни стоял собачий холод (декабрь 1933-го), надеюсь, не скопытился – он заслуживал остаться в живых. Айова, я надеюсь, ты нашел работу в Портленде, зарабатываешь деньги. Я надеюсь, ты снимаешь чистую комнату с теплой постелью, спишь по ночам, регулярно ешь, ходишь счастливый, как подобает человеку. Айова, я желаю тебе всего хорошего. Я несколько раз молился за тебя. (И тем не менее, думаю, его уже нет в живых. Я увидел это по его лицу, было в нем нечто низменное, злобное, звероподобное. Тогда же киношки в Америке непрерывно крутили один и тот же мультик с песенкой «Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк!», а это напоминало то, как люди с достатком насмехались над смертью, которая коварно заползала в мальчишек, вроде юного Айовы, притворяясь, что ее нет. Они хохотали, сидя в теплых кинотеатрах. Я молюсь за Айову и считаю себя трусливым. К настоящему моменту он наверняка умер, а я сижу в своей комнатушке, разглагольствую про него и ничего больше.)

Я присматриваюсь к японцу, который учится на парикмахера. Он бреет старого бродягу с жуткой рожей – такая может появиться у любого после долгих лет уворачивания от жизни, от неприкаянности, от непричастности к чему бы то ни было, от необладания ничем. Японец всячески старался отклониться от кресла, чтобы не вдыхать запахи, исходящие от клиента. Заурядная подробность повествования, которой не место в произведении искусства, но я все равно ее записываю. Молодой автор всегда опасается, что какое-нибудь важное обстоятельство ускользнет от него. Он всегда стремится записать все увиденное. Мне захотелось узнать, как зовут японца. Я всерьез интересуюсь именами. Я обнаружил, что имена неизвестных людей самые неподдельные. Возьмем хотя бы громкое имя вроде Эндрю Мелон.

Я пристально наблюдал за японцем. По тому, как он воротит нос от рта этого старикана, я хотел понять, о чем он думает, что переживает. Много лет назад, когда мне было семнадцать, я работал на подрезке лозы на винограднике своего дяди, к северу от Сангера, в долине Сан-Хоакин, и со мной работали несколько японцев – Йошио Эномото, Хидео Сузуки, Кацуми Судзимото и еще пара человек. Они обучили меня простым японским фразам: «привет», «как дела?», «хорошая погода, не правда ли?», «до свидания» и тому подобное. Я сказал ученику парикмахера по-японски:

– Как дела?

Он ответил по-японски:

– Спасибо, отлично.

Потом на безупречном английском:

– Вы знаете японский? Вы жили в Японии?

Я ответил:

– К сожалению, нет. Я знаю всего несколько слов. Когда-то работал с Йошио Эномото, Хидео Сузуки, Кацуми Судзимото! Ты знаком с ними?

Он продолжал работать, раздумывая над этими именами. Казалось, он повторяет их шепотом: «Эномото, Сузуки, Судзимото».

Он сказал:

– Сузуки. Коротышка?

Я сказал:

– Да.

Он сказал:

– Знаю. Живет сейчас в Сан-Хосе. Женился.

Я хочу, чтоб вы поняли, насколько я интересуюсь воспоминаниями людей. Молодой писатель бывает в разных местах, расспрашивает людей. Пытается узнать, что им запомнилось. Для создания небольших рассказов я не пользуюсь роскошным материалом. И в этом повествовании тоже не произойдет ничего особенного. Я не выдумываю замысловатые сюжеты. Не леплю запоминающихся персонажей. Не пользуюсь изысканным стилем. Не воссоздаю утонченную атмосферу. Я не горю желанием продать этот или любой другой рассказ в «Сатурдей ивнинг пост», «Космополитен» или «Харперс». Не пытаюсь тягаться с великими мастерами короткого рассказа – Синклером Льюисом или Джозефом Гергешаймером, Зеном Греем, которые знают толк в сочинительстве, умеют сварганить рассказик, чтобы его купили, они – преуспевающий народец, разбираются во всех правилах построения сюжета, выборе героя, стиля и атмосферы. Я не жажду славы. Я здесь не для того, чтобы добиваться Пулитцеровской или Нобелевской премии или какой-либо награды вообще. Я здесь, на крайнем Западе, в Сан-Франциско, в комнатенке на Карл-стрит, пишу письмо, адресованное простым людям, толкую им на доступном языке о вещах, которые они и так знают. Я всего лишь веду записи. Так что, если мое повествование немного сбивчиво, это оттого, что не спешу и не знаю правил. Если у меня и есть какое-нибудь желание, так это показать братство людей. Заявление громкое и звучит несколько претенциозно. Обычно мы стесняемся говорить такие вещи. Боимся, что утонченная публика нас засмеет. А я не боюсь. Я прошу, чтобы утонченная публика смеялась. На то и утонченность. Я не верю в расы. Я не верю в правительства. Я вижу жизнь в единственном числе и в одном времени. Миллионы жизней одновременно, по всему свету. Младенцы, не умеющие говорить ни на одном языке, и есть единственная раса на земле, род человеческий, все остальное, то, что зовется у нас цивилизацией, ненавистью, страхом, жаждой власти – притворство. Но дитя есть дитя. Братство людей – в детском плаче. Мы вырастаем и познаем слова языка и видим вселенную через призму известного нам языка: не через призму всех языков или через призму никакого языка – безмолвия, например, а мы замыкаемся в языке, который знаем. Здесь у нас мы замкнулись в английском, или, как его называет Менкен, в американском языке. Все, что есть вечного – в наших словах. Если я и хочу что-нибудь совершить, так это говорить на более универсальном языке. Человеческое сердце – вечная и общая для всех рас частица человека, не поддающаяся описанию.

Теперь я испытываю угрызения совести и чувствую себя дилетантом. Я столько тут наговорил, а, кажется, так ничего и не сказал. Вот что сводит с ума молодых писателей – ощущение того, что ничего не сказано. Любой журналист смог бы уложиться в три слова. Он бы написал: «Человек есть человек». Нечто разумное с любым количеством подтекстов. Но я хочу, чтобы в моих словах был один-единственный подтекст. Я хочу, чтобы смысл был внятным, и, может, поэтому язык столь невнятен. Я хожу вокруг да около своей темы, вокруг впечатления, которое я хочу произвести, и пытаюсь рассмотреть эту тему со всех сторон, чтобы сложилась цельная картина, картина цельности. В своих произведениях я пытаюсь создать подтекст человеческого сердца.

Разрешите попробовать снова: я давно не стригся, и вид у меня был жалкий, поэтому я отправился в парикмахерское училище на Третьей-стрит и уселся в кресло. Я попросил:

– На затылке оставьте побольше. У меня узкая голова, и, если вы не оставите на затылке побольше волос, я выйду от вас, похожий на лошадь. Снимите сколько пожелаете с макушки. Не надо ни лосьона, ни воды, причешите волосы, как есть, сухими.

Чтение делает человека самодостаточным, писательство – внятным, как видите. Вот что произошло. Рассказ не склеился, потому что я забыл про парикмахера, молодого человека, который меня стриг.

Он был высок, со смуглым, сосредоточенным лицом, плотными губами, на грани улыбки, правда, печальной, с густыми ресницами, грустными глазами и крупным носом. Я увидел его имя на карточке, прилепленной к зеркалу, Теодор Бадал. Хорошее имя, истинное. Хороший молодой человек, истинный. Теодор Бадал начал работать с моей головой. Профессиональный парикмахер никогда не заговорит, пока не заговорят с ним, и неважно, насколько переполнено его сердце.

– Это имя, – спросил я, – Бадал. Вы – армянин?

Я – армянин. Как я уже упоминал об этом. Люди смотрят на меня, строят догадки о моем происхождении, поэтому я им говорю сразу:

– Я – армянин.

Или же они читают что-нибудь из написанного мною и строят догадки, поэтому я им сразу говорю:

– Я – армянин.

Это ничего не значащие слова, но они ждут их от меня, и я их произношу. Я понятия не имею, что значит быть армянином, англичанином, японцем или кем-либо еще. У меня слабое представление о том, что значит жить. Это единственное, что очень меня интересует. А еще теннис. Надеюсь когда-нибудь написать великий философский трактат про теннис, нечто сравнимое со «Смертью после полудня», но я осознаю, что еще не готов взяться за такой труд. Я чувствую, что насаждение тенниса среди народов мира будет в значительной степени способствовать искоренению расовой розни, предрассудков, ненависти и так далее. Как только я доведу до совершенства подачу и свечу, надеюсь начать описание этой замечательной игры. (Некоторым утонченным натурам может показаться, будто я высмеиваю Хемингуэя. Не высмеиваю. «Смерть после полудня» – добротно написанная проза. Мне и в голову не пришло бы цепляться к ней как к прозе. Я даже не могу придраться к ней как к философии. Я считаю ее более изящной философией, чем философию Уила Дюранта и Уолтера Питкина. Даже когда Хемингуэй валяет дурака, то делает это, по крайней мере, безупречно. Он повествует о том, что происходит на самом деле, и не позволяет мимолетности происходящего делать его повествование торопливым. Это многого стоит. Это достижение в области литературы – неторопливо излагать события, суть и значение которых скоротечны.)

– Вы армянин? – поинтересовался я.

Мы – народ малочисленный, и когда один из нас встречает другого, это целое событие. Мы все время ищем, с кем бы поговорить на родном языке. По оценкам нашей самой честолюбивой партии, в мире нас наберется миллиона два, но в большинстве своем мы придерживаемся иного мнения. Большинство садится, берет карандаш и бумагу и перебирает одну часть света за другой, пытаясь представить, сколько же армян может проживать в той части света, и записывает самое большое число на бумагу, а затем принимается за следующую часть света, Индию, Россию, Советскую Армению, Египет, Италию, Германию, Америку, Южную Америку, Австралию и так далее, а потом наиболее вероятные числа складываются и всего получается не больше миллиона. Потом мы начинаем думать, какой величины у нас семьи, насколько высока рождаемость и насколько низка смертность (за исключением войн, когда уровень смертности возрастает из-за резни), и начинаем представлять, как скоро мы расплодимся, если нас оставят в покое на четверть века, и чувствуем себя ужасно довольными. Мы никогда не учитывали землетрясения, войны, резню, голод и прочее, и в этом был наш просчет. Я помню кампании «Ближневосточной помощи» в своем родном городе. Мой дядя был нашим трибуном и доводил до слез целые залы, переполненные армянами. Он был адвокатом и замечательным оратором. Итак, первой напастью стала война. Враг уничтожал наш народ. Те, кого не убили, остались бездомными и голодали, наша плоть и кровь, говорил мой дядя, и мы все плакали. И собирали деньги, и посылали нашему народу на старую родину. Потом, после войны, когда я подрос, у нас проходила новая кампания «Ближневосточной помощи», и мой дядя стоял на сцене актового зала в моем родном городе и говорил:

– Слава Богу, на этот раз не война, а землетрясение. Господь заставляет нас страдать. Мы чтим Бога, вопреки всем тяготам и лишениям, страданиям и недугам, пыткам и ужасам, и… – Мой дядя всхлипнул и зарыдал вопреки безумию безысходности. – А теперь Он учинил вот это, но мы по-прежнему славим Его, поклоняемся Ему. Ибо неисповедимы пути Господни.

После кампании я подошел к дяде и спросил:

– Ты и в самом деле хотел сказать это о Боге?

И он ответил:

– Это риторика. Нам нужно собирать деньги. Какой еще Бог? Все это чепуха.

– А когда ты заплакал? – спросил я.

И дядя сказал:

– Это было по-настоящему. Я не мог сдержать слез. И какого черта все это обрушивается на наши головы? Чем мы заслужили эти истязания? Ни Бог, ни человек не оставляют нас в покое. Что мы такого натворили? Разве мы не богобоязненный народ? В чем наше прегрешение? Мне осточертели и Бог, и человек. Единственное, что заставляет меня подниматься и говорить, – это то, что я не смею сидеть, набрав в рот воды. Мне невыносима мысль, что наши люди опять гибнут. Господи Боже, да что мы Тебе такого сделали?

Я спросил Теодора Бадала, не армянин ли он.

Он ответил:

– Я – ассириец.

Ну, это уже что-то. Они, ассирийцы, родом из той же части света, что и мы, у них носы похожи на наши, глаза похожи на наши, сердца похожи на наши. Язык у них другой. И когда они говорят, мы их не понимаем, но у них много с нами общего. Было бы лучше, если бы Бадал оказался армянином, но и так сойдет.

– А я – армянин, – сказал я. – Я был знаком с ассирийскими ребятами в своем родном городе – Джозефом Саркисом, Нито Элией, Тони Салехом. Ты кого-нибудь из них знаешь?

– Джозеф Саркис. Я его знаю, – ответил Бадал. – Остальных – нет. Пять лет назад мы жили в Нью-Йорке, потом переехали на запад, в Тарлок, теперь – сюда, в Сан-Франциско.

– Нито Элия, – продолжал я, – капитан Армии Спасения. (Пусть никто не заподозрит, будто я что-то выдумываю или пытаюсь развеселить вас.) – Тони Салех погиб восемь лет назад. Он ехал верхом на лошади, а она сбросила его и понеслась. Тони не смог выпутать ногу из стремени. Лошадь скакала с полчаса, потом остановилась, Тони нашли уже мертвым. Ему было четырнадцать. Я учился с ним в школе. Тони был очень способный, хорошо знал арифметику.

Мы заговорили об ассирийском языке, об армянском языке, о старой родине и о том, как там живется. Меня стригли за пятнадцать центов, и я делал все возможное, чтобы заодно чему-то научиться, познать новую истину, новое видение чуда жизни и человеческого достоинства. (У человека большое достоинство, не думайте, что он его лишен.)

– Я не умею читать по-ассирийски, – сказал Теодор. – Я родился на старой родине, но хочу ее забыть.

Голос его звучал устало – не физически, но духовно.

– Почему? – спросил я. – Почему ты хочешь ее забыть?

– Ну, – усмехнулся он, – просто потому, что там все погибло.

Я повторяю его слова в точности, ничего не прибавляя от себя.

– Когда-то мы были великим народом, – продолжал он. – Но это было вчера, позавчера. Теперь мы – глава в древней истории. У нас была великая цивилизация. Ею восхищаются до сих пор. А теперь я в Америке, учусь ремеслу парикмахера. Мы себя изжили как народ, нам каюк. Зачем же учить язык? Писателей у нас нет, новостей нет, хотя кое-что все-таки есть. Время от времени англичане науськивают на нас арабов, и те устраивают резню. Это старая история, мы все о ней знаем. К тому же новости доходят до нас и так – через «Ассошиейтед пресс».

Мне, армянину, было больно слышать подобное. Мне всегда было горько, когда мой народ истребляли. Я никогда не слышал, чтобы ассириец обсуждал такие вещи по-английски. Я проникся огромной любовью к этому парню. Не поймите меня превратно. В наши дни все так и норовят заподозрить тебя в гомосексуализме, если ты говоришь, что симпатизируешь другому мужчине. Теперь же мне симпатичны все люди, даже враги Армении, которых я тактично не упоминаю. Всем и так известно, кто они. У меня ничего против них нет, потому что я думаю о них, как об одном человеке, проживающем одну, отдельно взятую жизнь, а я знаю, уверен, что сам по себе не способен на чудовищные деяния, творимые толпами. Я ненавижу только толпы.

– Да, – сказал я. – У нас то же самое. Мы тоже древний народ. У нас еще сохранилась своя Церковь. Есть, правда, несколько писателей – Агаронян, Исаакаян и еще кое-кто, а так все то же самое.

– Да, – подтвердил парикмахер. – Я знаю. Мы занимались не тем, чем надо, – простыми вещами – искали мира и покоя для своих семей. Не увлекались машинами, завоеваниями, милитаризмом. Не увлекались дипломатией и обманом, не изобретали пулемет и ядовитые газы. Разочаровываться нет смысла. Думаю, был и у нас звездный час.

– Мы живем надеждой, – сказал я. – Нет такого армянина, который и теперь не мечтал бы о независимой Армении.

– Мечтал? – спросил Бадал. – Вот видишь… Ассирийцы и мечтать уже не могут. А ты знаешь, сколько нас осталось на всем свете?

– Миллиона два или три, – предположил я.

– Семьдесят тысяч. На всем белом свете осталось семьдесят тысяч ассирийцев, и арабы продолжают нас вырезать. Семьдесят человек наших было убито месяц назад во время небольшого восстания. В газете была маленькая заметка. Еще семидесяти наших не стало. Так нас скоро совсем сведут на нет. Мой брат женат на американке, и у них есть сын. Надежды не осталось. Мы пытаемся забыть Ассирию. Правда, мой отец все еще читает газету, которая приходит из Нью-Йорка, но он пожилой. Его скоро не станет.

Потом его голос изменился, и он заговорил как парикмахер, а не как ассириец:

– На макушке достаточно? – спросил он.

Продолжать разговор было бессмысленно. Я сказал молодому ассирийцу «пока» и вышел из парикмахерской. Прошагал по городу четыре мили по пути к своей комнате на Карл-стрит, и все это время я раздумывал об Ассирии и ассирийце, Теодоре Бадале, что учится на парикмахера, о печали в его голосе, его безысходном настроении. Это было несколько месяцев назад, в августе, но с тех пор я часто думаю об Ассирии и хочу поведать про Теодора Бадала, сына древнего народа, юного и энергичного, но потерявшего надежду. Семьдесят тысяч ассирийцев, всего семьдесят тысяч уцелело из этого великого народа: все остальные умолкли в забвении и смерти, под развалинами величия, – а молодой человек в Америке учится на парикмахера и горько оплакивает свою историю.

Почему я не сочиняю сюжеты красивых любовных историй, из которых получилось бы кино? Почему я не пошлю столь незначительные и скучные темы куда подальше? Почему я не пытаюсь угождать американской читательской публике?

Потому что армянин. Но и Майкл Арлен – армянин, и он угождает публике. Я восхищаюсь им и считаю, что он отточил свой стиль до совершенства, но я не хочу писать о тех, про кого нравится писать ему. Начнем с того, что все персонажи у него неживые. А теперь посмотрите на Айову, на японца, на ассирийца Теодора Бадала. Может, физически они, как Айова, катятся к смерти или духовно, как Бадал, стремятся к погибели, но они сотканы из материи, которая вечна в человеке и потому привлекает меня. Таких людей, как они, вы не найдете в залитых светом местах среди отпускающих остроумные шуточки про секс или – между прочим – про искусство. Нет, они там, где я их и нашел, и останутся там навсегда. Они – род человеческий, частица человечества, частица Ассирии, Англии, частица, которую не уничтожить, не вырезать, не погубить ни землетрясением, ни войной, ни голодом, ни безумием – ничем.

Этот рассказ – посвящение Айове, Японии, Ассирии, Армении, роду человеческому, где бы он ни жил, человеческому достоинству и братству живых существ. Я не жду, что «Парамаунт Пикчерс» снимет кино по этому рассказу. Я думаю о семидесяти тысячах ассирийцев, о каждом живущем в отдельности, о великом народе. Я думаю о Теодоре Бадале, который и сам – семьдесят тысяч ассирийцев и семьдесят миллионов ассирийцев, он сам – Ассирия, он – человек, стоящий в цирюльне Сан-Франциско в 1933 году, сам по-прежнему является целым народом.

Среди пропащих

В дальнем углу за столиком Пол курил сигарету и листал «Новые веяния в английской поэзии», впитывая случайные фразы: упрекают его за сентиментальные отступления, медитации на тему детерминистской вселенной, великая поэзия Томаса Харди, порыв… Эзра Паунд… Хью Сельвин Моберли…

Он опустил книжечку в карман пальто и вышел из пружинных дверей на Оперную аллею номер один. Рэд, клерк из букмекерской конторы, рассказывал приятелю, как однажды три года назад его пырнул ножом какой-то сумасшедший русский, просадивший двадцать долларов на пони.

– Месяц в больнице, – сказал Рэд. – Мы не стали передавать дело в суд, чтобы не подмочить репутацию «Кентукки». Русский рыдал и божился, что больше никогда не придет на Третью улицу, так что мы спустили это дело на тормозах. Какое-то время они думали, что я помру.

Он ухмыльнулся сжатыми губами.

– Здесь мой дом родной, – сказал он. – Парни поймали его на углу у редакции «Икзаминера». Ну, мои друзья, все, кто меня знает. Хотели порешить.

Рэд окинул всех взглядом, чтобы убедиться, что его слушают.

– А знаете, – сказал Рэд, – когда я был в больнице, то очень переживал за этого чокнутого русского. Он, откуда ни возьмись, заявился в контору и давай делать ставки, самые безумные ставки на свете, несусветные ставки на безнадежных лошадей. Ну, я сказал ему пару раз, чтоб он умерил свой пыл, да куда там! Потом он проигрался в пух и прах и сидел на той скамейке, уставившись на меня. Я чувствовал, что у него мозги набекрень съезжают, но откуда мне было знать, что у него еще и нож. Я думал, он набросится на меня, и даже не стал бы возражать, если бы он двинул меня в челюсть. Когда скачки закончились и все ребята разошлись, он все сидел на скамейке и поглядывал на меня. Тут уж не оставалось сомнений, что он сбрендил. Он и пырнул меня – прямо под сердце, но, знаете, как только он вонзил в меня нож, я за него забеспокоился. Я же чувствовал, что выкарабкаюсь, но вы бы видели этого сумасшедшего русского, на кого он был похож! Он что-то залопотал по-русски и пустился наутек по аллее, а Пэт и Браун – за ним в погоню.

Пол повернулся к Рэду.

– Ты никогда не рассказывал мне эту историю, – сказал он. – Что ты почувствовал сразу после удара?

– Ничего я не почувствовал, – сказал Рэд. – Я разразился страшной руганью, потому что в тот вечер мы с женой собирались на пляж. Я взбесился, потому что пляж накрылся. Я знал, что с этой раной попаду только в больницу, и стал ругаться.

Через пружинные двери Пол вернулся к столику в углу, дожидаясь Ламбофа. Смитти с бычьей шеей ходил между карточными столиками и время от времени выкрикивал: «Свободное место для игрока… еще одно место». Пол следил за приходящими и уходящими, они пересчитывали свои пятицентовые монетки, бормоча под нос, как делают играющие на мелочь. Он опять раскрыл книгу и прочитал: небытие, модуляция, сдвиг ударения и ритма. Потом он встал и прошелся по залу, изучая людей и запоминая обрывки речи. «Есть лошадь на седьмом в Латонии, Темное море. Мне нравится Фоксхолл. Вчера было три победителя, но я был на мели. Состояньице».

Щуплый официант-ирландец по прозвищу Алабама разносил кофе по столикам, тупо глядя в никуда и вопрошая: «Сколько сахару?»

Пол стоял в дыму в ожидании Ламбофа. Было почти одиннадцать, а встреча была назначена на пол-одиннадцатого. Пол передал свою пачку сигарет худосочному чахоточному еврею.

– Возьми несколько штук, – предложил он; еврей улыбнулся и спросил у Пола, как дела.

– Гнусно, – сказал Пол.

Еврей простонал и прикурил сигарету.

– Я продаю цветы на улице, – сказал он, – а это незаконно. В субботу вечером меня упекли в каталажку. Только что вышел. Две ночи. Я не мог есть. Я не мог спать. Чувствовал себя как вывалянный в грязи. Вой стоит всю ночь. Ну что плохого в продаже цветов?

– Ничего, – сказал Пол. – Расскажи про тюрьму.

Он проводил его к столику в углу, и еврей сел напротив.

– Это местечко не для нас, – сказал еврей. – Они бросили меня в отстойник с тремя другими. Один был попрошайка. Кто были остальные, не знаю, но такие сволочи! Я не хочу сказать, что это преступники – они сами по себе отбросы. Всю ночь я чувствовал себя запертым с жабами, лягушками, бородавчатыми тварями, держался за дверь и плакал. Мне стыдно. Не так уж часто я плачу, но как же мне было паршиво. А в другой камере… но это совсем уж омерзительно.

– Расскажи, – попросил Пол. – Я никогда не сидел в тюрьме. Расскажи, как там.

– В соседней камере, – сказал еврей, – сидели два гомика. А двое других вели с ними разговоры… ну, шептались, уламывали их, а эти гомики отнекивались, ломались, как шлюхи-дешевки. Я не знал, что люди способны на такое. Я думал, они просто болтают, балагурят. И во всех камерах стоял этот мерзкий гогот. Меня все время тошнило, а сигарет с собой не было.

– Чем тебя кормили? – спросил Пол.

– Похлебкой… помоями…

– А хлебом?

– И хлебом, но я не мог есть. Только хлеб был съедобным, но мне было слишком тошно.

– Ты запомнил, о чем там говорили? Песни распевали?

– Да, – сказал еврей.

– А духовные песни?

– Духовные тоже, с похабными словечками.

– Кто-нибудь молился?

– Я слышал одну только ругань, – сказал еврей.

Пол заметил на противоположном конце медленно идущего Ламбофа с утренней газетой, тот подошел к столу, серьезный, и сел, не говоря ни слова.

– Этот парень только что вышел из тюрьмы, – сказал ему Пол. – Он продает цветы, а они его бросили за решетку в субботу.

Ламбоф посмотрел на еврея и поинтересовался, все ли у него порядке. Ламбофу показалось, что еврею очень нездоровится.

– Мне полегчало, – сказал еврей. – Все ж лучше, чем тюрьма.

– Что думаешь делать? – спросил Ламбоф.

Еврей кашлянул.

– Попытаюсь начать заново. Если поймают, то не знаю, что буду делать – попрошайничать я не могу.

Пол спросил Ламбофа:

– Сколько у нас денег?

– У меня шестьдесят центов, – сказал Ламбоф.

Еврей встал с места.

– Спасибо за сигареты, – сказал он Полу.

– Мы почти на мели, – сказал Пол. – Тебе сгодится четвертак?

Он выгреб мелочь из кармана брюк.

– Спасибо, – сказал еврей. – Я попытаюсь снова. Если они опять ко мне пристанут, сбегу.

Он заспешил в смятении прочь. Ламбоф проводил его взглядом.

– Здесь одни больные или выжившие из ума, – сказал он. – Этот бедолага готов пойти на дно. Что он говорил?

– Чуть не сгинул в тюрьме, – сказал Пол.

– Я ходил на Джонс-стрит, – сказал Ламбоф. – Там дали объявление в газете, что им нужен студент, который работал бы за жилье и пропитание. Работу мне не дали.

– Но ты же студент, – сказал Пол. – Ты имел право на эту работу. Кстати, что ты изучаешь?

– Я изучаю голодание, – сказал Ламбоф. – Да, я студент. Хотя мне повезло, что меня не взяли. Это была дешевенькая меблирашка. Они наняли какого-то субъекта из Манилы.

– Что думаешь делать? – спросил Пол.

– Как всегда, ничего, – сказал Ламбоф. – Просто убиваю время.

– Как ты думаешь, мы найдем работу когда-нибудь?

– Наверняка, – сказал Ламбоф.

– Пока что дела у нас плохи, – сказал Пол.

– Да уж, – сказал Ламбоф. – Дела у нас неважнецкие. Все как всегда, только прилично одетые люди попрошайничают на улицах. Я поговорил с той девушкой на Эдди-стрит. Нам опять придется спать в прихожей, если они там будут не слишком заняты.

– Как она поживает? – спросил Пол.

– Кто? – спросил Ламбоф. – Девушка? О, прекрасно. Выглядела отменно.

– О чем бы нам поговорить? – спросил Пол.

– Ты же меня знаешь, – сказал Ламбоф. – Не одно, так другое. Я знаю понемногу обо всем.

Пол достал из кармана пальто «Новые веяния в английской поэзии».

– А что ты знаешь об английской поэзии? – спросил он Ламбофа.

– О чем, о чем? – изумился Ламбоф. – Ты что, собрался рассуждать об экономике?

– Еще чего, – сказал Пол. – С ней мы покончили.

– Ну да, – сказал Ламбоф. – А какое нам дело до английской поэзии?

– Нам ни до чего нет дела, – сказал Пол. – Мы немного выпадаем из общей картины. Значит, ты ничего не знаешь об английской поэзии? И про Т. С. Элиота не слыхал?

– Нет, – сказал Ламбоф. – А кто это?

– Он, – сказал Пол, – весьма тонкий поэт.

– Ну и что с того? – сказал Ламбоф. – Кого это интересует?

– Если бы ты знал его, – сказал Пол, – поговорили бы, скоротали время. Раз уж на то пошло, расскажи-ка про Ирландию. Ты же, кажется, ирландец?

– Я-то ирландец, – сказал Ламбоф, – а что толку? Родился-то я в Канзасе. А в Ирландии и не бывал никогда.

– Ладно, – сказал Пол. – Скажи, какой ты представляешь себе Ирландию? До полуночи у нас еще уйма времени. Нужно же о чем-то говорить, а Ирландия – вполне подходящая тема.

Он стал выслушивать объяснения Ламбофа про то, что ему ничего не известно про Ирландию, кроме того, что он знает из песен, большей частью написанных в Америке евреями и прочими. Пока Ламбоф разглагольствовал, Пол думал, что раз в год нужно бывать среди бедствующих, пропащих людей, испытать на своей шкуре, каково быть выкинутым за борт – не иметь ни настоящего, ни будущего, висеть в пустоте между днем и ночью и ждать.

«В полночь, – думал Пол, – я пойду с этим парнем в эту самую прихожую и попытаюсь уснуть на стуле, Смитти выкрикивает «Место для игрока… еще одно место», приходят играющие на мелочь, Ламбоф наутро рассказывает про Ирландию, хворый еврей в тюрьме, Рэда пырнул чокнутый русский, сентиментальные отступления, зимний вечер спустился, запахло бифштексами из-за дверей, медитации на тему детерминистской вселенной, читатели «Бостон ивнинг транскрипт», порыв, когда мистер Аполлинакс прибыл в Соединенные Штаты, его смех звенел среди чайных чашек, в разговорах растаял день, страна гибнет, вся молодежь, люди в ожидании, голодные марши, как только она рассмеялась, я почувствовал, что ее смех меня затягивает, Эзра Паунд, американец во Франции, мальчик читает старику с иссохшим ртом в ожидании дождя, порочная музыка на дне морском, дымящая свеча времен догорела, демократический прогресс, еврей в тюрьме схватился за дверь и плачет, в начале было Слово, Эзра Паунд il miglior fabbro, слезы сморщенного еврея, продавец цветов среди попрошаек и гомосексуалистов, медитации в дыму и на руинах детерминистской вселенной, сбрендивший русский бежит по Оперной аллее, Рэд истекает кровью, вытри рот рукой и смейся, смейся, маленький еврей стоит в грязи, схватившись за дверь, и плачет, все везде ждут, настанет время для убийства и творения, настанет, в самом деле, придет время, один юноша слушает другого, и ждет общенационального возрождения, время убивать и творить».

Я на этой земле

Начало всегда дается трудно, ибо вовсе не пустячное дело выбрать из языка одно-единственное, яркое слово, которое пребудет в веках. И любое изречение взятого в отдельности человека есть всего лишь одно слово. Каждый стих, повесть, роман и эссе, как и любой сон, есть всего лишь слово из этого языка, еще не переведенного нами, той бескрайней невысказанной мудрости ночи, того словарного запаса, который не подчиняется ни грамматике, ни законам. Земля необъятна. И все, что ни есть на земле, огромно – и небоскреб, и травинка. Глаз способен увеличивать предметы, если это позволят разум и душа. Разум способен разрушить время, которое сродни смерти, а также – не забывайте – сродни жизни. Всего же грандиознее – наше «я», микроб человечества, из которого зарождается Бог и Вселенная, рай и ад, земля, лик человеческий, мое лицо и ваше. Наши глаза. От себя же скажу с благоговением – возрадуйтесь.

Я – молодой человек, живущий в старом городе. Сейчас утро. Я в маленькой комнате. Стою над кипой желтой писчей бумаги – это единственный сорт бумаги, который мне по карману – десять центов за сто семьдесят листов. На эту бумагу еще не нанесено ни единого слова, она девственна и совершенна. А я – юный сочинитель – только готовлюсь приступить к работе. Сегодня понедельник… 25 сентября 1933 года… какая благодать, что я живу, что я еще есть. (Я стар. За множество дней и ночей я исходил множество улиц и городов. И вот я нашел себя. Над моей головой, на стене этой маленькой, неприбранной комнаты фотография моего умершего отца. Я появился на этой земле с его лицом и глазами и пишу по-английски то, что он написал бы на нашем родном языке. И мы – один и тот же человек – один мертвый, другой живой.) Я отчаянно курю сигарету, ибо для меня наступил миг величайшей важности, а значит, и для каждого. Я собираюсь перенести язык, мой язык на лист чистой бумаги, и меня пробирает дрожь. Быть пользователем слов – такая большая ответственность. Я не хочу согрешить против истины. Я не хочу умствовать. Я очень этого опасаюсь. Никогда я не вел себя благоразумно, и теперь, когда я занялся трудом, более величественным, чем сама жизнь, мне не хочется обронить ни единого фальшивого слова. Месяцами я твержу себе: «Ты должен быть скромен. Скромность – превыше всего». Я твердо решил не потерять своего характера.

Я – рассказчик, и у меня есть одно-единственное повествование – о человеке на земле. Я хочу рассказать эту незатейливую историю по-своему, позабыв о правилах риторики и хитросплетениях композиции. Мне есть что сказать, и я не желаю говорить, как Бальзак. Я не художник. Я не очень верю в цивилизацию. Я не в восторге от прогресса. Когда строится большой мост, я не ликую, когда аэропланы пересекают Атлантику, я не думаю: «Что за восхитительная эпоха!» Меня не интересуют судьбы народов, мне наскучила история. Что подразумевают под историей те, кто ее пишут и верят в нее? Как случилось, что человек, это скромное и симпатичное существо, порабощено ради чудовищных документов? Как получилось, что одиночество человека нарушено, его божественность сведена к жуткому месиву убийств и разрушений? А еще я не верю в коммерцию. Все машины я считаю хламом – арифмометр, автомобиль, локомотив, аэроплан и, конечно, велосипед. Я не верю в транспорт, в перемещение тел. Я бы хотел знать, кому и куда вообще удавалось отправиться? Вы когда-либо покидали самого себя? Есть ли странствие более грандиозное и захватывающее, чем путешествие разума сквозь жизнь? Конец какого странствия так же красив, как смерть?

Меня занимает только человек. Я люблю жизнь. И преклоняюсь перед смертью. Я не могу бояться смерти, ибо ей подвержена только плоть. Кто оспорит, что сегодня и я, и мой отец – живы, что в моей плоти накоплено все прошлое рода человеческого? Но я презираю насилие и люто ненавижу тех, кто его творит. Нанесение раны мизинцу живого человека я считаю неизмеримо более чудовищным и отвратительным, чем его естественную смерть. И когда сонмы людей калечатся насмерть на войне, меня охватывает горе, граничащее с безумием. Я становлюсь бессилен от негодования. Единственное мое оружие – язык, и хотя мне известно, что язык сильнее пулеметов, я в отчаянье от того, что не могу в одиночку искоренить понятие «уничтожение», возбужденное в людях пропагандистами. Я и сам, однако, пропагандист и в этом самом рассказе пытаюсь вернуть человеку его природное достоинство и доброту. Я хочу вернуть человека самому себе. Я хочу отослать его от толпы к собственному телу и разуму. Я хочу вырвать его из кошмара истории и возвратить к безмятежным мечтам его души, к истинной летописи его рода. Я хочу, чтобы он стал самим собой. Только скот можно сгонять в стадо. Когда из человека вынимают душу и он становится частицей толпы, плоть Божья терзается жгучей болью, и, следовательно, это акт кощунства.

Я против посредственности. Если человек – честный идиот, я способен полюбить его, но ни за что не полюблю бесчестного гения. Всю свою жизнь я высмеивал правила и традиции, стили и манеры. Как можно применять правила к такому чудесному творению, как человек? Каждая жизнь есть противоречие, новая истина, новое чудо, и даже аферы бывают интересными. Я не философ и не верю в философию. На само это слово я посматриваю с подозрением. Я верю в право человека противоречить самому себе. Например, разве я не говорил, что считаю машины хламом, и тем не менее разве я не поклоняюсь своей пишущей машинке? Разве она не самое ценное мое достояние?

А теперь я перехожу к своему маленькому повествованию. Это рассказ обо мне и моей пишущей машинке, и это, наверное, заурядная история. Можете открыть любой общенациональный журнал за пять центов и найти там куда более добротно написанные рассказы о любви и нежности, безысходности и страсти про Элмера Фаулера, Вилфреда Диггенса и Флоренс Фарвелл, Агату Юм и прочее.

Откройте эти журналы, и вы обнаружите уйму великолепных рассказов, богатых сюжетами, атмосферой, настроением, стилем, характерами и всем, что полагается иметь хорошему рассказу, точно так же, как в хороший майонез требуется добавить столько-то чистого оливкового масла, столько-то сливок и все это взбить. (Пожалуйста, не подумайте, что я позабыл про себя, будто я пытаюсь умничать. Я не высмеиваю эти журналы. Не высмеиваю их читателей. Эта проза, а также мужчины, женщины и дети, читающие ее, составляют один из самых трогательных документов нашего времени, как и голливудские фильмы и те, кто проводит большую часть своей сокровенной жизни за их просмотром, являются одним из лучших источников материала для порядочного романиста. Так или иначе, позвольте объяснить, когда я прихожу в кино, а деньги на билет у меня бывают редко, меня до глубины души пробирает поток чувств, исходящий от толпы, а кинохроника заставляет меня плакать жгучими слезами. Я не могу без слез смотреть на потопы, пожары, смерчи, крушения поездов, беспорядки, войны и лица политиков. Даже от невзгод Микки-Мауса мое сердце обливается кровью, ибо я знаю, что каким бы надуманным он ни был, он, в конце концов, олицетворяет человека.) Следовательно, поймите меня правильно. Я не сатирик. И смеяться вообще-то не над чем, к тому же все напыщенное и лживое и так содержит в себе насмешку над собой. Я только хочу подчеркнуть, что я писатель, рассказчик. Я пишу так, словно все периодические издания в стране только и кричат о моих произведениях, предлагают баснословные гонорары за все, что мне вздумается сказать. Я сижу в своей комнате, выкуриваю одну сигарету за другой и пишу свой рассказ, который – я знаю – никогда не выдержит жесткой конкуренции с моими более искусными и талантливыми современниками. Не странно ли? И почему это я, рассказчик, так привязан к своей машинке? Какую земную радость она мне доставляет? И какое удовлетворение я получаю от сочинения рассказов?

