Ермолов Сергей

Московские страсти

Сергей Ермолов

Московские страсти

роман

1

Спал неспокойно. Рано проснулся. В комнате уже светло. Я не сразу понимаю, что звонит будильник. Уже проснувшись, я несколько минут лежу, ничего не соображая, а уши как будто отдельно от меня слушают звон, который не прекращается.

Переворачиваюсь на живот и накрываю голову подушкой.

Вылезаю из постели и подхожу к окну. Отодвигаю занавески с крупными  фиолетовыми цветами – солнце заполняет комнату.

Вчера я заснул с мыслью, что со мной происходит что-то новое, совершенно незнакомое. Теперь эта мысль снова возвращается.

Впервые я принимаю внешний мир таким, какой он есть. Я потрясен. Иногда эта мысль успокаивает, иногда пугает.

Я выпиваю стакан воды. Спать больше не хочется. Вереница вечерних событий возвращается вновь. Делаю глубокий вдох и сосредотачиваюсь. Что я могу сделать? Я не человек, а сплошное разочарование.

Ты счастлив своей жизнью? Ты сам виноват в том, что ничего хорошего с тобой не происходит. Принимаю душ, бреюсь, причесываюсь, одеваюсь. Начинаю думать о работе.

Синдром понедельника – это целый комплекс ощущений. Я испытываю печаль, и что-то похожее на отвращение и беспокойство.

Выхожу на улицу. Надеюсь, что свежий утренний воздух ободрит меня. Теперь главное – не делать из всего драмы, мыслить ясно и логично.

2

Каждый понедельник мы что-то теряем. Мы теряем нечто каждый раз, когда надеваем официальный костюм. Печаль – существенная часть первых часов рабочей недели, и причина этого проста. Многие люди по утрам в понедельник ощущают тошноту и рвотные позывы.

Каждый день я хожу на работу. Я хожу на работу и по субботам, а если нужно - по воскресеньям.

Я опаздываю. Задержавшись у перехода, с сожалением признаюсь себе, что в последнее время опаздываю постоянно, и поспешно перебегаю дорогу и двигаюсь к большим крутящимся дверям главного входа. Кажется, люди все время входят и выходят, поэтому двери, наверно, вечно в движении.

Я прохожу мимо конторки администратора в центре фойе и поворачиваю направо к лифтам. Там уже стоят люди, но четыре лифта по два с каждой стороны, так что никому не приходится ждать. Лифт звякает, двери открываются, и выходят три человека. Шестеро нас рвутся внутрь.

Наблюдая за коллегами, которые каждое утро твердой поступью двигаются к центральному входу, глядя на одинаковые безэмоциональные лица, выражавшие лишь легкое превосходство над прохожими, трудно предположить, что эти люди способны жить.

Наша честь называется верностью. Беспощадность, жестокость, высокомерие, упрямство и равнодушие. Холодные и расчетливые натуры, не восприимчивые ни к чему, кроме доводов собственного рассудка. Никогда не задумывались о последствиях своего поведения. Люди продолжают бороться за выживание и сегодня.

На шестом этаже я выхожу из лифта и попадаю в коридор без окон, залитый резким светом люминесцентных ламп и выстланный жестким синим паласом. Вдоль одной стены до самых дверей из матового стекла стоят картонные коробки с многочисленными наклейками, ожидающие, когда их заберут в отдел корреспонденции.

С утра огромное здание гудит как пчелиный улей. Планктон с документами в руках передвигается из кабинета в кабинет, телефоны разрываются от звонков.

Я открываю дверь. Большой кабинет делится широким проходом на две равные части. Направляюсь к кофейному аппарату. Выбираю крепкий черный кофе с сахаром, который никогда не растворяется, прилипает к дну чашки комком полупрозрачных гранул.

Офис встречает меня запахом бумаги. Стандартные столы, кресла. Никакой роскоши, но и без убогости. Стол завален разными бумагами и журналами – тут смешалась работа уже сделанная и работа, которую только предстояло выполнить. Разбирать завалы некогда.

Подойдя к столу, включаю компьютер. Втиснутая под стол тумба с двумя выдвижными ящиками едва оставляет место для ног. Ящики были забиты полностью, документы громоздятся стопками на столе и полу.  Большинство сотрудников уже здесь. Не глядя пожимаю несколько рук, которые тянутся ко мне.

Я смотрю на стену за спиной заместителя начальника, я смотрю поверх столов, телефонов, мокрых от пота рубашек. Я смотрю на знакомые лица. Я вижу их каждый день. Не исключено, что у них те же проблемы. Большинство людей подобны открытой книге. Они говорят, что чувствуют, высказывают свое мнение при каждом удобном случае, постоянно сообщают о своих планах и намерениях.

У каждого есть свои комплексы. Предъявив свои таланты, приходится сталкиваться с завистью, неприятием и другими проявлениями  неуверенности. К этому нужно быть готовым. Этот гнилой мир сошел сума. Людьми правят лишь деньги. Я это знаю. Я верю своим глазам.

У меня тихая и неброская работа, я не тщеславен. Мою работу не за что самозабвенно и безумно любить, но, значит, не наделаешь и ошибок.

Раздававшийся время от времени смех возвращал смысл происходящему. Люди делают то, что обычно делают каждое утро, а их мысли связаны лишь с повседневной жизнью.

Говорят, что, подслушивая разговоры других, никогда не услышишь ничего хорошего о себе. С логической точки зрения это утверждение сомнительно, но мой личный опыт не смог его опровергнуть.

Мне мешают двигаться, развиваться.

Я стою посреди серой комнаты офиса, стараясь смотреть в окно. Артур уже десять минут орет на меня, брызгая слюной. Я никогда не привыкну к этим утренним совещаниям. Они разрушают мою личную жизнь.

Иногда мне удается поймать взгляд кого-нибудь из офисных. Глаза вверх, схватить картинку – и опять упереться в монитор или бумажку.

Я стою и жду, но больше ничего. Абсолютно ничего. Так, я с этим справлюсь. Легко.

Одно лишь стало во мне сильнее: раздражительность. Спрашиваю себя: «В чем причина?» Не нахожу определенного ответа.

Я изображаю на своем лице улыбку – подобие улыбки. Я не готов. Опять чувствую себя идиотом. Меня выставляют идиотом прямо здесь и сейчас. Моя вселенная рушится. Что, если так оно и есть?

Когда не знаешь, что делать – улыбайся. Это ощущение длится секунды две.

Они относятся ко мне хорошо, но от этого я становлюсь грустным и виноватым. Потому что я знаю, что я не такой хороший. Приходится идти на тысячи компромиссов, совершать сделки с совестью, чтобы получить, что хочешь.

Я не заблуждаюсь относительно начальника: толстяк всегда меня недолюбливал. Вбил себе в голову, что я ненадежен и легкомыслен. Проблема таких, как он, в том, что они думают, будто могут плевать на таких, как я. Они не понимают, в каком мире мы сейчас живем. Времена изменились. Надо разрушить систему изнутри. Способность человека к адаптации не безгранична. Человеческая машина тоже становится жертвой износа и амортизации.

Скорость нашей работы значительно возросла. Сегодня мы работаем быстрее, чем раньше. К этому прибавляется чувство переутомления, бешеной гонки, спешки, предельного напряжения и ощущения, что горишь на работе.

Драматическая пауза, понимающие улыбочки. Мне не хватает духу сказать: Вам ничто не поможет. Работа становится более однообразной, специализированной и срочной. Высшее образование  очень старательно научило меня пунктуальности, послушанию и выполнению однообразной работы. От меня требуется лишь безоговорочное выполнение требований, исходящих от начальства.

Вижу и наблюдаю все с практическим интересом. Я совершенно хладнокровен, владею своими нервами и спокойно наблюдаю за происходящим. Высокомерен. Эгоистичен. Своенравен. Хотел бы думать, что дело здесь в страхе потерять работу. Хотел бы. Но не могу. Потому что страх, который заставляет мои ладони потеть, слишком силен для такого простого объяснения.

В какой-то момент я понял, что стал заложником. Я не мог не уйти от этих людей, ни остаться с ними. Ну, допустим, ты пробил головой стену. Что ты будешь делать в соседней камере? Если ты сражаешься вместе с нами – ты наш брат. Если ты стоишь в стороне – рано или поздно ты будешь нашей мишенью. Это только вопрос времени. Видимость обманчива. Вариант похуже встречается чаще. Спасательный круг оказался ошейником. Вот. Это и есть забавная сторона. Правила игры известны: главное, не воспринимать все слишком серьезно. Какой смысл спешить, если тебя все время останавливают? Я высказал эту мысль вслух. Был совсем рядом с ответом. Все было несправедливо. Но что в этой жизни справедливо. Кому это выгодно? Кто за этим стоит?

Если ты нам не подходишь – будь уверен, тебе об этом напомнят при первом же случае. Так всегда бывает. Ждешь важного события в своей жизни, готовишься.

Настает твой день. Но так долго длилось ожидание, столько нервов истрепано, столько сил потрачено. Никакого удовлетворения. Голова пухнет от других забот.

Я сажусь, позволяя себе слегка улыбнуться, не в качестве комплимента глубине и оригинальности своих мыслей, а отдавая должное самоконтролю и дисциплине, которые позволяли мне мыслить эффективно. Сосредоточенность – это единственное, чем можно скомпенсировать нервное возбуждение перед заданием.

Три раза переделываю три последние страницы отчета и аналитическую записку к нему, потому что перечитывая, нахожу все новые и новые нелепые ошибки. Это меня пугает. Обычно я очень внимателен и ошибок в работе никогда не допускаю. Надо работать более научно. Точно. Хладнокровно. И терпеливо. В жизни я стараюсь все делать обстоятельно. Семь раз отмерь, один отрежь – это мой принцип. Не подумав, я не влезаю ни в одно дело, каким бы привлекательным оно мне не казалось. Что для жизни, в принципе, не плохо. В девяти случаях из десяти я – хороший парень. Верю в непротивление злу насилием, интеллигентный разговор, творческую свободу.

Но самое главное – я стараюсь выполнять свою работу как следует.

Я не курю. Не люблю кофе. Много работаю не для того, чтобы меня заметили и повысили. Мне так нравится. Всегда интересно получить результат. Я могу забыть про обед. Или не забываю, но не хочу прерывать увлекший меня процесс.

Телефонные разговоры, тексты, отчеты. Все бумажки переписаны по несколько раз, на каждой проставлен номер, номер занесен в табличку, таблички и бумажки разложены по папкам, которые в свою очередь переписаны, пронумерованы, занесены в другие таблицы и разложены по другим папкам. Я пишу, переписываю, укладываю, нумерую, снова пишу. Так до бесконечности. Потому что забочусь я не столько о себе, сколько об обществе, в котором живу.

Не раз уже я слышал в ответ на рассказ о своей работе: «Ну что ж, и этим тоже должен кто-то заниматься». Все идет нормально, жаловаться не на что. Моя проблема состоит в том, что я не в состоянии целый день находиться в обществе людей, большинство из которых обычно занимает более высокие посты и ждут удобного случая поймать меня на каком-нибудь проступке. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на выяснение отношений.

Все попытки что-то изменить – кончаются или ничем, или страданиями.

«Приветик! Как дела?»

Я подавляю порыв - сразу ответить на твою SMS.

«Что случилось? Почему не отвечаешь?»

Ты не привыкла к тому, что я не отвечаю. Что ж, попробую и дальше быть сдержанным и необъяснимым.

«Я отвечаю».

- Ты любишь меня?

- Говори тише. Я слышу. Это может подождать до вечера?

- Не может. Послушай.

- Зачем ты говоришь мне такие глупости?

- Я не говорю глупости. Я говорю, что люблю тебя. Только ты - вот что важно.

- Это правда. Часть правды.

- В чем же заключается остальная часть правды?

- Угадай.

- Что же еще?

- Странное ощущение. Как будто вот-вот что-то должно произойти.

Вздохнув, я откладываю телефон в сторону. К чему все эти подходы? Почему бы просто не сказать, что я соскучился и очень хочу тебя видеть? Я задумываюсь. Потому что очень страшно, если ты откажешь. Поэтому иногда и начинается такое неадекватное поведение. Говорю «нет», когда хочется сказать «да». Пожимаю плечами - «не знаю», когда ответ очевиден. Ухожу, когда больше всего на свете хочется остаться.

Почему же мне так сложно пережить твой отказ? Каждый человек может быть занят. Но мое «я», моя внутренняя индивидуальность упорно борется за свое существование и не хочет воспринимать здравый смысл. Хочет доказать тебе, что мое время, нервы, настроение тоже чего то стоят.

3

Едва прикрываю за собой дверь, как она бросается ко мне, прижимается, дышит в лицо:

- Где ты пропадал?

- А где я должен быть?

- Я тебя ждала.

- Для чего же?

- Не скажу.

Не думать об этом. Лучше вообще ни о чём не думать. Планировать больше нечего, взвешивать больше нечего.

Красота – обман, который рано или поздно увядает. Дружба – взаимовыгодная договоренность. Доброта не вознаграждается, а зло ненаказуемо.

Я стою, обнимая ее, вдыхая ее соблазнительный женский запах.

- Сережа, тебе известно, что ты ребенок? Ты просто-напросто ребенок.

Я смешной, самовлюбленный, обидчивый, нежный, гордый, пугливый, умный, болтливый и красивый.

Мои романы всегда развивались по простому сценарию: встреча, мгновенная влюбленность и длительное разочарование.

Все бывает прекрасно, но прекрасное не вечно. Оно приходит и уходит. Пытаться удержать его - значит сделать только хуже.

Я поворачиваюсь и смотрю на нее. У нее темно-каштановые волосы до плеч. Кроме следов помады на губах - никакой косметики.

Красивой формы рот. Из-за высоких выступающих скул кажется, что у нее впалые щеки. Лицо зрелой женщины, в нем чувствуется сила.

Обеими руками Наташа собирает свои густые темные волосы на затылке, словно собираясь завязать их в «конский хвост», но сразу же выпускает, так что они снова падают ей на лицо.

- Ты забавный и очень милый.

- Думаешь?

- Уверена.

Я беру ее руку в ладони и тихонько сжимаю. Ее ручка маленькая и загорелая. Она смотрит мне в глаза, ее губы приоткрываются, обнажив белые зубы.

Я наклоняюсь и целую ее. Сам не знаю зачем.

Наташа смотрит на меня внимательно. Будто приглядывается.

- Понравилось?

- Обычный поцелуй. Губы как губы, понимаешь?

- Очаровательная, забавная, верная, терпеливая, красивая. И сексапильная.

- Ты случаем не заигрываешь со мной?

- Угу, - подтверждаю я, смеясь. - Доверься женской интуиции.

- А если она меня подведет?

- Тогда доверься мне.

- А можно?

- Ты такая красивая. Разве не ясно, что мне просто хочется удовлетворить свое естественное любопытство?

- Насчет чего?

- Насчет тебя. Чего же еще?

- Ну, это слишком скучно. Опять ты дразнишь меня. Я вот думаю - а ты на все способен смотреть просто?

- Всегда был таким. Слишком нетерпеливым.

- А я всегда любила тратить время зря.

Неужели я влюбляюсь? Как смешно и нелепо. Чтобы скрыть смех, я кашляю. Почему бы мне не сказать ей это.

Я так близко к Наташе, что чувствую запах ее шампуня.

- Я легко смываюсь. Просто прими душ.

- Не говори так, - отвечает она шепотом.

-  Не веришь, что я серьезно.

Голос звучит ласково и, пожалуй, игриво.

- Ты была так чутка только что, а сейчас слепа.

- Неужели ты ничего не понимаешь?

Как будто на этот вопрос можно дать ответ. Но я пытаюсь. Пробормотал что-то и

не могу вспомнить, что я тогда сказал.

-    Что я делаю, - немедленно спохватывается она. - Еще подумаешь, что я издеваюсь над тобой.

Наташа протягивает руку и гладит меня по щеке.

Достаточно взгляда. Она знала, что хочу я. Я знал, что хочет она.

- В последнее время я только о тебе и думаю. Но нравиться - это другое. У меня нет времени на то, чтобы ты мне нравилась. Ты находишь эту историю забавной? Меня это не удивляет. Конечно, ты думаешь, что я влюбился.

Свобода и одиночество. Но нет, на этот раз я не убегу.

- Ты вспотел, - говорит она.

- Сегодня жарко.

- Ты весь мокрый.

- Это все рубашка. Синтетика.

- Тебе жарко? Ты весь красный.

- А ты на улице была? Жара дикая.

Так трудно сосредоточиться.

- Наташа, я хочу рассказать тебе кое-что. Ты просто сиди и слушай. Я хочу тебе кое-что рассказать, и я хочу, чтобы ты просто сидела и слушала, и ничего не говорила. Могу я говорить откровенно?

- А это обязательно? Ну, это слишком скучно!

- Опять ты дразнишь меня. Неужели для тебя все так просто?

- В твоем случае - да.

- Мне нечего на это ответить.

- Ты и не должен.

Возможно, я сам виноват. Возможно, да.

Она смеется. Это хороший знак. Значит, я еще что-то могу. Я вроде бы взял верный тон.

- Хороший был день?

- Обычный.

- Ты не любишь свою работу? - Мужчины просто обожают, когда им задают такие вопросы.

- Я хорошо ее делаю.

- Но?

- Нет, я ее не люблю.

- Хороший ответ.

- Я тоже так подумал.- Мне не хватает решимости - и она это знает.

- Ты очень глупый. Разве ты не знаешь, что быть таким глупым опасно?

- Может, я вовсе не такой ужи глупый. Может, я просто притворяюсь.

- Ты хороший.

- Не всегда. И не со всеми.

- Это не самое главное.

- Я надеюсь.

Может, это не доброта. Может, эгоизм.

- Я знаю, что могу быть ужасно нудным. Но ты ведь дашь мне шанс все исправить?

Мы – это всего лишь наши воспоминания. Нелегко об этом писать. Во мне что то сломалось.

- Не хочешь поесть?  Давай поедим.

- Не знаю. Не уверен, что хочу.

- Зато я хочу.

- Идем на кухню. Салатики какие-то. Еще мясо было.

Когда она ставит передо мной чашку, я сижу в каком-то отупении. Я в том состоянии, когда человек думает вроде бы обо всем, а на самом деле ни о чем.

- Тебя что-то беспокоит?

- Почему ты так думаешь?

- Ты слишком много размышляешь.

- Ты знаешь, что делать дальше?

- Да знаю. Ничего такого, с чем я не справлюсь сама.

- Думаешь это сработает? Почему ты так ведешь себя со мной?

- Разве тебе никогда не говорили, что нельзя расстраивать того, кто готовит тебе еду?

Я помню всякие мелочи. Дурацкие, неинтересные подробности.

Она такая же, как всегда. Однако я чувствую разницу. Появилось напряжение, которое возникает в тех случаях, когда человек хочет что то сказать или сделать, но не знает, с чего начать. Возможно, она тоже ощущает во мне эту напряженность. Возможно, мы оба чувствуем напряженность друг в друге.

- Что-то не так?

- Нет-нет, все в порядке.

- Скажи, что ты меня любишь.

- Конечно люблю.

- Нет, не так. Что означает эта улыбка?  Тебе хорошо?

- Лучше не бывает.

- Ты уверена?

- Без вариантов.

- Что случилось?

- Ничего.

- Правда ничего? А на лице написано, что случилось, - отвечаю я и провожу пальцем по ее загорелому лбу.

Она лежит на животе, игриво болтая ножками. Безумно сексуальна. Нахмурила брови, прикусила нижнюю губу. Сосредоточена.

Временами зрелище всей этой красоты приводит меня в экстаз.

Мы счастливы в настоящем, здесь и сейчас. Не смотрим в прошлое, не заглядываем в будущее. Держим друг друга за руки. Находим друг для друга время. Находим его, несмотря на всю занятость. Разговариваем друг с другом. Я засыпал под звуки ее голоса.

- Ты надо мной смеешься.

- Прости, - она наклоняется ко мне. - Я тебя слушаю. Видишь?

Рот у нее мягкий и чувственный. Нижняя губа была слегка шершавая и потрескавшаяся.

- Если ты понимаешь, о чем я говорю, тихонько кивни.

Мне стало как-то не по себе. Она просто давит на меня, и я никуда не могу деться из-под этого пресса. Я стараюсь скрыть разочарование.

- Ты женщина с принципами?

- Это кажется тебе противоестественным? Ты придаешь пустякам слишком большое значение.

- Как жаль.

- Чего тебе жаль?

- Много чего.

- А прямо сейчас - о чем ты жалеешь?

- Трудно объяснить. Да и не имеет значения.

- Для меня имеет. Объясни.

За свою жизнь я встречал множество лгунов - как мужчин, так и женщин. Но никогда еще не влюблялся в лгунью.

- Это глупо, - сердито сказала она. - Невероятно глупо. Зачем тебе это надо?

- Я хочу понять, что со мной происходит.

- Зачем?

- Просто не способен справиться со всем этим.

- Может и так.

- Чудовище ты мое.

Мы целуемся долго, не отрываясь друг от друга, не разнимая губ.

Что со мной? Я теряю себя или обретаю нечто такое, что потерял раньше? Я делаю паузу, стараясь обрести контроль над ликованием, все возрастающим во мне.

- Не люблю неясностей, - мой голос кажется странным даже мне самому.

- А ты забавный.

- Старюсь.

Я чувствую, что краснею. Мы уже встречались три раза, но близости между нами еще не было. До сих пор наши отношения были основаны на взаимном непонимании.

- Помочь тебе? - спрашивает она тихо. - Хочешь остаться ночевать?

- Придвигайся ближе, - прошу я.

Она подчиняется, подоткнув плед вокруг ног, чтобы он не свалился.

- Ближе, - повторяю я. Она качает головой.

- Я вижу по твоим глазам, что, если ближе, ты меня сразу схватишь.

Я киваю в знак согласия.

- Я просто практичен.

- Что это значит?

- Ты что, неважно себя чувствуешь?

-     Я просто немного устала. Я  действительно устала. Это так утомительно - бегать вверх-вниз по лестнице.

-     А почему тебе пришлось бегать по лестнице?

-     Мне надавали кучу поручений. Перестань так на меня смотреть.

-     Как?

-     Сам знаешь. Так, как будто ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала.

-     Но я действительно этого хочу.

-    Хочешь, чтобы я тебя раздела?

-    Нет. Подожди немного. Если меня сейчас раздеть, я начну торопиться и все испорчу. Пусть у нас все будет идеально.

-     А если ты будешь все делать слишком быстро, это неправильно?

Она начинает гладить мою грудь.

- Перестань меня искушать.

- Я тебя не искушаю, а успокаиваю.

- Тебе нравится это. Ты можешь представить, что я сейчас чувствую?

Наташа выгибается мне навстречу.

- В основном, - говорит она, улыбаясь. - Тише, не вцепляйся мне в плечо.

- Ты довольна?

- Во всяком случае, я так себе внушаю.

- Не дразни меня.

- Я хочу.

- Спокойно.

- Пожалуйста.

- Подожди немножко.

- Я хочу сейчас, - мне все время кажется, что я слишком много говорю о любви. - Ты такая красивая в одних голубых трусиках.

- У меня есть и других цветов.

- Но без трусиков лучше.

- Ладно.

Я привлекаю к себе женщину с детскими глазами и очень осторожно целую.

- Не так.

- А как?

- Ты знаешь.

- Мне нравится ход твоих мыслей.

- Неостроумно.

Я и не стремился к остроумию. Просто сказал правду. Зачем скрывать?

- Что ты подумал, когда увидел меня?

- Честно?

- Честно.

- Ты хорошо себя ведешь.

- Вот видишь, еще одна причина встречаться со мной.

- Ты романтик.

- Ничего подобного.

- Да-да, ты романтик. Притворяешься, что это не так, но на самом деле так оно и есть. Я должна была бы удивиться, но почему-то не удивлена. Ты меня любишь?

- Само собой.

- Это не ответ.

- Нормальный ответ.

- Когда любят, так и говорят: «люблю».

- Все любят по-разному.

- Любят, может быть, и по-разному, только название у этого процесса одно. Кроме слова «люблю», другого не придумали.

- Но мы знакомы всего четыре дня.

- Два дня или два года. Какая разница?

- Конечно, есть разница!

- Из за всего этого я испытываю некоторую неловкость, - с грустью признается Наташа.

- Из за чего «этого»?

- Тебя это удивляет?

- Я действительно удивлен.

- Пожалуйста, не проси меня ни о чем, потому что мне не хочется тебе отказывать.

- Тогда не отказывай.

- Ты всегда так искренен?

- Просто до безобразия.

- Я рада, что ты не обманщик. Обожаю открытых людей.

- Не пойму, о чем ты.

- О том, что такие, как ты - настоящая беда. Я чувствую себя какой-то беззащитной.

- Перед чувствами?

- Да, правила игры внезапно изменились.

- Не прикидывайся скромницей.

- Тебе не нравятся скромницы?

- Мне нравишься ты.  Я не сказал ничего лишнего?

- Абсолютно ничего. Ты льстишь мне сверх меры.

Я чувствую, что она нервничает, а мне этого не хочется. Мне нравится, как она улыбается, смеется, ведет себя раскованно.

Мы много говорим, больше чувствуем.

- Как ты себя ведешь?

- А что я не так делаю?

- Ты находишь это забавным? Меня это не удивляет. Конечно, ты думаешь, что я влюбилась, ведь думаешь?

Я притягиваю ее к себе. Я прижимаю ее губы к своим. Она обвивает руками мою шею и сдавливает меня в объятиях. Мы целуемся с открытыми глазами, вглядываясь друг другу в зрачки. Языки пробуют друг друга на вкус.

- Веди себя прилично, - шепчет она.

Кто скажет, что я кривлю душой?

- Я люблю тебя, - добавляю я, трогая языком ее розовый сосок, и  тело отзывается на мои ласки. - Ты такая вкусная, - продолжаю я, а руки ведут свое исследование. - Такая нежная, гладкая и невыразимо сладкая!

- Сережа...

- Молчи, - тихо командую я, приближаю свой рот к ее рту, и под натиском моих губ у нее не остается сил возражать.

Когда я отпускаю ее губы, она едва дышит, а я смотрю на нее не отрываясь.

С того вечера мы стали встречаться, мы занимались любовью, и мало-помалу я начал осознавать, что  наша связь становилась все теснее.

В любви становишься чуточку эгоистом.

Мною овладело безразличие, и то же время все чувства были обострены. Я отчетливо видел завитки ее волос около уха и вдыхал сладковатый аромат ее духов. Мне казалось, что я могу угадать ее следующий жести слова.

Каждая женщина представляет собой загадку. Но чаще разрешение этой загадки не приносит иного удовлетворения, кроме сознания, что загадка разрешена. Женская тайна представляет из себя искусно приукрашенный фасад, за которым нет ничего интересного.

И как мне ни больно, я понимаю, что это правда.

Я до сих пор не вышла замуж, говорила она, потому что, как мне кажется, не встретила подходящего человека.

Она обладала редким в наши дни чувством меры, здравым смыслом. Она умела отвергнуть то, что ей не подходило и улавливала малейшее притворство.

Наташа никогда особо не распространялась насчет своей истории с тем человеком, который оставил ее незадолго до того, как она встретила меня. Она сказала, что встречалась с женатым мужчиной и что у него были дети. Вот и все.

4

Наташа выглядела невероятно красивой и  смотрела только на меня. Я даже обернулся, чтобы убедиться, что она улыбается именно мне, а не кому-то другому, кто случайно оказался у меня за спиной. Я выдумывал Наташу для себя.

- Ты удивительно выглядишь, - восхитился я.

- Надеялась, что ты заметишь, - ответила она.

- У тебя красивые руки.

- Сейчас они ужасные. Я не нашла нужного лака.

- Я обожаю тебя.

- Хороший мальчик.

- Перестань мучить меня.

- Я тебя мучаю?

- Да. Ты смеешься надо мной.

- Не будь смешным.

Я не чувствовал уверенности. Не знал, что Наташа думает обо мне.

Наши взгляды встретились, и она как будто даже растерялась от неожиданности. Я сидел и ждал, что произойдет в следующий момент.

- Что с тобой? – спросила она. – Уж не влюблен ли ты?

- Не знаю. Я об этом подумаю.

- Какой же ты еще малыш? Может быть, ты действительно влюблен в меня?

Вот когда я впервые подумал, что она умнее меня. Я старался привыкнуть к роли выжидающего, к ощущению, что действуют все, кроме меня. События должны развиваться сами, без моей помощи. И либо Наташа неизбежно достанется мне, либо нет и тогда мне не в чем будет себя упрекнуть.

- Ты всегда такой вежливый? – поинтересовалась она.

- Нет.

- Я так и думала. Никто не знает, какой ты на самом деле. Ты начинаешь мне нравиться. И что мы будем с этим делать?

Смотрел на ее волосы, и мне казалось, что я давно знал их на ощупь. Ожидание не всегда утомительно.

- Ты меня хоть немножечко любишь? – опять спросила она.

- Ты  и сама знаешь, - ответил я. – Знаешь же.

- Откуда ты это знаешь? Откуда?

- Ты  нужна мне. Почему ты упрямишься? Ты какая-то старомодная. Говоришь "нет" только для того, чтобы я тебя упрашивал.

- Откуда ты так хорошо знаешь, чего мне хочется? – Наташа быстро посмотрела на меня, отвела глаза.

Я не встречал сопротивления своему безразличию. Недоверие женщины всегда вынуждает быть более изощренным в обмане. Решение вроде бы не такое уж и важное, но почему-то оно кажется важным. Не могу понять, что хочу от себя. Неизвестное всегда пугает. Не знаю почему, но я чувствовал, что краснею. Нужно уметь любить. Я не хочу учиться ничему другому. Любовь для меня – все в жизни.

- Что ты сказал? – переспросила Наташа.

- Что я люблю тебя.

- В самом деле? А тебе не кажется, что мы давно выросли из этой игры?

- Я еще не знаю, чего хочу.

- А чего ты хочешь приблизительно?

- Приблизительно – всего.

- Какие глупые слова. Но слушать их от тебя почему-то приятно.

Наташа смотрела на меня с любопытством, и я почувствовал, что она рассматривает и оценивает меня. Все, что происходило не было похоже на реальность. Человек, который старается убедить, никогда не бывает правдив.

Я подумал – первый шаг сделан. Надо делать второй.

- Какое счастье быть хорошенькой женщиной, - сказала Наташа.

- Я хочу, чтобы мне завидовали.

Женщина способна на всякие хитрости, если хочет заманить мужчину в ловушку. Но меня заманивать было не надо.

- Ты мне веришь?

- Хочу верить.

- Можешь верить.

- Что-то ты очень говорлив сегодня.

А я был счастлив. И мне было все равно, что говорить.

- Я тебе нравлюсь? – это одна из тех фраз, которыми пользуются женщины, чтобы обратить на себя внимание мужчин.

- Конечно, - ответил я.

- Чем?

- Мне это известно.

- Тогда хорошо.

Я ждал и не делал лишнего. Так просто испортить хорошее. Не делал того, что хотел. Вот она проблема. Надо назвать ее. Необходимо знать, что нужно опасаться в такой ситуации. Моя неловкость развлекала Наташу. Может быть, я остановился за минуту до того, как она уже была готова согласиться.

- Я хочу спросить, - прежде мне не удавалось быть таким откровенным.  - Не хочу, но надо.

- О чем же?

- Ты чувствуешь то же, что и я?

- Я не знала, что для тебя это будет интересно.

- Зачем тебе так необходимо мучить меня?

- Наверное, я к тебе неравнодушна.

- Что полагается делать в таких случаях?

- Давай не будем говорить об этом сейчас.

Я боялся молчания в присутствии любимой женщины. Не всегда мог придумать, что бы такое сказать. Излишняя скромность, вот что это было. И ничего другого.

Наташа открыла рот, собираясь что-то сказать, снова закрыла его, и, наконец, тихо спросила:

- Ты уверен в себе?

- Нет, - ответил я. – Не всегда.

Я сказал "нет" и  подумал: странно, что она смеется.

Но почему именно так? Ужасно неудобно. Хочется увидеть во плоти мои грешные мысли. Чувствовал, что Наташе это было необходимо не меньше, чем мне. Я могу только гадать, как оно бывает с любимой женщиной. Воображаю всякие подробности. Мне это нравится. Мне всегда казалось, что ноги – самая некрасивая часть тела, но у нее они мне нравятся.

- Ты ужасно упрям. Можно мне дать тебе совет?

- Я их не часто слушаю.

- Ты не обращай внимания, когда я такая. Я не хочу быть некрасивой перед тобой. Ты знаешь, о чем я думаю?

- Нет. – Откуда я мог знать? Я не знал даже, о чем думал сам.

- Мы оба знаем, чего хотим. Я буду откровенна. Мне казалось, что я могу обойтись без тебя. Но я не могу.

Может быть, мне просто повезло, что Наташа обратила на меня внимание.

Я тщательно подыскивал слова, чтобы ей ответить. Боялся одного – как бы не сказать банальность. Наташа должна быть моей, быть со мной, подумал я. Мне нравятся улыбающиеся лица. Она уже все поняла. Нам удалось понравиться друг другу.

- Не знаю, о чем говорить, - сказала Наташа.

- Тебе и не надо ни о чем говорить.

- Мы, наверное, сами создаем себе сложности.

- Это понятно.

- Понятно? Тебе понятно? Как тебе может быть понятно? Я не хочу, чтобы ты во мне ошибся.

Я обрадовался. Это – странно. Я совсем не веселый человек. Не долго же она сопротивлялась. Очень умна и знает, что делает. Я завидую людям, которые живут ни в чем не сомневаясь. До встречи с Наташей жизнь у меня была какая-то однообразная. День за днем одно и то же. Ничего не происходило. Жизнь проходила. Ускользала. Я не мог понять, почему мне не везло в любви. Хотел быть любим. Я пытался. Постоянно пробовал быть счастливым.

Никогда нельзя быть уверенным, что поступишь именно так, как пообещаешь себе. Мне необходимо повзрослеть. Мои желания притягивают меня к Наташе. Я влюбился в нее. Окончательно и бесповоротно. И рано или поздно придется задуматься, что с этим делать. Мне не хватает уверенности в себе. Я хотел, чтобы Наташа взяла инициативу в свои руки, подала мне знак, которого я ждал. Рядом с Наташей я не хочу быть смешным.

Я ничего не выдумывал. Наташа позволяла мне быть искренним с собой. Я это чувствовал. Я был честным в своих желаниях? Так почему же я так нервничал? Я понимал, что все написано у меня на лице, и скрыть это от Наташи не удастся. Невозможно избавиться от всех своих недостатков.

На мгновение она повернула голову и посмотрела на меня широко открытыми глазами. Спокойно, сказал я себе. Хорошо все обдумай. Надо быть хитрым. Времени хватит. Я никогда не был наивным. Наташа оказалась очень близко от меня. Я могу говорить лишь о том, что чувствую. Любовь должна сделать меня увереннее.

Я верил: она думает то, что говорит. У меня дурацкая привычка краснеть, когда я застигнут врасплох. Я мог упустить что-то, имеющее огромное значение. Внутри у меня все время что-то вертелось, стараясь найти удобное место, как человек, у которого бессонница, старается подыскать удобное положение на кровати.

- О чем ты думаешь? – спросил я.

- Вот сломала ноготь и теперь вспоминаю, где и когда это случилось. Как ты себя чувствуешь?

- Неуверенно.

- Я смущена еще больше, чем ты.

Мы поддавались друг другу. Мы не пытались постоянно доказывать, что кто-то из нас лучше другого.

Наташа получала все, что хотела. Я уступал неожиданно для себя. Не мог ни в чем отказать этой женщине. Не хотел ни в чем ей отказывать. Мне нравилось подчиняться Наташе. Просто я был уверен, что она этого хочет.

Я вдруг подумал, что Наташа – эгоистка. Возможно, что и так. Но меня это не волнует.

- Ты все еще нервничаешь? – спросила она.

- Я не хочу разрушать твое мнение обо мне.

- Ты зря тратишь время на объяснения. Все понятно без слов.

- Ты для меня больше, чем просто красивая женщина, - я старался, чтобы она поверила мне.

- На меньшее я никогда не соглашусь.

Наташа перестала говорить и прижалась ко мне. Она хотела меня успокоить. Или успокоиться сама, кто знает?  Не нужно воображать женщину более искренней, чем она искренна в действительности. Не следовало говорить Наташе все, что знаешь о себе. Но я не сумел притвориться. Разучился быть искренним во лжи.

Мне хотелось быть безгранично нежным и терпеливым. Любовь учила меня нежности.

- У тебя лицо человека, который обманывает, - сказала она.

- Я постоянно обманываю.

- Я знаю. Но меня - нет.

Хотел возразить, но передумал.

- О чем ты думаешь? – спросил я.

- О тебе. Размышляю, сможешь ли ты сделать меня счастливой. Это будет очень трудно.

- А что для тебя важно, Наташа?

- Ты должен постоянно напоминать мне о моей привлекательности.

- Какая ты пошлая.

-Тебе очень понравится. Иди ко мне. Иди, иди.

Она погладила меня по голове едва ощутимым прикосновением и тут же убрала руку. Мне хотелось спросить у нее, почему все становится легче и проще, когда она рядом. Я хотел воспользоваться ее желаниями. Мне они нравились. Вот она любовь, подумал я. Здесь. Сейчас. Наконец-то я понял. Все было серьезно. Она не шутит.

- Каждая женщина боится своей откровенности перед мужчиной, - сказала Наташа.

- Я не хочу заставлять любить себя.

- Видел бы ты сейчас выражение своих глаз. Ты сам не знаешь, на что толкаешь меня.

Я не хотел ей отвечать, не знал, как выразить свои чувства словами. Я нашел женщину, которую искал. Хочу быть любим. Ничего другого я не хочу.

Было ясно, что она никуда не спешит. "Разве так можно?" подумал я. "Почему так долго? Может быть, что-то не так?"

Я почувствовал, что больше не нужно пытаться. Пока. Только пока. Словно боялся, что она плохо подумает обо мне. Что я забыл сделать? Какая-то смутная мысль вертелась в голове, не давая покоя. Чувствовал, что мне обязательно нужно было что-то сделать. Но что? Мне казалось, что от этого зависела моя любовь.

- Я тебя погублю, - сказала она.

- Лучше ты, чем другая.

- Ты просто очень плохо  знаешь женщин.

- Да? Не делай из меня дурака.

- Просто я тебя немного поддразниваю.

По ее голосу я чувствовал, что она не шутит. В ее словах я находил подтверждение своим ощущениям. Я не могу привыкнуть к своим новым чувствам. Они не могут быть только выдумкой. Признаваться в любви нужно лишь тогда, когда уже нет возможности молчать. Но любовь невозможно выразить словами.

- О чем ты думаешь? – спросил я.

- Разве я всегда должна о чем-нибудь думать? Ты меня все время спрашиваешь. У меня на лбу появилась новая морщинка.

- Как ты думаешь, есть у меня хоть маленький шанс?

- Ну и вопросики же у тебя.

- Мне просто хочется узнать твое мнение.

- Иногда ты ведешь себя, как ребенок. Но мне нравится быть терпеливой. Именно это я называю любовью.

- Как неожиданно все получается.

- Я знала. Знала, что у нас с тобой так будет. Знала, лишь только увидела тебя.

Только теперь я догадался, отчего это вдруг при виде Наташи мне становилось так хорошо, - ее отношение ко мне изменилось. Как хорошо быть так уверенным в себе. Я должен признаться, что хочу этого. Ни с кем другим не чувствовал ничего похожего.

-  Ты что-то хотел сказать мне? – спросила она.

- Так, одну глупость. Не обращай внимания.

- Ведь ты не считаешь, что мы что-то упустили?

"Именно так", подумал я. Несколько минут я обдумывал ее слова. Потом спросил:

- Я тебе, что ли, не нравлюсь?

- Как я хотела бы, чтобы это было так. Ты же еще совсем ребенок. Ты не можешь быть предоставлен самому себе.

- Ты серьезно?

- Разве похоже, что я шучу? – Наташа ответила не сразу, и, еще не зная ее слов, я вдруг понял, что она может сказать что-то такое, что поразит меня.

- Я ищу человека, который бы понял меня.

- Это нелегко. Тем более, если ты прячешься. Не осложняй себе жизнь.

- Я не говорил этого.

- Тебе и не нужно было говорить. Ты не представляешь, как мне нравится просто видеть тебя рядом.

Найти так же просто, как потерять. Нужно лишь знать, где искать. Я поверил Наташе. Почему-то именно ей. Она может обмануть. Не привыкай доверять красивым женщинам. Она обязательно найдет, что можно требовать взамен. В общем-то это понятное желание.

И как это Наташа всегда угадывала, о чем я думал? Когда любят не врут.

Во мне нет ничего способного удивить. В оригинальности я всегда был неудачен. Мне не следовало воображать, что я могу убедить в своей любви любую женщину. Мне нравятся ее ноги. Но я никогда не говорил ей об этом. Старался не давать ей лишних козырей. Не могу не просить женщину о том, что другим мужчинам она всегда предлагает сама. Я спешил. Никогда прежде я не боялся не успеть.

- Тебе не хватало меня? – предположила Наташа.

- Да.

- Очень не хватало? Мы с тобой еще поговорим об этом. Ты умеешь польстить.

Я вообразил, что мне удалось почти все из задуманного. Верил от начала и до конца в то, что говорил. Я не обманывал.

- Я рада, что ты пришел.

- А что, было много таких, которые отказывались? Неужели такое случалось?

- Ты этого не сможешь понять. Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Я покраснел и смущенно рассмеялся. И не стал объяснять. Наташа тоже улыбалась моему детскому вопросу. Я очень легко поддался ее влиянию. У меня не появлялось возможности разоблачить женское притворство. Я не заметил иронии. А может, ее не было. Заговорил неуверенно, не всегда зная, что скажу дальше. Я считал, что это важно – какие будут сказаны слова. Рассказывал Наташе о себе лишь то, что мне было выгодно. Когда я оказываюсь с ней рядом, ложь всегда становится правдой. Мне это нравится.

- Ты сейчас какой-то тихий, - сказала Наташа.

- Видимо, так удобнее.

- Ты кажешься мне скромным и робким.

- Это одна из моих лучших выдумок о себе. Внешность должна обманывать. В действительности я, конечно, всегда другой. Мне кажется, что хуже. Но это не оказывается недостатком, если получается скрыть.

- Однажды все откроется.

- Разве у меня есть выбор?

- Нет. Рядом с тобой я чувствую себя уютно. Тебе что-то хочется сказать мне? Что?

- Еще не знаю, но скоро буду знать.

- Я хочу, чтобы ты говорил обо мне. Не надо теперь меня стесняться. Запомнил?

Наташа понимала больше, чем я хотел сказать. Мои ошибки не удивляют никого, кроме меня. Не мог удержаться от улыбки, и она сразу выдала меня. Не следует быть искренним с женщиной больше, чем необходимо.

- И когда ты только повзрослеешь, - сказала Наташа.

- Не надо так говорить.

- Это просто шутка. Люблю пошутить. Я ведь несерьезно. Сам понимаешь, что не это имеет значение. Мы с тобой взрослые люди.

Я сказал – да, мне кажется, что да. И улыбнулся Наташе.

Я чувствовал любовь. Это ощущение очень важно для меня. И вдруг Наташа улыбнулась, как озорной ребенок. Я подумал, что, возможно, она и правда влюблена в меня.

- Ты совсем не такая, как я ожидал.

- Знаю.

- Я не могу понять, почему.

- Глупенький, в таких случаях не существует никаких "почему".

- Я ничего не выдумываю.

- Я верю. И давно ты так чувствуешь?

- С самого начала.

- Это неправда.

- Я вижу, что ты мне не веришь. Но это глупо.

- Такое теперь редко встречается. Ты сам увидишь. Ты же известный врун. Разве можно верить вруну?

- С чего ты решила, будто я вру?

- Любая наивность имеет предел, как ты думаешь?

- Ты что-то знаешь обо мне, - усмехнулся я.

- Да так, кое-что. Ты всегда думаешь о чем-нибудь таком?

- Стоит мне перестать быть наивным, все говорят – стал умным.

Вдруг Наташа рассмеялась, а вслед за ней рассмеялся и я. Мы не могли остановиться.

- Если бы ты видел, - сквозь смех проговорила Наташа, - какое у тебя было лицо. Не смотри на меня так. Я ведь на твоей стороне.

"Она права, она опять права", подумал я.

В искренности ее тона можно было не сомневаться. Я почувствовал, что получил в руки определенную власть. И, хотя это было бессмысленно и ни к чему, мне это было приятно. Никогда не следует торопиться узнавать о всех недостатках женщины. Я никогда не был хорош на столько, чтобы обо мне можно было мечтать. Очень важно считать себя красивым. Я о себе так не думал. С самого начала наших отношений инициатива во всем исходила от Наташи. Это она меня выбрала и добилась того, чтобы мы были вместе. Понравиться мне не сложно. До Наташи я ни разу не встречал женщину, которая была бы способна думать две минуты подряд. Не могу не выдумывать женщину, которую хочу полюбить. Я обманываю себя сам.

В моем характере слишком много услужливости, желания угодить. Тут уж не собственного достоинства.

5

У меня невзрачная, незапоминающаяся внешность. Средний рост. Средний вес. Меня можно перепутать с кем угодно. Меня невозможно запомнить. У меня нет родинок, бородавок или шрамов. У меня тонкие губы, ничем не примечательный нос, тусклые волосы, маленькие, невыразительные глаза.

Меня убедили менять автомобиль каждые три года, а процессор компьютера каждые полгода. Я принимаю биодобавки и витаминные комплексы. Очень важно, чтобы мои часы и парфюмерия были дорогими.

Я всегда стараюсь расположиться поближе к сцене, чтобы послушать безголосых и бездарных, но «раскрученных» артистов. Я очень старательно слежу за результатами «российских футбольных клубов», состоящих из хорошо оплачиваемых чернокожих.

Я начинаю постоянно испытывать психологический дискомфорт, оттого что я русский. Раньше мне не приходили в голову подобные мысли.

Я отгоняю от себя такие мысли, чувствуя их опасность для своего душевного состояния. В последние дни я несколько раз находился на грани паники – а один или два раза даже переступил эту грань. Паническое чувство не конструктивно. Выйдя из этого душевного состояния, я чувствую себя еще более несчастным.

Человеческая жизнь – сплошная агония. Смерть постоянно следует вместе с человеком.

Все эти размышления лишь пустая трата времени и сил. Отрицательные эмоции накапливаются, становятся сильнее и мрачнее. Состояние у меня крайне напряженное. Иногда кажется, что достаточно какого-нибудь толчка.

Нужно взять себя в руки. Собраться. Вести себя, как взрослый человек. Этот способ требует времени и терпения, не гарантируя при этом успеха.

Можно сказать проще: я неудачник. Так считают все. Я тоже. Я гоню воспоминания прочь. Глаза пересохли – я моргаю. Делаю рваный вдох. Я снова я. Я – никто.

Откровение. Мало кто может вынести такую реальность.

С родными я общаюсь по телефону. Мы почти не видимся лично. А когда встречаемся, то возникает ощущение, как будто присутствует только часть нашего сознания. И от общения всегда возникает ощущение половинчатости.

Ничего не читаю, не интересуюсь политикой. Мне не нравится реклама. Ненавистны абсолютно все глянцевые обложки.

Я всегда был беспокойным и никогда ничем не удовлетворялся. Ни в чем не хочу половины – не могу позволить себе такую роскошь. За все, что мне хочется приходится ожесточенно бороться. Я не знаю, как мне жить. Я не знаю, как вообще нужно жить. Знаю лишь, как живу я. Жду мудрости, все еще жду. Может, пройдет еще много времени. Я живу в тени своей собственной жизни.

Я хочу идти на работу, хочу вести подсчеты, звонить по телефону. Мне необходимо расположиться за рабочим столом. Мне кажется, что я не выполняю свой долг.

Все слишком просто: можно даже начертить кривую зависимости моего настроения от звонков Наташи и наших встреч. Кривая резко пошла вниз, и с этим надо было что то делать.

6

Я не умею быть счастливым без любви. Это может сказать о себе любой человек. Наташа – первое, о чем я вспоминаю, когда просыпаюсь. Мне просто нельзя иначе. Я уже и так потерял много времени, не зная, что Наташа существует на свете.

Если я начинал говорить какие-то слова, то они казались мне глупыми. Пытался остановить себя. Но это мне не удалось. Слишком многое еще было неясно. Если бы я только так не нервничал.

-    Никак не могу понять, кого ты боишься – меня или себя? – спросила Наташа.

-    А это имеет значение?

-    Нет. Ничто не имеет значения, пока ты здесь, со мной. Я – совсем как ты. Я тоже не умею пользоваться словами.

Я слушал ее и не отрывал глаз от ее губ. Мне до боли хотелось дотронуться до Наташи. Так просто протянуть руку и провести пальцами по щеке. Так просто.

Хотел говорить с металлом в голосе, но не вышло. Дурацкая получалась сцена. Хотелось бросить все и бежать. У меня внутри что-то сжалось и вырвалось наружу – совсем неожиданно – хохотом. Любовь не должна просить.

Наташа смотрела на меня чуть прищурившись. Я выдержал ее взгляд. Сделал вид, что ничего не понимаю. Неужели ее нужно уговаривать? Эта мысль ошеломила меня. Я молчал.  Эта женщина заставляла меня думать только об одном. У меня не было сомнений в своих желаниях.

- Не смотри на меня так, - сказала Наташа.

- Я вовсе не об этом думал.

- А о чем ты думал? Не ври, пожалуйста. Не разочаровывай меня. Неужели ты не можешь просто сказать, что хочешь меня?

- Почему мы всегда делаем то, что хочешь ты?

- Мне нравится, когда ты такой уступчивый.

Наташа смотрела на меня  ласково и с каким-то нетерпением. Я это заметил. И старался поменьше смотреть в ее сторону. Прятался за свою недоверчивость. Мною овладело странное чувство. Словно все происходит не со мной. Смотрел на себя как бы со стороны. Не мог отвести взгляд от ее губ.

- Иди ко мне, - сказала Наташа. – Я должна тебя кое-чему  научить.

Мне стало трудно дышать. Склонилась ко мне так близко, чтобы наши губы встретились.

-   Ты дразнишь меня.

- Чуть-чуть.

-    Я должен тебе кое-что сказать.

-    Говори. Это легко произнести вслух. То, что ты собираешься сказать. Не так ли?

- Знаешь, Наташа, я тебя люблю.

-    Надеюсь, - засмеялась она, - не хватало только, чтобы ты не любил меня. Я ведь говорила, что делала много глупостей.

-    Хотелось бы узнать, что это за глупости.

-    Знаешь, мне казалось, это как бы долг женщины – не слишком приглядываться, выбирая мужчин. Будто неясно? Я что девочка?

Наташа резко рассмеялась. Она почесала колено как бы в раздумье. Колено было крепкое, крупное. Выставленное без стеснения напоказ. Мне оно понравилось. Я ощущал ее смущение и одновременно вызов. Было такое впечатление, будто она предостерегает меня от какой-то неизвестной мне ошибки. Мне хотелось уткнуться головой в ее плечо.

- Потому, что мне это нравится. Ты весь дрожишь. Какой ты нервный. В этом все дело. Прямо комок нервов. Осторожнее. Вдруг кто-то подумает, что ты не такой уж невинный, каким кажешься.

Несколько мгновений мы не отрываясь смотрели друг на друга. Внезапно Наташа улыбнулась и спросила:

- Ты тоже волнуешься, как и я?

Она говорила очень тихо, словно кто-то мог нас подслушивать. Я не мог спросить. Это как бы следовало знать. Провел кончиком пальца по ее изогнувшимся в улыбке губам. Я как-то странно трепетал, дрожа всем телом, и вдруг понял – это из-за Наташи. Словно впервые ощутил, какое у меня плотное, сильное тело. Ее нетерпение вызвало во мне удивленный смешок. Именно этого я и хотел. Разве нет?

Вот те подробности, которые вспоминаются.

-    Я любуюсь твоими чулками, - для меня происходящее было более неожиданно, чем для Наташи. – Просто глаз не могу оторвать.

- Ты осторожен.

-    Я хочу видеть, какая ты. Вся, целиком, - я не сомневался, что она чувствует то же, что чувствовал я.

- И не пытайся сравнивать, глупый.

- Ты мне и такой нравишься. Не беспокойся.

- Каждая женщина боится своих желаний.

- Не знаю даже, что сказать.

- Побереги слова.

Наташа ничего не говорила, а, приблизив ко мне свое лицо, подставила губы. Мы поцеловались. Я высунул язык. Наташа осторожно дотронулась до него мягкими теплыми губами и втянула в себя. Невозможно доверять женщине больше, чем доверяю я.

- Теперь ты знаешь, чего я хочу, - сказала она.

- Знаю ли?

Она словно боялась прикоснуться ко мне. Я почувствовал себя увереннее .

Я чувствовал ее губы у своего уха. Она сказала теплым выдохом:

- Да, сейчас. Ты очень напряжен. Я чувствую. Не нервничай. Всему свое время. У меня нежные пальчики.

Я был так возбужден, что почти не слышал ее. Ощутил прикосновение пальцев Наташи. Наши руки вдруг стали липкими от пота.

Она вздрогнула, прильнула ко мне, как маленькая. Поцеловал ее в плечо. От шеи исходил тонкий запах духов. Я очень чувствительный на запахи. Я удивился – какая она маленькая в моих объятиях. Это было моим заблуждением, впрочем, не первым и не последним.

- Что ты во мне нашел? – спросила Наташа.

- Я нахожу в тебе все, что только могу пожелать.

Глаза у Наташи были огромные и еще как бы расширялись с каждым словом. Мне казалось, она понимала меня. Каждая женщина стремится упростить чувства мужчины.

Наташа рассматривала меня с ног до головы и делала это очень непринужденно.

-Тебе так нравится? – спросила она. - Я рада. Сюда, миленький. Не скрывай от меня свои желания. Позабавься. Меня сложно смутить.

Я не понимал того, что делал. Невозможно вести себя более глупо.

- Ты мне смущающийся не нужен, - Наташа делала со мной, что хотела.

Я не мог говорить. Закрыл глаза. Не хотел ничего видеть. Мне казалось достаточным, что я чувствовал. Я должен  был захотеть сказать о любви. Слова всегда необходимы. Но мне не нужно было ничего говорить. Вообще перестал думать.

- Не спеши, - проговорила Наташа. – Мне не нравится, как ведут себя мужчины, когда они опаздывают.

У меня не богатое воображение. Помню себя только жадным.

- Быстрее, - попросила она. – Ах, еще быстрее.