Ну, в этом и суть рассказа. И все же пусть никто не подумает, будто я жалуюсь. Я не хочу, чтобы у кого-то сложилось впечатление, будто я какой-то там герой или же, напротив, сентименталист. Я, если уж на то пошло, ни то и ни другое. У меня нет никаких претензий к «Сатурдей ивнинг пост», и я не считаю редактора издательства «Скрибнер» глупцом за то, что тот не публикует мои рассказы. Я точно знаю, чего хочет каждый журнал в нашей стране. Я знаю, какие материалы разыскивает журнал «Тайные рассказы», какие предпочитает «Америкен Меркюри», а какие – литературные журналы типа «Пес и Рог» и все прочие. Я читаю все журналы и знаю, где какой материал купят. И все равно меня редко печатают, и я беден. Неужели я не умею писать так, чтобы за это платили? Уверяю вас, это не так. Я могу написать любой рассказ, какой пожелаете. Умри Эдгар Райс Берроуз сегодня утром, я бы мог продолжать начатое им дело и писать про Тарзана с обезьянами. Или же, если бы мне захотелось, я бы мог писать, как Дос Пассос, или Уильям Фолкнер, или Джеймс Джойс. (И вы бы смогли.)

Но я говорил, что хочу сохранить свою самобытность. Так оно и есть. Если для ее сохранения необходимо, чтобы мои работы оставались неопубликованными, то я не ропщу. Я не верю в славу. Это разновидность обмана, и это вам подтвердит любая знаменитость, честная, во всяком случае. Как может один живущий человек быть более великим, чем другой? И какая разница, если один пишет великие романы, которые печатаются, а другой пишет великие романы, которые не печатаются? Что общего у печатания с величием романов? Что общего с характером человека имеет наличие или отсутствие денег?

Но признаюсь, необходимо быть гордым и набожным для того, чтобы стать таким писателем, каким являюсь я. Нужно обладать недюжинной силой. На это нужны многие годы, иногда века. Я бы не посоветовал молодому талантливому писателю пытаться писать так, как я. Я бы предложил ему изучать Теодора Драйзера или Синклера Льюиса. Я бы предложил ему, вместо того чтобы пробовать мой метод, идти по стопам О’Генри или авторов журнала «Домашний собеседник для дам». Потому что, если говорить в двух словах, я вовсе не писатель. Я высмеивал правила сочинительства с тех самых пор, как начал писать, десять, может, пятнадцать лет назад. Я просто молодой человек. Я пишу потому, что для меня не существует никакого другого более цивилизованного или достойного занятия.

А знаете ли вы, что я не верю в форму – стиха, рассказа, романа? Я верю только в то, что есть человек. Все остальное – обман. В этом своем рассказе я пытаюсь передать, какой я есть человек. И как можно больше своей почвы. Больше, чем что-нибудь другое, я хочу быть по-своему честным и бесстрашным. Неужели вы думаете, я не мог выбросить фразу про Дос Пассоса, Фолкнера и Джойса – высказывание, которое в одинаковой степени абсурдно и опасно? Ведь если кто-то мне скажет: «Ты говоришь, что можешь писать, как Фолкнер. Отлично, давай посмотрим, как это у тебя получится». Если когда-нибудь так случится, я буду положительно раздавлен и буду вынужден смиренно признать, что не способен на это. Тем не менее я заявляю об этом и не отказываюсь от своих слов. Более того, никто не докажет, что я спятил. Я могу выставить лучшего венского психиатра полным сумасшедшим перед его же учениками, или, если бы я пошел иным путем, я мог бы вести себя так же глупо, скучно и трезво, как судья Верховного суда. Разве я не говорил, что в моей плоти накоплено все прошлое человечества? А в этом прошлом, конечно, попадались и свихнувшиеся.

Я не знаю, но должен быть какой-то закон, запрещающий подобное сочинительство. Оно могло бы считаться не очень тяжким преступлением. Надеюсь. Я не способен раздавить муху, которая щекочет мне нос, либо наступить на муравья, либо оскорбить чувства человека, неважно, идиота или гения. Но я не могу не поддаться соблазну высмеять любой закон, задуманный для того, чтобы строить препоны человеческому духу. Не могу не ткнуть булавкой в напыщенный пузырь авторитета. Обожаю резким хлопком выпускать пар из всяких моралистов, трусов и умников. Прислушайтесь, и вы услышите такой взрывчик в следующем абзаце.

Вся эта бессвязная речь может показаться лишенной смысла и пустой тратой времени, но это не так. Нет причин торопиться – я могу прошагать дистанцию забега на сто ярдов за целый день, – и всякий, кому захочется, может отбросить мой рассказ в сторону и почитать «Космополитен». Я никого не прошу стоять рядом. Не обещаю золотых яблок терпеливым. Я сижу в своей комнате, живу своей жизнью, стучу на машинке. Я сижу в присутствии своего отца, которого уже много лет как нет на свете. Каждые две-три минуты я вскидываю глаза на его грустное лицо, чтобы узнать, нравится ли ему это все. Это то же, что смотреться в зеркало, ибо я вижу себя. Мне почти столько же лет, сколько ему на фотографии, и я ношу те же усы, что он в свое время. Я преклоняюсь перед ним. Всю свою жизнь я преклоняюсь перед ним. Когда мы оба жили на земле, я был слишком мал даже для того, чтобы обменяться с ним хотя бы одним осознанным словечком. Но с тех пор, как я достиг сознательного возраста и способности высказываться, мы ведем с ним безмолвные беседы. Я говорю ему: «Ах, печальный армянин, какая удивительная у тебя была жизнь!» А он ласково отвечает мне: «Будь скромен, сынок. Ищи Бога».

Мой отец тоже был писателем, которого не печатали. У меня хранятся все его замечательные рукописи, великолепные стихи и рассказы, написанные на родном языке, на котором я не умею читать. Два-три раза в год я достаю бумаги своего отца и часами разглядываю его вклад в мировую литературу. Как и я, могу отметить это с удовлетворением, он был отчаянно беден. Бедность ходила за ним по пятам, как собака. Большинство его стихов и рассказов написаны на оберточной бумаге, сложенной в книжицы. Только его дневник создан на английском (на котором он безупречно говорил и писал), и он полон скорби. В Нью-Йорке, если верить дневнику, у отца было всего два настроения – грустное и очень грустное. Тридцать лет назад ему было очень одиноко в этом городе, и он пытался заработать денег на переезд жены и троих детей в Новый Свет. Он был дворником. Зачем замалчивать этот факт? Нет ничего зазорного в том, что в Америке выдающийся человек работает дворником. На старой родине он был уважаемым человеком, преподавателем, и к нему обращались «ага», что приблизительно означает «господин». К сожалению, он был еще и революционером, как и все порядочные армяне. Он хотел свободы для своего немногочисленного народа. Он хотел, чтобы армяне наслаждались свободой, и поэтому время от времени оказывался в тюрьме. В конце концов, дошло до того, что если бы он не покинул старую родину, то стал бы убивать или был бы убит. Он знал английский, читал Шекспира и Свифта в оригинале, поэтому приехал в нашу страну. А из него сделали дворника. Через несколько лет тяжкого труда его семья воссоединилась с ним в Нью-Йорке. В Калифорнии, судя по отцовскому дневнику, дела у него пошли чуточку лучше. Он пишет о солнечном сиянии и пышных виноградных гроздьях. И вот он пытается заниматься земледелием. Поначалу он работал на других фермеров, затем скопил денег и купил собственную маленькую ферму. Но фермер из него был никудышный. Он был книжником, преподавателем. Любил хорошо одеваться. Любил досуг и уют и, подобно мне, терпеть не мог машины.

Виноградник моего отца находился в одиннадцати милях к востоку от ближайшего города, и все фермеры в округе имели обыкновение раз или два в неделю ездить в город на вошедших тогда в моду велосипедах. Так было немного быстрее, чем верхом или в повозке. Как-то в знойный августовский полдень на раскаленной пыльной проселочной дороге был замечен неторопливо вышагивавший, высокий, изысканно одетый человек. То был мой отец. Эту историю мне рассказывала моя родня, в назидание, чтобы мне неповадно было вести себя так же глупо, как он. Кто-то увидел моего отца. Это был сосед-фермер, возвращавшийся из города на велосипеде. Он был изумлен.

– Ага, – сказал он, – куда вы направляетесь?

– В город, – ответил мой отец.

– Но, ага, – сказал фермер, – так нельзя. До города одиннадцать миль, а у вас такой вид… вас на смех поднимут в такой одежде.

– Пускай смеются, – отреагировал мой отец, – это моя одежда. Она мне к лицу.

– Да, да, разумеется, она идет вам, – сказал фермер, – но эта одежда неуместна здесь, в этой пыли и на жаре. Здесь все ходят в комбинезонах, ага.

– Чепуха, – заявил отец, продолжая свой путь.

Фермер последовал за моим отцом, которого теперь счел за сумасшедшего.

– Ну хотя бы, хотя бы… – не унимался фермер, – если вы настаиваете на том, чтобы носить эту одежду, вы хотя бы не унижали себя хождением до города пешком. И пересели бы на мой велосипед.

Этот фермер был близким другом семьи моего отца и питал к нему глубокое уважение. У него были самые благие намерения, но отец был ошеломлен и уставился на фермера в ужасе и отвращении.

– Как? – воскликнул он. – Чтобы я взгромоздился на твой сумасбродный драндулет? Ты хочешь, чтобы я трясся на этом безбожном хламе? (По-армянски слово «хлам» звучало гораздо крепче и забористее.) Человек создан не для этих позорных изобретений, – сказал отец. – Человек ходит по земле не для того, чтобы усаживаться на всякий хлам, а чтобы высоко держать голову и передвигаться на своих ногах.

Сказал и был таков.

Можете не сомневаться, что я преклоняюсь перед этим человеком. И теперь, сидя один в комнате, думая о нем и выстукивая свой рассказ на машинке, я хочу показать вам – я и мой отец суть один и тот же человек.

Скоро я перейду к разговору о машинке, а куда торопиться. Я – рассказчик, а не авиатор. Я не лечу через Атлантику в кабине аэроплана со скоростью двести пятьдесят миль в час.

Сегодня понедельник, год 1933-й, и я пытаюсь собрать в этом рассказе столько вечности, сколько возможно. Когда рассказ будет прочитан, я могу оказаться вместе со своим отцом в земле, которую мы оба любили, а на поверхности этой старушки-земли после меня могут остаться сыновья, молодые парни, которых я должен попросить быть смиренными, как просил меня быть смиренным отец.

Век может пролететь за мгновение, и я делаю, что могу, дабы это мгновение осталось живым и осязаемым.

Известно, что музыканты льют слезы над потерянным или поврежденным музыкальным инструментом. Для великого скрипача его скрипка является продолжением его самого. Я – молодой человек с темными мыслями и вообще темным, мрачным, тяжелым нравом. Мне принадлежит земля, но не мир. Если меня оторвать от языка, выставить на улицу, как обыкновенное живое существо, я стану ничем, даже не тенью. Уважения ко мне будет меньше, чем к продавцу в бакалейной лавке, а достоинства во мне останется меньше, чем у швейцара в отеле «Святой Франциск», и любой таксист по сравнению со мной будет не таким безликим.

А последние шесть месяцев я оторван от сочинительства, я стал ничем, хожу, как неживой, как размытая тень в ночном кошмаре Вселенной. Просто без сознательной внятной речи, без слов, без языка я – не я. Я лишаюсь смысла и с таким же успехом мог бы оказаться мертвым и безымянным. Живому человеческому существу жить такой жизнью грешно. Это гневит Бога. Ибо означает, что за все эти годы мы никуда не пришли.

Вот почему теперь, когда я получил обратно свою машинку, когда рядом со мной стопка чистой писчей бумаги, а я сижу в своей прокуренной комнате с фотографией отца на стене, с которой он смотрит на меня, я воскрес из мертвых. Я люблю и почитаю жизнь, живые чувства, работающие мозги. Я люблю осмысленность. Люблю отточенность. Каждый человек, в ком есть искра Божья, должен творить жизнь, и каждый должен создать свою осмысленность, отточенность, ибо они не существуют сами по себе. Только хаос, заблуждение и уродство существуют сами по себе. Я говорил уже, что глубоко религиозен. Так оно и есть. Я верю в то, что живу, а нужно быть религиозным, чтобы верить в такое непостижимое явление. И я благодарен и смирен. Ведь я действительно живу, так пусть годы вечно повторяют свой бег, ибо я сижу в комнате, излагаю словами истину своего бытия, выдавливаю факты из бессмыслицы и неточности. И это живое мгновение никогда не сотрется из жизни. Оно неподвластно времени.

Я презираю коммерцию. Я, молодой человек, бессребреник. Бывают времена, когда молодой человек может потратить небольшую сумму с очень большой пользой, бывает, деньги для него – в силу своей покупательной способности – самое важное в жизни. Я презираю коммерцию, но признаю, что питаю к деньгам некоторое уважение. Ведь они играют очень важную роль в человеческих судьбах; и именно их отсутствие убивало моего отца год за годом. Такому неимущему человеку не приличествовало носить ту одежду, которую он, по своему разумению, заслуживал; поэтому мой отец умер. Я бы хотел иметь столько денег, чтобы позволить себе жить без затей и писать свою жизнь. Много лет назад, когда я работал на прогресс и промышленность и все такое прочее, я купил за шестьдесят пять долларов небольшую новенькую портативную машинку. (Какая чудовищная куча денег, если ты беден.) Поначалу машинка производила на меня отталкивающее впечатление. Меня раздражал ее стук. Поздними ночами этот грохот был невыносимо подавляющим. Больше всего он напоминал усиленную в тысячу раз тишину, если такое вообще возможно. Но через год-два я начал испытывать истинную привязанность к машинке и полюбил ее, как хороший пианист, почитающий музыку, любит свое фортепиано. Я никогда не утруждал себя чисткой машинки, и вне зависимости от того, как упорно я колотил по клавишам, машинка не расшаталась и не рассыпалась. Я глубоко ее уважаю.

И вот как-то, в приступе отчаяния, я заключил машинку в футляр и отнес в город. Я оставил ее в заведении, именуемом «ломбард», и отправился гулять по городу с пятнадцатью долларами в кармане. Меня мутило от бедности.

Сначала я пошел к чистильщику, чтобы тот начистил мне ботинки. Когда чистильщик полирует мне ботинки, я мысленно усаживаю его в свое кресло, а сам опускаюсь и полирую его ботинки. Упражняюсь в смиренности.

Потом я пошел в кино. Сел в гуще людей, чтобы увидеть себя в голливудских штампах. Я сидел и мечтал, всматриваясь в лица красивых женщин. Затем я отправился в ресторан, уселся за стол и принялся заказывать всевозможную снедь, о которой только мог мечтать. Я поглотил еды на целых два доллара. Официант подумал, что я сбрендил, но я сказал ему, что все в полном порядке, и дал ему на чай. После чего я снова вышел в город и стал бродить по темным улицам, где водятся женщины. Меня утомила бедность. Я заложил свою машинку и принялся транжирить. Ни одна живая душа, даже величайшие писатели, не могут бедствовать час за часом, год за годом. Есть такое высказывание: «к черту искусство». Именно так я и сказал.

Через неделю я немного протрезвел. Через месяц я протрезвел окончательно, и мне захотелось вернуть свою машинку и снова наносить слова на бумагу, сказать нечто и убедиться, что я сказал правду. Но у меня не было денег. Я тосковал по своей машинке днями напролет.

Вот и весь рассказ. Я не считаю эту концовку особенно искусной, но это все равно концовка. Главное то, что я тосковал по своей машинке целыми днями напролет.

Сегодня утром я заполучил ее обратно. Теперь она передо мной, и я печатаю на ней, и вот что я напечатал.

Любовь, смерть, самопожертвование и тому подобное

На киноэкране Том Гарнер, крупный широкоплечий мужчина, строитель железных дорог, президент Чикагской и Юго-Западной железнодорожных компаний, заходит в свой кабинет не уверенным шагом, а пошатываясь. И закрывает за собой дверь.

Мы знаем, что он собирается покончить с собой, раз он пошатывается. Это кино, и с начала картины прошло много времени. Скоро должно случиться нечто сногсшибательное, грандиозное, как говорят в Голливуде – самоубийство или поцелуй.

Вы сидите в кинозале в ожидании этого события.

Бедняга Том только что узнал, что отпрыск мужского пола от его второй жены порожден его же взрослым сыном от первой жены. Первая жена Тома покончила самоубийством, когда узнала, что Том любит молодую женщину, которая в конце концов становится его второй женой. Эта молодая особа – дочь президента железнодорожной компании «Санта-Клара». Она влюбила в себя Тома ради того, чтобы ее отец оставался на посту президента железнодорожной компании «Санта-Клара», ибо Том купил «Санта-Клару» за девять миллионов долларов. Первая жена Тома бросилась под трамвай, узнав о страстном увлечении Тома. Актриса передала ее гибель мастерски – мимикой, выражением глаз и губ, походкой. Никаких душераздирающих сцен – только обезумевшее лицо вагоновожатого, который пытается остановить трамвай. Виден и слышен скрежет стального колеса, раздавившего несчастную. Истошные вопли людей при виде насилия – и вам уже все понятно. Случилось самое худшее, Салли, жена Тома, отправилась к Творцу.

Салли встретила Тома, когда он служил путевым обходчиком, а она учительствовала в маленькой сельской школе. В один прекрасный день Том признался ей, что не умеет ни читать, ни писать, ни считать. Салли научила Тома читать, писать, складывать, вычитать, делить и умножать. Однажды вечером, после бракосочетания, она поинтересовалась, хочет ли он быть путевым обходчиком всю оставшуюся жизнь, и он ответил, да. Салли полюбопытствовала, есть ли в нем хоть капля честолюбия, и Том ответил, что работа у путевого обходчика непыльная, они живут в своем домике, к тому же он промышляет на стороне рыбной ловлей. Это задело Салли за живое, и она принялась действовать. Том понял, как важно для Салли, чтобы он стал честолюбивым. И однажды за ужином он сказал ей, что будет таковым. Таинственный взгляд мелькнул в его глазах, и черты лица стали волевыми. Легко можно представить, что он преуспеет в жизни.

Салли отправляет Тома учиться в чикагскую школу и выполняет за него работу путевого обходчика, чтобы зарабатывать на его обучение – какая героическая женщина, самоотверженная жена! Мы видим, как она бредет зимним вечером вдоль железнодорожного полотна, складывает инструмент и масленки. Вокруг ледяная пустыня. Как печально. Она делает это ради того, чтобы Том стал большим человеком. В день, когда Том объявил, что назначен мастером на строительстве моста через Миссури, Салли призналась, что беременна. Том сказал ей, что отныне ничто, мол, его не остановит: когда рядом такой источник вдохновения, как Салли и дитя, Том покорит любую вершину.

Салли родила сына. Том идет к ее постели, и мы слышим симфоническую музыку за кадром и понимаем, что это великий миг в жизни Тома. Вот Том входит в тускло освещенную комнату, преклоняет колена перед женой и младенцем-сыном, и мы слышим его молитву. Мы слышим его слова: «Отче наш, иже еси на небеси! Да святится имя Твое и ныне, и присно, и во веки веков». И слышно, как в зале сморкаются двое зрителей.

Салли вылепила Тома, подобрала его на рельсах и посадила в президентское кресло. Затем Том влюбился в женщину помоложе и посимпатичнее, чем Салли, и она бросается под трамвай. Из-за того, что она столько совершила ради Тома, это самоубийство так берет за душу. Вот почему слезы наворачиваются на глаза многих зрителей, когда Салли сводит счеты с жизнью.

Но самоубийство Салли никак не отразилось на влюбленности Тома в молоденькую женщину, и спустя некоторое время он женится на ней, будучи практичным человеком. Его практичность длилась столько, сколько было нужно Голливуду. Сын Тома от первого брака, молодой человек, изгнанный из колледжа за пьянство, переезжает жить к Тому и завязывает интрижку с его второй женой.

И вот результат – ребенок. Здоровый карапуз, родившийся от сына, а не от отца. Томми – сын Тома, неотразимый, но серьезный и прилично одетый молодой человек. Он вовсе не хотел такого вот исхода. Виновата природа. Сами знаете, как себя ведет природа, даже в кино. Том так долго бывал в отлучке по неотложным делам, а его вторая жена так страдала от одиночества, что обратила взоры к пасынку, и тот стал ее партнером по танцам.

Мы видим, как она протягивает ручку изысканному молодому человеку, и слышим, как она многозначительно просит его с ней потанцевать. Он выдержал такую долгую паузу, прежде чем взять ее за руку, что мы сразу же понимаем всю серьезность возможных последствий. А она так чертовски прекрасна, когда протягивает ему руку, что мы знаем, что и сами не устояли бы перед соблазном, даже в подобной ситуации. Есть что-то непреодолимое в совершенстве ее лица и фигуры – губы, притягивающие поцелуи, напрашивающиеся на поцелуй, такая грациозная осанка, такое прекрасное тело, такая тоскующая душа.

Этому суждено было случиться. Человек создан из плоти и крови.

Итак, великий строитель железных дорог, всегда поступающий по-своему человек, сорвавший забастовку, что стоило жизни сорока его рабочим, погибшим в огне беспорядков, вошел, пошатываясь, в свою комнату и захлопнул за собой дверь.

И мы знаем – финал картины близок.

Атмосфера в зале накаляется от дурных предчувствий у дам среднего возраста, которые провели большую часть жизни в кино, влюбляясь, умирая, принося себя в жертву на алтарь благородных идей и т.д. Они уже в который раз пришли в затемненный кинотеатр и опять переживают великий момент жизни.

Можно ощутить душевное напряжение всех этих тетушек, и если прислушаться, то можете услышать, какой полной жизнью они живут.

Бедняга Том там, внутри, наедине с непосильной проблемой и ужасающей обязанностью.

Ради спасения своей чести, ради голливудской морали, ради киноиндустрии (третьей по объему в Америке, насколько я знаю), ради Господа Бога, ради вас и ради меня Том должен совершить самоубийство. Если он этого не сделает, это будет просто означать, что все эти годы мы, Шекспир и все остальные занимались самообманом. Мы знаем, что у него хватит на это мужества, но на какой-то миг мы надеемся, что он не станет этого делать, чтобы просто посмотреть, что из этого выйдет, а вдруг созданный нами мир возьмет и рухнет.

Мы установили правила давным-давно и теперь, спустя годы, задаемся вопросом, а вдруг они ненастоящие, или, может быть, мы с самого начала допустили ошибку. Мы понимаем – это искусство, и оно даже немного смахивает на жизнь, но мы знаем, что это не жизнь, ибо в искусстве все слишком строго упорядочено.

Нам хочется знать, должно ли нашему величию быть мелодраматичным.

Камера останавливается на ошеломленном лице старого верного секретаря, который помнит Тома еще мальчишкой. И тем самым вы в полной мере проникаетесь драматизмом ситуации, в которую попал Том, и глубоко переживаете это тревожное ожидание.

Затем убыстренный темп. В поле зрения тот же объект. Время ускоряется, наступает кульминация, мы подходим к последней черте, к неизбежности. Томми, сын Тома, приходит к старому верному секретарю и восклицает, что слышал, будто Том, его отец, болен. Он не знает, что отец в курсе. Это голливудская находка. Звучит соответствующая музыка.

Он бросается к двери, к отцу, этот юнец, нарушитель естественного порядка вещей в мире, вступив в половую связь с молодой женой своего отца, а затем – ба-бах. Пистолетный выстрел.

Мы знаем – с президентом Чикагской и Юго-Западной железнодорожных компаний покончено. Его честь спасена. Он остался великой личностью. В который раз киноиндустрия торжествует. Сохранено благородство жизни. Все вернулось на круги своя. Голливуд может снимать кино для публики еще сто лет.

Ради эффекта все подчинено точности: пауза, симфоническая музыка, рука Томми, застывшая на дверной ручке.

Старый верный секретарь знает, что произошло, Томми знает, вы знаете, и я знаю, но лучше один раз это увидеть. Старый верный секретарь позволяет, чтобы горькая реальность пистолетного выстрела проникла в его старый, верный и дисциплинированный ум. Затем, поскольку Томми слишком перепуган, старик сам заставляет себя отворить дверь.

Мы все жаждем увидеть, что же произошло?!

Дверь приоткрывается, и мы заходим – все пятьдесят миллионов плюс многие миллионы по всему свету.

Бедняга Том! Он рухнул на колени. И каким-то образом, хотя это происходит стремительно, кажется, что это скоротечное движение – падение на колени – последнее в жизни великого человека – будет длиться бесконечно. Комната затемнена, музыка красноречива. Ни крови, ни беспорядка. Том падает на колени, благородно умирая. Я сам слышал, как расплакались две дамы. Они знают, что это кино. Знают, что это понарошку, но все равно плачут. Том – человек. Он – сама жизнь. Они прослезились при виде жизни, падающей на колени. Через минуту фильм кончится, они встанут и разойдутся по домам, займутся обычными делами, но сейчас, в благочестивой темноте кинотеатра, они рыдают.

Я знаю одно – самоубийство не есть заурядное происшествие в сопровождении симфонической музыки. Когда мне было лет девять или десять, напротив нас жил один человек. Однажды днем он совершил самоубийство, но на это у него ушло больше часа. Он выстрелил себе в сердце, но промахнулся. Затем выстрелил себе в желудок. Я слышал оба выстрела. Между ними был промежуток секунд в сорок. Потом я думал, что за этот промежуток он силился решить, следует ли ему окончательно добить себя или попытаться спастись.

Затем раздался его вопль. Все рухнуло, и материально, и духовно. Человек вопит, люди носятся, кричат, пытаются что-то сделать, но не знают, что именно. Он вопил так громко, что полгорода его слышало.

Вот все, что мне известно про самоубийства. Я не видел бросающихся под трамваи женщин и не могу об этом судить. Это единственное самоубийство, о котором я знаю достоверно. Никому в кино не пришлось бы по душе, как вопил тот несчастный. Никто бы не стал по этому поводу лить слезы умиления.

И вот что я вам скажу: пора уже положить конец самоубийствам в кино.

1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8

В 1927 году, проходя по универмагу Вулворта, он заметил стайку покупателей, быстро перебирающих грампластинки, сложенные высокой стопкой на столе. Он подошел узнать, что там происходит. Оказалось, продают широкий выбор новеньких пластинок фирм «Виктор» и «Брансвик» по пять центов штука. Он уже много месяцев не слушал фонограф. А теперь можно будет снова его завести и поставить пластинку. Фонограф стал частью его натуры. Он сливался с фонографом и звучал из него песней, симфонией либо неистовой джазовой композицией. Он месяцами не подходил к фонографу, и тот стоял у него в комнате, запыленный и безмолвный.

Пятицентовые пластинки напомнили ему, что его голос молчит и уже давно не раздается из фонографа, а ведь можно было бы снова наслаждаться звучанием своего «я» из машины.

Он отобрал полдюжины пластинок и отнес домой. Он был убежден, что ни одна из них не будет отменной, и в то же время не ожидал ничего такого – не возражал против тривиальной или банальной музыки. Если люди или музыка из рук вон плохи, не мешает к ним внимательно присмотреться. Он знал, что способен разложить по полочкам даже худший американский джаз. Мелодия могла быть идиотской, оркестровка – кричащей и тому подобное, но где-то за этим визгом, если внимательно прислушаться, он умел расслышать и благородный плач, и смех смертного человека. Иногда это был внезапный и скоротечный контрапункт – всего несколько аккордов на банджо. Иногда – печаль в голосе очень посредственного вокалиста, поющего в хоре какой-нибудь бесцветный мотивчик. Иногда – что-то очень случайное, иногда – неизбежное.

С хорошей музыкой этот номер не пройдет. Достоинства хорошей музыки заложены в ней изначально. Не приходится сомневаться, что они предназначены для всех.

Помнится, это было в начале августа. (Я говорю от своего имени.) Много месяцев он не слышал свой голос из фонографа. Теперь же он принес новые пластинки.

В августе молодой человек переживает небывалое оживление: в те дни я работал на телеграфе. Днями напролет я просиживал за столом, работал на телетайпе, посылал и принимал телеграммы, и в конце дня испытывал необычайное оживление, и в то же время терялся, чувствовал себя совершенно не в своей тарелке. Мне казалось, что я настолько погряз в механической рутине нашего века, что и мне суждено превратиться в придаток машины. Сидение перед машиной – это способ зарабатывания средств к существованию. Это мне ужасно не нравилось, но таков уж способ.

Он знал, что заблудился в ней и что из него извлекают внутренности и пересаживают в запутанную массу колес, пружин, молоточков и рычагов – в безотказно работающую железяку, в точности выполняющую одну и ту же функцию.

Весь день я просиживал перед машиной, принося большую пользу американской индустрии. Я аккуратно отправлял важным людям важные телеграммы. Происходящее не имело ко мне никакого отношения, но я сидел там, работая во славу Америки. Думаю, мне хотелось иметь дом. Я жил один в дешевых меблированных комнатах. У меня были пол и потолок да с полдюжины книг, которых я не читал. Они были написаны великими писателями. Я не мог их читать: я сидел целыми днями за столом, помогая своей стране стать величайшей державой в мире. У меня была кровать. Иногда поздно ночью я проваливался в сон от усталости. Человек не может спать, где придется. Если комната ничего для тебя не значит, если она не стала твоей частью, ты не можешь в ней спать. Комната, в которой я жил, не стала моей частью. Она принадлежала всякому, кто мог ее снять за три доллара в неделю. Я в ней жил. Мне было без малого девятнадцать, и я был безумен, как мартовский заяц.

Ему хотелось иметь дом – место, где можно прийти в себя, вернуться к себе – пространство, защищенное деревом и стеклом, под солнцем, на земле.

Он принес к себе в комнату шесть пластинок. Выглянув в окошко своей комнатушки, он понял, что растерян, и это его позабавило. Об этом можно было вести бесконечные разговоры для развлечения. Еще не сняв шляпу, он ходил по комнате и разговаривал с ней – «ну, вот мы и дома».

Я запамятовал, что он ел в тот вечер, но знаю, что еду он подогрел на маленькой газовой горелке, которую квартирная хозяйка предоставила ему для стряпни, а может, для самоубийства. Он что-то поел, помыл и протер посуду, а затем обратил свой взор к фонографу.

Представлялся шанс выяснить, что и как. Была вероятность того, что в джазовой музыке таится информация. Была такая мысль. Благодаря джазу он кое-что узнал о механизмах, о работе американских машин. Он мог вообразить десять тысяч нью-йоркских женщин в огромном зале, сгорбленных над швейными машинками. Мог представить себе машины – выше гор, – которые выполняли работу: вырабатывали электричество, сберегали энергию, выпускали фонарики, локомотивы, консервные банки, саксофоны.

Фонограф был малогабаритный. Не портативный, а небольшой «виктор». Он принадлежал ему много лет, и он возил его с места на место. Очень непрактично с его стороны таскать повсюду за собой фонограф, и он это знал, но всегда возил с собой из одной комнаты в другую, из одного города в другой. Даже если он месяцами не заводил фонограф, он все равно брал его с собой. Он любил ощущать его присутствие, что он сможет его послушать, когда захочется. Это как огромная сумма в банке, такая колоссальная, что боишься притронуться. Он мог слушать какую угодно музыку. У него были румынские народные песни, негритянские спиричуэлсы, американские вестерны, американский джаз, Григ, Бетховен, Гершвин, Зез Конфри, Брамс, Шуберт, Ирвинг Берлин, «Куда течет река Шаннон», «Аве Мария», Vesti La Giubba, Карузо, Рахманинов, Вернон Даларт, Крайслер, Эл Джолсон. Таилось все в пластинках. И сам он был в этой музыке. Он не слушал фонограф месяцами. На него и на фонограф сошла тишина, и с каждым днем нарушить ее становилось все труднее.

Он почувствовал растерянность много месяцев назад. Однажды вечером из трамвая он вдруг заметил небо. Существование неба было потрясающим фактом. Заметив небо, взглянув на него в сумерках, он осознал меру своей растерянности.

Но не стал ничего предпринимать. У него появилось желание обзавестись собственным домом, но он ничего для этого не предпринимал.

Он стоял над своим фонографом, раздумывая о безмолвии машины и своем, о боязни нашуметь, заявить о своем существовании.

Он переставил фонограф с пола на маленький обеденный столик. Фонограф сильно запылился, и он минут десять основательно вытирал с него пыль. Когда он покончил с этим, на него нашел еще больший страх, и на мгновение захотелось поставить фонограф на пол и не включать. Спустя какое-то время он медлительно завел механизм, тайно надеясь, что в нем что-нибудь сломается и тот не сможет оглашать мир шумами.

Явственно помню свое изумление, когда в механизме ничего не заклинило. Я подумал, как странно, после стольких-то месяцев молчания… Через мгновение из корпуса польется звук. Не знаю, как по-научному называется эта фобия, но знаю, что был очень напуган. Я думал, что лучше бы факт моей растерянности оставался тайной. Я знал наверняка, что мне больше не хочется производить шум, и в то же время подумал – раз уж есть новые пластинки, то хотя бы нужно их разок прослушать, перед тем как сложить вместе с остальными накопившимися пластинками.

В тот вечер я прослушал все шесть пластинок с обеих сторон. Я купил мягкие иглы, чтобы фонограф не слишком шумел и не беспокоил других постояльцев. Но спустя месяцы молчания звучание фонографа было отменным. Таким отменным, что мне хотелось все время курить. И еще помню стук в дверь.

Пожаловала квартирная хозяйка миссис Либих.

– А, балуетесь музычкой, мистер Романо? Ну-ну…

– Да, – сказал я. – Несколько новых пластинок. Скоро выключу.

Проигрывание пластинок в ее меблированных комнатах пришлось ей не по душе, но я был ее давнишним постояльцем, аккуратно платил, содержал комнату в порядке, поэтому она не стала мне выговаривать. Но намек я понял.

Все пластинки оказались скучными. Кроме одной. В ней был один прелюбопытный синкопированный фрагмент. В тот вечер я крутил ее три-четыре раза, пытаясь уяснить смысл этого фрагмента, но тщетно. Я понял его техническую сторону, но не смог объяснить, почему он так по-особенному взял меня за живое. Это был контрапункт весьма романтической и, следовательно, заурядной мелодии. Восемь быстрых аккордов на банджо, повторенных четырнадцать раз – тем временем эмоциональная напряженность мелодии нарастала и, дойдя до кульминации, срывалась в тишину. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8 – в быстром темпе, четырнадцать раз. Звучание было упругим, металлическим. Упрямая настойчивость фрагмента проникла в меня. В ней было что-то, что всегда во мне жило, но ни разу до этого не проявлялось. Не стану упоминать название композиции, так как уверен, что произведенный на меня эффект был чистой случайностью, неизбежностью для меня одного – на любого другого этот фрагмент не произвел бы такого впечатления, как на меня. Обстоятельства должны совпадать с обстоятельствами моего существования на тот момент, а тебе должно быть лет девятнадцать, и ты должен быть безумен, как мартовский заяц.

Он отложил пластинки и забыл про них. Записанная на них музыка слилась с той музыкой, которую он слышал прежде, и затерялась. Прошла неделя. Однажды вечером, наедине со своим молчанием, он вновь услышал тот фрагмент: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8 – четырнадцать раз. Прошла еще одна неделя. Время от времени ему слышался этот фрагмент. Это случалось всякий раз, когда он пребывал в сильнейшем оживлении, когда ему казалось – он настолько могуч, что способен смести с лица земли все безобразное и уродливое.

Мне нечем было заняться по воскресеньям, поэтому я ходил на работу. Просиживание за телетайпом заполнило всю мою жизнь, поэтому по воскресеньям я тоже работал. Но в воскресный день дела шли вяло, и большую часть дня я сидел в конторе, хандрил, грезил, мечтал о своем доме. Телетайп посылает и принимает сообщения. Он – великое техническое достижение, которое лишило работы тысячи старых телеграфистов. Они получали не больше доллара в час, но когда телетайп был усовершенствован и внедрен, они лишились работы, и молодняк вроде меня, который ничего не знал про телеграф, занял их место. Усовершенствование телетайпа дало большой скачок в производительности. Телеграфные компании экономили каждый год миллионы долларов. Я зарабатывал около 28 центов в час, зато мог отправлять и принимать вдвое больше телеграмм, чем самый проворный телеграфист за то же время. Но по воскресеньям работы очень мало, и телетайп может молчать хоть целый час.

Однажды воскресным утром после долгой паузы мой телетайп заработал, и я подошел к нему принять и проверить сообщение. Но оказалось, что это не сообщение и не телеграмма. Я прочитал слова: привет, привет, привет. Я никогда не воспринимал машину как нечто, имеющее отношение ко мне лично. Машина обеспечивала связь между чужими людьми, и набранное на ней приветствие показалось мне чем-то из ряда вон выходящим. Во-первых, правила строго-настрого запрещали нецелевое использование машины. Этот телетайпист нарушал дисциплинарный устав компании, и поэтому я забеспокоился об операторе на том конце провода, приславшем мне приветствие. Я набрал слово «привет», и завязался разговор.

Мне было непривычно пользоваться машиной в личных целях. Мы проболтали с другим оператором почти час. Оказалось, это девушка из головной конторы. Я же работал в одном из многочисленных городских филиалов. Мы говорили долго, почти час, и затем я вдруг прочитал слова – «начальник линии» – и понял, что большой начальник вернулся на рабочее место, и придется прервать разговор.

Вдруг в тишине он снова услышал тот фрагмент: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8. Потом снова: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8. Снова и снова. И он обрел для него особое значение: дом, вокруг – чистое пространство, теплое солнце. Потом опять: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8. Он. И она. Дом, земля, солнце, ясный ум и глубокий сон и: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8. Смысл и полнота. И нет чувства растерянности и ощущения, что попал в западню.

Я пытался представить, как она выглядит. Я спрашивал себя, согласится ли она войти со мной в этот дом и помочь мне наполнить его нашей жизнью – быть со мной. Через некоторое время телетайп снова застрекотал: привет, привет, начальник линии ушел.

Все получилось просто восхитительно – нарушение правил распорядка компании и все такое.

В пять часов вечера она пришла из головной конторы в мое отделение. Она не сказала, что собирается прийти, но как только она перешагнула порог моей конторы, я ее сразу узнал – как только я увидел ее лицо, послышалась музыка: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8 в быстром темпе. Это произвело на меня такое сильное впечатление, что я чуть не перемахнул через стойку, чтобы обнять ее и рассказать про дом.

Вместо этого мы завели учтивую беседу.

В шесть часов, когда рабочий день кончился, он проводил ее за город, где она жила. Он разговаривал с ней, и все время ему слышалась музыка. В первый раз за все месяцы он по-настоящему рассмеялся. Она была восхитительна: обладала живым умом, любила пошалить. Казалось, в ее глазах он видит землю, напоенную светом и теплом, способную давать жизнь. На такой земле можно было строить дом, и жить, и быть самим собой.

Вечером он беспрерывно крутил пластинку до тех пор, пока к нему не заявилась хозяйка:

– Мистер Романо, скоро половина двенадцатого, – сказала она.

Они стали добрыми друзьями, и он поведал ей про дом. Сначала она слушала не то, что он говорит, а как он говорит, но через какое-то время уже слушала все, что он хотел высказать – его сумасбродные речи о том, как машины проникают в человека и разрушают в нем все хорошее.