Больше я не двигался, как будто и не замечал, что она делала.

- Теперь ты успокоился? – спросила Наташа.

- Да, я теперь успокоился. Ты довольна?

- Ну, конечно. Конечно, я довольна. Не хочется даже шевелиться. Я жадная. Во мне плохого больше, чем хорошего. – Она взяла мою нижнюю губу большим пальцем и указательным и слегка ущипнула ее. – Ах, ты, лакомка. У тебя красивый рот.

Я ощутил, что могу дышать, могу думать, могу говорить.

- Никогда не оставляй меня, - попросила Наташа.

- Не оставлю. Никогда тебя не оставлю.

- Желаемое выдаешь за действительное. Ты не шутишь? Это серьезно?

- Я никогда не был серьезнее, чем сейчас.

- Не смейся.

Смеяться? Никогда в жизни у меня не было меньшего желания смеяться. Я смотрел на Наташу, не понимая ее слов да и не интересуясь ими.

- Тебе хорошо? – я позволял себе быть нежным.

- А ты сомневаешься?

- Я думаю, нам нравится одно и то же.

- Кажется, да. Ты очень хороший. Я хочу сказать – хорошо себя ведешь.

- Тебе правда нравится? Правда?

Она посмотрела на меня, чуть улыбнулась и кивнула.

- Наверное, ты чувствуешь себя настоящим мужчиной?

- Это ирония? – я не поверил искренности ее удивления.

- Легко доставить удовольствие, а?

- Кому? Мне?

- Мужчинам. Пришлось обо всем позаботиться самой. Как, по-твоему, не плохо? Не надо ничего объяснять. Я знаю правду.

Наташа смотрела на меня. Без улыбки. Даже влюбленной женщине нравится злить любимого мужчину.

Наташа оперлась о локоть и водила пальцем по моему лицу, очерчивая его профиль. Она казалась задумчивой. И задумчивым был ее голос, когда она сказала:

- Женщина, которой удалось убедить себя, что она любима часто бывает более счастлива, чем женщина, которую действительно любят. Чему ты улыбаешься?

- Тебе.

- Доволен сам собою, да? В следующий раз тебе больше понравится.

- Теперь я здесь главный, - сомнения были не нужны нам обоим.

- Я знала, что этим кончится. Но это на тебя не похоже.

- Я сам не знаю, что на меня похоже, а что – нет.

- Ты даже себе не представляешь, кто ты. Обними меня. Ничего не делай. Только обними.

- Ты счастлива? – странно, что я спросил об этом. Не все ли теперь стало равно. Я почувствовал себя обманщиком, произнося эти слова.

- Абсолютно. Ты сладкий мальчик. Поговори со мной еще немножко, - чуть слышно попросила она.

- Открой глаза.

Наташа только пожала плечами, как будто хотела сказать, что это не имеет значения.

Наташа прижалась ко мне, обвила мою шею руками и уткнулась в плечо, впервые выражая покорность, женскую покорность. Мне хотелось, чтобы она почувствовала мою силу. Меня привлекает возможность стать сильным.

За любовь надо платить. Все расплачиваются за любовь. Любить – значит отдавать. Так и случилось – а, может быть, и нет. Я не всегда такой, каким хочу казаться.

Каждый человек может почувствовать желание любви. Глупо мечтать о другом.

7

Не следует быть искренним больше, чем необходимо. Чувствую, что хочу изобразить себя не таким, какой есть. Ни один человек не может быть совершенен.

Наташа смотрела на меня. Я ей улыбался. Мне было легко с ней.

-  Как поживаешь? – спросила она.

-  Прекрасно. Но я тут не при чем.

-  Нет, - подтвердила, глядя на меня.

-  Ты меня в этом упрекаешь?

-  Нет, завидую. Ты не притворяешься, что любишь меня?

-  Ты думаешь, все можно превратить в шутку?

- Мне не нравится, как ты это произнес. Не будь таким самодовольным.

Я посмотрел на себя, как бы со стороны и увидел, что стал совсем другим, почти незнакомым мне человеком. «Прекрати», сказал я себе. «Не может она подразумевать то, что мне показалось». Выдумывал себя для нее. Я очень нравился себе.

Я ощущал ее хрупкость и уязвимость. Ей требовались слова. Впрочем, как и мне. Я был тем, кем Наташа хотела меня видеть. Обманывая, я никогда не чувствовал себя обманщиком.

-  Не смеши меня, - попросила Наташа.

-  Я всего лишь говорю правду.

-  Нет, не говоришь. Не будь наивным.

-  Тебе скучно со мной?

-  Если б мне было скучно с тобой, я бы с тобой рассталась. Ты несколько наивный, но совсем не скучный. Ты должен мне верить.

-  Хорошо, я верю.

- Перестань, не глупи. Не сердись на меня. Когда я обманываю, я знаю, что обманываю. А ты обманываешь и хочешь себя убедить, что говоришь правду.

Она не могла знать обо мне все. Для того, чтобы узнать человека, нужно время.  Мне нравилось разоблачать притворство Наташи. Я мог бы нравиться женщинам больше, если бы был глупее.

-  Пока ты меня любишь, - сказала она. – Что будет дальше – увидим. Не сердись пожалуйста.

-  Я вообще никогда не сержусь. Ни на кого. Не имеет смысла.

-  Хотела бы я иметь твою уверенность.

Очень сложно быть не хуже своих представлений о себе. Я боялся испортить все случайной ошибкой. Никто не может избежать ошибок. Очень стараюсь выиграть и не должен выбирать средства. Выиграть хочет каждый. Незачем делать тайну из очевидного. Мне нравится выигрывать за счет любимой женщины. Я должен был признаться в этом себе.

-  И ты доволен этим?

-  Доволен.

-  Иногда слова могут только мешать. Слов не должно быть много. Попробуй относиться к себе снисходительнее. Все же так делают.

-  Тебе скучно?

-  Что ты. Почему?

-  Я все время боюсь, что тебе скучно.

-  Но почему?

-  Потому что с того времени, как я познакомился с тобой, мне не бывает скучно.

Ее темные глаза смотрели на меня безо всякой иронии. Взгляд был внимательным и нежным. Я ощущал себя счастливым. Прежде я всегда был более осторожен, чем откровенен. Теперь скрытность мне не нужна. Я говорил то, что мне хотелось сказать. Я нуждаюсь в понимании.

-  Я совсем забыла, - сказала она.

-  Что ты забыла?

-  Что мне тоже может быть хорошо, - Наташа смотрела на меня, гладила по голове, трепала волосы и улыбалась задумчиво и нежно. А может быть, проницательно? – Нет настроения, тихоня? Я подозревала.

-  Что ты подозревала?

-  Какой ты недогадливый. Мужчина, который не старается скрыть свои чувства, всегда интересен женщине.

Я подумал: «Она говорит о себе – женщина. И думает, что похожа на других» .

«Смешно», твердил я себе. Но ее напряженный взгляд, казалось, старался разубедить меня в чем-то. По ее глазам я увидел и понял, что глупыми были не мои поступки, а мои сомнения. Наташа взяла меня за уши и осторожно, серьезно и бережно притянула к себе и поцеловала.

Без слов мы стояли друг перед другом. Без слов знали друг о друге все. Слова были лишними. Наташа сказала: «Я люблю тебя» настолько тихо, что я угадал это лишь по движению ее губ. Я все смотрел на нее, словно хотел увидеть ее насквозь.

Я ни о чем не думал. Не было необходимости думать. Лишь чувствовал любовь, простую, обычную любовь. Я умею быть смешным.

Сказал себе: «Любовь оправдывает все».

Я не мог ждать долго. Не хотел. Я молод и не глуп. Появилась возможность воспользоваться женской слабостью. В чем еще мужской ум более изобретателен? Самое сложное было уже в прошлом. Мне нравится готовность Наташи не обращать внимания на мои недостатки. Я не умею скрывать от женщины то, что следует скрывать. Я рассмеялся. Она тоже. Я разглядывал ее нос, глаза, губы. Оправдывал свою медлительность. Боялся испортить произведенное впечатление излишней откровенностью. Признаваться в трусости неприятно.

Ничего не помогало. Наташа словно притягивала мой взгляд. Я по-прежнему казался себе неловким. Наташа смотрела на меня молча. И я не смог бы сказать, о чем она думала. Она смотрела на меня непроницаемым взглядом, не выражавшим ни «да», ни «нет».

«Вот, значит, оно как », подумал я.

-  Ты решил, что используешь меня, - сказала Наташа. – Но ты ошибся.

-  Возможно.

-  Ты очень глупый. Все приходится тебе объяснять. Только голодный мужчина может быть уступчив. Расскажи, что ты ждешь от меня. Чего же ты хочешь?

-  Еще сам не знаю.

-  Я почему-то тебе верю. Попытайся сказать, что ты чувствуешь.

Иногда кокетство Наташи может только злить. Я понял ее с полуслова, но притворялся, что не понимаю. Мне нужна была короткая передышка. По-моему, ждать – это естественно. Человек всегда чего-то ждет. Никто из нас никуда не спешил. Мы оба знали, что это игра.

В глазах Наташи появились бесовские искорки, и они смущали меня. Она как будто знала что-то, чего не знал я. Да так, собственно, оно и было.

-  Ты думаешь, что я ничего не замечаю? – спросила Наташа.

-  О чем это ты?

-  О том, что ты раздеваешь меня. Желание мужчины быть искренним с женщиной, всегда делает его смешным.

-  Рядом с тобой я не хочу быть смешным.

-  Прости.

-  Не говори только, что тебе самой не хочется, - я не мог не быть нежным.

-  Нет настроения.

-  Это у тебя-то нет настроения? Да ты всегда только об этом и думаешь, - я нарочно так сказал, чтобы поддразнить Наташу.

-  Ты даже не задумываешься, что могу чувствовать я.

-  Мне кажется, то же самое, что происходит и со мной.

-  Тебе не кажется. Ты знаешь.

Наташа смотрела на меня в упор, словно стараясь заставить что-то сказать, что-то сделать. Мне нравилась легкость, с которой я во всем соглашался с ней. Стал целовать ее в губы, в глаза и все мое прежнее унижение исчезло. Мои пальцы казались мне неумелыми. Я боялся причинить боль. Наташа опустила свободную руку, показала моей руке, что делать. В моих желаниях было много неожиданного и для меня самого. Я оказался очень любопытен. Был уверен в ценности того, что могу предложить.

-  Тебе так приятно? – спросил я.

-  Дурачок. Я люблю твои руки. Обними меня.

Мне казалось вполне естественным, что мы вот так запросто говорим с ней об этом. Я не сомневался. Когда сомневаешься – это уже что-то другое. Я узнавал свои желания. Это был повод для радости. В любви важна настойчивость. Я никогда не ценил того, что доставалось мне легко.

-  Откуда ты знаешь, о чем я думаю?

-  Я это чувствую. Не бойся получить слишком много удовольствия.

Я открыл рот и сказал совсем не то, что хотел сказать:

-  Тебе так нравится?

-  Да. А-а. Хорошо, - она тихо застонала. – Что ты хочешь этим доказать?

Показалось или на самом деле в голосе Наташи было удивление, хотя с чего ему быть?

Я следил за ее движениями, а она так же рассматривала меня.

-  Не дави на меня, - попросила Наташа.

-  Я не давлю.

-  Давишь. Это невыносимо.

Что я при этом чувствовал? Я был счастлив. Узнавал много нового о себе. На самом деле все произошло очень быстро.

Наташа была тяжелая, вялая и теплая.

-  Ты такая вкусная, - мне очень хотелось это сказать.

-  Как это?

-  Ты сладкая.

-  Повтори. Мне необходимо, чтобы ты повторил. Я хочу знать, что ты сказал это не случайно.

Наташа делала меня нежным. Я этим воспользовался. Нужно перестать оглядываться по сторонам. Самые важные решения всегда обдумываются недолго. Старался объяснить себя Наташе со всей доступной мне правдивостью. Необязательно тратить время на осторожные слова.

Уткнувшись лицом в ложбинку между ее теплых, упругих грудей, я прижал их к вискам и сказал:

-  Мои.

-  Господи. Ты еще такой ребенок. Все нормально. Я здесь. Я с тобой.

Прижав Наташу к своему влажному телу, я спросил:

-  Хочешь быть моей женщиной?

-  Да, - ответила она. – Да. Да. Да.

Я смотрел на нее, все еще сомневаясь. Но у Наташи были такие искренние, любящие глаза, что им нельзя было не поверить. Она прижалась щекой к моей руке и спросила:

-  Ты на меня больше не сердишься?

-  За что я на тебя должен сердиться?

-  Ты как избалованный ребенок. Какой ты независимый.

-  Я – да.

-  Я хочу, чтобы ты оставался таким, какой есть. Правду говоря, я люблю, когда ты такой, как стена.

-  Помолчи.

-  Любовь с первого взгляда, что это значит?

Она резко повернулась на спину и устремила взгляд в потолок.

Мне казалось, что я рассуждаю очень разумно, но не получалось избавиться от ощущения, что моя рассудительность глупа. Стараюсь скрывать правду о себе от женщин. В любви невозможно быть оригинальным.

Я улыбнулся. Так легко вдруг стало, так хорошо. Захотелось смеяться. Мужчины выдумывают себя так же старательно, как и женщины. Когда я рядом с ней, мне не о чем не нужно думать.

-  Ты чему смеешься?

-  Я доволен.

-  Скажи еще раз. Повтори. Скажи, что ты доволен. Сладкий. Рядом с тобой я не хочу скрывать от себя свои желания.

Уже совсем другой я смотрел на совсем другую Наташу. Ни один человек не бывает таким, каким я его знаю.

-  Слишком много болтаю? -  спросила она.

-  Да нет, - ответил я. – Нет.

-  Поговори со мной.

Внезапно Наташа показалась мне усталой, даже постаревшей. Обнял ее и прижался губами к ее губам. Мне нравилось замечать в ней то, что она старалась скрыть от себя.

-  О чем ты думаешь? – спросила просто, чтобы удовлетворить свое женской любопытство.

-  О тебе.

-  Ты дал мне возможность проявить мой эгоизм до конца.

Разве я должен был убеждать себя в ее любви? Воображение позволяет видеть в жизни то, чего в ней никогда не было. Мы смотрели друг другу в глаза и улыбались. Я чувствовал, что она меня понимает.

-  Я вижу только одно, - сказала Наташа.

-  Что именно?

-  Что ты гораздо умнее, чем хочешь казаться.

Вдруг подумал, что она со мной шутит. Я позволил своим глазам закрыться, словно не хотел замечать происходящее.

-  Мне нравится целовать мужчину, который спит, - прошептала Наташа.

-  Ты меня понимаешь? Скажи, что ты меня понимаешь.

-  Глупый. Слова не нужны. Ничего не говори. Не сейчас.

-  Скажи, что происходит?

-  Происходит всего лишь то, чего ты добивался.

-  Ну что ж, с тобой к чему хочешь можно привыкнуть.

Голос у меня дрожал, когда я это сказал, у меня появилось такое чувство, будто я скинул с себя огромную тяжесть. Она обхватила мою голову ладонями, заглянула в глаза, словно пытаясь понять, говорю я серьезно или шучу. Больше не значит лучше, сомневался я. Осторожность не может помешать. Не каждая женщина способна оценить мужской ум.

Наташа ничего обо мне не знает. Сколько времени необходимо женщине, чтобы понять меня?

8

Сегодня я встаю, как обычно по будням – с рассветом.

Открываю глаза и я уже проснулся. Сажусь на кровати, обхватываю колени руками.

Глубоко дышу, терплю. Приступ надо переждать. Успокоить себя, отвлечься, вспомнить что-нибудь хорошее. Подождать – нервы сами придут в равновесие. Но пока мне очень страшно. Пытаться успокоиться, уговорить себя бесполезно. Весь сжат, напряжен. Едва удерживаю контроль.

Я встаю. С трудом дохожу до кухни.

Готовлю чай и, вливаю в себя обжигающую жидкость, прислушиваюсь к собственным ощущениям. Действительно становилось лучше.

Спать совсем не хочется. Я включаю  компьютер и открываю  свои записи.

Я искал любовь, зная, что такое чувство не существует. Но невозможно отказаться от мечты, даже понимая, что мечта – обман.

Помню все свои неудачи. Стараюсь не повторять их. Мне не всегда удавалось скрывать страх перед женщиной. Я никогда не видел себя в роли завоевателя. Кто не может стать любимым, старается стать влюбленным.

Наши отношения слишком хороши, чтобы быть правдой. Но я не хочу в них сомневаться. Я искал любовь и нашел. Наташа примирила меня с самим собой.

Я хотел быть любимым или быть понятным – что одно и то же.

-  Хочешь поговорить? – спросила Наташа.

-  Только если ты не против.

-  Ничуть. Ты еще совсем мальчик.

-  Почему?

-  Боишься услышать слово «нет».

-  Не поверишь, ты словно угадала мои мысли.

Женщины лучше мужчин умеют говорить «нет».

-  Я, наверное, заняла чужое место рядом с тобой, - сказала Наташа.

-  Мне нравится, что ты – это ты.

-  Как ты стараешься быть нежным со мной. Спасибо, солнышко.

Улыбнулся ей в ответ, словно я – зеркало. Я был счастлив.

-  Тебе нужно, чтобы я говорила, что люблю тебя? – спросила она.

-  Нет.

-  А мне нужно. Я забыла главное. Не сказала тебе самого главного. С женщиной нельзя быть одинаковым.

Я улыбнулся, потому что ожидал от нее именно таких слов. Кто знает, почему женщины так болтливы. Запустил пальцы в ее тяжелые красивые волосы.

-  Ты меня растреплешь. Я сто лет потратила на то, чтобы причесаться.

-  Мне необходима хоть чуточку понять, почему ты так счастлива.

-  Какой смысл пытаться все понять? В жизни есть вещи, которые понять невозможно. Говори со мной. Говори. Опять и опять. Об одном и том же. Ты, наверное, все выдумываешь. Наивных мужчин больше, чем наивных женщин.

Чтобы быть искренним, надо иметь, что сказать. Мне следует перестать сомневаться. Наташа взяла мое лицо руками и поцеловала в губы.

-  Ты очень глупый, - сказала она. – Мне нравится быть снисходительной.

-  Мне этого недостаточно.

-  А думаешь мне достаточно? Я просто не понимаю, что со мной происходит. Никогда такой не была. О чем ты думаешь?

-  Я думаю, - я просто смотрел на нее, и в голове у меня не было никаких мыслей.

Я понимаю, что мои объяснения неубедительны. Только Наташа объясняла то, что я не мог объяснить себе сам.

-  Зачем ты все усложняешь? – у Наташи была смешная привычка склонять голову на бок.

Любовь сделала все наши разговоры похожими. Я говорил глупости, но молчать было еще ужаснее.

-  Не прерывай меня, - сказала Наташа. – Вечно ты меня прерываешь.

-  Вот как? Вечно тебя прерываю?

-  Всегда прерываешь. Ты ошибаешься. Зачем ты меня выдумываешь?

«Еще один ничего не доказывающий факт»,  подумал я. Во мне много противоречивых желаний.

-  Никто не смешит женщину больше, чем влюбленный в нее мужчина, - объясняла она.

-  Тебе весело?

-  Очень. А тебе?

-  Когда я слышу твой смех, тоже.

Ни одна женщина не может выдумать свой ум.  Рядом с Наташей я избавлялся от лишнего в себе.

-  Ты очень внимателен, - сказала она.

-  Ты смеешься надо мной. Лицо у тебя серьезное, но я знаю – ты смеешься, - а, может быть, Наташа не притворялась?

-  Ты угадал. Ты не обиделся?

Наташа видела меня насквозь и это пугало. Разве осторожность это глупость? Она не ошибалась. Никто не боится сказать мне правду в лицо. Никто не боится обидеть. Я никогда не подам вида, что обижен. Я всегда умел уговорить себя. Одно это и умел. Я справлялся с собой шутя.

-  Ты сердишься на меня? – спросила Наташа.

-  А почему я должен на тебя сердиться?

- Разве ты мог бы полюбить меня, если бы я не была такой, какой я хочу, и не поступала бы так, как хочу.

Мне не удается не хвастаться. Любовь разоблачает ложь человека. Она знала, что может позволить себе не отвечать на мои вопросы. Только погладила меня по щеке, потом сжала мое лицо ладонями и сказала:

-  Какие у тебя красивые глаза.

Мне казалось, что это я сам говорю. Наташа положила руку мне на плечо, да так и оставила, словно забыла, что хотела сделать. Спустя минуту она продолжила, почти нежно:

-  Мужчина радует женщину только тогда, когда хочет порадоваться сам.  Сколько любовь может длиться?

-  Годы.

-  Я каждый раз задаю себе этот вопрос.

Меня обрадовали ее слова. «Она не привыкла обманывать», подумал я. «Она никогда не совершала поступки, за которые приходилось бы краснеть». Наташа казалась мне слабой и беззащитной. Только рядом с Наташей я понял, что прежде всегда был одинок. Не следует напоминать себе о прошлом часто.

Мне нравилось ощущать свою нежность. Я очень чувствителен. Рядом с красивой женщиной я перестаю доверять своему благоразумию. Нужно знать себя. Я – жадный. Я чувствовал себя сильным, очень сильным.

-  Я тебя не слишком разочаровываю? – спросила она.

-  Меня? Разочаровываешь? Разве я выгляжу разочарованным?

Она не сводила с меня своих больших глаз, в которых не всегда можно было что-то прочесть. Почему она была уверена, что я могу сомневаться бесконечно долго?

-  Что я не так делаю? – спросила Наташа.

-  Не знаю, что ты не так делаешь.

-  Всегда сложно догадаться, что человек хочет в действительности.

-   Я сказал тебе что-нибудь, чего ты не знаешь?

Я радовался вчера. В жизни приходится очень долго ждать, чтобы повторилось что-то хорошее. Мне следует забыть о своей самоуверенности.

Взглянул на Наташу, чтобы понять, не смеется ли она надо мной. Иногда я позволяю себе удовольствие притворяться, чтобы добиться своего или пожалеть себя.

-  Тебе не кажется, что с нами все происходит во сне? – сомневалась Наташа.

-  И ты думаешь, что мы в конце концов проснемся?

-  Ты опасный человек. Тебе повезло больше, чем другим. Я надеюсь, ты это понимаешь?

Я подумал, что никогда не привыкну к ней, а значит, никогда не разлюблю.

-  Мужчина может лишь притвориться понимающим женщину, - объясняла Наташа.

-  Иногда я действительно ощущаю недостаток опыта.

-  Глупый. Совсем неумный. Вот смотрю в удивительные глаза, а в них ничего нет. Совершенно нет опыта. Кажется, я тебя понимаю. Но как грустно, что тебя не понимают другие. Тебя обязательно обманут. И посмеются. Людям лишь бы посмеяться.

Она говорила спокойно и долго. Может быть, не совсем то, что думала, а скорее то, чего я ждал. Но слушать ее было радостно.

-  Я хочу быть ласкова с тобой, - она меня понимала. – Никогда прежде я не была искренна с мужчиной.

-  Значит, ты все-таки немножко любишь меня, - мне хотелось порадовать себя, поверив Наташе хотя бы ненадолго.

-  Я люблю тебя. Это очень серьезно.

-  Разве обязательно всегда надо мной смеяться? Хоть сегодня не смейся, - я хотел чувствовать себя любимым.

-  Нет настроения, детка? Почему ты иногда становишься таким занудой? Я убеждена, что в твоей жизни есть что-то такое, что тебе надо бы мне рассказать.

Мне тоже так казалось. Очень хотелось, чтобы было именно так. Мне стало легче, когда я понял это.

-  Мне нужен ты, - призналась Наташа. – Только ты один и нужен.

После таких слов начинаешь верить во что-то. Вроде как лишь их и ждал всю жизнь.

-  Ты – мое счастье, - продолжала она. – Жизнь не предложит мне ничего лучше.

Мне показалось, что она старается уговорить себя.

-  До встречи с тобой у меня появилось ощущение, что жизнь прошла. Я невольно ловила себя не удивлении: как, и это все? И это все, что может предложить жизнь? Узнав все, приходится лишь доживать. Нет новизны, нет открытий. Неловко продолжать в таком состоянии. Думаешь о том, как перестанет многого хотеться. Уже перестает. Не сознаешься в этом даже себе. Перестать мечтать. Не жить иллюзиями. Иногда становится действительно плохо.

Наташа удивила и обрадовала меня. Любви не бывает – сказал мне кто-то однажды. Такой я представлял ее себе, и ничего другого мне было не нужно.

-  Почему ты все время на меня смотришь? – спросила она.

-  Ты мне нравишься.

-  Я позволила тебе в меня влюбиться.

Как женщины притворяются? Как?

-  Ты должен мне верить.

-  Я верю.

-  Я чувствую себя так крепко с тобой связанной, точно я – твоя мать, - она не переставала меня удивлять. – О чем ты думаешь?

-  Я смотрю на тебя.

-  У тебя такой вид, словно ты о чем-то думаешь. Когда ты со мной – вот так – о чем ты думаешь?

Я знал заранее, что она это спросит, но с минуту молчал, как бы не находя ответа. Я не смущался. Немного нервничал, но не смущался.  Любовь к ней оказалась неожиданностью для меня. Я раз сто повторял себе: «Это самообман».

-  Какой же ты глупый, - сказала она.

Почувствовал, что только теперь Наташа увидела меня по-настоящему. Я очень запутанный человек. И пытаюсь в себе разобраться. Мне кажется, что я создавал препятствия для любви специально.

-  Я это знала, - сказала Наташа.

-  Что знала?

-  Что мы в конце концов будем вместе.  Любовь – это главное. Но мужчины обычно забывают о главном.

Правда не говорится случайно. Я не знал, что еще мне ожидать от себя.

-  Все мужчины – обманщики, - сказала Наташа.

-  Может и все, но не я.

-  Ты совсем не знаешь себя. Когда привыкнешь, без этого уже очень трудно обойтись.

-  Да, очень трудно.

-  А откуда ты знаешь?

-  Так, догадываюсь.

-  Иди сюда, сядь. Я просто идиотка, трачу время на разговоры.

Она догадалась. Она знала, что я чувствовал и хотел.

-  Скажи мне, что ты счастлив. Не бойся выглядеть сладким.

-  Мне незачем притворяться.

-  Хочешь меня, маленький? – она чуть заметно улыбнулась. Казалось, Наташа угадывает мои мысли. Я не знаю мыслей естественнее. Себя сложно подозревать в неискренности. Радоваться притворству невозможно. Чувства увлекают женщин сильнее, чем мужчин.

«Она должна быть моей всегда», подумал я.

Я зажмурился, потом наклонился и стал целовать глаза, виски, шею Наташи.

-  Так серьезно? – спросила она.

-  Ты даже себе не представляешь, как серьезно.

Наташа прикусила мою кожу зубами, но не укусив, коснулась губами и, не поцеловав, лизнула ее. Наташа – жадная. Я узнал это. Теперь-то я знаю, что может значить поцелуй.

Я поступал не так, как от меня ожидала Наташа. Непредсказуемость всегда дает преимущество в отношениях. Не следует позволять женщине быть уверенной во мне.

-  Попробуй сказать о любви, - попросила она. – И сделай это нежно. Не надо спешить. Слова о любви необходимы женщине больше, чем сама любовь.

-  Я знаю, - уверен, что могу быть нежным.

-  Не хочу, чтобы ты останавливался.

- Как ты красива, - я не хотел сомневаться в том, что она красивее остальных женщин.

Обнял ее и посадил к себе на колени.

-  А что, неплохо начинается, - сказала она.

Казалось, это я и хотел от нее слышать. Ощутил Наташу так близко от себя, что умолк, не в состоянии произнести хоть слово. Я ждал. Ожидание – глупость.

-  Что ты делаешь? – спросила она.

-  Раздеваюсь.

-  Ты неисправим.

Моя нежность – это в конечном счете, наверное, и есть любовь.

-  Я заставила тебя ждать, - извинилась она.

Я подумал: «мне повезло». Вот так, по-простому, сказал себе: «ей очень хочется, так, что мне и думать ни о чем не надо».

Наташа гладила мои бока, плечи, шею, губы, забавляясь и присматриваясь, как ребенок к новой игрушке. Стоя на коленях, поцеловала меня в шею, и ее соски скользнули по моей коже. Мне казалось, что я так счастлив, что уже не способен почувствовать свое счастье. Почувствовал, как мурашки пробежали по спине, когда я назвал ее по имени. Я поднял глаза и сердце сжалось от нерешительности и внезапной робости, которые были мне непонятны. Наташа обхватила меня руками за шею совсем так, как делала это в моем воображении.

У нее были очень мягкие губы. Мне нравилось быть искренним с собой. Разве любовь может быть другой?

-  Говори, что угодно, - шептала Наташа.

Каждой женщине необходима ложь.

-  Все хорошо? Тебе хорошо? – ей хотелось непременно по-разному.

Спокойная уверенная рука Наташи легла мне на затылок и удерживала меня в неподвижности, пока не унялась моя дрожь. Самого себя я удивлял больше, чем удивлял ее. Я не шевелился и закрыл глаза. Мне казалось, что мое сердце перестало биться. Наташа лучше меня знала, что мне необходимо.

-  Мне никогда не нравились мужчины, которые знают о себе только то, что им хочется знать.

-  Обожаю тебя.

-  Да, обожай. Я знала, что ты обрадуешься, котенок. Я не знаю большей лжи, чем миф о стремлении женщины к порядочности. Интересно, что ты теперь обо мне подумаешь.

-  Мне не пришлось тратить много времени на уговоры, - эта мысль испугала меня, и я начал оправдываться, но Наташа прервала меня:

-  Ты прав, солнышко.

Я не шевелился. Только почувствовал, что не могу не улыбнуться: губы сами раздвинулись в улыбке.

-  Тебе удобно? – спросила Наташа.

Я догадывался, что она притворяется и не притворяется одновременно. Я хотел, чтобы ее слова были правдой.

-  Мне хочется знать, как ты ко мне относишься, - я не знал, какие чувства вызовут мои слова у Наташи.

-  Мне с тобой хорошо. С тобой легко. Ты делаешь меня счастливее. Ты больше заботишься обо мне, чем о себе. Обычно я избегаю непонятного в отношениях с мужчинами.

Потом она заговорила с усилием, словно каждое слово должно было преодолеть какое-то внутреннее препятствие:

-  Не трогай меня. Не надо. Ты все испортишь.

«Хватит», сказал я себе. «Ты становишься смешным». Правильнее не вспоминать о своих неудачах.

-  Ты сердишься? – Наташа улыбнулась.

-  Очень.  Я стараюсь.

-  Теперь улыбнись.

-  Я люблю тебя, - мне стало легче оттого, что я выговорил эти слова. Я должен был их сказать. Затем и искал ее, чтобы сказать ей эти слова.

-  Никогда не нужно ничего объяснять. Не надо, не целуй меня.

Наташа сидела, потянув колени к груди, уткнувшись в них лицом. Она казалась совсем маленькой. Сидела загадочная, почти незнакомая. Невозможно быть довольным женщиной всегда.

-  Ты эгоист, - проговорила она.

-  Все мужчины – эгоисты.

-  Но не все мужчины так снисходительны к себе. Ты не мог бы меня обнять? Только очень крепко. Изо всех сил.

-  Обнять?

-  Да. Пожалуйста.

Я не сопротивлялся. Мне нравилось рассказывать Наташе о себе. Но я говорил не все, что хотел. Мужчины боятся рассказывать правду о себе женщинам. Наташа вынуждала меня выдумывать себя таким, каким я никогда не был.

Прижался к Наташе. Шептал ей слова любви и нежности. Она дышала ровно, тихо, и вдруг я понял, что она спит. Мне еще многое предстояло ей сказать, но не в этот раз.

Я перестал быть один. Наташа создала для меня такую иллюзию. Мужчина всегда очень хорошо знает, что хочет от женщины. Я осторожно, кончиками пальцев, взял ее за запястье. Худенькая ручка казалась уже хорошо знакомой. Слегка поглаживая запястье, я передвинул пальцы и также мягко взял в ладонь ее руку. Она была влажная и теплая и шевелилась в моей руке, словно свернувшийся зверек.

На столике у кровати стояли часы. Их тиканье раздражало меня. Время не должно было двигаться.

Поцеловал свою любовь в щеку. Во сне ее лицо было не таким, как днем, а словно у ребенка. Округлые щеки, маленький пухлый рот. Смотрел на нее в темноте. Я думал о ней больше, чем о ком бы то ни было в своей жизни.

Когда я проснулся, в комнате было темно. Я с наслаждением потянулся и сел, глядя на спящую Наташу. В темноте мне были видны только контуры ее лица, уткнувшегося в подушку, одна рука закинута за голову, другая вытянута вдоль тела. Она спала крепко, и, когда я, наклонившись, поцеловал ее в теплое плечо, она даже не шевельнулась и продолжала дышать легко и размеренно. Любовь – петля, которая затягивается очень быстро.

Внезапно просыпался по многу раз за ночь, всегда с таким чувством, будто проспал очень долго, даже слишком долго. И мне было трудно заставить себя заснуть. Наташа крепко спала, повернувшись ко мне лицом. Спящая, она казалась совсем маленькой, даже еще меньшей, чем в жизни. Я лежал, опершись на локоть и смотрел, как она спит.

6

Немногословен. Много работаю. Свою роль знаю назубок, но одна мысль не дает покоя – смогу ли доиграть ее до конца. Но неужели все, что мы делаем, должно иметь практическую цель? Разве вся наша жизнь – только обязанности? Что же делает работу желанной, любимой, родной – духовный рост, становление личности?

Мне хочется хоть что-нибудь понять. Еще недавно мне казалось, что самое главное – это выиграть соревнование в потреблении. Бесконфликтный капитализм. Жрать, жрать, жрать. Пусть каждый жрет сколько сможет, и проблема «быть или не быть» потеряет всякий смысл. Я гоню от себя эту мысль, а она приходит. Заполняю чем-то свою жизнь, а она приходит: зачем я живу? Я притворяюсь, что я есть. Лицедействую, делаю вид, что я – один из них и озвучиваю их мысли. Ужасно, что все мы, как зомби. Смотрите, говорю, я тоже об этом знаю, я точно в таком же положении, как и вы. Эти люди не признают ни доводов, ни мировых законов. Они признают только силу. Но они и очень хитры. Любой из нас осознает свое положение.

Я не умею мечтать. Живу настоящим. Для меня не существует «было» и «будет». Для меня существует «здесь» и «сейчас». Живу одним днем. Что будет дальше, покажет время. Мирюсь с каждой совершенной ошибкой, каждой упущенной возможностью, каждым невыполненным обещанием. Мое существование вряд ли преисполнено большого смысла. Даже если это правда. Я не ищу себе оправданий и никогда не искал. Все мысли держу при себе. Если и злюсь, то воздерживаюсь от обвинений.

Помню то время, когда не имело значения, день или ночь. Все было ново, свежо, интересно. Что же изменилось? Когда все надоело и стало утомлять?

В системе все расписано по пунктам и практически все ясно и понятно. С чувствами совершенно противоположная ситуация. Никогда не знаешь, куда тебя заведут собственные желания.

Хуже всего то, что я окружен стеной непонимания. Точнее, нежелания понять. Приоткрывая свою душу, я рискую стать объектом всеобщих насмешек. Хочу я того или нет, моя жизнь полна постоянными конфликтами, скрытыми и явными.

Я уверен, что в конечном счете все одиноки и любой контакт между людьми, каким бы длительным и глубоким он ни был, всего лишь иллюзия.

А вокруг люди, которые живут совсем по-другому.  Материальная благополучие – это основа. Быть бедным и унылым не модно и стыдно. Я только недавно это понял. Мне двадцать шесть лет. Ситуация у меня под контролем. Я не делаю ничего плохого.

Так я говорю себе. Повторяю опять и опять. Я думаю: как мало нужно, чтобы казаться другим. Приспосабливаться. Приспосабливаться. Приспосабливаться.

Я представитель большой части нового поколения. Возможно, что даже и символ. Что возникает перед глазами, когда думаешь о своем поколении?

Я красивый, я сильный, я умный, я добрый. Я сам все это открыл. Я упрямый. Если очень стараться, то добьешься всего. Занудно, но верно. Сдаваться я не собираюсь. Уверен, у меня все получится. Я надеюсь. Несмотря ни на что. Это сильно поднимает мою самооценку.

Безумные желания всегда следует удовлетворять. «Sapere Aude», «Посмей быть мудрым». Если я что-то вбил себе в голову – это навсегда. Постоянно разрываюсь между тягой к тому, что хочу, и необходимостью быть хорошим. Все мы живем такой жизнью. Если у тебя нет настоящего, нужно заранее позаботиться о будущем. Мимо проходят годы, люди, ненависть, любовь. Все проходит мимо. Остается только непередаваемый ужас жизни. Мой мозг прекрасно обходится без интеллекта. Я обречен, теперь я это знаю. Чем больше отдаешь, тем больше получаешь взамен. Некоторые все отдают и ничего не получают. Я всегда казался себе человеком чувствительным. Легко перехожу от одного настроения к другому.

Какой-то настойчивый звук отвлекал меня, не дает сосредоточиться. Без четверти три я вынужден признаться самому себе, что сегодня я не способен ни работать, ни общаться с коллегами, которые слишком громко и слишком много обсуждали произошедшее вчера. Голова раскалывалась. Зачем набрали такой большой штат? Здесь явный излишек народа. В компании живых слишком шумно. Вот в чем проблема. Одна из проблем. По правде говоря, люди для них – дерьмо. Они рассматривают их, как сырье. Это единственный известный им подход. Они глупы.

Я знаю людей, которые удивляются, когда я так говорю. Они смотрят на меня странно, пробуя понять. Я редко утруждаю себя объяснениями. Все совершенно бессмысленно и бесперспективно, но я упорно цепляюсь. Снова и снова. Несмотря на то, что реальность уже расползается, разваливается под собственной тяжестью.

Смотрю в окно, как дождь барабанит по согнутым спинам прохожих и думаю, что жизнь – это бесконечное лавирование между лужами. Дни становятся все более серыми, а настроение все более черным. Я ищу и не нахожу. Даже усмехнулся собственным мыслям. Еще немного – и можно будет разрыдаться от умиления.

А может быть, я потерял способность смеяться. Никогда я не был особенно зависим от окружающих, от чужого мнения. Хотя нет, был до недавнего времени, пусть и незначительно. Может случиться все, что угодно, думал я.

Меня называют несдержанным, честолюбивым, циничным. Иногда трусливым и глупым.  Но это не важно. Я их устраиваю. Они мечтают пригвоздить меня к стене. Я же, зеленый от зависти, сижу в углу и чувствую себя плебеем. Работа перестает меня вдохновлять. Сумею ли я вернуть прежние ощущения? Хочу ли я этого? Все вокруг делают деньги. Или пытаются их делать. У каждого человека наступает такой период, когда жизнь начинает казаться тоскливой, потому что оглядываться на все упущенные возможности слишком болезненно, а менять что-то нет ни сил, ни времени.

Я ненавижу свою работу. Можно сказать, презираю. Так что мысль о ее потере не сводит меня сума. С другой стороны, состояния в банке у меня нет.

Думать действительно вредно. Так дальше продолжаться не может. Хватит страдать и скулить.

Минут двадцать я пребывал в таком состоянии: взгляд устремлен на колонки цифр, а в голове ни единой мысли. Тот самый день, когда я ощущаю, что теряю время. Так сложилось, что я утратил веру во всесилие красоты и гармонии. Вот что получается, когда влезаешь в чужой лабиринт. Все звуки вокруг сливаются в один сплошной гул. Ожидание опустошает меня. Я только улыбаюсь. Я не хочу скандалов.

Если мне удастся это понять, я найду выход из тупика и начну новую страницу своей жизни. Это очень непростое решение.

А вот от чего мне особенно тошно: все думают, что могли бы прожить мою жизнь лучше меня. Я верю, что у меня самые заурядные проблемы, и это меня спасает.

Я живу внутри себя и почти не выхожу наружу. Мне кажется, в этом мире я знаю только одно. Правда не делает тебя свободным. Правда не спасает, не примиряет с собой.

Это становится невозможно терпеть. Нужно что-то сделать. Я говорю себе, что это правда, - не могу поверить. Моя беда в том, что я не умею ждать. Не умею день за днем отдаляться от неприятных переживаний. Я чувствую, что зря трачу время. Я не умею ждать. Я должен научиться этому.

Что же случилось со мной? Я всегда был сильным. И решительным. Понимаю, что сам был во всем виноват. Иногда мне кажется, что весь мир – против меня. Иногда это оказывается не так. Но чаще он все-таки – против. Просто сказать, сложно выполнить. Если ты уязвим, то окружающие не могут удержаться, чтобы не сделать тебе больно. Если ты уязвим, то боль воспринимается как закономерность.

Мнительность – лишь патологическая форма бдительности. Мы ненавидим друг друга. Боимся. Мы следим за передвижениями соперника. Съедаем одного за другим. Это называется «конкуренция». Не расслабляйся, держи удар. Вот такими я их изобразил. Какие есть. Большинство из них искренне рады такому положению. Для них этот замкнутый круг не ловушка. Следование естественному ходу событий, круговорот жизни. Они не протестуют. Я не разубеждаю их в этом. Со временем разубедятся сами. Хоть бы раз я мог услышать что-то оригинальное.

Я зажат, напряжен. И лицо соответствующее. Но следует помнить, что нельзя быть слишком жадным, надо делать надежные интервалы. Зачем идти по сложному пути, если можно выбрать простой? Современный мир избавляет человека от необходимости мыслить. Мысли нам заменяют правила, собственное мнение – стереотипы, желания – рекламные ролики. Все уже придумано, разложено по своим местам. Не думай, а слушай, смотри и запоминай. О тебе уже позаботились.

Я доволен. Главное – не сомневаться в своих силах. Я знаю, что у меня все получится. Забавно, как из маленьких событий складывается жизнь. Пора двигаться дальше.

Я живу взаймы. Это банально. Я должен сохранять спокойствие. Должен оставаться верен своему плану, хотя он меняется каждую минуту. Я должен двигаться вверх по служебной лестнице. Расти. Повышать квалификацию. Именно в этом случае я приобрету значимость. Когда я об этом думаю, то моя работа начинает мне нравиться еще больше. Она похожа на спорт. Беда в том, что я лишком долго анализирую каждую ситуацию. Я не могу воспринимать реальность такой, какая она в действительности.

Я приношу своей деятельностью доход работодателю и на зарплату поддерживаю свое существование. Коплю деньги, трачу их на поездки в дальние страны – чтобы мир посмотреть. Трачу на одежду, чтобы себя показать. Этого достаточно для осмысленной жизни члена общества потребителей.

Говорят, чтобы что-то начало происходить, надо перестать этого хотеть. Я жду. Очень стараюсь быть терпеливым. Мораль: будь готов приспосабливаться. Рано или поздно платить по счетам придется каждому. Не все понимают.

Мечта раба: рынок, где можно купить себе господина. Я не считаю это недостатком. Так я создан, и мне безразлично, если другие созданы иначе.

Уничтожение собственного «я» и попытка за счет этого преодолеть свое бессилие. Злость, обида, досада. Жалость к себе.

Откуда тоска и уверенность, что в жизни уже не случится ничего хорошего? Что кроме будней и болезней в старости, меня больше не ждет ничего?

Это только мои размышления.

День как день, похож на многие другие. Откуда я могу знать, что впоследствии все пустяки и мелочи, которыми я занимаюсь – все будет собрано в одно целое.

7

Я стучу. Дверь открывается, и, думаю, я никогда не забуду лица, которое увидел в проеме. Я передумал и перечувствовал все на свете, прежде чем увидеть его. Я чувствую, что мой бешеный пульс понемногу падает.

- Ты чудо, - негромко говорю я и протягиваю букет красных роз.

- Спасибо. Проходи. Я так устала сегодня. У меня был тяжелый день.

- Я помогу тебе расслабиться.  С тобой все в порядке?

- Да, я, наверное, просто устала. Хотя совершенно непонятно, как можно устать, сидя несколько часов на одном месте, абсолютно ничего не делая.  Чуть чуть переигрываю, да?

- Да, думаю - самую малость.

Под моим взглядом она виновато улыбается.

- Я все испортила, да?

- Есть немного.  А тебе это так важно? Я имею в виду мое мнение, - осторожно уточняю я.

- Да, очень важно.

- Не смеши меня.

- Что же тут смешного?

- Ты очень тактична.

- Тактична?

Она стоит, уставившись в окно. Как будто я - нечто настолько несущественное, что и замечать не стоит, разве только по крайней необходимости.

- Вспоминаешь что нибудь забавное?

- Что? Так, ничего особенного. Просто думала.

- Так, может, расскажешь, что стряслось?

- Хотела выйти на улицу. Но дальше двери не получилось.

- Ну, уже кое-что.

- Ага.

- Для начала неплохо.

- Что ты хочешь?

- Вина.

- Мне не трудно приготовить тебе что-нибудь. Скажи только, чего ты хочешь.

- Правда, ничего. Только вино.

- Садись. Я налью. Ты просто ужасен. Ужасен.

- Ты ведь все равно меня любишь? Или нет?

- Конечно, да.

- Я хотел сделать тебе комплимент.

- Тогда - спасибо. Если хочешь, можешь устроиться и поудобнее. Ты, главное, не стесняйся.

- Мне и так удобно.

- Мне нравятся застенчивые.

Наши взгляды встречаются, и в ее глазах мелькает что-то прежнее.

И тут я, словно издалека, слышу собственный голос:

- Не понимаю, о чем ты говоришь. Ты злишься на меня?

- Вовсе нет.

- Злишься, злишься. Это хотя бы честно.

- Не будь таким бестолковым.

- Что это должно значить?

- Ничего. Абсолютно ничего.

Я лишь постепенно понимаю, что не все в жизни математика. Но кое-что на свете никогда не меняется.

Наташа сидит за столом, пощипывает подбородок, хмурится. Она замечает:

- Не думаю, что я себе очень нравлюсь в данный момент.

- И мне ты не нравишься, и я сам себе не нравлюсь. Но нам обоим все это вообще-то по-настоящему не нравится, так зачем же утруждаться нелюбовью к самим себе?

Я смотрю на часы. Я встаю и начинаю ходить взад и вперед, топая ногами, растирая руки и похлопывая себя по телу.

- Ты неисправим!

- Я не то хотел сказать.

- А теперь ты просто ужасен!

- Ну и нечего так злиться из-за этого.

- Да я и не злюсь вовсе. Просто указываю тебе кое на что - для твоей же пользы.

- Не остроумно, дешево и совсем по-детски.

- Обожаю, когда ты притворяешься сердитым.

- Меня это вовсе не удивляет.

- Если ты хоть на миг вообразил себе, что это тебе так вот сойдет.  Я не хочу... если ты будешь продолжать на меня злиться.

- Я уже не злюсь.

Правда жизни заключается в том, что с каждым годом каждый из нас уходит все дальше и дальше от той сущности, с которой все мы были рождены внутри себя.

- Что такое? - интересуюсь я. - Чего ты хочешь?

- Ты знаешь.

Я чувствую, как в ее тоне промелькнули едва уловимые жесткие нотки.

Было совершенно ясно: последнее слово остается за ней. Чувство жалости к себе - не лучшее состояние для человека. Я не знал почему, но эта мысль крепко засела у меня в голове.

Я говорю:

- Я не хочу ругаться.

- Мы ничего не можем с собой поделать.

- Что с тобой? Посмотри на себя, с тобой явно что-то творится.

- Спокойно. - Ее взгляд странный. - Ты разнервничался.

- Это все из за тебя. Мне нравится быть рядом с тобой, - произношу я, словно защищаясь. - Разве это так плохо?

- Нет.

- Так в чем же дело?

- Интересно, скольким женщинам ты уже все это говорил.

- Никому. Только тебе. - Что это с ней? Ревность или что то другое? - думаю я.

Мне неприятен ее тон, словно она сомневается во мне. Все внутри болезненно сжимается.

- Ты сегодня не похожа на себя.

- Я просто очень устала. Я не хотела тебя обидеть.

- Давай не будем усложнять ситуацию.  Что между нами поменялось?

- Ничего. Между нами ничего не изменилось.

- Бедная моя, - говорю я, крепко прижимаю ее к себе и, чтобы хоть как-то успокоить, начинаю гладить по спине.  - Слишком много мыслей в голове?

- Боюсь, что так.

Ее лицо приобретает страдальческое выражение. Я приглаживаю ей волосы и заправляю их за ухо. Потом снова касаюсь ее щеки.

- Если ты все объяснишь, не сомневаюсь, я пойму правильно.

- Не думаю. Я и сама ничего не понимаю.

- А ведь тебе нравится, когда я на тебя смотрю.  Женщина-тайна. Ты не очень любишь отвечать на вопросы.

- Я просто не люблю говорить о себе.

- Мне не хватало тебя.

- Это было не так уж долго.

- Мне казалось, это была вечность.

- Я не хочу об этом говорить.

- Почему?

- Ты торопишься.

- Должен пройти какой-то определенный срок?

- Трудно сказать. Отодвинься, пожалуйста, в сторону. Мне трудно дышать.

- Что-то в последнее время ты стала слишком чувствительной.

- Я не хотела обидеть тебя. Давай забудем об этом?

- И как такую тебя любить? Я же тебя люблю. Хоть ты в это и не веришь.

Я не настаиваю, чтобы она рассказала всю правду. Я знаю, что рано или поздно она мне все расскажет. Кроме того, я уже услышал достаточно много для одного дня. Как стена между нами, но меня это не огорчает. Она продолжает смотреть перед собой ничего не выражающим взглядом. Я не могу с этим бороться. Я не могу двинуться, отвернуться, ответить.  Мне представлялось, что пострадавшая сторона именно она.

- Что то происходит, - говорю я  и пристально вглядываюсь в нее. - Что происходит?

- Ничего, - отвечает она.

- Ты могла бы сказать что нибудь приятное.

- Я себя приятно не чувствую.

- Черт возьми, Наташа! Что я должен сказать? Что ты права, а я виноват? Что именно ты хочешь услышать?

Она медленно поворачивается и смотрит на меня.

- Для начала подходит.

- Знакомства с тобой хватило, чтобы понять: я теряю свою свободу. Не сердце, не голову. Свободу быть собой, когда тебя нет рядом. Терпеть не могу, когда ты знаешь, что делается у меня в голове.  Не думаю, что это очень смешно, Наташа, - я стараюсь, чтобы голос звучал спокойно.

- И не должно быть. - Притворная улыбка растягивает ее губы.

Она смотрит на меня. Через несколько мгновений облизывает пересохшие губы.

- Но ты не можешь говорить это серьезно?! - Снова появляется улыбка, но так же быстро пропадает.

- Не могу?

- Как все глупо, - говорит она с притворной серьезностью. - Но мило.

Такой ответ может означать все, что угодно.

Господи, я должен мыслить трезво и логично. А что еще я могу придумать? Больше ничего подходящего в голову не приходит.

Я чувствую, она и играет, и не играет. В такие минуты она сначала улыбается мне в ответ, а потом быстро меняет тему разговора. Кажется, в такие минуты ее личность раздваивается. Это не имеет никакого отношения к той простоте и легкости, которую мы испытывали, когда были вместе раньше.

- Ох, какой же ты глупый, я ж говорила тебе, ты ничего не понимаешь.

Наши глаза встречаются, и она фыркает от смеха. Она опять смеется. Потом она берет все под контроль и сидит насупившись. И так, как будто этот ведущий подрывную работу смех и вовсе не звучал, она вздыхает глубоко и говорит:

- Так странно, странно себя чувствую.

Я сразу понял, что ее агрессивность прошла.

- Мне так стыдно, - сказала она. - Tы слушаешь, да? Это очень важно для меня, правда. Надеюсь, что не вызвала у тебя антипатии.

- Вовсе нет, - качаю я головой.

- Все, что я делала эти годы, - это делала свою клетку повыше и попросторнее. У каждого из нас своя клетка.

- У меня нет, - говорю я убежденно.

- Тогда ты счастливый человек. Ты не сердишься на меня?

- За что?

- Ну, не знаю. Мне кажется, что я тебя использую.

Я опять чувствую, как ей одиноко.

- В этом нет ничего смешного!

- Конечно, нет.

- Тогда прекрати смеяться.

- А что тебе мешает?

Она выглядит очень озадаченно и кажется мне глупой, потому что ничего не понимает. Я вижу, как она старается подобрать слова и, так и не высказав их, отбрасывает как непригодные.

Я чувствую себя так, словно мне нанесли, и сделали это преднамеренно, один за другим несколько ударов, нацеленных куда-то прямо в грудь. От этих ударов мне  так больно, что я задыхаюсь, почти готов хватать воздух ртом.

Отвернувшись от меня, Наташа какое-то время смотрит в окно, а потом начинает говорить сама. Она умеет, когда задается такой целью, быть жесткой, злой.

Я склоняю голову набок, как бы в знак подтверждения, пытаясь тем самым дать ей понять, чтобы она продолжала. Если кто-то спрашивал у меня совета, то вряд ли извлекал из него много пользы. Можно все делать по-своему. Можно. Но я уже научился бояться.

- Ты понимаешь, о чем я?

- Пожалуй, нет. - Я смотрю на нее, не мигая, чтобы на глаза не навернулись предательские слезы. - Я тебя нисколечко не понимаю.

Я чувствую, что мне задан вопрос-ловушка. И не знаю, как ответить. Наташа улыбается. Кривая циничная усмешка. Придется идти на компромисс. Компромиссов я не люблю. На миг меня охватывает бешенство - мне вдруг показалось, что она обдуманно и намеренно загоняла меня в угол. Я оценивающе смотрю на нее, склонив голову набок.

- Что ты на меня уставился? - говорит она раздраженно.

- Пытаюсь понять, бываешь ли ты хоть когда нибудь мягкой.

- Это тебе зачем?

Протяжно вздохнув, я признаюсь:

- Понятия не имею.

Чувствуя раздражение и некоторую потерянность, она капризно добавляет:

- Перестань маячить перед глазами, меня это нервирует.

- Тебя нервирует все, - говорю я, как бы подводя черту.

Слишком хорошо зная, что отрицать мои слова бесполезно, она язвительно соглашается:

- Как это верно.

Если бы у меня был небольшой резиновый мячик-антистресс, я с удовольствием помял бы его в руках, чтобы снять напряжение. Но поскольку его у меня не оказалось, я довольствуюсь тем, что принялся барабанить пальцами по столу.

- Извини, я слишком была резка с тобой, - говорит Наташа, внимательно заглядывая мне в глаза.

- Не имеет значения, - я отворачиваюсь.

- Нет, имеет, - отвечает она серьезно.