Они перестали работать по воскресеньям и принялись кататься на тот берег бухты, в округ Марин. Каждое воскресенье они гуляли по холмам округа Марин и говорили о доме. Весь сентябрь и октябрь 1927 года они проводили воскресенья вместе на холмах на противоположном берегу бухты Сан-Франциско.

Ощущение растерянности стало мало-помалу проходить. По крайней мере, нашлась хоть одна душа на свете, которая знала о его существовании и придавала значение этому обстоятельству. И на какое-то время ему показалось, будто дом его мечты может воплотиться в реальность, и он войдет в него с ней, улыбаясь, и они заживут в нем – вместе на долгие-долгие годы.

Я уже говорил, что ему было девятнадцать лет.

Долгие-долгие годы. Это любопытная часть. Весь день за телетайпом он слышал музыку: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8 на долгие-долгие годы. Девушка, музыка и будущий дом – все смешалось, и на какое-то время он поверил в неизбежность своих надежд.

Теперь я подхожу к моменту истины. Я не позволю себе написать рассказ.

В августе, сентябре и октябре – по необъяснимым, наверное, причинам, из-за атмосферных явлений, если хотите, – они составляли одно идеальное целое – как мелодия и контрапункт – совершенное, безупречное, а мечта о вечности не казалась фантастикой.

Им хотелось иметь дом. Безумно хотелось. В августе, сентябре и октябре. Они безумно хотели друг друга. И так далее.

Всякое случается. Случается незаметно, потихоньку, таинственным образом. На какой-то миг все кажется именно таким. Потом глядишь – все изменилось и теперь выглядит этак: новая конфигурация, новая кровь, новая земля, новый смысл жизни. И ничего с этим не поделать. Только искусство верно и вечно остается собой – на него всегда можно положиться.

Они не рассорились. Девушка не заболела и не умерла. Не сбежала к другому молодому или богатому старому человеку – наступил ноябрь.

Я сидел у себя и пытался понять, что же с нами случилось. Дом. Это же смехотворно! Как я мог бы обзавестись домом на свое жалованье? Ощущение полной растерянности. Какая чепуха! Глупость. Я ходил из угла в угол, непрерывно курил, пытаясь понять, как же вдруг рухнуло здание, возведенное нами – для нас? Я хотел понять, почему нам больше не хочется бывать за городом. Дело ведь не только в девушке. Я сам перестал говорить о доме. Я сам перестал слышать музыку, и вдруг вернулась тишина, я стоял посреди нее в растерянности, но теперь мне уже не хотелось возвращаться к себе. Пусть остается как есть, думал я. Пусть все будет как есть. И так далее.

Зимой они стали постепенно отдаляться друг от друга. Неожиданно в марте 1928 года его осенило: все в прошлом, все умерло.

С ней что-то случилось. Она потеряла работу. Она уехала, стала жить по другому адресу в другом городе. Он не знал, в каком. Он потерял ее из виду.

В июне что-то случилось с ним.

Однажды после полудня я работал за телетайпом и вдруг услышал тот самый фрагмент: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8 в быстром темпе и увидел ее лицо и пейзаж в ее глазах. И услышал ее смех: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8. И по мере того, как я работал на телетайпе, эта музыка, воспоминание о девушке, возникший в памяти дом, который мы собирались строить, – все-все предстало в моем сознании таким, как в то лето – как истина и реальность. И я растерялся, смутился, опешил.

В тот вечер он поставил пластинку, но прослушал ее всего лишь раз – она заставила его прослезиться. Он посмеялся над своими слезами, но не посмел прокрутить эту музыку еще раз. Он подумал – как все это забавно! В его сознании музыка, девушка и дом обрели одно единое значение, и это забавляло его.

Но на следующий день я попытался разыскать ее. Это произошло само собой. Прогуливаясь, я и сам не заметил, как пришел к ее прежнему дому и стал расспрашивать новых жильцов, где искать ее сейчас. Никто не знал. Я прогулял до часу ночи. Музыка опять вселилась в меня, и я начал частенько слышать ее.

Когда бы он ни работал на телетайпе, ему слышалась эта музыка, возникавшая из аппарата: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8. Каждое воскресенье он умолял телетайп вернуть ему девушку. Это было нелепо. Он знал, что она больше не работает на компанию, и все равно ждал, когда машина напечатает для него ее прежнее: привет привет привет. Это было абсурдно! Совершенно ни в какие ворота!

Он никогда не знал про нее особенно много. Он знал ее имя, и что она значила для него, но не более.

А музыка твердила и твердила свое.

Однажды днем он встал из-за телетайпа и снял форменную тужурку. Было два часа, он прекратил работу и ушел, получив жалованье. Не хочу процветания, сказал он. Он направился в свою комнату и уложил свои пожитки в два чемодана.

Фонограф с пластинками он подарил миссис Либих, квартирной хозяйке.

– Фонограф старый, – сказал он ей, – и время от времени потрескивает, особенно когда ставят Бетховена. Но еще работает. Пластинки – так себе. Есть приличная музыка, но по большей части – однообразный джаз.

Он чувствовал в себе музыку, когда говорил с хозяйкой, и ему было тяжело оставлять фонограф с пластинками в чужом доме, но он знал – они ему больше не понадобятся.

Выходя на вокзале из зала ожидания к поезду, я чувствовал, как музыка разрывает мне сердце. Когда поезд тронулся и завизжал свисток, я сидел, беспомощно проливая слезы по девушке и дому, насмехаясь над собой из-за того, что мне хотелось взять от жизни больше, чем у нее было.

И человек

Однажды утром, когда мне было лет пятнадцать, я встал до рассвета – всю ночь не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок, от раздумий о странностях бытия и о земле, ощутив вдруг свою неразрывную, несомненную причастность к ней. Всю ночь я провел в размышлениях только ради того, чтобы снова подняться утром, увидеть рассвет, дышать и жить. Я потихоньку встал во тьме раннего утра, облачился в синюю хлопчатую рубашку, натянул вельветовые брюки и носки, обулся. На дворе стоял ноябрь, и уже стало холодать, но мне не хотелось надевать ничего другого. Мне было и так тепло и даже почти жарко, а если бы я оделся потеплее, то мог бы что-то упустить: должно было произойти нечто необычное. И я думал – будь я в теплой одежде, то это нечто от меня ускользнет, и все, что мне останется, – это воспоминание о чем-то желанном, но упущенном.

Стремительные, неизъяснимые мысли, готовые вот-вот сорваться с языка, словно необъятные вневременные воспоминания, всю бессонную ночь вращались в голове, словно множества больших и малых шестеренок – молодые налитые мышцы, юная упругость, больше уравновешенной ритмики в движениях, порожденных скороспелым ростом, который я переживал тем летом.

Ранней весной того года эта мысль возникла смутно и беспорядочно, затрещала в мозгу, словно огонь, пожирающий добычу, бесцеремонно, как потоп, заставляла бурлить мою кровь. До появления этой мысли я не представлял собой ничего особенного – просто маленький замкнутый мальчик, который двигался от одного момента жизни к другому, озлобленно, испуганно, с горечью и сомнениями, который отчаянно искал истину и не мог до нее докопаться. Но теперь, в ноябре, я настолько физически окреп и возмужал, что перерос многих мужчин. Словно я вдруг перескочил из мальчишеской оболочки в бо́льшую, мужскую. Полюбуйтесь на него, судачила моя родня, все части его тела растут, особенно нос. И скабрезно шутили по поводу моего полового органа, вгоняя меня в краску.

– Ну, как он там? – любопытствовали они. – Подрастает? Снятся уже большие женщины, сотни больших женщин?

– Не понимаю, о чем это вы, – огрызался я.

Но на самом деле понимал. Только стыдился.

– Вы только гляньте на этот нос! – не унимались они. – Вот так носище!

Летом я иногда мимоходом смотрелся в зеркало и, глубоко потрясенный своим уродством, с омерзением отшатывался. У меня не умещалось в голове, как я могу так разительно отличаться от образа, нарисованного моим воображением. В моем представлении у меня были иные, более утонченные черты, более благородное выражение лица, но когда я узрел свое отражение, то осознал, как я угловат, костляв, неповоротлив и неотесан. Я-то думал, что я изящнее, говорил я себе. Раньше мне и в голову не приходило смотреться в зеркало. Я думал, что точно знаю, как выгляжу. Истинная картина обескуражила меня, заставив стыдиться. Потом я перестал переживать. Я уродлив, сказал я. Я знаю, что некрасив, но это только на лицо.

И я смог уверовать в то, что мое лицо – это еще не весь я. Мое лицо – лишь часть меня, которая растет вместе со всеми остальными моими частями, это внешняя сторона, а следовательно, не столь важная, как мой внутренний мир. Истинный рост идет внутри и не ограничивается моей физической оболочкой. Он проявляется через мой разум и воображение, показывая мне величие бытия, безграничность сознания и познания, чувств и памяти.

Я начал забывать об уродливости своего лица, вернувшись в мыслях к его простоте и доброте, которые, по моему мнению, в глубине души, в ночном свечении сна, в истинности мышления были свойственны моей внешности, моему лицу.

Действительно, говорил я, мое лицо может показаться некрасивым, но ведь это не так. Я же знаю, что оно не такое, ибо узрел его внутренним взглядом и слепил в своих мыслях, и мое зрение было ясным, и помыслы чисты. Не может оно быть безобразным.

Но как довести эту истину до всех остальных, чтобы они увидели то лицо, которое видел я, и убедились, что именно оно и есть истинное отражение моей натуры? Это меня ужасно волновало. В нашем классе в старшей школе училась девочка, по которой я сходил с ума и хотел, чтобы она убедилась в том, что мое лицо, которое она видит, не было истинным, а являлось всего лишь проявлением моего возмужания. Я хотел, чтобы со мною рядом она узнала мое истинное лицо. Потому что, думал я, если она его увидит, то поймет, как я люблю ее, и полюбит меня.

Всю ночь я провалялся в раздумьях о своей жизни на земле – в чем-то остаюсь самим собой и в то же время изменчив, незаметно меняюсь каждое мгновение: вот таким я вхожу в реку времени, а выхожу из нее другим, и так непрерывно. Я хотел знать, что есть во мне неподвижного, постоянного, долговечного, и что принадлежит не мне одному, а целому человечеству, его легендарной истории, движению человека на земле, за мигом миг, за веком век. Всю ночь напролет мне казалось, что вот-вот я узнаю, и утром я встал из постели, стоял в темноте, неподвижно, ощущая благодать формы, веса, движения и, как я надеялся, смысла.

Я неслышно прокрался по темному дому на улицу – и замер от величия нашей земли, красоты бескрайнего космоса, окружающего наши скромные персоны, от недосягаемости великих небесных тел вселенной, от наших океанов, гор, долин, от возведенных нами великих городов, мужественных, благородных и бесстрашных деяний, нами совершенных. Мы построили утлые суденышки и отправились в плавание по неистовым волнам, медленно строили железные дороги, медленно накапливали знания, медленно, но верно искали Бога в колоссальной вселенной, в земной нашей тверди, в нашей славе незначительных существ, в бесхитростности наших сердец.

Уже стоять и дышать в то утро было откровением, неизъяснимым чудом. Я думал, спустя столько лет… вот он я – собственной персоной, стою в темноте, дышу и осознаю, что живу. Я хотел изречь что-нибудь словами, которым меня обучали в школе, что-то торжественное, возвышенное, радостное… дабы высказать свою признательность Богу. Но тщетно. Не нашлось таких слов. Я ощущал величие, которое проникало в меня через прозрачный морозный воздух, горячило и разгоняло мою кровь, но не было слов, которыми это можно выразить.

На нашей улице был пожарный гидрант, и я всегда хотел через него перепрыгнуть, но побаивался. Гидрант из стали, а я из плоти, крови и кости, и если я не перепрыгну, моя плоть врежется в этот гидрант, и он причинит мне боль, и я еще чего доброго сломаю ногу.

Неожиданно для себя я начал прыгать через гидрант и думал, вот ведь могу же. Теперь я на все способен.

Я перепрыгнул через гидрант раз шесть-семь, мягко приземляясь, с огромным удовольствием.

Затем я зашагал – не медленно, не вразвалочку, а энергично, иногда вприпрыжку, потому что просто не мог совладать с собой. Каждый раз, проходя мимо дерева, я подпрыгивал и хватался за ветку, пригибал ее и раскачивался на ней – вверх и вниз. Я пошел в город на улицы, где мы возвели наши здания, и узрел их внезапно – в первый раз в жизни. Неожиданно для себя я стал их видеть – и они были прекрасны! Город почти обезлюдел, и я – его единственный горожанин – оказался в одиночестве, созерцая его таким, каким он был на самом деле, во всей его утонченности, наедине с его замыслом, отдавая ему должное – его истинную сущность, подобную сущности моего скрытого лица и внутренней красоты. Взошло зимнее солнце, проливая свой свет и прохладное тепло на меня и на город. Я притрагивался к зданиям, прижимая к ним ладони, проникаясь смыслом их добротности и точности. Я трогал оконное стекло, кирпич, древесину и цемент.

Когда я пришел домой, все уже были на ногах, за завтраком.

– Ты где пропадал? – потребовали они объяснений. – Зачем ты вставал в такую рань?

Я сел на свое место за столом, испытывая ужасный голод. Говорить или не говорить? – думал я. Стоит ли пытаться им объяснять, что происходит? Способны ли они понять? Или поднимут меня на смех?

Меня вдруг осенило, что я – чужой среди своих. И я знал это, несмотря на то что их любил. Я не мог им открыться, выдавая истину моего бытия. Каждый человек одинок, думал я. Каждый другому чужд. Мать считает меня своей давней болью, грудным младенцем, домашним ребенком, мальчиком, который ходит в школу, а теперь – молодым человеком с некрасивым лицом, беспокойным полоумным субъектом с угловатыми телодвижениями.

В те дни мы питались кукурузной кашей. Она стоила дешево, а мы бедствовали. К тому же каша была очень сытная. Мы покупали ее навалом, фунтами и ели каждый божий день на завтрак. Передо мной стояла объемистая миска фунта на полтора, над которой поднимался пар. И я стал глотать еду, ощущая, как та обволакивает мой голод, просачивается в кровь, превращается в меня и в происходящие во мне перемены.

Нет. Я не могу им сказать, думал я. Никому не могу сказать. Каждый должен прозреть сам. Каждый должен сам отыскать истину. Вот она, здесь. Пусть каждый сам ее найдет. Но девочке я расскажу, она – это я. Я взял ее имя, ее внешнюю и внутреннюю оболочку и вдохнул ее бытие в свое, соединил наши сущности, и она поселилась в моих мыслях, в движениях по земле, в моих снах. Ей бы я сказал. Как только я открою ей свое невидимое лицо, я заговорю с ней о нашем совместном бытии на единой земле, в единый миг вечности. Я никогда не заговаривал с ней. Я любил ее втайне, боготворил ее, обожал все, к чему она прикасалась, – ее книги, парту, саму землю, по которой она ступала, воздух, окружавший ее. Но у меня ни разу не хватило смелости с ней заговорить. Я так хотел, чтобы моя речь была исполнена смысла и важности для нас обоих, что даже боялся нарушить молчание между нами.

– Ходил погулять, – ответил я.

Все расхохотались, даже мать.

– Что с тобой происходит? – допытывались они. – Чего тебе не спится? Опять, что ли, влюбился? Выкладывай. Размечтался о девочке?

Я сидел за столом, глотая горячую еду под их гоготание. Нельзя им ничего рассказывать, думал я. Они подняли меня на смех. Они воображают, что это смешно. Думают, что все это очередной пустячок.

Я залился краской, думая о девочке и подбирая слова, которые их удовлетворят и уймут их смех. Потом они заржали пуще прежнего, и я засмеялся вместе с ними, не в силах совладать с собой.

– Да, – смеялись они. – Точно, тут замешана девочка. Посмотрите, как он преображается прямо на глазах. Это бывает, когда мечтаешь о девочках.

Я поглотил всю кашу и встал из-за стола. Если я вздумаю рассказать все как есть, сказал я себе, они вообще лопнут от смеха.

– Я в школу, – объявил я и вышел из дому.

Но я знал, что в такой день ни в какую школу я не пойду. Еще ночью, когда меня донимала бессонница, я решил прогулять уроки. В школе, в ее атмосфере ничего не получится. Я никогда не пойму, что во мне преобразилось, наставило на путь истины. И момент будет упущен, может быть, навсегда. Я решил пойти за город и остаться наедине со своей мыслью, помочь ей подняться, стряхнуть с себя мои тревоги, замешательство, недоумение – словом, дать ей шанс обрести полноценность и законченность.

Когда я гулял по сельским дорогам, неслышно ступая среди оголенных виноградных лоз и смоковниц, моя мысль полностью созрела, и я познал истину о себе, о человеке, о земле и Боге.

В положенный час я вернулся домой, как если бы пришел после уроков, а на следующий день отправился в школу. Я знал, что мне велят объясниться, потребуют объяснений моего отсутствия, и я знал, что не стану скрывать правду. Я мог бы сказать, что сидел дома простуженный, но мне не хотелось. Меня накажут, но это меня не волновало. Пускай наказывают, если хотят. Пусть старик Брантон меня выпорет. Я бродил на природе, в тишине и нашел истину. Ничему бо́льшему они меня все равно не научат. Этого у них в учебниках не найдешь. Пусть наказывают. А еще я хотел произвести впечатление на девочку. Пусть она увидит, что я стойкий, что я способен сказать правду и пострадать за нее, что я не опущусь до дешевого вранья, лишь бы избежать порки. Я думал, моя правдивость что-то да будет значить для нее. Моя родственная душа, она же способна видеть сущность за поверхностными проявлениями и понять, что я сделал и почему.

После переклички учительница вызвала меня:

– Вчера ты не пришел в школу. У тебя есть уважительная причина?

– У меня нет уважительной причины, – ответил я.

Внезапно я почувствовал себя предметом насмешек всего класса. Можно было представить, как все думали: ну и дурак! Я посмотрел на девочку, в которую был так влюблен, и увидел, что она тоже смеется, но не поверил своим глазам. Такое иногда случается, когда один человек отдает другому свою гордость и сущность, а тот, другой, не приемлет его гордость и сущность. Я видел и слышал, как девочка смеется надо мной, а мне не верилось. У меня не было намерения ее позабавить. Я не собирался никого развлекать, и смех разозлил меня.

– Почему ты не пришел в школу? – спросила учительница. – Где ты был?

– Я был за городом, – ответил я. – Ходил гулять.

Тут уж все разразились безудержным смехом, и я увидел, что девочка, в которую я был тайно влюблен, хохочет вместе со всеми так, словно я ничего для нее не значу, словно я не сроднился с ней душою. Во мне нарастали отвращение и неповиновение, ладони стали липкими от теплого пота.

Учительница возвышалась надо мной, сотрясаясь от гнева. Наверное, нужно быть учительницей, чтобы измерить всю глубину ее возмущения. Годами она допрашивала мальчиков, почему они отсутствовали на уроке, и годами мальчики отвечали, что сидели дома, болели. Она знала, что в большинстве случаев они лгали, но такая уж установилась традиция, чтобы все на свете оставалось на своем месте. Теперь же все рухнуло, и она со скрежетом зубовным маячила надо мной. Кажется, она пыталась задать мне встряску, а я не поддавался и сидел непоколебимо. Люто ненавидя меня, она пыталась вытолкнуть меня с места, а потом как закричит:

– У-ух уж эти мне армяне!

Я думал, она сейчас расплачется. Мне стало ее жаль за косность, которая сидела в ней все эти годы, что она, женщина лет пятидесяти, пыталась учительствовать в школе.

И ведь я не хотел ее обижать! Это совершенно не входило в мои планы. Я только собирался сказать правду. Я хотел открыть девочке свое истинное лицо, вылепленное человеческим достоинством и благородством, которое она сама и помогла создать, и я жаждал раскрыть перед ней истину моего бытия на земле. И тут – ее хохот, вместе со всеми… от которого во мне что-то оборвалось. И я стоял посреди шума, смущенный, опозоренный, надломленный, и сердце мое обливалось кровью. Черт побери, думал я. Этого не может быть. Это вранье!

Но я знал, что обманываю себя и ни за что не смогу признаться ей в любви, рассказать о важности этой любви для меня, для земли, вселенной и человечества.

Меня отправили к директору школы, и он угрюмо отчитывал меня:

– Ты, – сказал он, – позоришь нашу школу. Ты позоришь своих соплеменников. Ты нарушаешь правила, а затем щеголяешь своими проступками. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

– Ничего, – ответил я.

– Почему ты так поступил? – допытывался он.

– Мне хотелось прогуляться, – признался я.

– Мог бы дождаться воскресенья, – сказал он.

– Не мог, – возразил я, – мне надо было прогуляться именно вчера.

– Можешь назвать хоть какую-нибудь причину, чтобы избавиться от порки? – спросил он.

– Решать вам, – сказал я.

Я негодовал: девочка оскорбила меня в моих самых лучших чувствах. Я не боялся ни директора, ни порки, которую он собирался мне задать. Все кончено. Придется мне в одиночку бродить со своей тайной. Придется смириться с этим чувством гадливости, которое вызвала девочка своим смехом, но истина останется неприкосновенной, и мне придется хранить ее вечно в глубинах моего сердца, слоняясь в одиночестве.

Порка довела меня до слез. Это меня-то, такого большого и сильного. Но плакал я не от боли… тут было совсем другое – от неимоверной торжествующей слепоты. Я горько плакал, и когда вернулся в класс, глаза у меня покраснели, мне было стыдно, и весь класс потешался надо мной, даже та девочка.

После школы по дороге домой, пытаясь залечить сердечную рану, я снова задумался о стремительной и ослепительной истине бытия, которую я выстрадал, шагая в земной тиши и раздумывая о ней, я чувствовал, как восстанавливается моя цельность, и мне послышался мой собственный смех на просторах сокровенного, открытого мной пространства.

Истина была тайной. Сначала – Бог, Слово, слово «Бог» изо всего, что есть сущего и даже больше – вне пространства и времени. Затем пустота, немая пустота, непостижимая для смертного человека, абстрактная и конкретная, действительная и утраченная, субстанция в пустоте, опять конкретная и весомая, твердая и оформившаяся, огонь и вода. А затем, шагая среди виноградников, я увидел всю вселенную – безмолвную в сознании человека, неподвижную и темную, потерянную, в ожидании человека и человеческой мысли. И я почувствовал содрогание неодушевленного вещества в земле и в себе, словно скороспелый рост лета. Жизнь возникает из времени. Микроб человека прыгает из камня, огня и воды на лицо человека и на форму человека, на движение и мысль. Неожиданно в пустоте зарождается мысль человека. И этот человек – я. А это – истина, которую я вынес из пустоты, в одиночестве ступая среди виноградников.

Я увидел вселенную украдкой – в пустоте, в таинстве и открыл ее для себя, сообщив смысл, значимость, красоту и истинность, которые могли возникнуть лишь из мысли и энергии человека. И истиной был человек, то есть я – миг за мигом, и человек – век за веком, и человек – лик Бога в человеке, и раскаты человеческого смеха в необъятности тайны, и звук его плача во тьме, и я был истиной, и я был человеком.

Волнистая линия

Я жил по соседству с вечерней школой. По вечерам зажигались огни, и мне становились видны мужчины и женщины в классных комнатах. Они ходили туда-сюда, но их не было слышно. Я видел, как они переговариваются друг с другом, и мне подумалось, вот бы там оказаться и слушать, о чем они говорят. Туда стоило пойти. Я вовсе не собирался совершенствовать свои мыслительные способности – с этим я покончил. Раз в две недели я получал письмо из Пелмановского института Америки. Я отнюдь не записывался на их курсы. Я даже не открывал конверты. Я точно знал, что они мне пишут. Они писали, что Честертон и Бен Линдси учились на их курсах, и теперь у них большой светлый ум, особенно у Честертона. Я понимал: они намекают, что и у меня может быть большой светлый ум, но я не вскрывал конверты, а подключал к делу свою четырехлетнюю племянницу. Я думал, может, ей захочется посещать курсы и иметь такие же мозги, как у мудрецов мира сего. Я отдавал письма племяннице. Она брала их, садилась на пол и кромсала ножницами. Как замечательно! Институт – выдающаяся американская идея, а моя племянница режет их письма ножничками.

Туда стоило наведываться по вечерам. Я устал от радио. Каждый вечер весь год я слушал речи Национального агентства возрождения, отрывки из «Кармен», песни Франческо Тости – «Прощай» и «Деревья». Иногда дважды за вечер. Я знал, что так будет каждый вечер. В городе то же самое. Я знал все фильмы и чего можно от них ожидать. Сюжетные линии никогда не менялись. Даже с симфонической музыкой все обстояло точно так же. Однажды дирижировала женщина, а так все то же самое. Пятая симфония Бетховена, «Ученик чародея», вальс «Голубой Дунай». И так долгие годы. Меня тревожит, что и мои праправнуки будут вынуждены слушать «Голубой Дунай». Дело дошло до того, что мы слышим музыку, даже когда ее не исполняют. Она всецело проникла в нас. Раньше мне нравились такие изысканные вещи, но с недавних пор меня интересуют более приземленные материи.

Я думал: вот пойду в вечернюю школу, туда, где людно, и буду прислушиваться к разговорам. Хождение в школу для меня было равносильно переходу из одной комнаты в другую, настолько все было близко. Мне понравилась мысль вот так взять и оказаться в гуще людей – или ужасно одиноких, или болезненно честолюбивых.

Во вторник вечером я собрался пойти в школу. В тот день шли занятия по английскому языку для иностранцев, кройке и шитью, изготовлению дамских шляпок, кожевенному и столярное делу, радиоделу, арифметике, навигации, теории полета, машинописи и прикладному искусству. У меня было отпечатанное расписание.

Я пошел на занятия по прикладному искусству. Мотивированная красота. Практичное изящество. Я не знал, чего ожидать от уроков, но вошел в аудиторию, сел. Полная дама говорила с одышкой, но без умолку. Учительница заучила назубок всякие сведения из книг по искусству. Находясь от нее на расстоянии слышимости, я слышал, как она ловит ртом воздух:

– Существуют пять видов изящных искусств: живопись, скульптура, архитектура, музыка и поэзия.

Все это она излагала сухопарой даме средних лет, которая пребывала в изумлении, почти в ошеломлении. Сухопарая дама только что пришла в аудиторию и не слыхала об этом. Это оказалось для нее новостью, и ее взяла оторопь оттого, что, оказывается, существуют целых пять видов изящных искусств. Можно было подумать, она считала, что вполне достаточно и одного вида изящных искусств. Перед ней на столе – лист белой бумаги, карандаш, флакон с чернилами и пером. Она была в восторге от того, как обстояло дело. Она принялась рисовать Марлен Дитрих. У нее был киножурнал за десять центов, с которого она срисовывала портрет, но ее набросок не был похож на Марлен Дитрих. Все пропорции были нарушены. Набросок напоминал очень хорошего Матисса, но только очень въедливый искусствовед смог бы определить, что это не оригинал. Безыскусная утонченность. Очевидно, это лицо женщины. Сухопарой даме не пришло в голову нарисовать что-то другое. Еще три женщины рисовали портрет Марлен Дитрих. Это входило в курсовое задание.

Мужчины, занятые мыслью о преумножении собственных доходов, раскрашивали рекламные плакаты.

Я услышал разговор женщин о вдохновении, и одна из них, помоложе, действительно выглядела воодушевленной, но сдается мне, что ей немного нездоровилось.

Один мужчина делал пером набросок Линкольна. Он пребывал в абсолютном вдохновении. Стоило мне на него взглянуть, как мне стало понятно, что его переполняют благородные чувства. Каждый начинающий художник рисует Линкольна. Во внешности этого человека есть что-то такое. Если возьметесь его рисовать, то неважно, как вы рисуете – рисунок будет точь-в-точь похож на Линкольна. Это благодаря воодушевлению, вдохновению. Никто не помнит, как он выглядел. Его лицо подобно торговой марке. Мужчина доработал свой набросок до конца и был изумлен. Ему было под сорок, и он носил гитлеровские усики. Однако у меня есть основания считать, что он не был нацистом. Просто так получается, что совершенно незнакомые люди, которых разделяют океаны и континенты, склонны время от времени приходить к одним и тем же откровениям относительно великих проблем человечества, например, секса или отращивания тех же усов. Известен случай Хевлока Эллиса и Д.Г. Лоуренса с бородами и проч. Я сидел за столом позади мужчины с нацистскими усами. Учительница сказала, что подойдет ко мне через минуту. Я сидел и наблюдал за мужчиной, который делал набросок Линкольна. Он нервно озирался по сторонам, чтобы посмотреть, не заметил ли кто его произведение. Он пребывал в ожидании, сам того не подозревая. Остальные раскрашивали рекламные щиты.

На другом конце его стола сидела молоденькая девушка. Она рисовала углем портрет хорошенькой девушки. Я думал, это портрет ее знакомой. Оказалось, Клара Бау. Я не заметил киножурнал, с которого она рисовала. Набросок Марлен Дитрих она уже закончила. То же самое происходило во всей аудитории.

Мужчине, который рисовал Линкольна, хотелось, чтобы девушка обратила внимание на его творение, но она была поглощена нанесением завершающих штрихов на Клару Бау. Наконец, энергично и стремительно, как истинный художник, он встал и прошагал мимо девушки к точилке для карандашей, хотя не пользовался карандашом. Он рисовал свой набросок Линкольна пером. Возвращаясь на место, он постоял над головой девушки, внимательно изучая ее набросок Клары Бау. А девушка не могла работать, пока кто-то заглядывает ей через плечо, не могла пошевельнуть рукой. Она была смущена. Вдобавок мужчина заметил, что у нее получился хороший набросок, но она неправильно оттенила глаза. Справившись с портретом Линкольна, он почувствовал себя заправским художественным критиком. Девушка не нашлась, что ему ответить. И пролепетала в свое оправдание что-то невнятное. Я не расслышал. Я сочувствовал этому человеку. Его затея провалилась. Он-то ожидал, что девушка проявит к его персоне живой интерес. Он надеялся, что она захочет взглянуть на его произведение, и вот тут уж он покорит ее своим Линкольном. Не сработало. Он угрюмо сел на свое место и принялся накладывать на Линкольна завершающие штрихи. Затем он поставил под рисунком свою подпись с жирным росчерком внизу – досада придала ей мощь и характер. После переклички я узнал, что девушку зовут Хариет. Фамилию не уловил. Она напоминала продавщицу из подвального помещения в большом универмаге. Наверное, в довершение ко всему она была одинокой.

Теперь у учительницы были развязаны руки, чтобы ввести меня в мир искусства. Она стояла у меня над головой и глотала ртом воздух. Она источала какой-то сильный запах. Она начала с пяти видов изящных искусств и проследовала далее со всеми остановками, ибо у нее было свое расписание. Ей доставляло удовольствие двигаться по графику, иначе было бы неинтересно. Подобно многим учительницам, она не была замужем, и ей нужно было чем-то себя занять, так почему бы и не разговорами. Первое, к чему я стал прислушиваться, были ее слова о линии. Вот как долго я привыкал к ее запаху.

– Под линией, – говорила она, заглатывая воздух, – мы подразумеваем границы фигур. Вертикальная линия выражает активность и рост, горизонтальная линия – покой и отдохновение.

И провела рукой.

– Прямая линия несет в себе мужское начало, – сказала она. – Волнистая линия женственна, – продолжала она, глотая воздух. Не знаю, какое она получала от этого удовольствие. Я-то уж точно ее к этому не поощрял.

– Вертикальная линия с легким изгибом считается линией красоты, – изрекла она.

В ее голосе послышался восклицательный знак.

– Считается? – сказал я. – То есть как?

Потом до нее дошло, что я радикально настроен и задумал недоброе. На какой-то миг она смутилась, залилась краской от обиды, затем отошла, чтобы принести мне бумагу и карандаш. Она положила бумагу и карандаш передо мной и сказала, что я могу нарисовать все, что мне хочется. Я пытался нарисовать сухопарую даму, очарованную искусством, и пока я этим занимался, было слышно, как она глотает воздух, рассказывая кому-то:

– Существует три основных фигуры – шар, конус и цилиндр или их модификации.

Мой набросок восторженной старушки получился очень плохим. Я не смог передать ее восторга.

Через час была короткая перемена. Все поставили свои подписи и вышли – кто в коридор, кто на школьное крыльцо. Я предложил сигарету рисовальщику Линкольна. Он оказался некурящим, но разговорчивым. Он говорил низким удручающим голосом. Мы стояли на ступеньках школьного крыльца; я слушал его излияния и курил. Стоял февраль. Вечер был мягким. Я не понял ничего из его слов, но сказал ему, что набросок Линкольна у него хорош, как оригинал, с которого он срисовывал, а может, даже лучше. Прозвенел звонок, мы вернулись в аудиторию и заняли свои места.

Гордость класса пожаловала в аудиторию только после перемены на второй час. Ей было лет сорок, у нее были весьма округлые формы и золотые зубы. Она носила зеленый свитер в обтяжку и была единственной художницей, работавшей стоя. Она стояла перед аудиторией, расставив ноги – одна из таких сорокалетних женщин, у которых юное тело. Она рисовала гипсовую модель обнаженного греческого юноши. Она стояла ко мне спиной, и я восхищался ею. Есть женщины, которые неотразимы в этом ракурсе и невыносимы во всех прочих. Можно было сидеть и любоваться ею часами, размышляя о том, какие линии женственны, какие мужественны, какие передают движение, а какие – покой. В некотором роде этим можно было убивать время. У нее было постаревшее лицо, но с моего места лица не было видно.

Находиться в такой компании было приятно, и, возвращаясь домой после занятий, я решил пойти на следующее вечернее занятие и узнать побольше о человеке, который рисовал Линкольна, и о девушке, в которую он был втайне влюблен, о женщине в зеленом свитере, об очарованной даме и полненькой учительнице, глотавшей воздух. На какое-то время мне будет чем заняться и куда ходить по вечерам.

Змея

Гуляя по майскому парку, он заметил крохотную коричневую змею, ускользающую от него прочь сквозь траву и листья, и погнался за ней с длинной веткой, ощущая при этом инстинктивный страх человека перед рептилией.

Ах, подумал он, наш символ зла, и ткнул змею кончиком ветки, заставив извиваться. Та подняла головку и ужалила ветку, затем лихорадочно пустилась наутек в траву, а он – за ней.

Змея была очень красива и удивительно умна. Он хотел бы побыть рядом с ней и узнать ее поближе.

Крохотная коричневая змея завлекла его в гущу парка, где он скрылся из виду, оставшись с ней наедине. Он чувствовал вину за то, что, преследуя ее, он нарушает какие-то парковые правила, и приготовил отговорку себе в оправдание, если кто-нибудь застанет его с ней. Он решил сказать, что является исследователем современной морали, или «я, мол, скульптор, изучающий строение рептилий». Короче, он отыщет какой-нибудь благовидный предлог.

Он не станет признаваться, что собирается убить змею.

Он несся вприпрыжку за перепуганной рептилией и не отставал от нее до тех пор, пока змея окончательно не обессилела. Тогда он присел на корточки, чтобы получше ее разглядеть, придерживая змею веткой. Он сознался себе, что побаивается дотронуться до нее рукой. Это означало прикоснуться к чему-то потаенному в человеческом сознании, что не следует выносить на свет божий. Глянцевитое лоснящееся скольжение и жуткое безмолвие – вот чем был когда-то человек. И вот этот человек вступил в свою последнюю стадию развития, змеи же по-прежнему ползают по земле, словно с тех пор ничего не изменилось.

Первый мужчина и первая женщина. Библейское начало. И эволюция. Адам и Ева. И зародыш человека.

Замечательный экземпляр – чистенькая, грациозная, изящная, безупречная. Страх змеи передался и ему, и он забеспокоился, а вдруг все змеи в парке уже неслышно скользят на выручку своей крохотной коричневой товарке, сожмутся вокруг него в кольцо злобного безмолвия и невыносимо жутких форм. Парк большой и, должно быть, населен не одной тысячей змей. Если все змеи узнают, что он здесь наедине с этой крохотной змеей, они без труда его парализуют.

Он встал и оглянулся. Кругом тишина. Стояла почти библейская тишина, как в начале. Слышно, как птица скачет с ветки на ветку в приземистом кустарнике неподалеку. Но были только он и змея. Он совсем забыл, что находится в общественном парке, в большом городе. Над головой пролетел аэроплан, но он не видел и не слышал его. Тишина была слишком выразительной, и его зрение было приковано к змее.

В саду со змеей, не обнаженный, в начале. Год 1931-й.

Он снова присел на корточки и начал общаться со змеей. Его рассмешило, внутренне и внешне, что форма змеи перед ним, отделена от его собственного существа, распростерта на земле вместо того, чтобы тонко стать частью его собственного существа. Воистину, великое дело. Поначалу он опасался заговорить вслух, но постепенно стал менее застенчивым и заговорил со змеей по-английски. Разговаривать со змеей было очень приятно.

«Ладно, – сказал он, – вот он я, спустя столько лет, молодой человек, живущий на той же планете, под тем же солнцем, обуреваемый теми же страстями. А вот ты передо мной – та же. И ситуация та же. Что ты будешь делать? Сбежишь? Я не дам тебе сбежать. Что у тебя на уме? Как ты будешь защищаться? Я намерен тебя изничтожить. Это мой долг перед человечеством».

Змея судорожно задергалась, беспомощная перед веткой. Она несколько раз ужалила ветку, затем настолько обессилела, что перестала обращать на нее внимание. Он отвел ветку в сторону и услышал, как змея промолвила:

– Благодарю тебя.

Он начал что-то насвистывать змее – вдруг музыка подействует на ее движения, и она начнет пританцовывать. «Ты – моя единственная любовь», – насвистывал он. Шуберт попал в нью-йоркский мюзикл: моя единственная любовь, моя единственная любовь; но змея не затанцевала. Может, попробуем что-нибудь итальянское, подумал он. И начал напевать la donna è mobile, нарочно коверкая слова, чтобы позабавиться. Он попробовал напеть колыбельную Брамса, но музыка никак не действовала на змею. Она устала. Она была в шоке. Ей хотелось сбежать.

Он вдруг сам себе удивился – его осенило, что нужно дать ей уйти; пускай себе ускользает и теряется в низменных сферах, среди себе подобных. Но с какой стати он должен ее отпускать?

Он поднял с земли тяжелый камень и подумал: а сейчас я размозжу тебе голову этим камнем и посмотрю, как ты издыхаешь.

Чтобы уничтожить твою зловещую грацию, твою греховную красоту.

Но вот ведь как странно. Он не смог опустить камень на голову змее и вдруг проникся к ней жалостью. «Прости, – сказал он, отбрасывая камень. – Извини меня. Теперь я понимаю, что могу только любить тебя».