После минутного молчания снова говорит:

- Извини меня, я не должна была так с тобой разговаривать.

Теперь пришла моя очередь промолчать.

Наташа берет меня за руку и спрашивает:

- Ты сердишься на меня?

Голос был почти умоляющий, и мне пришлось вежливо ответить:

- Конечно, нет. С чего бы мне сердиться?

- Никто для меня не значит столько, сколько ты. Я никогда не смогу с тобой расстаться.

- Как я могу тебе поверить? - спрашиваю я сердито.

- Должен поверить. Скажи, что ты любишь меня.

- Я уже говорил.

- Скажи еще раз.

И я знаю, что это означает.

- Какая ты сегодня странная.

- Не смотри на меня так.

- Стараюсь.

Я хочу увидеть, что будет дальше. В этом правда. Я хочу ее попытать, выяснить, разузнать то, другое. Удовлетворить свое любопытство и успокоиться.

У меня ничего не получается. Мне стыдно до отчаяния, стыдно, что я заперт в Наташе, в ужасах этого маленького незначительного животного. Я повторяю и повторяю, обращаясь к самому себе: «Там, снаружи, мир, а меня это так мало волнует».

Раньше я не понимал, какая это ценность - просто быть собой, без оглядки на окружающих.

Она слишком хорошо меня знает. Я ненавижу, когда она заставляет меня так чувствовать. Лицо у нее довольное, аж противно.  Я отпиваю вина.

- Мне давно уже не было так хорошо.

У меня нет ощущения, что я делаю что-то неправильно.

- Сережа. Что ты делаешь?

- Хорошо провожу время.

Я встаю, подхожу к ней, поднимаю ее с кресла и прижимаю к себе. Она не отпихивает меня. Наташа умеет напустить на себя равнодушную холодность. Она не дает мне никаких шансов. Может, все не так плохо. Может, все будет хорошо. Может, на самом деле все утрясется само собой.

Я пьяный, мне плохо. У меня ощущение, что меня вообще нет. Пустое место. Поэтому я недовольный и злой. Мы с Анной вроде бы вместе, но каждый - отдельно. Каждый в своей скорлупе.

- Ты всегда этого хотел? - спрашивает она.

- Да, наверное. Я не знаю.

- Я должна тебя остановить. Но я не хочу. Никогда не хотела тебя останавливать.

Уже слишком поздно. Я еще успеваю подумать, что если все должно прекратиться, то прекращать надо прямо сейчас - но уже слишком поздно. Я миновал точку невозвращения, но дело даже не в этом. Если остановиться сейчас, то получится как-то даже и неудобно - получится, что весь этот всплеск был впустую.

Я  весь такой беззащитный и уязвимый, и меня бьет озноб. Я не могу поверить, что она действительно так думает, и я даже заглядываю ей в глаза, надеясь увидеть, что там пляшут искры смеха. Но нет, я вижу, что она серьезна.

Это все оттого, что для меня другие просто-напросто не существуют. Вот что я вдруг понимаю. Однако ей ничего не говорю. Я не могу понять, сердита она или разочарованна. Возможно, ей все равно.

Так было не всегда.

- А почему ты ничего не говоришь?

Я отвечаю:

- Нечего сказать.

- Почему ты не пытаешься меня остановить?

- Потому что я не хочу.  Ты изменилась. Я тебя не узнаю. Я перестал тебя понимать. Я в растерянности, - говорю я, не узнавая своего голоса. - Что-то изменилось, что-то разрушилось. У тебя кто-нибудь другой?

- Откуда ему взяться? Последние полтора месяца я никого кроме тебя не вижу.  Ты что, правда считаешь, что я могу так поступить? - с сомнением произносит Наташа.

- Так иногда делают.

- Только не я.

- А почему бы и не ты?

- Спасибо. Ты очень добр.

- Я не пытаюсь быть добрым. Я говорю тебе правду.

- Мне показалось, ты не хочешь разговаривать.

- Раз уж ты здесь, молчать глупо.

- Что это ты задумал?

- Пока ничего. Только размышляю.

Психологический подтекст: женщинам нельзя доверять.

- И перестань дуться.

- Я не дуюсь. Просто мне не нравится, когда меня в чем то обвиняют, а я не могу доказать обратное.

- Тебе хочется скандала? - Едва сказав эти слова, я понимаю, что в них слишком много злобы.

- Нет, я слишком устала. А что? Если бы мне этого хотелось, ты пошел бы мне навстречу?

- Ты шалунья.

- Думаешь?

- Я знаю.

- Что ты имеешь в виду?

- Ты знаешь.

- Это ты так думаешь.

- Это то, что я знаю.

Или все было по другому? Может быть, я сам сбиваю себя с толку?

- Сережа, что мы будем делать?

- Я сам все сделаю.  Нам просто надо чаще целоваться, - упрямо настаиваю я.

- Ты шпионишь за моими мыслями.

- Конечно. Я люблю тебя. Тебе не надоело, что я постоянно это повторяю?

- Ты никогда не делаешь ничего наполовину?

Наташа закусывает нижнюю губу, потом говорит:

- Я ничего не могу с собой поделать. Чего ты хочешь?

- Поцеловать тебя.

Она касается моего рта губами.

- Так?

- Нет… Да…

- Да или нет?

Она проводит кончиками пальцев по моему подбородку. Я беру ее руку в свою и нежно сжимаю пальцы.

Сперва она притворяется оскорбленной. Вопрос самолюбия. Но в конце концов сдается.

Я не знаю, что сказать. Даже думать не получается.

Я целую ее. Сначала мягко, потом глубоко.

Мне нравится целовать и целовать ее.

- Ты не говоришь ни слова.

- Это потому, что за меня говоришь ты.

- Ты умеешь пошутить в любой ситуации.

- Я оставила себе лазейку.

- Как всегда.

- Будешь спорить?

- Еще не знаю. Я только приму душ и приду. Пожалуйста, не засыпай без меня.

- Ты имеешь в виду…

- Да, именно это я и имею в виду.

- Честно говоря, я как-то не думал об этом.

- Может, стоит задуматься? Что ты там так долго рассматриваешь? Помни, что я тебе сказала. Слушайся моих советов.

Наташа смеется. Каким-то странным смехом. Но смех, который, кажется, издевается надо мной, в то же время какой-то грустный.

Она расстегивает две пуговицы моей рубашки, слегка раздвинув полы, затем нагибается, чтобы поцеловать мне сосок. От нее исходит сильный запах духов.

- Да. Ты этого еще хочешь?

- Да, хочу. - В том, как она вдруг замирает, что то для меня непонятное.

- Почему ты так на меня смотришь?

А потом:

- Что ты пытаешься для себя выяснить? Ты должен был мне сказать, что это имеет для тебя значение.

Я говорю:

- Тогда я говорю тебе сейчас, что это имеет для меня значение.  Ты смотришь на меня так, как будто раньше никогда не видела.

- Попробуй останови меня.

Я обнимаю Наташу за талию, прижимаю к себе, и она кладет руки мне на грудь. Мои губы нежно приоткрывают ей рот. Она дышит чуть быстрее. Одна моя рука двигается у нее по спине, перебирая тонкие косточки и прижимая ее все крепче.

- Тебе так не нравится? - спрашиваю я, обнимая ее дрожащее тело.

- Да нет. Нравится, - отрывисто говорит в ответ.

Я не понимаю почему, но эта мысль меня беспокоит, но я решаю не оправдываться.

- Люблю тебя.

- А я люблю еще больше, - отвечает она.

Лишь бы не молчать. Так мы сопротивляемся хаосу.

Она выключает свет и раздевается. Ее руки ласкают и обнимают меня, губы шепчут на ухо нежные слова. Она уступает мне, как порывистому мальчишке. Ведь я мужчина, то есть Эго в чистом виде, покрытое тонкой оболочкой из кожи. Мы созданы друг для друга. Я это знаю. Она - нет. Она не умеет любить меня. Пока. Эта женщина слишком хрупкая. Она меня пугает.

Мы целуемся, лежа в постели. Она ласкает мои волосы, лицо. Я ласкаю ее. Я ощущаю ее дрожащее тело. Я лежу с закрытыми глазами, шепча какие-то слова.

- Как ты все время догадываешься, о чем я думаю? - удивляется она.

- Я не догадываюсь. Я знаю.

Я ничего не объясняю. В большинстве случаев я - человек открытый, но имею право на маленькую тайну. Чувствую себя счастливым и усталым. Такова любовь. Ее губы ласкают мне шею. Мне нравятся эти легкие, дразнящие прикосновения.

- Тебе понравилось? - спрашивает она шепотом.

- Да, - выдыхаю я в ответ.

- Тебе правда понравилось?

- Да.

Мы долго лежим, молчим. Она нежно поглаживает мою руку. На улице под окнами грохочут грузовики. Я чувствую, как это нежное поглаживание руки снимает мое напряжение.

Наташа задумчиво смотрит на меня. Ее губы растягиваются в улыбку, которую она позволяет себе. Подыграл я ей или нет? Вряд ли.

На секунду в ее взгляде мелькает что-то необычное. Как будто в глубине ее души приоткрывается какая-то дверь.

Я улыбаюсь. Мне хорошо и свободно. Давно уже я не чувствовал себя так приятно и расслабленно.

Наташа уснула. Я лежу и смотрю на нее, боюсь пошевелиться, чтобы ее не разбудить. Потому что кровать уж очень узкая.

8

Стоит жара, которая только усиливается, становясь все противнее. Небо меняет цвет с голубого на смесь желтого и серого. Горячий густой воздух словно высасывает силы и энергию из всего живого.

Спасибо тебе, работа, за стресс, он меня бодрит. Сиди и терпи, за это тебе и платят. А то, что недополучаешь, отними. Не хватает сосредоточенности.

Я закрываю глаза, сосредоточиваюсь и думаю.

Очень длинный день. Но не могу избавиться от мысли, что у меня остаётся всё меньше и меньше времени. Продолжаю работать – робот с водоворотом эмоций внутри.

Я не пользуюсь популярностью, но не думаю, что непопулярен. Не считаю, что кто-то обращает на меня много внимания. Я не занимаю ничьих мыслей, никто не высказывает обо мне своего мнения, или, по крайней мере, я так думаю. Обитаем в реальности. Без розовых очков.

Так что чем больше работы, тем лучше: работа позволяет не задумываться. Закрываю глаза, чтобы не видеть вокруг. Все хорошо, все в порядке. Попытки взбодрить себя, выдать желаемое за действительное с каждой секундой становятся все более тщетными. Что-то явно идет не так. Закрыв глаза, я попытаюсь расслабиться. Я не уверен до конца. Мое сердце колотится, руки дрожат. Я ощущаю себя так, словно залпом выпил подряд несколько чашек крепкого кофе.

Что бы я сейчас ни предпринял, все будет тщетно. Мысль эта мучительна.  Обычно день невыносимо тянется после полудня. Я не эгоист. Я тот, кто я есть. Злой и обиженный тем, что жизнь так часто подбрасывает мне разочарования.

Все пройдет, должно пройти.

В течении следующих нескольких минут я смог быть сдержанным, холодным и профессиональным. Во мне говорит отчаяние. Оно подрывает во мне решимость, отравляет радость, убивает веру. С кем я имею дело на работе? День за днем передо мной проходит вялая процессия лицемеров, занимающихся самообманом. Это должно было бы меня беспокоить. Однако не беспокоило. Я становлюсь сложным. Или излишне простым?

Гордиться тут нечем, но так было всегда. Я не задерживаюсь на этой мысли. Она лишь скользит по самому краешку моего сознания. Этот город выжимает людей как лимоны, ломает, держит в постоянном мучительном ожидании того, что при малейшей оплошности уничтожит. Может, остальные понимали это с самого начала своей жизни. А я догадался только что. Я вдруг понимаю, что не обязан терпеть. Осознаю, что у меня есть выбор.

Никто не хочет слышать, как ты действительно себя чувствуешь. Они хотят услышать, как ты должен себя чувствовать.

«Все гораздо сложнее». Это мнение Артура, выражавшееся в одной фразе. Для меня же наоборот, все стало проще. Суетность – это порок. Суетность вынуждает обращать внимание не на суть человека, а на впечатление, которое он производит. Все вокруг – фальшь. Чему я здесь научился? Что привыкнуть можно ко всему. Признаю этот факт. Признаю с гордостью.

Кто-то плывет поперек течения. Дело вовсе не в мужестве. Дело в усталости. Настоящая усталость породила больше героев, чем мужество. Я не хочу быть героем. Просто очень устал быть, как все. Это тяжелый труд. Многие не замечают этого. Понимать это страшно. Не понимать – глупо.

9

Я старался соответствовать своим представлениям о том, каким должен быть влюбленный мужчина. Не хотел оказаться ни груб, ни смешон. Недоверчивость всегда искренна. Наташа смотрела на меня любящим, насмешливым и заботливым взглядом. В ее наивность я не верил также, как  в свою.

- Разве я не такая, как обычно? – спросила она.

- Как всегда не такая.

- Миленький, тебе показалось.

- Нет, не показалось.

- Ничего не говори.

Наташа смотрела на меня настойчиво и проницательно. Просто некуда было скрыться от этого взгляда. Ей должна была понравиться моя уступчивость.

- Ты недостаточно часто говоришь мне, что любишь, - сказала она. Иногда женщины бывают излишне привередливы. – Не забывай, пожалуйста, говорить мне все приятное, что тебе придет в голову.

- Тогда мне придется только это и говорить.

- Ты просто не умеешь быть плохим. Вот что важно. Обычно мужчина старается отомстить женщине за то, что вынужден измениться, чтобы понравиться ей.

Иногда я не понимаю, о чем она говорит. Мне не хотелось слушать ее. Я не любопытен. Пользоваться тем, что есть – самое разумное решение.

- Я люблю тебя, Наташа.

- Только не забывай об этом. Ты хочешь, чтобы я обещала тебе любить только тебя?

- А почему бы и нет?

- Я не подумала об этом заранее. Мои слова – самое малое, что я могу тебе дать. И ты это понимаешь.

-  Моя любовь не выдумана.

- Глупый. Глупый и жадный. Не можешь остановиться, когда рассказываешь о своих достоинствах. Такой милый, такой наивный.

В ее голосе была та нежность, которую я видел в ее глазах.

Я смотрел на нее. И Наташа не смотрела ни на кого, кроме меня. Почувствовал, что впервые в жизни меня понимают. Получил, что хотел. Что же дальше?

Ты сделала меня интереснее для себя, - я умею говорить о любви.

- Великодушно с твоей стороны.

- Только справедливо.

- Ты рассуждаешь, как маленький ребенок. Женщина терпелива только с необходимым ей мужчиной. Мне нравится быть уверенной в твоей любви. Наши поступки не случайны. Каждый на своем месте. Наша жизнь принадлежит нам.

Подумал: какую чушь она говорит. Моя жизнь уже не принадлежит только мне. Старался отогнать от себя эту мысль. Но она все время возвращалась. Словами очень сложно говорить о любви. Мне не нужно оправдываться перед собой.

Я замолчал. Мне казалось, что я и в самом деле немного смешон и неловок, но чувствовал, что я допускал именно те неловкости, какие следовало. Я не спорил. Мое согласие можно назвать осторожностью. Самому себе я никогда не казался глупым.

- Каждый человек иногда говорит неправду, - сказала она, - а некоторые – обманывают всегда.

- Только не я.

- Ты безнадежен. Невозможен. Самонадеян. Какой ты смешной. Ну и что ты теперь будешь делать?

- Почему ты меня об этом спрашиваешь?

- А почему ты не хочешь об этом говорить?

- В тебе нет чуткости, - я верил в то, что говорил. – Нет совсем.

- Ты не можешь понять всю сложность моих чувств. Ты еще сам не знаешь, что хочешь. Обычно мужчина никогда не торопится следовать желаниям женщины.

Теперь Наташа чувствовала себя обиженной. Я уже устал от нее. Что хотела, то и делала. Она что-то требовала. Слишком много она требует за свою любовь. Только бы не все. Я знаю – любовь того не стоит. Женщины все сводят к своему удобству. Чужой опыт не проходит для меня бесследно. Хорошо, когда удобно. Наташа нашла, что искала. Да, лишь удобство и искала. Живешь и не подозреваешь, что однажды жизнь откроет перед тобой. Столкнешься со своим истинным я. Случайно. Я думаю над этим всерьез.

- О чем ты думаешь? – спросила Наташа.

- Думаю? Насчет чего?

- Ты же не ребенок. Я спрашиваю тебя: о чем ты думаешь? Ты никогда не сможешь обмануть. Ты не умеешь врать убедительно.

Я отвернулся от ее торжествующей улыбки. «Вот тут-то она и ошибается», подумал я, но промолчал. Слышишь ведь всегда то, что хочешь услышать. Я не видел ее глаз. Но в голосе слышалась дрожь. Я не всегда понимал, что она имела в виду, но не хотел сомневаться в искренности ее слов. Не нужно пытаться понять другого человека, если не можешь понять себя.

Смотрел на губы Наташи.  Так близко от меня. Я не знал, что она ожидала. Прижался к ее щеке. Совсем по-детски. Она должна была со мной согласиться. Мне было стыдно – ощущение в чем-то даже приятное. Чувствовал, что не надо ничего говорить.

- Я знала, - сказала она, - что ты придешь как раз тогда, когда ты больше всего нужен. Ты необходим мне.

- Я скучал по тебе.

- Ты должен говорить это только мне.

Она казалась моложе и менее уверенной в себе. Она была чуть ниже меня и это тоже нравилось. Я ощущал себя очень уверенным. Как я себя люблю в такие минуты. Я гордился ее волосами, ее походкой, ее большими, никого, кроме меня, не видящими глазами.

- Я позволяю обманывать себя только тебе.

- Ты разочарован?

- Не задавай вопросов.

Жизнь вдруг стала такой простой, обыкновенной и естественной, какая, возможно, она и есть на самом деле.

- Мы хорошо смотримся вместе, - сказала Наташа.

- Никто другой не поймет тебя так хорошо, как понимаю я.

Что бы я ни делал – это было проявлением любви. Выразить свою нежность к любимой женщине очень легко.

- Я все понимаю лучше, чем ты.

Мы приняли условия игры, которые устраивали обоих. Я улыбнулся как бы про себя.

- Ты что, говоришь сам с собой? – спросила она.

- Нет.

- А мне показалось. Я видела, как у тебя шевелятся губы. Что ты говорил?

- Ничего, - мне не хотелось отвечать ей, потому что я боялся ее любопытства.

- Я очень много думаю о тебе. Но боюсь, что воображение меня обманывает.

В любви не хочется сомневаться. Я постарался убедить себя сам. Не мог притворяться рядом с Наташей. Улыбнулся ей в ответ. Я не мог ее огорчить. Ее хорошее настроение увлекло меня.

На мгновение я ощутил радость. Потом почувствовал, что сильно устал. Это была усталость, которая неизбежно наступает после томительного ожидания. Мне не  всегда удается заметить момент, когда я начинаю обманывать себя иллюзиями.

Я не спешил говорить Наташе все, что она желала услышать. Мне нравится сомневаться в очевидном.

– Ты себя недооцениваешь.

- Спасибо на добром слове. Но поверь: я не подарок.

- Ничто не изменит моего отношения к тебе. Не смейся надо мной.

- Разве нельзя смеяться над тем, что любишь?

- Ты всегда смеешься надо мной. Это оттого, что ты меня любишь?

В ее смехе всегда ощущалось превосходство, которое заставляло меня чувствовать себя виноватым. Над умным человеком можно посмеяться так же, как над глупым.

- Что-нибудь случилось? – спросил я.

- Ничего не случилось.

- Нет случилось, - я был уверен, что знаю ее.

- Я себе не нравлюсь. Я себя не люблю. Ты усложняешь мне жизнь и за это я злюсь на тебя. Разговоры о любви мало что значат. Любовь – это не чувство. Любовь – это поступки.

Смотрел на любимую женщину. О любви не следует говорить неумело.

- Баловать тебя, конечно, незачем, - сказала она.

Мне пришлось согласиться с ней. Мы играем по ее правилам игры.

- Ты думаешь, у меня не было никакой личной жизни до встречи с тобой? – спросила она. – Иногда доверчивость похожа на глупость.

- Расскажи мне про других.

- Ты хочешь, чтобы я начала вспоминать? Но какое тебе до них дело?

- Может, тебе неприятно о них вспоминать?

- Да нет, не то чтобы неприятно. Просто мне хочется понять, почему тебя это интересует?

- Я хочу избавиться от искушения вообразить, будто я единственный в своем роде.

- А если я скажу, что их было столько, что я уже сбилась со счета.

Наташе нравилось мучить меня. Что делать, если она выбрала такой способ? Я не думаю плохо о мужчинах, которые были у нее прежде. Я о них вообще не думаю. Пусть каждый останется при своем прошлом. Я не ищу в любви сложные пути.

Я не могу быть лучшим. А Наташа, конечно, может выбирать. И, конечно, есть из кого. Знаю, что все мужчины хотят отнять у меня эту женщину. Я был испуган. Теперь она знала, что меня легко испугать.

- Я тоже был счастлив без тебя, - я уверен, что сказал глупые слова.

- Это происходит со всеми. Нечего объяснять.

Я не знал, что возразить. «Со всеми». Ясно, что как личность я для нее никто. Я промолчал. Пусть все останется, как есть. Очень сложно выиграть, когда не знаешь правил игры. Я не знаю.

- Иногда я старалась быть верной, но у меня никогда не получалось.

- Зря старалась, не стоило.

- Не говори так. Бесполезно. И глупо.

Правой рукой она закрыла мне рот – молчи. Всегда завидовал людям, которые могут контролировать себя. Мне это никогда не удавалось.

- Мужское остроумие забавляет только самих мужчин, - сказала Наташа.

Мы выглядели так, словно столкнулись лбами.

Мне следовало быть осторожным, с ней – более, чем с кем бы то ни было. Моя глупость разочаровывала ее сильнее, чем меня.

- Ну прости меня, маленький. Сама не знаю, чего я добиваюсь. Не такая уж я хорошая, как ты вообразил.

- Но стараешься быть хорошей.

- Я не стою тебя. Часто выхожу из себя. Слишком много ругаюсь. Ты гораздо лучше меня.

Неприятно было думать, что я трус, но я подумал это. Ее разоблачение казалось мне правильным. Нужно уметь забывать о своих неудачах.

Я не был для нее лучшим вариантом. Конечно, не лучшим. Похоже, она никогда не устанет говорить об этом. Как оказалось, до меня у нее было множество знакомых. - Таким я тебя больше люблю, - сказала она.

- А я тебя любую люблю.

- Как странно ты это сказал. Ты понимаешь? Как ты научился любить? Что ты знаешь о себе?

Я редко бываю искренен. Откровенность непривычна для меня. Но я почувствовал, что сейчас просто необходимо улыбаться, смеяться, чтобы подладиться под настроение любимой женщины. Хотел перестать бояться своей неуверенности.

Я ощущал, как медленный и внимательный взгляд Наташи изучает меня. Это было приятно и страшно.

- Хочу тебе нравиться, - сказала она.

- Ты мне нравишься.

- Мне нравится, что я тебе нравлюсь. И я нравлюсь себе за это. Понимаешь? Почему ты все еще не поцеловал меня?

- А тебе этого хочется?

- Нет. Мне абсолютно ничего не надо.

- Почему?

- Мне ничего не надо.

- Ты хочешь меня обидеть?

- Ну что же ты? Чего ты ждешь?

- Ты просто обманщица.

- А ты разве не любишь обманщиц?

- Нет.

Ее глаза прятали улыбку. Она умела прятать улыбку, а я нет. Мне нравятся люди, которых веселит чужая беспомощность. Мы похожи и одновременно различны.

Она застенчиво повторила свой намек и посмотрела на меня глазами женщины, которая влюблена. Моя радость была какая-то неуверенная, спотыкающаяся. Голые руки Наташи жгли мне лицо. Они лишали меня уверенности.

- Почему ты не можешь расслабиться? – спросила она. – Поверь, я знаю, что делаю.

Наши губы соединились. И хотя губы были вместе, они не целовались. Мужчине и женщине нравится обманывать друг друга.

- Что ты чувствуешь? – спросила Наташа, - когда тебя любят?

Наташа положила руку мне на грудь и прижалась ногами, дрожавшими, как от холода. Ей, такой теплой, не могло быть холодно. Она погладила меня по лицу. Я поймал губами ее руку. Я прижался губами к ее плотно сомкнутым губам. Они не имели никакого вкуса. Были сухие. Совсем не обязательно стараться разоблачать притворство друг в друге.

- Да, этого я очень хочу. Да, это то, что надо. Ты даже представить себе не можешь, до какой степени я делаю все так, как ты хочешь.

Каждый раз, когда мои губы прикасались к ее, я почти терял сознание от счастья.

«Прелестные пальчики», думал я, целуя их один за другим.

Не ожидал, что смогу так хорошо понять ее. Так хорошо и так легко. У меня было не много возможностей увлечь женщину.

Ей, наверное, казалось, что она шутит, но, держа ее в объятиях, я ощущал нечто иное. Неуверенность Наташи делало ее похожей на меня.

- Я хочу тебя кое-чем удивить.

Она соблазняла меня болью. Она заставляла меня быть нежным и терпеливым. Начинал бояться ее, представляя возможные последствия. Наташа позволяла мне быть жадным.

-  Мне очень хорошо. Ты за меня не волнуйся.

Возникло ощущение, словно мое тело отдалялось от меня, выходило из моей власти и не хотело больше слушаться.

-  Попытайся не только шептать, - попросила Наташа.

Никакого смущения я не испытывал. Я не мог скрыть улыбку.

Она продолжала смотреть на меня снизу вверх, с каким-то любопытством. Я хотел видеть ее именно такой – и никакой другой. На верхней губе Наташи выступили маленькие капельки пота.

Обнял ее сзади. Мне нравился ее запах.

-  Ты делаешь мне больно.

Я не мог оставаться всегда только нежным. Меня соблазняет непредсказуемость моих желаний. Это такие слова, которые мне всегда хотелось произнести вслух.

Нужно было дать Наташе время уговорить себя. Мы оба знали свои роли.

-  Ты подошел мне идеально, - она подтверждала мои предположения. Мы думали одинаково. -  Скажи, - попросила она, - мне этого хотелось.

-  Мне этого хотелось.

-  Сама не знаю, что я сегодня вытворяла. Это может стать привычкой.

-  Конечно, может.

-  Если я позволю.

Я не представлял, что она имела в виду, да это и не имело значения. Она притянула к себе мою голову и поцеловала. Ее губы были теплыми и мягкими.

Засмеялся, но так, что она не могла слышать. Она не видела моего лица.

-  Мне нравится быть с тобой, - она наклонила голову, пытаясь заглянуть мне в глаза.

Хотел смеяться, кричать и петь. Слова никого не могут убедить.

У Наташи был усталый вид, но она казалась мне более красивой, чем всегда. Мне нравилось знать, что в ее усталости есть и моя заслуга. Самой себе она старалась понравиться больше, чем мне.

-  Когда-нибудь ты разлюбишь меня, - сказала Наташа. – Когда-нибудь я разлюблю тебя. Мы опять станем одинокими.

-  Это невозможно.

-  Зачем нам делать вид, что мы не понимаем друг друга. В словах о любви не может быть правды. В некоторых вещах ты очень много полагаешься на других.

-  Не на других. На тебя.

-  Ты просто большой ребенок. У тебя такое выражение лица, как будто что-то не так. Милый, я не могу, когда ты на меня сердишься. Я хочу, чтобы ты стал для меня единственным.

Я смотрел, как она своими тонкими пальцами приглаживает волосы на висках, прихватывает их сзади широкой заколкой. От Наташи было невозможно оторвать взгляд.

Она так старательно приглаживала растрепанные волосы, что можно было подумать, будто ее волнует только прическа.

Вид у нее был усталый. И это ей шло.

-  По-моему ты хорошо провел время, - сказала Наташа. Не сделать ли мне короткую прическу? Как ты думаешь?

Я молчал. Пытался придумать оправдание своему молчанию. Иногда мне хочется пожалеть себя. Мне нравилось ее слушать, но я нервничал, не зная, что сказать, если она вдруг делала паузу. Может быть, она боялась этих пауз больше меня.

-  У тебя глупый вид, - сказала Наташа.

-  Ты меня смущаешь.

- Обожаю, когда ты притворяешься сердитым. Насытил свое любопытство?

-  Не любопытство, Наташа.

-  Вам, мужикам, больше ничего и не надо.

-  Ты жадная, - сказал я. – Хочешь всего и сразу.

-  Что ж, плохого во мне хватает.

Это было сказано сквозь зубы. Не разжимая губ. Как она умеет. Мне захотелось обидеть ее.

-  Что ж, - сказал я. – Встреча с тобой не самая удачная. Мне не особенно понравилось.

Я говорил так, когда проигрывал. А я опять проигрывал.

-  Ты зря так сказал, - Наташа улыбнулась. – Еще пожалеешь.

Жалеть, конечно, не о чем.

-  Я тебя не пойму, - сказала она.

-  Понять меня не трудно.

-  Ты от меня что-то скрываешь. В чем дело?

У нее был недоумевающий взгляд. Даже немного встревоженный. Мои признания могут оттолкнуть от меня любую женщину.

Сам удивляюсь, как отчетливо помню все. Меня не украсит хвастовство.

Помню ее голос. Низкий, какой-то обреченный, а глаза при этом – вниз. Голос, рассчитанный на то, чтобы пробудить жалость. Меня удивляло мое равнодушие. Я не соглашался, но и не возражал. Для меня очень важна определенность наших отношений.

Наташа молчала. Не ожидал, что мои слова произведут на нее такое сильное впечатление.

Я испугался, что она заплачет. Но она подняла веки, и глаза были только влажны, а может – просто блестели. Месть любимой  женщине похожа на месть самому себе.

Но мне нравилось, что женщина, припавшая к моему плечу, расплакалась из-за меня.

-  А тебе ведь очень нравится, что я плачу, - сказала Наташа.

-  Если из-за меня, то да.

-  Мы стали еще ближе. Прямо как муж с женой.

Я не хотел смотреть, как она плачет. Она словно что-то ждала от меня.

Я верил в искренность ее слез. Я был добрым. Жалость засосала нас обоих. Совсем не обязательно помнить о своих обидах.

-  Почему ты плачешь? – спросил я.

-  Знаешь, бывает, плачешь вот так, совсем без причины.

-  Я не хочу, чтобы ты плакала.

-  Все, любимый, я уже не плачу.

Она замолчала и перестала плакать. Я ничем не мог ей помочь. Ждал. Это было очень мучительно. Непонятно, что можно ожидать в такой ситуации.

Я не понимал, что означают ее слезы. Не мог их объяснить. Ждал, что Наташа скажет какие-то необыкновенные слова. Мне не повезло. Не всем везет.

Наташа выдумывала меня так же старательно, как и я сам. Она притворялась, что понимает меня.

Она не плакала. Только ее голос был очень тихим, и я почти не слышал, что она говорила.

-  Прости меня, - я очень ее уговаривал.

-  Простить! Тебя простить! Странно.

Она больше ничего не сказала и не пыталась меня остановить. Только молча смотрела на меня. И лицо у нее было опухшее от слез, почти неузнаваемое. Необязательно стараться скрыть свою боль.

Обняв меня за шею и прижавшись щекой к моей щеке, она спросила:

-  Почему ты со мной такой нехороший?

Я попытался встать, но она меня не пустила.

Не говоря ни слова, я долго-долго изо всех сил сжимал ее в объятиях. Сначала она не противилась, потом стала вырываться. Медленно отпустил ее. Стараясь угадать, когда же все-таки закончится ее игра, я заметил, что она обижена. Она казалась такой незащищенной, что у меня возникло впечатление, будто все, чего я достиг перечеркнуто и нам предстоит начать все сначала.

-  Я знаю, что ты скажешь: - предположила она, - извини. Вечно ты извиняешься.

-  Не говори это так.

-  Я не знаю, как я это сказала. Не волнуйся из-за меня, хороший мой, я абсолютно в порядке. Правда. Действительно правда.

10

Я был убежден, что Наташа знает какие-то тайны, мне тоже хотелось их знать, и все же я отказывался узнавать их.

«Она разглядывает меня, как подарок», подумал я.

-  Хочу поговорить с тобой. Хочу тебе кое-что сказать. Мужчине достаточно только воображения, чтобы убедить себя, что он влюблен, - Наташе нравилось злить меня. – Ты не сказал мне ничего нового.

Я подумал: «Она совсем не знает меня».

-  Ты не слушаешь меня, - сказала она.

-  Я думаю о тебе.

-  И что же ты думаешь?

-  Я уверен, что мы можем быть счастливы.

-  Я ищу мужчину, перед которым мне бы не пришлось оправдываться. Если я буду самой собой, то ты меня разлюбишь. Ты не чувствуешь себя одиноким?

-  Нет.

-  Как тебе это удается?

Меня мое притворство удивляло не меньше, чем ее. Я старался скрыть от Наташи то,  что хочу. Не знаю, кто из нас был более откровенен. Вдруг сказал то, что мне не следовало говорить:

-  Без тебя мне просто незачем жить.

-  Дурачок.

Она ответила, закурив. Разве у нее была причина говорить так? «Дурачок». Ну что можно было возразить? Я думал так же. Уже не сомневался в себе. Конечно, нет. Я не ждал иного ответа. Не от нее. Я боюсь неискренности.

-  Сейчас ты мне нужен, как никогда, потому что нуждаешься во мне, - сказала Наташа. – Ты стараешься использовать меня. Иногда, чтобы мужчина понравился мне, я прилагаю к этому не меньше усилий, чем он сам.

-  Я уже начинаю бояться того, что ты скажешь в следующий раз.

-  Каждой женщине нравится мучить мужчин.

Посмотрел на нее и подумал: «Что все это значит?» Может быть и она спрашивала себя об этом.

Я был обидчив, боялся совершить ошибку и чувствовал, что лишен обаяния. Придумывал все, что возможно, чтобы защитить свою любовь. В ее словах, в том, как Наташа произносила их, было что-то такое, что беспокоило меня. Хотя, я не мог точно определить, что именно.

-  Ты думаешь только о себе, - она улыбнулась.

-  Я готов с тобой согласиться.

-  Не делай ничего, что не хочешь.

-  И что же получается? Мы можем быть вместе, только когда ты во мне нуждаешься? А не когда я – в тебе? – эти слова оказались очень трудными для меня.

- Не сердись на меня. Так и тебе будет лучше. И часто ты собираешься донимать меня подобными расспросами?

-  Мне просто трудно сказать себе, когда надо остановиться.

-  Знай, когда сказать «хватит». Слушай, не будь таким вредным. Ты мне очень нравишься, и я не хочу, чтобы ты мне надоел.

Ее беззастенчивость и спокойная уверенность смутили меня. У любви нет условий.

-  Если бы я только тебя знала, - сказала Наташа.

-  Ты и так все про меня знаешь.

-  Если бы знать точно, что правильно, а что нет.

-  Так как же нам быть?

-  Не знаю. Я надеялась, что у тебя готов ответ.

-  Любви нельзя научиться.

-  Зачем ты так меня любишь? Это глупо. Я скорее верю человеку, когда он говорит что-то плохое, чем что-то хорошее. Может быть, ты думаешь обо мне больше, чем я думаю о себе. Тебе следует перестать выдумывать меня.

Часто я спорил с ней молча.

Я не возражал. Не искал для себя оправдания. Не знал, много сказано или мало. Мне никогда не надоедают разговоры о любви. Наташа позволяла мне вообразить себя счастливым. Я верил, что могу любить.

Наташа смотрела на меня так, словно впервые увидела.

Просто такой уж, видно, я человек. Выдавить из себя несколько слов оказывалось совершенно невыполнимым подвигом. Не хочу думать об искренности, как о своей ошибке.

-  Не интересно обманывать мужчину, который готов верить каждому моему  признанию, - сказала она.

-  Не понимаю, что ты хочешь от меня.

-  Хочу почувствовать себя несвободной рядом с тобой. Что еще можно ответить человеку, который спрашивает, как произвести на меня впечатление. Не умея унижать женщину, мужчина не может подтвердить ей свою любовь.

Я испугался. Иногда Наташа не понимает, что она страшна. Чувствовал себя голым. Спорить с ней было невозможно.

-  Приятно провел время? – спросила она.

-  Я, знаешь, чувствую себя не очень уютно после твоих слов.

-  Ничего. Когда-нибудь привыкнешь.

Мне казалось, я говорил об очень важном не только для  себя. Рядом с любимой женщиной невозможно врать. Разглядывал Наташу, хотел увидеть перемены. Она не замечала меня. Я вытер лоб. Даже пот выступил – положение было серьезным.

Сидел, наблюдая за ней. Перемены в Наташе всегда застигали меня врасплох – стоило ей несколько дней быть одинаковой, как я уже не мог вообразить, что она может быть другой.

-  Мне не хочется, - сказала она.

-  Что?

-  Мне не хочется. Успокойся. Ты все продолжишь завтра.

Завтра. Каждый мой день – это новая попытка быть счастливым. Наташа ждала, что я подчинюсь.

-  Что с тобой? – спросил я. – Ты на меня сердишься?

-  Я? Наоборот.

-  Я хочу сделать тебя счастливой, - мне нравилось быть благодарным Наташе.

-  Завтра, - ответила она. – Не сегодня. Убери, пожалуйста, руки. Ты говоришь о том, чего не знаешь. Сегодня о продолжении можно забыть.

Мне нравилось уступать Наташе. Меня легко остановить. Приходилось ждать, когда скажет «да».

Я был готов ждать.

Наташа решила все за меня. Спор был невозможен. Сделал вид, будто о чем-то думаю, хотя думать было не о чем.

Сложно понять, что именно убедило меня. Мои желания всегда удивляли меня. Иногда они оказываются непредсказуемы. Внешность человека часто обманчива.

-  Тебя любят, - сказал я. – Ты всегда будешь чувствовать, что тебя любят. А с тобой то же самое?

-  Я не могу разобраться, что со мной. Ясно только – мне приятно слушать, что ты говоришь.

-  Я хочу, чтобы ты знала, что я чувствую. Я люблю тебя.

-  Я думаю, чем быстрее ты об этом забудешь, тем лучше.

-  Ты злая, - я не шутил.

Нет ничего серьезнее обиды. Можно простить многое. Но не все.

Она не ответила. И не пыталась переубедить меня.

-  Ты для меня очень много значишь. Ты мне нравишься. Можешь думать обо мне, что хочешь, но это так, - моих слов о любви никогда не было больше, чем необходимо.

-  Ты – забавный мальчик, - вот все, что она ответила.

Я был обижен. Меня очень легко обидеть. Никогда не умел скрывать свои обиды. Я интереснее того человека, о котором мне удается рассказывать. Все, что я скрываю, превращается в ложь.

Я медленно улыбнулся. Она наклонила голову и прикоснулась ко мне лбом. Ее глаза закрылись. Мы стояли так минуту, закрыв глаза и прижавшись друг к другу лбами.

- Прости меня, - я старался убедить Наташу в том, в чем мне еще не удалось убедить себя. -  Я хочу обнять тебя.

-  Будет только хуже.

Она не могла не заметить моего тона. Мы зависели друг от друга. Наташа боялась меня. Не мог не заметить этого. Не верить Наташе было легко. Я сопротивлялся. Справиться со мной можно лишь тогда, когда я сам захочу этого.

Услышал смех и открыл  глаза. Я чувствовал себя усталым и мне было не до шуток. На меня накатила жалость, и я увидел себя одиноким.

-  Я смогу простить все, что ты мне сказала. Именно в этом и состоит любовь, - важно не бояться и говорить все, что думаешь.

-  Мне жаль, но я не извиняюсь.

- Если ты снова начнешь смеяться, то я перестану с тобой разговаривать.

-  Хорошо, я не буду смеяться.

Я улыбался в ответ – это было так на нее похоже. Мне была необходима женская слабость.

-  Кто тебя всему этому научил? – спросила она.

-  Ты.

-  Я не могу понять: ты добрый или злой? Ты уже достаточно взрослый, чтобы лучше себя знать.

-  Рядом с тобой я не хочу быть взрослым. Рядом с тобой это получается само собой.

Разве я не делал, что хочу? Человек не может быть счастлив иначе. Я никогда не завидовал осторожным людям. Они теряют больше, чем находят.

Что она хотела со мной сделать? Я недостаточно умен. Но признаться в этом Наташе – значит, предать себя.

Она смеялась надо мной. Мне хотелось упрекнуть ее в бесчувственности. Я уже сожалел о желании быть понятным. Теперь  я должен был стать осторожнее. Но мне никогда не удавалось сдержать свои чувства. Я не  боюсь быть искренним.

-  Наташа, я люблю тебя, - внезапно сказал я, когда она говорила мне что-то.

-  Ах вот как. Ты любишь только себя. Ты любишь  не меня, а свою любовь ко мне. Я мешаю тебе любить меня – это смешно. С тобой можно справиться только терпением.

Я ей ничего не ответил. Хотелось бы знать – почему? В ответ на ее слова я лишь улыбнулся.

Чужое счастье всегда обижает людей, которые его лишены.

-  Я мог бы сделать тебя счастливой, - очень быстро я перестал сомневаться в этом. – А ведь ты несчастлива. Не знаю почему, но несчастлива. Может, и вообще никогда не была счастлива.

-  Мне сложно угодить. Очень мало мужчин ищут продолжения своим неудачам.

Я посмотрел на Наташу – она смотрела на меня с улыбкой, полунасмешливой и сочувственной. Ее безразличие был убедительнее моего.

Я был удивлен. У меня получалось жить, не замечая себя. Те, кто любил, меня поймут.

«Будь осторожен», сказал я себе. «Не дай себя обмануть». Рядом с Наташей невозможное всегда могло стать реальным.

-  Ты не знаешь, что такое любовь, - сказал я, глядя в лицо, которое все еще насмешливо улыбалось. Я испугался ощущения верности своего открытия.

Наташа смотрела на меня. Она не ответила, словно даже не слышала моих слов. Мне была необходима моя обида.

«Все должно быть не так», - говорил мой внутренний голос. Она была уверена, что я не могу ее любить. Я устал от ожидания любви. Прежде мне было сложно предположить, что от безразличия можно устать. Я боялся ее равнодушия. Не хотел ждать. Для меня необходимо чувствовать себя любимым.

В ее пальцах дымилась сигарета. Словно ничто не могло заставить ее говорить. Капризы женщины забавны, но приятного в них мало. Они не могут быть важны в отношениях.

Наташа протянула мне пачку и сказала:

-  Закури.

У меня задрожали руки. Наташа поднесла зажигалку к кончику сигареты и сказала:

-  Кажется, я должна научить тебя курить.

Мне не удавалось быть уверенным, что я – любим. Жизнь редко дает человеку то, о чем он просит.

Я не могу думать о любви спокойно. Не умею управлять своими чувствами.

Думать следует только о себе. Я не глуп. Но понимание своей ограниченности ужаснее глупости. Всегда считал себя особенным. Но я особенным никогда не был. Не стыжусь признаться в этом. Моя прежняя скрытность легко объяснима. Люди без воображения всегда одинаковы. Наташа не знает, как мне сложно быть  оригинальным. Я утешаю себя словами. Больше нечем.

Важно не расставаться с любимой женщиной надолго. Не знаю радости более искренней, чем возможность любить.

11

Едва войдя в дом, я стягиваю одежду, разбросав ее по полу, и направляюсь в душ.

Потом накидываю халат, наливаю вина и пью его небольшими глотками, глядя в окно второго этажа на городские огни. Наверняка сейчас в клубах полно людей, они пьют, веселятся и рассказывают друг другу, как прошел день. Что касается меня, я один.

Остаток дня я провожу в странно-расслабленном состоянии, как зритель в кинотеатре, рассеянно следящий за действием фильма.

Открываю книгу на месте закладки, там, где Наташа остановилась. Новая глава начинается словами: «Человек – плотоядный хищник. Все остальное – шелуха».

Я кладу книгу обратно на комод, вытягиваюсь на кровати и смотрю в потолок. Что такое депрессия я знаю по опыту – тупость и вялость. Еще один день мимо.

Сижу за компьютером, пишу при включенном телевизоре, все как всегда. Но что-то назревает. Непонятно, что именно, но что-то замышляется. С нетерпением жду, что оно вылезет, выползет из своего укрытия, станет осязаемым.

Открываю все окна и включаю маленький вентилятор на столе. Нужно принять душ. Рубашка прилипает к спине. Снаружи опять духота. Что дождь был, что нет.  Я открываю бутылку минералки. Не мог ничего делать – я слишком устал. Свет в ванной. Свет в туалете. В комнате. Всюду свет. Свет жжет мне глаза.  Ни музыки. Ни чтения. Мне необходимы тишина и уединение.

Я сам по себе. Мне никто не нужен. Лежу в темноте, закрыв глаза и заложив руки за голову. Это какой то странный полусон – то промежуточное состояние между сном и явью, когда, бывает, вдруг чувствуешь, что проваливаешься куда то, и, резко дернувшись, приходишь в себя.

Как бы мне хотелось, чтоб она меня поняла. Хотя бы попыталась. Моя жизнь бессмысленна. Я не становлюсь счастливее. Бог если и существует, то давным-давно забил на человечество. Как бы я поступил на его месте? Религия – предрассудок.

Такая тишина, что кажется, и часы тикают необычно громко. Я совершенно не в состоянии думать, любая попытка сосредоточиться обречена на неудачу.

«Успокойся, — говорю я себе. — Расслабься и усни».

Некоторое время я тихо лежу, прислушиваясь к перестуку дождя за окном. Если мне что-то и снилось, я этого не помню.

12

Когда видел, как любимая женщина спала рядом, это уже невозможно забыть. Наташа думает, что мне нравится быть оригинальным. Она ничего не понимает во мне. Мне нравилось быть терпеливым. Когда человек уверен в том, что делает – у него все получается легко. Хочу перестать думать о случайном в себе.

Любят всего лишь раз – первый. Я хотел убедить Наташу в своей правоте.

-  Ты не голоден? – спросила она.

-  Нет, - ответил я, - сегодня у меня что-то нет аппетита.

-  Может, мы просто устали? Обычно я все время хочу есть, а вот сегодня тоже нет.

-  Конечно, мы просто устали. Все дело только в этом.

-  Не каждой женщине удается притвориться понимающей мужчину.

Мне было легко уличить ее во лжи. Я чувствовал, как она напряжена – в любую минуту могла сделать что угодно, что угодно сказать.

-  Что случилось? – спросил я ее.

-  Не знаю, - она смотрела не на меня, а прямо перед собой

-  Я не хочу зависеть от твоего настроения.

-  Что-то ты задаешь много вопросов.

-  А почему бы нам не поговорить? Что в этом плохого?

-  Посмотри на меня. У тебя не должно остаться вопросов.

Почему она была так жестока? Почему со мной?

Наташа очень быстро поняла, что со мной происходит. Это было не трудно. А поняв, стала мучить и дразнить еще сильнее. И чем больше она меня дразнила, тем больше я ощущал себя влюбленным. Не умел отвечать шутками на ее шутки, соревноваться с ней в остроумии. Я мог только, терпеливо и глупо улыбаясь, терпеть ее издевательства. Это было мучительно. Она смеялась надо мной. Я не мог привыкнуть к ее смеху.

-  Может, я и не похож на человека, который  замечает, что с тобой происходит, но я все замечаю. Я просто не позволяю себе это показывать. Сам не знаю почему, -  мне хотелось только пожалеть ее. – Мне кажется, между нами что-то изменилось.

-  Не понимаю. Почему изменилось? Ничего не изменилось.

-  Я-то изменился, а вот ты – да.

-  Я такая же, как была.

-  Ты слышала, что я сказал?

-  Да, конечно. Но мне казалось, что мы уже достаточно говорили об этом.

Некоторое время изучал ее лицо.

- Пытаешься меня убедить, будто не понимаешь, о чем я говорю? - я не должен был спрашивать ее.

-  Мне с тобой скучно. Нельзя быть только наивным. Я устала от тебя. В отношениях с мужчиной разочарование никогда не бывает неожиданностью.

Я сделал вид, будто не заметил, как она смотрит на меня. Никогда не смогу забыть ее взгляд. Впервые я почувствовал раздражение от ее слов. Я не мог ее убедить. Мне захотелось пожалеть себя.

-  О чем ты задумалась? -  спросил я.

-  Так, не о чем.

-  О чем-то, чего мне не надо знать?

-  Мне жаль, что все так получается.

-  Ты не это хотела сказать.

-  Мне следует перестать скрывать свое равнодушие. Мне не удается заставить себя полюбить.

Я ничего не ответил. Сделал вид, будто ничего не слышал. В любви невозможно обойтись без обмана.

Я казался себе смешным и никому не нужным. Каждому мужчине необходимо, чтобы любимая женщина думала только о нем. Я не мог понять, что со мной происходит. Разве можно любить, обманывая?

-  Я могу думать только о соблазне, - сказала  Наташа.

-  Глупость злит только в нелюбимой женщине.

-  Ты не должен учиться у меня плохому.

- А когда попадается такой, который нравится тебе больше  остальных, ты пытаешься его удержать?

-  Все делаю, чтобы удержать.

-  Умоляешь? Плачешь?

-  И умоляю, и плачу, но удержать удается не всегда.

Я подумал о человеке, который бросил эту женщину. Я его не понимал. Мне не удалось стать единственным мужчиной рядом с Наташей. Да, это ясно. Ни в чем другом у меня уверенности не было. Не понимал, что она хочет.

Совсем не обязательно верить, что говоришь правду о себе. Не знаю людей, которые не выдумывали бы себя. Я спешил ответить на все возникающие вопросы. Наташа лишила меня спокойствия. Она сердилась на меня. Я догадался об этом. В женщине нет ни одного достоинства, которое было бы нельзя признать недостатком. Я узнавал Наташу. Это оказалось очень мучительно. Для женщины окружающие предметы важнее окружающих чувств. К безразличию невозможно привыкнуть. Успокоиться не получается.

Она посмотрела на свои руки. На ее лице появилось хитрое выражение, она словно раздумывала, говорить ей правду или нет. Я испугался. Это было неожиданно. Никогда прежде я не считал себя трусом.

Она вела себя как-то странно.

-  Наташа, в чем дело?

-  Золотой мой, я должна тебе кое-что сказать.

-  По-моему, лучше не надо.

Наташа с минуту молчала. Потом сказала:

-  А мне кажется, я должна. Думаю, в этом есть смысл. Сейчас было бы слишком ужасно молчать.

Ласковая улыбка неожиданно исчезла, а лоб рассекла вертикальная морщинка – она о чем-то думала.

-  Что случилось? – спросил я.

-  Скоро ты перестанешь меня любить. Я должна быть к этому готова.

-  Не думай обо мне плохо.

-  О чем же я должна думать?

-  О нас. Думай о нас, - я сказал не то, что она хотела услышать.

-  Похоже, что я не слишком-то тебя огорчаю

-  Ко всему можно привыкнуть.

-  Ни одной женщине никогда не удастся избежать разочарования в мужчинах.

Я не знал слов, которые могли бы переубедить ее.

Не пойму, как только не вскочил я тогда и не заорал. Только как можно спокойнее попросил:

-  Продолжай.

-  Как тебе кажется, правильно мы думаем? Я начинаю чувствовать себя счастливее, когда перестаю ожидать от мужчины многого.

-  Не издевайся, - мне никогда не нравились мои разочарования. – Ты не смеешься надо мной?

-  Почему я должна смеяться?

Разве я ошибался? Об этом невозможно спросить самого себя. Мне было не нужно ее признание своей вины.

Наши отношения перестали быть простыми. Я ждал, когда Наташа потребует что-нибудь за любовь. Наверное, у меня был растерянный вид, потому что она рассмеялась. Я совсем не хотел, чтобы мне удалось разочаровать ее в себе.

-  Разочарование в чувствах к мужчине неизбежно, - объясняла Наташа.

-  Как просто ты сказала. Перечеркнула мою любовь.

-  Я умею быть снисходительной к твоим слабостям.

-  Я не могу поверить тому, что ты говоришь. Ты же любишь меня.

-  Люблю? Это ведь, знаешь ли, не обязательно может длиться вечно.

-  Я хочу быть с тобой.

-  Все не так просто.

Я не спросил ее – почему. Рядом с Наташей меня не унижала собственная глупость.

Она смотрела мне прямо в глаза и вроде говорила правду. Просто не припомню, чтобы она когда-нибудь так долго старалась объяснить мне что-то.

Я не сомневаюсь, что выгляжу глупым. Никогда не найду объяснение происходящему только в себе.

Разве я мог хотеть отомстить ей? Бессмысленно злиться на Наташу за то, в чем виноват я сам. Не хочу видеть себя злым. Мне кажется, Наташа довела меня до состояния, когда я уже перестал различать добро и зло. Любовь изменила меня. Нужно признаться, что я не стремился к этому.

-  Каждый мужчина старается притвориться искренним, - сказала она.

-  Ты не сможешь меня обидеть.

-  Женщина верит мужчине, только когда хочет верить, - чтобы проговорить эти слова, она приблизилась ко мне и уткнулась лицом в плечо. Я поднял ее голову и посмотрел на нее.

-  Ты меня любишь?

-  Не знаю.

Вопросом ничего нельзя объяснить. Я оказался вне ответа. Мне очень сложно сопротивляться Наташе. Я слабее. Невозможно быть уверенным в правильности всего, что делаешь. Но я не нахожу противоречий в своих чувствах.

-  Есть слова, которые я тебе еще не сказала, - желание обмануть делало Наташу неестественной. – Ты хочешь узнать их?

-  Нет, не хочу, - я не люблю ложь в других людях и не ищу обман в себе.

-  Мне нравится причинять мужчинам боль. Иногда для этого достаточно сказать человеку правду о нем. Я вижу перед собой клоуна, - она знала обо мне что-то такое, чего я еще не знал.

Я потряс головой, словно не понял, словно ее слова были для меня слишком сложны. Только любимая женщина может сделать меня несчастным.

Я засмеялся. Смешного было мало, но я смеялся. Мне очень хотелось убедить себя, что я смеюсь над собой. Исправлять собственные недостатки бесполезно. Влюбившись, я мог признать умной даже самую глупую женщину.

-  Клоун. Я никогда не смогу относиться к тебе иначе. Ни одна женщина не может избавиться от ощущения необходимости унижать мужчину, - она казалась очаровательной только самой себе. – Ты очень смешон. Ты даже не понимаешь, как смешна твоя любовь.

Наташа рассмеялась, но ее смех звучал неубедительно. Я чувствовал, что она почему-то нервничает. Не понимал, зачем ей был нужен весь этот разговор. Она знала, что обидит меня.