И ему захотелось потрогать змею, взять ее в руки и ощутить истинность ее прикосновения. Но это было непросто. Змея была напугана, и всякий раз, как он протягивал руку, чтобы прикоснуться к ней, змея встречала его в штыки, делая выпад. «Я люблю тебя, – сказал он. – Не бойся. Я не причиню тебе зла».

Затем стремительным движением он оторвал змею от земли, узнал ее истинное прикосновение и уронил наземь. Вот, сказал он, теперь я познал истину. Змея холодная, но чистая, а не скользкая, как я думал.

Он улыбнулся крохотной коричневой змее. «Теперь уходи, – сказал он. – Пытки закончились. Ты еще жива. Ты находилась в присутствии человека и все еще жива. Теперь уходи».

Но змея не шевелилась. Она обессилела от страха.

Ему было очень стыдно за содеянное, и он злился на себя. «Господи, – думал он, – я напугал маленькую змею. Она никогда от этого не оправится. Она навсегда запомнит, как я сидел над ней на корточках».

– Ради бога, – сказал он змее, – уходи. Возвращайся к себе подобным. Расскажи им, что ты видела своими собственными глазами. Расскажи им, что ты почувствовала. Липкое тепло человеческой руки. Расскажи им про присутствие человека, которое ты ощущала.

Вдруг змея отвернулась и поползла вперед, прочь от него. «Благодарю тебя», – сказал он. И от души рассмеялся при виде крохотной змеи, удирающей от человека в гущу травы и листьев. «Как это мило, – сказал он. – Поспешай к своим и скажи, что ты находилась в присутствии человека и не была убита. Подумай обо всех тех змеях, которые живут и умирают, ни разу не встретившись с человеком. Подумай только, какой почет!»

Ему казалось, что его задорный смех вызван лихорадочными движениями змейки, улепетывающей от него, и он ужасно этим загордился. Он выбрался на дорожку и продолжил свою прогулку.

Вечером, когда она сидела за пианино, наигрывая ненавязчивую мелодию, он сказал:

– Произошел забавный случай.

Она продолжала играть.

– Забавный? – спросила она.

– Да, – сказал он. – Я гулял по парку и увидел крохотную коричневую змею.

Она прекратила игру и крутанулась на табурете, чтобы взглянуть на него.

– Змею? – спросила она. – Какая мерзость!

– Нет, – возразил он. – Она была красива.

– Что же в ней было красивого?

– Ну, ничего особенного, – сказал он. – Я ее поймал и долго не отпускал.

– Но для чего?

– Без какой-либо видимой причины, – сказал он.

Она пересекла комнату из конца в конец и села рядом с ним, глядя на него, как на незнакомца.

– Расскажи мне про змею, – попросила она.

– Она была мила, – сказал он. – Вовсе даже не противна. Когда я к ней притронулся, то ощутил ее чистоту.

– Очень рада за тебя, – сказала она. – Что еще?

– Я хотел убить змею, – признался он. – Но не смог. Слишком уж она была хороша собой.

– Очень рада за нее, – сказала она. – А теперь выкладывай все по порядку.

– Это все, – сказал он.

– Ну, нет, – сказала она. – Я же знаю. Рассказывай все.

– Это очень забавно, – сказал он. – Я хотел прикончить змею и больше не приходить к тебе.

– Тебе должно быть совестно, – сказала она.

– Разумеется, мне совестно, – сказал он.

– А дальше? – допытывалась она. – Что ты думал обо мне, когда перед тобой лежала змея?

– Ты будешь рассержена на меня, – сказал он.

– Какая чепуха. Как на тебя можно сердиться? Давай начистоту.

– Ну, – сказал он, – я думал, что ты прекрасна, но зловредна.

– Зловредна?

– Я же говорил, что ты будешь сердиться.

– А дальше?

– Я притронулся к ней, – сказал он. – Это было нелегко, но я подхватил ее пальцами. Что скажешь об этом? Ты прочитала множество книг о таких вещах. Что означает мое прикосновение к змее?

Она беззвучно и интеллигентно рассмеялась.

– Только то, что ты идиот, – хохотала она. – Как мило!

– Это по Фрейду? – поинтересовался он.

– Да, – смеялась она, – по Фрейду.

– Как бы то ни было, – сказал он, – я очень доволен, что отпустил змею.

– Ты когда-нибудь признавался мне в любви? – полюбопытствовала она.

– Кому же знать, как не тебе, – сказал он. – Всего не упомнишь.

– Нет, – сказала она. – Не признавался.

Она опять расхохоталась от внезапной любви к нему.

– Ты вечно разглагольствуешь о чем угодно, – сказала она, – только не о том, о чем надо. И в самый неподходящий момент.

Она рассмеялась.

– Змея была маленькая и коричневая, – сказал он.

– Этим все и объясняется, – сказала она. – Ты никогда не был агрессивен.

– Куда это ты клонишь? – возмутился он.

– Я очень рада, что ты не убил змею, – сказала она.

Она села за пианино и нежно положила руки на клавиши.

– Я насвистывал змее разные песенки, – сказал он. – Отрывок из «Неоконченной симфонии» Шуберта. Хотелось бы ее услышать. Ты знаешь мелодию из мюзикла «Пора цветения». Вот это место: «Ты – моя единственная любовь, единственная любовь», ну и так далее.

Она тихонько заиграла, чувствуя, как его взгляд блуждает по ее волосам, рукам, затылку, спине, плечам, и догадывалась, что он изучает ее, как змею в парке.

Виноградники большой долины

Нос и рот еврея Стравинского[16] плавают в аквариуме, а русский Дягилев сидит, скрестив ноги, и велит танцовщицам на семенящих пуантах тянуться вверх. Все виноградные листья в долине увяли, ибо багряно-пурпурные плоды убраны. Фермеры сидят и разговаривают.

Изнеженный Кокто, денди до мозга костей, бледный мальчик с длинными пальцами, больше нервничает, чем живет. И бородатый Сати смахивает на разорившегося призрака из ломбарда.

Французская музыка, умолкшая во время войны, судорожно пробудилась в день перемирия. А кто бы не пробудился – будь то человек или музыка? До того мы жили как бы в тревожном сне, а после мы жили в тревоге, но бодрствовали. Посмотрите на рекламу автомобилей. Каждому найдется, куда поехать. Дебюсси (как человек) умер, Равель болел и боялся. И повсюду царил рассвет, а на рассвете человек переживает недомогание, неведомое ему ни в ночное, ни в дневное время.

На виноградниках мы обрабатывали лозу, по-братски общаясь с пеонами из Мексики, восторгались бандитом Панчо Вильей и маньяком Ороско, вооруженным кистями и краской.

Утверждалось (неважно, кем), что, во-первых, импрессионизм умер. Это означало, кроме всего прочего, что импрессионизм тоже умер вместе с солдатами за компанию с полудюжиной здравых идей по поводу цивилизации. Говорили, что у нас больше нет цивилизации. Было решено (где-то там, в мозгах какого-то философа), что поскольку мы мягки на ощупь, то из этого вовсе не следует, что мы цивилизованны. Велась дискуссия о том, как важно быть мягким; и означает ли это именно то, что должно, по нашему разумению, означать.

Требовались варвары. Настоящие варвары, ведущие неистовый образ жизни. А то война ведется с неуместной учтивостью, фактически на газетных полосах, впоследствии – в мемуарах генералов, а затем – в школьных учебниках истории. Никто не победил. Все народы лишились своих сыновей; епископ по-прежнему благочестиво разглагольствует и лжет; и хотя королеву злодейски изнасиловали, король молчаливо настаивает на своей мужской состоятельности. Истина. Истина.

Все должно стать известно. Требуется подтасовка фактов.

А что до тевтонской экспансивности, то все это чушь. Всякая экспансивность, любой нации – чушь. Такие люди всегда одиноки посреди людской суеты. Вот в России отправили в изгнание Бога и Троцкого. Цветок и семя, дрожь и крах. Рты всех мертвецов, красноречие всех заткнутых ртов.

А что до экономических и политических потрясений (можете на досуге изучить терминологию), от которых содрогаются недра нескольких континентов и заставляют грызунов, рептилий и насекомых улепетывать врассыпную, то было бы глупо что-то серьезно обсуждать, кроме разве что усов и пищеварения мистера Моргана. Это очень тонкая и сложная взаимосвязь, поскольку его соратники ни разу не заявляли о возрождении капиталистического искусства и о ненависти к пролетариату. А тихо сидели, пожирая общество – мужчин, женщин и детей. Это не так уж печально. Их дети тоже похищены чудовищем, сотворенным ими же самими в сознании человека. Происходит постепенное возвращение к законам волшебных сказок.

Мелодии виртуозов не сравнить с неумолимым созреванием плодов. И когда наступает пора подрезать лозу, только самые дремучие фермеры остаются глухи к зову красоты – двигаться, пританцовывая, на запад, в сторону солнца, которое придает форму персику, груше и винограду.

И меньше всего от пения во время работы могут отказаться пеоны.

Монументальные формы, так точно обозначенные в заголовках гигантами литературы, первоначально произрастали безымянно в растениях, принадлежа человеку – ученому ли, неучу ли, но впоследствии были выкрадены мелкими светилами, чей свет был тускл, а плод – поражен ужасной гнилью. Нельзя довольствоваться одним лишь благозвучием, ибо сухая впадина в теле континента не становится озером, а дождевой поток без русла – рекой.

Лорд Бернерс за фортепиано потягивает коктейль, а сладостно-печальный Леонид Мясин маячит в нескладных балетных позах перед лицами, растворившимися в толпе.

В Венеции проводятся карнавалы.

Два года назад я имел честь проводить большую часть своего времени в большом читальном зале художественной литературы в публичной библиотеке. Именно там мне вспомнилась виноградная лоза. Мне посоветовали не читать Золя, и я ответил пожилой даме, которая, несомненно, любила меня как сына, если бы таковой у нее был, благодарю вас покорно. Я всего лишь хочу, чтобы книга лежала у меня на столе ради ее присутствия. Я вообще редко читаю слова. Я только пробегаю пальцами по страницам ради осязания фактуры. Так я держал в руках Бальзака и прикоснулся к ланитам мадам Санд.

Обитая в зале художественной литературы публичной библиотеки, я вспомнил, что лозы стоят на своем месте в великой теплой долине моего пробуждения, и хотя я, возможно, никогда к ним не вернусь, чтобы ухаживать за ними, они останутся вечно стоять под солнцем, безмолвно и восторженно порождая листья и плоды, безмолвно оставаясь частью моей земли, жизни и смерти, безмолвно заботясь о моих призраках. Я как бы невзначай заговаривал об этом с незнакомцами в читальном зале, и мы соглашались, что хотя сельскохозяйственная жизнь не оправдывает себя экономически (из-за налогов, заморозков, засухи, новых детей, протекающей крыши, монополистов и запугивания), ее никогда нельзя обвинить в безнравственности или неприличии, как безнравственна юриспруденция, неприлично, аморально и мерзко вынесение судебного приговора.

Тем временем местами у нас царило оживление, и я, направляясь в святая святых – свою комнату, услышал однажды вечером призывный клич любви кота к кошке. Я знал, что не похоть меня гонит, как гонят скот, в постель одинокой блудницы, чья унылая комната выходила окнами на переулок между улицами Марипоза и Туляр. Тем не менее не без нежности я спустился сквозь тьму коридора этажом ниже – на землю и в свою жизнь. И часто с достоинством и правдой эти губы, которые, как я знал, трогали все мужчины, наконец, притронулись к моим губам, отчасти по любви, отчасти – чтобы мы с ней могли выразить себя, пока мы были равными хотя бы в грехе.

А вообще венецианский карнавал оказался скучноват и неохотно сохранялся в памяти, которая только и есть наша единственная реальность, помимо мгновенной боли и нечаянной радости.

Письма Джакомо Пуччини. Прощай, Мюнхен. Единственная сцена из балета на французских открытках едва ли достаточна для установления традиций безупречной чистоты (стерильности) для прозаиков и очевидно недостаточна для возвращения Бодлера на мостовые Парижа. Однако глаза Мопассана и по сей день остаются глазами христианского святого. Их не сравнить с быстрым течением Сены, но и это сгодится. Во всем, что творит человек, есть подражание и в бегстве от одиночества, подражание удручающе очевидно и вопиет.

У нас сложилась весьма накатанная последовательность – один человек, затем другой; одна мертвая мысль возникает из другой мертвой мысли; время идет, Тихий океан смывает время. Дни проходят в компании смертного существа женского пола, под солнцем, у моря, в тени деревьев, за разговорами.

Прилив небесный, если призадуматься, ежедневно подступает к самым дверям наших жизней, и все же мы обычно идем на берег моря слушать наш монотонный шепот; наши возлюбленные волны топят прозрачные струи молчания, и мы стоим, бодрствующие и живые.

1918 год – пришествие джаза. Он существовал всегда, но в 1918 году он вошел в музыку, которая придала ему выразительность. Несправедливо обвинять в этом войну. Стайка пескариков, что мечется из стороны в сторону в мелководном ручье, и есть джаз. Стайка изнуренных секретарш, которые мечутся в глубокой лохани с нью-йоркской жижей, тоже джаз. Есть незначительная разница, не достойная вашего внимания: пескари натурально живут в воде, а девушки в ней натурально гибнут. И что бы ни случилось, в данных обстоятельствах это воспринимается как должное. Если предпочтение отдается процветанию, этого и следует ожидать.

Плодородная почва долины – колыбель для корней виноградной лозы, фонтан, из которого они пьют. Я вспоминал (в читальном зале), что когда, бывало, отсекал ветку, которая могла плодоносить, то чувствовал себя виновным в духовном преступлении и просил прощенья у лозы как у матери, ребенка которой ненароком обидели. Это происходило вне речи, вне речи, но все равно происходило. Это случалось оттого, что мне претило разрушение, уничтожение хорошей вещи – без раскаяния, без извинения.

Лоза опять зазеленела, и все армяне отправились на своих авто на виноградники собирать нежнейшие виноградные листики для весенних пиршеств. Дети, рожденные в Калифорнии, стояли среди виноградных лоз и собирали молодые листья, сжимая их в руках десятками, переговариваясь по-армянски. Виноградный лист – пища, его вкус незабываем даже для неармян. Для армян в нем вкус самой Армении. И, поглощая эту пищу каждую весну, все армяне, где бы они ни жили, возвещают Богу и Армении о своей преданности и верности. Сбор виноградных листьев – не пустячное дело и не только кулинарное.

На сегодняшний день мы можем предположить, что война идет к концу, когда, спустя годы, погибшие пересчитаны и планируется новая война, но, увы, это не так. И война нисколько не идет к концу. Шум больше не раздается (кроме как в кино про войну, в которых война начинается сызнова, на этот раз во имя искусства), но солдаты из робкого десятка, которые выжили, начинают выражать недовольство, потому что их вынудили быть робкими, потому что они были немужественными, в разладе с собой, теряли рассудок.

Все остальные грехи остаются в неизвестности, и случается рассвет, когда человек хворает, пробный рассвет. Нет печали, нет радости – не более чем вопрос о печали и радости. Драма невозможна, ибо все интересуются только собой как экспериментом и не станут прибегать к решительным действиям только ради этих действий как неизбежности. И в результате человек не может ревновать к женщине или наоборот. Потускнение, размывание конкретного персонажа среди универсальных восприятий сливается в одно целое. И человек, индивидуалист становится ложью для следующего поколения. Человек – это документ, предмет посредственных стишков. Нигде не осталось достоинства, даже среди крестьян: их постепенно познакомили с вульгарностью современных удобств – контрацептивами, гражданскими правами и т.д. Их приучили читать газеты. Экспериментировать особенно не с чем. Человек бодрствует и знает, что бодрствует. Он отрицает судьбу и хочет созерцания. И превыше всего он желает самосозерцания. Это вызывает состояние безответственности, а Пиранделло этому способствует.

Искать здравых людей – значит бродить в одиночестве и печали.

Работая с пеонами, я общался с землей и немного научился говорить по-мексикански.

Самое печальное событие в истории, если призадуматься, не распятие Христа, а открытие Америки. Распятие привело к возникновению христианства, которое в лучшем случае принесло пользу, а в худшем стало разновидностью романтизма для неписателей. С другой стороны, открытие Америки (континента) привело к появлению Линкольна, Тома Сойера, Голливуда, комиксов про Катценджаммеров, Херста и Национальной администрации возрождения. Прочие последствия неисчислимы, и если выбирать между человеком и континентом, то нужно быть материалистом, чтобы не выбрать человека. И все же невыносимо становиться христианином, когда само это понятие осквернено капитализмом, величайшая церковь разжирела до невозможности, превратилась в безделушку, которая играет чисто декоративную роль и обращается с душой с точки зрения статистики.

Наконец, я возвращаюсь к винограднику, с которого начал. Я возвращаюсь (как последнее слово наших дней на земле) к почве, которую знаю и которая знает меня, вскормила меня.

Конечно, мы ссорились – пеоны, я и грек Степан, но наши разговоры по большей части были о вечном, о тенях и прочем. Степан – прирожденный картежник, работавший вопреки своим убеждениям, был тем не менее способен ценить каждый час своего труда на винограднике.

– Через двадцать лет, – говорил он, – благодаря этой работе мой подбородок станет тяжелее, а рука, сдающая карты, проворнее, что очень важно – ведь мне придется плутовать.

Рубио – высокий пеон – тоже говорил, но только когда тишина становилась для него невыносимой. Он в основном интересовался едой. Голода он боялся больше смерти. Однажды он спросил:

– Что вы, армяне, едите?

И я ответил, что мы едим виноградные листья.

– Сам же я питаюсь хлебом и печатным словом, – сказал я.

Он не понял, как можно питаться печатным словом, поэтому пришлось объяснить, что эта пища нужна для насыщения души, но при этом она пробуждает в нас самые низменные страсти, и, следовательно, предпочтительно пользоваться любыми заменителями, которые достигают той же цели с большим изяществом. И я сказал, что ничто не сравнится с печатным словом, и уж точно не любовь.

– Ах, – ответил серьезный мексиканец, – вы, читатели книг… Ах, я не могу быть как вы. Как вам это удается?

В большом читальном зале художественной литературы в публичной библиотеке я вспоминал виноградник под солнцем и наши разговоры о вечном.

Аспирин – член Национальной администрации возрождения

Не забывай, превыше всего кровь. Помни, что человек из плоти, что плоть страдает от боли и что разум, заключенный в плоть, страдает вместе с ней. Помни, что дух есть форма плоти, а душа – ее тень. Превыше всего юмор и интеллект, а истина – единственное начало: не то, что сказано или сделано, не самоочевидное – истина тишины, интеллект безмолвия, бездействия. Благочестие. Лица. Память, наша память о земле. То и это. То, что сейчас является этим, и то, что тогда было тем, что мы видели. И солнце. Оно – наша жизнь, и другого нам не дано. Помни Бога. Многоликого Бога.

Помни о смехе.

Бывало, ночами в Нью-Йорке волосы у меня на голове покрывались инеем, и, лишившись сна, я просыпался и вспоминал. Я вспоминал свои изыскания в море печатного слова, скромное красноречивое забытое имя, скромного человека, который оставил свой след на бумаге: да, да, да. Нечто без слов, но безукоризненное, мои заиндевевшие волосы, и комнатушка на мансарде в сердце Манхэттена, напротив здания «Парамаунт», и я в ней, в темноте, один, жду, когда наступит утро. Иногда я вылезал из постели и в ночи курил сигарету. Я недолюбливал свет, поэтому сидел в темноте и вспоминал.

Пересекая континент, я запомнил одно-два лица. Парень с гонореей, который ехал в автобусе к мамочке и вез свою гонорею из Южной Америки. Он рассказывал про девушку, молоденькую и очень красивую девчонку. И, черт возьми, надо же, непрестанно свербит и ничего не поделаешь! Ему было восемнадцать или девятнадцать, и он укатил в Южную Америку переспать с девчонкой. И вот тебе на! По самому больному месту. И он хлебал виски и глотал аспирин, чтобы продержаться, притупить боль. Йорк, штат Пенсильвания, хороший город, там его родня. Все будет в порядке, говорил он, как только я приеду домой. А больная девчонка, возвращаясь в Чикаго, разговаривала во сне. Языком страха, смерти. Никакой грамматики, только вскрики. Один за другим. Полночная горечь. У повзрослевшей девушки появляются дети и лепечут.

И лица людей на улицах, в больших городах, в малых городах. Однообразие.

Я просыпался посреди ночи и вспоминал. Пытаться уснуть было бесполезно, потому что я находился в пространстве, которое меня не признавало. И когда бы я ни пытался уснуть, мое жилище заявляло мне о своей враждебности, и я садился в постели и всматривался во тьму.

Иногда жилище слышало мой тихий смех. Я не мог плакать, потому что я делал то, что мне нравилось, и поэтому я не мог сдержать смеха. И я всегда чувствовал, что комната ко мне прислушивается. Я слышал, как она ворчит:

– Этот субъект – подозрительный малый. В его-то отчаянном положении встает посреди ночи с заиндевевшими волосами и еще смеется.

Все живые и без того страдали от боли. Боли и так хватало. Если ты пытался вести благочестивый образ жизни, то все равно по телу разливалась тупая боль, и душа жарилась на медленном огне, который полностью пожирал ее сущность. Я задумывался о боли, и, в конце концов, единственное, что мне оставалось, – это смех. Если бы началась война, было бы проще и логичнее. Боль была бы оправданной. Мы сражаемся за высокие идеалы, мы защищаем свои дома, мы спасаем цивилизацию и все такое прочее. Враг осязаем, ясно, кто неприятель, – и мгновенная боль, не успеешь опомниться. Либо боль свалилась на тебя и утащила туда, где смерть и покой, либо она миновала тебя. Опять-таки есть осязаемый предмет ненависти, безошибочный противник. Но без войны все иначе. Можно попытаться возненавидеть Бога, но в конечном счете ничего не получится. В итоге ты или тихо смеешься, или молишься, употребляя благочестивые словеса и богохульные выражения.

Я сидел в темной комнате и дожидался встречи с рассветом и сообществом пассажиров подземки. Комната обладала большой силой. Она являлась неотъемлемой частью здания. Ребята вроде меня приходили и уходили, умирали и снова рождались, но комната всегда пребывала на своем месте, непоколебимо и неподвижно. Я ощущал ее наплевательское отношение ко мне, но не испытывал к ней враждебности. Таковы правила игры: комнатушка на мансарде в сердце Манхэттена, без окон, четыре доллара в неделю, и все равно, кто там живет, я, кто-то после меня, кто угодно. Но когда я смеялся, это озадачивало комнату. И несколько раздражало. Она задавалась вопросом, что я нашел смешного со своими заиндевевшими волосами и духом, не знающим покоя.

Иногда днем, во время бритья, я смотрел в зеркальце и видел у себя за спиной комнату, которая силилась меня раскусить. Я смеялся, глядя на ее отражение в зеркале, и она злилась, не могла взять в толк – как это я могу смеяться, что я такого видел в жизни, что меня так позабавило?

Меня забавляла собственная безвестность, то, что я, один из шести миллионов горожан, живу здесь в ожидании смерти. Я мог бы умереть в этой комнате, твердил я себе, и никто бы не понял, что со мной стряслось, никто бы не спросил: ты знаешь этого паренька из Калифорнии, который занят изучением подземки? Так вот, он умер на прошлой неделе в комнатенке на Сорок четвертой улице, совсем один. Его нашли без признаков жизни. Никто не смог бы сказать, кто я такой, если бы меня не стало. Никто не знал, что я из Калифорнии, изучаю подземку, пишу заметки про пассажиров метро. О моем присутствии на Манхэттене никому не было известно, поэтому если бы я исчез, о моем исчезновении никто бы не узнал. Это было тайной и очень меня забавляло. Я просыпался и тихо смеялся по этому поводу, чем тревожил комнату.

Я очень гневил комнату своим смехом, и однажды ночью она мне сказала:

– Ты торопишься, а я нет. Я еще увижу твою погибель. А когда ты загнешься, я буду молча стоять в почетном карауле. Вот увидишь.

Я расхохотался. Я знал, что это – правда, но это меня позабавило. Я не мог подавить свой смех: комната хочет моей погибели!

Но мы заключили перемирие. А случилось вот что: я переехал. Я снял другую комнату. То была война без победителя. Я собрал свои пожитки и переехал в отель «Миллз».

Но от войны так просто не ускользнешь. Война есть разновидность охоты на человека. Мой номер в отеле вел себя еще зловреднее, чем та комната. Он оказался меньше и, следовательно, еще более жутким. Стены набрасывались на меня в слепой ярости, норовя прихлопнуть. А я хохотал. По ночам мне были слышны соседи, старые и молодые. Во сне они выражали недовольство своей жизнью. Я часто слышал рыдания. В тот год многие мужчины плакали во сне. Я смеялся над этим. Это было так дико, что я смеялся. Худшее, что с нами может случиться, – смерть, смеялся я. Это пустячок. Почему вы плачете, мужчины?

Полагаю, из-за воспоминаний. Смерть всегда сидит в человеке, но жизнь иногда сидит в человеке так крепко, что печальные воспоминания выходят наружу в виде рыданий.

А еще из-за боли. Кто ее не испытывал? Я изучал подземку и видел боль на лицах у всех людей. Я повсюду искал лицо, на котором не было бы маски тяжкой жизни, но не находил. От этого мои изыскания в метро становились захватывающими. Спустя месяцы исследований я пришел к следующему заключению насчет всех нас, кто обретается на Манхэттене: подземка есть смерть, все мы катим навстречу смерти. Никаких катастроф или жутких крушений – только медленная смерть как следствие жизни. Сей факт до того потряс меня, что я расхохотался.

Я жил в стольких комнатах, в разных частях города, в Ист-сайде, Вест-сайде, в центре, в спальных районах, в Гарлеме, Бронксе, Бруклине, повсюду. Везде одно и то же. По ночам волосы покрывались инеем, меня окружали чуждые стены. И ухмылка смерти в моих глазах.

Но я не обращал внимания. Я занимался, чем хотелось. Я служил клерком в одной из тысяч контор великого общенационального предприятия, вносил свою лепту в превращение Америки в самую процветающую страну на свете. Даешь больше миллионеров на квадратный дюйм, чем во всех странах вместе взятых! И т.д. Я платил наличными за бессонницу, за привилегию ездить в подземке. Я питался в автоматах, снимал пустые комнаты по всему городу, покупал одежду, газеты, аспирин.

Я не намерен оставлять аспирин за рамками сего документа. Аспирин слишком значим, чтобы им пренебрегать. Аспирин – главный герой нашей истории, каждого из шести миллионов, глотающих его каждый день. Все мы, страждущие, нуждаемся в нем. Аспирин – это избавление. Но такова жизнь, наш образ жизни. Мы принимаем аспирин, чтобы держаться на плаву. Он притупляет боль, помогает уснуть и не выпасть за борт в подземке. Он – заменитель солнца и здоровой крови. Он душит воспоминания, глушит стоны.

Он не вреден сердцу. Так говорят изготовители. Говорят, он абсолютно безвреден. Возможно. Смерть тоже не вредит сердцу и так же безвредна, как аспирин. Представляю себе, как в будущем гробовщики выступят с таким вот заявлением. Рекламное объявление на целую полосу в «Сатурдей ивнинг пост» насчет смерти: «Не обманывайтесь… умирайте и увидите, как исполнятся ваши мечты… смерть не вредит сердцу… она совершенно безвредна… все врачи ее рекомендуют…» Ну, и так далее.

Много грустных разговоров ведется про Великую войну. А что сказать про нынешнюю войну? Разве она менее реальна лишь потому, что убивает с меньшей жесткостью, менее жутким ударом и более продолжительными страданиями?

Красиво падает снег на Манхэттене! Благочестивая белизна смягчает уродство и безобразие. Но со снегом приходит смертельный холод. Со снегом смерть подходит к каждому из нас немного ближе. Если вы достаточно богаты, вам не о чем беспокоиться. Не нужно просыпаться по утрам в промерзшей комнате и бежать к автомату за чашкой кофе и нырять в подземку. Если вы богаты, снег – одно загляденье. Встаешь, когда заблагорассудится, и тебе ничего не остается делать, как сидеть в натопленной комнате и беседовать с другими богатыми людьми. Но если ты не богат, если ты вкалываешь во имя превращения Америки в страну процветающих миллионеров, тогда снег и прекрасен, и в то же время отвратителен. И когда холод снега пробирает тебя до костей, то как-то перестаешь замечать его красоту и начинаешь обращать внимание на эту мерзость.

Несколько вечеров назад здесь, в Сан-Франциско, я слушал радио. Для меня аспириновые будни в прошлом. Отныне меня подпитывает солнце. Я слушал очень хорошую передачу, ее спонсировал один из самых преуспевающих производителей аспирина в Америке. Сами знаете кто. Я не собираюсь рекламировать их фирму. Они и так без конца себя рекламируют. Диктор сказал, что настал сезон простуды и ангины, и, конечно, так оно и есть. Представляю себе снегопады на Манхэттене, благодаря чему подскочили продажи аспирина по всему городу. Диктор сказал:

– Аспирин – член Национальной администрации возрождения.

Эти слова вызвали у меня дикий хохот. Но это правда! Аспирин действительно член Национальной администрации возрождения. Он помогает всем избегать принципов, держаться на плаву. Аспирин помогает вернуть процветание. Он вносит свой вклад. Отправляет миллионы людей в полуобморочном состоянии на рабочие места. Он много делает для поддержания духа нашей страны, чтобы дух не падал. Он везде и повсюду притупляет боль. Он ничего не предотвращает, но боль притупляет.

А что же Национальная администрация возрождения? Сами разбирайтесь. Может, Национальная администрация возрождения – составная часть аспирина? Так или иначе, вместе они составляют довольно скользкую компанию. Они притупляют боль, но не препятствуют ее возникновению. Везде одно и то же.

Я знаю одно: если чересчур долго принимать аспирин, он перестанет притуплять боль.

Вот тут-то и начинается самое веселое. Вот тут-то ты и начинаешь замечать, что снег вовсе не прекрасен. Вот тут-то твои волосы начинают покрываться ледяной коростой, и ты просыпаешься ночью с тихим хохотом в ожидании худшего, вспоминая все страдания и не желая больше увиливать от них, не желая больше шататься в полуобморочном состоянии, а желая жить полной смертью или полной жизнью. Вот тут-то ты и начинаешь беситься из-за того, что творится в стране, в жизни, в человеке. Вот тут-то, как бы ты ни был немощен, из твоего недуга поднимает голову первобытная дикарская дерзость и начинает крушить все и вся налево и направо, прорубая тебе путь к солнцу, снося города и сметая подземки, подталкивая к солнцу, подальше от самообмана, волоча тебя за шиворот навстречу жизни.

Я рассмеялся, как смеялся в Нью-Йорке, когда услышал, что аспирин – член Национальной администрации возрождения, и это заставило меня вспомнить и рассказать все, что мне о нем известно.

Семнадцать

Сэму Волински исполнилось семнадцать, и с того дня, как он начал бриться, прошел месяц. Теперь же он влюбился. И хотел что-нибудь совершить. В нем жило ощущение необузданной силы, и он воображал себя в этом мире чем-то огромным. Он был опьянен мощью, которая накапливалась с первого мига его жизни до ныне текущего. И он почти обезумел от ощущения этой силы. Смерть – ничто. Если бы он умер, это не имело бы значения. При его настроении это неважно. Важнее всего был этот миг – влюбленный Волински, живой, шагающий по Вентура-авеню в Америке, вселенский Волински, полоумный поляк с разбитым носом.

На фоне его громады все мельчало, и он искал, чем заняться, учинить какую-нибудь жестокость. Быть жестоким, причинять боль, даже разрушать было божественно. Насмехаться над человеческой ранимостью и мелочностью было правильно. Ничего святого. Он знал, был уверен, все создано в извращенном виде, и что толку превращать уродство в красоту, лукавить.

Он был влюблен, а девушки у него не было. Он был влюблен в женскую белизну и округлости, в изгиб спины, в плавное соединение конечностей в одно целое, в волосы, в улыбку или в нахмуренные страстные брови, в движения женщины, в женщину, но главным образом в замысел женщины. Он не испытывал нежности и не собирался имитировать киношных мужчин, прикасающихся к женщинам. Это все притворство, обман. Они пытаются скрыть правду от людей, превращая все в бессильное, мягкотелое действо. Они пытаются скрыть животные влечения человека, жажду насилия, но им не удастся провести его, Сэма Волински. А песни про любовь! Все до единой – дрянь. А мужские слезы – какая мерзость! Мужчина должен быть одинок, сам по себе. Мужчина всегда должен быть выше обстоятельств. Он должен смеяться над неизбежностью событий.

Он был худощавый юноша-книгочей с печальными польскими глазами, не по возрасту щуплый, неугомонный громогласный спорщик. В тринадцать он начал читать книги, считавшиеся вредными, про которые говорили, что они содержат греховные мысли, про женщин, Шопенгауэра. От чтения таких книг его стало распирать изнутри. Он стал пренебрежителен, высокомерен, насмешлив, отпускал неуважительные реплики в адрес своих школьных учителей, чем приводил их в отчаяние, повсюду нарывался на проблемы, на ссоры, чтобы излить злость, не быть пассивным и безразличным, не проспать свою жизнь. Все это была излишняя нервозность, которая отчасти исходила от книг и отчасти от него самого – его нрава, предрасположенности и опьянения жизнью.

Тем не менее в нем была странная нежность, от которой он не мог избавиться. Время от времени он смотрелся в зеркало и видел нежность в своих глазах. Это его бесило. Ему не хотелось быть таким. Он не хотел быть слабым, как остальные. Он гордился тем, что ни разу не плакал за десять лет. А он-то знал, что у него было немало случаев расплакаться. Когда он ударил отца и ощутил внутреннее омерзение. Он никогда не хотел плакать из-за себя, только из-за других, из-за того, что задевал что-то в других, но он всегда заставлял себя смеяться.

Всю жизнь он хотел жить полнокровной жизнью, физически, грубо, и теперь он начал понимать, что это такое. Чувство колоссальности в нем, безграничной силы, кощунственное отношение к святыням в глубине души, скабрезное отношение к любви. Любовь? Он все знает об этой чепухе. Он же читал статью про любовь в «Хальдеман-Юлиус монсли», так что он в курсе. Любовь – штука чисто физическая. Все остальное – иллюзорно, глупо и фальшиво. В человеке накапливается сила, и ей нужно дать выход. Ничего личного. Абстракция, универсализм. Одна женщина ничем не отличается от другой. А вот функция, акты – неизбежны.

Всякий мужчина, кто давал слабину в вопросе похоти влечения, – дурак. Всякий мужчина, которого мучает совесть, – дурак. Мужчина устроен вот так, химия действует вот так, и нет там больше ничего. А замужние женщины, поющие в церкви, смехотворны. Сказал же Фрейд, что они всего лишь занимаются тем, о чем не смеют и помечтать, – прелюбодеянием. Благочестивые, забитые и забавные, по воскресеньям они занимаются в церкви духовным блудом. Это было полезно знать, чтобы потом над этим посмеяться. В правдивости, по крайней мере, есть что-то божественное, даже если мужчине приходится быть немного неотесанным.

Никакой девушки на примете не было. Всю его жизнь что-то да мешало ему подойти к девушкам. Он бывал влюблен в некоторых девушек в школе, но что-то препятствовало ему. Во-первых, ощущение своей неполноценности. К этому примешивалось осознание предубеждения к его национальности. Для других он был поляк, ничто, пустое место. Потом – робость, после чего – гордыня и снова гордыня на всю оставшуюся жизнь. Он мог ходить в одиночку. Ему не нужно было унижаться перед девушкой и просить ее заинтересоваться им, желать ее тела и все такое прочее. Душа. Ее вообще не существовало, если верить науке и «Хальдеман-Юлиус монсли», но она каким-то образом всегда наличествовала у девушек – вон какие они бросали взгляды, вон как сквозь глаза просвечивал характер, когда танцевали или обнажались, носились очертя голову или рыдали. Он видел, как душа девушки лучится из ее глаз, и это было едва уловимо, но он понимал внутреннее устройство каждой девушки, ее неповторимые движения. И всегда отдавал предпочтение тем, которые вели себя безудержно и страстно.

Мозги у него были слегка набекрень – в этом он не сомневался, но это его не волновало, и он никогда этого не стыдился. Его сумасбродство проявлялось в его поведении благодаря накопленной в нем силе. Однажды на прогулке он взял да и врезал кулаком по телефонному столбу. Костяшки начали кровоточить, кулак разбух от боли, но он не стыдился. Он шел мимо, ощущая себя могучим и великим, и внезапно сделал это, нисколько не задумываясь. Вот и все: действовать, проявлять жестокость. Вместо столба мог оказаться человек, или жизнь, или Бог – или их олицетворения. Могли оказаться все люди, человечество. Он попросту нанес удар. Боль поначалу ничего не значила. Тряся руку от боли и смеясь, он внутренне воспрянул.

А драки с другими мальчишками – они всегда его освежали. Он лез в драку по малейшему поводу, и неважно, если противник был сильнее. Ему хотелось лишь привести в действие свою силу, агрессивно выложиться во всю мочь. Раза два ему расквасили нос, но он об этом не жалел. Ведь он всего-навсего поляк. Он не вышел телосложением. Его внешность далека от мужественной. Все это было ему известно, но внутренне. Никто бы не посмел сказать, что он не мужчина. Он не жалел себя, чтобы это доказать. Всю жизнь он выворачивался наизнанку, чтобы стать сильнее, смелее, чем сверстники. Он был одним из первых мальчиков в школе имени Лонгфелло, которые начали курить. В то время ему минуло тринадцать. И все равно в нем сидела эта нежность, и это было непостижимо.

Воскресный полдень. Сентябрь. Он идет в город по Вентура-авеню. В нем засела эта старая жажда, только на новый лад: что-то, помимо драчливости, нанесения ударов, умопомрачительного полового влечения – желание заполучить вселенную и врезать по ней, сделать свое бытие особенным, утвердить свое присутствие на земле. Он не чувствовал надобности извиняться за свои скабрезные мысли. В том нет его вины. Он не заложил фундамента вселенной, образа жизни, способа сохранять рассудок.

Он встречал многих приятелей в парке при здании суда, где духовой оркестр давал послеполуденные концерты. Эти мальчики боялись и уважали его, но в глубине души – ненавидели. Он знал, что его недолюбливают. У него не было друзей. Он был одинок. Он невзлюбил свой город – маленький и мелочный, полный человеческих слабостей. Здесь он чувствовал себя чужаком. А мальчишки, которые с ним здоровались, просто росли вместе с ним. Они пришли в парк из-за знакомых девочек. Они вели себя низко. Для него женщина – нечто большее, чем девочки-сверстницы. Она – первозданное зло, необъятное, вечное и нехихикающее. Все эти девчонки только и умели, что хихикать. Поглазеет на них мальчик – они и захихикают. Он разгуливал по парку, прислушиваясь к музыке в летнем воздухе, поглядывая на мальчишек, которые пытались овладеть девчонками, и почувствовал, как в нем закипает похоть. Потом он вышел из парка и направился в китайский квартал.