Слушая ее, я не мог разобраться, в чем она права, а в чем – нет. Но я чувствовал ее разочарование.

Когда Наташа оказывалась в таком настроении, угодить ей становилось вообще невозможно. Она сердилась и раздражалась, если я во всем послушно соглашался с ней. Но возражения или молчание злили ее не меньше. Уверенность в любви женщины может быть только выдуманной.

Я не говорил Наташе то, что хотел сказать. Мне мешал страх. Я бы унизил свою любовь оправданиями. Зачем признаваться женщине в том, в чем я не признавался себе? Я чувствовал, что Наташа старалась убедить не только меня, но и саму себя. Я объяснил ее поступок. Любовь делает человека непредсказуемым и непонятным. Нет смысла сомневаться в очевидном.

Поцеловал ее и сказал, что никогда не боялся выглядеть смешно. Никогда не боялся, что люди станут смеяться надо мной.

Я делал, что мог. Мне не в чем оправдываться.

-  Быть уверенной в искренности мужчины можно лишь обманывая себя, - Наташа пыталась разглядеть фальшь в моих словах.

-  Иногда мне кажется, что я лишь воображаю себя любимым.

-  Ты никогда не умел шутить.

-  Ты хочешь сказать, что я плохо использую свои возможности?

-   Я не понимаю, для кого ты бережешь свои силы.

-  Ты у меня одна.

-  А что бы ты сделал, если бы я тебя действительно разлюбила? – Наташа злилась. И ей нравилось злить.

Я знал, что она обманывает. Слушал ее, как слушал бы правду, потому что ведь неудобно обвинять любимую женщину во лжи. У меня был странный вид. Как будто ничего не случилось.

Больше она ничего не говорила. Она начинала страдать. Невозможно было понять, как она относится ко мне. Плохо или хорошо? Она слушала меня, опустив голову и закрыв лицо руками. Мне были видны только ее волосы. Иногда я начинал злиться на Наташу только потому, что она была мне необходима.

Впервые увидел ее такой и испугался. Любая женщина может разочароваться в самой себе.

Наташа сидела напротив меня, замкнутая и неприступная. Мы могли оба выиграть или оба проиграть.

-  Я просто задумалась о любви. О том, почему мужчины, которых я люблю, не такие, как мне бы хотелось, - она простила меня еще раз.

-  Мальчик все понял. Он исправится, - всегда очень сложно извиняться перед женщиной за то, в чем не чувствуешь свою вину.

Мне было невыносимо терпеть, как она смотрит на меня. Только научившись обвинять мужчин в своих разочарованиях, женщина перестает обвинять себя.

-  Прости, что я так себя вела, - сказала Наташа.

-  Все нормально. То есть мне кажется, я тебя понял. По-моему понял.

-  Твое серьезное отношение выдает наивность.

-  Ты желаешь мне зла.

-  Мне нравится причинять боль мужчине, которого я люблю. Посмотри на меня. Не будь таким сердитым и чужим.

-  Ты не можешь не обидеть.

Я был обманут. Мне  приходилось быть жертвой ее смеха. Я хотел видеть в ее глазах слезы.

Любовь сделала меня уязвимым. Мне никогда не нравилось быть смешным. Не знаю, есть ли разочарования, которые нельзя пережить. Делал вид, что ничего не произошло.

- Женщинам нравится мучить мужчин, - сказала она. – Есть привычки, с которыми быстро не расстанешься.

С нежностью, без всякой злобы я подумал: «Ты сказала так, чтобы унизить меня».

Вид у нее был странный, но, как я понимал, он и не мог быть другим. Иногда Наташа пугала меня так сильно, как это не удавалось никому другому. Женщина, вообразившая себя умной, уверена, что может разочароваться в любом мужчине.

Я был снисходителен к недостаткам Наташи. Мое воображение делало ее интереснее, чем она была. Ни одно условие любви не кажется мне невыполнимым.

Уже мог представить себя нелюбимым. Рано или поздно это должно было случиться. Я знал о том, о чем Наташа еще не догадывалась.

Мне было неловко, я не знал, что сказать. А она делала вид, что не замечает меня. Я не мог изменить Наташу. Мне не хотелось понимать ее. Я люблю тайны.

Я чувствовал свою беззащитность перед женщиной. Повторял себе, что Наташа во всех отношениях взрослее меня и как мне крупно повезло, что она меня любит. Не мог сомневаться, что она меня действительно любит. Иначе вообще ни в чем нельзя быть уверенным в этой жизни. Я умею быть глупым, когда необходимо .

Мне хочется быть подробным в описании того, как все происходило. Обида не всегда позволяет мне помнить Наташу такой, какой она была в действительности.

Все, что она говорила, было правильным и логичным. Но понял я это позже. А тогда я только растерянно смотрел на нее, не веря тому, что слышал. Я чувствовал себя одиноким. Меня злило, что мои слова не производят на Наташу никакого впечатления. Никогда не следует стараться узнать то, что скрывает женщина.

Мне казалось, что я обезумел от ощущения своей беспомощности. Не знаю, что заставило меня подумать именно так.

Наташа была далеко от меня. Она была со мной, но где-то очень далеко. Так было всегда.

Ищу слова, которые передали бы, что со мной происходит, но слова коварны и своевольны. Мне не удается почувствовать себя обиженным Наташей.

Если я и был неискренним, то совсем не в том, в чем притворялась она. Не только сомнения делали меня неловким и смешным. Старался не злиться. Было бы обидно, не сумей я выместить на ней свою злость. Ненавидеть Наташу было бы правильнее. Но разве любовь, какая бы она ни была, имеет что-нибудь общее с логикой?

Если бы слова Наташи были правдой, она бы вела себя иначе. Мне не удавалось поверить в искренность ни одного из ее признаний. Было необходимо убеждать ее в искренности моих чувств. Я не ощущал себя убедительным. Мне больше нравилось чувствовать себя обиженным. Я не знал, кому из нас сложнее, кто из нас ошибался больше.

Мне хотелось, чтобы Наташа разоблачила мое притворство. Я запутался. Она меня запутала. Мое притворство разочаровывало нас обоих.

Наташа заставляла меня чувствовать мою уязвимость. Я ждал, когда ее желание унижать перестанет быть ей необходимо. Оправдываться перед любимой женщиной мучительнее, чем оправдываться перед собой.

Мне приходится оправдывать свои неудачи. Был неумел и смешон. Иногда мне хотелось обидеться на самого себя. Никто не знает всю правду обо мне.

Нам с Наташей было не легко обоим. Почему я раньше этого не замечал? Я ощущал ее равнодушие ко мне. Она вынуждала меня быть жестоким по отношению к самому себе.

У нее появилась привычка щипать меня. Она захватывала своими пальчиками, как щипцами кожу у меня повыше локтя или еще где-нибудь и сжимала изо всех сил. Я весь покрылся синяками. Иногда, чтобы разозлить женщину, достаточно во всем соглашаться с ней.

- Наташа, что с тобой происходит?

- Я сыта по горло.

Я не спросил - чем.

- Нельзя говорить так с тем, кого любишь. Нельзя, - я хотел убедить ее.

- Я ничем не могу тебе помочь.

- Знаю.

- Я не могу поднимать каждого упавшего.

Лишь женщина, не способная любить, старается не забывать рядом с мужчиной о своей разумности.

Мне не хотелось сомневаться в любви Наташи. Я труслив. Она не умела быть снисходительной. Очень сложно обвинять любимую женщину. Мне не нужны причины для сомнений в любви.

- Наташа, - спросил я, - ты меня любишь?

- Да. Но, наверно, недостаточно. Или не так, как нужно.

Она говорила так спокойно, что невозможно было обидеться. Не знал, что ей ответить. Я всегда завидовал людям, которые твердо знали, - или считали, что знали, - как надо жить и что надо думать.

- Любовь – это эгоизм, - сказала она. – Обычно, когда знакомишься с мужчиной, всегда преследуешь несколько целей. Только глупая женщина доверяет мужчине во всем.

- Вот видишь.

- Что я вижу, крошка?

- Ты любишь меня.

Я не был уверен, что Наташа не притворялась. Женщины боятся своих желаний. Хотел ей сказать про это. Про то, что думал и о чем словами не скажешь и не сказал ничего.

Любая женщина непредсказуема. Наташе нравилось огорчать меня. Но я не верил, что она будет такой всегда. Попытался собраться, почувствовав себя неувереннее. Что-то в ее поведении подсказывало мне, что установленные между нами отношения нарушаются. Я испугался этого. В моем страхе нет ничего удивительного. Я не хотел чувствовать себя несчастным. Но унижение любовью всегда неприятно. У меня возникло желание противоречить себе.

- Есть ситуации, которые нельзя распутать, - сказала Наташа. – Твоя беда в том, что ты все хочешь понять. Это невыполнимо. Такова истина.

- К черту истину.

- Я завидую твоей уверенности.

- Перестань издеваться надо мной.

- Ты смешон.

Сделал озабоченное лицо и ответил, как будто эта мысль только что пришла мне в голову:

- Я такой, какой я есть.

- Ну-ну, - еле слышно прошептала она. – Кто бы мог подумать такое?

- Тебе хочется подразнить меня? – спросил я.

Было невозможно понять, притворяется ли Наташа. Я притворялся. Хотел убедить себя в случайности происходящего. Никак не мог отказаться от своих иллюзий. Видел лишь то, что хотел видеть.

Она ответила не сразу и, пока длилось молчание, я чувствовал себя беззащитным перед нею. Был вынужден скрывать свое состояние не только от Наташи, но и от себя. Она вообразила, будто подчинила меня полностью и хотела убедиться, что я по-прежнему покорен ею.

- Я скажу тебе все: я с тобой ничего не чувствую. Ты знаешь, о чем я говорю, - Наташа рассказывала о себе то, что я не хотел слышать.

- А ты сама-то знаешь, что говоришь?

- Я не хочу повторять свои ошибки.

Не следует требовать от женщины ответы на все свои вопросы. Я ждал, когда она ответит, но дождавшись, совсем не обрадовался. Мне не нравилось, что она говорила. Спорил и боялся проиграть в нашем споре. Уверенность Наташи делала меня слабым. В такие моменты я думаю только о себе и ощущаю себя очень несчастным.

- Мне необходимо понять, - сказала она.

- Понять что?

- Что ты делаешь в моей жизни?

- Я все сейчас тебе расскажу, - я пытался разобраться, кому говорил это: ей или себе. – Я сделаю все. Все, что ты хочешь.

- Я знаю. В этом-то и заключается проблема.

- Что ты имеешь в виду?

- Ничего. Забудь.

Наташа улыбнулась, словно мы просто обменивались шутками. Я не заметил, как стал ей безразличен.

Боялся, что расплачусь. Закрыв глаза, я пробовал овладеть собой. Равнодушие любимой женщины всегда повод для отчаяния.

Я не старался понять ее. Не хотел с ней соглашаться. Убеждал себя в своей правоте.

- Извини меня. Ты видишь, я не знаю, что говорю, - Наташе нравилось мучить меня.

- Дай мне во всем разобраться. Я, знаешь ли, уже вполне взрослый человек, - невозможно говорить лишь то, что хочет слышать женщина. – Может, для тебя все лишь шутка? Кажется только забавным? Наташа, не надо все портить.

- Что именно?

- Не надо, - я бы меньше страдал, если бы она знала, что я страдаю.

Но я не спешил объяснять себя. Не мог сказать того, о чем следовало кричать. Мне не удавалось убедить себя, что я понимаю любимую женщину.

Сделал еще  одну попытку быть честным с собой, но опять тщетно. Никак не мог решиться на такую простую вещь. Безразличие Наташи ко мне было правдивее моего безразличия к ней.

- Ты меня любишь. И мы понимаем друг друга. А это редко бывает, ты сама говорила, - я должен был избавить наши отношения от неопределенности.

- Я понимаю. Или понимала. Когда любила тебя. Я ничего не хочу, - она была уверена, что понравится мне любой. – Я делаю то, что должна. Женщины никогда не доверяют мужчинам только потому, что редко доверяют самим себе. У тебя тоже есть свои проблемы?

- У кого их нет?

- Но ты о них не говоришь.

- Зачем говорить?

- А чтобы легче стало. Я должна с кем-то поделиться. Совета я у тебя не прошу. Или прошу? Нет, не думаю. Просто хочу поделиться.

- Ну что ж, делись. Любовь делает меня глупым. Может быть, я вижу в наших отношениях то, чего в них нет.

- Мужчина всегда найдет причину, чтобы подозревать женщину во лжи. У тебя нет права что-то требовать от меня.

- Почему ты говоришь так, словно угрожаешь мне?

- Потому что это так и есть. Я начинаю тебя бояться. Тебя невозможно понять, - Наташе удавалось притворяться дольше меня.

- Если бы.

- Твоего недовольства хватит на десятерых. Это не смешно. Это даже не смешно. Мужчина всегда начинает ненавидеть женщину, которую ему не удается удержать рядом с собой.

Я не верил своим догадкам. Мне не хотелось убедить себя в правоте Наташи. Я отлично знал, что именно мне хотелось сказать ей, но не решался. Обычно она выглядела моложе своих лет, сейчас – намного старше. Любым из своих признаний я мог унизить ее.

Я плохо слушал, что она говорила. Смотрел, как она говорит, а это было совсем другое дело. Я был уверен, что она видела все, выражавшееся в моих глазах.

Она говорила совершенно спокойно. Как будто мы болтали о пустяках. Наташа была откровенна со мной только потому, что мы двигались в никуда. Она говорила все то, что обычно говорят человеку, с которым хочется расстаться.

Мне было необходимо оправдаться.

Наташа хотела почувствовать себя сильной. Для меня это оказалось неожиданностью. Скрыть удивление невозможно. Защищаться следует только при нападении.

Я не знал, что мне следует делать. Наташа не позволяла мне быть довольным собой. Не каждый влюбленный может понять свою любовь.

- Я чувствую, что мы оба что-то умалчиваем, - сказала она. – Я уже не молода.

- Как будто вместо тебя может быть другая.

- Будь же наконец взрослым.

- Не надо считать меня ребенком.

- Ты всегда говоришь то, что мне хочется услышать. Жалости мне не надо. Я не люблю страдать, - Наташа уже была готова обидеться на меня.

- Что с тобой происходит? Может, ты на что-нибудь сердишься?

- Да нет, не в этом дело. Просто, по-моему, нам с тобой надо расстаться.

- Но почему? Почему так вдруг?

- Вовсе не вдруг.

- Я не понимаю.

- Все ты прекрасно понимаешь.

Я рассердился. Остро почувствовал обиду, - обиду, которую чувствуешь особенно остро, когда сам знаешь, что ты неправ. Мне следовало перестать выдумывать свои чувства к Наташе.

Я чувствовал себя виноватым, как будто она уличила меня во лжи. Совсем не хотел, чтобы мои чувства обезоружили меня. Был в совершенной растерянности. Это еще мягко говоря.

Что-то кончилось. Не стоит отрицать, эта мысль приходит мне в голову. Я не создаю себе никаких иллюзий. Я устал от всех сомнений. Между нами все-таки что-то произошло. Словами невозможно объяснить любовь.

Наташа взяла мою ладонь в свою. Я не сопротивлялся. Не находил в себе желания возражать женщине, которая чувствовала рядом со мной превосходство.

Мне казалось, что она знает о чем я думаю. Я не сомневался в своей любви. Сомнения были не нужны нам обоим.

Любовь становилась мучительна для меня. Боялся проговориться о том, что Наташа не должна была знать. Не мог привыкнуть к ее равнодушию. Не понимал, что происходит. Мне было нелегко, но и через это нужно пройти.

Наташа сделала меня беззащитным перед собой. Я не мог ожидать, что она приобретет такую власть надо мной. Не понимал, как одновременно в женщине могут уживаться жестокость и нежность. Для меня важно объяснить это самому себе.

Глядя на Наташу, я чувствовал сильную усталость. Мне следовало быть внимательнее к ее желаниям. Она мне не безразлична. Я находил для нее оправдания. Продолжал выдумывать любимую женщину. Я не позволял себе быть несчастным. Но все было только плохо. Все. Я думал, что так не бывает. С возрастом жизнь не становится легче.

Я расстроился, очень расстроился. Но говорить об этом с Наташей не имело смысла. Ей уже не удавалось скрывать свое безразличие ко мне. Человек никогда не бывает благодарен, когда его любят. Почему она не задумываясь разрушала мое счастье? Иногда даже любимая женщина может заставить сожалеть о любви.

13

Оглушительно звонит будильник. Я недовольно морщусь. Вставать не хочется. Однако надоедливый шум не прекращается. Раннее солнце старается проникнуть сквозь темные шторы. Тяжело вздыхаю и сажусь на кровати. Новый день наступает, и с этим приходится мириться. Кашляю, щурясь на часы. Пора.

Иду в ванную и полощу горло. Я щупаю лоб. Ни горячий, ни холодный – на ощупь как бумага.

Умываясь, смотрю в зеркало, и мне становится себя жалко. Таким я еще никогда не был. Знаю, я должен на что-то решиться. Долго так продолжаться не может. Я должен сам сделать выбор до того, как меня вынудят обстоятельства.

Я понимаю это, когда иду на работу.

Теперь в моей жизни никакого порядка и никакой стабильности. Когда я думаю о будущем, на меня нападает депрессия. Мир внезапно кажется мне огромным и устрашающим.

Кажется, что все спрятано под стеклянным колпаком, и жара затрудняет движения. Тротуары почти пустуют. Слева в темной подворотне возится какой-то человек.

В витринах магазинов одежды манекены одеты исключительно в белую одежду. Это правило касается как демократичных магазинов спортивной одежды, так и бутиков.

Молодые девушки вплетают в волосы белые ленты, бизнес вумен украшают двухсотдолларовые сумочки кокетливыми белыми бантиками, бабушки носят белые платки, а парни белые футболки.

14

Настоящих воспоминаний о работе не остается. Только смутные образы, ощущение чего-то утраченного. Тусклые контуры навязчивого мира. Здесь нет истории. Мы здесь и сейчас. Год за годом мы – то, что ты есть. Никто не жалуется. Мы не задаем вопросов. Все не так уж и плохо. Мы только кажемся глупыми. Но это не так. Мы пожимаем плечами при встрече и хмыкаем, иногда что-нибудь произносим, болтаем на отвлеченные темы.

День тянется медленно. Во мне растет напряжение. Я хожу кругами, не способный усидеть на месте даже несколько минут.

Может быть, кому-то это кажется смешным. Мне – нет. Последнее время идет такая полоса, когда все происходит сразу.

Я изо всех сил стараюсь не смотреть на часы. Лопнуло что-то во мне самом. Надо уходить. Надо искать что-то другое. Со злобным раздражением я жду удобного случая. В офисе мне больше делать нечего. Окружающие нас вещи меняются со временем. Время изменяет нас. Я уже неотчетливо помню прежнее состояние покоя.

Меня мучает страх, что кто-нибудь поймет, какое существо скрывается под маской уступчивости и спокойствия.

Я обычный человек с обычными мыслями и  жизнь проживаю самую обыкновенную. Иногда я думаю, что особенность и уникальность каждого человека состоит в следующем: скажи, что вызывает в тебе отвращение, и я скажу, кто ты. Наши личности ничтожны, наши наклонности банальны.

В общем, врут люди. Интересно только, понимают они это или нет? Вот что меня злит: возможно, они врут себе, сами того не сознавая. Видимость обманчива. Психическая неустойчивость, нежелание взрослеть и становиться родителями. Потеря ясного представления об окружающем мире.

Эго защищает нас от нововведений. Так, как есть сейчас, - благополучно и эффективно. Значит, не нужно ничего менять – как бы не стало хуже.

Я прислушиваюсь, чтобы убедиться в том, что все в порядке. Никогда не знаешь наверняка, что может случиться. Не знаю, что будет дальше, но знаю, что хочу. Иду вперед, но у меня нет направления, в голове одни вопросы.

Забавная вещь – наши реакции. Продолжаю жить в настоящем, без прошлого. Люди врут, а больше всего они врут самим себе. Этому не будет конца. Мое рациональное я убеждает: нет ничего, кроме игры воображения. Нам говорят, что так нельзя. А мы говорим: не говорите нам «нельзя». Не закрывайте нам небо. Наше общество заражено жадностью. И это худшая из инфекций.

Мы все абсолютные эгоцентрики, неспособные на сопереживание или отождествление себя с другими, на любовь, дружбу или нежность. Мы все являемся абсолютно изолированными единицами, неспособными на взаимопонимание с кем-либо. Наши реакции направлены внутрь. Наш разум – просто инструмент для обслуживания собственных страстей и потребностей. Одиночество, отчужденность и изоляция, существующая между нами, стало фактом превосходства идолопоклоннического отношения к вещам над человеческой любовью. Разочарование. Неудовольствие. Отвращение.

Иногда мне грустно, и я думаю, что это смешно.

Я часто думаю, не отражается ли моя натура, моя покорная натура, и в чертах лица, как клеймо, от которого мне не избавиться. Клеймо вежливого раба. Вежливость – всего лишь оболочка страха.

Смотря на меня сразу видно – я сделаю все в точности, как указано. Не имей привычки думать о неприятностях. Не поднимай проблему, если у тебя нет готового решения. Не озвучивай проблему, если не хочешь, чтобы на тебя возложили ответственность за ее немедленное решение. Оригинальность для неудачников.  Эти утверждения верны, но из них не следует, что мы должны работать со скорбными выражениями на лицах. Этому я еще должен научиться.

Думать о том, что надо бы побольше работать и побольше зарабатывать не нравится никому. Но вытеснить эти мысли нечем, находятся лишь отговорки. А не думать об этом не получается.

Что такое жизнь: мы работаем, зарабатываем деньги, потом перестаем работать и умираем. Мы только совершенствуем реальное господство мертвых вещей над человеком. Жизнь в офисе устроена абсолютными занудами, которые угрюмы и депрессивны. И для них только такой жизнь и может быть – если не угрюмой и депрессивной, то занудной. Я стараюсь реже чувствовать грусть или разочарование. Каждый день, каждую секунду я вынужден снова и снова вести борьбу – борьбу за то, чтобы быть самим собой. Все, что вынуждает нас снизить темп в погоне за деньгами или другими символами успеха – становится нашим врагом. Все, что встречается на пути, превращается в препятствие, которое нужно преодолеть. Может, мне стоило заняться чем-нибудь другим? Может, я не честолюбив?

Бывают счастливые дни. Когда сделал что-то сложное, интересное и полезное. А бывают несчастливые. Работа затягивает. Она вокруг. Постоянно присутствующий, обволакивающий, засасывающий гель. Когда я на работе, то и на жизнь смотрю сквозь кривое стекло. Иногда у меня появляются крохотные зоны относительной свободы, где иное воспринимаешь, как возможное. И что я имею в итоге?

Стиль жизни вынуждает подменять потреблением все чувства. Мы пытаемся удовлетворить нематериальные нужды с помощью материальных товаров. Я просто плыву по течению, потребляя все быстрее и быстрее. Я стал частью пошлого базара потребителей, обменяв романтику и свободу на роль марионетки в социальном спектакле. Жизнь слишком коротка, чтобы быть незначительной.

Это тупик, а не работа. Я хороню свои умственные способности.

Я задумываюсь. Обычно я быстро действую, но с трудом вспоминаю. Не знаю, что будет дальше, но знаю, что хочу. Мне нужно любой ценой получить приглашение на праздник жизни. По утрам меня интересует только один вопрос: получится ли у меня сегодня? Я не знаю этого наверняка, и, в сущности, это не имеет значения. Вероятность, а не уверенность – вот что ведет меня по пути. Иногда я напоминаю себе азартного игрока. Я верю – в этом мире возможно все.

Раньше я старался казаться интересным. Потом это прошло. Теперь я стараюсь быть любезным и пунктуальным. Я не теряю самообладания и контроля и никому не показываю своего состояния. Я слишком много говорю. Давлю на собеседника.

Я никогда не осмелюсь бросить свою работу ради новой, полной неизвестности жизни. Для меня это невозможно. Из-за своего страха я обрек себя на жизнь, далекую от моих внутренних устремлений. Я отказался от своего предназначения. Я живу в мире, который раздавил меня своим гнетом. Но в жизни ко всему привыкаешь. К надоевшей работе, к собственной посредственности.

Рано или поздно я превращусь в дерьмо. Я заурядный средний человек. Я не собираюсь переделывать мир. Не рвусь к славе.

Глупые мысли позволяют коротать время. Я еще раз обвожу взглядом своих коллег и сотрудников, и не в первый раздумаю, что мне здесь не место. Я уже четыре года занимаю свое положение, но до сих пор иногда чувствую себя обманщиком. Есть ли у меня что-нибудь общее с этими людьми? Нет. Всегда под маской, постоянное притворство. Я сжился с ним. Ощущаю себя человеком, который прилаживает к себе реальность, когда это ему удается. И прилаживаюсь к реальности, когда не остается ничего другого.

Но это несущественные трудности. Не все так плохо. В основном все хорошо.

Мое положение – результат не зависящих от меня обстоятельств и моей собственной слабохарактерности.

15

Я уговаривал себя, все твердил себе «она говорила несерьезно». Стиснув зубы, я повторял себе: «все, что произошло, было неизбежно, раз оно произошло». У меня не должно было остаться вопросов. Почти знал, что мне делать. Все становилось по своим местам. Не следует обвинять женщину в том, в чем она никогда не признает себя виноватой. Эгоизм Наташи уже не удивлял меня. Прощал ей больше, чем простил бы себе. Я не хотел любить, сомневаясь.

Я начинал привыкать к своему унижению. Боялся узнать о Наташе больше того, что уже знал. У меня была причина для страха. Ненавидеть женщину всегда легче, чем любить.

Все, что я делал, отнимало у меня много времени. Нужно было постараться обойтись без оправданий. Я старался заставить Наташу думать так, как думал сам. Неудачи делали меня умнее. Ошибки полезны.

Мне действительно было сложно с ней. Постоянно доказывать свою любовь очень утомительно. Непредсказуемых желаний в Наташе всегда оказывалось больше, чем мне хотелось. Неопределенность в любви – это очень больно.

- Почему ты молчишь? – спросила Наташа.

- Думаю.

- Если я много думаю, мне становится грустно. Чувствую себя вдруг постаревшей.

- У тебя расстроены нервы.

- Не то слово, - подтвердила она. – Еще бы не расстроены.

Мне казалось, что я не удивлен. Но я притворился удивленным. Очень неубедительно. Ни одна женщина не стремится стать умнее.

Почему я так часто говорил себе, что эта женщина мне дороже всего в жизни? Этого вопроса я боюсь больше всего – я не знаю, как на него ответить.

- Мне нравится твоя новая стрижка. Я говорил тебе?

- Мы говорим не о моих волосах.

- Не понимаю, что ты имеешь в виду.

- Я думаю, понимаешь.

- Если я тебе мешаю, надо так и сказать.

- Никому не удается избежать ошибок.

- Нет, - соглашался я, не сомневаясь. Конечно, нет. – Почему у тебя такой голос?

- Какой?

- Злой, - иногда я говорил Наташе то, что было бы правильнее скрыть.

Она посмотрела на меня с каким-то сочувствием, словно я сказал какую-то глупость. Потом махнула рукой, что означало: «он сам не знает, что говорит».

- Подходящий момент для ссоры, - сказала она.

- Мы не должны ссориться.

- Моя уступчивость может быть только притворством.

Я застыл, чувствуя, что сейчас, возможно, пойму, какую же ошибку совершил. И не знаю, что больше – удивили меня ее слова или огорчили. Наташа словно торопилась оправдать все мои подозрения.

Я ощутил, как к глазам вдруг подступили слезы. Но – нет. Нет. Я не стал плакать. Уступить женщине было бы глупостью.

- Я отказываюсь тебя понимать, - сказал я.

- Не капризничай.

- Ты делаешь мне больно.

- Не будь занудой.

- Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, - мне очень хотелось унизить ее. Я перестал говорить то, что Наташа ожидала от меня. Любовь сделала ненужным любое притворство.

- Мне совсем не интересно твое мнение..

- Было бы честнее, если бы ты предупредила меня об этом заранее, - я сердито усмехнулся, как будто собираясь причинить ей боль, и ненавидел ее за это. Наши отношения нельзя было назвать простыми.

- Я-то тебя понимаю. А вот ты меня – нет. Тебе следует успокоиться.

Мне было так обидно, что я с трудом нашел слова для ответа:

- Какая ты злая.

- Я просто пытаюсь сказать тебе то, что важно для нас обоих.

Наташе нравилось чувствовать себя умнее меня. Я не мог понять то, что уже поняла она. Мы не понимали друг друга. Ее упрямство разочаровало меня. Было очень мучительно сознавать свою зависимость от Наташи. Мне казалось, что я никогда не привыкну к ней. Женщина умеет быть только эгоистичной.

- Я всегда чувствую, когда ты на меня сердишься, - для того, чтобы разочаровать любую женщину, мне достаточно оставаться естественным.

- Мне не нравится выслушивать от тебя упреки. Ты бы не говорил так, если бы любил меня, - то же самое ответила бы мне любая женщина.

- Я хочу, чтобы ты относилась ко мне серьезно.

Я не мог разобраться в себе. На самом деле не мог. Чувствовал себя совершенно беспомощным: у меня не было над Наташей власти. Я никогда не был оригинален в мыслях. Недоверчивость – мудрость дурака. Счастье возможно только в мечтах, иногда – в воспоминаниях.

- Почему ты обращаешься со мной, как с ребенком? – спросил я.

- Не будь ко мне таким строгим.

- Почему?

- Ты знаешь почему. Ты – это ты,   а я – это я. Любой человек при желании может привыкнуть к моим недостаткам так же, как к ним привыкла я.

- Я понимаю все, что происходит. Я не верю ни одному твоему слову.

- Ничего не поделаешь, придется поверить.

- Мне не нужно твое безразличие, - сказал я лишь для того, чтобы не молчать.

- Клоун, - она говорила, не  слушая меня.

«Держись», попросил я себя. «Ты еще можешь стиснуть зубы». Так и должно было быть. Нужно знать женщин, чтобы согласиться со мной.

Я не догадывался, что необходимо делать в такой ситуации. Может быть, мне не удавалось относиться к Наташе так же внимательно, как я относился к себе. Не старался угодить ей. Невозможно нравиться каждую минуту, если стараешься быть честным.

Она пристально смотрела на меня, и в ее взгляде я увидел что-то похожее на жалость. Я был не так откровенен, как она: я не ответил. Наташа никогда не услышит от меня этот ответ: «женщинам нравится унижать мужчин».

- Никто не изменит мое прошлое, - сказала она.

Не следует бояться женской откровенности. Не я был виноват перед ней. Кто-то другой.

- У меня тоже было прошлое, - я не возражал.

- Тебе нужно меньше, чем другим мужчинам. Не заблуждайся.

- Зачем ты мне это говоришь? – я начинал ощущать тяжесть ее слов. – Что ты мне хочешь доказать?

- Я не тебе хочу доказать. Я себе хочу доказать.

- Не  пытайся все опошлить.

- Ты слышал, что я сказала?

- Слышал, но не верю этому.

- Я и сама не слишком верю. Мне не надо было тебе это говорить. Я сказала глупость. Ну прости меня, маленький.

Наш спор был выгоден только ей. Я не хотел быть виноват в саморазоблачении. Всегда боялся разочарований в себе. Почему они стали для меня возможны? Об этом легко спрашивать, лишь когда заранее знаешь ответ. Я не понимал, что происходило. Обида мешала мне думать.

Наташа рассмеялась, но я не смеялся вместе с ней. «Жестоко», подумал я. «Она искренна даже тогда, когда обманывает».

Я узнавал о Наташе много нового. Все, что казалось мне в ней ложью, могло оказаться правдой. Мне не нравились мои предположения.

- Знаешь, что я думаю? – спросила она.

- Что?

- Твоя беда в том, что ты постоянно недооцениваешь себя. Не выдавай желаемое за действительное.

- Ты права. Я ничего в себе не понимаю. Объясни.

- Ты знаешь, что я имею в виду. Я смеюсь не над тобой. Я смеюсь над собой.

- Ты могла бы и не говорить этого.

- Может, мне нужно было сказать это.

- Не надо делать мне одолжений.

- Может, поцелуешь меня?

- Нет.

- Что ж, очень жаль. Потому что мне хочется.

Я испугался того, в чем признался. Конечно, это была неправда. Наташа должна была меня понять.

Я поднял глаза, встретился с ней взглядом и убедился, что она говорила искренне. Ей нравилось мое унижение. Рядом с Наташей мне удалось избавиться от самоуверенности. Я был только маленьким, беспомощным и бесконечно уязвимым. Никто не может унизить меня сильнее, чем любимая женщина. С каждым новым ее словом я становился несчастнее.

- Надеюсь, мы сможем притворяться, что между нами ничего не было, - сказала она.

- Зачем? Наташа, почему ты отыгрываешься на мне?

- Я не делаю этого.

- Делаешь. Не говори так. Мне больно, - я был обижен. Меня легко обидеть.

- Не обращай внимания. Женщины, знаешь, бывают такие злые, такие гадкие, - ее равнодушие делало меня ненужным для себя.

Я услышал то, что не хотел услышать. К горлу подступила боль, физическая боль, которая мешала говорить, душила меня. Мне не удалось правильно угадать момент для расставания.

Она ничего не говорила и закрыла глаза. На ее лице было выражение усталости, которое я никогда прежде не видел.

Я не мог говорить. Да и не знал, что сказать. Такие люди, как я всегда неловки.

Так мы просидели несколько минут. Наташа словно что-то ждала, опустив голову. Обычно она не молчала, даже если ей было нечего сказать. Но эта женщина могла убедить меня и своим молчанием.

Неожиданно я на нее разозлился. Встряхнул ее. Она все еще не открывала глаз.

- Ты не сможешь ничего объяснить своим молчанием. Просто продолжай говорить, - я сердился и на себя за свое любопытство.

-  Мы разговариваем.

-  Не так, как раньше.

-  Нужно уметь избавляться от своих заблуждений.

- Наташа, я не понимаю тебя, - я пытался обманывать. Я этого никогда не умел.

-  Мне нечего тебе сказать. Абсолютно нечего, - она словно не замечала меня.

Я закрыл лицо руками, чтобы спастись. А от чего – сам не знал. И закричал. Этот крик сидел во мне очень долго. И вместе с криком, таким огромным, что он еле проходил в горло, я ощутил, как от меня уходит часть моего прошлого. Я разозлился и стал жестоким. Может быть, ей моя жестокость была необходима больше, чем мне. Мы оба кричали, не слушая друг друга. Я сознавал, что выкрикиваю злые слова, но ничего не мог с собой поделать. Рядом с Наташей мой разум оказывался бесполезен.

Что-либо кричать друг другу было, конечно же, бессмысленно. Вернулось мучительное ощущение своей беспомощности. Нет ничего страшнее разочарования в себе. Я не хотел, чтобы Наташа перестала нравиться мне. Очень старательно помогал ей обманывать меня.

-  Зачем ты на меня кричишь? – спросила она.

-  Я не на тебя кричу. Я на себя кричу, разве непонятно?

-  Это смешно.

А я даже не улыбался.

Не хочу оправдываться. Я виноват не больше Наташи. Может быть, я ощущаю любовь не так, как ощущает она. Я слишком молод. Не всегда понимаю причины поступков других людей. Обвинить себя не удается.

-  О господи, малыш, ты совсем, как я, - проговорила она. – Слишком близко все принимаешь к сердцу.

-  Ну, пожалуйста. Я тебя люблю. Мне тебя надо, - мой голос звучал неуверенно, а слова, казалось, застревали в горле. Но мне стало легче, когда я сказал правду. В наших отношениях не должно было остаться неясностей.

-  Я не хочу, чтобы ты просил меня о любви.

Она улыбнулась, но я не улыбнулся в ответ. Мне показалось, будто нужно от чего-то спасаться, пока не поздно. Наташей двигала не злость и не любовь, а что-то напоминающее любопытство. Я ничего не понял. Странно. Я не глуп.

От утешений не становится легче. Это было бы чудом. Я не верю в чудеса.

Между нами опять наступило жуткое молчание. Я осознавал свою беспомощность. Не мог ничего придумать. У меня нет воображения.

Самое худшее, что Наташа была права. Я чувствовал это. Могу пожаловаться на любимую женщину только самому себе. Разве я должен был ей возражать? Ни в каком другом своем решении я не ощущал себя более жалким. Она, казалось, понимала то, что я понять не мог. Любовь не бывает простой. Как это ужасно, когда женщина, которую любишь, только жалеет тебя.

Узнаю о себе много нового. У каждого человека есть тайна, которую хочется спрятать от всех. В жалости женщины к мужчине нет любви. Я не стыжусь того, в чем признаюсь.

16

В наших отношениях появилось что-то фальшивое и жестокое. Я не знал, кто в этом виноват. Наташа старалась разлюбить меня. Мое ощущение любви тоже перестало быть прежним. Но я старался не замечать перемены. Ничего особенного не происходило. Просто я узнавал, что убедить женщину словами невозможно.

Утешал себя мыслью, что может она любит меня хотя бы вполовину также сильно, как люблю ее я. Иногда мне казалось, что ее равнодушие перестало быть притворством

Я должен был быть уверен, что знаю Наташу. Что она такая, какой я ее видел. Хотел быть уверен в своем знании. Она не должна была догадаться о том, что я боюсь с ней расстаться.

-  Почему все стало хуже? – спросил я.

-  Подумай.

-  Я перестану тебя спрашивать.

-  Почему ты стараешься вывести меня из себя? Мне приходится прилагать усилия, чтобы сдерживаться. Прошу тебя, не надо.

-  Я просто пытаюсь быть объективным.

-  А я не прошу тебя быт объективным. Ну когда же ты повзрослеешь?

Я спрашивал себя об этом чаще, чем меня спрашивала она.

Внимательно смотрел ей в лицо, но на нем ничего нельзя было прочесть. Я замолчал. Наверно, я говорил глупости. Не мог выразить свою мысль.

Я молчал, стараясь заставить пересохшие губы выговорить нужные слова. Мне не хотелось думать о другом. Не следует сдерживать свои чувства. Я умею избавляться от сомнений. Это необходимо уметь.

-  Не смотри на меня так, - попросила Наташа.

-  Я смотрю на тебя, как всегда.

-  Нет, не так, как всегда. Ты смотришь, как …

-  Как кто?

-  Женщина любит лишь мужчину, который подчиняет ее.

Я не смог объяснить ее слова.

-  Ну так в чем же дело? Я вся внимание.

-  Я сегодня какой-то глупый, сам не свой.

-  Разве у тебя нет другой возможности быть мне интересным?

-  Скажи, ну как такое можно стерпеть?

-  Все терпят. И не такое еще. Знал бы ты, что приходилось терпеть мне.

-  Меня легко убедить.

-  Стараюсь. Глупый клоун. Ты мне безразличен. Все знают, что ты смешон. Я тебя не люблю, просто терплю. Скучный дурак, я просто жду, когда ты оставишь меня в покое.

-  Ты злая. Да, ты очень злая.

-  Всему можно найти оправдание.

-  Нет, - ответил я. – Нет. Обойдемся без объяснений.

-  Наверное, мы зашли в тупик, - она никогда ничего не объясняла.

-  Ты пытаешься себя в этом убедить?

Я уже давно пытался представить, что она может сказать такое, или мне казалось, что я пытался себе это представить. Но удар оказался очень сильным. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы это скрыть. Слова Наташи делали меня несчастным. Она обидела меня. Безразличием легко обидеть. Я оказывался не нужен любимой женщине. Иногда мне казалось, что я переставал быть необходим самому себе.

Я чувствовал, что нахожусь в состоянии такого физического напряжения, когда слышишь собственное дыхание. Боялся сделать что-то непоправимое. Утаить страх от себя невозможно. Я не хотел, чтобы о нем узнала Наташа. Никогда не следует признаваться женщине в том, что может меня унизить. Не хотел в себе разочаровываться. Я не готов измениться из-за Наташи.

-  Ведь не можешь же ты бросать меня вот так, даже ничего не объяснив, - сказал я. – Нам надо поговорить.

-  По-моему, нам уже совершенно не о чем говорить.

-  Когда есть время поговорить, ты не можешь говорить, - я очень хотел разоблачить ее обман.

-  Нет, - женская нерешительность понятна.

-  Как будто нам совсем не о чем разговаривать.

-  Если и скрываю от тебя, так вовсе не то, что ты думаешь. Мои неприятности не имеют к тебе никакого отношения. Потерпи, через несколько дней все прояснится. Тогда, если будет нужно, я тебе все скажу, - Наташа говорила не обо мне. Я не знал о ком.

Я любил женщину, которую мне не следовало ни о чем спрашивать. Она понимала меня не так, как мне хотелось. Я не искал для нее оправданий. Мне было не нужно убеждать ее в своей правоте. Я решился. Покорился Наташе. Теперь со мной могло случиться что угодно.

-  Ты какая-то странная сегодня. Зачем тебе понадобилось все портить?

-  Теперь твое улыбающееся лицо совсем не радует меня.

-  Разве я не смешной?

-  Не всегда. Вот сегодня ты совсем не смешной. Я тебе завидую. Я бы дорого дала, чтобы помучиться от любви.

Никогда прежде она со мной так не говорила. Хотел ее обнять, но не мог. У меня перехватило горло. Хотел сказать Наташе еще о многом, о чем прежде никогда не говорил, а теперь говорить уже поздно. Я только сжал зубы. Ей нужно было увидеть мое лицо: ничего не происходило.

-  Я тебе мешаю. Надо было так и сказать.

-  Не заводись, - возразила она. – Если мне кто-то и мешает, то во всяком случае, не ты.

-  Я не могу понять, что ты хочешь.

-  Я не хочу притворяться.

-  Видимо, ты подразумеваешь что-то другое.

-  Ничего такого, что тебе надо объяснять.

-  Это ты так думаешь.

-  Я не знаю, что со мной. Мне не легче, чем тебе. Невозможно радоваться каждому своему желанию. Мои оправдания не нужны нам обоим.

Зачем она говорила это? Почему она не могла быть мягкой и нежной?

Я был уверен, что мне хочется знать правду. Наташа могла быть счастлива и без меня. Очень легко почувствовать себя несчастным. У меня получалось плакать без слез.

Она пристально посмотрела на меня. У нее была манера, которая меня злила. Уставится на меня и долго смотрит в упор, словно гипнотизируя.

Разве я должен был соглашаться со всем, что она говорила? Я уже знал о всех недостатках Наташи, но она изменялась быстрее, чем я успевал к ним привыкнуть. Я чувствовал ее превосходство. Я все еще был уверен, что во мне может разочароваться любая женщина.

-  Мы должны стараться любить друг друга, - я не переставал убеждать ее в своей любви.

-  Жить надо проще. Быть эгоистом.

-   Я не смогу воспользоваться твоим опытом.

-  Ты ничем не лучше других. Не воображай.

-  Для меня любовь - не игра.

-  Притворство естественно в каждом мужчине.

-  Ты глупая.

-  Ты говорил, что я – умная.

-  Извини, пожалуйста.

-  Нет.

-  Чтобы развлечь меня, не надо заходить так далеко.

-  Это не шутка. Ты что, не знал, что я кусаюсь?

-  Забыл.

-  Каждый мужчина думает о себе раньше, чем о женщине.

-  Не вижу в этом ничего страшного.

-  Просто ты смотришь невнимательно.

-  Нужно оставлять за собой право выбора.

-  Ни одна женщина не простит пренебрежения собой. Я не хочу, чтобы однажды ты начал пренебрегать мной.

-  Я подумаю. Решение не должно быть случайно, - я оставался равнодушным. Хотел заставить себя обрадоваться.

-  Подумай.

-  Ты не должна все решать за меня.

Говорил очень убедительно, но она мне не поверила. Я наблюдал за ней. Наташа еще никогда не была так красива. Она разочаровалась во мне быстрее, чем я разочаровался в ней.

-  Непонятно, что ты ждешь от меня. Ни одному мужчине никогда не удастся изменить меня, - она говорила очень мягко, но то, что она говорила, непонятно почему звучало угрожающе.

Тем же бесконечно ласковым тоном она негромко сказала:

-  Ведь мы обманываем себя, да?

-  Ты о чем?

-  О нас обоих.

-  Я никогда не смогу относиться к тебе иначе.

Самое страшное, что Наташа не ответила. Посмотрела так, словно предоставила мне самому решать – да или нет. Чувствовал, что она старалась обмануть меня, но не мог понять, в чем.

Почему она отнеслась к моим словам так безразлично?

Пытался что-то придумать. Я не собирался отказываться от задуманного. Вот и все, чем ограничивалась моя власть над ней. Я слаб для ненависти.

Не следовало огорчаться больше, чем необходимо. Я догадывался, что Наташа притворялась. Недостаток, который не нравится женщине в одном мужчине, может привлечь ее в другом.

«Если она засмеется», подумал я, «то она останется».

Наташа засмеялась.

Она рассмеялась своим привычным смехом, который радовал меня, даже если она смеялась надо мной, даже если она и не объясняла, почему смеется. Я не пытался спрятаться от ее смеха. Никогда не бегу от неизбежного.

-  Что тут смешного? – спросил я.

-  Ничего.

-  Ну что с тобой? Что происходит? – словно спрашивал самого себя.

-  Извини. Я не должна была так говорить.

-  Не мне тебя останавливать.

-  Скоро моя власть над тобой закончится. Слишком часто мне приходится слышать слова о любви. Слова никого не могут изменить.

Не понимаю, почему мне нравится обижаться на Наташу. Но мне не удается разочароваться в ней. Не хочу этого сильнее, чем хочет она.

Только рядом с Наташей у меня получалось говорить о самом важном – о себе. Я избавлялся от сомнений. Я знал причину своих поступков: равнодушие женщины мучает только влюбленного мужчину. Все дело в том, что я любил ее сильнее, чем она любила меня.

Я чувствовал себя в дурацком положении. Наташа демонстрировала свое превосходство надо мной. Жалеть себя некрасиво.

«Прекрати», сказал я себе. «Ты ведь упрямый, упрямее всех на свете». Мне приходилось убеждать не только ее, но и себя.

-  Успокойся, - проговорила она. – Лучше постарайся успокоиться и понять. Женщина никогда не поднимает упавшего мужчину.

Не поднимет она. Мне не удается выдумать о Наташе злые слова. Не хочу этого.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, затем она тихо вздохнула. Наташа для меня не была загадкой. Чем угодно, но только не загадкой.

Не всегда удается предугадать последствия своих переживаний. Не мог решить, какая реакция на ее слова будет для меня выгодней. Старался думать о ней по-честному.  Это было все, что я мог для нее сделать. Для женщины мысли не имеют никакой ценности.

Сопротивление любви всегда болезненно. Мне было не нужно мое признание вины. Почувствовал неожиданный приступ жалости к себе. Я был прав и знал это. И словно смотрел на любимую женщину другими глазами. Я не мог не удивляться тому, что происходило между нами. Очень неудобно быть виноватым в любви. Я мог вызвать у Наташи только чувство жалости.

– Извини, что я тебе говорю это.

-  Да, конечно. Нам нравится причинять друг другу боль, - я пытался подражать Наташе.

-  Общение с людьми не делает добрее. Ничего не говори. Дай на тебя посмотреть.

Я еще раз удивился. Теперь – ее доброте. Несколькими словами эта женщина вырвала из моих рук оружие, которым я собирался воспользоваться.

«Она смеется надо мной», подумал я.

Мне хотелось, чтобы Наташа заплакала, чтобы все рассказала, доверилась мне полностью. Но она скрывала от меня свои страхи. Она притворялась ласковой, как будто ей было жаль меня. Я не спросил ее почему. Мне была не нужна ложь.

Я не был уверен, что понял Наташу правильно. Чувствовал неловкость. Почему ей так нравилось унижать меня?

Не мог сказать всего, что хотел. У меня была причина для скрытности. Никакая женщина не захочет терпеть обиду. Не сомневаюсь – ни одна.

Я испытывал ощущение беспомощности и что-то вроде презрения к себе. Иногда мне казалось, что Наташу можно ненавидеть. Ни один человек не способен сочувствовать никому, кроме себя. Понять другого человека невозможно. Может быть, я не хотел соглашаться с Наташей потому, что она была права.

17

Снова дождик, он мелко и занудно моросит. Дома вокруг большие, темные, сырые, словно в какой-то дымке от отражаемого ими света.

- Что-то случилось. Я хочу знать, что именно.

- Ничего, просто ворох работы.

- Попробуй придумать что-нибудь еще.

- Твоя шутка не слишком удачна.

- Я так не думаю.

- Зато я так думаю.

- Все дело в том, что я очень сильно тебя люблю, и поэтому мне немного страшно и тревожно.  Но я боюсь - у тебя проблемы? Что то гложет тебя?

Иногда совершаешь ошибки. Ошибаются все. Не бывает таких людей, которые не ошибаются никогда. Ошибки – это нормально.

Если ты уязвим, то стоит попробовать бороться. Мы несем стопроцентную ответственность за все наши поступки.

Я замолкаю, увидев, что Наташа меня не слушает.

- Что случилось? - спрашиваю я.

- Ничего.

- Я же вижу, что то не так. Ты меня перестала слушать. И у тебя на лице какое то странное выражение.

Ощущение безнадежности охватывает меня.

Неожиданная твердость в ее голосе удивляет. Взгляд ее становится жестоким, почти безжалостным. Она закусывает губы, словно готовясь принять сложное решение.

Я оказываюсь в неопределенной ситуации, когда мне приходится сталкиваться с такими своими качествами, которые я бы никогда в себе не признал. Оказывается мне свойственна трусость всех видов и форм.

Если бы просто закрыть глаза.

Может, теперь я начинаю понимать.

Все напрасно.

- Можно до тебя дотронуться?

- Нет. Я разваливаюсь на части.  Я сегодня неважно себя чувствую, так что не задавай мне слишком много вопросов, хорошо?

Я киваю. Похоже, что она злится до тех пор, пока я не признаю ее правоту, вот я и киваю.

- Когда идет дождь, кажется, что вот-вот что-то вспомнится, - я с усилием провожу рукой по глазам, встаю, подхожу к окну. - Что случилось?

- Ничего. Абсолютно ничего.

- Хочешь поговорить?

- А тут и говорить не о чем.

- Ты угадала, - говорю я, сознавая, как далек от правды подобный ответ.

Жизнь непредсказуема и справедлива.

- Мы будем счастливы, как ты думаешь?

- Думаю, что да, - я нерешительно киваю.

И с удивлением обнаруживаю, что верю в это.

Почему-то мне сейчас это вспомнилось.

От таких мыслей человеку трудно уснуть ночью. Лучше всего было не думать об этом вообще.

Я попытаюсь сосредоточиться. Должно быть какое-то объяснение. Лицо Наташи омрачается. Я терпеливо жду, пока она выскажет все, что наболело. Она делает усилие над собой, чтобы успокоиться, но я вижу, что она дрожит.

- Тогда объясни, как мне тебя понимать?

- Я не это имела в виду! - шепчет она. - А мне все нравится. Разве нет?

А теперь улыбнись - если все еще можешь.

- Правда? Правда всё устраивает?

- Насколько я припоминаю, тебя тоже всё устраивало.

- Ну, пожалуй, поначалу было весело.

Последние слова я пытаюсь произнести шутливым тоном, но получается плохо. Настроение совсем не располагает к шуткам.

- Ты очень испугался? - спрашивает она с сочувствием.

- Нет. Мне смешно, - и в доказательство я смеюсь.

Наташа берет меня за руку.

- Как будто ты меня не знаешь.

- Уже по-настоящему жарко. Лето началось, – говорю я.

- А? Что?

- Я сказал, что уже настало лето.

- Сережа, мне нужно кое-что тебе сказать.

- Нельзя ли завтра? Я устал.

- Завтра так завтра. Ты мог бы сделать вид, что тебе интересно.

- А ты бы мне поверила?

- Я бы постаралась.  Все еще собираешься исправлять меня?

- Ты не поддаешься исправлению.

- Ты мог бы попробовать.

- Что, если я скажу «да»?

Я хочу все исправить. Я все исправлю, исправлю.

Наташа раздраженно трясет головой:

- Я не шучу. Я говорю серьезно.

- Я тебя понимаю, правда. Лучше, чем ты думаешь.  Да, я знаю, что ты имеешь в виду.

Мужчины не безнадежны, и я горжусь этим. Вижу ее насквозь. Каким-то образом мне удается совладать со своим голосом. Я не сентиментален и не эгоистичен. Я практичен.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал беззаботно. Я улыбаюсь - против воли. Мне приходится собраться, чтобы голос не выдал меня.

Она смотрит на меня как человек, балансирующий на краю. Потом она срывается.

- Что с тобой? - спрашиваю я.

- Ничего. Ничего. Просто. Я думала, что наконец от тебя избавилась.

- Это вряд ли.  Я люблю тебя, Наташа.

- Нет, не любишь, - вздыхает она. - Не по настоящему.

- Тебе так казалось?

- Это правда, и мы оба это знаем.

Я не верю своим ушам. Наверно, я не расслышал, она ведь так тихо говорит. У меня  такое чувство, что беды только начинаются.

- Прости, но ты говоришь глупости.

- Ты очень изменился.  Делаешь вид, что ты тут главнее всех. Излучаешь уверенность.

Мне кажется, что она не договаривает. Скрывает от меня часть правды. Расставляет акценты в нужном порядке. Никогда между нами такого не было.

- Ты ведь это тоже понимаешь? Ты же не просто кукла, которая только и может, что кивать головой, соглашаясь со всем, чтобы ей ни сказали.

- Ты такая сообразительная?

- Скорее предусмотрительная.

Я краснею. Не умею я с женщинами говорить. Тем более о таких вещах. Но она уже  настроена против меня, и говорит:

- Все-таки ты очень глуп.

- Надеюсь, я оказался для тебя приемлемым развлечением.

Несколько минут мы не говорим друг другу ни слова.

- Тебе любой предлог хорош, лишь бы сбежать.

- Никуда я не убегаю.

- А по-моему, убегаешь, - настаиваю я. - И уже давно. Почему?

- Потому что мы разные люди.

Ее слова сбивают меня. Эта девушка заходит слишком далеко. Я этого не ожидаю и пристально смотрю ей в лицо, ища подвох. Никакого подвоха.

- Назови мне хотя бы одну причину, почему я должен тебя слушать, - я сам не узнаю свой голос. Такой он уставший и несчастный.

- Хватит.

- Не уходи от ответа.

Она отстраняется и смотрит на меня, удивленного, ошеломленного и растерянного, но не сердитого.

Я глубоко вздыхаю, не имея понятия, о чем говорить. Поэтому я просто молчу и смотрю на женщину.