Там водились падшие женщины. Звуки музыки затухали, а вместе с ними растворялся и город. На Туляр-стрит он пересек полотно Южно-тихоокеанской железной дороги и очутился среди мексиканцев, индусов и китайцев из китайского квартала. Здесь все было загажено людьми, но он не был брезглив. Истошно вопило механическое пианино в кинотеатре «Лицеум». Толпа горластых мексиканцев и негров перед кинотеатром жевала арахис и лузгала семечки. В глаза ему бросилось лицо мексиканца, и оно вывело его из себя. В какой-то момент он был готов затеять драку. Это было необычно: нечистоплотность в самом человеке проявилась в его лице, и Сэма потянуло физически наказать это лицо. А еще его раздражала манера мексиканцев говорить нараспев. Их речь была чересчур размазанная и небрежная, а не жесткая и четкая, не чеканная, как английская. Интересно, думал он, куда запропастились женщины? И прошагал еще квартал до F-стрит. На углу – бильярдная, кишащая китайцами и мексиканцами в клубах дыма, но ни малейшего признака женщин.

Он начал смотреть на окна вторых этажей в поисках мест профессионального греховодничества. Он заметил на подоконниках красные цветочные горшки с липкой геранью и вдруг поймал себя на том, что ходит кругами, как пес в период течки. Это открытие вызвало у него омерзение, но он смотрел правде в глаза: в его поведении действительно было нечто низменное, скотское. Раньше он не испытывал таких ощущений.

Он хотел быть честным. Он заявился в китайский квартал за женщиной. Он не утаивал свои помыслы в закоулках сознания, не делал расплывчатых допущений. Мысль была прямая и откровенная. Он утерял бы веру в себя, если бы не довел задуманное до конца. Он стал искать двери, подъезды, проходы, ведущие в злачные места, гостиницы. Ни единого намека на блуд. Ничто не подразумевало добротных, необъятных, вселенских масштабов. Подъезды гостиниц ничем не отличались от других подъездов. Невероятно! Он не согласен на низкопробное. Ему подавай неподдельный, безудержный, оголтелый, грязный разврат в чистом виде. А ему по большей части попадались человеческие отбросы и ничтожность. Руки чесались набить кому-нибудь морду, но он осознавал, что это – изощренная попытка уклониться от намеченной цели, и запретил себе об этом думать.

Вопрос не в том, чтобы пустить в ход кулаки, а чтобы убедиться, правда ли, что зло прочно и навсегда укоренилось в человеке, или же оно мелко и мягкотело. На этот счет у него не должно быть сомнений.

Поднимаясь по ступенькам маленькой гостиницы, он вдруг поймал себя на том, что поднимается по ступенькам маленькой гостиницы в китайском квартале, и осознал, как неожиданно и украдкой он завернул в проход.

Он стоял в вестибюле гостиницы, оглядываясь по сторонам, впитывая мерзость этого заведения, не одну только физическую грязь, кислую вонь, уродство стен и приземистых потолков, но и символическую сальность отеля, всего его предназначения. В углу стоял стол с колокольчиком и табличка на стене «Пожалуйста, звоните». Он прикоснулся к колокольчику и с замиранием сердца услышал звонок. В нетерпеливом ожидании, отказавшись от мысли скатиться вниз по лестнице и сбежать, он заметил, что в этом нет ничего смешного, ничего особенного в происходящем.

Он услышал шаги в коридоре – шарканье мягких тапочек по мягкой ковровой дорожке, и эти звуки вызвали в нем такую тоску. Ему навстречу двигалось какое-то заурядное человеческое существо. Он не услышал звуков добротного божественного зла или хохота. Внезапно перед ним возникла маленькая женщина лет пятидесяти с усиками на верхней губе, белая ведьма, и он смотрел в ее мутные глаза: никакого зла – одна мерзость.

Он хотел заговорить, но не смог.

– Я хочу, – начал было он, сглотнул слюну и застыдился самого себя.

Затем ему захотелось стереть ее с лица земли, чтобы она ненавязчиво исчезла из жизни со всей омерзительностью своего возраста. Затем он совершил, как ему казалось, самый трусливый поступок в своей жизни. Он улыбнулся. Позволил себе улыбнуться, тогда как вовсе не собирался улыбаться, а хотел уничтожить само воспоминание о стоящем перед ним существе. Он знал, что это мягкотелая, притворная, жалкая улыбка.

Его улыбка сказала за него то, что он хотел.

– Иди за мной, красавчик, – сказала женщина.

«Красавчик? – подумал он. – Эта карга говорит мне – «красавчик»? Какая податливость и ложь из уст такого существа!»

Старуха отворила дверь в комнату, он зашел и сел.

– Сейчас пришлю тебе девочку, – сказала она, уходя.

Затем он представил, как он выглядит с высоты тверди небесной: сидит покорно в комнатушке, курит, замаранный, вывалянный в грязи в каждый миг своей жизни, с первого до нынешнего, но не желает встать и уйти, а хочет познать себя – сильный он или слабый, смешно ему или не до смеху.

Через полчаса – всего-то полчаса! – он спускался по лестнице, прокручивая в голове все грязные подробности, лицо, руки, тело и как все происходило. И леденящую душу смертельную тишину, бессилие, неспособность смеяться, истинное уродство.

Потрясенный, он бежал из китайского квартала в ужасе и негодовании. Он увидел, что этот мир пошлый, плоский, дешевый, продажный и бессмысленный. Но хуже всего то, что он увидел себя – человечишку – безмозглую дешевку, себя – продажного, бессовестного, дрянного. И хотел посмеяться над собой, но не смог. Он хотел посмеяться над всем миром, лживостью всего живого, но не смог.

Он бродил по городу, не зная, куда идти и зачем он болтается здесь и боится самой мысли о возвращении домой. И все, о чем он мог думать, – это отвратительная мерзость истины, извечная мелочность человека и притворство человечества.

Он долго слонялся и, наконец, вернулся в отчий дом. Когда его позвали к столу, он сказал, что не голоден, отправился к себе в комнату, взял книгу и попытался читать. Слова на страницах были уклончивы, подобно всему остальному. Он закрыл книгу и попытался сидеть и не думать, но это было невозможно.

Он не мог отделаться от чувства продажности всего на свете, бессилия, бесчестия, неспособности смеяться.

Мать забеспокоилась и, стоя у его двери, услышала его плач. Поначалу она не поверила своим ушам, но потом поняла, что это неподдельный плач, как временами ее собственный, и она подошла к отцу мальчика.

– Он там один. Плачет, – сказала она мужу. – Сэмми, наш сынок, плачет, отец. Сходи к нему, отец. Я боюсь. Узнай, почему он плачет.

И бедная женщина сама расплакалась. Она почувствовала, что, наконец, он стал как все, маленький, беззащитный мальчик, ее сынок, и все твердила:

– Отец, Сэмми плачет. Он плачет, отец.

Холодный день

Дорогой М.!

Хочу сообщить тебе, что сегодня в Сан-Франциско очень холодно. В моей комнате такой колотун, что, как только я берусь за короткий рассказ, меня сковывает холод, и мне приходится вставать и делать упражнения, чтобы согреться. Значит, нужно принимать какие-то меры, чтобы сочинители коротких рассказов могли работать в тепле. Бывает, в стужу мне удается писать весьма недурные вещи, а в другое время – не удается. То же бывает, когда погода великолепна. Мне очень досадно, когда день проходит, а рассказ так и не написан. Вот поэтому я и пишу тебе – знай, как я зол на погоду. Не думай, что я сижу в уютной теплой комнате в пресловутой солнечной Калифорнии и выдумываю всякую всячину про холода. Я сижу в страшно холодной комнате, и солнца не видать. Единственное, о чем я способен говорить, – это о холоде, потому сегодня у нас, кроме холодов, ничего не происходит. Я так замерз, что зуб на зуб не попадает. Интересно знать, заботилась ли когда-нибудь демократическая партия о замерзающих авторах коротких рассказов? А то у всех остальных отопление есть. Приходится надеяться на солнце, а зимой на него не понадеешься. Вот в какой переплет я попал: хочется сочинять, да не можется, а все из-за холодов.

Прошлой зимой солнце однажды заглянуло в мою комнату, и его лучи упали на мой стол, согрев его, комнату да и меня. Я на скорую руку сделал несколько упражнений и сел за рассказ. Но день-то был зимний, и не успел я написать первый абзац, как солнце спряталось за облака, а я остался сидеть и сочинять в холоде. Рассказ получался отменным, и, даже зная, что его никогда не напечатают, я все равно не мог от него оторваться. В результате, пока его дописывал, я окоченел. Лицо посинело, и я с трудом шевелил одеревеневшими руками и ногами. В моей комнате дым стоял коромыслом от сигарет «Честерфилд», но и он застыл. Дым клубился по комнате, и все равно было жутко холодно. Как-то во время работы мне пришло в голову раздобыть таз и развести в нем огонь. Я надумал развести костерок из полдюжины своих книг, чтобы согреться и закончить рассказ. Я нашел старый таз и притащил домой, но когда я огляделся по сторонам в поисках книг на растопку, то ни одной не нашлось. Все книги у меня ветхие и дешевые, их около пятисот, и за большинство я заплатил по пять центов. Но когда я стал искать, какую бы сжечь, ни одной такой не нашлось. Вот, скажем, объемистая тяжеленная книга по анатомии на немецком, из которой получился бы отличный костер, но когда я раскрыл ее и прочел всего одну строку на этом прекрасном языке: sie bestehen aus zwei Hűftgelenkbeugemuskeln des Oberschenkels, von denen der eine breitere и так далее, – рука не поднялась. Это было выше моих сил! Я не понимал языка, ни единого слова во всей книге, но она была слишком красноречива, чтобы ее сжигать. Года два-три назад она обошлась мне в пять центов, весила фунтов шесть и даже в качестве дров представляла выгодную сделку, и я мог бы вырывать страницы, чтобы развести огонь.

Но я не смог! В ней было больше тысячи страниц, и я собирался сжигать по одной и смотреть, как они горят, но когда я представил себе, как печатное слово будет поглощать огонь, а весь этот чеканный язык исчезнет из моей библиотеки, то я просто не посмел. Эта книга хранится у меня до сих пор. Когда я устаю от чтения великих писателей, я беру ее и читаю на языке, которого не понимаю: während der Kindheit ist sie von birnfőrmiger Gestalt und liegt vorzugsweise in der Bauchhőhle. Сама мысль о сожжении тысячи страниц на таком языке святотатственна. И конечно, я еще ничего не сказал о ее великолепных иллюстрациях.

Затем я стал озираться по сторонам в поисках дешевой беллетристики.

Сам знаешь, в мире полно такого добра: девять книг из десяти – дешевое, никчемное, мертвое чтиво. Я подумал – наберется же в моей библиотеке хотя бы с полдюжины таких книг, и я их сожгу, чтобы согреться и написать рассказ. И я отобрал шесть книг, и все вместе взятые они тянули на столько же, сколько одна немецкая книга по анатомии. Первая называлась «Том Браун в Оксфорде» – продолжение книги «Школьные годы в Регби». Сдвоенный том. В первой книге было 378 страниц, во второй – 430, и из них получился бы костерок, который горел бы довольно долго. Но я так и не успел ее прочитать, а мне представлялось непозволительным сжигать книгу, которую я даже не прочел. Она смахивала на дешевую прозу, которую стоило сжечь, но я не смог. Я прочитал в ней: «Колокольня раскачивалась и ходила ходуном от перезвона колоколов – то веселого, то язвительного, то печального, что вырывался из узких окон в объятия нежного юго-западного ветра, который резвился в старинной серой башне церкви в Инглборне». Прямо скажем, проза далеко не выдающаяся, но и не очень плохая. И я поставил книгу на полку.

Следующая книга называлась «Иньес. Повесть об Аламо», посвященная техасским патриотам, написанная тем же автором, что «Беула» и «Святой Эльм». Единственное, что я знал об авторе или ее книгах: однажды одна девочка получила суровый выговор за то, что принесла в класс книгу под названием «Святой Эльм». Было сказано, что подобные книги подрывают нравственность юных дев. Ну, я и открыл ее: «Я умираю. И, чувствуя приближение смерти, все эти несколько часов, что мне осталось прожить, я буду говорить свободно и искренне, без колебаний. Кто-то скажет, что я изменяю стыдливости своего пола, но при таких обстоятельствах для меня это несущественно. Я давно люблю тебя, и для меня сознание, что любовь взаимна, является источником глубокой и невыразимой радости». И так далее.

Эта писанина была настолько никудышна, что представляла собой ценность. Я решил прочитать всю книгу, как только представится случай: молодому писателю есть чему поучиться у наших самых посредственных сочинителей. Очень вредно жечь плохие книги, почти так же вредно, как жечь хорошие.

Следующая книга – Т. С. Артур, «Десять ночей в баре, и Что я там увидел». Даже такая книга была слишком хороша, чтобы ее сжечь. Из трех книг Холла Кейна, Брандера Метьюса и Эптона Синклера я читал лишь мистера Синклера. И хотя как литературное произведение она пришлась мне сильно не по душе, я не смог сжечь ее – из-за великолепного качества печати и отличного переплета. С точки зрения полиграфии эта книга была из лучших моих приобретений.

Короче, я не сжег ни единой страницы ни из единой своей книги и стоически писал, замерзая. Время от времени я зажигал спичку, чтобы не забывать, как выглядит пламя и что такое тепло и жар. Когда я прикуривал очередную сигарету, вместо того чтобы загасить пламя, я давал ему догореть до самых кончиков пальцев.

Все просто: если ты уважаешь книгу, ее жизненное значение, если веруешь в печатное слово и бумагу, то не посмеешь сжечь ни одной страницы. Даже если замерзаешь, даже если сам пытаешься что-то накропать, то не сможешь. Это выше твоих сил.

Сегодня в моей комнате так же холодно, как прошлым днем, когда я хотел было устроить костер из книг. Я озяб, я курю сигарету за сигаретой и пытаюсь перенести этот холод на бумагу, чтобы, когда в Сан-Франциско опять потеплеет, я не забыл, каково мне приходилось в эти холода.

У меня в комнате стоит маленький фонограф, и я кручу его, когда делаю упражнения для согрева. Когда в комнате становится совсем уж холодно, фонограф отказывается работать. Что-то внутри него заедает, смазка твердеет, и колесики не вращаются, и я не могу выполнять наклоны и повороты под музыку. Приходится мне обходиться без музыки. Под джаз упражняться гораздо приятнее, но, когда очень холодно, фонограф не работает, и я попадаю впросак. Я сижу здесь с восьми утра, а сейчас четверть пятого, и я в отчаянье. Терпеть не могу, когда день проходит впустую, когда за весь день я не сумел сделать ничего путного, когда весь день просидел с нечитаными книгами, пытаясь к чему-то приступить – и все тщетно. Большую часть дня я хожу взад-вперед по комнате (два шага в любом направлении – и ты уперся в стену), делаю наклоны, машу руками – вот, собственно, все, чем я занимаюсь. С полудюжины раз я пытался запустить фонограф, проверяя, не стало ли в комнате чуть теплее, но он не заводился, и музыка не играла.

Я подумал, что мне нужно поделиться этими мыслями с тобой. Казалось бы, ничего особенного, глупо поднимать такой шум из-за каких-то холодов, но все же холод в доме – реальность сего дня и отнюдь не пустячное дело сей минуты, поэтому я и пишу об этом. Но особенно удивительно и отрадно то, что сегодня ни разу не заклинило мою пишущую машинку. Под Рождество, когда было особенно холодно, ее вечно заклинивало, и чем больше я ее смазывал, тем больше ее заклинивало. И я ничего не мог с ней поделать. А все потому, что я впрыскивал не тот сорт масла. Но пока я писал про холод, машинка работала безотказно. Вот что меня изумило и обнадежило. Приятно осознавать, что назло всем холодам машинка работает, выстукивает мою речь. Что бы ни случилось, я с ней не расстанусь. Я говорю себе: если машинка будет работать, то и тебе суждено на ней работать. Вот и все дела. Если из-за стужи ты не способен написать приличный короткий рассказ, пиши что-нибудь другое. Что угодно. Напиши кому-нибудь длинное письмо. Расскажи, как тебе холодно. К тому времени, когда твое письмо дойдет, солнце снова выйдет и согреет тебя, а письмо останется как память о холодах. Если ты так мерзнешь, что не в силах сочинить обыденную прозу, тогда, черт с тобой, пиши, что в голову придет, только не греши против истины. Расскажи, как стынут пальцы ног, как ты уже собирался жечь книги, чтобы согреться, но не посмел, про фонограф не забудь. Упомяни о мелких неприятностях холодного дня, когда немеют руки, ноги и мозги. Вспомни, о чем тебе хотелось написать, но не получилось. Вот что я себе советовал.

После утреннего кофе я пришел сюда писать очень важный мне самому рассказ. Тепло от кофе разлилось по жилам, и я не чувствовал, как холодно на самом деле. Я достал бумагу и принялся излагать то, что хотел высказать в этом важном рассказе, которому не суждено было быть написанным, ибо если я что-то теряю, то теряю раз и навсегда, из-за холода, пробиравшего меня до костей, заставлявшего меня молчать, вскакивать с места и делать наклоны. Вот об этом я могу тебе рассказать, чтобы ты представил, на что это похоже. Вот сколько я помню об этом, но так как я ничего не записал – все потеряно. Постараюсь объяснить тебе, как я пишу.

Расскажу тебе, о чем я беседовал сам с собой утром, пока выстраивал в голове этот рассказ:

Думай об Америке, говорил я себе утром. О всей целиком. О городах, о всех жилищах и людях, о приходах и уходах, о появлении и исчезновении, о рождении детей и их утрате, о появлении и исчезновении людей, о жизни и смерти, о движении и речи, о реве моторов и риторике, думай о страхе и страдании Америки, о глубинной внутренней тоске, которую испытывают все, кто живет здесь. Вспомни гигантские машины и обороты колес, дым и пламя, рудники и шахтеров, грохот и суету. Вспомни газеты и кинотеатры – все, что стало частью нашей жизни. Пусть твоим предназначением станет вызывать в памяти нашу страну.

Потом переходи к конкретике. Найди одинокого человека и живи с ним, живи им – с любовью, стремись постичь чудо его бытия и выскажи его истину, и вырази величие уже того, что он есть на свете. И выскажи это в великой прозе, простым языком. Покажи, что он принадлежит своему времени, машинам, дыму, пламени, газетам и шумихе. Дойди до его сокровенного и говори об этом с деликатностью, показывая, что это его сокровенное. Не лги. Не развлекай никого придумыванием приятных небылиц. В твоем рассказе нет нужды кого-то убивать. Просто поведай о самом великом историческом событии всех времен – о скромной безыскусной истине бытия. Более величественной темы не найти: это то, что никому не надо прибегать к насилию, чтобы помогать тебе заниматься искусством. Насилие есть. Но упомяни о нем, когда придет время. Упомяни о войне, о всех ее уродствах и безобразиях. И даже об этом – с любовью. Но подчеркивай славную истину простого бытия. Вот главная тема. Не нужно победной кульминации. Человеку, о котором ты пишешь, нет нужды совершать героические подвиги или чудовищные поступки ради того, чтобы твоя проза выигрывала. Пусть он занимается тем же, чем всегда, день за днем, пусть живет – ходит, говорит, думает, спит, видит сны, пробуждается, снова встает, говорит, движется, живет. Этого вполне достаточно. Больше писать не о чем. В жизни не бывает коротких рассказов. События жизни никогда не подогнать под короткий рассказ или стих, да и любую другую форму. Единственная форма, которая тебе нужна, – твое сознание. Единственное действие, которое тебе нужно, – твое знание. Рассказывай об этом, признавай его существование. Говори о человеке.

Вот очень бледное подобие этого рассказа. Когда я рассказывал себе, что и как писать, меня согревал кофе, но теперь мне зябко, и это все, что я могу вспомнить. Рассказ должен был превратиться во что-то изысканное, но теперь все, что у меня осталось, – это одно смутное воспоминание. Единственное, что я могу, – это облечь в слова это воспоминание. Завтра я напишу еще один рассказ, другой. Я буду смотреть на картину в другом ракурсе. Как знать, вдруг мне вздумается проявить дерзость и начать высмеивать свою страну, ее жизнь. Вполне возможно. Я на это способен. Я и раньше так поступал. Иногда, когда меня бесят политические партии и политическое взяточничество, я сажусь и начинаю высмеивать нашу великую страну. Я становлюсь язвительным и выставляю человека мерзким, никчемным, нечистоплотным существом. Это не человек таков, а я его выставляю таким. Это нечто другое, неосязаемое, но в саркастических целях весьма удобно это нечто выставить человеком. Докапываться до истины – мое ремесло, но когда начинаешь все высмеивать, то посылаешь истину к чертям. Никто не говорит правды, а я чем хуже? Все говорят прилизанную ложь, пишут красивенькие рассказики и романчики, так с какой стати я должен заботиться об истине? Нет никакой истины. Только грамматика, пунктуация и прочая ерунда. Но мне-то лучше знать. Я могу сердиться и издеваться, но мне-то лучше знать. В лучшем случае дело обстоит весьма из рук вон плохо и гнусно.

Целыми днями я мерзну в этой комнате. Мне хочется сказать что-то убедительное и чистое обо всех нас, живущих на белом свете, но из-за холода я не могу. Единственное, что мне остается, – это размахивать руками, курить сигареты и чувствовать себя паршиво.

Ранним утром, когда я согревался кофе, у меня в голове крутился этот великолепный рассказ, который так и просился на бумагу, но я упустил его.

Единственное, что мне остается теперь, – сказать, что в Сан-Франциско очень холодно, и я замерзаю.

Земля, день, ночь и я

Он слушал сидевшую за столом напротив девушку, и та говорила ему о чем-то, что касалось их обоих, что зародилось в нем давным-давно и не закончится никогда, что есть в человеке… о земле, о жизни на земле, дни и ночи напролет, о сути и движении, о себе.

Из окна второго этажа он увидел человека на велосипеде… оседланные им два колеса катятся по плоскости города… а девушка говорит.

Должно быть, это случилось в тот год, когда они с мамой и папой пошли в фотоателье. Ему было три года. Он не помнит, как они туда ходили, но осталась фотография, и на ней – высокий мужчина, который его обнимает, и мама рядом с высоким мужчиной. Все улыбаются. В тот год отец был жив и улыбался с фотографии.

Потом он помнит, как держался за руку матери, молча шагая в темноте ночного города, как он спросил – куда мы идем?

Ответа он не помнил и шел дальше рядом с матерью. Было ему, наверное, года четыре.

Опустилась ночь, и его печаль проникла в сон, в котором он беззвучно плакал без слез.

Однажды он рассмеялся, но этот смех отличался от смеха наяву. Он был всеобъемлющим и означал очень многое, относился ко всему на свете. И во сне он побаивался, что его могут услышать и спросить, почему он смеется… мать может потребовать отчета, а он не будет знать, что ответить. Но во сне он знал, почему смеется, откуда взялся этот смех, что он означает, но смех нельзя было передать языком, словами. Тем не менее он существовал, имел для него значение, представлял всю картину мира и человека, чтобы его рассмешить.

Однажды утром он очутился в школьном здании, лицом к лицу с ужасом. Он услышал: надо научить тебя читать. Он хотел им сказать: я не хочу читать. Но не знал, как объяснить. Он знал, что ему не нужно учиться читать; все уже стояло перед его глазами, и ночью, и днем. Если он все видит, ему не нужны слова. Предметы и были собственно словами, и у него были глаза – он видел, что и как. Но его повели в комнату, битком набитую маленькими мальчиками и девочками за партами, и спросили: как тебя зовут?

– Вы меня спрашиваете? – сказал он.

Он хотел сказать: та тетя, которая только что была здесь и ушла, – моя мама. Высокий мужчина на фото, которого нет в живых, – мой папа. Они зовут меня Джон.

– Джон, – сообщил он им. – Меня зовут Джон. А мое другое имя – Мелович.

Он сел и забыл о случившемся на месяц.

Но тревожность просочилась в его сны. Беспокойство из-за других мальчиков из его класса, о том, как они намеревались с ним поступить. Они думали о нем, видели его своими глазами, раскрывали его тайну. Они говорили о нем, а ему не хотелось, чтобы кто-то о нем говорил. Ему хотелось цельности, хотелось быть исключительно наедине с самим собой, а не предметом разговоров – чтобы не смотрели, не узнавали его. Но мальчишки держали его в своих головах. Они говорили: Джон, до Китая далеко? Откуда ему было знать? Потом один из них становился на четвереньки у него за спиной, а другой толкал его в грудь – и весь мир летел вверх тормашками, и все мальчишки гоготали и приговаривали – Китай на другом конце света! Ха-ха-ха!

«Все понятно, – думал он. – Это у них такие игры. Я думал, они про Китай, а это игра такая». Если верить тому, что они спрашивают, и обращать внимание на их слова, то они тебя опрокидывают и поднимают на смех. Слова нужны совсем не затем, чтобы к ним прислушиваться, а для того, чтоб играть в игры. Китай – и ты кувыркаешься. Он думал: я понимаю. Вот что это такое.

А еще учительница. Она на него сердилась. Она говорила ему – тупой! Это оттого, что он хотел знать, из-за вопросов, которые он задавал, а она ставила его в угол. Она говорила: кот пишется к-о-т. А он говорил: нет, кот – это черная шерстка, усы, хвост и глаза. Вот все, что он знал, но это ее очень злило, и она встряхивала его, а маленькие мальчики и девочки смеялись над ним. К-о-т – совсем не то, это четыре бесшумно ступающие лапки, вот что такое кот. Зачем они выдумывают?

Тревога проникла в его сны, и во сне он привел кота в класс, чтобы тот расхаживал перед учительницей. Вот, сказал он, это и есть кот, а не то, что вы говорите. Узрели? Ходячая шерстка и глазищи!

Наступила ночь, а он все бодрствовал. Стоял посреди улицы. Смотрел на темное окно дома, в котором жил. Дверь в переднюю заперта, и в доме никого. Он остался на улице и заплакал. «Моей мамы, – сказал он людям, которые стали его расспрашивать, – нет дома». Он думал – все пойдет прахом. И чувствовал, что огромный мир и люди, живущие в нем, не имеют к нему никакого отношения.

Он не помнил, что потом произошло. Он только помнил темную улицу, слезы и мысль о том, что все летит в тартарары.

Его учили читать – всякую ерунду про пса по кличке Фидо. Он только и запомнил картинку с собакой по кличке Фидо и текст, в котором расписывалось, что этот Фидо умеет делать: лаять, гавкать, тявкать, бегать, играть и тому подобное. Какая чушь! Но этому учили в школе, и он притворялся, будто это имеет смысл. И изо всех сил старался не задавать слишком много вопросов.

Он сидел в темном кинозале рядом с мамой и смотрел на картинки быстро движущихся людей перед ними, касающихся друг друга даже губами, гримасничающих, бегающих взад-вперед, действующих, творящих историю. Потом он увидел море – и море стояло. Прекрасное, огромное, без притворства. Ему было легко поверить в море, во всю эту безмолвную воду. Никаких тебе словес, никто не корчит рожи, не носится как угорелый. Только величавые воды. И море вошло в него и стало являться во сне, необъятное, прекрасное, безмолвное.

Говорить было трудно, даже с мамой. Казалось, гораздо естественней было бы молчать, даже когда он хворал или пребывал в смятении. Иногда она звала его к себе.

– Джон, с тобой все в порядке? Скажи что-нибудь. Ну-ка, высунь язык. Джон, что с тобой стряслось?

Но он только смотрел ей в глаза. Иногда он болел, но это была его болезнь, поэтому все, что касалось его, обсуждению не подлежало. Он позволял матери осмотреть его язык, позволял ей держать его за руку, чтобы проверить, нет ли у него температуры. Потом, она говорила: «Джон, Джон, ты заболел, мой бедный малыш». Так вот, когда она это говорила, он изумлялся. Он чувствовал, что все это происходит в ее воображении. Она это выдумала. «Я просто стою тут». Это означало, что он находится вовне, снаружи, повсюду – вне своей оболочки, в сознании других людей. Они могли видеть его, и, будучи старше, они могли видеть его в ином свете, чем он мог себе представить, и могли делать недоступные ему выводы. В своем сознании они могли запечатлеть его рост, вес, черты лица, нрав и состояние, чего не мог он. Он просто находился там, силясь разобраться, в ожидании.

Еще была церковь. Бог на словенском языке. И Иисус. Он помнил поющих людей. Его мама сидела рядом с ним, пела и была на удивление красива. В ней появлялось нечто новое, иной, более душистый аромат. Ему тоже хотелось петь. Воскресный утренний свет в церкви был воистину сладок. Все пели, а он не знал слов. Земля так прекрасна, так здорово жить, сидеть в церкви. Вдруг он слился с людьми, с землей, запел вместе с мамой, придумывая на ходу слова, не в силах хранить молчание. Он пел от жажды жизни. Какой был прекрасный момент.

Из ниоткуда возник локомотив, большой и черный. Удары колокола, вращение стальных колес внушали ему страх.

– Джон, – сказала мама, – мы уезжаем.

Они сели в поезд. До него донеслось пыхтение локомотива. И поезд медленно тронулся, унося его с собой. Он был в восторге от поезда. Он видел, как дома то приближаются, то убегают от него, сначала медленно, потом все быстрее, стремительнее. И вскоре послышалось подобие музыки: раз-два-три, раз-два-три. Большие предметы проносятся мимо, раз, дерево, дом, раз, музыка, раз-два-три. Раз и раз. Два и два. Колеса скрежещут. Дорога, река. Раз. Раз. Рев локомотива. Как жаль, что за короткий миг нужно было увидеть так много предметов. Он не успевал их даже как следует разглядеть, по одному за раз. А великая страна, вся земля бесконечно простирается во все стороны. Сердце просто кровью обливалось. Он хотел ко всему прикоснуться. Он хотел быть хоть как-то причастен ко всему этому. Он хотел обо всем узнать, он хотел что-то значить для каждого дерева, каждого дома, каждого лица, для всей земли, для поросших травой и цветами холмов, для всех рек и ручьев. А дом, в котором он жил с мамой и папой… где-то он теперь? А где теперь он, обитатель этого дома? Маленький мальчик, который не мог научиться читать…

Он переехал на новое место. Здесь не было холмов. Не было простора. Новые лица, новые улицы, а он все тот же, хотя и одет в новые брюки и новую курточку.

Потом во сне он унесся к чему-то новому, к новой красоте – маленькой девочке из третьего класса по имени Максин. Во сне он отправился к ней, и она увидела его любовь и полюбила его. А дело было так: они гуляли, держась за руки. Утром, когда сон улетучился, он был без памяти влюблен в эту девочку. Он не мог есть завтрак и побрел в школу, как завороженный, желая, чтобы тот сон никогда не кончался. Когда он увидел ее в классе, то был сражен любовью и едва устоял на ногах. Она сидела на две парты впереди, через проход. И весь день он просидел, уставившись на ее шелковистые каштановые волосы, все еще переживая свой сон. Он забыл, что находится в школе. И каждый раз, когда его вызывали к доске, он понятия не имел, что сказать. Сказать было совершенно нечего. Он знал одно – что влюблен в эту девочку, в нее и только в нее. Ему не хотелось знать ничего, кроме того, что и она его любит. Интересно, думал он, что бы это значило. Целый месяц он ходил тайно влюбленный в нее. Потом она стала таять в его глазах, хотя продолжала ходить в школу, но уже перестала быть для него тем, чем была раньше.

Вечер. Он шел домой через школьный двор и что есть мочи горланил «Долгую дорогу в Типперари» и не заметил, как по ступенькам школы спускается мисс Фарго. Ему-то казалось, что он один, а значит – можно вволю наораться. И тут у подножья лестницы он увидел ее, застывшую в изумлении.

Он услышал, как она подозвала его:

– Иди сюда, Джон!

И он подошел, сгорая от стыда за учиненный им шум и гам. Он же не знал, что рядом кто-то есть. Он не хотел, чтобы кто-то его услышал. Он стоял перед ней и от неловкости мял в руках кепку.

– Джон, где находится Типперари? – полюбопытствовала она.

– В Ирландии, – ответил он, не смея поднять на нее глаз.

Она была молоденькой учительницей и ужасно нравилась ему. В ней была красивая печаль; можно было сидеть в классе хоть целый день и смотреть на нее. Однажды она грустно вздохнула – и он грустно вздохнул, и она его увидела и услышала. Потом взглянула ему глаза и улыбнулась. Она улыбалась ему одному, и, когда он вышел из класса на перемену, от счастья изо всех сил рванулся бежать по школьной территории – так это было здорово! Ведь на него, именно на него смотрела мисс Фарго и улыбалась ему.

Она молча простояла у подножия лестницы целую нескончаемую минуту; потом он почувствовал, как ее рука погладила его волосы.

– Спасибо, Джон, – сказала она.

Такое не забывается: он испытывал совершенно незнакомое сладостное чувство.

Долина. Раскаленное солнце. Он шагает по дороге через страну виноградников, с ним Жирняга Каракян, Пит Тобин и Рекс Форд… они идут купаться, прохлаждаться, плескаться, нырять. Все мальчишки ходят нагишом…

Разве забудешь, как они ныряли…

Откуда ни возьмись – война. Он бегал по городу, выкрикивая газетные заголовки: «Мир! Мир! Война окончена…»

В его снах безудержно мчался локомотив, и его потянуло в дальние края, прочь из долины – за горы, к морю, в незнакомые города, неведомые места. Еще ему снились огромные корабли… они плыли далеко-далеко… во все уголки земли, в Типперари…

Он ехал один в поезде, который пересекал горы. Ему минуло семнадцать… затем в автобусе… девятнадцать… затем в нью-йоркской подземке… двадцать…

Снега, сонмы живых людей… двадцать один… День, ночь, земля, он. Снова и снова. День, ночь, опять земля и опять он. Снова и снова.

Он сидел в своей комнатенке и выпивал… двадцать два… Напротив за столом, уставившись на него, сидела девушка. Он долго молчал, минут десять, и пил…

Потом говорит:

– О чем ты спрашивала?

Она плакала… день, ночь, по пути к новому моменту разговора, существования. И опять он вовне, в чужих мыслях, с другим значением…

Он услышал ее слова:

– Джон, Джон, ответь, что ты думаешь?.. Джон, с тобой все в порядке?

Он увидел себя в слезах перед домом… и услышал обращенные к нему слова девушки, которые повторялись опять и опять…

– Джон, с тобой все в порядке?

Но она ему что-то говорила… что-то забавное, чем вызвала в памяти картины моря в его снах и мгновения жизни… Эта девушка, подумал он, слишком уж хороша… Затем он беззвучно засмеялся, глядя ей в лицо. Это рассмешило его…

– Повтори, о чем ты говорила, – попросил он.

Он познакомился с ней в дешевеньком дансинге…

– Повтори, о чем ты говорила, – попросил он. – Я не совсем понял.

Она снова заговорила. Казалось, она чего-то опасается. Она курила сигарету. Все, что он мог разобрать, – это то, что уже пошел второй месяц и что это от него, она уверена, что от него… У нее были другие мужчины до него, но после того, как появился он, у нее не было других. Он ей верит? Других у нее не было. Она уже пять месяцев, как не прикасалась к другим мужчинам. Она хранила ему верность… Он ей верит? А теперь уже пошел второй месяц, и она боится… лишилась сна… ей обязательно нужно было с ним поговорить… что он на это скажет?

– Ты хочешь сказать, – больше разговаривая с самим собой, чем с ней, сказал он, – что я собственной персоной нахожусь в тебе, что я расту… ты это хочешь сказать?

– Да, да, – сказала она. – Джон, пожалуйста, верь мне… вот увидишь, честное слово, сам увидишь, что он – от тебя… Я никого не любила, кроме тебя… Я знаю, ты не хотел, чтобы так получилось… и я тоже… так уж случилось… но он твой, честно, твой, Джон! Я не выдумываю…

Он снова рассмеялся, почувствовав себя большим… вне самого себя… владеющим всем миром.

– Я, – сказал он, – я собственной персоной расту внутри тебя…

– Значит, ты хочешь его? – сказала она. – Я могла бы от него избавиться… есть врачи, я могла бы от него избавиться… но я подумала, может, тебе интересно узнать…

Он рассердился, встал и встряхнул ее, и через мгновение улыбнулся ей.

– О чем ты говоришь? – сказал он. – Не смей болтать, как потаскушка…

– Ты его хочешь? – спросила она.

Он расхохотался что было сил…

– Он же мой! – сказал он.

Он сел, улыбаясь ей, в изумлении.

– Что ты чувствуешь? – спросил он. – Ты уверена на все сто, что это именно то самое, а не что-то другое? Он большой?

– Да, – сказала она, – да, большой… я его чувствую… мы можем снять что-нибудь скромное?

– Просто потрясающе! – сказал он. – Не волнуйся, конечно, можем. Ты что же, думаешь, я с ума сошел? Мы переедем в маленький домик…

– Ты точно хочешь его родить? – спросил он. – Ты уверена?

– Да, – сказала она, – я хочу увидеть его… рожденным, живым.

– И чтобы он глазел на окружающий мир, стоял на ножках и смотрел вокруг? – спросил он.

– Да, – ответила она. – Но я могу пойти к врачу…

– Ни слова больше, – сказал он. – Каково тебе с ним? Мне так просто здорово.

– Мне тоже, – сказала она. – Только я боялась… думала, ты дашь мне денег, чтобы я пошла к доктору…

– Замолчи, – велел он. – Еще раз услышу, поколочу…

– Ты ведь любишь меня, правда, любишь, Джон?

– Конечно, – сказал он, – конечно, люблю… но это не главное… расскажи мне про него… Ты высыпаешься?

– Я волновалась, – сказала она.

– Хватит тревожиться, – сказал он.

День, ночь, земля, он, потом опять он, еще раз он. И этот другой – он смотрит на мир его глазами, видит его. И фотография: он держит на руках другого, крошечного, но плоть от плоти их…

– Хватит беспокоиться, – сказал он, – мы переедем в маленький домик и будем ждать… Я-то думал, тебе нужны деньги… Я не совсем понимал, куда ты клонишь… ты-то хочешь его увидеть сама, чтобы он родился и зыркал по сторонам? Положи мою руку туда, где он притаился, – попросил он.

Он прикоснулся к девушке, смеясь вместе с ней… «Да, – думал он, – я вне себя самого, расту внутри нее… как весь свет…»

– Ты так много говорила, – сказал он. – Я-то думал, тебе деньги нужны… я не слушал.

– Конечно, – сказал он, – мы переедем и будем ждать его… как здорово… почему ты сразу не выложила все начистоту?… Почему не сказала все как есть?.. Я-то думал, ты о деньгах…

Он видел, как в ней от него растет его земля, вселенная, обретающая человеческие формы, – лицо, глаза, твердость, движения, выраженность, затем сознание, затем тихую речь, общение, опять себя самого, потом еще раз одного себя, чтобы путешествовать во времени, день, ночь, земля и энергия человека, и лицо самого человека… он негромко рассмеялся, прикасаясь к тому месту, где в ней вызревал тот, другой, чувствуя себя превосходно.

Гарри

Этот парень был всем чемпионам чемпион. Все, к чему он прикасался, превращалось в деньги, и к четырнадцати годам он заработал и положил в банк шестьсот с лишком долларов. Он был прирожденный продавец. Лет в восемь-девять он звонил в дверь и показывал домохозяйкам красочные картинки с Иисусом Христом и прочими святыми от фирмы, выпускающей новинки, город Толедо, штат Огайо, пятнадцать центов за штуку, четыре за полдоллара.

– Тетя, – обращался он уже в этом нежном возрасте, – это – Иисус. Посмотрите. Правда, красиво? И всего за пятнадцать центов. А это – Павел, наверное. А может, Моисей. Ну, вы знаете, из Библии.

Он наводнил этими картинками все дома в иностранном квартале, и во многих семьях они сохранились по сей день, так что, как видите, его влияние было вполне благотворным.

Через некоторое время он уже распространял подписку на журнал «Правдивые истории». Он поднимался на крыльцо и раскрывал номер журнала, тыча пальцем в иллюстрации.

– Вот эта дама, – вещал он, – вышла замуж за мужчину на тридцать лет старше ее, а затем влюбилась в его шестнадцатилетнего сына. А как бы вы поступили на ее месте? Читайте, как поступила она. Все истории правдивые. Всего пятнадцать, каждый месяц. Романтические приключения, страшные тайны, страсти, безудержная похоть. Все что угодно, от А до Я. А еще передовицы про сновидения, где есть толкование снов: предстоит ли вам долгая дорога, будут ли у вас деньги, за кого вы выйдете замуж. Только правдивые толкования, все по-научному. А также секреты красоты – как все время оставаться молодой.

Не прошло и двух месяцев, как журнал читали шестьдесят замужних женщин. Может, в том и не было его вины, но вскоре участились неприглядные события. Одна-две замужние женщины потихоньку закрутили романы с другими мужчинами и были разоблачены мужьями, поколочены и изгнаны из дому. С полдюжины женщин начали заказывать тушь для ресниц, накладные ресницы, соли для ванн, кремы и тому подобное. Нравственность в иностранном квартале дала трещину. Все женщины принялись красить губы, пудрить лица, носить шелковые чулки и свитера в обтяжку.

Когда Гарри еще чуток подрос, он уже скупал подержанные авто – «Форды», «Максвелы», «Саксоны», «Шевроле» и другие автомобильчики. Он брал их партиями по полдюжины, чтобы обошлось дешевле, по пятнадцать-двадцать долларов за штуку, слегка ремонтировал, перекрашивал в красный, синий или прочие броские цвета и сбагривал старшеклассникам втридорога, а то и вчетверо дороже.

Он наводнил город красными, синими, зелеными подержанными драндулетами. В сельской местности их тоже хватало. Старшеклассники катались на них с подружками за город по ночам или по воскресеньям. Короче, вы поняли, что это означает. Парни в некотором роде порезвились, но многим пришлось жениться задолго до того, как они трудоустроились. Случилось и кое-что похуже. У двоих-троих девушек народились детки, но они затруднялись сказать, от кого, ибо тут были замешаны по двое-трое парней на подержанных машинах. Но так или иначе, с грехом пополам, кое-как многие девушки все-таки выскочили замуж.

Слишком занятой человек был Гарри, чтобы крутить любовь с девушками. Его ничего не интересовало, кроме делания денег. К семнадцати годам он сколотил небольшое состояние и числился среди самых изысканно одетых молодых людей в городе. Он закупал свои костюмы оптом, потому что не мог допустить, чтобы кто-то сделал на нем деньги. Он один имел право зарабатывать на других. Если на ценнике костюма стояло 27,50, Гарри предлагал продавцу двенадцать долларов.

– Рассказывайте это кому-нибудь другому, – говорил он. – Я что, не знаю, сколько стоят эти тряпки? С двенадцати долларов у вас останется 2,50 чистой прибыли – вполне достаточно. Короче, вам решать.

Обычно костюм доставался ему за пятнадцать долларов, включая подгонку. О подгонке он мог проспорить хоть целый час. Если пиджак был ему впору и продавец настаивал на этом, Гарри воспринимал это как попытку на нем нажиться и заявлял, что рукава слишком длинные, а плечи пузырятся. Продавцы терпели его только потому, что он слыл изысканно одетым юношей, и покупка костюма служила им даровой рекламой, которая привлекала в их магазин множество молодых людей, а уж они расплачивалась за костюмы сполна.

Вообще-то Гарри считался головной болью, и не только. Стоило ему заключить сделку, как он пускался в разглагольствования о принципе взаимности, который лежит в основе американского бизнеса, и тут же принимался продавать вам страховой полис на случай землетрясения или новенький «студебекер». И в большинстве случаев это ему удавалось: всевозможные бизнесмены покупали у Гарри полисы на случай землетрясения, лишь бы он от них отстал. Он хитрил, мухлевал, сбивал цены и считал, что остальные занимаются тем же самым, поэтому он всегда называл несбиваемые цены. Это доставляло его клиентам удовольствие, потому что им казалось, что они провели Гарри, а он тем временем тихонько посмеивался над ними.

Как-то раз почти вся долина Сан-Хоакин пострадала от сильных заморозков, которые загубили отличный урожай винограда и апельсинов. Гарри сел в свой «студебекер» и покатил за город. Побитые морозом апельсины никуда не годились, потому что комитет по здравоохранению запретил их продажу, но Гарри кое-что придумал. Он поехал в апельсиновые рощи и посмотрел на деревья, обремененные плодами, которые ничего не стоили. Он потолковал с фермерами и очень им посочувствовал.

А потом говорит:

– Но, возможно, я смогу вас немного выручить. Я пущу ваши подмороженные апельсины на корм свиньям и скоту. Кабанчикам плевать, мерзлые апельсины или нет, и сок годится им в пищу, как и нам опять-таки витамины. Вам не нужно ничего делать. Уборку и вывоз апельсинов я беру на себя и на месте выпишу вам чек на двадцать пять долларов.

В тот год он отправил в Лос-Анджелес двадцать грузовиков с бракованными апельсинами, снабжая ими киоски, где подавали свежевыжатый сок. И сколотил небольшой капиталец.

Поговаривали, будто он способен делать деньги из чего угодно. Что-что, а это он умел. Когда все ходили понурые и удрученные, Гарри, знай себе, гнал в Лос-Анджелес гнилые апельсины.

Он так и не обзавелся собственной конторой – ею служил ему весь город. Когда ему нужно было где-нибудь посидеть, он поднимался на восьмой этаж офисного здания «Кори», в контору М. Питерса – поболтать с адвокатом, между делом выуживая информацию о контрактах, о том, как заставить людей приходить к нему со своими денежками, как захватывать собственность и тому подобное. Куча народу ходила у него в должниках, и он никому не давал спуску.

Он продавал электрические холодильники, пылесосы, радиоприемники и многое другое тем, кому они были не по карману. Он просто уговаривал их купить все это, показывая на картинки в каталоге. Покупатель платил за доставку и делал первый взнос. А Гарри только занимался разговорами и продавал. Если клиент не мог заплатить за радиоприемник наличными, Гарри брал с него пять долларов за первый взнос и расписку об оставшейся сумме. А если человек не мог оплатить покупку, Гарри отбирал у него дом или виноградник, машину или лошадь – любую другую собственность. И вот что удивительно – никто и никогда не осуждал его за такие методы. Он очень ловко проворачивал конфискацию имущества и спокойно объяснял, что это обычная процедура, согласно закону. Что правда, то правда!

Никто не мог взять в толк, на что ему такая куча денег. У него уже были деньги в банке, большая машина, и девушки его не интересовали. Так на что же он копил всю эту прорву денег? Иногда некоторые клиенты спрашивали его об этом, и Гарри на мгновение как бы смущался, словно и сам не знал, а затем говорил:

– Я хочу заработать полмиллиона долларов, чтобы уйти на покой.

Вот умора! Гарри подумывает уйти на покой – в восемнадцать-то лет! Школу он не окончил, потому что ему претила сама мысль о том, чтобы просиживать все время в классе и выслушивать всякую чепуху про то, что надо начинать с малого и продвигаться вверх, и тому подобное. С тех пор он в деле, выискивал способы зарабатывания денег.

Иногда его спрашивали, что он собирается делать, уйдя на покой, Гарри вновь принимал озадаченный вид и говорил:

– О, я отправлюсь в кругосветное путешествие.

Ну, если так, думали про себя люди, то он опять будет кому-нибудь что-нибудь продавать, куда бы он ни поехал. На поезде, и на корабле, и в иностранных городах. Ни минуты не потеряет на то, чтобы смотреть по сторонам, а раскроет свой каталог и будет продавать этим иностранцам все, что взбредет в голову.

Но иной раз дела принимают удивительный оборот, и никогда нельзя быть уверенным в том, как повернется фортуна, даже если речь идет про Гарри. Заболеть могут все. Болезнь и смерть не делают поблажек и могут нагрянуть к кому угодно. Президенты и короли, а также кинозвезды – все болеют, все умирают.

Заболел даже Гарри, причем не каким-нибудь пустячком вроде гриппа, от которого можно избавиться за неделю и вновь стать свеженьким как огурчик. Гарри подхватил туберкулез, бедняга, причем в тяжелой форме.

Так вот, болезнь пригвоздила Гарри, и ему не помогли все его деньги в банке. Конечно, он пытался немного отдохнуть, но это было исключено. Лежа в постели, Гарри пытался продавать своим лучшим друзьям страховые полисы. Двоюродный брат Гарри, Саймон Грегори, рассказывал мне об этом. Он говорил: не то чтобы Гарри хотелось заработать побольше денег. Просто он рта не мог раскрыть без того, чтобы не заговорить о какой-нибудь продаже. Он не мог поддерживать обычную беседу, потому что ни в чем, кроме страхования, автомобилей и недвижимости, не разбирался. Стоило кому-нибудь заикнуться о политике или религии, Гарри раздражался и переводил разговор на коммерцию. Он даже спросил Саймона Грегори, сколько ему лет. И когда Саймон Грегори сказал, что ему двадцать два, Гарри пришел в сильное возбуждение:

– Послушай, Саймон, ты – мой кузен, и я хочу сделать тебе доброе дело. Ты не должен терять ни единого дня, если хочешь быть финансово независимым, когда тебе стукнет шестьдесят пять. У меня как раз есть такой полис, который тебе нужен. Разве тебе трудно на протяжении сорока трех лет ежемесячно выплачивать шесть долларов и двадцать семь центов? Правда, ты не сможешь слишком часто ходить в кино, но что тебе важнее – посмотреть лишнюю пару-тройку дурацких фильмов или стать независимым в шестьдесят пять?

Саймон чуть не взвыл от этих слов, ведь Гарри был так плох.

Доктор посоветовал родственникам Гарри отвезти его на годик-другой в Аризону, потому что это его единственный шанс. Но когда они сказали об этом Гарри, тот возмутился, мол, доктор хочет, чтобы Гарри транжирил свои деньги. И сказал, что у него все в порядке, обыкновенная простуда, и велел родне, чтобы этого доктора близко к нему не подпускали.

– Приведите другого доктора, – сказал он. – С какой стати я должен ехать в Аризону?

Время от времени мы встречали в городе Гарри, который кому-то что-то тараторил, пытаясь сбыть какой-нибудь товар, но это продолжалось день-два, а потом он снова оказывался в постели. Так он продержался два года, и вы бы видели, как бедняга изменился. Вам бы стало не по себе. Стоило взглянуть, и можно было понять, что он самый одинокий человек на свете. Но самое обидное то, что стоило с ним заговорить или к нему по-дружески отнестись, так он сразу же принимался продавать вам полис на страхование жизни. Вот уж от чего можно было сойти с ума: человек погибает на ногах и все равно пытается продавать здоровым людям полис на страхование жизни. Было бы смешно, если б не было так грустно.

Однажды в городе (давным-давно) я встретил Саймона Грегори; вид у него был просто жуть. Я спросил, в чем дело, а он сказал, что Гарри умер, и он был рядом с ним до самого конца. А теперь ему очень тяжко. До последнего вздоха Гарри говорил ужасные вещи – страховка, финансовая независимость в шестьдесят пять.

Его фото напечатали в «Ивнинг геральд» с пространной статьей о том, какой Гарри был мозговитый, честолюбивый и все такое прочее. Так все и кончилось, но было в этом чокнутом нечто, чего никто из нас не мог забыть.

Он был не как все, с этим не поспоришь. Сегодня он стал почти что нашей легендой. В городе полно ребятишек, родившихся после смерти Гарри, но все они знают про него не меньше нашего, а может, и больше. Можно подумать, он был великой исторической личностью, про которую надо рассказывать детям, чтобы они росли честолюбивыми и так далее. Разумеется, большинство историй о нем вызывают смех, но и в них он фигурирует истинно выдающейся личностью. Вряд ли кто вспомнит имя нашего последнего мэра, и наш город не дал миру великих людей, но зато все детишки в округе знают, кто такой Гарри. Весьма поучительный факт, если учесть, что он не дожил до двадцати трех.

Когда кто-нибудь в нашем городе терпит неудачу в каком-нибудь предприятии, люди говорят друг другу:

– А вот Гарри справился бы!

И все смеются, вспоминая, как он сновал по городу, выводя всех из спячки, заключая сделки. Вот пару месяцев назад в театре «Ипподром» выступал канатоходец. Он пытался сделать сальто на проволоке, но не смог. Только его ступни коснулись проволоки, как он потерял равновесие и спрыгнул на сцену. Потом он пытался повторить трюк с самого начала, с музыкой, барабанной дробью и прочим, чтоб зритель проникся опасностью момента. Этот акробат пытался повторить номер три раза, и все напрасно. Когда он потерял равновесие в четвертый раз, какой-то парень с галерки заорал во всю мочь:

– Позовите Гарри! Гарри справится!

Весь зал взорвался от хохота. Хохот оглушил беднягу акробата, и тот начал ругаться со зрителями по-испански. Он понятия не имел про наши городские хохмы.

Все это даст вам представление о том, какую славу заслужил Гарри, но самые смешные рассказы – про то, как Гарри в раю или в аду продает страховые полисы от землетрясения и автомобили, задешево покупает одежду. Он был всем чемпионам чемпион. Не такой, как все. Всем нравятся смешные истории про Гарри, но нам так не хватает его в нашем городе. Все, кто его знал, хотели бы, чтобы Гарри и по сей день был с нами, переворачивая город вверх дном, разглагольствуя о больших сделках, заставляя всех плясать под свою дудку. Вот это я понимаю, истинный американский делец и воротила!

Смех

– Хотите, чтобы я смеялся?

В опустевшем классе стало одиноко и тоскливо. Все мальчики – Дан Сид, Джеймс Мисиппо, Дик Коркоран – потопали домой вдоль полотна Южно-тихоокеанской железной дороги, хохоча и играя. А тут еще эта мисс Виссиг со своей безумной затеей, от которой ему стало тошно.

– Да.

Суровые дрожащие губы, в глазах – жалкая грусть.

– А я не хочу смеяться.

Какой странный мир и поворот событий.

– Смейся.

Нарастающая, словно наэлектризованная, напряженность. Ее жесткость, дрожь ее тела и рук, источаемый ею холод и тоска у него на сердце.

– Но с какой стати?

С какой стати? От всего воротит, все безобразно, путаница мыслей ничего не говорит ни уму, ни сердцу.

– В наказание. Ты смеялся на уроке и за это будешь смеяться в одиночку целый час. Поторапливайся, уже прошли четыре минуты.

Отвратительно. И совсем не смешно. Оставлять после уроков и требовать, чтобы смеялся. Бессмысленная затея. Над чем смеяться-то? Просто так не смеются. Должно же быть что-то забавное, напыщенное, смехотворное. Очень странные у нее повадки, а какие взгляды она бросает на него. До чего ж она коварная. От этого ему стало не по себе. Что ей от него надо? И еще этот школьный запах, натертые мастикой полы, меловая пыль, то, чем пахнет замысел, дети разошлись по домам; тоска; одиночество.

– Я больше не буду смеяться.

Цветок с понурой от стыда головой. Он правда больше не будет и говорит это не ради приличия. Он действительно переживал, но не за себя, а за нее – молоденькую девушку, которая пришла на замену другой учительнице. В ней была печаль, такая нездешняя и непостижимая, с которой она приходила каждое утро, и он смеялся над этой печалью. То, что и как она говорила, как смотрела на всех и двигалась, его рассмешило. Он вовсе не собирался смеяться, но вот взял и засмеялся, и она метнула в него взгляд, а он посмотрел ей в лицо, и на какой-то миг вспыхнули невнятное общение, затем гнев и ненависть в ее глазах:

– Останешься после уроков.

Он не хотел смеяться. Так уж получилось. И ему было и совестно, и жаль, что так случилось. Уж она-то могла бы это понять, говорил он ей. Ей-богу!

– Не теряй времени. Давай, смейся!

Она повернулась к нему спиной, стирая с доски слова: Африка, Каир, пирамиды, сфинкс, Нил; и даты: 1865, 1914. Но атмосфера напряженности не ослабла и после того, как она повернулась спиной, а даже усилилась и обострилась в пустом классе, столкнула его мысли, ее мысли и их горе бок о бок; отчего это так? Ему хотелось вести себя дружелюбно; в то утро, когда она вошла в класс, ему хотелось вести себя дружелюбно. Он сразу почуял ее странность и отстраненность, так зачем же он рассмеялся? Почему все пошло не так? Почему он оказался ее обидчиком, когда на самом деле он с самого начала хотел быть ей другом?

– Я не хотел смеяться.

Дерзость и в то же время слезы, бесстыжие слезы в его голосе. По какому праву его заставляют убивать в себе нечто чистое и невинное? Он не собирался быть жестоким; почему она этого не понимает? Он начал злиться на ее глупость, тупость и упрямство. «Я не буду смеяться, – думал он. – Пусть зовет мистера Касвела, чтобы меня выпороть. Я не буду больше смеяться. Я виноват. Я хотел заплакать; короче, я не этого хотел, а совсем другого. Я выдержу порку. Черт бы ее побрал. Больно. Но только не это. Я знаю, как секут розги пониже спины. Я знаю, чем они отличаются».

Пусть выпорют. Ему все равно. Пусть потом болит целыми днями, в напоминание о порке. Но пусть заставят его склонить голову, он все равно не засмеется.

Он увидел ее за письменным столом; она пристально смотрела на него. Из-за того, что она громко кричала, вид у нее был жалкий и встревоженный. И он снова ее пожалел; и зачем он доставил столько хлопот не старой уродливой училке, а симпатичной бедняжке-учительнице, приятной хрупкой девушке, которой с самого начала было не по себе?

– Пожалуйста, смейся!

Какое унижение, что теперь, когда он отказывается смеяться, она уже не приказывает, а упрашивает его смеяться! Ну, что тут поделаешь? А? Без дураков? Как поступить правильно по своей воле, а не сморозить какую-нибудь глупость по недоразумению? Что у нее на уме? Какое ей удовольствие от того, что он будет смеяться? Как глупо устроен мир! Какие странные потаенные желания! Каждый прячется в своей скорлупе. Добивается одного, а всегда получает другое. Хочет чем-то поделиться, но всякий раз делится не тем, чем хочется. Ладно, он будет смеяться не ради себя, а ради нее; будет смеяться до одури, до тошноты. Он хотел докопаться до истины. Она не заставляет, а просит, умоляет его смеяться. Он не знал, что и думать, но хотел разобраться. Он думал: может, представить себе какую-нибудь смешную ситуацию, и попытался вспомнить все-все смешные истории, какие он знал. Но как ни странно, ничего не шло на ум. А всякие хохмы, скажем, походка Энни Гран – уже не смешили. И как Генри Майо коверкает «Гайавату», тоже не смешно. Ведь когда-то он хохотал над этой пародией до коликов, до потери пульса. А теперь она выцвела, иссохла: «из большой воды, из большой воды повылезали на берег сильные мира сего». Что за чертовщина – не смешно. Он не мог заставить себя над этим смеяться. Ей-богу. Ну хорошо, он будет смеяться как раньше, будет актерствовать: ха-ха-ха. До чего же трудно. Раньше он мог заржать с пол-оборота, а теперь даже просто хихикнуть не получается.

Он кое-как начал смеяться, сгорая от стыда и отвращения. Он боялся смотреть ей в глаза, поэтому глядел на настенные часы и смеялся изо всех сил. Какое коварство требовать от мальчика смеяться целый час. Упрашивать его, чтобы он смеялся, причем без причины. Но он будет смеяться, может, не час, но все равно постарается. Что-нибудь придумает. Самое потешное – его голос, фальшивый смех – дальше некуда, просто умора. У него полегчало на душе, потому что теперь он смеялся непринужденно, как всегда, во всю мочь. Издевался над притворством своего смеха, и стыд улетучивался, потому что смех был не поддельным, а настоящим. И пустой класс наполнился его смехом, и все встало на свои места, все выправилось. Прошло две минуты.

Отовсюду ему на ум стали приходить по-настоящему смешные вещи: город со всеми своими потрохами, гуляющие по улице люди, которые пытались придать себе солидности. Но его не проведешь; он-то знал, какие они солидные; их многозначительные речи, пустые и напыщенные – все вызывало смех. Вспомнился проповедник из пресвитерианской церкви и его притворные молитвы: «О, Боже, да будет воля Твоя». Кто поверит его проповедям? И важная публика, разъезжающая на больших автомобилях, «Кадиллаках» и «Паккардах» по городу, как будто у них дел невпроворот. И концерты общественного оркестра. И всякая фальшь. Он смеялся без удержу. И большие мальчишки, бегавшие за большими девчонками в сезон ухаживаний. И трамваи, снующие туда-сюда с парой пассажиров. Тоже смешно. Крутые авто, в которых восседали, скажем, пожилая тетка и усатый мужчина. Он хохотал до упаду, раскраснелся. И вдруг чувство стыда улетучилось. Он смеялся и смотрел в глаза мисс Виссиг. А потом она как заплачет! Вот тебе на! Ради всего святого! Да разве он над ней смеялся! Он смеялся над всеми этими дураками и над галиматьей, которой они занимаются день-деньской, над фальшью. Как противно. Он всегда хотел поступать правильно, а все выворачивалось наизнанку. Он хотел разобраться, что происходит в ее внутреннем, сокровенном мире. Он смеялся ради нее, а не в свое удовольствие. И тут она всхлипывает, сотрясаясь всем телом, глаза мокрые, слезы текут, на лице гримаса боли, а он все смеется от тоски, злости и разочарования в душе. Он высмеивает все ничтожное, все, из-за чего плачут хорошие люди, бездомных собак на улицах, спотыкающихся, выбившихся из сил лошадей, которых стегают кнутом, робких людей, униженных пустопорожними, толстыми, бессердечными людьми с ожирением души, мертвых птичек на тротуаре и недоразумения на каждом шагу, извечный конфликт, жестокость, все, что превращало человека в чудовище, в зловредный нарост. И от злости меняется его гнев, и слезы наворачиваются на глаза. Они сидят вдвоем в пустом классе в обнаженном одиночестве и смущении; брат и сестра; они оба добиваются от жизни чистоты и порядочности, оба хотят поделиться друг с другом своей правдой, и все же оба чужды друг другу, отстранены и одиноки.

Он услышал, как девушка подавила в себе стон, и все перевернулось вверх дном. И он заплакал – истинно и неподдельно. Как ребенок. Словно в самом деле что-то случилось. И он закрыл лицо руками. Его затрясло от рыданий. Он подумал, что ему не хочется жить. Если все так устроено, то лучше ему умереть.

Он не помнил, сколько он проплакал. Но потом вдруг осознал, что больше не плачет или не смеется. И что в комнате очень тихо. Как стыдно. Он боялся поднять голову и взглянуть на учительницу. Как мерзко.

– Бен.

Спокойный, уравновешенный, серьезный голос. Как он будет ей смотреть в глаза?

– Бен.

Он поднял голову. Ее слезы высохли, а лицо стало светлее и прекраснее, чем раньше.

– Пожалуйста, вытри слезы. У тебя есть платок?

– Есть.

Он вытер глаза и высморкался. Какая всюду мерзость и тоска.

– Сколько тебе лет, Бен?

– Десять.

– Чем собираешься заняться? Я хочу сказать…

– Не знаю.

– А твой отец?

– Портной.

– Тебе здесь нравится?

– Пожалуй.

– У тебя есть братья и сестры?

– Три брата, две сестры.

– Подумываешь уехать куда-нибудь? В другие города?

Удивительно, что с ним говорили как со взрослым, выпытывая его тайны.

– Да.

– А куда?

– Не знаю. Может, в Нью-Йорк. Может, на старую родину.

– На старую родину?

– В Милан, откуда родом папа.

– Вот как.

Он хотел расспросить ее: где она бывала, куда ездила. Ему хотелось быть взрослым, но он побаивался. Она пошла в гардеробную и принесла свое пальто, шляпку, сумочку и начала одеваться.

– Завтра я не приду. Мисс Шорб уже поправилась. Я уезжаю.

Ему стало очень грустно, но он не нашелся что сказать. Она затянула пояс на пальто и надела шляпку. Улыбаясь. Боже ты мой! Что за дела! Сначала она заставила его смеяться. Потом довела до слез. А теперь еще вот это. И он почувствовал, что затосковал по ней. Куда она уезжает? Увидит ли он ее когда-нибудь?

– Можешь идти, Бен.

Он взглянул на нее, и ему расхотелось уходить. А хотелось сидеть и смотреть на нее. Он медленно встал и побрел в гардеробную за кепкой. Направился к двери, страдая от одиночества, и обернулся, чтобы в последний раз бросить на нее взгляд.

– До свидания, мисс Виссиг.

– До свидания, Бен.

И вот он несется во весь опор по школьной площадке, а молоденькая учительница, прибывшая на замену, стоит во дворе, не отрывая от него взгляда. Он не знал, что думать, но одно он знал: что ему очень грустно и боязно оглянуться и увидеть, что она смотрит ему вслед. Он думал: если прибавить ходу, может, еще нагоню Дана Сида и Дика Коркорана с ребятами, а может, даже увижу, как из города уходит товарный состав. Все равно никто ничего не узнает. Никто не узнает, что случилось и как он смеялся и плакал.

Он бежал до самого полотна Южно-тихоокеанской железной дороги, и мальчишек не застал, и поезд ушел. Он сел под эвкалипт. Весь мир наперекосяк.

И он снова заплакал.

Грядет большое древо

Раздумья при свете электрической лампочки; часы отсчитывают минуты январской ночи, и прежде молчаливое радио надрывается от сорока шести джаз-банд, шансонье, вальсов, танго – тихий ужас. Ах, вожделенная сигарета! Быстрый конь, скачок в безмыслие, стремительный – сквозь пустоту. Желанный вкус грядущей смерти, ее красота; всем детям суждено кануть в вечность, всем детям суждено лишиться лиц, всем детям суждено протопать отсюда прочь на тоненьких ножках, всем детям суждено.

Раздумья в январской ночи – всем лицам, всем очертаниям, всем мыслям суждено уйти, суждено уйти, и ничего взамен, только смерть, медлительная и быстрая смерть мига, и смерть смерти того, кто погружен в мысли? и откуда? в ночи, покой вальса, тишина шума? кто это? кто? и откуда? с какой улицы живых? с какой улицы мертвых? Длинные унылые эвкалипты на январском ветру несколько веков спустя, и не слышно симфонических рыданий.

Зияющая пасть фонографа, тень на расплывчатом однообразии обоев, точно очерченные стены для затворничества в точно очерченных границах, всем суждено шагать навстречу концу времен, всем суждено оторваться от печатного слова, уйти в землю, и глаза, что видят, – не будут видеть, и уши, что слышат, – будут слышать только море и всплески космоса в растяжимой, как гармоника, тишине, и все руки должны погрязнуть в грязи и тлене и тлеть, и одежды со всех людей должно сорвать и напялить на восковые манекены в ломбардах, и так далее, и так далее, и ночь, что кончается, никогда не кончится, и человек, восседающий и бодрствующий среди разрухи, вернется призраком и увидит, как его брюки выставлены по специальной цене за доллар и двадцать пять центов и то же самое – шляпа.

Веселое время наступает в январе, когда эвкалипты будущего оплакивают бездумно людей, которые умерли (умирают сейчас), пару сотен лет назад, мгновение тому назад, и парень, курящий сигарету, – один из них; именно он находился там в доме, где он разглядывал зияющую пасть фонографа – а где он сейчас? и где его пальто?

Ибо есть некая красота в тихом умирании посреди обрывка жизни, обрывка смерти другого человека две тысячи лет назад, обрывка чьей-то смерти, и есть какая-то красота в стоянии под электрическим светом – нашим благороднейшим вкладом в бессонницу, предлагающим бодрствующим детям умирать в электрическом свете, бодрствовать и умирать, и жить, и такая красота есть форма неподвижности, как тихая смерть, и происходит от танца, а танец – от камня от скалы, но никогда от воды, никогда от накатывающих волн, и танец есть столкновение горы, благородного неба, милой сердцу бессмыслицы.

Будут говорить тогда, как говорят сейчас, – обращая свое умо-зрение то в себя, то вовне, в до и после – будут говорить тогда, как говорят сейчас, что это случилось в момент затяжки и электрической бессонницы: здесь он стоял, внезапно пробужденный и внезапно оживший от смерти, а теперь дома нет, только дерево, большое, неохватное, толстое, себялюбивое, безжалостное, крепкое, эвкалипт в обмороке от ветра и хватавший птиц мгновение назад, это было здесь, мы видели его тихое лицо на свету, как он глумился над смертью и унижался перед ней, и хотел ее, и издевался над ней, и она была почти рядом, и мы слышали, как он вдохнул в легкие камень и выдохнул как мысль, как нечто из времени и человека – нечто из его времени, но сейчас дома нет – только это дерево, и что есть истина? Что есть то, о чем мы можем сказать, что это не ложь, даже если это христианская ложь? Что это? Или это всегда неправда? Хотя мы знаем, что он стоял тут?

И речь, что мы слышим после всех этих мгновений, и камнепад, и расползание морей, и континентов, эта речь, что мы слышим, есть речь тишины, и слова невнятны и бессмысленны, и все зыбко и противно, кроме мощи большого дерева, которое оплакивает человека, но рыдает там, где стоял дом, и речь такая приглушенная и шелестящая, что не скажешь – мальчик ли это говорит, или, может, спустя годы стонет дерево, и нет такого факта, в который можно ткнуть пальцем, и нет истины, и все, что идет из космоса и тишины, суть мягкие колебания мысли, почти что озвученной смертным человеком, и верхние ветви большого дерева раскачиваются и дышат жизнью, и вспоминают смерть мальчика.

Но факта нет, и суть дела расплывчата. Историки разводят руками от изумления, и скала, которая крошится, крошится все больше, и факт находится и внутри и вне скалы, и внутри и вне воды, которая прикатывает волнами, как спецпосылка от луны по спеццене доллар и двадцать пять центов за ваши лучшие брюки и десять центов за шляпу, а ваши галстуки не стоят ни гроша – они совершенно мертвый груз, эти ваши галстуки в горошек.

Ты можешь, конечно, выкурить очередную сигарету и снова взглянуть на календарик, чтобы удостоверить факт, оттиснутый на бумаге, и убедиться, что уже январь, и можешь с тем же успехом предположить, что это ты сам смотришь, и можешь тронуть разинувший пасть фонограф, поклоняясь его молчанию, ибо утро наступит прежде, чем дерево склонится к западу.

Все происходит в этом году, сейчас, и уже древо и скала говорят устами тех, кто наделен речью, что, возможно, но только возможно, это случилось здесь, в этом месте, на этой земле, где мальчик стоял и курил, растворяясь на мостовой, в асфальте, в недрах города и земли, так что можешь встать, и зевнуть, и сказать про себя: «Джентльмены, я полагаю, пробил час, и во имя вселенной я принимаю назначение и смиренно занимаю свое место среди твердых тел, подпитывающих цветочки на кладбищах от Токио до Тихуаны на западе, и на все другие стороны, смиренно принимаю, и смиренно кланяюсь, и выступаю со следующей речью, джентльмены, я скормлю свою кровь, кости и потроха подсолнухам, ибо они сильны и так похожи на солнце, и ради продолжения их рода я смиренно схожу на нет, чтобы уступить место маленьким, большим и бессловесным подобиям великого светила, которое одаривает нас жизнью, смехом, коварством, вшами и прочими большими и малыми существами, что делают нашу землю такой раздражающей и прекрасной, такой прекрасной, и, джентльмены, даю вам слово чести – именно ради цветов я говорю «добрый день», я ухожу, я ушел, меня уж нет».

Часы тикают на не очень внятном, но почти вразумительном языке, и стоит январская ночь. Именно здесь мальчик молча протягивал свое пальто человеку-продавцу, неслышно говоря человеку из магазина: «Вот, сэр, пальто не новое, я проносил его много лет, но оно еще погреет какого-нибудь бедолагу одну зиму, и только это меня заботит – согреть зимой какого-нибудь бедолагу, ибо сохранение – в наших обычаях, и еще поговаривают, что время якобы уходит от нас, и ходят слухи, будто сзади на нас напирает пара веков и тьма нерожденных детей выплакали глаза, лишь бы встать на ноги и разыграть такую сценку, типа один ребенок мужского пола хочет ребенка женского пола, а в них засели миллионы детей, жаждущих того же, только еще безудержнее. Так что пусть пальто согреет зимой какого-нибудь бедолагу. А иначе всему конец, и я, уйдя, исчезну совершенно, и со мной уйдет другой, а грызуны будут покатываться со смеху, и человек будет почесывать свою мертвую голову и думать – как странно хохочут эти грызуны, как будто мы одни остались в дураках, можно подумать, если они быстрее размножаются, то они же не быстрее околевают – вот ведь какая любопытная штука».

Итак, прощай. Это произошло здесь. В этом доме, а теперь тут осталось лишь большое дерево, прощай, большое дерево здесь, прощай, все везде ищут и никак не обрящут, повсюду, так что прощай, пропащий, прощай, это случилось тут, и снова тут, но в день, когда ночь придет и уйдет, тебя не было в этом доме, так что прощай, прощай, тебя здесь никогда не было, а теперь день заканчивается, смерть любезно близится в пустоте, прощай, о милостивый Боже, мы ищем тебя, а обретаем пустоту ночи, прощай, большое дерево глубоко вонзает свои корни, готовясь быть извергнутым из земли и из времени – к тебе, к тебе, милостивый Боже, в исканиях тебя мы гибнем без слез и без боли, но жаждем, жаждем, так что прощай, прощай навсегда, это случилось вот здесь – всего лишь миг тому назад мы видели лицо мальчика, скалящего зубы Богу, а теперь здесь только большое древо, оплакивающее никого конкретно, стонущее ни от какой мысли, не ищущее никакого Бога, но сотворенное Богом, навсегда прощай, навсегда.

Дорогая Грета Гарбо

Дорогая мисс Гарбо!

Я надеюсь, Вы заметили меня в выпуске новостей про недавние беспорядки в Детройте, когда мне проломили голову. Я никогда не работал на Форда, но приятель сказал мне про забастовку, ну и от нечего делать я пошел с ним туда, где началась заваруха. Мы стояли кучками и болтали о том о сем и несли всякую подрывную чушь, но на это я не обращал никакого внимания.

Я не думал, что начнется что-нибудь серьезное, но когда я увидел, как подъезжает кинохроника, то прикинул, а вдруг представится случай попасть на экран, я же об этом всю жизнь мечтал. Вот я и околачивался там в ожидании своего шанса. Я всегда знал, что моя фотогеничная внешность будет хорошо смотреться на экране, и я остался очень доволен своей игрой, хотя из-за небольшого происшествия пришлось с недельку проваляться в больнице.

Но как только я выписался, я пошел в один из кинотеатриков нашей округи, где крутили выпуск новостей с моей ролью, и я отправился смотреть на себя в кино. Все получилось по высшему разряду, и если Вы внимательно смотрели хронику, то не могли не заметить того самого молодого человека в синем костюме из сержа, с которого слетела шляпа, когда началась потасовка. Помните? Я нарочно обернулся три-четыре раза, чтобы попасть в кадр, и Вы, наверное, заметили мою улыбку. Я хотел увидеть, хороша ли моя улыбка на экране, и хотя я – сторона заинтересованная, я все равно считаю, что она выглядела отменно.

Зовут меня Феликс Отриа, я – итальянец. Я окончил школу и говорю по-английски как на родном итальянском. Я чуточку похож на Рудольфа Валентино и Рональда Кольмана, и мне бы очень хотелось, чтобы Сесил Б. Де Милль или кто другой из большого начальства заметил меня и убедился, что я – годный материал для кино.

Ту часть беспорядков, которую я пропустил, потому что меня огрели по голове, я посмотрел в кино. Ну, и должен сказать, что ничего особенного там не происходило – те же брандспойты, гранаты со слезоточивым газом и все такое прочее. Но за три дня я смотрел кинохронику одиннадцать раз и знаю наверняка – ни один мужчина, будь то штатский или полицейский, не выделялся из толпы так, как я. И сдается мне, что если Вы замолвите за меня словечко в компании, на которую работаете, они обязательно вызовут меня на кинопробы. Я знаю, что не ударю в грязь лицом и буду всю жизнь Вас благодарить, мисс Гарбо! У меня сильный голос, и я могу прекрасно подойти на роль любовника. Поэтому я надеюсь, что Вы окажете мне эту небольшую милость. Как знать, может быть, в один прекрасный день в скором будущем я сыграю роль главного героя в одном из фильмов вместе с Вами.

Искренне Ваш, Феликс Отриа

Человек с французскими открытками

Когда ему хотелось, он выглядел как грешный антипод Иисуса Христа и смахивал на человека, который так долго жил жизнью праведника, что вконец свихнулся и решил вдруг поскорее избавиться от своей святости. Он имел обыкновение говорить: какая разница, мне безразлично. И было непонятно, что он хочет этим сказать. Время от времени он ходил чистый и внутренне умиротворенный, гладковыбритый. В его густых рыжеватых усах было нечто библейское. Он печально улыбался, глядя поверх списка лошадей, произнося их клички: Мисс Вселенная, Св. Енсунд, Веселый Разговор и так далее.

Думаю, это был русский, хотя я никогда не страдал любопытством и не задавал ему личных вопросов. Он был вечно на мели, и ему вечно не хватало сигареты. А у меня по обыкновению водились фабричные сигареты или самокрутки. Он никогда не стрелял сигарет у других, как, впрочем, и у меня. Просто я протягивал ему пачку или кисет. Так мы и подружились. Когда он брился, вид у него бывал скорбный, какой у Христа на картинках. И вдруг он переставал бриться и целую неделю, иногда две, ходил заросший щетиной.