В выражении ее лица мелькает что-то, что я не успеваю разгадать. Я чувствую, что она не договаривает и правильно чувствую. Она говорит правду, но не всю.

Несколько секунд мы следим друг за другом.

- Я не должна ничего тебе объяснять.

- А мне и не нужно объяснений.  Ты понимаешь, что ты - ненормальная? Что ты мучаешься сама и мучаешь меня.

- Как это скучно.

- Почему?

- Нельзя только брать, ничего не давая взамен. Но ты не думаешь о других. Ты непробиваемый эгоист.

- Я даже не знаю, что возразить.

У меня в голове крутятся разные мысли. Я чувствую в ней что то такое, что мне не нравится. Что то такое, что настораживает. Вот в чем была проблема. Я сразу должен был  понять.

Разговор становится опасным. Я решаю это прекратить. Пытаюсь расслабить мышцы лица и, глубоко вздохнув, говорю:

- Это хорошо или плохо?

- Не знаю.

- Зачем ты так делаешь?

- Что я делаю? - спрашивает Наташа. - Просто я ожидала большего, вот и все. Ты что то совсем притих, даже не похоже на тебя.

-  Но мы же ссоримся. Давай уж не будем останавливаться на полпути.

- Пожалуйста, не надо. Я не хочу.

Даже при серьезной ссоре я стараюсь не задевать человека за живое. Мы скорее всего помиримся, а слова запомнятся надолго. Это ужасно. Кошмарно. Я хочу сказать что-то. Вернуть то, что было между нами. Легкие, шутливые отношения. Но не могу найти слов. Молчание становилось невыносимым. Я машинально расхаживаю по комнате, то и дело натыкаясь на мебель.

- Ты ошибаешься.

- Нет. А должна? – Ее тон насмешливый. Именно это помогает мне.

- Ты следишь за ходом моей мысли?

- А что, ты еще не закончил? Ну что еще?

- До тебя не достучаться.

- Достучаться вообще ни до кого невозможно.

Я смеюсь. Ей очень не нравится, как я при этом смеюсь. Я принимаю прискорбный вид, наигранно прискорбный, и улыбаюсь, чтобы посмеяться над самим собой.

Тут она целует меня и говорит:

- Ты даже не догадываешься, что я могла бы тебе порассказать.

- А ты даже не догадываешься, насколько мне это неинтересно.

- Почему ты так злишься?

- Я говорю то, что думаю.

- Извини. Я не хотела тебя обидеть.

- Я не обижаюсь.

- Что ты хочешь, что бы я тебе сказала?

- Этого достаточно, - отвечаю я и устало усмехаюсь.

- Ты так легко заводишься, - она упрямо вздергивает подбородок.

- А тебе так легко взять и спровоцировать меня.

- Нельзя недооценивать свои силы.

Некоторое время я размышляю, кусая губы.

- Что ты имеешь в виду? - тихо спрашиваю я, пристально глядя ей в глаза.

- Мне кажется, я ясно выразилась. Перестань на меня давить! - говорит она, отходя от меня и садясь в кресло.

- Ты слишком многого хочешь от меня.

Она только качает головой.

- Иногда я чувствую себя с тобой очень глупым. Не могу понять, неужели нельзя без этого обойтись?

- Это так непохоже на тебя.

- Просто ты меня не знаешь. Я вообще неловкий.

- Только когда злишься.

- Как же ты выдерживаешь?

- Как обычно. С трудом.

Я открываю бутылку минеральной воды, выпиваю ее в несколько глотков, потом достаю из холодильника следующую.

- Наташа, я не хочу тебя обидеть, но ты совсем не разбираешься в людях.

Она молчит, а потом говорит:

- А мне надо об этом задуматься?

И я понимаю, что она – не моя.

Может быть, я сейчас так ее вижу, рано или поздно это у меня пройдет и мысли изменятся - но сейчас мне очень плохо. Я боюсь. Боюсь пустоты, которую ощущаю внутри. Боюсь навалившейся усталости. Боюсь потому, что мне кажется, будто уже ничего не поправить.

- Ты в курсе, что иногда ведешь себя, как полный идиот? – спрашивает она.

- Ничего не могу с собой поделать.

- Вот такое впечатление ты на меня производишь.

- А если серьезно? Никогда, никогда не делай так больше!

- Как так?

Я принимаюсь целовать ее щеки и глаза, глажу ее волосы, обнимаю. Она кладет руки мне на плечи, но делает это так неохотно, словно выполняет неприятную, но необходимую обязанность.

- Удовлетворен?

Она качает головой.

- Да ладно, не цепляйся к словам. Я просто так спросила.  Извини. Я не ожидала.

- Я тоже от тебя такого не ожидал. Что ты сказала?

Наташа вздрагивает.

- Ничего, Сережа. Я просто подумала вслух.

Ее лицо становится таким же, как всегда.

Совершенным.

- Ты меня понимаешь?

- Да, - говорит она, - понимаю.

Я могу слушать это вечно.

Самая большая проблема - это посмотреть на мир другими глазами.

Мне не то чтобы неприятно - просто неловко. После непродолжительного анализа своих ощущений я громко вздыхаю.

Что я могу сказать? Только одно. Важнее всего любовь.

- Невероятно, что я несу. - Она качает головой. - Такая банальность, верно?

- А на самом деле?

- А на самом деле это всего лишь секс. К сожалению, - и она грустно улыбается. - Поверь мне, Сережа.

- Пытаюсь. Честно. - Я не знаю, что ей ответить. - Иногда я перестаю тебя понимать, Наташа. Что ты говоришь?

- Так, ничего, - отвечает она. - Мысли вслух.

- Но это неправда.

- Почему нет?

- Только если притворишься. Ты притворяешься такой, но не такая.

- Ты иногда так меня смешишь.

Именно этих слов я и ждал от нее. Именно этих слов я и боялся.

Скрестив руки на груди и сунув ладони под мышки, я расхаживаю из угла в угол по комнате на подгибающихся ногах.

Я не мешаю ей говорить, хотя чувствую отчаяние и нетерпение.

Она краснеет. Я говорю не для того, чтобы заставить ее покраснеть, а потому, что так оно и есть на самом деле. Наташа, кажется, хочет что-то ответить, но передумывает.

Она не отвечает, и я вижу, как опускаются ее плечи. Она вопросительно смотрит на меня, ожидая. От этого я почувствую себя увереннее. Она уже хихикает, но пытается сохранить недовольный вид.

На миг мне кажется, что она не уступит или оттолкнет меня, но наконец я чувствую, как ее руки обнимают меня. Хмурое выражение исчезает с ее лица. Это выглядит глупо, но что еще нам остается?

- Напрашиваешься на комплименты?

- А разве это плохо?

- В моем случае да.

Иногда слова вовсе не нужны для общения.

В интонации Анны мне слышится какое-то раздражение, но я не задумываюсь над этим. Сейчас я уверен - пока следует промолчать.

- Ты хорошо себя чувствуешь?

- Я в порядке.

- Ты уверен?

- Не понимаю, что ты хочешь. Я так сильно люблю тебя, что просто не могу ясно мыслить.

- Я тоже люблю тебя, Сережа, - говорит она нежно.

- Это уже лучше. Не намного, но лучше.

- Ну вот, ты можешь шутить.

Я так терпелив, как никогда в жизни. Упрощая, можно сказать так: «Несчастье этого мира в том, что все по-своему правы».

- Это приходило тебе в голову, правда?

Она смотрит на меня так, будто не понимает, что имеется в виду. Она говорит твердо, но ей меня не обмануть.

Неужели я произнес это вслух?

Опять я бормочу себе под нос. Пора избавиться от этой привычки. Никто не любит признавать свои ошибки.

- Я говорю не только об этом.

- Ты уверен?

Правильные приоритеты. Правильные цели. Любовь — главное. К черту работу.

Она обнимает меня. Я крепко прижимаю ее к себе, потом чуть ослабляю объятие.  Я нахожу ее губы.

- Я просто об этом подумала, - говорит она.

- Ясно.

- Но я ни о чем не прошу, - твердо заявляет она.

Она пытается улыбнуться, но у нее плохо получается. Я жду продолжения.

- Прости, - шепчет она. - Я знаю, что нельзя быть такой обидчивой. Но я вот такая.

- Что тут можно сказать, - для меня - что это меняет?

Я смотрю на неё. Она как будто снова вдруг становится прежней.

- Ты ведь чувствуешь то же, что и я?

- Да, - признается она. - Ты видишь, как со мной удобно?

Что-то в ее лице кажется мне странным, - только я не могу понять, что именно. Не помню, что я говорю, но это вызывает у Наташи смех.

- Ах ты, эгоист проклятый, - говорит она.

- Теперь вообще не понять: это для меня лестно или нет?

Мне всегда интересно, что думают женщины, глядя на меня.

Она перестает отводить глаза. Улыбается  и это меня радует. Наташа выглядит так, будто все ее только забавляет.

С улицы доносится шум уличного движения. Мимо проезжает автомобиль, грохот динамиков которого отзывается в груди. Что-то мне не нравится, но я не могу понять, что именно. Может, настроение Наташи? Я часто ловил себя на мысли, что пытаюсь подстроиться под нее.

Чем дольше я размышлял, тем правдоподобнее казалась мне такая версия.

Я молчал, а сам думал: «Ну если мы сегодня ничем не займемся, то можешь уходить». Жаль, что такое не принято говорить вслух.

18

В последнее время моя усталость доходит до такой степени, что я не ощущаю в себе никакой воли вообще. На работе я держусь: улыбаюсь, вовремя сдаю отчеты, болтаю с сотрудниками.

В остальное время отключаюсь.

Раньше я думал, что не бывает лиц, превращающихся в маски. И время не останавливается, как старые часы. Раньше это мне помогало. Это мои фантазии. Ничего другого. Нет смысла искать в них логику. Складывается образ эгоистичного человека, которому не хватает умения создавать отношения с окружающими.

Правдивый человек приходит к пониманию, что он всегда лжет.

В пессимизме есть преимущество – вы никогда не попадете в дурацкое положение из за своих фантазий. Вы никогда не испытываете разочарований, а только иногда приятное чувство удивления, если дела вдруг пойдут хорошо.

Я впервые в жизни испытываю ненависть к своей работе. Я смотрю на документы, как на что-то далекое и чужое. Все, что случается, имеет причину и цель. Я всегда относился к этой мысли недоверчиво. Но теперь сомневаюсь. Начинаю думать: «Куда катится этот мир?» Мне нравится пропускать все мимо ушей.

У меня психика устает и мозг иногда.

Мне трудно воспринимать то, что говорят окружающие. Вернее, я не хочу слушать их разговоры. Мне не интересно, о чем они говорят. Я чувствую, как меняется мое настроение. Меня переполняет сарказм. Но внутренне я спокоен. Иногда в жизни случаются события, которые на первый взгляд кажутся незначительными. Может быть, они и есть незначительные. Я не преследую никакие определенные цели. Я не добиваюсь ничего конкретного. Спонтанно реагирую на происходящие события. Мною руководит интуиция, а не разум.

В моей жизни нет ничего великого и героического. Я сам себе не хозяин. Я изворачиваюсь, заискиваю и совесть моя не чиста.

Никто никому ничего не должен. Я забыл слово должен. Выбросил его из активного лексикона. Иначе можно увязнуть в долгах не только материальных, а еще и моральных.

Каждый из нас – остров. Запертый внутри себя, эмоционально изолированный, неспособный на отношения. Мы тратим свою жизнь на выполнение работы, чтобы быть в состоянии приобрести ту или иную вещь, участвуя в соревновании на потребительской арене.

«Вы работаете не так быстро, как ваш коллега, сидящий рядом. Разве от одной мысли об этом у вас не поднимается давление?»

Свободное время ужасает меня. Неспособный на понимание или любовь, я должен работать.

В будущем только деньги обеспечивают вечную, постоянную цель. Единственно приемлемыми реакциями в нашем обществе являются цинизм и подозрительность.

Каждый из нас в глубине души знает, что он – никчемный кусок дерьма. Стараясь никак не проявить себя, срыть от окружающих свою физиологичность, абсолютный эгоизм, ненависть и презрение, которое мы испытываем к другим. Ценники и штрих-коды образовали оболочку вокруг наших жизней, любое наше занятие превращается в сделку. Трудно объяснить такие вещи. Когда-то я надеялся, что каждый мой день будет расцвечен новыми красками. Такого, к сожалению, не произошло. Я где-то ошибся.

Живешь дурак дураком, но иногда в голову лезут превосходные мысли. Не нужно смеяться над чужими мечтами. Вежливость покоряет города. Пользуйтесь почаще. Есть такая шутка как «Двигаться дальше». Помогает. Пришла в голову идея? Запиши.

Надо прийти в себя. Закрыть глаза и прийти в себя.

19

Я чувствовал себя глупым, неловким и не владеющим ситуацией. Я не понимал, почему Наташа изменялась. Наши отношения развивались не так, как мне хотелось. Она словно старалась удивить меня своей жестокостью. Было мучительно сознавать, что мое унижение неизбежно.

Знаю, что невозможно понравиться каждой женщине. У меня получалось быть счастливым только в воображении. Наглость не сменила мою неуверенность. Мне казалось, что Наташа забавляется моими чувствами. Все, что я делал, я делал только для нее. Я не хотел отказываться от любви.

Обычно я не ищу причину своих неудач в себе. Я не мог заставить Наташу смириться с собой таким, какой я есть. Что-то похожее на недоверие росло между нами и становилось все более ощутимым. Позволял Наташе мучить меня. Не следует искать подтверждение своей глупости.

Я притворялся спокойным. Не мог защититься от Наташи иначе.

- Нам надо поговорить, - я попытался улыбнуться, но, как мне показалось, улыбка показалась неискренней.

-  Нет.

-  Почему?

-  Нам не о чем говорить.

-  Разве тебе нечего мне сказать? – Было бы глупо требовать от нее большего.

-  Ты вдруг сознаешь – с изумлением, а, может, с ужасом, - что утратила способность любить. Постарайся понять, что со мной происходит.

Ей было сложно со мной. Не легче, чем мне с ней. Может быть, она боялась меня потерять.

У меня так стучало сердце, что я не мог ответить. К горлу подступил комок. Никогда со мной такого не было.

Не спрашивай – не услышишь в ответ лжи. Я делал то, что считал своим долгом, - по-честному. Я не чувствовал за собой никакой вины. Нет никакой вины. Наташа не сказала ничего, чему мне хотелось возразить.

-  Сделаем вид, что ничего не случилось? – спросила Наташа.

- Мы не понимаем друг друга, - я не хотел, чтобы в наших отношениях появилась пугающая меня определенность.

-  Тебе следует перестать мучить себя.

-  Скажи, что ты хочешь еще.

-  Я никогда не получала желаемое. Не получу и сейчас.

-  Я тебя люблю.

- Не могу понять – почему.

-  Мне очень хочется быть с тобой.

-  Зачем?

-  Просто так. Все в этом мире просто так. Мне от тебя ничего не надо.

-  Ты сам себе противоречишь.

Я знал, что мне надо было ответить ей иначе. Поспешил с ответом. Не со всяким ответом следует спешить. Мне никогда не нравилось оправдываться перед Наташей.

-  Ты ведешь себя, как клоун, - сказала она.

-  Теперь я не буду клоуном.

-  Тогда тебе будет нечего мне предложить, - она учила меня смотреть на самого себя со стороны.

-  Я мешаю тебе? Да. Мешаю, - мне были не нужны ее признания, подтверждающие ее правоту.

-  Я же стараюсь все тебе объяснить.

-  Плевать я хотел на твои объяснения. Я уже не мальчик.

-  Каждый мужчина словно старается разочаровать меня в самом себе.

-  Это не я так с тобой поступаю, а ты со мной, - я просто подумал вслух, вот и все.

Наташа пожала плечами: какое это имеет значение?

Я уже больше не волновался, постарался забыть все непонятное и вопросов не задавал. Мне казалось, что я поступил очень умно. Радоваться каждому своему признанию невозможно. Не следовало воображать себя более влюбленным, чем я был влюблен в действительности. Я поклялся себе никогда ничего никому не объяснять. Рядом с Наташей я разочаровывался в себе.

Все, что она хотела сказать, лежало на поверхности, подтекста не было. Я позволял Наташе разоблачать мое притворство.

-  Ты глуп, - сказала она.

-  Я так не думаю.

-  О себе ни у кого не получается думать плохо. Думай. Думай хоть немножко. И не только о себе. Я никогда не верила в искренность мужчин.

Наташе было невозможно запретить заблуждаться.

Я закрывал глаза. Затыкал уши. Очень хотелось быть любимым.

Я не понимал, что происходит. Почему-то я оказался наедине с незнакомой мне женщиной. Ждал, когда это ощущение закончится.

-  Я никому не верю, - ее признания были мучительны для меня. – Иногда это неудобно. Мне кажется, что ты обманываешь меня. Научившись не доверять мужчине, любая женщина перестает сомневаться в своем уме.

-  Наташа.

-  Не надо слов. Их и так уже было много.

Рядом с Наташей я не мог остаться прежним. Каждая женщина старается изменить мужчину. Мне очень хотелось уличить ее в притворстве. Но, наверно, я был недостаточно упрям. Хотел перестать притворяться. Мне было очень сложно.

-  Слишком поздно, - сказала она. – Мы хорошо знаем, что слишком поздно.

-  Я не знаю.

-  Похоже, ты что-то не понял. Тебе следует думать хотя бы иногда.

-  Наташа, не говори так, как будто ты меня ненавидишь, - я ее не понимал.

-  Мне жаль, что я это сказала. Не следовало так говорить. Моя откровенность никогда не будет лестной для меня.

Ее голос доносился до меня как будто издалека, с огромного расстояния, которое невозможно преодолеть. Но мне все еще хотелось быть рядом с ней.

Оказалось, что я разочаровывал ее своей уступчивостью. Презирать себя совсем не обязательно. Ждал и не понимал, что хотел дождаться. Женщины всегда играют. Но зачем же брать случайные роли?

Я не смог скрыть свое недовольство. Все в Наташе начинало казаться обманом. Ощущение ее лживости мучило меня.

-  Ты как-то сказала, что счастлива со мной. Теперь я этого не чувствую, - обида подсказывала мне слова обвинения.

-  Не выдумывай.

-  Почему ты заставляешь меня огорчаться? Может, это плохо?

-  А может, наоборот, хорошо?

-  Зачем тебе понадобилось издеваться надо мной?

-  Я вовсе не над тобой издеваюсь. Не надо на меня сердиться.

-  Значит, ты меня не любишь?

-  Не задавай таких вопросов.

-  Почему?

-  Ты что, хочешь, чтобы я закричала? Я всегда знала, что словами мужчину убедить невозможно.

У Наташи на любой вопрос был ответ – такая уж она есть, Наташа.

«Возможно, она говорит правду», подумал я. Но именно поэтому все звучало так невероятно. Слова отдаляли нас друг от друга.

Я совсем не смелый человек. У меня внутри все дрожало от страха. «все равно это должно случиться», сказал я себе. Я уже не удивлялся, когда Наташа подтверждала мои самые худшие предположения. Она не способна испытывать чувство стыда. Эта правда неудобна для меня. Очень  быстро я перестал сомневаться.

-  Я не верю ни одному твоему слову, - я ответил слишком торопливо. У меня не было иной возможности удержать любовь рядом с собой.

-  Ты говоришь не то.

-  А что еще можно сказать?

-  Ни один мужчина не может избавиться от своего эгоизма.

Я мог бы ей ответить, но не ответил. Мне хотелось перестать огорчать ее и себя.

Положил руку на ее плечо. Вот сейчас пишу и чувствую ее тепло. Не сложно любить лишь ту женщину, о которой ничего не знаешь. Не умею притворяться равнодушным. Я смотрел на Наташу, не понимая.

Я чувствовал, что должен немедленно доказать ей, что она ошибается. Был обижен, хотя ошибаться не следовало. Ощущал себя так, словно мне открыли, неизвестно зачем какую-то ужасную правду, страшную тайну, которая была мне совершенно неинтересна. Она не смогла примирить меня с самим собой. Никто еще не находился в таком положении, как я. Иногда словно приходится напоминать себе, что я – любим.

У Наташи было больше смелости, чем у меня. Она не делала ничего наполовину. Узнать правду о себе от нее было неприятно. Сейчас я не понимаю, как мне удалось выдержать это.

Вдруг подумал: «Она мне не нужна, мне никто не нужен». Не смог придумать ничего лучшего. Я унижен любовью.

-  В главном я не врала, - сказала она.

-  Смотря что считать главным. Перестань. Кроме шуток, что это значит?

Я очень медленно умнею. Я сомневался, что говорю убедительно. Она не хотела меня понять. В ее глазах я не увидел ничего, кроме усмешки.

Наташа внезапно заговорила и назвала меня по имени, словно это было все, что она могла мне сказать. Я был удобен для ее равнодушия. По ее взгляду, вдруг ставшему каким-то робким, я сразу догадался, что она не поверила ни одному моему слову. Почему она медлила с ответом?

-  Ты думаешь, что у тебя есть право спрашивать меня об этом? – спросила Наташа. Ты сам виноват.

-  Как? Опять я виноват?

-  Да, ты.

-  По-твоему, я все выдумал или мне приснилось? – мои возражения могли быть только притворством.

-  Ты думаешь, что я дурочка?

-  Я? Думаю, что ты дурочка? Конечно, нет.

Я не понимал, что делало меня виноватым. Прежде ни одной женщине не удавалось заставить меня унижаться.

Наташа опять становилась чужой для меня. Она смотрела на меня в упор, но ничего не говорила. Ей нравилось разочаровываться во мне. Я не был уверен в правильности того, что делал. Мне угрожало непонимание. Мне приходилось спорить с любимой женщиной. Я не был убедителен даже для себя.

Наташа взяла меня за подбородок и заставила на нее посмотреть. Мы не могли не зависеть друг от друга.

-  Все, что бы ты теперь не сказал, не имеет значения.

-  Я тебе не верю, - не верить – легко.

-  Ты мне противен. Оставь меня в покое.

У меня в памяти осталось все. До мельчайших деталей.

-  Неужели? А я думал, все идет хорошо, - мне очень хотелось сделать свою злость насмешливой.

-  Ты мне надоел.

Не следовало ждать, когда она скажет это. Но я словно старался привыкнуть к любому унижению перед Наташей.

-  Мне нравится быть жестокой. А ты согласен это терпеть. Следует избегать женщин, стремящихся отомстить за свои прежние обиды, - ей было необходимо лишить мою любовь уверенности.

Я испугался. Всегда неприятно сознаваться, что я – труслив.

-  Для меня твое прошлое не имеет значения, - я не хотел сожалеть о том, что делал. Очень важно ни о чем не сожалеть.

Испугался того, что боятся все мужчины. Чувство любви изменило меня против моего желания. Я оказался не способен обмануть Наташу.

Если бы не упрямство, я бы признал свое поражение. Я не хотел приучать себя к унижениям. Редко изменяю своим привычкам.

Рядом с Наташей мне становилось так же неуютно, как и без нее. Надо быть честным хотя бы с самим собой. Она мне ничего не объяснила.

Почему все это случилось? Хотя, в общем, я понимал почему. Я улыбался с видом человека, знающего больше, чем он говорит. Мне делала больно женщина, которую я любил. Мне казалось, что я могу сделать что-то непоправимое.

-  Если я потеряю тебя, я не переживу, - я думал, что никогда никому не скажу этого. А вот сказал.

-  Тебе следует успокоиться. Зачем ты сказал это?

-  Потому что я так чувствую.

-  А я нет.

Ее слова были жестокими, но честными. Даже и винить ее не могу. Сам во всем виноват. Я почувствовал себя загнанным в угол. Подумал, что это и есть любовь.

Я молчал и не пытался дотронуться до нее. Видел широко открытые глаза Наташи, но заглянуть в них не мог. Она смотрела прямо на меня, но не хотела замечать. Она была права только потому, что я чувствовал себя виноватым. Не понимаю, как можно разочароваться в любимой женщине. Но я знал: презрения долго не выдержу. Мне не следовало искать в наших отношениях повод для обиды. Но я не мог не чувствовать, что Наташа обижает меня.

Не могу объяснить, почему терпел унижающее отношение к себе. Искренность мужчины всегда глупа.

Мы продолжали молчать. Что мне следовало сказать? Каждый человек может ошибиться. Мое воображение всегда делает женщину сложнее, чем она есть в действительности.

Наташа смотрела на меня, а я на нее. Ощущал силу ее взгляда. «Нет, ее невозможно убедить», подумал я. Во время отступить – это еще не поражение.

- Ты для меня – один из многих, - Наташа избавляла меня от самоуверенности. – Мне никогда не было хорошо с тобой. Другие мужчины, я знаю, чувствовали меня иначе.

-  Ты обо всем забыла?

-  Почти обо всем.

-  Я не смогу забыть.

Я сказал Наташе правду. У меня это получается лучше обмана.

Я не понимал происходящее с нами. Иногда мне казалось, что я хочу понять в Наташе то, что лишено смысла.

Она смотрела на меня, как на клоуна. Была обязана так посмотреть. Наташа смеялась надо мной. Все еще слышу ее смех.

-  Ты права. С тобой я веду себя, как клоун. Я очень несчастен. Это очень смешно, - я радовал ее признаниями, которым не мог обрадоваться сам.

Я утешал себя: я ждал этого. Чувствовал себя одиноким рядом с любимой женщиной. Меня можно пожалеть. В любви мы пришли к тому, что следили за каждым шагом друг друга.

-  Женщины чаще мужчин ошибаются в любви, - она смотрела мне прямо в глаза.

-  Не верю ни одному слову. Но продолжай, - я не хотел, чтобы Наташе удалось убедить меня.

- Сделаем вид, что ты этого не говорил? Меня унижает твоя глупость.

Я выглядел смешным. Приходилось врать для того, чтобы Наташа мне поверила.

-  Не пытайся думать, - попросила она. – К тебе  невозможно относиться всерьез. Ты перестал быть для меня человеком, а превратился в какой-то предмет, в какую-то вещь. Ты помнишь, как я вывернула тебе палец и сделала тебе больно?

-  Да.

-  Я сделала это для того, чтобы проверить, действительно ли ты умеешь чувствовать.

-  Да, я умею чувствовать. Ты мне делала очень больно.

Иногда мне нравится ненавидеть Наташу.

-  Ты честнее меня, - признался я и чуть не добавил: «и сильнее», но удержался. Мне не хотелось подтверждать ее превосходство.

-  Ты знаешь, почему я тебя люблю?

-  Ты меня не любишь.

-  Ты не понимаешь о чем я говорю?

-  Не надо объяснений. Я не хочу их слушать. Не сейчас. Не все сразу, - я старался не смотреть на нее все то время, что говорил.

Я сначала не мог понять смысл сказанных ею слов – они показались мне просто шуткой. Любовь вынуждает меня быть глупее, чем я глуп в действительности.

Не могу в точности сказать, что произошло с моим лицом – то ли оно побелело, то ли слова Наташи были настолько сильными, что на нем вообще ничего не отразилось. Я не знал, смеяться мне или плакать. Был не в силах произнести даже слово.

Я позволял Наташе обманывать меня. Некоторые люди думают, что говорить о любви – значит любить. Старался, чтобы она не заметила моего состояния. Противоречия естественны в каждом человеке.

-  Тобой руководят только тщеславие и зависть, - я объяснял Наташе все не так, как объяснял себе.

-  Я не хочу притворяться.

-  Мне трудно.

-  Наверное.

-  Помоги мне.

-  Зачем?

Иногда она переставала быть похожей на себя. Мы не понимали друг друга. Казалось, что она говорит не обо мне. Но сложные отношения с любимой женщиной лучше, чем совсем никаких отношений.

-  Не шути так, - я не хотел замечать в Наташе то, что мне не нравилось. Моя любовь к ней не зависела от ее слов. Я не страдал. Просто ничего не понимал. Не знаю, что мешает людям понимать друг друга. -  Рядом с тобой я очень много узнаю о своей беспомощности.

-  Глупый. Ты совсем не знаешь, что такое много.

-  Как ты думаешь, ты когда-нибудь сможешь полюбить меня?

-  Может быть, смогу. Не хочу давать никаких обещаний.

-  Боишься обещаний? Слов?

Мой голос дрожал. Но отступать было поздно. Ссора так ссора.

Смотрел на нее, на эту упрямую женщину. Мне  показалось, что я впервые смотрю ей в лицо. Я позволил Наташе обидеть меня. Не хочу ненавидеть сильнее, чем люблю.

-  Не прикасайся ко мне, - ей нравилось быть жестокой. – Оставь меня в покое. Разве это сложно?

-  Когда ты так говоришь, я начинаю думать, что мы совсем не знаем друг друга, - мне нравилось ощущать себя обиженным Наташей. Из нас двоих обманывал я, и она могла догадаться, почему я это делал. Я не люблю себя злого.

-  Миленький, не глупи.

-  Я отказываюсь тебя понимать.

-  Не кричи, пожалуйста, - перебила Наташа.

Глупо, я и не думал кричать.

-  Не притворяйся дурачком. Ты отлично понимаешь, что я имею в виду, - ее слова удивили меня. – Как тебе удается быть счастливым?

-  Мы совсем не похожи.

Я не только не спорил. Даже не возражал. Ни одно мое возражение не смогло бы убедить Наташу. Лишь хотел объяснить, что я ей не враг. Моя любовь вынуждала меня совершать глупые поступки. Она лишила меня уверенности. Этот разговор был нужен мне. Но человек не способен говорить правду, рассказывая о себе. Мне очень сложно. В саморазоблачении нет ничего приятного. Вынужден не замечать того, что я знаю.

Убедить другого человека так же сложно, как убедить самого себя. Я не был уверен, что смогу найти решение возникшей проблемы.

-  Иногда мы смотрим на жизнь одними глазами, - я унижался перед Наташей.

-  Ты умеешь разозлить.

-  Я думаю также о тебе.

Мы злились друг на друга. Это было мучительно.

Что она ждала от меня?   На какой ответ рассчитывала? Я не умел понимать ее и это пугало.

Почувствовал себя лишним с Наташей. Мои возражения казались мне глупыми. Из меня выходила вся моя глупость. Позволял ей выйти наружу. Когда это было сделано, я успокоился. Я часто говорил правду даже тогда, когда было бы правильнее соврать.

Попытался изобразить улыбку. Наташа заставляла меня ненавидеть самого себя. Но я не умею злиться на себя. Мне предстоит преодолеть еще одно разочарование в жизни. Взрослею.

Я ни о чем не хотел спрашивать Наташу. Был уверен, что знаю все возможные ответы. Ей нравилось видеть меня виноватым.

Мне нужно было успокоиться. Наташа не сделала меня понятнее. Я старался не выглядеть неловким, но она чувствовала мою неуверенность. Я уступал ей и думал, что это глупо. Это и было глупо.

Я не хотел бояться Наташу. И все же боялся. Она видела мой страх. Мне нравилось воображать себя сильным. Я никогда не был сильным. Она сильнее меня. Я это знаю. И мне это нравилось.

Меня радует откровенность моих признаний. Я не обязан быть осторожным и робким. Следует знать свое место в этом мире. Пора уже понять, на что я способен, а без чего могу и обойтись. Равнодушие женщины всегда похоже на презрение.

Наташа смотрела на меня, как на капризного ребенка. Иногда в ее глазах появлялось выражение жалости. Это меня добило.Мои признания могут разочаровать любую женщину. Я думал о своих недостатках больше, чем следует. Злиться на самого себя бесполезно.

Отчетливо видел цвет ее глаз – больших, очень темных. Ее пухлые губы выглядели чуть надутыми. Она смеялась надо мной, а я не мог даже улыбнуться. Мне не следовало унижаться. Я не хотел говорить с Наташей о ее нелюбви. Она могла понять мои слова только как желание оправдаться. Моей любимой женщине были не нужны мои признания в любви.

-  Ты думаешь только о себе, - я не понимал того, что чувствовал.

-  Да,  - ответила она. – Всегда. Каждая женщина знает, для чего ей необходим мужчина.

-  Ах так.

-  Да так. Да.

Я отвернулся. Во мне возник страх, и я не знал, что ответить. Был вынужден притворяться равнодушным.

Не могу объяснить, что я чувствовал тогда и что чувствую сейчас. Не хочу думать о своих страхах.

Я не понимал Наташу. Для меня нет более навязчивого желания, чем желание понять свою любовь.

- Ты мучаешься очень натурально. Но твое отчаяние закончится раньше, чем ты полюбишь опять, -   Наташа старалась изменить меня.

- Я презираю себя за то, что позволяю тебе меня утешать.

- Как  тебе это удается?

- Что?

- Делать все простое сложным.

- Мне хочется пожалеть тебя.

- Мужчина всегда торопится вообразить, что общается с женщиной глупее себя.

Она говорила тихо и уверенно, и я был убежден, что она говорит то, что думает. Ее выбор был сделан. Я не мог сказать ничего, что имело бы для нее значение. В Наташе не было ничего, кроме эгоизма.

Просить о любви унизительно. Мне не нужна женская жалость.

Наташа явно совершала ошибку, а я даже не знал, как ее предостеречь. Она просто не понимала, что делает. Мне никогда не нравились женщины, вообразившие, что у них нет ни одного недостатка.

Я хотел избавить себя от объяснений. В словах Наташи была жалость унижающая меня. Женские слова всегда ложь. Не хочу сомневаться в этом.

Я видел откровенно насмешливую улыбку. Она никогда не заблуждалась в отношении меня. Мое лицо – маска клоуна.

Мне было трудно ее слушать, словно я не понимал отдельных слов. Не понимал, что от меня хочет Наташа.

Она вдруг прижалась ко мне и тихо попросила поцеловать ее. Притворство – естественное состояние женщины.

Я всегда стараюсь избегать неясных ситуаций. Мне не нравится любить, обманывая. Не зная, прав я или нет.

20

Я чувствую, что сердце сжимается от какого-то пронзительного чувства, которое оказывается одиночеством. Кажется, что меня от остальных людей отделяет некое пространство, заполненное очень холодным воздухом, эмоциональным вакуумом.

Спустя мгновение я понимаю, что это открытие меня не шокирует. В глубине души я всегда это знал.

Я прислушиваюсь к стенам или смотрю в окно, стремясь уловить звуки чужой жизни. Одиночество заставляет вжиматься в кровать, зарываться в подушки, укрываться с головой одеялом, потому что дальше будет только хуже.

Прошлой ночью я не смог писать, потому что чувствовал себя очень несчастным. А теперь я, конечно же, пытаюсь разобраться. В моем мозгу случился какой-то сдвиг в способе моего мышления.

Сейчас же, написав это, читая, что я написал, я ничего не вижу, все это просто слова, написанные на бумаге, я не могу ничего передать, даже самому себе.

Я постоянно думаю, не сделает ли кто-нибудь фильм о том, что творится в моей голове. Меня не покидает эта мысль.

Жизнь  обретает стабильную инерцию и начисто утрачивает ускорение. Каждый день ты проделываешь необходимый набор повторяемых, идентичных действий. И ничего не чувствуешь по этому поводу. Мне не грозит увольнение. Мне не светит повышение.

У каждого в жизни однажды случается шок, который потом делит жизнь на «до» и «после». Я спрашиваю себя, почему? Тоскливые дни нужно переживать точно так же, как переживаю счастливые. Из этого чередования и состоит жизнь.

Я протоптал тропинку на полу в своих бесконечных походах к холодильнику в бессмысленной надежде, вдруг там остались холодные сосиски, которые я не заметил в свои первые четыре тысячи заходов на кухню. Меня убивают все разговоры про безопасность и здоровье

Я переключаю канал. Позиция президента меня мало интересует. По другому каналу тоже идут новости, но более занятные – на Новом Арбате разгоняют демонстрацию, состоящую из людей, совершавших покорную пешую прогулку. Худший из грехов современного человека – покорность. Я терпеливо переношу рекламную паузу, как неизбежное зло мира, в котором живу. Мир несовершенен, и лишнее подтверждение этому – реклама.

Скорее,  к выборам подготовка идет. Все просто – если вокруг война, взрывы, теракты, экстремисты – значит, и выборов никаких, значит, продление полномочий еще на два, три, десять лет.

У нас нет выбора – и это хорошо. Ощущение своей приговоренности – примета нашего времени. Все приговорены, и все терпеливо ждут своей участи.

Простые люди, стали зрителями, затаив дыхание наблюдающими за сложными по¬во-ро¬тами захватывающего спектакля. А сцена – вся Москва, и режиссер втягивает жителей в массовки, а артисты спускаются со сцены в зал. И люди теряют ощущение реальности, пе¬рестают понимать, где игра актеров, а где реальная жизнь.

На основании этого подбираются «художественные средства», пишется сценарий и готовится режиссура спектакля.

Современные технологии манипуляции сознанием способны разрушить в человеке знание, полученное от реального исторического опыта, заменить его знанием, искусственно сконструированным «режиссерами». В человеке складывается убеждение, что главное в жизни – видимость, да и сама его общественная жизнь – видимость, спектакль. И оторваться от него нельзя, так как перед глазами человека проходят образы, гораздо более яркие, чем он видит в своей обычной реальной жизни в обычное историческое время.

Достаточно небольших начальных инвестиций, чтобы запустить двигатель спектакля, а затем он работает на энергии эмоций, самовоспроизводящихся в собрНаташую на площади толпу. Объект манипуляции сам становится топливом, горючим материалом – идет цепная реакция в искусно созданном человеческом «реакторе».

Поддерживается особая атмосфера приподнятости, сдобренной страхом. Лидерам  нужно удерживать людей в напряжении известиями о промежуточных победах и всё новых угрозах. И они делают это очень искусно.

Свойством сознания толпы является нетерпимость, отказ от рационального, диалогического типа рассуждений.

В толпе всякое чувство, всякое действие заразительно, и притом в такой степени, что человек очень легко приносит в жертву свои личные интересы интересу коллективному. Подобное поведение, однако, противоречит человеческой природе, и потому человек способен на него лишь тогда, когда он составляет частицу толпы.

Что за бред у меня в голове. Почему я оправдываю насилие? Но иногда я поднимаю голову. Я смотрю. Мне совершенно не нравится то, что сейчас происходит. Откровенное

затыкание ртов. Слишком явное уподобление тому, что слишком хорошо памятно. Очередное обледенение. Что великого и возвышенного в том, что меня уничтожат?

Я сижу в тупике. Я надеялся. Я надеялся, что, если сидеть очень, очень долго, то стены непременно начнут осыпаться. И рушиться. Разве я могу сомневаться?

Дождливый день не придает устрашающих тонов городу. Это одно из немногих настроений природы, которое мне доставляет умиротворение и провоцирует появление только одного желания - лечь под одеяло и смотреть по очереди на телевизор и за окно. Я допиваю чай и устраиваюсь на диване.

Меня раздражают окружающие люди, от которых я хочу убежать как можно дальше. Не видеть никого, не слышать никого и чтобы меня никто не видел и не слышал.

Находясь в одиночестве, и при ощущении, что в меня закрадываются не хорошие мысли, я слегка трясу головой, как бы вытряхивая их наружу, прочь от себя. Я верю, что это помогает, и это действительно помогает оставаться в спокойном состоянии.

Я собираюсь изменить мою жизнь. Я готов сделать это. Возможно, я шел к этому слишком долго. Но сейчас я готов.

Иногда человек устает нести все то, что реальность сваливает ему на голову. Плечи опускаются, спина сгибается, мышцы дрожат от усталости. Постепенно умирает надежда обрести облегчение. И тут необходимо решить, сбросить груз – или тащить его.

Возможно, семена лучших цивилизаций исчезли. Победили самые жестокие, возможно, самые здоровые с точки зрения биологии. Поэтому, цитируя прошлое, я цитирую всегда аргументы жестоких, необязательно лучших. Даже сегодня можно видеть подтверждение этому в том факте, что я пью, покупаю, ем то, что реклама представляет, подает мне как самое лучшее. Я пьем кока-колу, ем определенный сорт попкорна и многое другое известное всему миру, слушаю музыку определенного типа. Лучшую музыку? Нет, насаждаемую побеждающим капиталом. Все структуры, которые считаются сегодня результатом высшей эволюции, на самом деле представляют собой осадок, отстой экономик, добившихся с помощью тех или иных средств превосходства над другими.

Можно сказать, что новости проходят, а реклама остается.

Если у меня есть такая же машина, как у знаменитости, как у одного из тех, кто появляется на телеэкране, это значит, что и я — один из них, что я уже добился успеха. Тем самым, я превращаюсь в инструмент восхваляемой рекламой вещи и устраняю навязчивый комплекс неполноценности. Мой комплекс социальной неполноценности также уравновешен путем покупки пары туфель или джинсов определенной марки, что позволяет тешить себя иллюзией преодоления комплекса.

Если я хочу выделяться из толпы, то должен определенным образом стричься, одеваться, носить определенную обувь, то есть походить на тех, кто имеет вес в обществе.

Пишу для того, чтобы наметить себе жизненную траекторию. Чтобы лучше понимать. Не знаю, почему, но мне так легче.

От страдания одно лекарство – пустота в голове. Я оказываюсь опустошен. Я думаю, что же делать. У меня нет сил. Я слишком размяк. У каждого имеется свой собственный ад. Никого не интересует, как ты чувствуешь себя, когда приходит пора гасить свет в спальне и оставаться один на один с самим собой.

У меня в голове нет ни одной мысли, не вбитой туда телевизором. Мне очень хочется быть «приспособленным» и делать, думать, говорить в точности то, что, как я считаю, от  меня ждут. Я стал как раз тем, кого Система старалась сотворить из меня: человек-как-все, стадное животное.

Почему я сегодня начал именно с этого? Я не понимаю, почему это так меня занимает. Сижу дома за компьютером, пишу, пытаюсь разобраться. Я говорю с собой. У меня нет выбора. В конце концов, я уже давно завяз. Ничего не знаю, ничего не понимаю.

Когда-то я надеялся, что каждый мой день будет расцвечен новыми красками. Такого, к сожалению, не произошло. Я оказался обычным человеком с обычными мыслями.

21

Я смотрел на Наташу с нежностью. Весь день я провел в грусти и сомнениях, но сейчас, устроившись рядом с ней, я чувствовал себя счастливым и мне было не в чем упрекнуть ее.

Все еще прощал, и это значило, что все еще любил. Может быть, я притворялся перед собой больше, чем перед любимой женщиной. Боялся, что моя догадка может оказаться правильной.

Что во мне не так, если со мной случается такое? Я не ищу сложности. Жизнь и без поисков слишком сложна. Я не был уверен, что поступаю правильно.

Она смотрела на меня, а мне не хотелось встречаться со взглядом ее глаз, не хотелось, чтобы мое лицо ей о чем-то говорило.

- Я никогда не позволяла мужчинам использовать себя, - сказала Наташа. – Не следует доверять чувствам. Для меня очень важно уметь скрывать правду о себе. Я вынуждена притворяться.

- Какая-то глупость, - я запоминал ее слова, чтобы напомнить их ей в будущем.

- Я в этом не уверена.

Мое спокойное лицо могло быть только маской. Я даже не улыбался. Чувство, которое я ощущал к Наташе мешало мне контролировать себя. Никогда прежде не оказывался в таком положении.

Никак не мог изобразить на лице глупую, беспечную улыбку, чтобы представить происходящее шуткой. Не знаю, кто из нас был разочарован больше. Мне уже не удавалось убедить себя, что безразличие любимой женщины было только притворством.

Я не мог  сказать ей правду. Все мои признания взаимоисключали одно другое. Пытаться возражать Наташе было бы еще глупее, чем соглашаться. Она не позволяла мне быть искренним. Я не чувствовал себя спокойно. Мне хотелось сказать о том, что я ее ненавижу. Любимая женщина сделала меня злым. Я не ищу для себя оправданий. Мне не нравятся люди, которые выдумывают свои чувства. Каждое слово Наташи было правдой. Но я не позволял себе думать об этом.

- Ты делаешь мне больно, - я мучился сильнее, чем мне хотелось.

- Мужчина никогда не требует от себя честности в отношениях с женщиной.

- Мы не понимаем друг друга. Мы говорим на разных языках.

Она меня не слышала или не хотела слышать.

Я совсем не такой, я старше, я уверен в себе. Смотрел на нее, не понимая, как можно не соглашаться с тем, что очевидно. Мне все еще хотелось думать, что Наташа любит меня, как прежде. Не верил ни одному ее слову.

Она с сожалением смотрела на меня, как смотрят на глупого ребенка. Она задумалась,  ее лицо было печально. Каждая женщина всегда противоречит самой себе. Что она делала со мной? И почему это делала? Мне всегда хотелось узнать, что обо мне думают другие люди.

Я чувствовал себя очень несчастным. Наташа забыла, что я ее люблю.

- Не пытайся меня растрогать. В душу ко мне тебе все равно не залезть, - она говорила слова, которые говорить не имела никакого права.

- Не надо так. Пожалуйста. Только не так, - я уже не хотел быть уверенным, что люблю.

Не мог сказать правду. Ничто не заставило бы меня ее сказать. Возможности женского ума всегда ограничены способностью женщины подражать уму мужчины. Я не мог убедить Наташу в своей правоте. Она заставляла меня быть недовольным самим собой. Мне удается быть необходимым только женскому желанию презирать мужчин.

- Я одна из тех женщин, для которых жизненный опыт не проходит бесследно. Искренность моих признаний не может обрадовать ни одного мужчину, - ее слова всегда заставали меня врасплох.

- Не понимаю. Раскрой мне глаза.

«Не психуй», сказал я себе. «Она видит, что я злюсь. И делает все назло». Я старательно молчал.

Я не знал, что подумать, что сказать. Я не знал. Слушал и не знал, как реагировать.

- Отодвинься, - попросила Наташа. – Пожалуйста, отодвинься.

- Тебе нравится требовать от меня невозможное, - я не хотел, чтобы ей удалось убедить меня.

- Иногда кажется, что вес мужчины отличаются друг от друга только внешностью.

Нам обоим было легче от того, что я не мешал ей так думать. Оправдываясь, я не сожалел о том, что делал. Меня увлекала противоречивость своих чувств. Нам было необходимо мучить друг друга. Спорить с Наташей было так же неудобно, как спорить с самим собой.

- Я всегда знал, что хорошее не может длиться долго, - в моем страхе перед ее признаниями не было ничего необычного.

- Всегда старайся все упрощать.

- Но не на столько, чтобы получилась бессмыслица.

Я не ищу для себя оправданий. Уверен, что не найду их. На месте Наташи я бы сказал себе то же самое. Узнать правду о себе не всегда приятно. Нужно уметь не замечать то, что говорит обиженная женщина.

- Я не могу быть прежней, - от ее слов зависело больше, чем от моих.

- Теперь ты никогда не бываешь со мной хорошей.

- Нет. Все. Хватит.

«Нет», понял я. Не в ближайшее время. И я не сдержался.

- Я вижу в тебе только глупость, - я не умею сдерживаться.

- Нам придется расстаться.

Она опять все решила за меня. Рядом с ней от меня никогда ничего не зависело. Рассказывать о своих неудачах всегда неприятно. Я уже был уверен, что Наташа торопилась забыть обо мне.

Любовь никогда не бывает простой. Я должен был быть терпеливее. Признания Наташи уже не обманывали меня. Я был ей не нужен. Происходящее не могло быть случайностью. Она могла делать со мной все, что захочет.

- Маленький, у меня никогда не получалось скучать по любимому мужчине.

Наташа не хотела меня видеть. Невозможно объяснить понятнее. Каждая моя встреча с ней словно последняя. Я устал от объяснений. Я должен был устать. Меня уже не удивляло безразличие Наташи. Я не знаю способа защиты от разочарования.

- Я старалась быть с тобой доброй лишь потому, что ты был добр со мной.

Правда о любимой женщине мучила меня не меньше, чем ее ложь.

- Знаешь, ты не очень-то красивый. Я говорю не для того, чтобы обидеть. Просто это – правда.

Я понимал, что она права. Мне становилось страшно.

- Ты не единственный мужчина, которого я могу представить рядом с собой. Разве это не правда, в которой ты боишься признаться себе?

- Ты меня любила?

- Откуда я знаю.

- Я очень несчастен. Иногда я думаю, что было бы лучше для нас обоих, если бы мы были другими людьми.

- Ты говоришь, не подумав, малыш.

- Извини, - я никогда не смогу стать таким человеком, каким Наташа хочет меня видеть.

Всегда стараюсь забывать то, о чем мне не следует помнить. Я позволял Наташе обманывать меня. Я не знал, в ком из нас больше притворства. Мои желания очень противоречивы.

Не следует убеждать женщину в том, в чем она должна убедить себя сама. Не умею рассказывать о случайном.

- Ты знаешь, почему ты не права? Ты хочешь, чтобы я тебе это объяснил? – моя правота была выдумана.

- У тебя получается, что все должно быть или черное, или белое. Ты совсем запутался.

- Скажи мне, что я должен делать.

Наташа старалась лишить меня уверенности. Она вообразила, будто это возможно. Я не хотел видеть себя оправдывающимся. Не могу сказать, что чувствовал. Лишь подумал: «вот сейчас это случится». Притворство любимой женщины оказывалось искренностью.

- Клоун, - сказала Наташа. – Клоун, клоун, клоун.

Она открывала рот и из него выходили одинаковые слова. Каждый человек утешает себя, как умеет.

- Успокойся, - сказал я. Просто чтобы что-то сказать.

Еще никогда не видел ее такой. Это была совершенно другая женщина.

- Клоун. Ну, ладно. Тебе от этого легче? – спросил я.

- Нет. Ты не рад?

- Чему я должен радоваться? – я не искал другой ответ. На вопросы любимой женщины не следует отвечать правдиво.

Очень хорошо чувствовал, что она старалась унизить меня. Нужно уметь говорить себе правду. В чем же тут можно сомневаться? Я не нуждался в ее снисходительности. Никогда не мог понять, чем мое унижение нравится женщинам.

- Ты никогда не бываешь довольна, - я засмеялся каким-то незнакомым смехом. – Никогда.

- Бывают в жизни такие вещи, к которым никак не удается привыкнуть.

- Я тебя не понимаю.

- Я сделаю так, чтобы ты меня понял, - у нее был голос, которого я никогда до этого не слышал.

Я не умею защищаться от Наташи. Презрение любимой женщины очаровывает меня также, как и ее нежность.

Смотрел на нее и злился. Я любил ее, она была моей собственностью. Я был обречен на все мучения любви. Я открыл рот, не зная, что сказать. Когда я открыл рот, у меня перехватило дыхание. Однажды я должен был понять бесполезность своих усилий.

Легко можно было избежать разговора – достаточно было уйти. Не стал этого делать. Я еще не был готов к нашему расставанию.

- Кажется, ты не любишь меня так, как люблю тебя я, - мне следовало перестать сомневаться раньше.

- Мне уже не удается воображать себя влюбленной.

- Скажи, что это не правда. Это не может быть правдой.

- Я не люблю тебя. Наверное, я тебя ненавижу. Но мне не хочется сомневаться в своей правоте, - разочарование всегда делает женщину упрямой.

Она улыбалась, очевидно, очень довольная собой, а у меня опять возникло ощущение, что передо мной какая-то незнакомая женщина.

Мы вдруг замолчали, как бы обо всем договорившись. Я хотел избавить себя от любви. Наташа лишь пользовалась мной. Я уже не мог примириться с ее превосходством. Был уверен, что она смеялась над моим терпением. Слова безразличия не могут не быть жестоки.

Я все еще смотрел не нее, пытаясь понять, что мне делать, пытаясь устоять при новом поражении, при этом очередном ударе от любимой женщины. Неизбежность нашего расставания мучила только меня. Не у всякого отчаяния есть границы.

22

Чем меньше я видел Наташу, тем больше о ней думал. Так хорошо воображал себе ее лицо, голос, что, когда мы встречались, она даже казалась мне менее настоящей. Ощущал свои чувства реальнее, чем тело. Моя любовь не может быть иной.

Каждую ночь мне снилась Наташа, но когда я просыпался, ее не было рядом.

Мне ничего не хотелось делать, только ждать и ждать ее. Было бы странно, если бы я ничего не чувствовал. Я не сравнивал ее с другими женщинами. Ее капризы не должны были разочаровывать меня. Иногда страдания бывают привлекательны.

Я искал виноватого. И не хотел его найти. Оказался вынужден извиняться сам. Старался радоваться ощущению превосходства Наташи надо мной.

- Поцелуй меня, если хочешь, - сказала она. – Женщина продолжает любить, пока ей нравится мучить мужчину.

- Не приказывай мне. Я не ребенок. Я уже взрослый и вполне способен решать, что я хочу.

- Так веди себя, как взрослый.

Мои слова были неправдой, но что мне оставалось делать? У меня возникло такое ощущение, будто я парализован. Не решался смотреть в ее сторону. Пытался подыскать еще какие-нибудь слова, но на ум ничего не приходило. Завидую людям, которые могут смеяться над тем, что мне совсем не кажется смешным.

- Мне больше не нужно, чтобы ты любил меня. Мне не нужно, чтобы я любила тебя.

- Ты не хочешь полюбить. Ты себе враг. Моя радость вызывает у тебя какую-то злость.

- Я-то думала, что у тебя нет воображения.

Я сказал что-нибудь необычное? Или нет? Я не понимал.

Не хочу упрекать себя за ошибки. Невозможно объяснить женщине все, чему она требует объяснения. Пытался гнать от себя всякие мысли о Наташе, думал только о пустяках. Для меня начинался самый настоящий ад: я унижал себя больше, чем меня унижала она.

- Ты не имеешь права так поступать. Ты же знаешь, что не имеешь, - любые мои возражения лишь подтверждали мою неправоту.

- Знаешь, я, наверно, не создана для того, чтобы любить мальчиков, - ее признания отдаляли нас друг от друга.

- Ты что же, не любила меня?

- Я старалась лишь подражать тебе, ничего не чувствуя.

Значит, это правда. Наташа меня не любит. Иначе она не стала бы так со мной разговаривать. Лучше было отвернуться. Лучше никогда не видеть любимую женщину, которая никогда не будет моей.

- Неужели тебе не хочется быть нежной? – я опять спросил устало и растерянно, уже не надеясь получить ответ, который, как мне казалось, Наташа сама не могла найти.

- Ты не получишь, что хочешь.

- Знаешь, иногда очень трудно следить за ходом твоей мысли.

- Понять меня не сложно. Тебе ничто не мешает.

- Разве мы не должны помогать друг другу?

- Не могу представить, почему ты решил, что мне это интересно.

- Мы нужны друг другу.

Жалею о том, что говорил. Всегда не просто искать оправдания для себя. Я не хотел измениться. Мне не удалось разозлиться на Наташу и огорчить ее безразличие. Мои слова оставляли ее равнодушной. Иногда я бываю скучен даже для самого себя. Никому не могу рассказать об этом.

- Когда я отворачиваюсь, - сказала она, - я даже не могу вспомнить, какой ты. А когда тебя нет, я совсем о тебе не думаю. Это происходит со всеми.

- Нет, - я не посмотрел на нее. А следовало. Наташа – единственная женщина, с которой мне не хотелось спорить.

Она не сомневалась в своей власти надо мной. Мое отчаяние мучило только меня. Иногда казалось, что Наташа вымещает на мне свои беды, о которых ничего не говорит. Мне хотелось ощущать виноватым только себя.

- Клоун, - сказала она.

- Во мне невозможно ошибиться. В споре всегда проигрывает тот, кто любит сильнее.

Я знал, что Наташа смеялась надо мной. Обида делала меня более беспомощным. Я был для нее мальчишкой, а мне хотелось быть жестоким и несговорчивым. Даже не смотрел на нее. Но мне никогда не удавалось быть грубым, когда я злился.

- Ты хочешь что-то спросить у меня? – каждая женщина старается вообразить себя умнее мужчины.

Я боялся узнать, что Наташа разочаровалась во мне. Это опасение преследовало даже во сне.

- Я не люблю тебя, - почти шепотом сказала она. – Ты же сам это понимаешь. Ты меня тоже не любишь.

- Этого не может быть. Мы не любим друг друга. Разве такое возможно?

- Мужчины выдумывают свою любовь также часто, как и своих любимых. Я ведь говорила тебе – никогда не делай этого, никогда. Оставь меня в покое. Ты что оглох? – Наташа вынуждала меня чувствовать себя виноватым.

«Что случилось?» подумал я.

Что-то действительно случилось? Я не понимал.

Она смотрела на меня, не то улыбаясь, не то с гримасой боли.

- Наташа, я очень тебя люблю, - я не знал, почему это  говорю. Просто чувствовал, что надо сказать ей это.

- Не пытайся измениться. Какой-нибудь женщине ты сможешь понравиться и таким, какой ты есть.

- Я никогда не ношу масок, за которые удобно прятаться.

- Ты все еще хочешь что-то доказать самому себе.

Она не сказала ничего, против чего я мог бы возразить. Боялся стать чужим для нее. Невозможно убедить женщину, которой безразличен. Наташа относилась ко мне не так, как мне хотелось. Очень долго старался не думать об этом. Но невозможно не замечать равнодушие любимой женщины.

Я избавлялся от сомнений в любви. Нужно уметь отказываться от всего лишнего в себе. Что я хотел? Как плохо я знаю себя.

- Не понимаю, как можно быть такой жестокой, - мне нравилось обвинять женщину, которую я любил.

Лицо Наташи после моих слов передернулось, как от удара. Мне стало стыдно, что я произнес такие злые и к тому же неискренние слова.

- Пожалуй, я была права, что раньше отгоняла от себя мальчишек.

- Я не хочу с тобой спорить, - мне было необходимо спорить с ней.

- Если стараешься причинить кому-нибудь боль, то незачем выбирать для этого более удобное время. Пытаясь быть добрым, обычно причиняешь еще большую боль, - желания Наташи всегда были убедительнее ее мыслей. – Зачем я тебе это говорю?

Я подумал «мне это неизвестно».

Я не хотел радоваться тому, что печалило Наташу. Противоречить самому себе очень легко. Все вдруг изменилось. Стало еще хуже для меня, хотя я с самого начала не был хозяином положения. Любовь – главное препятствие между нами.

- Тебе очень хочется избавиться от меня, - я не знал, радоваться этому или огорчаться.

- Как ты догадался?

- Что-то не так?

- У твоей любви очень много условий. Зачем ты выдумываешь меня? – она спросила не для того, чтобы услышать правдивый ответ.

- У тебя такое лицо, как будто ты оправдываешься, - я мог согласиться с Наташей, но не соглашался с собой.

- А что же я делаю? – ее лицо стало растерянным, и мне это было приятно.

- Ты оставляешь меня одного?

- А тебе страшно оставаться наедине с самим собой?

- Значит, по-твоему, я так думаю?

- Откуда я знаю, как ты думаешь?

Своим видом она напоминала провинившегося ребенка. Смотрел на нее, и мне вдруг показалось, что я понял то, чего она мне не сказала и чего не скажет никогда. Мужчина может убедить в своей правоте только влюбленную в него женщину.

Как она смогла заставить меня страдать? И как смогла обмануть?

Мне хотелось закричать на нее, испугать. Говорить с женщиной бессмысленно.

Молча смотрел на нее. Я подозревал, что мы боимся одного и того же.

- Что ты все ходишь? – спросила Наташа. – Я уже устала смотреть. Постой на одном месте или сядь. Или уйди совсем.

- Прости.

- Мы говорим сейчас о нас обоих. Я не жду от продолжения наших отношений ничего, кроме разочарования. Думаю, мы понимаем друг друга. Интересно, и на что ты только рассчитывал.

Я слушал ее с каким-то интересом. Она еще колебалась,  но если уже начала, надо было добивать меня до конца. Наташе, наверно, казалось, что я вел себя странно. Да так оно и было. Я не сомневался только в одном. Чем дальше, тем больше мы отдаляемся друг от друга. И эта уверенность причиняла мне боль. Я не знал, что делать дальше. Не знал с самого начала.

Мне казалось, что я защищался. Только страдания могут научить любви.

- Не следует делать всего, о чем может попросить мужчина. Сказать «нет»  не сложно. Необходимо говорить «нет» при первой возможности, - в чувствах женщины всегда много случайного и капризного.

- Я знал, что ты так скажешь.

- Успокойся.

- Я очень несчастен. И я нуждаюсь в тебе.

- Не унижайся. Вот посмотришь, пройдет неделя, и ты вдруг сам начнешь говорить себе: а может, она и в самом деле была права.

Сделал вид, что не слышал этого.

«Дурак», сказал я себе. «Ты что вообразил? Она такая же, как все».

Я не мог ошибиться. Просто не мог.

«Все оказалось совсем иным», думал я. «Совсем иным».

Пытался подыскать, что бы ответить Наташе, но в голову ничего не приходило. Мне совершенно нечего было ей сказать. Ни одна женщина не способна оценить мою любовь.

Вдруг увидел все так ясно, что сам удивился – почему я не мог ничего понять раньше?

Искренность делает меня уязвимым. Наташа старалась испортить все хорошее, что еще оставалось в наших отношениях. Она смеялась надо мной. Я не мог ответить ей тем же.

Привыкаю к новым ощущениям. Наташа изменила меня. Не сделала взрослым. Но изменить изменила.

23

Играет  будильник. Продолжает играть.

Отключаю его и остаюсь лежать, окончательно проснувшись, беспомощно и безнадежно. Семь часов. Всю ночь под окнами со стороны набережной гоняли взад-вперед колонну из военных грузовиков и автобусов.

Я просыпаюсь совершенно разбитый. Если человек скучает, то потому, что скучна его жизнь. Если быть откровенным, то я ни о чем не жалею. Я похож на свою мать – живу стереотипами. Так быстрее.

Семь ноль пять. Встать и идти. Встаю. Одеваюсь и в кухню. Включаю чайник, тостер. И в ванную. Плеснуть в лицо, слить в унитазе.

Пока я наполняю кофе-машину и достаю фильтр, а потом чищу апельсин, меня накрывает странное ощущение. Словно я актер и выступаю в театральной постановке, в сцене на кухне, где мне надо приготовить кофе и почистить апельсин.

Особого аппетита у меня нет, но я достаю из холодильника остатки суши.

Повязываю галстук, приглаживаю волосы, выхожу.

Половина девятого утра; небо над Москвой голубое. Голый бетон выглядел совсем удручающе. Неподвижный воздух был пропитан гарью выхлопных газов.

24

Слоняюсь по коридорам и смотрю через прозрачный пластик, как сотрудники офиса жестикулируют, прижимая руки к груди, или потрясая ими в воздухе, или колотя по столу.

Пью кофе, проверяю почту, иду в столовую, стою там минут двадцать в очереди, но дойдя до кассы понимаю, что просто не в состоянии есть.

То же состояние царит вокруг. Двигаясь от лифтов к нашему пеналу я вижу, как люди нехотя перемещаются по коридорам, ксерят документы, забывая доставать копии, или с отсутствующим лицом болтают по мобильным телефонам.

Я пробую смотреть кино или слушать музыку в наушниках, но мозг все это не воспринимает. Единственное, на что мозг способен – погружать меня в собственные страхи и самые пессимистичные сценарии будущего. Я заменяю музыку и кино интернетом.

Единственным желанием становится желание удержаться на плаву. Мое прошлое бессмысленно, а будущее погружено в черное болото фатальной неопределенности. Определенно лишь то, что в нем будут стрессы, переутомления, болезни и проблемы с психикой. Все мои дни становятся борьбой с дурными предзнаменованиями и депрессией нереализованности.

Кусочек пространства вокруг себя я пытаюсь обустроить. Держусь за какие-то личные отношения. Просто чтоб чувствовать себя человеком. Просто чтоб вокруг было человеческое пространство.

Я вроде никогда особой мнительностью, да и нервностью, не отличался - но сейчас почему-то с самого начала меня не отпускает ощущение, что все неладно.

Время в России - не цепочка взаимных связей прошлого и будущего, а ряд изолированных моментов времени. Причинно-следственные закономерности - не работают. Абсолютно все происходит по принципу случайности.

Потому что наш - принципиально непредсказуем: ни в доброте, ни в агрессии. Он зачастую не добрый, не злой.

В один из таких дней я взглянул на себя в зеркало и увидел совсем непохожий на них облик; с тех пор меня не оставляло ощущение собственной неполноценности. Мучительное чувство.

Это внезапно и очень сильно выводит меня из себя, я злюсь на эту ограниченность, и я чувствую все то, что всегда чувствую в подобных обстоятельствах. Лучше соприкасаться с реальностью, чем быть настолько от нее отрезанной, что становится возможным отпускать такие тупые реплики, как та, что прозвучала только что.

А чем ты луч¬ше их? - вдруг по¬ду¬ма¬л я. Признавая поражение, я откидываюсь назад и разминаю пальцы.

История в сущности написана не ее участниками, а ее победителями. Выиграли ли они с помощью оружия или с помощью идеологии, сейчас уже неважно. Кстати, считается, что в истории победили лучшие. И это неправда.

Я могу сколько угодно утешать себя, трактуя постоянное увеличение объема служебных обязанностей как признание моих профессиональных качеств. Но отдел постепенно переложил на меня всю черновую работу. Но я не могу потерять эту работу. Позорно провалить еще одну карьеру.

Я хороший работник. В самом деле, стараюсь как могу.

Приглаживаю волосы, пытаясь собраться с мыслями. Надо взять себя в руки. Выглядеть сдержанно и деловито. Популярной личностью и всеобщим любимчиком я никогда здесь не стану. Но как раз именно это меня и устраивает. Все в порядке. Я привык к такому положению.

Сейчас самое главное выглядеть уверенно и деловито. Уж это я смогу. Быть белой вороной, как я, — ничего хорошего. Могут и заклевать.

У меня вдруг возникло чувство, будто я персонаж из книги, которую кто-то сочиняет, но потом оно рассеялось.

Вокруг царит расслабленная суета. Я чувствую, как меняется мое настроение. Меня переполняет сарказм. Но я внутренне спокоен. Что я приобрел, так это душевную холодность.

Я сижу за своим письменным столом, пытаюсь работать, но терпеливый наблюдатель выяснил бы, что я в основном смотрю в окно, изредка бросая взгляды на монитор компьютера.

Со мной никто не разговаривает. Я почти невидимка, хотя мне пару раз и улыбнулась стройная рыжеволосая. Ее голубая хлопковая юбка развевается в такт движениям, а каблучки, постукивая, оставляют на линолеуме крошечные вмятинки. Но у нее оказываются толстые, ужасные ноги. И я теряю к ней всякий интерес.

Стрелки часов еле двигаются, показывая, как медленно тянется время.

Я снова возвращаюсь к своей работе. Стискиваю зубы и нацепляю маску невозмутимой сосредоточенности. На досуге я намереваюсь как следует проанализировать свое положение и выработать линию поведения.

Пятница ускоряется, уходит. Прочь из жизни. Складываю свои вещи в портфель. Оглядываюсь, пытаясь найти что-то, что помешает мне уйти прямо сейчас. Но зацепиться не за что, я уже все сделал.

Но и после окончания рабочего дня я остаюсь сидеть на рабочем месте. Обвожу взглядом опустевший офис. Солнце пробивается сквозь жалюзи, отчего на зеленом полу образуется тень в виде решетки. Входит уборщица со шваброй и ведром воды с мыльной пеной. Я улавливаю слабый запах моющего средства. Этот запах мне нравился.

Рабочий день окончен. Остается только убить вечер и еще одни сутки исчезнут в вечности.

Я направляюсь к выходу. Проходя мимо окна, я на мгновение оказываюсь в луче света и машинально отмечаю, что на улице гораздо жарче, чем внутри. Воздух буквально раскален.

Я медленно выхожу из зеркального здания. Я оглядываюсь. Слишком много стекла, зеркала и неона в этом сверкающем доме.

Вся улица заполнена людьми, идущими с работы.

Как будто я еду на карусели и мимо меня проносятся картинки. Когда я хочу вспомнить что-то, память дает мне не те воспоминания.

Когда-то я верил, что для того, чтобы пробиться, нужны лишь добросовестность и старание. Но в жизни все не так. Важно, не только насколько ты хорош в работе и умен, –  но кое что иное имеет гораздо большее значение. С кем ты знаком, как далеко готов пойти, чтобы достичь желанной цели.

25

Я говорил себе: не надо торопить события. Пусть Наташа сама скажет, что она меня больше не любит. Ждал, когда она скажет правду вместо меня.

Наташа не позволяла мне исправлять мои ошибки. Я страдал от своей беспомощности. Не хотел признаваться себе, что как бы я не старался, что бы ни делал, мне никогда не удастся заставить ее полюбить меня. Я был глуп, когда надеялся, что мои слова могут изменить женщину.

Я был унижен любовью. Теперь я знаю, что такое быть раздавленным. Наташа сломала меня. Она словно ждала, чтобы я помог ей закончить наши отношения. Но я не хотел этого.

-  Видел бы ты себя со стороны, - сказала она. – Женщина никогда не забывает свои разочарования.

-  Я понимаю. Это я понимаю, - иногда моя способность быть разумным удивляла даже меня. – Я понимаю даже больше, чем ты хочешь сказать.

-  Нет.

-  Наверное, если бы я знал, что этот сок отравлен, а отравила его ты, я бы его выпил.

-  Некоторые люди так и остаются зелеными на всю жизнь.

-  Ты хочешь сказать молодыми, - поправил я.

-  Да нет, - возразила она, - дураками.

-  А что это значит?

-  Клоунами, - уточнила Наташа.

Никогда не сомневался, что она может заставить меня страдать. Я не умел быть равнодушным к ней, и это делало меня уязвимым. Не мог стать сильнее Наташи. Прошлого нет. Мне казалось, что его не было никогда. Я всегда был несчастен. Мне просто хотелось видеть ее.

-  Тебе от меня так легко не отделаться, - я всегда был неловок.

-  Наивный. Мне кажется, что тебе следует это знать.

-  Что бы я ни говорил, все тебя только раздражает. Что ты хочешь, чтобы я сказал?

Старался говорить весело, с беспечностью ребенка, который шутит. Я злился. Ничего нельзя было поделать с тем, что чаще я злился на самого себя. Иногда недостаточно быть только счастливым. Повзрослел я немного или нет? Своей лжи я боялся больше, чем лжи любимой. Я умею быть правдивым с самим собой. Только глупость может позволить мужчине вообразить себя любимым женщиной.

-  Помнишь, какой терпеливой ты была со мной в самом начале? Теперь моя очередь, - откуда я мог знать, что все так закончится?

Наташа смотрела на меня, как будто не понимая смысла сказанного. Видно было, что такая мысль до сих пор не приходила ей в голову.

Она сказала, что обманывала себя, когда мы говорили о любви.  Я старался не относиться к ее словам всерьез. Мы никогда не говорили всего до конца, мы говорили лишь то, что можем сказать. Я никогда не понимал женщин.

Я не хотел больше ничего слушать. Но Наташа была безжалостна, и я должен был слушать дальше. Женщине всегда необходимо убеждать мужчину в своем безразличии.

-  Не понимаю, почему ты смеешься, - удивилась она.

Я не хотел сделать из своей любви трагедию.

«Да уймись ты», уговаривал я себя. Но все было бесполезно. Бывают в жизни моменты, когда ужасно хочется посмеяться.

-  А мне весело. Был бы умнее, так не радовался бы, когда все – хуже некуда.

-  Что хуже некуда?

-  Да так, ничего. Что я тебе сделал?

-  Я тебе все объясню. Ты обо всем узнаешь.

Эта минута казалась мне переломной – либо теперь, либо никогда. «Нужно было ее обнять», подумал я, «и держать изо всех сил, пока она не перестанет сопротивляться». Но я не мог заставить себя пошевелиться. Я не хотел ощущать свою любовь только как отчаяние.

-  Не разговаривай со мной так. Я тебя люблю, - мне были не нужны подтверждения ее слов.

-  Каждая женщина может оправдать любую свою вину перед мужчиной. Я ничего не чувствую.

-  Не надо. Не унижайся.

Я не знал, что делать дальше. У меня было такое чувство, точно меня сейчас разорвет от обиды. Все, что должно было происходить, происходило не так, как хотелось мне. Это была не та женщина, которую я любил, а совсем другая.

-  Объясни, почему ты меня разлюбила.

-  Объяснять здесь нечего. Я тебя никогда не любила.

-  Ты хоть понимаешь, как сильно я тебя люблю?

Она с насмешливой улыбкой посмотрела на меня:

-  Ну-ну, не преувеличивай.

-  Это что – еще одно замаскированное оскорбление?

-  Теперь я стала той, кого ты видишь, - и никем больше. Хорошо, что уже не придется прятаться, оправдываться, объяснять.

Наташа не подражала любви. Смешно, в ней мне это нравилось.

-  Может быть, лучше, чтобы любви не было? – я старался вернуть себе прежнюю беззаботность.

-  Все,   что я говорила сводится к одному. Нам с тобой больше не надо видеться.

-  Может, нам лучше поговорить завтра?

-  Я могу сделать для тебя только одно. Немного, но тебе станет легче.

-   О чем ты говоришь?

- С тобой мне не удается радоваться своему умению разочаровываться в мужчинах.

Мне хотелось зажать руками уши, чтобы избавиться от ее голоса. Наступила минута нашего объяснения, которого я так долго и мучительно ждал и очень боялся. Ненавижу обман. Ложь – единственный способ защититься от любви.

Я сидел неподвижно и молча. Чувствовал, как капля пота ползет у меня по спине, и закрыл глаза, как будто если не буду видеть Наташу, то и слышать тоже перестану.

До чего же я боялся Наташу – в самом деле. Я уверен, что каждая женщина может разочароваться во мне.

-  Я от тебя никогда ничего не скрывала, - сказала она. – Женщины уступают обману мужчин совсем не потому, что не знают о нем.

-  Перестань меня мучить.

Словами легко обидеть.

Ничего не поделаешь, приходилось мириться с несправедливостями. Завтра Наташа причинит мне боль. Этот прогноз был так же неотвратим, как и наступление завтрашнего дня. Я так же бессилен помешать этому, как и заставить себя разлюбить ее.

-  Зачем я тебе все это говорю? Ведь ты клоун и клоуном останешься.

Какую, оказывается, боль могут причинить несколько обычных слов. Человек смешон, когда он никому не нужен.

Я хотел, чтобы все происходящее было сном, но понимал, что это не так. Боялся слушать слова, которые говорила Наташа. Но я их уже знал. Мужчина беспомощен перед безразличием женщины.

Я перестал чувствовать себя любимым. Правильнее было бы не думать об этом. Мысли Наташи не должны были стать моими мыслями. Я скрывал от нее больше, чем следует скрывать от любимой женщины.

Я услышал ее голос:

-  Я никогда тебя не любила. Никогда.

Я слушал собственный чужой голос:

-  Нет. Нет. Нет.

Мне приходилось все ей объяснять несколько раз.

Мне не нужны сомнения. Я любил Наташу еще больше, чем раньше. Слишком большой любви не бывает.

-  Я даже не понимаю, о чем ты говоришь, - я не хотел чувствовать любовь только как боль.

-  Никто не обижается на глупцов.

-  Тебе не надо любить меня, - лишь терпеть.

-  Не получится, маленький. У меня – ничего. Надеяться – глупо.

Я подумал: «Может, я ослышался?»

Оправдываться было сложно. Я устал от унижений.

Я старался успокоиться, чтобы голос не дрожал. Даже улыбался. Искал и боялся найти. В жизни учишься не тому, что хотелось бы знать. Женщина никогда не знает, каких пределов может достичь в своей жестокости, когда чувствует, что делает это ради справедливости.

Лицо у Наташи было растерянное. Я не сомневался: ей также плохо, как и мне. Я раскаивался, что был несправедлив, не прав, невеликодушен.

-  Ты можешь быть плохой только для других людей, - я чувствовал себя виноватым.

-  Моя искренность – всего лишь прием обольщения. У каждой женщины есть свои способы обмана мужчин.

-  Скажи мне,  когда все идет так, как сейчас, какое значение имеет, люблю я тебя или нет?

-  Не знаю.

-  Я тоже. Я хочу быть любимым.

-  Для тебя это невозможно.

-  Зачем тебе нужно, чтобы я перед тобой унижался?

-  Ты клоун.

-  Ты это серьезно?

-  Серьезно.

Я был для нее смешон. Иногда казалось, что она даже меня за что-то презирает. Помнить об обидах не сложно.

Моя жизнь превращается в мучение. Не могу думать ни об одной другой женщине.

Раньше отсутствие Наташи рядом со мной не значило так много, не ощущалось так сильно. Записываю все. Боюсь что-то забыть.

Мне нравится вспоминать вкус ее губ. Лишь когда любишь, жизнь перестает казаться уродливой.

Что произошло? Что происходит? Я не находил ответ на свои вопросы. Я не понимал, кто из нас изменился.

Мои возражения казались мне глупыми. Забыть о любви можно только научившись обманывать себя.

- Почему ты не понимаешь, что тебе говорят? – спросила она.

Я казался себе сильным. Наташа всегда хотела, чтобы я почувствовал себя взрослым. Старался не давать ей поводов для упреков. Мой обман был необходим нам обоим.

Мне никогда не нравилась моя серьезность. Почему я был так самоуверен? В отношениях с женщиной вопросов всегда больше, чем ответов.

Я должен был заставить Наташу относиться ко мне внимательнее. Было унизительно думать, что я зависел от нее.

-  Чего ты добиваешься? – спросил я. – Хочешь доказать мне, что я эгоист?

-  Ничего я не добиваюсь. Никакой ты не эгоист.

-  Нам не следует обвинять друг друга в своих неудачах.

Почувствовал, что краснею, и это было мучительно. Наташа задела мое больное место. Она понимала меня лучше, чем я понимал себя сам.

-  Может быть, я просто неправильно любил? – я понимал, что притворяться мне уже давно незачем.

-  Твоя уверенность в любви может быть только выдумана тобою.

-  Прости.

-  Я тебя не виню.

-  Зато я себя виню.

В неискренности легко подозревать любого человека. Я, как и все люди, стараюсь скрыть самое неприятное о себе. Не следует любить женщину, рядом с которой ощущаешь свою беспомощность. Наташа понимала все мои слабости.

-  Раз уж мы об  этом заговорили, то мне еще хуже от того, что ты все время говоришь за меня, - я должен был спорить с ней.

-  Если ты не хочешь слышать правду, зачем тогда спрашивать? Каждая женщина всегда притворяется такой, какой ей хочется казаться.

Она делала это назло. У меня не было других объяснений. Я ее понимал. Она не любила.

-  Я не хочу причинять тебе боль, - я не знаю ничего беспомощнее своих угроз.

-  Если разобраться серьезно, мне даже не в чем тебя упрекнуть. Просто мы не созданы друг для друга. Вот и все, - ей очень хотелось убедить себя, что она меня не любит.

Ее голос звучал тихо, мягко и без иронии, но я все отлично понял. Ее слова ударили меня. Быть благодарным женщине невозможно.

-  Не притрагивайся ко мне, - очень сложно возражать любимой.

-  Теперь ты знаешь, какая я.

- Я по-прежнему ничего о тебе не знаю, - мне не удавалось разлюбить женщину, которая не любила меня.

Как я ни старался скрыть раздражения, Наташа его почувствовала. Она смотрела на меня, склонив голову набок, прищурив глаза, покусывая нижнюю губу и явно размышляя о чем-то.

Мною овладел испуг. Придет ли наконец день, когда я узнаю, чего хочу? Что мне надо в этой жизни? Как это глупо – позволять фантазиям управлять собой.

Наташа делала мне больно, унижала, но мне это нравилось. Странно. Я мог быть только смешным.

- Ты никогда не изменишься. Поверь мне, - она продолжала внимательно смотреть на меня.

- Что ты хочешь? Что можно хотеть от меня?

-  Не строй из себя невинного младенца. Постарайся сдержать свои чувства и не впадай в истерику.

Наташа могла бы и не отвечать. Я бы никогда не ответил.

Я не хотел ее слушать, но заткнуть уши было невозможно. Женщина всегда хорошо знает, какой мужчина ей необходим.

Если бы я только мог ответить почему все так происходило. Если бы я мог это как-то изменить, я бы что угодно сделал. Я бы стал другим человеком. Но ничего никогда не меняется к лучшему. Я понял это уже давно.

- Не объясняй мне, что я хочу, - я очень старался быть любимым.

- Мужчина, уверенный, что нравится женщине своим умом, может быть только глуп.

-  Обидеть меня не сложно. Я уже не обращаю внимания на обиды.

- Никогда не считай себя неповторимым. Не заблуждайся. Непонятно, как можно быть таким неловким.

- Почему ты так говоришь?

-  Почему? Что ж, я расскажу тебе почему. Ты меня слушаешь?

Как будто я мог упустить хоть одно ее слово.

Я молчал. Все, что она говорила, было ужасно, и мои слова не могли нам помочь. Я чувствовал, что Наташа меня не понимает. Убедить можно лишь человека, который хочет быть убежден. Мы продолжали мучить друг друга. Я пытался делать то, что не умел. Мне не мешали сомнения. «Клоун». Не сказала, так подумала. Я знал Наташу.

-  Ты не сделала мне ничего плохого. Не больше, чем остальные, - я находил достоинства в ее недостатках.

-  Я обманывала тебя.

-  Это неправда.

-  Женщинам нравится разочаровывать мужчин.

Я не ответил. Просто не мог. Растерялся. Когда невозможное становится фактом, я мог только лепетать что-то бессвязное.

-  Хватит, - я говорил это не впервые, но Наташа уже не обращала внимания на мои слова.

-  Ты обязательно успокоишься, если останешься один. Боль пройдет. И у тебя получится узнать что-то новое о себе. Неожиданное.

-  Не хочу.

Правде сложно поверить. Я старался не казаться наивным. Мне следовало перестать притворяться. Наташа сказала то, что должен был сказать я.

Я любил женщину, которая смеялась надо мной. Она умела унижать. Я боялся понимать ее шутки. Мне не удавалось радоваться тому, что происходило.

Людям нравится быть безразличными к чувствам, которые важны для меня.

Я ощущал себя обманутым. Нужно было скрывать слезы. Всему свое время. Мое время еще не пришло. Подумай о будущем. Попробуй заглянуть в завтра.

Потом я услышал свой голос,  хриплый и резкий:

-  Совсем не обязательно, чтобы кто-то учил меня, как поступать.

-  Лучшее, что ты можешь сделать – это не делать ничего.

Пытался разными словами высказать одно и то же. Наташа не понимала меня.

-  Какие же вы все ненормальные, - сказала она.

-  Кто все?

-  Да вы, мужчины.

Для каждой женщины очень важны ее заблуждения.

Я должен был разозлиться на Наташу. Нет подтверждения моей вины.

-  Сейчас я вижу и чувствую только одно: ты меня не любишь, - я обидел себя недостаточно сильно.

-  Ты или другой. Не все ли равно.

Никому нельзя верить. Ни о чем не следует жалеть.

- Ты никогда меня не полюбишь? – я не должен был уступать отчаянию.

-  Думаю, что нет.

-  Но почему?

-  Разве это можно объяснить? Не спрашивай. Спроси о чем угодно. Только не об этом. Ты вынуждаешь меня почувствовать себя старой. Искренность женщины – это ее притворство.

-  Я не требую от тебя любви.

- Снисходительность мужчины необходима женщине не меньше, чем его заботливость.

-  Наверное ты даже не знаешь, за что делаешь мне больно.

-  Ощущение превосходства над мужчиной очень важно для меня.

Я ничего не ответил. Испугался, что, если не замолчу, она встанет и уйдет.

Мы смотрели друг на друга с чувствами, не сближавшими, а отдаляющими нас. Мне было трудно говорить  с Наташей. Я казался беспомощным не только ей, но и себе.

Я не сомневался, что перестану мучиться, если сумею довериться Наташе. Никогда не стремился разоблачить ложь в каждом ее признании. Не умею защищаться от женских обид. Меня никто не оценит. Я не надеюсь. Каждый человек может ошибиться. Хотел убедить Наташу в том, в чем не был уверен сам. Я не умею врать. Мне необходимо научиться очень многому. Я – человек без воображения. Время все расставит на свои места.

-  Ты меня обманула, - я не мог понять, как мне относиться к своей любви.

-  Перестань верить в чудеса. Почему ты так на меня смотришь?

-  Как я смотрю на тебя?

-  Со страхом. Это уже не любовь. Не настоящая любовь.

-  Так сразу человека разлюбить невозможно, что бы он не сделал.

-  Дурачок.

-  Очень многое в моей жизни зависит от тебя. Иногда мне страшно от ощущения, что зависит все.

-  Уверенность женщины в правдивости признаний мужчины может быть только самообманом.

Я не должен был обижаться. Не следует стараться объяснять женщине то, что она не хочет понимать. Мне никогда не нравились люди, которые боятся понять самих себя. Я казался себе старше Наташи. Она не могла унизить меня сильнее, чем я унижал себя сам.

Мне начинало вдруг казаться, что я со стороны вижу себя и свою любовь. Все мои поступки и слова как бы раздваивались, теряли свой истинный смысл и приобретали какой-то нелепый вид. Я уже не могу быть прежним.

Открыл рот, чтобы что-то сказать, и понял, что сказать нечего.

Я был побежден, раздавлен. Мне была необходима эта женщина. Я не знал почему. Рядом с Наташей я всегда оказывался в проигрыше. Я не понимал, как ей удавалось оказываться сильнее и делать мне больно. Я хотел, чтобы равнодушие любимой женщины перестало причинять мне боль.

Смотрел на Наташу и думал: «Ты меня не любишь. Ты меня предаешь».

-  Я должен тебе кое-что сказать, - я смотрел на ее лицо, так похожее на ее прежнее лицо.

-  На твоем месте я ничего не стала бы говорить.

-  Не волнуйся, я знаю. Я должен смириться со всем.

-  Перестань. Стоит ли расстраиваться. Ведь этого нужно было ждать.

-  Я без тебя не могу.

-  Не говори глупостей. Прекрасно проживешь и без меня.

-  Я без тебя умру.

-  Хватит дурить.

-  Я говорю об этом только потому, что люблю тебя.

- Каждый влюбленный мужчина вынужден выдумывать любимую женщину. Никому не хочется разочаровываться очень быстро.

Я сказал себе, что это мне хороший урок. Влюбленный всегда воображает, что он и его любимая – одно. Это ошибка. Но я чувствовал, что у меня хватит любви на обоих. Я не взрослел.

-  Ты для меня – самый близкий человек, - я говорил это просто и спокойно, не поднимая головы.

-  Невозможно любить того, кто стоит на коленях. Того, кто не человек без тебя. Любовь – это всего лишь игра.

Никогда не следует оправдываться перед женщиной. Не нужно никому рассказывать о своей боли.

-  Мне трудно тебе поверить, - я вдруг почувствовал, что слишком устал, чтобы сопротивляться. – Я не хочу сказать, что ты это выдумала, но просто мне трудно поверить.

-  Постарайся.

Если не знаешь, что делать, не делай ничего.

Я почувствовал какое-то беспокойство от близости Наташи, - даже скорей неудобство, чем беспокойство.

«Она совсем близко, слишком близко», подумал я. Или мне это только казалось?

-  Как ты можешь жить без любви? – спросил я.

Наташа прижалась ко мне и поцеловала долгим поцелуем. Давно она меня так не целовала. Непонятно, чему она радовалась. Не хотелось думать, что моей беспомощности.

Плохо мне было. Плохо, как никогда прежде. Почему я не скорчился, не встал на колени? Не взвыл, не зарыдал?

Постараюсь быть предельно искренним, постараюсь до конца обнажить свою душу. Ни одна женщина никогда не заставит меня сомневаться в своей правоте. В любви самое большое преступление, самое большое предательство – представлять себя с другой женщиной, мечтать о другой.

Мне некому жаловаться на самого себя. Наташа неудобна для слов. Что между нами общего? Что? Может быть, я выдумал свою любовь раньше, чем встретил Наташу?

26

Надо умыться. Сейчас это не повредит. Холодная вода в лицо, ополоснуть руки, шею, зажмурить глаза, смыть с себя все. В холодильнике – молоко, сок, кусок сливочного масла в блестящей фольге, множество консервных банок, засохшие вареные макароны в кастрюле.

Некоторые факты представляются очевидными и неоспоримыми. Два часа спустя я чувствовую себя еще хуже. Просто отвратительно.

Все будет хорошо, убеждаю я себя. Ничего страшного не произошло. Но уговоры не помогают.

Стоя возле кухонного стола, я набираю номер. Телефон звонит и звонит, но никто не отвечает.

Я оставляю сообщение, чувствуя себя так, словно сам превратился в автоответчик.

Достаю из холодильника последнюю бутылку воду и выпиваю ее мелкими глотками из горлышка, стоя на кухне. Не стоит себя обманывать.

Может быть, новая жизнь начнется уже сегодня. Но то ли я делаю? Я убеждаю себя, что переживу и это. Жизнь научила держать удары. Сосредоточься. Дыши и думай. Ты сможешь. Знаешь, что сможешь.

Думай. Думай четко и ясно. Я задумываюсь. Вместо нужных мыслей в голову лезет всякая чепуха.

Все, что я делал, о чем думал и над чем работал, во что верил последнюю пару лет – все это лишь нелепое заблуждение.

Забившись в свой угол, чувствуешь себя, конечно, безопасно, но порой так одиноко. Такое чувство, будто вот-вот стошнит, и начинаешь перебирать в уме — что съел.

Я лежу на диване и переключаю программы, напряженно, даже немного истерично, потому что пульт дистанционного управления плохо работает и нужно по три, по четыре раза надавливать ногтем на резиновые кнопки. Я ничего конкретного не смотрю, даже вообще ничего не смотрю.

Я буду молчать. Буду смотреть в окно. Буду думать. Попытаюсь начать все по-новому, попытаюсь извлечь уроки из прошлого. Легко не получится, я это знаю.

Я не стал бы определять мои отношения с Наташей как идеальные, но для меня они олицетворяли любовь. Она всегда жевала мятные пастилки, отчего наши поцелуи становились пряными, и теперь меня охватывает грусть, стоит уловить запах корицы.

Я механически перевожу взгляд на телевизор с выключенным звуком. Были новости, в новостях был Кавказ, шла спецоперация. Промчались по улице с разбитым асфальтом два БТРа. Шевелил лопастями вертолет на бетонке.

ТВ может все: переизбирать президентов, назначать преемников, обеспечивать им заоблачный рейтинг.

Жизнь продолжается. Не стоит разгонять скуку силами полиции. Хотя эта фраза и не должна была меня взволновать, она застревает в голове на неприятно долгое время. Остальное кажется неважным.

Боюсь незаряженного оружия. Им разбивают головы. Разумеется, они же враги. У людей уже есть универсальный язык — ложь. Врут все, обо всем и все время.

Так я думал время от времени. Я знаю, что все это глупость. Но я так чувствовую.

В этой работе технологи лжи опираются на хорошо изученную закономерность манипуляции сознанием: многократное повторение формулы загоняет ее в подсознание. Оттуда она воздействует на поведение человека независимо от того, в какую сторону его толкает сознание. Твое сознание формулу отвергает, а подсознание блокирует разум.

Пока разрабатывается формула «народ против преступной власти» в ее относительно мягких вариантах например, «народ против коррумпированной бюрократии».

Процесс идет по нарастающей,  ускоряется самоотождествление обывателей с “нашими”. “Нашими” становится быть модно и престижно. Белые ленточки вешают на себя люди всех слоев общества – и бомжи, и миллионеры. Навязывается страх  оказаться “не нашим”. Количество “наших” растет, как снежный ком. Кучка людей, недавно бывшая маргинальной оппозиционной сектой, стремительно обрастает массой последователей и сторонников.

Важное условие для достижения этой пороговой точки – заблаговременное создание общего, как будто естественного убеждения, что власть не имеет права пресечь этот «праздник угнетенных» насильственным восстановлением порядка. И в массовое сознание, и в сознание работников правоохранительных органов постоянно внедряется мысль, что «против народа» нельзя применять насилие и что “народ победить нельзя”.

Здесь – разрыв непрерывности, момент выбора для властей. Следуя закону, они должны разогнать митинг, вне зависимости от его лозунгов. Если власть этого не делает, то теряет основания для применения силы при последующей, шаг за шагом, эскалации беззакония. Толпа сразу разрастается и создает новые и новые «рубежи обороны», прорыв которых становится все труднее и труднее.

Общество становится беззащитным против манипуляции сознанием.

Что делать, когда разрушается вся личность и все представления о себе? Как жить дальше, когда вдруг выясняется, что все это время жил неправильно?

Когда комнату освещают багровые всполохи и пахнет чем то горелым, мне кажется, что я чувствовал резкий запах, какой именно – я понять не могу. Запах горелого мяса?

Есть что-то ненормальное в том, что новостные выпуски становятся неожиданностью для их создателей.

Все хотят свободы. Ну и что. Это абсолютно ничего не меняет. Человек бьется за то, что у него отнято.

Я пытаюсь относиться к грядущим событиям отстраненно и без эмоций. С неизбежностью не поспоришь.

Жизнь неожиданно показалась очень пугающей.

Я делаю глубокий вдох. Самообладание медленно возвращается ко мне. Что мешает некоторым людям быть нормальными? Иногда самообладание покидает меня, и я брожу по комнате излучая в пространство ненависть. В любом случае у меня нет выбора. Мне становится жаль себя.

Лежу на кровати ничем не укрытый. Мой разум заперт далеко от реальности. Такое не проигнорируешь. Я мечусь по кровати в поисках пульта от телевизора, но тот затерялся в складках пододеяльника, не найти его.

Надо занять себя чем-нибудь. Иду в ванную,  принимаю душ и бреюсь. Нашел гель и поработал над прической. Мне надо успокоиться. Мне нельзя терять голову. Но стоит мне лечь в кровать и вытянуться, я осознаю, что не усну. В голове слишком много мыслей.

Моя жизнь оказывается не такой, какой я привык ее считать. Столько в моей жизни уже испортилось, и то, что раньше заставило бы меня метаться в панике, теперь даже не особенно волнует. Только усталость наваливается.

Как всегда: что я хотел сделать и что сделал – это две разные вещи. На все нужно время. Я не принимаю вещи такими, какие они есть. Я хочу их видеть такими, какими они должны быть. Что делать со мной? Моя судьба перестала меня интересовать. Это бесполезно, поскольку глупые мысли, повторяясь, кружат бесконечным водоворотом.

Я не знаю, когда и чем это кончится. Зато я знаю, где и когда это началось. Я не могу думать ни о чем, не могу спать. Я только лежу и жду.

27

Сначала я ни о чем конкретно не думал. Подумать надо было о слишком многом. Просто давал чему-то созреть внутри и очень медленно начинал понимать, что со мной творится.

Я не смогу полюбить другую женщину. Уж такой я есть. Не получится.

Я понял. Слишком хорошо все понял. Когда начинаешь думать о прошлом, значит, будущего уже нет. О любви не следует просить. Я не хочу учиться не любить.

Мы смотрели друг на друга, как люди, хорошо понимающие, о чем им следует говорить.

«Нет», подумал я. «Мне никогда не вернуть Наташу. Я не смогу стать тем человеком, кого она надеется найти во мне.»

Как будто только теперь Наташа начала существовать самостоятельно, перестала быть частью меня. Это ощущение было очень мучительно. Я старался защититься от него.

Она не любила меня. Она была от меня далеко. Любая женщина может быть счастлива и без меня.

Я наблюдал за Наташей. Моя любовь беспомощна.

- Не делай такое наивное лицо, - сказала она. – разве ты меня немного не ненавидишь? Разве ты не хочешь, чтобы я умерла – хоть ненадолго – нет?

- Я не могу быть эгоистом. Все мои беды от этого.

- Наверное, ты непонятен и самому себе.

Меня удивило не то, что она смотрела на меня, а то, как она смотрела. Взгляд ее был удивленный, как будто она увидела лицо человека, которого видела раньше, но не может вспомнить где.

Я со всей своей беззащитностью стоял перед своей любовью, стыдясь ухищрений, с помощью которых я надеялся эту любовь заглушить. Мне было удобнее молчать.

Человек становится смешон, если хочет казаться или быть не тем, кто он есть. Мне не нравится всегда быть добрым только потому, что я не умею быть злым.

- Умение быть неблагодарной естественно для любой женщины.

Я старался убедить себя, что она сказала это случайно.

Меня охватила паника и, ища поддержку, я сжал руку Наташи, забыв, что она – это она, а я – это я.

- Ты шутишь, - откуда-то издалека услышал я свой голос.

Невозможно рассказать о себе так понятно, как хочется. Я не мог сказать Наташе о самом важном. Мои объяснения были бы похожи на оправдания.

- Объясни мне, что происходит.

- Я не люблю тебя. В моих глазах ты сможешь увидеть только безразличие.  Чувство к мужчине очень быстро перестает ощущаться новым и неповторимым.

- Не знаю, что тебе сказать.

- Со мной трудно разговаривать.

- Что ты делаешь со мной? Что ты делаешь с нами обоими?

Не следует верить в искренность всех женских признаний. Наверное, я что-то не понимал в ней. Кажется, что я не понимал очень многого. Мне было сложно, но я не хотел ничего менять. Легко любит лишь человек, который ничего не чувствует.

Наташа продолжала смотреть перед собой, сидела ссутулившись, руки где-то между коленями. Это меня разозлило – она насупилась, как обиженный ребенок.

- Ты совершаешь ошибку, - я не хотел говорить этого вслух.

- Я так не думаю.

«Не будь дураком», сказал я себе. «ты поступишь правильнее, если оставишь ее в покое. Ты ничем ей не поможешь».

Но я должен был попытаться. Это было самое простое решение из всех, какие мне когда-либо приходилось принимать. Если не сейчас, то когда же?

- Ты можешь любить меня так, как тебе хочется, - я делал вид, что ничего не замечал.

- Я уже ничего не хочу.

Ах, вот оно что, думал я, вот куда она клонит. И ответил:

- Я боюсь твоего равнодушия.

- Ты повторяешься. Сколько можно говорить об одном и том же?

- Я просто не выдержу этого.

- Конечно же, выдержишь. Ты очень сильный. И ты сам должен постоянно напоминать себе об этом.

Я вовсе не чувствовал себя сильным. Чувствовал себя маленьким мальчиком. Я понимал, что смешон. Но мое положение было не только смешное, но и безвыходное. Наташа не боялась нашего расставания.

Она находилась рядом со мной, но казалась такой далекой, словно была очень далеко.

- Ты огорчаешь меня, маленький, очень огорчаешь, - женские признания умеют быть ненужными.

- Споры никогда ничего не решали.

- Кто тебе это сказал? Боишься проиграть?

Она была маленькая, некрасивая и злая. Иногда искренность любимой женщины может только огорчать.

Наташа спокойно смотрела на меня, когда мне было очень больно. Она ничем не могла мне помочь, и с этим ничего нельзя было поделать.

«Потерпи», сказал я себе.

Наташа с притворным сочувствием посмотрела на меня:

- Я должна что-то сказать?

- Да.

- Мне очень жаль.

- Нисколько тебе не жаль, сама знаешь.

Я думал, что мне снова придется испытать боль. Но на самом деле я не ощутил ничего или почти ничего. Я уже не боялся. Хуже быть не может. Я не создан для того, чтобы обманывать и вымещать свое зло на других людях. Но весь этот день, как я не старался собой владеть, обман и злоба не раз появлялись в моих словах.

Не хотел смотреть на Наташу. Хотел забыть о ее существовании. Но раны, наносимые любимой женщиной, никогда не забываются.

- Почему ты так со мной говоришь? Мне от этого очень одиноко, - я не мог уступать ей всегда.

Наташа посмотрела на меня, потом пожала плечами, как будто смирилась с тем, что я все равно ничего не пойму. Ее опыт не мог стать моим. Мне никогда не удастся понравиться женщине искренностью своей нежности.

- Ты никогда не был убедителен. Ну почему ты всегда находишь, на что жаловаться? – она говорила до противного искренне. Ей редко удавалось быть сложной в своих чувствах.

Я смотрел на Наташу так, словно видел впервые в жизни. Когда женщина бьет, она хочет убить.

Невозможно не замечать положения, в котором я оказался. Полная безысходность. Я ненавидел свою беспомощность. Я злился. Неприятно сознавать, что злился на самого себя. Разве можно обвинять любовь?

- Почему ты уверена, что знаешь обо мне все? – я не мог согласиться с Наташей.

- Ты не хочешь понять, что уже вырос.

Я вдруг испугался. Испугался слов, которые был готов сказать.

В моем распоряжении только два чувства: отчаяние и надежда. Я боюсь думать о безвыходности моего положения. Кажется, я загнал себя в угол. Мне очень сложно найти для себя слова утешения. Не знаю, что я должен понять. Мне сложно обвинять себя. Каждый человек может гордиться недостатками, которые ему не удается исправить.

Наташа все-таки обидела меня. Я позволил ей надеть на меня маску клоуна и не сбросил ее. При воспоминании о том, что я говорил и каким тоном, я превращаюсь в ничтожество. Рядом с любимой женщиной я всегда выглядел дураком.

Я ощущал во всем теле только усталость. Ненавидел себя больше, чем ее.

- Ты просто ребенок, - этого ей говорить не следовало. – скажи, ты меня еще любишь?

- Не знаю. Я уже не знаю, что такое любовь.

- Не мучайся.

- Легко сказать.

- Нет, сказать это не легко.

- Может быть, мне нравится унижаться перед тобой?

- Только влюбленный мужчина может забыть о своем эгоизме.

Я спросил ее почему, а она ответила мне вопросом на вопрос:

- Неужели ты действительно не понимаешь?

- Нет. Но я попытаюсь. Не знаю, смогу ли. Но попытаюсь.

Наташа посмотрела на меня так, словно я сказал глупость. Мне вдруг показалось, что я должен защищать ее от чего-то ей неизвестного, опасного. Я в самом деле чувствовал себя защитником этой жестокой женщины.

- Мужчины, которые рассчитывают на женщин, чтобы выпутаться из своих проблем, самые настоящие уроды, - она неправильно меня поняла.

- Ты сама не знаешь, что говоришь. Ведь ты меня еще любишь. Признайся в этом.

- Ничего не получится.

- Я бы хотел понять, что с тобой произошло.

- Я сама часто спрашиваю себя об этом.

Я испытал мучения, причем не столько от ее слов, сколько от тона, которым они были сказаны. Иногда мне казалось, что Наташа сама себя не понимает.

- Как ты можешь быть такой жестокой? – я знал ее ответ. Знал и спросил. Человек состоит из противоречий. Я не исключение.

- Извини.

- За что?

- За то, что разочаровала.

- Я не разочарован. Я удивлен, - иногда мне хотелось забыть о существовании любви.

- Почему  ты любишь меня?

- Я только что спрашивал себя об этом. Я бы хотел не любить тебя.

- Взрослеешь.

- Тебе видней.

- Ты должен мне верить. Тебе не остается ничего другого.

- Ты уверена, что хочешь именно этого?

- Соглашаться с женщиной всегда правильнее, чем возражать ей.

- Да.

Да. Я знал, когда следует соглашаться. Наташа смотрела на меня не то улыбаясь, не то с гримасой боли. Уступить было не сложно.

Мне вдруг показалось, что я постарел. Это ощущение отчетливо запечатлелось в моей памяти.

- Любовь – обязательно трагедия, - я этого не хотел. Я к этому не стремился. – Я начинаю подозревать, что иначе быть не может.

- Мальчишка. Ты сам выдумываешь все свои проблемы.

Я не хотел думать. Не нужно осознавать свое отчаяние. Я был только мальчишкой.

Наташа замолчала, а я думал о звуке ее голоса, о том, что нам одинаково больно. Она оправдывалась. А я бы этого не делал. Никогда не окажусь в таком положении.

- Почему ты молчишь? Твое молчание сводит меня с ума, - я не хотел верить ее равнодушию.

- Потому что нам не о чем говорить. Вспомнить о тебе было бы приятно. Но мне нечего вспоминать. Женщина помнит не того мужчину, который любил ее, а того, кого она любила сама.

- У тебя все?

- Я свое сказала.

Если бы об этом говорил кто-то другой, я бы не стал слушать. Я не люблю учиться. Мне нравится учить.

Разве я действительно был плох? Наташа смогла убедить в этом только себя. Не хочу соглашаться с ней. Но какой-то голос убеждает меня, что я должен это сделать. Ничего более оригинального мне в голову не приходит. Я чувствую, что изменился. Или мне это только кажется?

Любовь возвращается ко мне безразличными словами. Я устаю от любви. Понять это в себе не просто.

Хочу, чтобы правду обо мне узнала женщина, которой ее следует знать. Разве я не мог посмеяться ей в лицо? Нет. Только желание понять, что со мной происходит вынуждает меня вспоминать все. Смотрю на свою любовь, как зритель. Все, что происходило не кажется мне странным. Прекрасно вижу, что далеко не за все веревочки дергал я. Некоторые я упустил. Их подобрала Наташа.

Я понимаю, что от себя никуда не денусь. Буду по-прежнему жить день за днем. Не сломаюсь, и никто никогда не услышит, чтобы я закричал. Наташа не сможет услышать меня, даже если я закричу.

Не могу освободиться от Наташи. Не могу спать, не могу думать. Это моя жизнь. Хочу смотреть на нее. Глаза в глаза. Наташу не рассмотреть иначе.

Иногда глядя на Наташу, я уже не видел ее такой, какой видел прежде. Она перестала быть для меня красивой, уродливой, молодой, старой. Я уже не мог сравнивать ее ни с кем другим, даже с ней самой. Мне становилось страшно. Я бы хотел не думать о Наташе.

Я ждал. Почему-то был уверен, что проиграю. Вся моя жизнь – это серия маленьких неощутимых проигрышей. Все, что падает, необходимо еще толкнуть.

Я, казалось, не верил Наташе. Не полностью верил. Пытался найти какие-то объяснения. Такие объяснения, которые никогда не приходили мне в голову раньше. Зачем думать о себе только плохо?

- Ты меня никогда не любила, - за меня говорила моя обида.

- Почему ты об этом заговорил?

- Мне просто хочется знать, вот и все.

- Каждый мужчина упрекает меня в эгоизме. Я знаю, что это никогда не закончится. Не думай обо мне слишком плохо.

Мое лицо переменилось даже с того времени, как я видел  ее в последний раз. Это Наташа неизвестно как воздействуя на меня, сделала его взрослее. Но я-то знаю: я тот же. И все прошлое – не сон.

Какие-то слова вертелись у меня в голове, но ни одного из них я не мог произнести. Слова разочарования никогда не были для меня важнее слов любви.

Посмотрел на Наташу, понимая, что она знает что-то, чего не знаю я. Что я мог сделать? Просто улыбался. Как идиот.

- Не могу тебя понять. Не могу, - я унижался перед женщиной.

- Чего же именно тебе не хватает?

- Ясности и определенности.

- Будет правильнее, если у нас не останется тайн друг от друга. Мне никогда не удавалось довериться мужчине полностью. Но рядом с тобой я не знаю, что мне следует постараться скрыть о себе.

Мне всегда было сложно понять, что хотят женщины.

Наташа смотрела на меня чуть прищуренным взглядом. Я молчал, мне было нечего возразить.  Я думал, что только я такой умный. Может быть, в ее словах был тайный смысл? Может быть, я выдумывал его сам?

Попытался улыбнуться Наташе, но так и не понял, удалось ли мне это. Боялся выглядеть смешно. Я никогда не выглядел иначе.

Почувствовал, что порвалась тоненькая ниточка, связывающая нас. Я перестал спешить. Я уже опоздал.

Сейчас я понимаю: это мне показалось. Но тогда я был уверен.

- Я не могу вообразить себя любимой, - она снова заговорила, очень спокойно, словно о каких-то пустяках. – Я не умею любить. Ты должен понять, что ты мне безразличен.

- Ты хочешь казаться хуже, чем ты есть. В этом твое несчастье.

- Что ты пытаешься объяснить?

- Не знаю. Я люблю тебя. И ненавижу за то, что вынужден любить.

- Это не имеет значения.

- Мне не хочется расставаться с тобой.

- Тебе все еще удается обманывать самого себя.

- Я бы любил тебя. И все прощал.

Я испугался своего собственного голоса. Он показался мне каким-то чужим. Все слова уходили в пустоту. Не знаю, так ли это было. Я не уверен.

И вдруг я увидел, что Наташа все поняла. Мои страхи. Она догадалась о них. Я знал, что так будет. Но когда это произошло, моя любовь показалась мне злой шуткой.

Наташа хотела убедить, что я люблю ее меньше, чем это было в действительности. Я возражал. Никому и никогда не нравились мои возражения.

Никогда прежде я не желал так мучительно любви. Старался найти слова, которые могли бы удержать Наташу еще на две минуты, хотя бы на минуту.

- Я хочу быть с тобой, - а что еще мне оставалось? – Что бы ты не говорила, что бы ты не делала, но я все равно хочу быть с тобой.

- Не умея презирать женщину, мужчина никогда не понравится ей.

- Я хитрый. Я умею скрывать свои чувства.

- Только не от меня.

Отвечать или нет? Не знал, что лучше. Иногда я обманываю. И не всегда убедительно.