Его нищета тягостно действовала на меня, и я надеялся хоть как-то его выручить. Время от времени мы ходили в дешевый ресторанчик на Третьей улице ниже Ховарда, где полный обед с бифштексом вместо основного блюда стоил двадцать центов, включая пирог. Я ставил на лошадей, которых он выбирал, вот почему: если они приходили первыми, я мог, не задевая его чувств, поделиться с ним выигрышем. Правда, они редко приходили первыми, от чего он чуть не сходил с ума и бормотал что-то на родном языке, может, русском, может, словенском, и метался взад-вперед по комнате, на Оперной аллее, дом 1, где мы делали ставки.

Ему было пятьдесят, но он был моложав, высок ростом, гибок и на свой лад весьма незауряден. Он бедствовал, но держался так, будто все это – просто досадное стечение обстоятельств, просчет, и что на самом деле он – весьма уважаемая и почитаемая личность. Я знал, когда у него не бывало места для ночлега, и, если лошади проваливали забег, я мог улизнуть из букмекерской конторы в игорное заведение напротив и садился за стол. В карты мне везло немного больше, чем на скачках, и если я выигрывал, то бежал обратно и незаметно вкладывал ему в руку полдоллара. Он ничего не говорил, я тоже. Любопытно, как он догадывался, что деньги предназначаются не для игры, и на следующий день я убеждался, что он провел ночь в постели и выспался.

На протяжении нескольких месяцев каждый божий день мы с ним виделись и болтали о лошадях. Я знал десятки подобных ему людей. У нас сложилась своеобразная ненавязчивая дружба – никто не знал и не спрашивал ничьих имен. Я дал ему прозвище Длинный русский и вполне им довольствовался.

Дела шли из рук вон плохо. У всех ребят с Оперной аллеи началась долгая полоса невезения, и я не был исключением. Помню день, когда я принес букмекеру свои последние полдоллара и услышал рассуждения Длинного русского, какие лошади имеют шанс на победу. Я поставил на лошадь по кличке Темное море, и мы с ним стали ждать заезда, покуривая «Булл дарэм». Я ставил на выигрыш, а она пришла второй, отстав буквально на волосок. Единственный раз в жизни я по-настоящему потерял голову. Мне стало так же паршиво, как русскому, мы оба вскочили и заметались взад-вперед, изрыгая проклятия, бросая взгляды друг на друга, ругаясь на чем свет стоит. Подумать только, она так здорово прошла всю дистанцию и недотянула какую-то ничтожную малость, причитал он. И разразился русской бранью. Я успокоился и сказал, может, завтра повезет – любимая присказка у нашего брата. Светлое будущее наступит завтра. До двух часов ночи я проторчал в игорном заведении, что напротив, на голодный желудок. После чего протопал по всему городу и к девяти утра вернулся на Оперную аллею. Оказалось, никто еще не приходил. Я ужасно замерз и просто подыхал без чашки кофе.

В десять пришел русский. Я хотел, по возможности, сохранить в тайне свое состояние, да, видимо, не удалось. Я знал, что русский знает, каково мне. Он вошел в подпружиненные двери. И когда он оказался внутри, я направился к дверям, чтобы размяться и не дать себе уснуть. А он увидел меня, и такая боль исказила его лицо, какой я в жизни не видывал – словно это он виноват, а не я, словно по его вине я провел бессонную ночь, словно из-за него урчит у меня в желудке.

Однако он ничего не сказал и стал только поглядывать на табло забегов. Он маялся без курева, а у меня не было ни сигарет, ни самокруток, и я не мог ничего придумать. В конце концов, он так и ушел, ничего не сказав, вернулся через полчаса, попыхивая самокруткой. Протянул мне кисет, и я тоже скатал себе одну и закурил. Дым расслабил меня и ненадолго притупил чувство голода. Подозреваю, что он вышел на улицу выпросить у кого-нибудь этот табак, что было для него очень болезненно, но он считал, что так надо, и я начал тихо себя ненавидеть.

Весь день мы провели за разговорами про лошадей, причем каждый из нас знал, что у другого нет денег, и, когда заезды окончились, мы ушли. Я не знаю, куда пошел этот русский, но я вернулся в игорное заведение и сел за карты. Поздно ночью один молодой парень, которому я помог однажды, увидел меня и подсел ко мне за стол, говоря, что ему немного повезло. Уходя, он молча протянул мне полпачки сигарет и четвертак, и я смог купить себе приличной еды и покурить. Сидя в игорном заведении, в ослепительном электрическом свете, я умудрился как бы поспать с открытыми глазами, а может, это была полудрема. И я не чувствовал себя очень уж усталым в два часа ночи.

Я опять слонялся по улицам до девяти утра, пока не открылась букмекерская контора, где меня уже дожидался русский, чтобы узнать, как мои дела. Он тоже не спал и зарос четырехдневной щетиной, выглядя обозленным, несчастным и питающим к самому себе отвращение. Я протянул ему пачку сигарет, и мы закурили.

Часов в десять утра он ушел, ничего не говоря, а когда через полчаса вернулся, я почувствовал – что-то его тяготит. Он хотел, чтобы мы выкарабкались из ямы, в которую угодили, и у него наверняка созрел какой-то замысел, не дающий ему покоя. Я надеялся, что он не задумал что-нибудь своровать, но его замысел, неважно какой, был не из приятных. Наконец он подозвал меня, и в первый раз со дня нашего знакомства я понял, что некогда этот человек был высокого звания, пользовался большим уважением. Я уловил это по той почтительной манере, с которой он попросил меня составить ему компанию. Мы вышли в Оперную аллею, и из-за пазухи пальто он достал конверт. На нем красовалась французская марка. У него был удрученный, подавленный, болезненный вид.

– Я хочу поговорить с вами, – произнес он с акцентом. – Не знаю, как мне быть, а это все, что у меня есть. Решайте сами. Я сделаю все, что в моих силах, тогда мы, может, выручим немного денег.

Он говорил, потупив глаза, не глядя мне в лицо, и я заподозрил неладное.

– Это все, что у меня есть, – повторил он. – Это скабрезные картинки. Грязные, развратные французские открытки. Если хотите, я попытаюсь продать их по десять центов за штуку. У меня их штук двадцать.

Я был сам себе омерзителен, и мне было обидно за высокого русского. Мы прогулялись по Оперной аллее до Мишн-стрит. Что тут скажешь? Я и впрямь попал в сложную ситуацию: нужно было что-то говорить, чтобы доказать ему, что прежде всего я думаю о том, чтобы он сохранил лицо. Я хотел, чтобы он не делал ничего такого, чего бы он не стал делать по своей воле. Ничего такого, о чем он и помыслить бы не мог, если бы не знал, что я сижу без гроша, голодный и бездомный. Мы стояли у бордюра на Мишн-стрит. Я был не в состоянии говорить, но у меня, должно быть, был жалкий вид, и он наконец произнес:

– Спасибо. Я вам признателен.

На углу стояла урна для мусора, и я видел, как он отвернулся от меня, улыбаясь, словно Христос собственной персоной на некоторых картинках, и зашагал прочь. Когда он подошел к урне, то поднял крышку, и я увидел, как он швыряет конверт в урну. Потом он быстро зашагал, как мне кажется, погруженный в свои раздумья. Что ж, по крайней мере, я попытался предложить ему свою помощь, пусть даже в такой вот форме. И моя совесть чиста. Я видел, как он заспешил прочь, шагая среди обтрепанных людей, все еще оставаясь самим собой, все еще сохраняя хоть какое-то собственное достоинство.

Три истории

I. Гренландия

Каждый понедельник или вторник утром почтальон приносит мне книжное обозрение «Геральд трибьюн» из Нью-Йорка о всевозможной литературе и всяческих литераторах. Многих авторов печатают, но еще больше их остается ненапечатанными, и хотел бы я увидеть хоть один городской квартал, где не нашлось хотя бы одного писателя, или сельцо с полусотней жителей, в котором нет писателя, – хотелось бы посмотреть! Я бы отправился туда выяснить, почему ни один из пятидесяти односельчан не пытается рассказать о человеке, живущем на земле. Я хотел бы войти в такое село однажды утром и молча прошагать по главной улице, обойти его вокруг, разглядывая дома и передвижения обитателей, ибо пятьдесят человек – это немало, и они без конца движутся по жизни. Хотел бы я увидеть такое село, но уверен, что такого места не найти даже в Гренландии, и если вы думаете, что я шучу, советую вам отправиться в публичную библиотеку и почитать гренландскую литературу – вы обнаружите, что эта страна изобилует поэтами и прозаиками, причем очень достойными. Но это Гренландия, и вот к чему я веду разговор. В поэзии – Гренландия, и в прозе – Гренландия. Наша страна Америка необъятна, у нас много писателей, многих из которых не печатают, а в моем творчестве – Сан-Франциско, и то не целиком, а только его западная оконечность от Карл-стрит до Тихого океана. У них в литературе – Гренландия, а не расчетливый молодой человек, и хвала Господу за то, что у них в литературе – не расчетливость, а страна, не искусство ради искусства, а судьба, единственная, неповторимая Гренландия.

Я живу и дышу своим городом – его туманами, ревунами, океаном, холмами, песчаными дюнами, задумчивостью Сан-Франциско, по земле которого я хожу по утрам и вечерам – городом моих встреч и расставаний, где мое жилище, книги и фонограф. Да, я люблю этот город, и его неприглядности милы моему сердцу. Истина моя заключается в том, что я вовсе не писатель и не хочу быть писателем. Я не пытаюсь ничего сказать. Мне и не нужно пытаться. Я говорю о том, что наболело. И никогда не пользуюсь словарем, никогда ничего не выдумываю. Вся проза мира по-прежнему находится вне книг и вне языка, и мне остается всего лишь ходить по городу и смотреть в оба.

Каждый понедельник или вторник я листаю эту газету из Нью-Йорка, разглядываю иллюстрации, вычитываю то там, то тут названия новых книг и имена писателей. Мне интересно, что пишут авторы, которых печатают, потому что если я буду знать, что печатается, то смогу понять, что не печатается, и считаю, что лучшая проза Америки – та, которая под спудом; всем известно, что на каждую напечатанную книгу приходится двадцать, тридцать, сорок ненапечатанных книг: Америка – это то же, что Гренландия.

Лично я – весьма посредственный писатель. Это потому, что я не читаю произведений великих писателей, или потому, что я не учился в колледже, потому что место для меня важнее личности: оно надежнее и не разговаривает, а издаваемые писатели говорят очень много и в основном всякую чушь. Мне интересно – о чем же должен говорить писатель? Я знаю много такого, о чем писателю лучше помалкивать. Я знаю много такого, о чем должны говорить не писатели, особенно о погоде: ах, какое великолепное солнечное утро и так далее, но, конечно, другими словами, только с тем же значением. А именно: сегодня четвертый день солнечного великолепия и первый день, как я остался сидеть дома. Было так хорошо, и я был так счастлив, а теперь вынужден сидеть взаперти, вопреки тому, что небо чистое и теплое. Я должен оставаться дома и вести тихий рассказ об этом городе, причем не так, как писатель.

Вот к чему все это, в конечном счете, сводится: я попытаюсь высказаться за всех писателей, которых не печатают, как если бы они находились тут и прожили бы эти три дня отменной погоды. И я упорно стараюсь не написать историю. Конечно, история и так тут присутствует, ее невозможно обойти. Она всегда с нами, даже если вы пишете о производителе часов или электрических стиральных машинах – она всегда с нами. Это мой город – Сан-Франциско, где солнце очень яркое, местность, воздух очень прозрачный, а вот я – живущий на земле, а вот – земля, Гренландия, а не одна лишь расчетливость, Америка, а не болтовня. Это первая история. Если вам не нравится стиль, можете дальше не читать, потому что в этой истории все – и местность, и климат, и наши чувства важнее наших мыслей; и когда погода такая великолепная, мы чувствуем жизнь, и это чувство является великой прозой, оно очень важно, будучи сначала местом, потом самим собой. И это все – Гренландия, Америка, мой город, Сан-Франциско, вы, я, дыхание, осознание того, что мы живем на свете, пьем воду и вино, едим, ходим, видим друг друга, это все – безымянные и неизвестные писатели, они повсюду и говорят то же, что я: все мы живем и дышим! А если стиль вам не по нутру, можно почитать вечернюю газету, и черт с вами.

II. Владимир

Несколько дней назад здесь был Владимир Горовиц и играл на фортепиано однажды вечером в оперном театре Сан-Франциско. Ему рукоплескали богатые дамы и много о нем судачили. Они до сих пор говорят о том, какие у Владимира руки, и разговоры эти по большей части вздор, но, по-видимому, невозможно воздержаться от вздора.

Владимир приехал во вторник вечером, 27 февраля 1934 года. Он играл на фортепиано, и все богатые дамы, как толстые, так и худые, ему рукоплескали. Он получил свои деньги и укатил, думаю, в Лос-Анджелес. А дамы все еще говорят о нем с замиранием сердца, хотя, конечно, без задней мысли: суть искусства – вдохновение, а не телесность. Это же смешно. Я сам слышал, как дамы обсуждали его руки, речь шла вовсе не о вдохновении; но не это главное, кто не слышал разговоров богатых дам! В некотором смысле даже отрадно, что речь могла зайти не о вдохновении, ведь только богатые, в сущности, живут по-человечески. Если они ходят на концерты, то для того, чтобы было о чем поговорить, кроме погоды, это потому, что они богаты, и еще потому, что в высших кругах считается неприличным говорить о погоде. А дамам надо же о чем-то говорить. Не могут же они вечно говорить о России. Но дело вот в чем: опять же во мне. Объяснюсь: в том, что я рассказываю, нет ничего автобиографического. Я всегда говорю и думаю о месте и времени в этом месте, и сам я – часть мысли, ибо это неизбежно. Гордыня тут ни при чем, это вопрос достоверности и истины. Я делаю это объективно, когда размышляю о времени, о месте.

В тот вечер, когда Владимир давал фортепианный концерт для богатых дам, я сидел один у себя комнате и слушал его. Концерт начался в 8:30, а я пришел домой за час до этого. Чаще всего я видел оперный театр Сан-Франциско с улицы; однажды я просочился внутрь и увидел его изнутри – ночью. Так что я вполне мог представить это место, сидя у себя в комнате. Около восьми я представил себе, как подъезжают к опере большие автомобили, и из них выходят богатые дамы, разодетые по последнему крику моды. Вскоре автомобилей стало прибывать все больше, и специальная полиция взялась за свистки, наводя порядок.

Владимир вышел на сцену, и дамы зааплодировали. Он играл и выходил на поклон, играл и выходил на поклон, а дамы аплодировали и аплодировали. Потом он взял свой гонорар и уехал в Лос-Анджелес. А я сидел дома и посмеивался. Я надеюсь, Владимир получил кучу денег – вот что важно.

Там, где я находился, концерт был не очень слышен. Вообще-то совсем не слышен. Я мог только вообразить себе игру Владимира. Наконец, в одиннадцать часов я решил послушать свой собственный концерт и быстро направился на пляж, к океану, где торгуют сосисками, где можно покататься на горках и каруселях. Я подошел к карусели и слушал ее музыку. Эта моя вторая история, наверное, чуть сложнее первой. А смысл ее вот в чем: Владимир не исполнял карусельной музыки. Эта карусельная музыка возникает чисто механически. Она очень скверная, но милая – это музыка, которую слушают маленькие дети, когда катаются на карусельных лошадках, козликах, львах и верблюдах. Это была музыка воспоминаний, слишком тяжелых и горьких, чтобы о них говорить, и все же она мне очень мила. И я был единственным слушателем на этом концерте, а в полночь музыка прекратилась, и я громко захлопал в ладоши и выкрикнул «браво!» своей второй истории, Владимиру, себе и богатым дамам.

III. Дыхание старушки

Третью историю я писать не стану, потому что это не та история, которую можно написать. Утром я увидел из окна сгорбленную чуть не до земли старушку на солнцепеке. Она шла и дышала. Она была в черном облачении, как всегда. По-научному это называется динамическая атаксия. Она брела под солнцем, и я знал, что такую историю я написать не могу, и решил, вот что я скажу: сегодня утром старушка собственной персоной выбралась на свет божий, она еще жива и дышит, маленькая старушка, согнутая в три погибели. Она дышит этим временем и местом. Местом, а не расчетливостью, Гренландией и Америкой, мигом нашего дыхания, нашей великой литературой, не писательством – бытием – не разглагольствованием, Владимир собственной персоной, не беседы, а его игра, и механическая музыка каруселей, отсутствие детей в полночь и присутствие их духов. И наконец, последний миг, миг ходьбы и дыхания очень старенькой бабушки по солнцепеку, и, наконец, я у окна, Владимир и богатые дамы, оперный театр, океан, писатели там и сям на солнце, и в солнечном зное, и на свежем воздухе. Старушка, я – сочинитель великой прозы на одном-единственном языке, языке бытия. Гренландия и Америка, молодой русский пианист, заглохшая карусель и вечный Тихий океан, мой возлюбленный город, Сан-Франциско.

Любовь

Незадолго до полуночи густой туман, обволакивающий город, пролился дождем, и шагавший по Шестой улице Макс, спасаясь от дождя, забежал в какой-то подъезд, вытирая платком мокрое лицо.

– Давай сюда, – предложил он своему приятелю Пэту Ферраро. – Переждем тут у них, наверху.

– Хорошо, – сказал Пэт. – Только без свистопляски.

Макс позвонил в дверь, и дверь поспешно распахнулась, даже чересчур поспешно.

Должно быть, дела у них дрянь, промелькнуло в голове у Пэта.

На лестничной площадке стояла полноватая цветная горничная средних лет. Она улыбалась, пытаясь изобразить радость по поводу их прихода.

– Добрый вечер, – поздоровался Пэт. – Как жизнь?

– Добрый вечер, парни, – сказала горничная. – Проходите сюда. В переднюю.

Они вошли в тесную переднюю, закрыли за собой дверь и сели. Горничная спустилась в холл за девочками. Стояла такая тишина, что было слышно, как горничная спускается в холл. В комнатке стояли три стула и низенький чайный столик со столешницей, выложенной цветными изразцами, и пепельницей. На двух стенах висели любительские портреты обнаженной натуры маслом. Вид у обнаженных был недовольный и немного скособоченный. На нижней полочке чайного столика обнаружились три номера бульварного журнальчика под названием «Love». Комната смотрела окнами на улицу, но оба окна были занавешены. Выглянув из окна, Пэт увидел, как хлещет на улице дождь.

– Льет как из ведра, – сказал он. – Хорошо, что мы от него улизнули.

Он снова сел.

– Ты знаком с ними? – спросил он.

– Нет, – ответил Макс. – Ни разу тут не был. На этой улице все гостинички такие. Когда идет дождь, в любой можно переждать. Они не сдают номеров.

– Только давай без дуракаваляния, – сказал Пэт.

– Разумеется, – сказал Макс. – Мы просто поболтаем, пока дождь не кончится.

Они услышали, как поднимаются девочки в прихожую. Они не разговаривали, не смеялись, и их появление показалось Пэту немного унылым. Он закурил сигарету. «Надеюсь, мне не придется их жалеть, – подумал он, – и не придется, уходя отсюда, еще и за них переживать».

Дверь открылась, и вошли три девочки, одетые соответствующим образом. Сначала он изучал их телосложение, но это быстро ему наскучило, и он переключился на их лица, разглядывая глаза и губы, пытаясь понять, чем они дышат.

Каждая из них сделала обычное в таких случаях предложение, но Пэт с Максом оставили его без ответа, храня молчание и улыбаясь. Потом девочки словно позабыли о своем ремесле и перестали говорить дежурными фразами.

– Что, дождь идет? – спросила самая миниатюрная.

Ей было лет девятнадцать, и она казалась немного напуганной, как и любая другая на ее месте.

Пэту сразу захотелось развеять ее страхи, чтобы поддержать ее, как никто другой не поддержал бы ее в таком заведении. Ему захотелось проникнуть в ее мысли, просто находясь рядом с ней, сообщая ей свою силу.

– Да, – ответил он. – Иди ко мне. Я хочу с тобой поговорить.

Он заметил ее удивление. Она пустила в ход еще одну заученную фразу в качестве самообороны и уселась ему на колени. Он не стал к ней притрагиваться, но взял ее за руку. Она была ледяная, а ногти длинные, безобразные и вымазаны красным лаком.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Он понимал, что она не назовет своего настоящего имени, но ему хотелось знать, какое имя она выдумала для себя, и поговорить с ней.

– Марта, – ответила она. – Пойдем ко мне, повеселимся.

– А фамилия? – спросил он. – Ты похожа на еврейку.

– Блюм, – ответила она. – Пойдем же, пошалим.

– Прекрати, – сказал он. – Как ты поживаешь?

– Да вроде ничего.

Макс развлекал двух других девиц. Самая крупная из них, можно сказать, толстая, устроилась у него на коленях, и Макс начал ее тискать. Это ей очень понравилось, так как она вообразила, будто Макс собирается пойти с ней, и это произведет впечатление на хозяйку заведения.

– Ух ты, какие роскошные формы, – сказал Макс, лапая ее груди. – Из тебя вышла бы отличная мамаша.

– Так за чем же дело стало, – сказала толстушка, – давай поженимся, станем мужем и женой.

– Вот именно, – встряла третья, – почему бы вам не пойти позабавиться в комнату?

Пэт подумал, дела явно идут хуже некуда, и от этого девочки скисли. А вдруг они останутся без работы? Вид у них встревоженный. В голосах настороженность. Как жалко они выглядели, пытаясь казаться желанными.

– Какие крепкие бедра, – говорил Макс.

Он вдруг встал, подняв вместе с собой девицу, и подошел к окну. Вдруг Макс посерьезнел, не обращая внимания на толстуху, и, когда он вновь уселся, она поостереглась плюхаться ему на колени. Она немного опешила. У нее такое крупное тело, полные чувственные губы, а эти субъекты сидят сиднем, словно она какая-нибудь доска. Пэт заметил, что она оскорблена до глубины души, и, когда она еще раз попыталась привлечь внимание Макса, Пэт почувствовал себя паршиво.

Как все это низко, подло. Девочки будут чувствовать себя гадко еще несколько недель. Они никогда от этого не оправятся.

Он бросил взгляд на Макса.

– Пора сваливать, – сказал он.

– Не городи чепухи, – сказал Макс. – На улице дождь. Не каждый вечер эти девочки попадают в руки таких неотразимых парней, как мы с тобой.

Каждая сделала над собой усилие, чтобы рассмеяться, но смех получился деланым и жалким.

– К тому же, – продолжал Макс, – если вы, девочки, заняты, идите по своим делам. Вам совсем не нужно оставаться с нами. Мы и без вас посидим.

– Очень мило, – сказала третья девица.

Она сидела на его коленях, и Макс обнимал ее.

– Знаешь, а ты совсем даже не дурна собой. В тебе что-то есть.

И скривил лицо, словно учуял что-то нечистое.

Толстуха стояла в углу с растерянным видом. Она была изумлена.

– Послушайте, вы что, шпики? – спросила она вдруг.

– Не заводись, – сказал Макс. – Держи себя в руках. Меня зовут Макс Камм. Я – боксер. Может, ты даже слыхала про меня. Моего друга зовут Пэт Ферраро. Он ничем не занимается. Играет на тотализаторе и мухлюет в покер. А на улице дождь. Мы здесь, чтобы переждать дождь. Так что, если хочешь, уходи. А хочешь, оставайся и общайся.

– А-а, – сказали девицы.

– Так как, остаетесь? – спросил Макс.

Ни одна не сдвинулась с места. Они облегченно, но разочарованно вздохнули.

– Отлично, – сказал Макс. – Так о чем будем говорить?

Он принялся болтать и балагурить с девицами, а Пэт прикурил сигарету для маленькой еврейки. Она глубоко затянулась, грустно посмотрев на него, вызвав в нем жалость. Девушка вдруг начала ему очень нравиться. Он захотел что-то да значить для нее, не так, как бывает в таких дырах, а она нравилась ему по-настоящему, именно она, сама по себе, а не ее плоть и доступность, не то что ее можно уложить на несколько минут и потом уйти, а хотелось узнать ее внутренний мир, приобщиться к тому, что его так восхищало в ней. Как глупо, но у него даже возникли опасения, что он в нее влюбился, что неравнодушен к ней из-за ее нескрываемой глубокой печали, к девушке, которая обязана была доставлять удовольствие всякому, кто сюда приходил, и старому, и чудовищному. Он был немного изумлен тем, что с ним происходило, но знал, что если и был по-настоящему влюблен, так в нее, если он действительно был к кому-то неравнодушен, так это к ней. Он тихо заговорил с ней, а тем временем Макс громогласно общался с девицами, хохотал и хлопал их по задам, а ливень то порывисто хлестал в окна, с внезапной яростью, то нежно лился, словно слезы.

– Как тебе живется на самом деле? – спросил он.

Она выпустила дым, глядя в его серьезное лицо, прикидывая, воспринимать ли его серьезно, или он всего лишь подтрунивает на ней, убивая время.

– О, лучше некуда, – ответила она бесстрастно.

– Нет, – сказал Пэт. – Не разговаривай со мной как проститутка. Не веди себя так со мной. Я действительно хочу знать. Что тебя тяготит? У тебя такой вид, словно ты готова утопиться. Что, все так плохо?

Она еще раз посмотрела ему в глаза, и он понял, что ей кажется, будто он просто болтает, убивает время, как Макс, пережидая дождь.

– Я правда хочу знать, – сказал он.

– Не так уж плохо, – ответила она.

– Но тебе же хочется вырваться отсюда, разве нет?

Она бросила взгляд в сторону других девиц, убедиться, что они не слышат.

– Не так громко, – попросила она. – Если они донесут старухе, я лишусь работы.

– Ну и черт с ней, с такой работой, лишайся.

– Все не так просто, – сказала она. – А если другой работы нет, негде переночевать и нечего есть?

– Давно ты здесь? – спросил он.

– Девять ночей, – ответила она.

«Я вытащу ее отсюда, – думал он. – Найду работу, сниму квартирку, и она будет у меня есть и спать, как нормальный человек, и делать зарядку. Я пальцем ее не трону, а буду рядом, пока она не встанет на ноги. Денег у меня хватит на неделю. Завтра же утром первым делом пойду в агентство по найму искать работу. Я должен. Я буду последним подонком, если ей не помогу».

Он тихо говорил с ней, думая о том, как вырвать ее из такой жизни, которая сводит ее с ума. Теперь он уверился в том, что она пойдет за ним куда угодно. Он был убежден в том, что она хочет уйти с ним.

Он услышал, как звонят в дверь и кто-то поднимается по ступенькам. Потом услышал, как горничная открывает и закрывает дверь в комнату, разговаривая с каким-то мужчиной. Вот она вошла в комнату, глядя на девиц.

– Марта, в номер 8, – сказала она, и девушка машинально слезла с его колен.

Он был поражен. И встал вместе с ней, желая послать горничную куда подальше, чтобы она оставила их в покое. Он любил эту девушку. Он не хотел, чтобы она, раздетая, распростерлась перед каким-нибудь грязным мерзавцем с вонючим телом и гнилыми мозгами. Он вышвырнет всякого негодяя, который к ней притронется. Убьет любого, что прикоснется к ней грязными руками и будет донимать ее, уничтожая в ней ее достоинство, порядочность, которую он один был способен видеть в ней под румянами и вопреки манере, в которой она старалась говорить, чтобы вести себя как положено шлюхе. Он разнесет этот чертов отель и заберет ее отсюда. Из-за этих подонков, которые ее запугивают, она хочет распрощаться с жизнью.

Он стоял перед девушкой, уставившись на горничную.

– Кто к ней пришел? – спросил он.

– Ей надо идти, – сказала горничная. – Пришел человек, который ее хочет. Он был здесь прошлой ночью.

– Покажите мне этого негодяя, – процедил он сквозь зубы. – Я его убью.

Макс столкнул с колен девицу и схватил Пэта за плечи.

– Что ты несешь? – полюбопытствовал он, смеясь. – Отпусти ее. Что еще на тебя нашло? Я ни разу не слыхивал от тебя таких речей, а ведь я знаю, что ты не пьян.

– Я дух вышибу из всякого, кто попытается к ней притронуться, – сказал он. – Никто ее не тронет!

– Черт возьми, – сказал Макс. – Да ты спятил.

Он рассмеялся над товарищем.

– Вот умора, – сказал он. – Ну и хохма.

– Если вы хотите, – сказала горничная, – первым пойти с Мартой в номер, то пожалуйста. Я попрошу того, другого, подождать.

– Я не хочу ни с кем идти в номер, – сказал он. – И я не хочу, чтобы кто-то снова развлекался с этой девушкой.

– Не будь идиотом, – сказал Макс.

– Пойду позову хозяйку, – сказала горничная.

Потом он увидел, как девушка, с несчастным видом смотревшая на него, выскочила в распахнутую дверь и сбежала в холл. Горничная вышла, затворив за собой дверь, и он сел на прежнее место.

Макс все еще покатывался со смеху.

– В какой-то момент, – смеялся Макс, – я поверил, что это всерьез.

Девицы же не нашлись что сказать. Пэт прикурил сигарету. «Да, забавно я вел себя из-за одной из них». Он рассмеялся, вдыхая и выдыхая дым. Подошел к окну и увидел, что дождь перестал.

– Пойдем отсюда, – сказал он. – Вот, – обратился он к девицам, – купите себе выпить. – И вручил каждой по серебряному доллару. – Дай им что-нибудь, – сказал он Максу.

– Конечно, – сказал Макс. – Вот, а это твоей девушке.

Он положил на стол доллар, и они вышли из комнаты.

Шагая по холлу, Пэт увидел номер 8 и ощутил ее присутствие и то, как она занимается своим ремеслом. Он поспешил вниз по лестнице, думая о ней, чувствуя себя трусом из-за то, что не сделал того, что собирался, – не разнес этот притон к чертям, не увел ее. И в этот момент диву дался, не понимая, как могло такое произойти с ним.

– В какой-то момент, – сказал Макс, – я думал, что это всерьез. Я уже собирался двинуть тебе в челюсть, лишь бы отсюда уволочь.

– Это так, пустяки, – сказал Пэт, – притоны так на меня действуют.

Но он-то знал, что лукавит, что это вовсе не пустяки, что если он когда-нибудь любил, если хотел что-то значить для другого человека, то это была именно она, эта девушка-еврейка, которая сейчас лежит нагишом в номере с мужчиной, которому он так и не набил морду.

Война

Карл-Пруссак, пяти лет от роду, тевтонец с образцовой военной выправкой, печатает шаг перед домом. Он наделен от природы восхитительной и занятной культурой речи, будто ему, малышу, ведомо чувство собственного достоинства смертного человека во время беседы, и он не смеет злоупотреблять этим даром, лишь изредка раскрывая рот – только чтобы изречь три-четыре слова исключительно к месту и впопад. Он живет в доме напротив и слывет предметом гордости своего деда, осанистого мужчины лет пятидесяти с безупречными немецкими усами, чья фотография несколько лет назад появилась в газете в связи с какой-то политической кампанией. Он начал учить Карла ходить, как только малыш научился держаться на ножках; и его видели с белобрысым мальчуганом в синем комбинезончике, вышагивающим полквартала туда и обратно, держащим ребенка за ручки и показывающим, как нужно четко и чуть горделиво ставить ногу – в духе кайзеровской Германии: колени не сгибать, каждый шаг как застывший пинок.

Несколько месяцев кряду каждое утро старик и ребенок упражнялись в ходьбе – любо-дорого было смотреть. Карл делал быстрые успехи, но без спешки, и, казалось, понимал молчаливую строгость своего деда. И было видно даже через улицу, что он понимает, как важно уметь ступать с достоинством, и хочет научиться этому так, как его учит дед. В сущности, маленький мальчик и пожилой человек ничем не отличались друг от друга, кроме неизбежной разницы в возрасте и опыте. Карл не выказывал ни малейших признаков недовольства муштрой, навязанной ему дедом.

Уже через некоторое время мальчик вышагивал вперед-назад по тротуару перед своим домом без помощи деда, а тот наблюдал за ним с крыльца, покуривая трубку, с суровым выражением лица, на котором одновременно выражалась гордость, а мальчик тем временем очень сноровисто маршировал. Шагистика, очевидно, была старомодной и, очевидно, слегка недемократичной, но Карл был всеобщим любимцем в округе и считался изысканным крохотным человечком. В том, что маленький мальчик умеет так ходить, было что-то трогательное. Истинные тевтонцы ценят важность таких относительно автоматических функций, как дыхание, поступь и речь, и умеют достойно и рационально заботиться об этих простых действиях. Очевидно, с их точки зрения, дыхание, ходьба и речь связаны с жизнью как таковой, и, следовательно, когда они поднимают вокруг этих действий суету, она вовсе не абсурдна.

Обитатели этого квартала последние шесть-семь лет хорошо плодились и размножались, и на улице появилась густая поросль детишек; все они здоровы и представляют интерес, особенно для меня. Карл – всего лишь один из этой стайки, и он упомянут первым, потому что обучен сознательному методу расового бытия. Остальные дети принадлежат разным народам, и в то время, как основные черты каждой расы явственно проступают в каждом ребенке, эти черты ни у кого так не подчеркиваются и не усиливаются, как в Карле. Иными словами, каждый ребенок принадлежит своей расе естественно и инстинктивно, и, возможно, если бы не наставления деда, Карл был бы теперь как эти дети, более бесхитростным, непосредственным, простодушным и неподавленным. У него не было бы военной выправки при ходьбе, что составляет основное различие между ним и остальными детьми, и не было бы причуд, которые иногда раздражают Йозефа, словенского мальчика из нижней квартиры.

Йозеф почти на год старше Карла. Он резвый мальчик. Все его движения полны внутренней веселости. Он унаследовал от отца-пекаря яркую озорную внешность, разговорчив, интересуется всем и каждым на свете, кто оказывается рядом, вечно задает вопросы, и вообще он ужасный почемучка. Он хочет знать имена людей. Его излюбленный вопрос: «где ты был?», который он задает в надежде, что ты побывал в замечательном и таинственном месте, не похожем на те, где бывал он, и вообще не похожим ни на одно место на земле. Лично меня он всегда ставит в тупик, потому что мне приходится ему отвечать, что я был в городе, где и он бывал неоднократно.

Карл почти никогда не бегает, а Йозеф почти никогда не ходит шагом, а вечно носится, прыгает, скачет, словно передвижение с места на место для него гораздо важнее, чем отбытие из одной точки и прибытие в другую. Я хочу сказать, он как бы получал большее удовольствие от самого движения, чем от конкретной цели своего путешествия. Йозеф играет, Карл исполняет. Для славянина на первом месте – быть самим собой, а его раса – на втором. Для тевтонца на первом месте – его раса, а его личность – на втором. Я наблюдаю за детьми из этого квартала несколько лет кряду, и, надеюсь, меня никто не заподозрит в вымысле ради сочинения короткого рассказа, ибо я ничего не выдумывал. Мелкий эпизод, случившийся вчера вечером, был бы незначительным и бессмысленным, если бы я не наблюдал за становлением этих мальчиков. И жаль, что я мало знаю о еврейском мальчике Ирвинге, горько плакавшем, когда Карл и Йозеф тузили друг друга.

Ирвинг переехал в наш квартал с родителями в ноябре прошлого года, месяца четыре назад, но я стал замечать его на улице лишь через месяц. Он – грустный мальчик, ровесник Йозефа, погруженный в себя; так безопаснее – быть со своими мыслями наедине. Полагаю, родители дают ему музыкальное образование, поскольку, судя по его внешнему виду, из него выйдет отменный скрипач или пианист – у него большая серьезная голова, сам он щуплый, с тонко чувствующей нервной системой.

Однажды вечером по пути в бакалейную лавку я увидел Ирвинга, сидевшего на ступеньках своего дома и витавшего в неизъяснимых прекрасных грезах ребенка, озадаченного странностями бытия. Я надеялся незаметно поговорить с ним и узнать, по возможности, что творится в его голове, но, едва завидев меня, он резко встал и поднялся по ступенькам в дом с очень встревоженным и напуганным видом. Я бы отдал свой фонограф, чтобы узнать, что же грезилось Ирвингу в тот вечер, потому что наверняка это пролило бы свет на его плач в прошлый вечер.

Карл солиден и твердо придерживается своей жизненной позиции; он исключительно самоуверен благодаря дисциплине, запрещающей неуместные рассуждения по поводу обстоятельств, его не касающихся. А Йозеф, с другой стороны, хоть и не менее самоуверен, не такой солидный: живой интерес ко всему на свете заставляет его находиться в постоянном движении и действовать, не задумываясь. Присутствие Ирвинга на этой улице весьма существенно, но есть в этом присутствии нечто и занятное, и удручающее, словно он сам не может разобраться в этом, находясь как будто не здесь. Ирвинг вовсе не уверен в себе. Он не дисциплинирован, не расхлябан. Он просто меланхоличен. Полагаю, в конечном счете он придет к полному самопознанию и постижению всего на свете, но на сей момент он слишком ошеломлен, чтобы иметь на этот счет определенную точку зрения.

Недавно в Париже произошли беспорядки, и вскоре вслед за этим началась гражданская война в Австрии. Ни для кого не секрет, что Россия готовится к отражению японской агрессии. И всем известна нервозность, царящая в Европе, из-за националистических замыслов нынешнего диктатора Германии.

Я упоминаю эти обстоятельства, так как они имеют прямое отношение к нашему повествованию. Как сказал бы Джойс, дети земли есть повсюду, и небольшое происшествие давешним вечером столь же значимо для меня, как эти события в Европе для людей, которые выросли и давно уже не дети, по крайней мере, на первый взгляд.

Вчерашний день начался с густого тумана и короткого дождика. К трем часам пополудни сияло солнце, и небо очистилось, не считая белых облаков, которые предвещают хорошую погоду, прояснение, свежий воздух и прочее. Так меняется погода в Сан-Франциско. В любое время года по утрам погода зимняя, а днем она внезапно превращается в весеннюю. Мало кто разбирается в здешних временах года. У нас круглый год случаются все времена года.

Когда я вышел утром из дому, на улице не было ни одного ребенка из нашего квартала, но когда я возвращался вечером, то увидел, как Йозеф и Ирвинг разговаривают перед домом Ирвинга на моей стороне улицы. Карл находился на противоположной стороне перед своим домом, очень гордо и важно чеканил шаг по-военному, о чем я уже рассказывал, и выглядело это забавно. Ниже по улице, на тротуаре, играли в классики пять маленьких девочек – старшая сестра Йозефа, две ирландские девочки – сестры и две итальянские девочки, тоже сестры.