- Не усердствуй так, - усмехнулась Наташа.

- Времени совсем нет.

- У кого?

- У нас у всех.

- Я знаю, как тебе трудно. Не думай, что я не знаю.

Ее голос звучал уверенно. Она говорила откровенно и требовала откровенности от меня. Я все понимал или притворялся, что понимаю. Человек, который любит, или не сомневается ни в чем, или же сомневается во всем. Женщинам нужна причина, чтобы сделать то, что они хотят. Им нужно оправдание.

Я не могу быть счастливым без любви. Объяснить себя не просто. Но невозможно отрицать, что однажды я все же был счастлив.

Наташа смотрела на меня, и я не могу сказать, что означал ее взгляд. Улыбался фальшивой, бесчестной улыбкой. Очень сложно смеяться, когда хочется плакать.

Я не особенно ловок в отношениях с людьми. Я не из тех, кто с улыбочкой минует острые углы. Может быть, это придет со временем. Оказавшись ненужным любимой женщине, я перестал быть нужным самому себе.

- Каждая женщина стремится избавиться от необходимости быть зависимой от мужчины, - Наташа возражала не мне, а кому-то другому.

- Не можешь дождаться, когда избавишься от меня?

- Ты меня не понял.

Я не хотел ее понимать. Почти не был удивлен. Разве я не знал об этом всегда? Да, все так, я знал. Но мне не хотелось думать об этом.

За что? Я искал причину, искал оправдание для нее. За что? Ни одна женщина не сможет ответить мне на этот вопрос.

Как будто любви не было. Я не хотел мириться с реальностью. Не хотел делить Наташу с ее прошлым. Не видел выхода и не мог в это поверить. «Вот и все»,  подумал я, «это конец». Совсем не удар способен причинить самую сильную боль.

Виноват ли был я, или произошло то, что должно было произойти? Мой мозг сверлила только одна мысль: как бы побыстрее уйти. Никогда прежде я не ощущал такое желание остаться наедине с собой и обдумать все, что происходило. Ничего нельзя объяснить женщине, которая не любит.

От осознания, что невозможное все же произошло, я окаменел и как будто даже остался один. Замерев, я только смотрел на нее. Я тот, кто есть. Клоун. Наташа никогда не посмотрит в мою сторону.

Она смотрела на меня, как на незнакомого человека. Я остался один. Только человек, не умеющий чувствовать, не может ощутить боль от расставания.

- Обними меня на секунду, - Наташа была уверена, что все еще нравится мне.

Близость ее тела вызывала чувство брезгливости, почти отвращения. Я не удивился этому. Иногда мне кажется, что я уже не способен удивляться.

Я не все услышал, что она говорила. Не хотел услышать. Обещал себе не расстраиваться из-за ее слов. В моих отношениях  с Наташей слова всегда были важны.

Что еще она говорила тогда? Что? О чем я думал рядом с ней? Мне было тошно от нее, от себя, от всего вокруг.  Объяснить себя не просто. Не знаю ничего мучительнее поиска самооправданий. Ощущение вины не может заставить измениться ни одного человека. Я не сержусь на Наташу за это. Я люблю ее. Боюсь причинить ей огорчения. Можно это назвать любовью или нет? Единственный человек, которому я могу что-то доказать – это я сам.

Почему я все время думаю о Наташе? Разве любовь требует самообмана? Любовь – дорога, ведущая в тупик.

Я мало дорожу тем, что получается легко. Для меня важно знать о своих успехах. Я хотел слишком многого. Кто хочет многого, ничего не получает.

Когда можно сказать, что знаешь человека? Может, лишь после того, как поймешь, что это невозможно и смиришься с этой невозможностью. Наташа видела во мне не того человека, которого я видел в себе сам.

Лучше быть обманутым, чем недоверчивым. Наши отношения были игрой, для которой я сам выдумал все правила. Ясность исчезла,  исчезла надежда – осталась только любовь. Зачем Наташа искала для меня самые унизительные слова?

Смотрел на нее, не шевелясь. Я знал, что наше расставание будет ужасным. Наташа дала мне возможность самому признать свое поражение. Чувствовал себя униженным, вдруг сразу поглупел. Она менялась так быстро, что я не успевал реагировать на ее признания.

- Я очень устал от твоего равнодушия, -  моя любовь не могла зависеть только от меня.

- Ты меня еще любишь?

- А ты сомневаешься?

- Нет, но было бы проще, если бы не любил.

Это был удар. Я дрогнул, но тут же сказал себе: а почему бы и нет? В желании уступить любимой женщине, нет ничего необычного.

Не могу забыть ее взгляд: злой и несчастный одновременно.

- Я тебя никогда не любила, - она сказала это очень спокойно. Уже не в первый раз. – Ну и что? Почему я должна была любить тебя? Почему вообще надо кого-то любить?

- Ты говоришь с какой-то обидой.

- Наверное, так оно и есть.

- Я думаю, что не любить – глупо.

- Не могут же все быть такими умными, как ты.

А ведь на самом деле она говорила: «Я не люблю тебя».

- Скажи что-нибудь хорошее, - мое горло сжалось, трудно было произнести даже слово.

- Что тебе сказать?

- Выдумай, что ты меня любишь.

- Зачем? Ищешь сострадания? Совета? Смысла? Объяснения?

Хотел смотреть и смотреть на нее. Смотреть не отрываясь, но все-таки опустил глаза. Мне было стыдно, что она так легко читала мои мысли.

Почему Наташа говорила мне это? Что во мне было не так?

Я был намерен вытерпеть все, что она мне скажет. Оправдание любимой женщины не требует усилий.

- Ты меня просто используешь, - мне хотелось только соглашаться с Наташей.

- Я никогда не умела чувствовать себя виноватой перед мужчиной.

Я знал, что не смогу изменить ее. Мне было неприятно сознавать свою беспомощность. Но разве я боялся ее? Да. Мне незачем врать самому себе.

Ненадолго наступило молчание. А на меня навалилось отчаяние, показалось, что стало холодно. Руки у меня дрожали, но эта дрожь была вроде бы внутренней, для Наташи незаметной. Мне очень хотелось научиться ненавидеть ее. Но не следует признаваться женщине в том, что она не способна понять.

- Почему ты такая задумчивая? – спросил я.

- Так, вспомнила что-то.

- Вот и я тоже.

- Я не люблю тебя. Я никого не люблю. Я не хочу никого любить.

- Кто будет любить тебя, как я? – мои возражения убеждали только меня.

- Твои желания выдумывают любовь.

Повернулся, чтобы заглянуть ей в глаза, но она упрямо смотрела перед собой. Наверное, я не умею любить так, как любят все. Наташа изменила мои представления о любви. Я не хотел оказаться прав. Не следует искать логику в своих поступках. Я оказался не готов понять правду о себе. Любимая женщина вынуждала меня ощущать себя жалким, но я не мог от нее отказаться – от ее тепла, ее глаз. Не хотел ничего исправлять.

Непонимание между двумя людьми может длиться долго. Я боялся убедиться, что преодолеть его невозможно.

- Иногда мне начинает казаться, что ты меня любишь, - мои признания удивляли меня не меньше, чем ее.

- Любовь может быть только самообманом. Я уже не хочу выдумывать в себе ощущение любви.

- Но я же люблю тебя.

- Не будь смешным.

- Ты понимаешь, что я должен буду ненавидеть тебя?

Ее губы изогнулись в насмешливой улыбке:

- Можно сказать и так.

«Разве так можно?» подумал я.

Не мог же я сдать все позиции. Заставил себя улыбнуться, как если бы она пошутила. Зешил, что имею право на маленькую ложь.

Вспоминать о своих неудачах неприятно. Хочу знать о них один. Мне следовало перестать удивлять любимую женщину глупостью своей доверчивости. Я ясно понимал свое положение – ни в чем другом ясности не было. Клоун. Никогда не смогу стать для Наташи кем-то другим.

- В отношениях женщины с мужчиной всегда есть расчет, - ей нравилось злить меня.

- Я не хочу изменить свое мнение о тебе.

- Ты не выглядишь убежденным. Тебе следует научиться делить людей на плохих и хороших.

Исправить свою любовь невозможно. Я не хочу исправлять. Совсем необязательно было искать возражения против ничего не означающих фраз Наташи. Ее безразличие делало меня ненужным самому себе. У меня было ощущение, будто я играю роль, которую не успел выучить.

- Я еще не поставил на себе крест, - мне хотелось сказать ей очень злые слова. – А вот ты поставила. И шагаешь по мне. Не отвечай. Я у тебя ничего не прошу, тем более ответа. Просто я хочу, чтобы ты знала.

- Ты смешон.

А я хотел унизить.

Наташа смеялась. Я тоже, через силу. У меня нет желания оправдывать ее.

Есть вещи, случившиеся с нами, которых я совершенно не помню. Зато другие отчетливо стоят перед глазами.

Смотрел на Наташу и пытался понять: зачем ей все это? Я подумал, что нельзя ничего оставлять недосказанным.

- Совсем не обязательно надо мной смеяться, - я уже не надеялся, что она поймет меня.

- Не будь злым. Тебе это не идет. Мужчина никогда не сможет оправдаться перед женщиной, которой он безразличен.

Только теперь понимаю, что она хотела сказать. Тогда же я лишь спросил:

- В каком смысле?

- Безразличие всегда длится дольше любви.

Хотел ответить – и не смог. Не чувствовал ничего, кроме усталости. Я молчал. Мне было нечего сказать. Не ко всякому признанию любимой женщины хочется быть готовым.

Старался не смотреть ей в глаза. Сам не знаю, почему. Я ненормальный, говорил я себе. Ненормальный.

Теперь мне предстоит расплачиваться за любовь – всю жизнь. Я об этом знал, но не мог представить.

Наташа находит удовольствие в том, чтобы дразнить меня и мучить. Я никогда не хотел ощутить себя правым в споре с любимой женщиной. Она и не подозревает о том, какую имеет надо мной власть. Мне это нравится. Я только теперь понимаю, что мне это нравится.

Я все делал правильно? Не хочу думать о себе. Думаю о Наташе.

Люди выживают в этом мире благодаря умению делать выводы. Однако все мои выводы оказались ошибочными. Ты можешь быть только смешным, сказала Наташа.

Ощущаю свое одиночество. Оно не только пугает меня, но словно мешает думать и дышать. Одиночество – состояние, которое находится не только во мне, но и вокруг меня.

Ищу жалости. Хочу, чтобы меня жалели. Шептали тихие бессмысленные слова. Гладили по голове.

Кто меня пожалеет?

28

- Сегодня вечером я не смогу с тобой увидеться, Сережа.

Я отвечаю, ничуть не испугавшись:

- Что ж, ладно.

Мне нечего возразить. Вечер вдребезги.

Я в оцепенении смотрю на мобильный телефон и пытаюсь заглушить в себе обиду. «Почему ты не меняешь своих привычек, - думал я, - ведь ты не одна, мы же вдвоем! Что мне планировать на вечер? Ты обещала, что позвонишь, когда освободишься, но телефон молчит, а на мои звонки ты не отвечаешь. Сколько раз может повторяться одна и та же ситуация?»

Мне тоскливо. Очень и очень тоскливо. Еще один самый длинный день в году.

Я всего лишь обычный человек, который будет жить и умрет, забытый всеми, незаметно. Обыденно. Не такая уж и трагедия.

29

Чтобы так плохо - такого у меня еще не было.

Я думаю: надо бы ее разговорить, послушать ее, разговорить. Наташа стоит, прислонившись к стене. Молчит.

- Где ты была весь день?

Делает шаг в мою сторону. Поднимает глаза.

Я смотрю, как она идет ко мне, и сразу понимаю: что-то изменилось. Не в ней. Она остается прежней.

- Я так больше не могу, - говорю я. - Не могу. Что ты от меня хочешь?

- Сказать правду?

- При объяснениях что-то теряется? Если бы ты получше объяснила, я бы, наверное, понял. Ты знаешь, который час?

- Половина восьмого.

- Я не это имел в виду.

- Мне казалось, что полвосьмого - это рано.

- Ошибаешься. Не рано, а поздно. Где ты была? Что там могло тебя так задержать?

- Я была на работе, работа и задержала.

Врет. Я сразу понимаю это.

Наташа тяжело вздыхает. Раньше она была честной и прямолинейной. Мне нравились эти качества.

- Почему у тебя такой вид, как будто твою любимую кошку задавила машина?

- Неужели я действительно так выгляжу?

-  Пожалуй, еще хуже. В чем дело?

-  Ни в чем.

Раздраженности в ее голосе не слышится, однако настроение у нее никак не романтическое.

- Ты уверена?

- Да, конечно. А что может случиться?

- Не знаю, потому и спросил.

- На твоем месте, я не стала бы даже пытаться.

- Что ты имеешь в виду?

- Ты отлично знаешь, что я имею в виду. И перестань меня дурачить.

Кажется, я понимаю, к чему клонит Наташа: что я слишком зациклен на своем внутреннем мире и не желаю замечать его внешних проявлений.

В ее напряженном взгляде читается сила и решимость, и мною вдруг овладевает непонятная слабость, а во рту пересыхает.

- А что меня может тут не устраивать?

- Не знаю.

- Может, поговорим? - предлагаю я.

Она с застывшим лицом запускает длинные пальцы в густые черные волосы.

- Тебе это все равно не понять.

Я с трудом глотаю ком в горле.

- Я могу попробовать.

- Незачем.

Странное напряжение охватывает меня. Зверек. Вот кем она заставляет меня ощутить себя. Затравленным и пойманным. Я чувствую себя уязвленным.

- Раньше между нами происходило совсем другое.

- Между нами всегда происходит одно и то же, - возражает она. - Ты рассчитываешь, продумываешь, манипулируешь мной и всегда добиваешься того, что тебе нужно.

- Ты это серьезно?

- Нет. Просто решила тебя поддразнить.

Нахмурив брови, я стараюсь уследить за ее мыслями, но стоит мне приблизиться к пониманию, как недоверие отбрасывает назад. Наташа смеется. Есть в ее смехе что-то, не связанное со словами. Насмешливость тона вызывает во мне желание ответить дерзостью. Понимая, что это небезопасно, я делаю глубокий вдох, пытаясь совладать с волнением, гордый тем, что могу контролировать себя, и спокойно говорю:

- Если тебе хочется так думать, у меня нет никакого желания с тобой спорить.  Я следую своим правилам не без причины, - сам не знаю, что именно хочу сказать. Мне  трудно сосредоточиться.

- Ты упрямый и невозможный, и твои правила глупые.

- Это только твое мнение.

- Правда?  Сережа, ты определенно зануда.

- Возможно. Но менять что-то уже поздно. Я слушаю тебя. - Мой голос звучит спокойно и твердо. - Как ты все это объяснишь?

- Что ты хочешь от меня услышать?

- У тебя кто-то есть.

- Да есть.

- И давно?

- Разве это важно?

- Ты неподражаема.

- Нет. Я невыносима.

- Я так не думаю.

- Ладно, что-то среднее между этими двумя крайностями.

- Ты использовала меня.

- Ты не имеешь права высказываться в таком тоне.

- В каком - таком?

- В пошлом, и потому - в неприличном.

- Я тебе вот что скажу, я тебя люблю и принимаю тебя такой, какая ты есть.

- Я уже слышала это раньше.

Я не могу думать, не могу говорить, могу только стоять.

- Ну и как он?

-  Это имеет значение? - Она говорит таким безразличным тоном, что меня переполнила обида.

- Не имеет.

- Я разочаровываюсь в женщинах.

- А в любви?

- В любви пока нет.

- Ну не хмурься.

- Я и не хмурюсь.

- Я ведь вижу. Ты забыл сегодня побриться.

- Не забыл. Просто не вижу необходимости.

- Тебе это не надоело?

- Что именно?

- Строить из себя обиженного с табличкой «Не беспокоить» на шее.

- Нечего опекать меня.

- Никто и не пытается. У тебя слишком всего намешано в голове.

- И что же у меня в голове?

- Не цепляйся к словам.

- А ты не говори со мной таким тоном.

- Опять истерика.

- Нет у меня никакой истерики. Ты довела меня до этого. Ты дурачишь меня на каждом шагу.

- Чем же я дурачу тебя?

Нет никакого способа это выяснить. Все до последней мышцы лица у меня напрягаются, но я не произношу ни слова, боясь, что голос дрогнет, не решаясь встретиться с ней глазами.

Наташа говорит не отводя взгляд. Тем не менее она обращается вовсе не ко мне. Кажется, она говорит сама с собой.

- Ты же меня не любишь,- наконец говорю я.

- Я и мясо не люблю, но съела.

- Хорошенькая аналогия.

- Нормальная. Раньше тебя почему-то не заботила моя любовь. Ты оставался - и все.

- Теперь все по-другому.

- Почему?

- Сам не знаю. Оказывается, не все можно объяснить словами.

- А мы и не будем словами.

- Ты должна понять, насколько я себя неудобно чувствую.

- Почему ты себя неудобно чувствуешь? Меня тошнит от этих разговоров. Не думаю, что в данную минуту я что-то тебе должна. Не будь таким обидчивым.

- Если мне нравится, то буду обидчивым. У меня никого нет, кроме тебя.

- Думаешь, я у тебя есть? Меня тоже нет.

- Ты мне не нравишься в таком настроении.

- Если ты ждешь извинений…

- Не жду. Я ничего не жду от тебя. И никогда не ждал.

Когда люди ругаются - они нелогичны. Ощущение такое, как будто дотрагиваешься до оголенного нерва. «Ну ладно же, - сердито думаю я, - я получил доказательства, правда, пока их недостаточно».

- Скажи, что не так. Ты меня разлюбила?

- Ты мне нравишься, ты же знаешь.

- Ты меня больше не любишь?

- Прости. Мне тоже жаль. Но это не от меня зависит. Мне бы самой хотелось, чтобы было иначе. А вышло так. Я не понимаю, что ты от меня хочешь.

- Не знаю. Я как-то все  по-другому себе представлял.

- По-другому? Что представлял?

- Сплошной обман.

- В чем обман-то?

- Прекрати. Что мне надо сделать?

- Одолжение. Это просто.

- Прости меня, Сережа.

- Чего ты у меня прощенья просишь? Ты ни в чем не виновата.

- Но я же знаю, каково тебе, вот и прошу.  Тебе от этого легче?

- Да не особенно.  Опять иронизируешь?

- Господи, надеюсь, что нет.

- Довольна?

- Нет.

- Я понял.

- Ничего хорошего, да?

- Почему ты плачешь? - спрашиваю я.

- Мне просто грустно. Ты не поймешь.  Говорят еще, что нельзя войти дважды в одну и ту же реку, - неожиданно говорит она.

- Сможешь, если захочешь.

- Это не так.

- Нет, так. И всегда было так.

- Не злись.

- Я и не злюсь. Просто я умею за себя постоять.  Обычно иллюзии рушатся.

- Ты циник.

- Что ты со мной делаешь?  Почему?

- Мы слишком разные.

- Ты изменилась.

- Вот это я и пытаюсь тебе объяснить.

- Не надо ничего объяснять.

- Безнадежно. Я знала, что так будет.

Наташа смотрит на меня без жалости. Она всегда держала себя в руках, старалась скрывать свои чувства. Люди, дающие выход гневу, теряют власть над ситуацией. Такие просчеты были не в ее натуре. Или мне так  казалось.

Эгоистичная, зацикленная на себе - без угрызений совести.

- Тебе смешно? - спрашиваю я.

- Я смеюсь над забавной стороной того, что сегодня происходит.

Интересно, где же эта забавная сторона.

- Попытайся во всем видеть забавную сторону! Юмор - вот основа основ.

Сколько раз ей еще придется это повторить? Разница между тем, как тебя воспринимают другие и как ты сам себя воспринимаешь,- для меня загадка.

Она перестает меня упрашивать. Просить больше не о чем. Я пытаюсь отогнать неприятные мысли.

- Мы оба вели себя глупо, Сережа, - тихо говорит она.

- Недостаточно сказать «прости»?

Она кивает.

- Слишком много всего.

- Да, - согласился я.

Мы оба виноваты, думаю я.

- Ты правда хочешь знать? - спрашивает Наташа. – Раньше тебя не заботило, что я думаю. Нисколечко.

- Что это значит?

- Это значит, что есть абсолютно несовместимые люди.

Наташа молчит с минуту, а потом добавляет:

- Не нужно меня злить.

В жарких лучах солнца все это кажется смешной нелепицей. Но теперь в её словах нет даже малейшего намёка на улыбку.

- Достаточно, - произносит она. - Может, не будем больше притворяться?  Я всего лишь хочу, чтобы у тебя не было иллюзий насчёт того, что всё это значит.

Потом она открывает, слегка кривя рот. Делается некрасивой и немного чужой. Это невыносимо скучно.

Я слишком нервничаю - так сильно, что трясутся руки. И у меня словно горит все лицо.

- Может быть, ты мне объяснишь, что происходит?

Беречь нервы! Теперь надо беречь нервы.

Я безнадежно развожу руками, она почему-то взъерошила мне волосы, как мальчишке.

Эта девушка сама не знает, чего хочет. Глупые ссоры - привычное явление между влюбленными.

- Давай просто закончим этот разговор, - произносит она. - Мы не можем быть вместе.

- Почему? Из-за того, что я говорю правду?

- Просто потому, что ты меня бесишь!

Наташа просто невыносима, сердито думаю я. Как она посмела ко мне так относиться?

- Что ты делаешь? Мучаешь меня? – шепчу я.

Она прикладывает к моим губам палец, заставив замолчать.

- Не делай так больше.

Наташа сердится. Я еще могу это исправить.

- Скажи мне, что не так. Я все исправлю.

- Не начинай.

- Что?

- Мне это не нужно, Сережа.

- Может быть, мне нужно.

- О чем ты говоришь?

- Сыграй роль, которую ты играла прежде.

- Не обольщайся. Это цинично и грустно.

- Это реалистично.

- Мне так не кажется.

- Но это правда. Ты издеваешься надо мной.

- Только чуть-чуть, - она отвечает так, будто раньше об этом не задумывалась.

- Не надо было начинать разговор.

- Честно говоря, я тоже об этом подумала.

- Хочешь знать мое мнение?

- Естественно.

- Ты не можешь так поступать со мной.

-  Попробуй остановить меня. Это все иллюзии. - Наташа говорит очень быстро, и я чувствую в ее голосе все нарастающее раздражение.

- Кто тебе сказал?

- Знаю по опыту. В моем возрасте уже нет никаких иллюзий. Я - такая, какая есть. Меняться уже поздно. И мужчины такие, какие есть. Почему ты так на меня смотришь?

Делаю глубокий вдох и скороговоркой говорю:

- Потому что ты удивительная.

- Я тебя разочаровала?

- Нет.

- Нет?

- Нет, ты не разочаровала меня.

- Разве я тебе нужна? Мы стали совсем чужие.

- Я могу измениться. Мы должны это обсудить.

- Позже.  Я сама не знаю, как это получилось. Я не хотела.

- Я знаю. Пытаешься меня напугать?

- Совсем нет. Мы просто беседуем.

- Но любовь есть любовь. Разве нет?

- Вовсе нет. Все зависит от обстоятельств.

- Каких обстоятельств?

- Есть множество причин.

- Например.

- Тебе нужны подробности? Я сказала просто я ясно - не могу. Нашим отношениям придет конец.

- Только не с моей стороны. Я хочу услышать разумное объяснение.

- Я уже все объяснила.

- Ты пессимистка.

- А ты - дурак.

Я понимаю, что вдруг как-то поддаюсь, уступаю. Она стоит прямо передо мной, тяжело дышит, смотрит, прищурив темные глаза. Потом медленно и саркастично улыбается.  Я чувствую, что и на моем лице написана враждебность. Меня поражает, что мы внезапно оказываемся так непримиримо настроенными по отношению друг к другу.

- Стараюсь.

- Я просто стараюсь подготовить тебя.

- Я могу сэкономить тебе много времени.

Она качает головой. Я сдаюсь. Шансы на разговор нулевые. Мне хочтся плакать.

- Какие бы вопросы тебя не мучили, доверяй себе и делай то, что делаешь.

- Я не знаю, как говорить такие вещи,- я должен что-то сделать, сказать что-то - сейчас же.

- Тогда ничего не говори. Мы же договорились, что не будет никакого нытья.

- Не требуй невозможного.

- Когда люди живут вместе, они не замечают, как меняются. А в конце концов теряют друг друга. Жизнь вдвоем - штука опасная.

- Ты становишься циничной.

- Звучит эгоистично, да?

- Ужасно.

- Ненавижу себя за это.

- Не стоит. Ты ведь живой человек. Я просто не привык к такому.

- Я тоже.

- Ты же знаешь, я ни за что не хотела бы причинить тебе боль.

- Что случилось? Боишься, что я сломаюсь? Собираешься вести себя со мной, как с ребенком? - Я делаю глубокий вдох.

- Это действует?

- Абсолютно не действует.

- Ты безнадежен.

- Я знаю. Что с тобой случилось?

- Вот это я и пытаюсь понять.

- Объясни.

- Ужасно настойчивый.

- Сегодня ты выглядишь великолепно.

- Спасибо. Но разве ты не видишь, что у меня с волосами? Они растрепались. Ты собираешься пробудить во мне чувство вины? Сколько же можно тешить себя фантазиями?

- Это не фантазии. Ты думаешь, что самое время?

- Какое время?

- Просто не надо мне врать.

- Я тебе не лгала.

- И не насмехайся надо мной.

- Я никогда не смеялась над тобой. Я бы никогда не стала нарочно дразнить человека, оказавшегося в твоем положении.

- Дразнить? - переспрашиваю я.

Любая фраза для каждого из нас имеет свой особый смысл, и наши смыслы не совпадают. На меня нашло чувство полнейшей нереальности.

- Нападение часто лучший способ защиты.

- От чего?

- Не надо, прошу тебя.

- Я лишь пытаюсь помочь.

- Ты не права. Это очень важно.

- Я не то хотела сказать. Просто сейчас это не имеет особого значения.

- Так что же тогда имеет значение?

- Оставь свой сарказм.

- Причем здесь это, я просто хотел быть искренним. Ты страшный человек.

- Не будь занудой. У тебя скучный вид.

- Это заметно?

- Давай не будем притворяться, что здесь происходит что-то необычное.

- Ты так думаешь?

- Я считаю, ты играешь какую-то игру.

И откуда взялось это ощущение разочарования? А потом спрашиваю себя, да знаю ли я сам, что пытаюсь ей сказать? Тем не менее я уже понимаю, что она победила. Говорю и сам не верю ни одному своему слову.

Она начинает кричать, и я узнаю новое чувство, еще одну ступеньку, шаг вниз по лестнице, ведущей к моему безволию. «Я, я, я, я, я», - кричит она, но речь ее бессвязна, а мне кажется, что в мое тело входят пули.

- Не кричи, пожалуйста.

- А ты не зли меня.

- Прости. Я всего лишь неправильно выразился.

- Забудь о том, что я говорила.

- Это не так легко сделать.

- Пожалуйста. Я поддалась эмоциям. Ты так на меня смотришь, будто хочешь сказать, что я…

- Ничего я не хочу. Успокойся. Не кричи, пожалуйста. Что с тобой творится? Мы так хорошо начали.

- Я же говорила, что у нас ничего не получится.

- По- моему, ты слишком не доверяешь себе.

Смирение. Необходимо смирение. Это состояние блаженного отупения в ожидании лучших времен. Тончайшая броня, защищающая гордую мужскую слабость. Именно таким я себя сегодня чувствую: смиренным.

Мне удается выдавить из себя только жалкие обрывки фраз: «нет», «но», «подожди». Нелегко быть слабым. Ни на чем не могу сосредоточиться. Мне нечего сказать, потому что, когда нет любви, нет и слов.

- Ты что, пытаешься произвести на меня впечатление? - говорит она, стараясь выглядеть язвительной.

- И как, произвел?

- Невероятное, - в скучающем голосе слышится отрицание.

- Почему в тебе столько сарказма?

- Надо же, насколько ты проницателен. Ну, и что мы теперь будем делать? - цедит она сквозь зубы.

Я пытаюсь сглотнуть. Облизываю кончиком языка пересохшие губы.

- Я не твоя женщина, - говорит она.

Я ощущаю удар по самолюбию и опускаю голову.

- Мне нечего тебе сказать.

- Зато мне есть что.

- Я не хочу тебя слушать, - я резко скрещиваю руки, чтобы скрыть, как они дрожат, и, повернувшись к ней спиной, смотрю в окно

- Когда я разговариваю с человеком, я предпочитаю, чтобы он смотрел на меня, - насмешливо говорит она.

- Не надо так со мной разговаривать, - выдыхаю я почти с угрозой.

- Я говорю с тобой так, как считаю нужным! - отвечает она. - Я приняла решение, - ее голос звучит по-прежнему соблазнительно. - Ты мне ничего не должен. Я просто сказала правду.

- Неужели для тебя все так просто? Черное или белое?

- В этом случае - да.

- Ты меня обманула?

- Разве что чуть-чуть.

- А я?

- Что ты?

- Что делать мне?  Объясни, что происходит.

- Не сейчас. Я не смогу сказать ничего хорошего. Зачем мне такие сложности?

- Боишься назвать это любовью?

Когда пауза затягивается, я понимаю, что сказал глупость.

- Я, наверное, что-то не понимаю, - она высказывает вслух почти мои собственные мысли.

- Все, что тебя интересует - это ты сама.

- У меня проблемы.

- Проблемы? Какие проблемы?

- В последнее время со мной много всего происходит.

- О чем ты? У тебя проблемы на работе? Но это и раньше бывало, но ты так на это не реагировала.

- Сейчас все по-другому.

- Как?

- Справедливости не бывает же, правда?

- Правда. Не бывает.

Самое ужасное заключается в том, что она произносит все с неподдельной искренностью. Она действительно верит в то, что говорит. Я сжимаю зубы, чтобы не сорваться. Я понимаю, что проиграл.  Это всего лишь мысли. Я за них не в ответе, они сами лезут. Мысли о том, что всему может прийти конец.

- Знаешь, что я сейчас делаю?

- Понятия не имею.

- Я сижу и переживаю. Ненавидишь меня? Такое у тебя выражение лица. Мне очень жаль.

- В самом деле?  Я не хочу, чтобы ты меня жалела, - мне следует бы быть готовым к такому, но я не готов.

- Ты мне не веришь?

- Это уже не имеет значения.

- Да?

- Итак, - говорю я, тяжело вздохнув, - ты победила.

- Я? Победила? - повторяет она, нахмурившись.

- С самого начала я знал, чего ты хочешь.

- Что же ты знал?

Никогда в жизни я еще не был так огорчен. Мой великолепный анализ наших взаимоотношений - такой спокойный и объективный - был в то же время ошибочным.

Она слегка отстраняется и отвечает мне улыбкой на улыбку.

Что я должен чувствовать? Что я чувствую? Что все это даже забавно. И интересно.

Самое странное, что я по-прежнему нахожу ее очень привлекательной (хотя вблизи ее черты кажутся чуть резковатыми); и мне по-прежнему хочется ей нравиться.

- У тебя есть мой номер, захочешь - звони.

Каким-то образом я заставляю себя повернуться и уйти.

- Я не знаю, кто теперь ее целует, - говорю я себе, уходя. - Зато точно знаю, что не я и никогда больше не буду этого делать.

30

Пока не сказаны последние слова, всегда остается надежда: а, может быть, Наташа любит меня. Всегда остается надежда, даже если я знаю, что она не любит. Я чувствую боль, думая о любимой женщине.

Любовь словно ускользает от меня. Уходят мысли, воспоминания. Все на свете, целый мир – все соединялось в ней одной. В Наташе. Без нее все рассыплется. Я это чувствовал.

- Я хочу, чтобы ты была счастлива независимо от того, счастлив ли я. Мне остается только ждать, - я не верил в то, что говорил.

- Твоя любовь, дойдя до меня, становится чем-то совсем другим, чем-то таким, что мне просто не нужно.

- Прекрати, Наташа, ты меня убиваешь.

- Тебе не обязательно скрывать свою злость.

Как она могла такое сказать? Что она хотела от меня? Я подумал, что она ведет себя, как ребенок, но ничего не сказал. Я не был уверен в правильности того, что делал. Мне не удавалось избегать ошибок.

Настроение Наташи или, возможно, ее слова почему-то вызвали у меня чувство неполноценности. Я не мог убедить ее в своей любви. Смотрел на ее лицо и, хотя в нем ничего не изменилось, я увидел, что это лицо несчастного человека. Ее признания были не нужны нам обоим.

Я закрыл глаза, но продолжал ощущать мучительное присутствие Наташи рядом с собой. Лучше быть одному, без этой женщины. Мне не всегда удается радоваться, узнавая правду о себе.

Я знал, что уговоры бесполезны и она действительно уходит. И все же сказал беспомощно, как ребенок:

- Останься, Наташа.

- Ни одной из женщин никогда не удастся избежать разочарования в мужчинах.

Не уверен, что мне есть чем хвастаться. Я привыкал быть беспомощным. Мне не легко говорить правду. Я чувствовал себя одиноко рядом с любимой женщиной.

- Дай себе еще немного времени, - я говорил это не для неё. Такие слова говорятся только для себя.

- Зачем ты это повторяешь? Тебе не кажется, что уже хватит?

Хотел что-то ответить, но тут же забыл что. Был слишком взволнован. Разве я не видел в ее глазах любовь? Или мне казалось?

Я улыбался. Словно со стороны видел я эту свою улыбку. Не улыбка, а растянутая щель рта. Веселость, под которой таится обман. Хуже не бывает. Знакомое чувство жалости к себе снова овладело мной.

Знаешь, что самое смешное, Наташа? Иногда мне кажется, что тебя просто не было.

- Я буду ждать, - я постарался произнести это, как само собой разумеющееся. Я не хотел, чтобы она подумала, что меня это гложет.

- Что?

- Тебя.

- Я не ожидала, что ты такой.

«Какой такой?» - подумал я. – «Какой я такой?»

- Иногда мне кажется, что я недооцениваю тебя.

- Мне тоже.

- Прости меня. Вернуться от безразличия к любви невозможно.

Наташа смотрела на меня как бы издалека. И опять я почувствовал ее сожаление. Я боялся, что она уйдет от меня. Чего боялся, то и происходило. Это логично.

- Ты – моя боль, Наташа, - никогда мне не приходилось говорить слов сложнее этих.

- Я тебя предупреждала. Любовь женщины разумнее любви мужчины.

- Ты права, как всегда.

- Не надо так говорить. Лишь иногда. Любовь пройдет. Ты же сам понимаешь, что любовь проходит.

- Как ты все хорошо знаешь.

- Я знаю тебя.

Не мог ответить «да». Но и не хотел говорить «нет». Не стал возражать. В этом не было никакого смысла.

Наташа, наверное, получала настоящее наслаждение, отведя мне дурацкую роль клоуна, с которой я смирился. Взглянув на нее, я подумал: не сомневаюсь, что ты опять поступила бы так же, повторись все еще раз. Такова жизнь. Воспоминания делают меня несчастным.

- Нам просто необходимо расстаться, - сказала Наташа. – Ты знаешь это не хуже меня.

- Пожалей меня.

- Каждая женщина может ощутить жалость к мужчине, который ей безразличен.

Хорошо видел ее глаза. В них не было сожаления. Просто глаза человека, который наблюдает за своим врагом. Раньше мне казалось, что я понимаю женщин.

Я понял, что Наташе нельзя говорить правду. Совсем нельзя. Мне хотелось сказать это ей. Так и не попытался. Трус. Это была моя не первая неудача.

- Не ешь себя, - сказала она. – Желание обидеть мужчину есть в каждой женщине.

-  И это все о чем ты думаешь? – я пытался выглядеть удивленным.  Не получилось.

Мне хотелось перестать верить самому себе. Сейчас я не понимаю, почему это было необходимо. Говорил правду и тогда, когда должен соврать. Мне удается быть откровенным.

- Даже ради того, чтобы ты понимал меня, я не могу быть глупее, чем есть, - Наташа слышала только саму себя.

- Ты же сама этому не веришь.

Я понимал – она говорит правду. Происходящее не было ложью. Все понимал, но мне не хотелось на эту тему говорить. Мне не нравится, когда мои несчастья недооценивают. Злиться на самого себя долго невозможно. Наташа посмеялась над моей искренностью. Только сейчас сообразил, как это было жестоко.

Я завидовал умению Наташи не сомневаться в правильности сделанного. Нужно уметь забывать о неприятном. Утешал себя тем, что таких, как я, мало, но это было слабым утешением. Мне не нравится этот мир, полный измен и обманов.

- Расставаясь с мужчиной, женщина всегда сожалеет, что обидела его недостаточно сильно, - ей нравилось унижать меня.

- Я в жизни ничего более мучительного не испытывал, но раз ты довольна, я не жалею. Я страдаю. Ты сама знаешь. Я терплю, потому что причиной – ты. И терпел бы и дальше, - я не мог не зависеть от любимой женщины.

- Предсказуемый мужчина перестает быть интересен.

- Рядом с тобой все мои разочарования в себе перестают быть только выдумкой.

- Ты еще ребенок.

- Никакой я не ребенок. И никогда ребенком не был. Я не знаю, как можно защититься от любимой женщины. Может быть, тебя следует пожалеть.

«Неужели нет ничего сильнее злобы?» - подумал я. Что-то умерло между нами. Никакие слова были не способны остановить Наташу. Я не мог успокоиться от мыслей. Я не хотел узнать о ее способности ненавидеть.

- Поцелуй меня, - попросила она.

- Нет.

- Ты не хочешь меня поцеловать? Разве ты не только забавен? Ты очень серьезно относишься к происходящему. Жизнь – проще. Ты же хочешь меня.

- Нет.

- Ненавижу тебя.

- Нет, - я говорил ей лишь одно слово и поступил вполне разумно. И еще раз сказал:

- Нет.

Как, однако, легко врать, когда обстоятельства вынуждают. Самого себя я обманывал не меньше, чем Наташу. Не важно то, что я сделал или не сделал. Важно то, что я сказал все, что считал  необходимым сказать.

Надо терпеть. Я так научился терпеть, что мог бы давать уроки терпения. И все это из-за женщины, которая сидела рядом со мной и улыбалась.

Не думай о Наташе.

Не думай.

Рассказывая о любви, легче выдумывать, чем говорить правду. Я слишком долго принимал воображаемое за действительность.

Мне еще придется мучиться из-за Наташи, я знаю, но я уже не буду винить ее в этом и злиться на нее. Вот так. Слова любви есть, а сказать их некому.

По-моему, я просто в отчаянии. И такое странное выражение лица. Вдруг подумал, как же я постарел.

Все мои чувства были настороже. Я старался замечать все, что могло бы помочь мне. Пробовал возражать Наташе. Не уступал ей лишь потому, что хотел уступить.

- Не стану говорить, что меня мучают угрызения совести или что-то похожее. Врать не буду, - вот так, несколькими словами она выбивала почву у меня из-под ног.

- Любовь существует.

- Нет. Меня никто и никогда не любил. Ты понимаешь меня?

- Нет.

- И я тоже не понимаю.

«Не думай о ней», говорил я себе. Делал все, что делать не следовало.

- Мужчины умеют забывать о любви быстрее женщин.

- Кто может тебя забыть? Даже если бы он хотел? Почему ты мешаешь мне любить тебя?

- Что ж, я заслужила этот упрек.

- Я не шучу.

- Я тоже. Ты просто не хочешь слушать меня.

- Не хочу. Мне следовало бы догадаться. Это правда: ты меня не любишь. Ты совсем не думаешь обо мне.

- Не указывай мне, что мне следует делать.

- Ты знаешь, что ты делаешь?

- Я почти всегда знаю, что я делаю.

- Так что, значит, это правда? Все кончено? Ты это знаешь?

- Да. Я знаю. Ты что-то хочешь сказать?

«Как всегда, догадалась», подумал я.

- Нет, ничего.

- Не отвечай. Я давно это знаю.

-  Я так не могу. Я должен любить.

Говорил каким-то злым голосом, хотя даже не понимал, был ли на самом деле зол. Может быть. Я никогда не был уверен ни в чем, кроме своей любви.

Самое интересное, что я не нуждался в утешении. Возможно, конечно, я ошибался. Не знаю, почему я вел себя так глупо.

Смотрел на Наташу и видел, что все происходящее с нами означает «нет».

- Рядом с женщиной мужчина может быть только эгоистом.

Я ответил «да», хотя это и не соответствует правде. Но я решил, что так будет правильнее.

Мы смотрели друг другу в глаза. Я должен был сказать здесь и сейчас самые злые слова, какие мог найти:

- Я кое-что забыл тебе сказать.

- Что?

- Я люблю тебя.

Не знаю чувства более сложного, чем любовь.

- Почему ты до сих пор меня любишь? Почему?

- Судьба, - подумал я. Подумал вслух..

- Не смотри на меня так.

- Мне будет тяжело жить без тебя.

- К обещаниям мужчины не следует относиться серьезно.

- Это ужасно.

Я и на самом деле так думал. Каждый человек плачет по-своему. Из моих глаз не выкатилось ни слезинки.

- Я должна была тебе это сказать, - женщина всегда убеждает себя сама.

- Лучше бы не говорила. Ты ошибаешься, если думаешь, будто ты меня совсем не любила.

- Любой женщине нравится быть неблагодарной. Сходить с ума из-за мужчины – глупость.

Я не сразу понял, о чем она говорила. Потом догадался. Но почему так? На это я не мог ответить. От недостатка воображения можно только страдать.

Мне не хотелось слушать Наташу. Не испытывал даже обыкновенного любопытства. Не знал, что сказать. Мне казалось, что лучше всего молчать и ждать, пока она поймет свою ошибку. Просто потерпеть какое-то время.

Я ждал. Ждал.

Я чувствовал мучение – меня все больше засасывало отчаяние. Я боялся признаний Наташи.

- Я не могу с тобой говорить, - в ее словах звучала такая уверенность, что я поверил ей. – Нам нечего больше сказать друг другу.

Я зажал рот ладонями.

Мы молчали. Она все еще смотрела на меня, но постепенно перестала меня видеть, ее взгляд устремился куда-то вдаль.

- Ты не мужчина, - Наташа сказала это очень убежденно и без злобы.

Моя память не может ничего исправить в словах любимой женщины. Никогда не думал, что любовь завершается так странно. Изумление переходило в боль и мне хотелось кричать. Что она сделала со мной?

Клоун. Возможно. Но может ли любовь быть иной? Словно ждал, когда мне на этот  вопрос ответит Наташа.

- Неужели ты не поцелуешь меня на прощанье? – она просила о невозможном.

Наташа наклонилась ко мне и прижалась горячими губами к моим губам. Я подумал: «прощай».

Мне никогда не удастся заставить себя ненавидеть любимую женщину. Никогда не думал о том, что могу ее потерять.

Не помню, что я чувствовал. На самом деле я уже ничего не чувствовал. Не мог чувствовать. Разве что, к собственному ужасу, намек на облегчение. Слишком хорошо помню все.

«Расти  всегда трудно», подумал я. «И очень больно».

Моя жизнь зашла в тупик. Я мгновенно и навсегда стал взрослым. Что-то во мне умерло, и я ненавидел Наташу за то, что она была этому причиной. У каждого человека есть тайна, которую он никому никогда не раскроет.

У меня была любимая женщина, а потом – ничего. Я старался думать о чем-нибудь другом. Ничего не помогало.

Меня тянет к Наташе. Со страшной силой. Прошлое владеет мной. Есть люди, которые, пережив в жизни трагедию, перешагивают через нее. Мне это не удается.

Иногда случившееся кажется мне сном, вроде того, когда снится, что я умер, но знаю, что этого не может быть, что надо только проснуться. Может, со мной произошло что-то непоправимое. А, может, ничего не произошло, и именно это непоправимо.

Никогда не смогу сказать, что разлюбил Наташу. Я – не ее судьба. Это моя судьба – Наташа. Хочу видеть ее, хочу слышать ее голос. Хочу, чтобы она была рядом.

Я хочу быть прав только в одном. Жить без любви нельзя. Наташа это может, а я не могу. Моя любовь никогда не закончится. Никогда.

А может быть, любовь всего лишь иллюзия?

Я думаю и думаю над тем, что произошло и почему так произошло. А когда человек живет только прошлым – это уже старость.

Расставание с любимым человеком противоестественно. Я уверен в этом. Знаю, что мне никто и никогда не сможет заменить Наташу. Она мне нужна. Единственная.

Она не хочет замечать мое присутствие. При встречах просто проходит мимо. В ее мире я уже не существую.

Воспоминания о Наташе мучают меня. Не могу не вспоминать. Я дошел до такой степени отчаяния, когда не получается думать ни о чем другом и не ждешь никакого облегчения. Не уверен, что это когда-нибудь  закончится.

Глупо пытаться утешиться словами.

Опять не могу уснуть. Попробовал почитать. Но и с этим занятием ничуть не лучше. В лице, которое смотрит на меня из зеркала, есть лишь боль и обида. Это Наташа сделала его таким. Я встретил любимую женщину и потерял ее.

Не могу зачеркнуть свое прошлое и смотреть на него, словно оно произошло не со мной, а с кем-нибудь другим. Мой мир опрокинулся. В нем все сместилось так, что прежний порядок уже вряд ли сможет восстановиться.

Не могу жить без любви. Не могу дышать. Хожу по улицам и не вижу, какого цвета небо. Мне нужно, чтобы Наташа любила меня.

Оказавшись ненужным Наташе, я перестал быть необходимым самому себе. Думаю о себе, как о чем-то ненужном. Без любви я перестаю ощущать себя живым.

Отказываюсь быть нелюбимым. Эта возможность пугает меня. Я не могу примириться с невозможностью любви.

31

Ярко-синее небо блестит, будто грозы и не было. Мокрые улицы блестят.

Кафе, где мы договорились встретиться, находится на углу хорошо знакомой мне улицы, и поэтому я безошибочно останавливаю такси у самых его дверей.

Внутри уютно и вкусно пахнет жареной картошкой.

Вокруг ходят люди. Бегают официантки.

Мне приносят заказ. Пластиковой вилкой я отделяю кусок омлета. Встряхнув бутылку, стучу по её донышку, выбивая на край тарелки кетчуп. Подхватив его зубчиками вилки, тонким слоем размазываю его по омлету.

Сижу в кафе. Улыбаюсь. Пью кофе. Ем быстро остывавший омлет, густо смазанный кетчупом. Омлет я заедаю салатом, который лежит на отдельной тарелке.

Я спокоен. Этот мир мне чужд. И неинтересен. Я скрытен, я умею быть замкнутым. Закрытым. Запертым. Непроницаемым. Мне есть, что скрывать. Особенно от случайных людей.

Сижу абсолютно спокойно и неподвижно.

Входит Наташа.

- Как приятно. Я люблю цветы.

- Правда?

- Девушки всегда заставляют ждать, - говорит она.

- Наверное. Кофе? - спрашиваю я, однако не так бодро.

- Зачем? - хмурится она.

- Затем, что ты нужна мне оживленная и внимательная.

- Знаешь, я не знала как тебе об этом сказать. Все случилось так неожиданно, - Наташа тянет руку, ее длинные пальцы начинают теребить мою ладонь.

- О чем сказать?

- Я должна как то устраивать свою жизнь. Сегодня мне сделали предложение. - Она убирает руку. - В общем, я выхожу замуж.

Она смеется и прижимается ко мне.

Я делал вид, что для меня это новость. Жизнь дольше любви.

- Боюсь, я что то не понял. Что ты хочешь сказать? - Пытался её удержать?

- Ты действительно не понял?  Ты шутишь?

- Нет, - спокойно отвечаю я. - Разве сейчас время для шуток? Так лучше.

- Что именно? - Наташа хмурится.

- Ты, - говорю я. - Становишься похожа на обычную себя.

Она только молча кивает. Показалось или нет, что она кивнула небрежнее, чем всегда? Показалось или нет?

Я целую ее в лоб. Не слишком эгоистично и не слишком скромно.

Садясь за стол, я кладу ложку сахара в кофе и начинаю его размешивать. Наташа наблюдает за мной. Ложка застревает у меня в чашке.

Он смотрит мне в глаза, а затем отворачивается.

Хочу привести ей все свои возражения, но не могу заставить себя сделать это.

Отчаяние - неприятное слово.

Пытался понять, что у нее на уме, но ничего не получилось. Я улыбаюсь, а Наташа, злится. Не понимаю почему.

Я чувствую себя холодно и отстраненно. Из меня как будто все выдул сильный ветер - кажется, что во мне не осталось ни жизни, ни тепла.

Очередной глоток обжигающего эспрессо возвращает меня к реальности. А хочу ли я, чтобы все оставалось так, как прежде? Разве у нас были именно те отношения, о которых я мечтал?

- Давай не будем расставаться вот так, - говорю я. - Так не должно быть.

- Почему нельзя расставаться именно так? - спрашивает Наташа с неожиданной злостью в голосе. Вот теперь я окончательно перестаю что то понимать.

Вкладываю в голос остатки хорошего настроения и говорю:

- Не уходи от меня, Наташа.

- Не стоит развивать эту тему.

Пожимаю плечами.

- Я просто называю вещи своими именами.

- Я дам тебе самый мудрый совет из моего арсенала. До сих пор это не подводило меня.

Я даже не пытаюсь скрыть свой скептицизм, но интересуюсь:

- Ну и что за совет?

- Плыви по течению.

Как это назвать? Рассудительность? Здравомыслие, основанное на опыте?

Обида? Непонимание? Или нежелание принять и смириться с той действительностью, которая сложилась совсем не так, как я себе придумал?

Любовь? Что от нее осталось, от моей любви?

Я молчу. Молчал, потому что все понял. Все самое главное. Все кончено, все в прошлом. Все когда нибудь кончается. Я чувствую, что мне предстоит что то иное.

Обычно эта мысль меня успокаивает. Но только не сегодня.

Стало так тихо, что Наташа пытается хихикнуть.

Какое-то время мы разговаривали. Я задавал вопросы - ненужные, нудные и пошлые.

- Ты будешь скучать по мне, - ее губы дрожат в улыбке.

Мне хочется обнять ее и никуда не отпускать. Но я безразлично пожимаю плечами и говорю:

- Как скажешь.

- Я не позволю себе передумать.

- Ты не передумаешь.

- Иногда я говорю просто невероятные вещи.

- Не хочешь сказать мне, почему?

- Нет.

- Я знал, что ты так скажешь. Я знал. Я еще не готов.

- Ты никогда не будешь готов.

- Давай все усложним.

- Спасибо за предложение. Но лучше оставит все, как есть.

Ее глаза впиваются в мое лицо: огромные, небесно-голубые, испуганные. Одновременно она делает непроизвольное движение - начинает вместе со стулом отодвигаться от стола, немного привстает, хочет уйти. Ее дыхание учащается. Перед собой я вижу человека, который очень напуган. Я сожалею о том, что сказал, мне делается стыдно. Я ей сказала это, исходя из разных соображений, первое - совсем ребяческое: мне захотелось ее шокировать.

Что я сделал не так? В чем моя ошибка? Я старался изо всех сил.

- Я не нуждаюсь в твоих советах.

- Это не помешает мне давать их.

- И ты думаешь, я в это поверю?

- Нет. Правильно. Потому что это вранье, и мы оба это прекрасно знаем. Тебе просто хочется снова переспать со мной.

- И каковы же мои шансы?

- Равны нулю.

- А ты хитрая.

- Мне просто не хочется рисковать нашей зарождающейся дружбой.

- Ты смеешься надо мной.

- Если только самую малость. Ты злишься. И мой тебе совет: научись скрывать свои чувства.

Теперь я понимаю в чем дело. Я не был готов к данной ситуации, потому что боялся. Откровенность хороша тогда, когда она взаимна.

Она улыбается, но улыбка не прогоняет грусти. Кому предназначается эта улыбка?

Смотрю ей в глаза и вижу - она смущается. Я снова чувствую запах ее духов. Больше ничего. Только слабый запах духов.

Спрашиваю:

- Ты никогда не вернешься?

И она отвечает:

- Не знаю. Мне пора.

- Да, я тоже так думаю.

Слишком много ударов для одного раза. Мне кажется, что я тону и сейчас задохнусь.

И в разгар самого мучительного эпизода, какой когда либо выпадал мне в жизни, из моего сведенного судорогой горла вырвается истерический смешок.

До самого выхода мы идем молча. Только перед тем, как выйти на лестницу, Наташа придерживает меня за рукав.

- Ну что еще?

- Можно, я тебя поцелую? - тихо спрашивает она.

Я притягиваю к себе ее голову и целую. Губы у Ани теплые и нежные.

Успокоиться мне не удалось. Дыхание остается учащенным, а предательский голос в голове уже не шепчет, а кричит: что ты делаешь?

Она разворачивается и идет прочь, я импульсивно бросаюсь следом. Не понимая, что делаю, я хватаю ее за руку и разворачиваю к себе. Наташа отдергивает руку. Ее  взгляд заставляет меня отступить на шаг и почувствовать себя виноватым.

- Никогда больше так не делай! - восклицает она, отходя назад.

- Как? - смущенно говорю я. - Не брать тебя за руку?

Меня охватывает смутное волнение, возбуждение. Чего-то хочется, а чего – не могу понять. Наивный я. Сколько неврозов развелось среди моих современников.

- Что такого в тебе? - Мой голос звучит низко и хрипло. - Почему я не могу выбросить тебя из головы?

- Просто я неотразимая, - говорит она с улыбкой.

- Это не так.

- Именно так.

- Немного разочаровываешься, когда из-под глянца проступает настоящее.

- Думаю, да.  Всегда есть обратная сторона. Во всем. И во всех.  Ты не добрый. Ты добрый только к самому себе.  Вторая причина: ничего лучшего у тебя все равно нет.

Это я помню. И еще много всякой ерунды.

Чувствую, что краснею. Очень быстро краснею.

Я шагаю рядом с ней, держа ее под руку, слушаю и соглашаюсь, не совсем понимая, с чем, собственно, я соглашаюсь. Не в силах сказать ей, что это я был идиотом.

Раза два я открываю рот. Но что я могу сказать? Нечего.

- Пытаюсь стать разумной, знаешь ли, - говорит она, огибая группу людей на тротуаре.

- Правильно делаешь.

Мы проходим через бессмысленный лабиринт вопросов и ответов. Я жду. У меня много терпения. Она вернется ко мне.

На следующий день я услышал в трубке чей-то голос: «Меня нет дома, оставьте ваше сообщение».

Я повесил трубку. Какое сообщение я мог остановить?

Она сказала: «Не звони мне». Я не звоню.

Она сказала: «Ты такой ничтожный, что мне даже кажется, что я ни с кем не расстаюсь».