После дождя воздух свеж, и на улице становится очень хорошо. Вот и эти дети играли на солнышке на улице. Выдался очень изысканный момент жизни и любви ко всем на свете современникам, и я говорю об этом, чтобы показать, что случающиеся эпизоды, уродство человеческой души необязательно являются следствием аналогичного уродства в природе. Как известно, как ни живописны были европейские ландшафты, это никак не повлияло на развязывание последней войны, и счет смертям был так же велик, как и в плохую погоду, и единственным следствием хорошей погоды была трогательная поэзия молодых солдат, которым хотелось творить, завести жену и домашний очаг и не хотелось умирать.

Проходя мимо Йозефа и Ирвинга, я услышал, как Йозеф говорит о Карле:

– Посмотри на него. Посмотри, как он вышагивает. Почему он так ходит?

Я уже знал, что Йозеф недолюбливает Карла за напыщенную прямолинейность походки, поэтому его слова меня не удивили. Я уже говорил, что от природы он был любознателен ко всему, что попадало в его поле зрения, и он вечно задавал вопросы. Мне показалось, что он проявлял чисто эстетический интерес к походке Карла, и я не уловил в его словах никакой злонамеренности. И направился прямиком домой. Нужно было написать письмо, и я засел за работу. Когда оно было готово, я встал у окна, наблюдая за улицей. Девочки разбежались, но Карл по-прежнему находился на той стороне улицы, а Йозеф и Ирвинг все еще были вместе. Начало смеркаться, и улица затихла.

Не знаю, как это произошло, но, когда Йозеф и Ирвинг переходили улицу навстречу Карлу, я увидел, как армия целой нации выдвигается к границам другой нации. А маленькие мальчики казались на первый взгляд такими милыми и невинными, и целые нации казались такими же, как маленькие мальчики, что я не удержался от смеха. О, подумал я, видать, скоро опять начнется война, и дети поднимут вселенский шум, но это будет очень похоже на то, что вот-вот произойдет. Ибо я был уверен, что Йозеф и Карл собирались излить друг на друга свою ненависть, глупую никчемную ненависть – следствие невежества и незрелости, – обменяться ударами из тупой злости, как целые нации, добиваясь господства или уничтожения друг друга.

Это произошло на той стороне: два маленьких мальчика тузили друг друга, а третий из-за этого плакал – из-за войны народов на земле. Я не слышал, что Йозеф сказал Карлу, что Карл ответил Йозефу, и не совсем знаю, как завязалась потасовка, но догадываюсь, что она началась задолго до того, как они начали тузить друг друга. Может, за год до этого, а может, за столетие. Я видел, как Йозеф тронул Карла. Какие милые мальчики! Я видел, как Карл оттолкнул Йозефа. И я видел маленького еврейского мальчика, в ужасе и оцепенении безмолвно наблюдающего за ними. Когда маленький тевтонец и маленький славянин начали бить друг друга всерьез, маленький еврей зарыдал. Это было прекрасно (не драка), а слезы маленького еврея. Вся потасовка длилась минуту-две, но ее подоплека, смысл были всеобъемлющими, и самыми впечатляющими и очистительными были донесшиеся до меня рыдания. Почему он плакал? Он же не был замешан. Он был всего лишь очевидцем, как и я. Почему он плакал?

Хотел бы я побольше узнать о маленьком еврейском мальчике. Я только могу предположить, что он плакал потому, что ненависть и уродство человеческой души – это непреложная истина. Вот такая у меня теория.

Сон в греховном покое

Туман над Сан-Франциско и сумрачное небо в сумасшедших сполохах электрических огней. Такое впечатление, будто ты вне времени; чувство отчаяния, смешанное с издевкой; залитые водой мостовые, простой народ на прогулке. В такую пору бурлит ночной бизнес; в душе человека глубоко засела смутная тяга к погибели, и проститутки одаривают этой погибелью всех – хватает, чтобы пережить ненастье и продержаться на плаву. Но для девочек погода что надо. Во всех отельчиках города процветание становится реальностью. После полуночи – благополучие, переходящее в танцы, суматошное открывание и захлопывание дверей, беготня по коридорам в гуще ласкающей слух непечатной речи – все о том же древнем инстинкте; пожилые мужчины и зеленые юнцы, большой бизнес и девочки, виновницы торжества, меняя клиентов, величественно шествуют, будто священнодействующие жрицы.

Ощущение вневременности погнало тысячи людей из дому в кинотеатры, где перед ними возникают новые миры, где главное – человек и его важнейшая проблема: то, что условно называется «любовь». Воскресные полуночные сеансы дают приличные сборы, и люди возвращаются по домам, преисполненные отвращения. Именно благодаря этому город ночью становится таким прелюбопытным: люди в отчаянье выходят из кино, закуривают, алчут большего – утонченности, славы, всех благ жизни. Желают изысканности и получают ничто. Грустно на них смотреть, но в сердце кроется издевка: мы ходим среди них, смеемся над собой, над ними, над их ночными бдениями.

Рестораны тоже благоденствуют. Есть что-то такое в процессе поглощения пищи, в способности вкушать, в способности заплатить за съеденное, в сидении за столом после полуночи, в бодрствовании в это время суток с пищей перед собой. Туман, и электрический свет, и ночной миг печали. Что-то грустное и забавное есть в поедании снеди; больше делать нечего: мы можем кушать и оставаться живыми, уходить, приходить и т.д. Мы по-прежнему существуем, сидим за столом. Все еще ходим по городу. Год все тот же, мы пока на сцене, преисполненные отвращением, и едим.

Есть другие удручающие места и способы приходить в отчаяние. Всюду бизнес, возвращение к преуспеянию. Маленькие пивные с оркестриками из двух-трех музыкантов загребают кучу денег и отправляют по домам множество слегка опьяненных людей. Повсюду играют и поют «Последнюю карусель», «Алису в стране чудес» и прочие печальные песни. В «Эль Пацио» отплясывают толпы мужчин и женщин, молодых и пожилых. Но нужно побывать на катке, чтобы понять, как тосклив этот город. Нужно видеть катающихся мальчиков и девочек, чтобы прочувствовать, насколько все худо, насколько всем все осточертело. Они скользят подобно стремительному безумию, придавая суетности видимость изящества. Молниеносность их движений сугубо сексуальна, именно она делает суровость их лиц такой непреодолимо занятной. Печаль преследует их, невзирая на то что они катятся на роликовых коньках, беспрестанно кружась по деревянному полу. Но вам не смешно; это просто испытанная вами грусть человека, которую можно излить только через смех.

После часу ночи все угомонится. Продавцы газет на углу, некоторым из них за пятьдесят, тоскливо толкуют о лошадях и о состояниях, которые могли бы сколотить, если бы прислушивались к своему внутреннему голосу, а не к советам искренних, но назойливых приятелей. Газеты в понедельник рассказывают о Кубе и о каком-то убийстве. В понедельник настоящих новостей в газетах нет. Не будет их и во вторник. И вообще не будет. Это все тянется так долго, что уже никто этого не замечает. Это даже не предмет для разговора, а факт, суть происходящего, преданная забвению. Эта истина кажется слишком страшной, чтобы вспоминать о ней: сводящее с ума, сокровенное стремление человека к совершенству или погибели, к обладанию всем прекрасным или к полному уничтожению.

Только девочки способны вразумительно говорить на эту тему. Кажется, они понимают, что к чему, и в два часа ночи они, наверное, единственные на земле нормальные люди. Их манера говорить, точность их непечатного языка начинает казаться благородной и красноречивой, и они обретают вселенскую красоту. По лестницам маленьких гостиниц бегают вверх и вниз пожилые люди и юнцы. Деньги тут играют не последнюю роль, но только потому, что мы живем в капиталистическом обществе, и потому, что средство обмена, даже в вопросах любви и похоти, для удобства приобрело материальное обличие монеты. Невозможно до конца осознать крах капитализма, пока не познаешь, как девочки несут любовь и погибель конторским служащим и счетоводам.

В три часа ночи ты подвергаешь себя встречам с любопытными экземплярами живой природы, существами, которым капитализм придал устрашающий вид. Они кажутся монстрами, и одно присутствие в их компании наводит ужас. И все же они говорят по-английски, родились от женщины, носят имена и принадлежат к роду человеческому. С ними возможно общаться. Тому, с которым я разговорился, было тридцать пять. Он назвался Джонсом. Он поведал мне, что гуляет по ночам и отдыхает днем, стоя. Он утверждал, что это нетрудно. Он практикует это уже несколько лет. Нет, он не коммунист. Я спрашивал его, он ответил, что нет. Он боялся меня еще больше, чем я его. Звали его не Джонс. Просто в тот момент ничего другого на ум ему не пришло. Мой вопрос ошеломил его – у него отвисла челюсть, от чего его физиономия стала еще более жуткой: свалявшаяся борода, затравленный взгляд, грязь и длиннющие нижние зубы. Я проникся глубокой симпатией к этому человеку, невзирая на то что он был омерзительно безобразен, как только может быть безобразен человек, тошнотворно похотлив; в его глазах горели злоба, любопытство, жажда убийства, насилия.

Среди девочек нет ни одной заурядной – факт, достойный признания. Невозможно быть заурядной личностью, когда стоишь так близко к тайне человека. Рабочий день у девочек заканчивается в три часа ночи; и никаких тебе законов, постановлений и Администрации национального возрождения. После трех они ложатся в постель. На этот раз, чтобы спать. Они уверяют, что спят в греховном покое, крепким, безмятежным, здоровым сном, где замерло в безмолвии время жизни человека.

Катитесь вы со своей войной!

Вот сижу в этой комнатушке этак два-три месяца или два-три года спустя, пишу рассказ про участников голодного марша, про то, какие мысли роятся в их головах, про их замечательные мечтания относительно себя и вселенной. И тут раздается стук в дверь. Очень настойчивый стук.

Я знаю, едва ли ко мне пожаловал счастливый случай, ибо счастливый случай уже стучался в мою дверь несколько лет назад, когда я выходил из дому искать работу. Так что, сдается мне, это мой кузен Керк-младший, лучший из известных мне писателей, который не написал ни строчки и не собирается. А если не он, тогда это печальный молодой человек в синем поношенном сержевом костюме из агентства по взысканию задолженностей. Раз в месяц он является ко мне с извещением о том, что если я не уплачу четыре доллара, которые задолжал агентству по найму за мое трудоустройство в 1927 году, то дело будет передано в суд и меня прикуют к позорному столбу или даже упекут в тюрьму.

Этот молодой человек приходит ко мне столь часто, что я очень хорошо с ним знаком, и мы даже в некотором роде с ним подружились, хотя на первый взгляд может показаться, что мы враги. Мне так и не пришло в голову спросить, как его зовут, зато он рассказал мне о себе все, и я знаю, что у него есть жена и маленькая дочка, которая вечно болеет, и он очень за нее переживает.

Поначалу этот молодой субъект мне не нравился, и я недоумевал, на кой черт он работает в таком заведении, как агентство по выколачиванию долгов, но когда он рассказал про свою дочурку, я стал понимать, что надо же ему хоть как-то зарабатывать на жизнь, и он занимается этим отнюдь не потому, что ему это по душе, а просто оттого, что это было ему позарез крайне необходимо. Он заходил ко мне, подавленный своими треволнениями, и пытался напустить на себя суровый вид, а потом говорил: «Видите ли, мистер Стурица, моей конторе очень надоело ваше уклонение от платежей, и мы должны немедленно получить с вас полный расчет». А я отвечал: «Садитесь. Угоститесь сигареткой. Как себя чувствует ваша дочь?» Отчего молодой сборщик долгов вздыхал, присаживался и закуривал сигарету. «Таков мой долг – быть к вам строгим, – говорил он. – Я должен быть с вами суровым. Ведь вы задолжали нашему клиенту четыре доллара». А я ему в ответ: «Я никому не должен ни гроша. Я должен полдоллара своему кузену Керку-младшему, но он не заявлял на меня в агентство». Потом мы беседовали с полчасика, и молодой сборщик долгов рассказывал мне, как ему тяжко приходится. А я рассказывал ему о своих трудностях, и как тяжко приходится мне: хочется писать хорошо, а получается плохо. Приходится идти в публичную библиотеку и разбираться, как это удавалось Флоберу.

Ход моей мысли обрывает стук, я встаю и иду открывать. Если это мой кузен Керк, то я, пожалуй, отчитаю его. Если же молодой человек из агентства по сбору долгов, я буду учтив и справлюсь о здоровье его дочери.

Однако это ни тот, ни другой, а упитанный человечек лет пятидесяти с унылым лицом, которое мгновенно озаряет какая-то потрясающая мысль. В левой руке он держит большой коричневый пакет, набитый, без сомнения, очень важными документами. Человечек мне незнаком, что вызывает у меня крайнее любопытство, ибо я как всегда надеюсь разузнать о нем достаточно, чтобы написать про него добротный короткий рассказ.

– Это вы – Энрико Стурица? – вопрошает человечек, выкрикивая слова.

И я начинаю догадываться – где-то в мире произошло нечто исторически важное.

– Да, сэр, – тихо отвечаю я.

– Энрико Стурица, – продолжает человечек таким тоном, будто меня вот-вот приговорят к смерти за какой-то мелкий и позабытый проступок, – мне выпала большая честь сообщить вам от имени Международной лиги за сохранение демократии и уничтожение фашизма, большевизма, коммунизма и анархизма, что вы признаны годным для несения строевой службы на фронте, и, как только вы наденете шляпу и пальто, я с удовольствием препровожу вас вниз, посажу в «паккард» и отвезу в штаб полка. Там вас оденут в новенький мундир, выдадут книжечку с инструкциями, написанными языком, понятным даже семилетнему ребенку, и вручат винтовку, и обеспечат ночлегом.

Человечек отчеканил свою речь с таким выражением, чтобы произвести на меня впечатление, но она не произвела на меня особого впечатления. Я выдержал паузу, прикурил сигарету и пригласил гостя войти и присесть. Он вошел, но сесть отказался.

– Разве началась война? – вежливо интересуюсь я.

– Да, конечно, – улыбается мне в ответ человечек, намекая на то, что надо быть полным идиотом, чтобы об этом не знать. – Война объявлена сегодня утром, – возвещает он, – ровно в шесть часов пятнадцать минут.

– Кто же объявляет войну в такой час, – отвечаю я, – когда все еще спят? Кто объявил войну?

Вопрос застает его врасплох – он краснеет от смущения, скорчив гримасу и пытаясь откашляться.

– Полный текст объявления войны напечатан во всех утренних газетах, – отвечает он.

– Я не читаю газет, – говорю я, – а только иногда заглядываю в «Крисчен сайнс монитор», и то нечасто. Я – писатель, чтение газет пагубно отражается на моем стиле. Я не могу себе этого позволить. Но война меня интересует. Кто написал объявление о войне?

Я не нравлюсь человечку, и он даже не пытается отвечать на мой вопрос.

– Вы – Энрико Стурица? – спрашивает он снова.

– Он самый, – отвечаю я.

– Отлично, следуйте за мной, – говорит человечек.

– Прошу прощения, – говорю, – я пишу рассказ о голодном марше и должен закончить его сегодня. Я не могу следовать за вами. После завершения рассказа я должен пойти на берег Тихого океана немного размяться.

– Я требую, чтобы вы следовали за мной, – говорит человечек. – Именем Международной лиги я требую, чтобы вы пошли со мной.

– Идите к черту, – говорю я тихим голосом.

Человечек начинает трястись от возмущения, и я начинаю опасаться, как бы с ним не случился какой-нибудь приступ. Но он по-военному поворачивается, выкрикивает мне: предатель – и удаляется.

Я возвращаюсь к своей машинке и пытаюсь продолжать рассказ, но не тут-то было. Война есть война. Все знают, как тяжело она отразилась на нервах писателей, вызвав к жизни всевозможные сумасбродные стили и причуды. Известие о войне встревожило меня, и я начинаю хандрить, сидя на стуле и ничего не делая, пытаясь собраться с мыслями.

Не проходит и получаса, как снова раздается стук в дверь. Я отворяю и вижу мужественную фигуру молодого человека в офицерской форме. Очевидно, это породистый типчик с университетским образованием, жизнерадостный и совсем не дурак.

– Энрико Стурица? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я. – Входите.

– Меня зовут Джеральд Эплби, – говорит молодой офицер, протягивая руку.

– Очень приятно познакомиться, – отвечаю я. – Хотите присесть?

Молодой мистер Эплби принимает мое приглашение, достает портсигар, открывает. Я угощаюсь сигаретой, мы закуриваем и начинаем разговор.

– Мне стало известно, что мистер Ковингтон приходил за вами сегодня утром, – говорит мистер Эплби. – Судя по его рапорту, вы не особенно, если так можно выразиться, жаждете следовать в штаб полка. Мой начальник, генерал Эгмонт Пратт, предложил мне побывать у вас и провести с вами беседу в надежде убедить вас в необходимости вашего безотлагательного участия в нынешней войне, пока цивилизация не оказалась в опасности.

Эплби – занятный экземпляр. Он примечателен тем, что только война и опасность, угрожающая цивилизации, способны возвысить его над узколобостью и пустотой его существования.

– С чего вы взяли, что цивилизация в опасности? – спрашиваю я. – Кто вам это сказал?

– Если мы не разгромим врага, – шпарит молодой Эплби, уходя от ответа, как мальчишка, – то цивилизация будет разгромлена, и настолько основательно, что весь мир снова погрязнет в беспросветном варварстве.

– О какой цивилизации вы говорите? – спрашиваю я.

– О нашей цивилизации, – говорит мистер Эплби.

– Что-то не заметно, – отвечаю я. – К тому же я и сам не прочь погрязнуть в беспросветном варварстве. Думаю, это будет здорово. По-моему, даже самая утонченная публика с удовольствием пожила бы лет сто в варварстве.

– Мистер Стурица, – сказал молодой офицер, – говорю вам как молодой человек – молодому человеку, прекратите дерзить и вступайте в ряды наших братьев, борющихся с разрушительными силами, которые угрожают всем благородным и здравым чувствам человека.

– Вы уверены? – спрашиваю я.

– Мы должны сражаться за демократические традиции и, если необходимо, умереть за них.

– Вы хотите умереть? – очень вежливо осведомляюсь я.

– За свободу, да, – отвечает мистер Эплби.

– Тогда, – говорю, – я скажу вам, как это сделал Жюль Паскен. По-моему, он проделал это очень изысканно. Он залез в горячую ванну, легко перерезал себе запястья и истек кровью искусно и безболезненно. Существуют, конечно, и другие, не менее искусные способы. Не рекомендую, например, бросаться с небоскреба. Это слишком поспешный и нервический способ – одна из современных тенденций в самоубийстве. Лично я умирать не собираюсь. Как писатель я собираюсь прожить как можно дольше. Я даже надеюсь пережить три-четыре войны. Я отмерил себе неопределенно долгий срок жизни.

– Не понимаю вас, – говорит мистер Эплби, – вы – сильный молодой человек. Не страдаете болезнями. У вас прямая осанка солдата, и все же вы делаете вид, будто не желаете участвовать в этой войне, которая положит конец всем войнам – в исторической войне. Вам представилась возможность участвовать в самом необычайном событии на земле. Наши военно-воздушные силы превосходны. Наши химические войска готовы массово уничтожать противника. Наши танки самые большие, стремительные и смертоносные. Наши большие пушки больше, чем большие пушки противника. Наш флот в три раза превосходит флот неприятеля. Наша разведка работает как часы, и нам известны все вражеские секреты. Наши подводные лодки готовы потопить все корабли противника. А вы сидите и делаете вид, будто вам нет дела до самой благородной войны всех времен и народов.

– Вот именно, – отвечаю я, – у меня нет ни малейшего желания громить врага. Я в упор не вижу никаких врагов. С кем вы собираетесь воевать? С Германией? Францией? Италией? Россией? С кем? Мне очень даже нравятся и немцы, и французы, и итальянцы, и русские. Мне бы и в голову не пришло оскорбить русского. Я – большой почитатель Достоевского, Толстого, Тургенева, Чехова, Андреева и Горького.

Глубоко уязвленный, мистер Эплби встает.

– Ну что ж, отлично, – говорит он. – К сожалению, мы еще не получили необходимых полномочий, чтобы требовать участия всех здоровых молодых мужчин, но наш департамент пропаганды трудится денно и нощно; мы намерены добиться всеобщих выборов и победить. Это всего лишь вопрос времени – и тогда весь ваш равнодушно-трусливый сброд окажется на фронте, где вам и место. Уверяю вас, мистер Стурица, никуда вы не денетесь от войны.

В этом, пожалуй, он прав, подумал я.

– Заходите как-нибудь, – предлагаю я, – побеседуем об искусстве. Неисчерпаемый предмет. Чем больше о нем говоришь, тем больше хочется говорить или молчать.

Я снова возвращаюсь к короткому рассказу, на сей раз немного огорченный. Но что толку! Война не даст мне его написать. Ее тень ложится на всякую работу и делает тщетными все надежды на будущее. Вместо того чтобы сидеть и киснуть, я выхожу из дому и направляю свои стопы к публичной библиотеке. Я вижу людей и замечаю – что-то на них нашло. Они не такие, как вчера. Перемена едва уловима и трудно выразима, но я вижу – они какие-то другие. Интересно, а остался ли я таким, каким был? Разумеется, остался, говорю я себе, но в то же время мне в это не верится. Люди, подобные мне, кажутся такими же, но это не так. Я чувствую в них перемену, но не могу уловить, что же изменилось во мне. Я пытаюсь изо всех сил оставаться тем же, каким я был, но, вопреки стараниям, у меня это не очень-то получается. С каждым мигом я слегка, но наверняка меняюсь.

Перемена в людях – это истерия; она еще не дошла до точки кипения, но нагнетается исподволь. Я надеюсь, перемена во мне не приведет к началу истерии. Я вполне спокоен. Но не могу отрицать, что мною потихоньку овладевает злоба, и возникает подсознательное желание врезать первому попавшемуся под руку молодчику, которому вздумается зазывать меня на войну. Я подсознательно считаю, что так мне и надлежит поступить – врезать этакому кретину.

Вечером я возвращаюсь к себе и обнаруживаю кузена Керка-младшего, который крутит на фонографе «Элегию» Массне в исполнении Карузо. Кузен курит сигарету и с умиротворенным видом слушает величайшего певца в мире, который, по его мнению, является одной из величайших личностей на свете.

– Ну, что скажешь о войне? – спрашиваю я.

– А что о ней скажешь? – отвечает он вопросом на вопрос.

– Что ты о ней думаешь?

– Ничего я о ней не думаю, – говорит кузен.

– Неправда, – говорю я. – Что ты чувствуешь? Тебе семнадцать. Скоро они тебя забреют в солдаты. Что ты об этом думаешь?

– Ненавижу трусов, – говорит кузен.

– Но тебя заставят пойти на службу.

– Нет, – говорит он. – Не заставят. Я ненавижу ходить строем. И я не в восторге от войн.

– Им на это плевать, – говорю я. – Они окажут давление на правительство и заставят тебя пойти на войну.

– Нет, – говорит кузен. – Я откажусь.

– Тебя бросят в тюрьму, – говорю я кузену.

– Ну и пусть, мне безразлично, – говорит кузен.

– Разве ты не желаешь сражаться за увековечение Демократии или чего-нибудь в этом роде? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает кузен. – Мне претит ходить в компании целой армии. Мне от этого делается неловко. Я предпочитаю ходить сам по себе.

– Они сегодня прислали двух офицеров подряд, – говорю я, – и мне пришлось послать их обоих куда подальше.

– Отлично, – говорит кузен. – Не ты же начал войну. Вот пусть кто начал, те и воюют. Тебе положено быть писателем, хоть я лично в этом сомневаюсь.

– Это ты так думаешь, – говорю я. – Вали отсюда. Я снова хочу взяться за свое сочинительство.

Через неделю меня посетила изысканно одетая молодая дама – бойкая на язык и нервно курящая.

– Мы намерены сотрудничать с вами, мистер Стурица, – говорит она – Нам стало известно, что вы пишете короткие рассказы, и нам хотелось бы принять вас в наш департамент пропаганды. Вы будете сочинять рассказы для широкой публики про юношей-добровольцев, идущих спасать цивилизацию, про героическое самопожертвование матерей и жен, сестер и дочерей. Ну, и так далее. Ваш труд будет достойно оплачиваться, и у вас будет масса возможностей для продвижения по служебной лестнице.

– Прошу прощения, – говорю я, – мои рассказы не годятся для широкой публики.

– Это не ваша забота, – говорит молодая особа. – У нас есть научно обоснованные разработки сюжетов для достижения максимального эмоционального воздействия на чувства публики. Вам только остается вписать нужные имена, адреса и прочие мелочи.

– Могу себе представить, – говорю я, – но мне не хочется этим заниматься.

– Мы платим пятьдесят долларов в неделю, – говорит молодая дама, – и вам присвоят звание старшего лейтенанта. Вы будете участвовать во всех военных мероприятиях по связям с общественностью, и смею заверить, вы сможете завязать множество знакомств, которые пригодятся вам после войны.

Полсотни долларов в неделю – я и помечтать не мог о таких деньгах, и я очень интересуюсь людьми.

– Извините, – говорю я, – эта работа не по мне.

Дама уходит, посоветовав хорошенько обдумать ее предложение. Она остановилась в одном из лучших отелей города и спрашивает, не загляну ли я к ней вечерком выпить и поболтать о том о сем. Я и сам себя об этом спрашиваю.

Спустя две недели ко мне приходит кузен Керк-младший с утренней газетой, где написано – всех годных к военной службе мужчин принудят участвовать в войне, которая идет совсем не так гладко, как хотелось бы нашей стороне. Наши потери почти столь же велики, как у противника, – около миллиона убитыми и вдвое больше ранеными. Неделями идут кампании по подписке на Заем свободы и массовые демонстрации. Газеты выходят под жирными заголовками.

Я читаю новости и присаживаюсь выкурить еще одну сигарету.

– Значит, они таки меня заграбастают, – говорю я.

– Что ты намерен делать? – спрашивает кузен.

– Я не дам втянуть себя во все это, – отвечаю я.

Через пять дней я получаю письмо с приказом явиться на следующее утро в штаб полка в восемь часов. На следующее утро в восемь я сижу в своей комнате, сочиняю рассказ. В два часа одиннадцать минут пополудни ко мне пожаловал коротышка мистер Ковингтон, первым посетивший меня, в компании четырех ему подобных. В коридоре стоят двое из военной полиции, а внизу – два больших роскошных автомобиля.

– Энрико Стурица? – говорит мистер Ковингтон.

– Да, – отвечаю я.

– Как председатель окружного Комитета по рассмотрению дел о дезертирстве, то есть 47-го округа Сан-Франциско, я должен допросить вас в связи с вашей неявкой на сборный пункт сегодня утром. Вы получили официальное письмо за номером 247-Z?

– Думаю, письмо, которое я получил, было официальным письмом номер 247-Z, – отвечаю я.

– Вы прочли его?

– Да, прочел.

– В таком случае будьте любезны объяснить, почему вы не явились сегодня утром на сборный пункт?

– Да, – вторит ему другой коротышка, – почему?

– Да, почему? – вопрошает второй.

– Да, почему? – любопытствует третий.

Четвертый, я полагаю, не умеет говорить. Хранит молчание.

– Мне нужно дописать короткий рассказ, – отвечаю я Комитету, – который я писал, когда вы оказали мне честь вашим посещением.

– Я требую прямого ответа, – говорит мистер Ковингтон. – Неужели вы были так больны, что не смогли явиться на сборный пункт?

– Нет, – отвечаю, – я был вполне здоров да и сейчас пребываю в добром здравии. Никогда в жизни не чувствовал себя так превосходно.

– Тогда, – говорит мистер Ковингтон, – я вынужден, как это ни прискорбно, объявить вам, что вы арестованы за дезертирство.

Я возвышаюсь над машинкой и смотрю на пачку чистой желтой бумаги. Я думаю про себя: вот моя комната, и я создал в ней миниатюрную цивилизацию, и она стала моей вселенной, и у меня нет никакого желания уходить отсюда. И тут я как врезал мистеру Ковингтону, и он на полу. Изо всех сил бью второго комитетчика, но они хватают меня за руки – четверо комитетчиков и двое из военной полиции, и лишь одна мысль проносится у меня в голове: а катитесь вы все со своей войной, ублюдки, ретрограды, угробившие миллионы жизней в прошлую войну. Идите и воюйте себе, но я не могу ничего вымолвить. А один из комитетчиков говорит: если мистер Ковингтон умрет, мы вас расстреляем, мистер Стурица, нам придется, как ни прискорбно, исполнить наш долг и расстрелять вас, мистер Стурица. Если мистер Ковингтон не умрет, вы можете отделаться двадцатью годами тюрьмы, мистер Стурица. Но если умрет, нам придется, как ни прискорбно, исполнить наш долг и расстрелять вас. И, спускаясь по лестнице, престарелый коротышка все талдычит мне одно и то же без умолку.

Молитва

Равнина, Бог и безмолвие разума, запутанные коридоры, колонны, места, где мы ходили, лица, которые видели, и пение маленьких детей. Но превыше всего – иероглифы, письмена, святость, фигура в камне, простая линия, наш язык, четкие очертания… листьев, мечты, улыбки, падение руки, касание тел, любовь к мирам, вселенным; нет страха смерти, только немного тоски. Да, Боже, и свет – наше солнце, и отблески его, утренние зори, отгоревшие во времена великанов и пигмеев, некто по имени Бах, некто по имени Сезанн и прочие, чьи имена забылись; массы людей предстают в одном безымянном обличье, в нашем облике; скорбь безвестных толп; наша форма, стать; люди, шагающие по свету, – Азия, Европа, Африка – за морем сознания и волн, по ту сторону Атлантики, на западе – Америка – марширует морская пехота, усмехается бледный Вильсон; свободу Литве, слава Польше и графствам Техаса; душистые дыни и бедность.

Благодарим Тебя, Господи. И за числа, чтоб горестям своим вести учет: «один» – значит, печаль, «два» – боль, «три» – безумие, и тысяча, и десять тысяч, и постижение вечности, световых лет; борода Дарвина… глаза Эйнштейна… пальцы великого польского пианиста; а давайте посмотрим на вещи в численном выражении – богатство Меллона и Форда, бедность, позвольте вспомнить имя подостойней – Паунда или, скажем, неизвестного парня из графства Клей, штат Айова, что сидит в уединении, сочиняет рассказы для Бога и «Сатурдей ивнинг пост»; замысел, идея, безликий ужас, одиночество, ожидание славы и короткая записка; ты – имя, мальчик мой, ты знаменит; рассказ в газете; благодарю Тебя, Господи.

Дочь пастуха

Как считает моя бабушка, дай Бог ей долгих лет жизни, все мужчины должны трудиться. Вот только что за столом она сказала мне:

– Ты должен выучиться какому-нибудь доброму ремеслу, чтобы уметь мастерить всякую полезную утварь из глины или дерева, из металла или сукна. Не пристало молодому человеку пренебрегать благородным ремеслом. Что ты можешь делать сам, своими руками? Сможешь ли ты сколотить простой стол, стул, слепить простую тарелку, кофейник, соткать коврик? Что ты умеешь делать своими руками?

И бабушка метнула в меня гневный взгляд.

– Я знаю, – сказала она, – ты собираешься стать писателем, и, пожалуй, ты и есть таков. Куришь ты точно как заправский трудяга. В доме нечем дышать от дыма. Но ты должен научиться делать добротные, пригодные в хозяйстве вещи, которые можно видеть и осязать.

– Жил да был персидский царь, – продолжала бабушка. – И был у него сын. Так вот, этот мальчик влюбился в дочь пастуха. Пришел он к своему отцу и говорит:

– Мой повелитель, я люблю дочь пастуха и хочу взять ее в жены.

А царь отвечает:

– Я – царь, а ты – мой сын, и, когда меня не станет, царем будешь ты. Разве можно жениться на дочери пастуха?

И отвечает ему сын:

– Мой повелитель, сие мне неведомо, но я знаю одно – что люблю эту девушку и хочу, чтобы она стала моей царицей.

Царь убедился в том, что влюбленность сына угодна Богу, и сказал:

– Я отправлю ей послание.

Он вызвал гонца и молвил:

– Ступай к дочери пастуха и скажи ей, что царевич любит ее и хочет взять в жены.

Отправился гонец к девушке и говорит:

– Царский сын любит тебя и хочет на тебе жениться.

А девушка спрашивает:

– Каким ремеслом он владеет?

Гонец отвечает:

– Ведь он царский сын, а не ремесленник.

И девушка ответила:

– Пусть выучится хоть какому-нибудь ремеслу.

Гонец вернулся к царю и передал ему слова дочери пастуха.

Царь сказал сыну:

– Дочь пастуха желает, чтобы ты овладел каким-нибудь ремеслом. Тебе все еще хочется на ней жениться?

И сын ответил:

– Да, я научусь ткать ковры из соломы.

И его обучили ткать из соломы ковры – узорчатые и цветные. И уже через три дня он ткал изысканные ковры из соломы. Гонец вернулся к дочери пастуха и сказал:

– Вот соломенные ковры, сотканные царским сыном.

Тогда девушка отправилась с гонцом в царский дворец и стала женой царского сына.

– Однажды, – продолжала бабушка, – царский сын прогуливался по улицам Багдада, и ему попалась такая чистая и прохладная харчевня, что он завернул туда и сел за стол.

– Это заведение, – продолжала бабушка, – принадлежало ворам и убийцам. Они схватили царского сына и бросили в темницу, в которой томились многие знатные граждане этого города. И эти самые воры-душегубы убивали самых дородных пленников и скармливали самым худым пленникам и этим развлекались. Царевич был самым худощавым из всех, и никто не знал, что он – сын персидского царя, поэтому его не тронули. И вот говорит он ворам и убийцам:

– Я умею ткать ковры из соломы, которые очень высоко ценятся.

И они принесли ему соломы и велели ткать. За три дня соткал он три ковра и говорит:

– Отнесите эти ковры во дворец персидскому царю, и за каждый ковер он заплатит вам по сто золотых.

Отнесли ковры в царский дворец. И как только царь их увидел, сразу догадался, что они сработаны его сыном. Он отнес ковры к дочери пастуха и сказал:

– Эти ковры принесли во дворец, и сотканы они моим без вести пропавшим сыном.

И дочь пастуха взяла каждый из них, внимательно присмотрелась к ним и в узорах каждого разглядела послание на персидском языке и прочла царю.

– И царь, – говорила бабушка, – отправил множество воинов в логово воров и убийц. И воины спасли всех узников, перебили всех воров и убийц, и царский сын, целый и невредимый, вернулся во дворец к отцу и милой жене, дочери пастуха. И когда молодой человек вошел во дворец и увидел, наконец, свою жену, то преклонил перед ней колена, припал к ее ногам и молвил:

– Любовь моя, я выжил только благодаря тебе.

И царь был очень доволен дочерью пастуха.

– Ну, – сказала бабушка, – теперь ты уразумел, почему каждому мужчине следует выучиться благородному ремеслу?

– Вполне уразумел, – сказал я, – и, как только заработаю денег, куплю пилу, молоток и добрый кусок древесины и приложу все свои силы, чтобы выпилить и сколотить простой стул или книжную полку.

Об авторе

Современник Э. Хемингуэя и Р. Брэдбери, всемирно известный писатель Уильям Сароян почти не знаком российскому читателю. На публикации его произведений в Советском Союзе лежал негласный запрет. Цензоров отпугивало отношение Сарояна к жизни.

Дело в том, что его героям чужды колкая насмешка и жестокая ирония. Их средство от невзгод – добрый смех и умение видеть мир глазами ребенка, которому подчас легче понять все несуразности взрослого мира. Живя в эпоху Великой депрессии и мировых войн, герои задают себе те же вопросы, что и мы сегодня.

Примечания

1

Cyclone Coming? TIME. Monday. Oct. 22, 1934.

2

Hatcher H. The Second Lost Generation. The English Journal. Vol. 25, No. 8 (Oct., 1936). Рp. 621—631.

3

Заглавие книги взято из популярной песни «The Daring Young Man on the Flying Trapeze», впервые исполненной в 1867 году. Автор слов – английский поэт и исполнитель Джордж Лейборн (George Leybourne), музыка Гастона Лайла (Gaston Lyle). Песня посвящена выдающемуся воздушному гимнасту Жюлю Леотарду (Jules Léotard). Сароян не раз ставил строки из популярных песен в заглавия своих книг. Например, «Short Drive, Sweet Chariot» («Прогулка в роскошной колеснице») – строка из спиричуэла.

4

Френсис Скотт Фицджеральд придерживался того же мнения; он писал, что Сарояну не хватает «смирения». См.: Френсис Скотт Фицджеральд. Портрет в документах. М.: Прогресс, 1984. С. 246.

5

Beatrice Kaufman, Charles Martin. The White-Haired Boy (1940).

6

A Subtreasury of American Humor. Edited by E. B. White and Katherine S. White. New York, 1941. Р. 279—283.

7

Сароян вблизи. В кн.: Мкртчян Л. Башмачник Ростом, Уильям Сароян и другие. М.: Советский писатель, 1985. С. 160.

8

William Saroyan. I Don’t Get It. Playboy. January. 1965.

9

Heller J. Now And Then. 1998. Р. 186—188.

10

У Хеллера, очевидно, ошибка: ассирийцев, конечно, должно быть семьдесят тысяч.

11

Heller J. Closing Time, 1994.

12

Astounding Science Fiction. February, 1951. Р. 151.

13

Об этом же пишет Марк Рич в кн.: C.M. Kornbluth: the life and works of a science fiction visionary. McFarland, 2009. С. 162: «Например, Л. Спрэг де Камп заметил влияние Хемингуэя и Сарояна на произведения Брэдбери и счел его нежелательным».

14

В годы движения за гражданские права (1960-е гг.) актуальность подобных эпизодов резко обострилась по сравнению с 1939 годом. – Примеч. авт.

15

The First Hippie. Time, Friday, Nov. 14, 1969.

16

Сароян заблуждается, называя русского по происхождению Стравинского евреем. Ассоциация с аквариумной рыбой, возможно, вызвана карикатурами на Стравинского, где он изображался похожим на рыбу. – Прим. перев.

Content

Уильям Сароян
Отважный юноша на летящей трапеции (сборник)

Предисловие Второе потерянное поколение

Отважный юноша на летящей трапеции

Во сне

Наяву

Семьдесят тысяч ассирийцев

Среди пропащих

Я на этой земле

Любовь, смерть, самопожертвование и тому подобное

1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8

И человек

Волнистая линия

Змея

Виноградники большой долины

Аспирин – член Национальной администрации возрождения

Семнадцать

Холодный день

Земля, день, ночь и я

Гарри

Смех

Грядет большое древо

Дорогая Грета Гарбо

Человек с французскими открытками

Три истории

I. Гренландия

II. Владимир

III. Дыхание старушки

Любовь

Война

Сон в греховном покое

Катитесь вы со своей войной!

Молитва

Дочь пастуха

Об авторе

Примечания