Я не ответил, только сжал губы и пожал плечами.

Мне кажется, хотя я и не уверен, ее последними словами были: «Прости меня».

Вот так просто. Конец разговора.

Я всегда со страхом читаю эти слова. «Прости меня». Но я их перечитываю снова и снова, не понимая, почему они так задевают меня. Я даже записал их, чтобы всегда иметь их при себе.

32

Я устал, меня все раздражает.

Весь день я пью и смотрю телевизор, больше меня ни на что не хватает. Днем еще не так страшно. Самое страшное будет ночью.

Жара кошмарная. Просто кошмарная. Сейчас меня это злит.

Недосягаемый город, в котором мне нет места. Потому что все это - не для меня.

Жара пробирает ознобом до самых костей. У меня кружится голова. Я весь сочусь злобой. Мне плохо - до тошноты. Хочется кого-нибудь убить или что-то сломать, чтобы пробиться сквозь всеобъемлющую безучастность.

Состояние тревоги не отпускает меня ни на минуту.

Встань. Сделай глубокий вдох.

33

Я открываю дверь и вошел в темную прихожую. Не включая света, снимаю туфли и прохожу в комнату. На душе тоскливо.  Я думаю о том, что у меня нет шансов заснуть.

«Что со мной произошло?» опять спрашиваю я у себя. И опять не могу ответить ничего определенного. Потому что не понимаю.

Включаю телевизор. Пропаганда. Сомнительные шутки и низкопробные сериалы. Рано или поздно у любого человека возникнет впечатление, что весь мир сошел с ума. Я узнаю новых расстрелах школьников, о жертвах террористического взрыва, об отрезанных головах. Оказывается, что все психиатрические больницы переполнены, однако вокруг слишком много агрессии и суицида. Но все это очень далеко от меня и не вызвает никаких эмоций.

Нас ожидают вспышки голода и людоедства, пришествие новых болезней, климатические катаклизмы. Катится волна разноцветных революций и уличных боев. Но меня это увлекает не больше, чем хорошо сделанный триллер.

Судебные преследования людей за высказывания или взгляды напоминают мне средневековье с его «процессами ведьм». Но если средневековую борьбу с еретическими идеями можно объяснить религиозным фанатизмом, то все происходящее сейчас – страхом людей, которые думают, что развалу любого режима всегда предшествует его идеологическая капитуляция. Противопоставить идеям получается только угрозу уголовного преследования.

Может, вообще никакой свободы не существует и все мы узники, каждый по-своему? Может, просто нужно время, чтобы наладить отношения с действительностью?

Те, кто надел на глаза шоры, должны помнить, что в комплект входят еще узда и кнут.

Реальный мир заменяется электронным миражем. Люди не верят очевидному, пока это не покажут по телевизору. Люди воспринимают телеведущих как родственников или как носителей высшей мудрости. Все падки на дешевую демагогию. Не нужно выдумывать ничего особенного. Главное – наглость.

В центре новой религии – деньги. Они всесильны, они – божество. То, что нельзя купить за деньги, можно купить за очень большие деньги.  Чиновники держатся за свои места, и это делает их послушными начальству. Поэтому жестокие и однозначные приказы они будут выполнять.

Это наводит меня на кое-какие соображения.

Мы не загадываем и не планируем. Где живем, там и гадим, после нас - потоп и трава не расти. В будущее заглядывать нам страшно и бесполезно.

Мы живем одним планом времени - настоящим. На ничейной земле.

Почему почти все, кто пытался в России что-то всерьез менять, ломали все на корню, разом, единым махом?

Почему среди нас, постсоветских, царит такой жлобский внешний типаж и стиль поведения? Почему мы так фатально не умеем держать себя во всех смыслах? Почему нам в такой малой степени свойственно обыкновенное человеческое достоинство?

Не бывает достоинства без последовательности. Последовательно же выстраивать линию собственного поведения можно только мысля категориями протяженного времени.

Мы не чувствуем ответственности - ни перед собой, ни перед «своими». Не помним предков, не думаем о потомках - не ощущаем себя звеном бесконечной цепочки, протянутой из прошлого в будущее, ни того ни другого для нас не существует.

Смотрю в окно, за которым бушует гроза. Смотреть особо не на что. Призрачный свет фонарей едва рассеивал сумрак. Время от времени небо раскалывает зигзаг молнии.

Почему-то всякий раз, когда на меня сваливаются проблемы, у меня начинает болеть спина. Разумеется, мой рационалистический разум отказывается признавать наличие связи между тем и другим, но факт остается фактом, и весьма ощутимым: спина действительно болит.

Я лежал тихо, заставляя себя не двигаться, хотя мне хотелось немедленно вскочить с кровати и посмотреть на себя в зеркало. Надо уметь держать себя в руках. Я закрываю глаза, мысленно глядя на себя со стороны.

Это занятие всегда мне нравилось. Словно смотришь на другого человека.

Я пишу это не для того, чтобы получить твое сочувствие. Такие вещи сочувствию не подлежат. Но эти воспоминания даже теперь не дают мне спать, и разделить их с тобой – единственный известный мне способ облегчить их тяжесть. Я хочу выздороветь.

34

Выхожу на улицу в скверном настроении. Я угнетен, разбит, все тело болит. Яркий солнечный свет раздражает, в глазах саднит, как если б их запорошило мелким песком.

Прохожу супермаркет, сияющий неоновым светом и набитый угрюмыми азиатами. Впереди тянется широкий проспект. Иду вдоль стен, залепленных политическими плакатами и размалеванных аэрозольными надписями.

Небо висит совсем низко.

Люди раздраженно проталкиваются вперед, толкая друг друга плечами и локтями, чтобы расчистить себе путь на тротуаре. Стараюсь не смотреть на окружавшие лица. Что этот город сделал с ними?

Трудно сосредоточиться на каком-то одном здании, на чьем-нибудь лице или витрине, потому что Москва находится в непрерывном движении. Тысячи людей вышагивают по улице или пересекали ее, стоит автобусам, грузовикам и легковушкам на секунду остановиться.

Я углубляюсь в боковую улочку, прохожу вдоль ограды и выхожу на открытую площадку. Стою около магазина; выпрямившись, я замечаю свое отражение в окне. Я  похож на мальчишку, который пытается выглядеть мужчиной.

Прохожу маленьким сквером с заброшенным, высохшим фонтаном в центре. Вокруг  пустеет, будто люди стараются обходить это место стороной.

Хорошо идти никуда не торопясь и ни о чем не думая. Просто переставлять ноги, дав отдых голове. Улицы совершенно пусты. Странное место, страшная погода без теней.

Город выглядит не лучшим образом. Он совершенно серый, словно вытершийся от долгого употребления. Лето всегда кончается быстрее, чем хотелось бы.

Я разворачиваюсь и иду обратно. К одному из зданий приставлена лестница. На ней человек в оранжевой куртке. Другой одетый также внизу. Подает ему российский флаг. Говорят на своем, явно гости. За спиной у меня раздается:

- Скорр-рра, ско-рраа!

- Мы вы-гоним гостей!

- Ро-ссия – для русских!

- Москва – для москвичей!

- Слава России!

Внезапно начинается движение. Бегут человек десять с разных сторон.

- Бей! - кричит один.

- Сейчас отыграемся! – отзывается другой.

Тело бьют ногами несколько человек. Кажется, что человек не может быть таким резиновым. Удары по телу, по лицу, по голове. Человека подбрасывает и роняет одновременно.

- Не убиваем, не убиваем! – кричит один из нападавших.

Еще несколько ударов ногами по голове. Мне кажется, это конец человеческой жизни. Через секунду они убегают. Остается несколько наблюдавших.

- Чего такого? Чурку убили? – удивляется один из молодых людей проходящих мимо.

Через минуту появляется человек в синей куртке с надписью «СКОРАЯ ПОМОЩЬ» на спине. Смотрит, звонит. Склоняется над телом.

Иду, как во сне. У меня такое чувство, будто должно случиться что то важное. То, что я давно ждал и чему нет названия.

Я продолжаю ждать. В сознании неясные догадки, но мне не хочется размышлять над ними.

На  улицах собираются люди. Кто-то идет по своим делам, однако многие целенаправленно двигаются куда-то в сторону площади Революции. Я присоединяюсь к  людскому потоку.

Мы двигаемся очень медленно. Машины впереди ползут медленно, бампер к бамперу. Водители гудят клаксонами, высовываются из окон, ругаются, кричат. Хорошо еще, что не начинают стрелять друг в друга. Но такое тоже вероятно.

Намеренно не смешиваюсь с толпой, предпочитая наблюдать шум и движение со стороны.

Сначала люди в самой голове шествия развлекаются скандированием лозунга «Россия без президента», но, устав, начинают кричать: «До-ро-гу!»

Полиция расступается перед митингующими.

Колонны идут невыносимо медленно.

Главная растяжка "За вашу и нашу свободу". Колонна преимущественно белая: белые флаги, белые ленты, белые детали одежды, белые шарики. Лояльные режиму усердно распространяли информацию, что белую ленточку носят те, кто хотят устроить революцию.

Значит ли это, что надо одевать белую ленточку? Не знаю мне все равно.

Много родителей с детьми. Дети радуются шарикам, сами фотографируют, сами придумывают свои кричалки и все время задают вопросы. Одна маленькая девочка, на вид не больше пяти лет, громко спрашивает:

- А где живет президент?

- Ох-хо-хо, - шумно вздыхает предполагаемый папа. - Он живет в черном замке за высоким забором. Его охраняют рыцари тьмы.

Особенно задорно кричат лозунги бежавшие впереди меня дети лет семи-десяти.

Для шествия представители различных оппозиционных политических течений разбиваются на колонны. Идут коммунисты — там советские флаги, а впереди огромный транспарант «Долой президентское самодержавие!»

Я иду в колонне которая выглядит внушительно, молодо и весело. Кричат. «Забастовки там и тут — олигархии капут!» «Вы еще в Кремле? Тогда мы идем к вам?» Хватает в колоннах и странных персонажей вроде фаната ЦСКА, который в руках держит плакат с изображением Саддама Хусейна.

Очень приятно видеть приветствующих нас людей. Молодежь с жуткими масками с прорезями зигавала. Но не думаю, что это какие-то страшные провокаторы, просто им так весело.

Когда проходим мимо остановок метро громко кричат  «Москва – не Кавказ!» Никто не возражает.

Два первокурсника иду с бутылкой воды. Вода им нужна на случай, если будут пускать угарный газ.

Всем раздают листочки А4 с надписью: "Мы не немы".

Едут полицейские автозаки, рядом идут люди и кричат: «Долой полицейское государство!».

Прямо над нами гудит вертолет. Романтично.

Садовое кольцо перекрывают солдаты внутренних войск.  В оцеплении я вижу красивую девушку, почти модель. В числе аксессуаров черная каска с забралом, жилет и дубинка.

Солдатам срочной службы в оцеплении то хлопают и кричат «Полиция с народом!», то освистывают: «Вы не спасете президента!». Огромное количество людей их снимает. Ребята молчат и смотрят в землю. Лица смущенные.

На вопрос: «Вам не стыдно?» Полицейские отвечают, потупив глаза: «Так мы на службе».

Одна из колонн несет икону с Богородицей в балаклаве. Говорят, что икона чудотворная: все кто прикладывается к ней либо уже арестованы, либо будут арестованы. Люди подходят и прикладываются.

Националисты скандируют «Москва без чурок»

В толпе появляется провокатор с американским флагом. Флаг вырывают, а сам человек заявляет что будет разговаривать только с журналистами.

Улицы были огорожены со всех сторон. В каждом переулке дежурят автозаки. Проходя мимо каждого оцепления, люди скандируют: «Полиция с народом!»

Женщина с белой лентой спрашивает:

— Куда бы ленточку привязать?

Ей отвечают: — К автозаку привяжешь

«Слава предкам, слава роду, слава русскому народу!» — скандирует колонна под имперскими флагами. В первом ряду идет трогательная сухощавая старушка — ее голова едва возвышается над растяжкой-транспарантом, а за спиной у нее — плотные парни: некоторые в медицинских масках, пара  — в черных шлемах с прорезями для глаз, полностью закрывающих лицо.

Стоит цепь солдат в полевой форме в стиле «НАТО» - парни с армейскими рациями за спиной, огромные ящики с антенной метра два. Через каждые двадцать человек. В кевларовых касках и бронежилетах.

Люди идут с транспарантами, некоторые держат в руках белые цветы. Они идут, взявшись за руки. Внезапно возникает драка, мужчина пытается сорвать транспарант. Его быстро схватывают. И почему-то толпа начинает плавное движение вправо.

Я вижу, как пара военных вертолетов очень низко, плавно, медленно и бесшумно перемещается наискосок в сторону центра города. Мне кажется, что эти подробности очень важны.

- Молодой человек, вы у здания Следственного Комитета не были? – внезапно,  за рукав меня ловит женщина в сером платье. – Там, говорят, бомба взорвалась.

Я инстинктивно вырываю руку, недоуменно смотря на женщину. Та отшатнулась, затравлено оглядывается, и начинает пробираться в обратном направлении, против «течения» толпы. Большинство молодежи, среди них попадались взрослые, целенаправленно выходят на проезжую часть. Автомобилисты, запертые в своих машинах, истерично сигналят. Толпа на дороге воспринимает сигналы, как команду к действию.

- Москва для москвичей! – кричит кто-то, и слова эти, едва различимые, теряются в уличном шуме. Уже через секунду их подхватили сотки глоток. – Москва для москвичей!

Я смотрю и ничего не понимаю.

Меня толкают. Я краем глаза замечаю, как движутся по улице люди в серой форме. Полицейских в какой-то момент вокруг их становится раза в три больше.

Колонна анархистов с трех сторон увешана баташерами с изображениями Нестора Махно и сидящих в тюрьме активистов движения. Несколько участников шествия закрывают лица платками.

— Алексей, давай заряжай уже! — кричит кто-то человеку в шортах и с мегафоном.

— Absolution! — кричит он, и колонна подхватывает: "Revolution!".

Вместе с лозунгами "Капитализм — дерьмо!" и "Революция!" в тройке самых популярных призыв освободить политзаключенных.

Большая часть маршрута шествия оцеплена полицией и огорожена металлическим забором. Полицейские безучастно смотрят на демонстрантов. Многие поворачиваются к акции спиной.

- Друг, есть сигарета?" — спрашивает рядовой из оцепления одного из демонстрантов. Тот достает сигарету и пытается отдать ее полицейскому.

- А можешь две? Только осторожно, чтобы никто не видел.

Пока участник шествия соображает, что ему нужно делать, рядовой замечает начальника.

- Стой, взводный идет. Ладно, друг, не надо, давай потом.

- Как в тюрьме прямо, — восхищается его сосед-полицейский.

Весь проспект забит людьми, держащими транспаранты и плакаты: «Мы против коррупции», «Будущее за молодыми», «Честная молодежь взяток не дает».

- Скажем дружно, всей страной — иммигрант, пора домой! — выходя на  площадь, националисты подхватывают новую кричалку.

«Родись на Руси, живи на Руси, умри за Русь» — так написано на бело-черно-желтом флаге, который держит  брюнетка с длинными распущенными волосами в джинсах и серой ветровке.

Чем ближе к месту митинга, тем мощнее полицейские.

Замечаю один водомет. Из "Макдоналдса"  выходят многочисленные полицейские с пакетами еды.

На площади Революции раздают белые ленточки, все кто без, говорят организаторы, провокатор и враг. В небе очень низко летает вертолет, легко можно рассмотреть надпись: «Полиция».

Я не могу дозвониться до Ани. Очень плохая связь.

Полиция доброжелательна. Окна автозаков завешены и закрашены, но ощущение, что количество задержанных минимально, поскольку все сиденья, которые я вижу за занавесками, пусты.

Меня с потоком людей снесло на площадь Революции к памятнику Карлу Марксу, оцепление полиции замкнулось практически за спиной. Тех, кто напирал сзади, резко отсекли от основной толпы, направив ее в сторону метро. Некоторые из опоздавших людей сразу разворачивались и уходили, повинуясь приказу, однако большинство осталось на месте, пытаясь пробраться за ограждения.

Вроде и не всех пропускают на площадь, но народ просачивается вдоль стены жилого дома. Оказывается все просто. Майор в полицейской форме ходит вдоль барьеров и громко объявляет, что проход закрыт, а подчиненный ему сержант пропускает практически всех, кто подходит к углу около дома и при этом заговорщически предупреждает:

- Не все сразу. Проходит один человек с интервалом в одну минуту.

Но интервал этот, естественно, не соблюдается — проходят чаще. Майор же и другие полицейские, стоящие у барьеров, делают вид, что не видят всего происходящего.

35

Люди за ограждением могут участвовать в митинге: кричать им никто не запрещает. А кричит толпа неслаженно. Я не понимаю, кто начинает скандировать тот или иной лозунг, есть ли на митинге заводилы.

Митинг собирали в центре города и в час пик. Полицейские не в состоянии точно отличить, кто участвует в акции, а кто проходит мимо.

Проходивший мимо мужчина средних лет со стрижкой «ежик» приостанавливается  ровно настолько, чтобы успеть пробормотать мне:

— Вот ведь ненормальные! И вы тоже, раз стоите здесь и смотрите!

В наши дни все критикуют.

- Это наш город! Это наш город! – нестройно и разрозненно разносится над головами людей.

Если разобраться, какой в этом смысл? Как они могут победить?

С самого начала в этом нет никакого смысла. Поэтому мне становится смешно. Я даже чувствую облегчение.

Чуть поодаль от собравшихся ходит молодой человек. Я его спрашиваю, почему он не присоединяется к собравшимся, он отвечает, что у него немного другие взгляды. Какие именно, не объясняет.

Полицейские обыскивают людей около металлоискателей. За проверкой наблюдает ротвейлер в наморднике. Его хозяин, рядовой-кинолог, тоскливо смотрит в сторону. Граждане объясняют полицейским, как они не правы. Полицейские молчат. Обычная история.

Много белых шаров, белых флагов.

Я  рассматриваю собравшихся. Выступавший на сцене  чего-то мямлит – видимо не выучил текст. Но люди орут и поддерживают. Наконец он осмелевает, страх аудитории проходит и он говорит бодрее. Народ кричит не по режиссёрской указке, а сам добровольно. Иду посмотреть вперед, но там не протиснуться.

Я выбираю место наблюдения рядом с трибуной недалеко от прессы – между группой руководителей оппозиции и митингующими, разделенными двумя рядами железных ограждений. Полиции много, но никто не вмешивается в происходящее. Порядок поддерживают люди с бейджиками от организаторов митинга. Я думал, что отсутствие на моей одежде белой ленточки будет воспринято если не агрессивно, то с некоторым неудовольствием, но недоброжелательства я не замечаю.

Агрессии в толпе нет. Полицейские - тоже расслабленные. В оцеплении - сначала тощие и очень мелкие срочники, а во втором ряду - здоровенные ОМОНовцы.

Человек на трибуне говорит в микрофон:

- Меня беспокоит больше всего наше чиновничество. Оно жадное, ленивое и лживое, не хочет ничего знать, кроме служения собственным интересам. Ненавидящее людей. Оно, как ненасытный крокодил, проглатывает любые законы, любые инициативы людей, оно ненавидит свободу человека. Поэтому я уверен: если у нас и произойдет поворот к тоталитаризму, произволу, то локомотивом будет чиновничество. Распустившееся донельзя, жадное, наглое, некомпетентное, безграмотное сборище хамов, ненавидящих людей. Пора сбросить оцепенение. У нас есть голос и силы. Люди с чувством собственного достоинства должны чувствовать свою солидарность. Самое мощное оружие, которое есть у нас - чувство собственного достоинства. Его нельзя снимать и надевать как бархатный пиджачок.

Толпа нестройно скандирует:

- Один за всех и все за одного.

Сам политик не обращает внимания на людей, кричит:

- Мы здесь народ! Не вы наша власть, а мы ваша! Хватит воровать голоса на выборах!

Нельзя игнорировать нечто другое, трудно поддающееся описанию. Выражение лица. Этот человек кажется непробиваемым. Как стена.

Возможно, в этом он прав. Он сам сознательно загнал себя в такую ситуацию, выбраться из которой можно только убивая.

Рядом со мной двое молодых людей с белыми повязками начинают кричать:

- Ваши выборы – фарс!

Толпа с готовностью их поддерживает. За кем молодежь, за тем и будущее.

-У нас украли миллионы голосов! – надрывается толпа, размахивая самодельными плакатами. Кто-то потратил на создание транспарантов свое время. Как давно согласовали этот митинг? Неужели никто изначально не верил в честность прошедших выборов?

– Воры должны сидеть в тюрьме!

Лозунги, слишком длинные и неуклюжие, но в толпе люди кричат, пытаясь докричаться до невидимых слушателей. Кто должен засвидетельствовать гнев нескольких человек?

Я смотрю вперед, где толпятся первые ряды, занявшие лучшие места у небольшой сцены с белым плакатом, на котором алыми буквами написано «Выборы». Что там такое с выборами я прочитать не могу, флаги и плакаты загораживают обзор.

Я иду к сцене. На пути оказывается оппозиция с красным транспарантом ”Власть нас не слышит!”. Транспарант с одной стороны держит парень с тоской на лице, с другой девушка.  Лицо её ожесточённо и злобно, как у собаки, защищающей свою кость. Мне становится интересно и я становлюсь напротив неё. Мимики на лице у девушки нет. Вокруг неё много людей с фотоаппаратами.

Большинство лиц мелькавших на трибуне были теми персонажами, которым судьба большинства россиян, таких как я, совершенна безразлична. Отставленные от власти политики,  представители гламурной интеллигенции и  революционеры.

У меня возникает странное ощущение тревоги. Но я прихожу к выводу, что волноваться не из за чего.

Выступает какой то здоровенный мужик, не умеющий говорить. Но толпа ему аплодирует, и опять ненавидит власть.

Особенно мне антипатичны призывы к скандированию глупых слоганов, вроде «Пока мы едины, мы непобедимы» и «Рабы не мы, мы не рабы».  Скандирование лозунгов – это типичное манипулирование толпой: способ «разогрева», отключения сознания, притупления ответственности, легкий способ создания «пятиминуток ненависти». Люди, кстати, это понимают, и волны выкрикиваемых лозунгов очень быстро затихают.       Доказательства никому не нужны. Я в этом убедился, видя, как у нас действует закон. Нужно только намекнуть на то, что кто то виновен.

В какой-то момент выступающие на митинге стали повторять друг друга, обвинения властей носят всё больше и больше абстрактный характер. Основной пар уже выпущен в атмосферу, накал этого пара заметно ослабевает. Пора уходить.

Когда российское СМИ вообще не врет, не извращает, не искажает? Бывают ли такие светлые лучики в темном царстве?  Многие считают что стоит им посмотреть новости и они все обо всем знают. Это не так. Знают они ровно то, что им говорят по экрану. Везет тем, кто хотя бы купил лотерейный билет. Организаторы митинга сделали больше. Они подготовили мероприятие.

Поддерживается особая атмосфера приподнятости, сдобренной страхом. Лидерам оппозиции нужно удерживать актив в напряжении известиями о промежуточных победах и всё новых угрозах. И они делают это очень искусно. Ноль мыслей. Одни ощущения.

Главной задачей постановщиков спектакля являлось создание соответствующей их задачам толпы. Это означает, привлечение к действию достаточной массы людей, их концентрация в нужных точках пространства, удержание их в нужных местах в течение необходимого времени и такая обработка их сознания, чтобы толпа по сигналам режиссеров точно выполняла именно те действия, которые требуются по сценарию. Больше всего меня злит то, что это правда.

Участники митинга, простые люди, стали как бы зрителями, затаив дыхание наблюдающими за сложными по¬во¬ро¬тами захватывающего спектакля. Не¬види¬мый режиссер втягивал людей в массовки, а артисты спускаются со сцены в зал. Вокруг меня уже теряют ощущение реальности, пе¬рестают понимать, где игра актеров, а где реальная жизнь. Нереальное действует на толпу почти так же, как и реальное.

Я думаю обо всех этих людях – их так много – и спрашиваю себя: почему?

Думаю, я злюсь на себя. И на них. На всех этих людей. Я думаю: почему, они должны это делать?

Рядом со мной человек с российским флагом рассказывает, что по городу стоят несколько автобусов с провокаторами и камнями, которые власти намерены использовать для подавления митинга. Он убеждает, что большинство автобусов перехвачено, а шоферы перешли на сторону народа.

- Что ты собираешься делать? - спрашиваю я его.

- А? - он поворачивает голову, думая о своем.

- Ты же собираешься что-то делать.

- А что?

- Что-то в этом, по-моему, не то, - говорю. - Как-то оно… - я не могу оформить словесно отчетливое ощущение неуместности. Не знаю, почему это вдруг меня цепляют  даже не размышления - так, нервная суета мысли.

– Откуда такая ненависть? – Я сам удивляюсь, что все же решаюсь спросить.

Он молчит.

– Что ты думаешь обо всем этом?

– Все это дурно пахнет.

– Им нужно больше крови.

— Идиоты.

Его сосед человек, прикрывающий лицо от солнца вздыхает.

— Ничего мы тут поделать не можем, пошли, — говорит он.

— По моему, бесполезно этим заниматься, — отвечает другой.

— Почему? — интересуюсь я.

— Я не жалуюсь, но всё это как то не так должно быть.

— Именно так, только так и никак иначе.

— Это ничего не изменит.

— Что ж, может, ты и прав. Впрочем, ведь это лишь первое впечатление. Подождем, пока оно отстоится.

— Забавно, — заявляю я, — вот так иногда не знаешь, что творится у тебя под носом.

– Россия рушится.

– Я думаю, уж где нибудь найду местечко.

– Вы не понимаете всей серьёзности положения. Наверняка это только начало. Могут быть места, где пока что всё выглядит безобидно и не так страшно. Но чему быть, того не миновать. Это неотвратимо.

Цветная революция – это бунт уставших от серого цвета. Существует только то, что существует в телевизоре.

«Не дай им обмануть тебя». Я повторяю и повторяю эти слова до тех пор, пока сам в них не поверил. Учимся ли мы на своих ошибках?

Когда все кругом плохо, может стать еще хуже.

«Ты являешься частью их плана», думаю я. «Будь предельно осторожен. Ты более уязвим, чем полагаешь. Ты даже не задумываешься над этим».

Что побуждает нас к действию?

Голос следующего оратора я слышу прекрасно: никогда не забуду этот гнусавый выговор; таким голосом не говорят, а приказывают:

— Ждать от власти нечего, надеяться на ее приверженность национальным интересам – наивно. Верить, что со временем нынешние правители научатся управлять, – глупо. Не тот кадровый состав. Значит, состояние российской экономики будет и впредь определяться ценами на нефть и газ. Высокотехнологичные отрасли, требующие крупных долгосрочных капиталовложений, развиваться не будут. Изношенная инфраструктура без амортизационных отчислений начнет рассыпаться. Будут взрываться электростанции, сходить с рельсов поезда, падать самолеты. Наука и культура начнут все больше прозябать. Армия, лишенная боевой техники и вооружения, станет деградировать на глазах. Можно понять родителей, предпринимающих все возможное, чтобы уберечь детей от службы в такой среде. МВД и другие силовые структуры постепенно превратятся из общегосударственных в частные охранные предприятия, обслуживающие незначительную часть населения.

То, что он говорит и как говорит, звучит впечатляюще. Пугающе. Почти убедительно. Я не понимаю ничего. Я ненавижу этот типаж. Они маршируют по городу и вещают о зле глобализации и эксплуатации. Это чистого вида позерство.

Парень рядом со мной вздрагивает, потом жмурится. На голове его кепка белого цвета, надетая козырьком назад. Тёмно-зелёная кофта, на спине чёрный рюкзак. Секунду спустя он открывает глаза и смотрит на меня.

— Ты как, ничего? — спрашиваю я.

— Да, — он неуютно передергивает плечами. — Очень сильные эмоции. Они застали меня врасплох.

— Меня тоже.

– Это только слова. Вы можете их повторить.

И он говорит:

– Они зловещие. Они бессмысленны.

– Здесь каждый думает только о себе, – успокаиваю я его.

Эти слова вырываются у меня нечаянно, но я тут же понимаю, что их невозможно взять назад.

– Вы, по-моему, ненавидите президента, – продолжаю я. - Вот в чем дело.

Он обдумывает мои слова и медленно произносит:

– Нет, это сложнее, чем ненависть, гораздо сложнее. Он погружает меня в свой черный мир, сделал из меня то, чем я не был, использует меня, как вещь.

В глазах этого человека решимость.

Мое сложное положение подсказывает мне, что не стоит препираться с этим ненормальным – который неожиданно перестает казаться ненормальным, как будто он себе на уме.

В его словах звучит непоколебимая уверенность человека, не сомневающегося в своей правоте.

Этой уверенности я завидую. Я уже много месяцев не чувствую ничего похожего.

Вещи далеко не всегда являются такими, какими кажутся на первый взгляд.

Несколько минут следующий оратор стоит неподвижно. По его позе можно заключить, что он чем то озабочен. Он смотрит куда то вниз, погрузившись в раздумье.

- Молчаливая оппозиция к режиму вседозволенности — путь к гибели, – кричит он. - Кирпичики в стены нашей тюрьмы. Есть только деньги, коррупция и власть. Мирный путь не для нас. Мы должны оказывать давление на власть. Каждый день, каждый час. Парализовать власть, вызвать хаос. Хаос породит пробуждение самосознания. Люди, освобожденные от тотального контроля, изберут своих лидеров. Россия у каждого своя.

Кажется, он говорит серьезно. Он похож на меня. Ничем не выдающийся человек, который из кожи вон лез, чтобы кем то стать.

Это началось не вчера. Пора себе в этом признаться. Оно наступало. Будущее. Оно уже пришло. Признаюсь, я был заинтригован. Удовольствие быть удивленным. Как все вокруг могло до такой степени измениться. Или я изменился?

– Это ваша возможность, шанс для каждого публично заявить, что он когда-нибудь брал или давал взятку! – разносится со сцены.

Упоминание о даче взяток вызывает негодование среди участников. Толпа колышется.

- Коррупция тянет Россию вниз! Но мы можем изменить ситуацию, более того, только мы одни можем это сделать, начав с себя! – разносится из динамиков. – Все собравшиеся здесь заявят, что не только не будут брать взятки, но и давать их! Мы сами плодим коррупцию, подкармливая продажных чиновников! Пора это прекратить!

От криков людей закладывает уши. Каждый из присутствующих на митинге знает, зачем он сюда пришел, так какая разница, что говорить?

-Он гениален! – пищит какая-то женщина справа, когда со сцены начинает выступать следующий оратор. – Каждое его слово сейчас важно, каждая фраза определяет будущее.

-  В душе каждого человека сейчас идет война. Прежде всего, нужно убить Президента в себе. Президент – это страх. Прекратите бояться. Пользуясь, случаем хочу обратиться к бизнесменам – хватит бояться, вы должны давать деньги оппозиции, финансировать мероприятия оппозиции. Каждый митинг похож на военную операцию, власть, эта гадкая жаба, боится и трясется. Но десятки людей бросаются в тюрьмы. Мы ходим на митинги, чтобы обеспечить свободу нашим семьям. Да, будем ходить как на работу! Каждый из нас может что-то делать каждый день. Других людей, кроме нас, нет. Только мы! Больше никто! Надежда, упорство принесут нам победу!

Какой-то ненастоящий, словно игрушечный. Я так и не понял, издевается он или хочет быть любезным, может, и то и другое.

Я могу его понять. Времена изменились. Они все искренние,  непреклонные. Ненавижу признавать это, но я могу его понять. Надо разрушить систему изнутри.

Самое длинное выступление на митинге завершается скандированием "Один за всех - все за одного!"

Если хочешь, чтобы люди следовали за тобой, сначала сбей их с толку, а затем убеди, что знаешь способ, как выйти из такого состояния. Все просто.

Правда не делает меня свободным. Во всяком случае, не та правда, какую мне приходится выслушивать.

Кто-то из выступающих предлагает  "сбить  вертолет летающий над площадью".

Ведущие вспоминают самый популярный лозунг: толпа скандирует "Россия без Президента!"

Даже полицейский вертолет, постоянно барражировавший над демонстрантами и во время марша, и во время митинга, освистывают с криками: «Президент, улетай!»

- Президент! Если ты мужчина, выходи к нам, обратись к народу, - объявляют с трибуны.

Народ криками одобряет лозунги выступавших.

- Против нас полиция со всем оснащением, - говорит следующий оратор. – Против нас прикормленные жидами и откровенно жидовские СМИ. Против нас психология обывателя, которому на все наплевать. Даже если обыватель и хочет что-то изменить, то сам участвовать не согласен. Собрать всех патриотов в единый кулак – вот наша цель. Пусть даже нас не будет большинство. Агрессивное и сплоченное меньшинство всегда победит аморфное обывательское болото.

Он назначает себя вождем. Пусть ненавидят, лишь бы боялись. Он тоже ненавидит тех, ради кого старается.

Какая удача для власти, что люди не привыкли думать.

Кричат: «Долой власть чекистов!».

- Если митинг будет исключительно мирным, то мы никого и пальцем не тронем. Полиция с народом! – объявляет полковник журналистам в толпе. Люди вокруг переключают свое внимание с выступавших на трибуне на полковника и, довольные услышанным, кричат ему «Молодец!»

Полиция действительно беспомощней толпы?

Ко мне подходит женщина с бейджиком «Пресса» и спрашивает:

- Зачем вы это делаете?

Я не понимаю, почему спрашивают меня и отвечаю:

- Ради свободы.

А она продолжает интервьюировать меня:

- Чем же сидящие в автозаке стали свободнее?

Я смущаюсь из-за того, что выгляжу таким дураком, причем в ситуации, в которой не должен был оказаться. Злая ирония. Свобода есть возможность выбора, и отказ от участия в конфликте есть часть свободы.

- Режиму мы говорим решительное «нет!» - стоящий недалеко узкоплечий юноша с длинными сальными волосами взмахивает костлявой рукой. – Диктатура не пройдет! Молодежь России не будет жить под властью красно-коричневых тиранов!

Слушатели аплодируют.

- Зря потеряли день, - говорит один из митингующих рядом со мной.

- Зря? Я так не считаю, - отвечает другой.

Я могу стать совершенно другим человеком, пусть всего на один день. Но судьбу лучше не испытывать, такой риск мне не нужен.

- Не могу, - говорю, - не могу держаться. Видимо, что-то в воздухе носится. Тяжело оставаться безучастным.

На мое плечо ложится тяжелая рука. Взрослый мужчина, сняв с головы кепку и обнажив лысый череп, серьезно смотрит мне в глаза на несколько секунд.

- Замолчите, - наконец, произносит он. - Не надо вот этого вот. Идите лучше домой.

- Все стало намного лучше, намного, намного лучше. Как вы можете этого не замечать?- спрашиваю я.

- Не понимаю, как можно видеть, что происходит с этой страной, и не испытывать ко всему этому ненависти, – отвечает он. - На поверхности все выглядит прекрасно — тишь да гладь. Но в глубине все пропитано ядом. Кругом одна ненависть, зависть и страдания людей.

- То же самое можно сказать о чем угодно и о любом месте. О любом месте, где существует определенный уровень жизни.

- Легче от этого не становится.

Со сцены продолжают звучать речи. Я предпочитаю сосредоточиться на наблюдении за людьми.

Несколько человек садятся на асфальт и начинают дискуссию:

- Главное - добиться результатов.

- Мы должны всегда вести себя честно, потому что иначе люди не будут нам доверять.

- Наш политический курс находит здесь реальную поддержку, мы еще добьемся того, что наш кандидат пройдет.

- Я правильно понимаю, что вы еще не решили, будете ли вы за нас голосовать?

- Я против вас ничего не имею.

- По всей стране живут сотни и тысячи людей, которые варятся на медленном огне своих проблем, и никому до этого нет дела.

- Никому нет никакого дела.

- Я думаю, что мы все хотим, чтобы система изменилась.

- Конечно же хотим, - ответили ему. - И чем скорее, тем лучше.

Я узнаю их выражения лиц. С такими лицами идут сдаваться.

Одноразовые исполнители, они пришли лишь затем, чтобы потом говорить, что они тоже здесь были.

Я чувствую раздражение и подавленность. Не надо было мне сюда приходить.  Эти люди  терпят только подобных себе.

- Вы и их тоже ненавидите?

- В некотором смысле - да. Я ненавижу то, с чем они смиряются. Это должно быть сметено - все это.

– Ты ведь знаешь, люди всегда говорят: «Все будет хорошо. Все обойдется». Они говорят так, потому что больше ничего не могут придумать.

– Не ищи оправданий.

– А ты даже не пытался.

Парень смотрит вниз, обдумывая положение. Через секунду плевок вылетает из его рта и падает вниз. Молодой человек одет в чёрную кофту с длинными рукавами и капюшоном, надетым на голову. На голове надета бейсболка, из-под капюшона виден только козырёк зеленого цвета.

– Вы оба сумасшедшие, вы это знаете?- говорю я.

– Возможно.

– Вас арестуют.

– И кому это решать?

Он смеется:

– Уж точно не таким, как ты.

А я говорю:

– Не заставляйте меня в этом участвовать.

– Вначале люди верят, но потом понимают правду.

– Не стоит недооценивать противника.

– Сомневаюсь, что здесь все так просто.

– А я иногда именно так и думаю. Долго это не продлится.

Этих людей я воспринимаю как иностранцев. Страна их кажется мне чужой и непонятной.

– Свобода – вот что нам грозит. Я вам советую: нечего ее и пробовать. Увидите, что она приходит, – бегите. А если она искушает вас бежать, оставайтесь на месте.

«Итак, реальность вот вот навалится на меня» – думаю я. – «Неважно – готов я или нет».

Я покладистый человек и допускаю любые убеждения и безумства, лишь бы мне не навязывали их силой.

– Не я сделал Россию такой, какая она есть, – говорю я.

– Возможно, но ты помог ей стать такой, – возражают мне.

Банальность происходящего кажется мне чуть ли не священной. Я вдруг понимаю, что у меня хорошее настроение. Это меня беспокоит.

– Похоже, ты разочарован.

– Конечно разочарован. А ты нет?

– Я особых надежд не питаю. И вам не советую.

– Теперь мы не можем повернуть назад. Особенно после того, что мы увидели.

– Я уже не уверен, что я что то видел.

– Всё это мне вообще не нравится.

– Вы напрасно тревожитесь, поверьте, – уверяют его. – Я бы сразу дал вам знать, если бы ситуация как то касалась вопроса безопасности, вы это знаете.

– Может, власть меняется? Пошли поближе.

– Иногда полицейские оставляют людей в покое с определенной целью.

– Я всегда плыл по течению, – рассуждает он, – но это было главное течение, основное. Плыл, так сказать, с народом. А сейчас сижу на берегу. На обочине. Но, с другой стороны, на обочине тоже со всем народом сижу. При этом учти – я не жалуюсь. Лично мне на обочине хорошо.

– Как мы дошли до такого?

– Что?

– Почему все всегда происходит именно так?

– Да, ладно. Пойдем.

– Мы заслужили этот праздник, – говорю я, на редкость неудачно выбрав время.

– Мужество тут ни при чем.

– Вообще странно, что вы согласились участвовать в таком деле.

– Я согласился не ради денег.

И все же, что случилось? Почему он так дурацки улыбается?

– Что смешного? — подозрительно спрашиваю я.

Я соображаю, что все кричат одно и то же, словно сцена отрепетирована заранее, а напряженные, серьезные лица ясно дают понять: спорить бесполезно.

Меня обманули? Как говорил отец, чтобы определить, обманывают тебя или нет, первым делом нужно установить, может ли человек, с которым ты говоришь, каким-то образом получить выгоду, если солжет. Если ложь ему выгодна, скорее всего, он лжет.

Дошли наконец до сути. Сколько времени? Долго ли еще?

Белое. Ничего, кроме белого. Никаких чувств, эмоций, ощущений. Только белое. Девушки в белых платьях с белыми шарами. Подобное шоу кажется мне абсолютно нелепой показухой. Но, надо признать, смотрится эффектно. Я смотрю на них и думаю о том, что ничего не стоит уничтожить эту юную беспечность. Мне становится страшно.

На самом деле революция уже наступила, и чтобы понять это, нужно только взглянуть на лица этих девочек.

Я вытираю лицо носовым платком, но это мало что меняет. Меня одолевает нервный смех, а потом хочется заорать во все горло.

«Это все на поверхности, – думаю я, – а дальше что? Я скольжу по поверхности, я не вижу ничего другого».

Свобода бывает разная. Я человек выдержанный и стараюсь избегать неприятностей. Мне всегда казалось, что мир, в котором мы живём, был бы намного приятнее, если бы мы научились разговаривать друг с другом вежливо и уважительно.

Я уже ни на что не обращаю внимания. Солнце начинает припекать.

Не может быть, чтобы на этом все закончилось. Должно быть что-то еще. Начинаю понимать, что до сих пор кое-что выпадает из поля моего зрения. Постепенно мысль становится четче и определенней. Когда мы утратил свою свободу? В начале мы были свободны. Обладали возможностью выбора?

В данный момент мы слабы, но мы это преодолеем.

Появляется призыв выбрать новых лидеров. У митингующих появляется страх, что лидеры оппозиции их предадут.

Сожгли портрет президента.

– Видишь, как все просто, – говорит человек с флагом. И уходит.

Несогласность несогласных с самими собой  чувствуется на этом митинге. Это ребята в зауженных штанишках, модных очочках, с айпадиками, они из протеста делают моду.

Информации мало. Слишком мало информации. Перформанс, превращение куска обыденной реальности в спектакль. Создание полной иллюзии безопасного ненасильственного развития событий. Нейтрализуют главную силу, которую государство готовит для отражения революции – силовые структуры.

Я не понимаю, что делать с собой. Ничего особенного я и не хочу делать, но есть желание совершить что-то необыкновенное, значительное.

Больше всего ненавижу такие ситуации: когда непонятно ни что происходит, ни что делать.

Отношения русских людей странны и непредсказуемы. Русские гордятся своей странностью. В русских людях нет ничего, кроме страха и хамства. И героизм – от наглости. Мои попытки понять хоть что-то о себе окончились неудачей и разочарованием.

Именно это мы и наблюдаем в последние десятилетия: население, подверженное постоянному воздействию масс-куль¬туры и телевидения, превращается в огромную виртуальную толпу. Эта толпа находится не на площади, а в уютных квартирах у телевизоров, но вся она не структурирована и слушает одних и тех же лидеров и пророков, не вступая с ними в диалог.

Тысячи индивидов, отделенных друг от друга, могут в известные моменты подпадать одновременно под влияние некоторых сильных эмоций или какого-нибудь великого национального события и приобретать, таким образом, все черты одухотворенной толпы. Целый народ под действием влияния иногда становится толпой. Я надеюсь на то, что ошибаюсь. Я действительно надеюсь.

Слово свобода звучит повсюду.  Это как бы ответ на фальсификацию выборов — то есть на попытку лишить народ возможности что-то решать. Оратор объявляет людям: вас хотели обмануть. Вас считают за быдло. Но вы — не быдло, вы — народ, и скажете своё слово, от которого зависит всё.

Все эти слова, которые бросают в толпу, не имеют жесткого конкретного содержания. Их функция – сплотить людей в толпу, наэлектризовать привлекательным словом свобода. Ощущение собственного идиотизма - или, скорее, глубочайшей нелепости - стремительно усиливается.

- Вы навсегда запомните эти дни! Они пересекут вашу жизнь чертой! Вы никогда уже не будете прежними! Здесь и сейчас вы стали народом, решающим судьбу страны! Не дайте поставить себя на колени!

А зачем кричать?

Надо только подождать, пока всё кончится.

Постоянное повторение является основным принципом всей пропаганды. Я заставляю себя рассуждать логично.

Упрощение позволяет высказывать главную мысль, которую требуется внушить аудитории, как приказ гипнотизера – приказ без возражения. Утверждение в любой речи означает отказ от обсуждения, поскольку власть человека или идеи, которая может подвергаться обсуждению, теряет всякое правдоподобие. Это означает также просьбу к аудитории, к толпе принять идею без обсуждения такой, какой она есть, без взвешивания всех «за» и «против» и отвечать «да» не раздумывая». Рабочая сила стоит на цыпочках и жаждет своей эксплуатации.

Речь усиливается до рвущего барабанные перепонки звука с помощью микрофонов, громкоговорителей. Этот тип шумной пропаганды должен вызвать чувство всемогущества и правоты.

Политический спектакль, поставленный с применением специальных технических и художественных средств. Он оказывает сильнейшее воздействие на сознание как вовлеченных в толпу людей, так и на зрителей – жителей города и значительной части населения страны, наблюдающих спектакль по телевидению.

Я тоже уже не обдумываю свои действия, а мгновенно подчиняюсь полученному каким-то образом сигналу.

За последние десятилетия СМИ стали важным фактором укрепления нового типа мышления. Они приучали человека мыслить стереотипами и постепенно снижали интеллектуальный уровень сообщений так, что превратились в инструмент оглупления. Этому послужил главный метод закрепления нужных стереотипов в сознании – повторение. Везет тем, кто хотя бы купил лотерейный билет. Организаторы митинга сделали больше. Они добротно подготовили мероприятие.

В политике России единственное реальное правило гласит: не попадайся.

Ораторы тщательно избегают говорить о цели своего «проекта», о том, что ждет людей и страну в том случае, если они придет к власти. Вся  явная пропаганда сводится к обличению противника, причем к обличению главным образом его «общечеловеческих» дефектов: попирает свободу, поощряет несправедливость, врет народу, служит вражеским силам. Из всех этих обличений вытекает, что при новом режиме всех этих гадостей не будет, а воцарится свобода, справедливость. Я решаю, что меня разыгрывают. Больше - издеваются.

- Что-то не так, - говорю.

Большинству из «протестующих против антинародного режима» не надо даже платить – они делают это добровольно. Им необходимо прежде всего выплеснуть свой гнев против окружающей скверной действительности. И они получают такую возможность. Недовольные жизнью граждане составляют весьма значительную часть населения любой страны. Но стабильность важнее демократии.

У меня начинает проявляться схема, возможная структура событий.

Если в стране накопились реальные социальные противоречия, не находящие разрешения при данной конфигурации власти, в этой стране может быть проведена революция. Будет или не будет предпринята эта попытка, решается уже вне страны.

На политику мне наплевать. Единственное, что меня сейчас интересует, — это заработать денег и построить свою жизнь. Я же знаю, что никакой демократии у нас  не будет, так что я не собираюсь тратить на нее ни энергии, ни силы.

Демократия предполагает компромиссы. А у нас в России нет культуры компромиссов. Зато есть право сильного. Этот бог, который создал таких, как мы – был ли он в своём уме?

На самом деле я думаю, что никаких изменений при новом президенте не произойдет. По-моему, пускай все остается, как сейчас. У нас нет демократии, как на Западе. Но я могу говорить и думать что хочу, могу ездить куда хочу, могу зарабатывать деньги. Мне этого достаточно. Меньше всего мне хочется революций — они в России всегда заканчиваются одинаково.

Демократия все еще кажется большинству ненужной роскошью. Люди заняты выживанием, повседневной жизнью, попытками улучшить ее.

Оппозиционеры толкаются с полицией около получаса. "Митинг окончен, зачищаем площадь", — командуют оцеплению по рациям.

Как так получается? Они имеют на это право. Они власть и имеют право на многое, а мы – песчинки и имеем право покоряться. Это противозаконно, но я давно понял, что закон нарушается и властью. Да, они имеют на это право.

Кричат женщины, матерятся полицейские, кто-то жалуется на сдавленные ребра.

Неуловимое напряжение нарастает. Ожидание пропитывает  с ног до головы.

- Москва сегодня наша, - кричит лысый человек в черных очках. - Митинг, по сути дела, закончился, а теперь начинается наш майдан. Я вам говорю совершенно откровенно: митинг заявлен до 10 вечера, и мне кажется, нам некуда торопиться. Вы торопитесь? Или будем пока стоять здесь?"

Я мысленно улыбаюсь. Создается впечатление, что у него не чиста совесть. Впрочем, скорее всего это ничего не значит – просто маленькая странность, чудачество, которого он и сам в себе не замечает. У меня тоже есть свои причуды. А у кого их нет.

Толпа насторожилась: из выступления неясно, что делать после митинга. Кто-то через рупор призывает "завоевывать улицы". Призывает голосовать по поводу "стояния" и "вече" - часть рук поднимается. "Город наш, страна наша!"

Человек в очках заявляет, что пришел в черных очках, потому что он уже не "белый и добрый", а злой и в ярости. И эти очки - это его "черная метка" жуликам и ворам.

Выступающий оратор объявляет, что протестующие готовы к гражданской войне. Это выступление можно расценить, как призыв к бунту.

Несколько офицеров пытаются вести переговоры с митингующими. Попытка ни к чему не приводит – митингующие объявляют акцию бессрочной.

- Не хотим в загон, убирай забор! — кричат оппозиционеры и раскачивают рамки. Одну из них роняют. Остальные полиция тут же решает убрать сама.

- Ура! Победа! — вдруг кричат "несогласные".

Я уже выжат до предела. Я просто пытаюсь объяснить, как себя чувствовал.

В конце концов, какая разница. Все равно им не победить.

Наверное, проблема в том, что все случилось очень быстро.

Действительно: светлее всего – перед темнотой. Какие бы препятствия ни встречал человек на своем пути, он чувствует себя гораздо лучше, когда знает, что ему предстоит преодолеть препятствие. Именно так я вижу ситуацию.

«Дыши глубоко, - говорю себе. – Попытайся найти логическое объяснение».

До сих пор мне кажется, что я помню все подробности. На самом деле в памяти сохранились только атмосфера, какие-то жесты, отдельные слова.

Я молчу, осознавая услышанное. Мысли теснятся в голове и ни одной не ухватить. Наверное, это  паника. Мир мой рушится. Мир, который я едва начал обретать.

Я слишком близко к сердцу воспринимаю проблемы. Я здесь был ни при чем. Просто так вышло. Нет никаких причин так поступать. Все было хорошо. И всем.

Ничего не происходит.  Хотя, с другой стороны, чего я ожидал? Что дальше? Чего ждать? И когда?

Сегодня этого недостаточно. Слишком мягко. Нужно совсем другое.

Я засовываю руки в карманы. Что за мысли лезли в голову.

И как я ни старалась успокоить себя, вновь и вновь встает этот жуткий вопрос: почему я?

Меня не оставляет неприятное предчувствие, что это – только начало. Я понимаю, что все кончено. Однако во всем этом есть своя справедливость. Я надеюсь, что ошибся.

Ну конечно ошибся. Даже думать об этом – безумие. Что я знаю наверняка, так это к чему все это приведет. В этом можно не сомневаться.

Я теперь тот, кто действует. Я – Исполнитель, и я наконец то существую. Но в этом нет никакого интереса. Никакого риска.

Нет нужды торопить события, думаю я.

Я не знаю из за чего это всё началось. Кажется, кого то из оппозиции власти посадили без оснований, из за чего оппозиция взбунтовалась.

Очень сложно описать чувства, которые переполняют. Всё, что я здесь описываю — это лишь отзвук того, что происходило на самом деле. Я перечитал на досуге свои записи, и пришёл к выводу, что не смог описать ситуации, которая сложилась. Что то непонятное, совсем непонятное творится.

Жара становится нестерпимой. Кажется, воздух спекается в легких. Один вдыхает то, что выдыхает другой.

Надо сосредоточиться. Я здесь не просто так, а по важному делу. Надо сосредоточиться.

Город остается прежним, но окружающий мир становится совсем другим.

Я чувствую, что происходит что то действительно важное, способное изменить весь ход моей тоскливо однообразной жизни. Я ненавидел себя и никак не могу понять, что нужно сделать, чтобы избавиться от этого чувства.

По крайней мере, ненависти не испытываю.

Я до боли сжимаю кулаки. Плотно прикрываю веки, пытаясь разобраться в хитросплетении собственных мыслей. Там таится нечто невообразимое.

- Все будет нормально.

Если повторять это достаточно часто, так и получится. Мой голос звучит весело, но на деле мне не до веселья. Напряжение не спадает.

Я зеваю. Привстаю на цыпочки. Кручу головой. Потягиваюсь. Что я здесь делаю? Что-то определенно происходит вокруг меня, и я не собираюсь просто стоять здесь. Они думают, что мы я так шутим. А что им еще думать?

Все лгут – из добрых побуждений, из жалости или из трусости. Размышлять всегда полезно. Это, может, и не самая сильная моя сторона, но стараться всё же надо. Мне все это кажется знакомым. Я думаю: как мало нужно, чтобы казаться другим. Но это еще ничего не значит. Ничто так не поддерживает моральный дух широких слоев населения во времена ограничения свобод, как демонстрация силы.

- Бояться не следует. Следует соблюдать осторожность.

Я никогда раньше так не делал. Неприятное ощущение. Все происходящее слишком легко. Так легко, что я даже не знаю, радоваться этому или нет. Мне становится смешно.

Я начинаю получать удовольствие. Но они всегда побеждают.

37

К горлу подступает нервозность. Со сцены кто-то призывает всех заканчивать митинг и идти оппозиционным маршем на Центральный Избирательный Комитет. На моих глазах мирный протест превращается в революцию.

Меня охватывает непривычный, иррациональный страх; пульс учащается. Солдаты, большей частью юнцы, начинают размахивать длинными резиновыми дубинками.

- Эти разгонят, - говорит кто-то. - Обученные войска.

Хотя бы у кого-то из них есть здравый смысл.

Я начинаю оглядываться вокруг в поисках возможных угроз. При заходе за металлические ограждения я видел только полицейских, никаких отрядов особого назначения не было. Теперь в просветы между головами митингующих иногда можно  заметить крыши автомобилей для перевозки заключенных. ОМОН уже близко. Его стянули в тот момент, когда толпа начала собираться за предназначенной для митинга территорией. Как охранники правопорядка могут отреагировать на призыв организаторов идти маршем на Центризбирком? Им явно это не нравится.

Полиция, встретившись с отказом повиноваться, в какой-то момент несколько растерялась, отшатнувшись назад. А толпа, между тем, заводится все больше.

-Отошли, народ, не надо к ментам лезть, - требует один с белой лентой, подталкивая людей в сторону. В драку никто лезть без повода не собирается. Тем более что стражи правопорядка ведут себя корректно – за руки никого не хватают, вежливо вещают в рупор и даже не пытаются никого разгонять.

— Похоже, мы их раздражаем, — замечает он.

«Спокойно, — напоминаю я себе. — Спокойно».

Как подобное могло произойти? Что все это значит?

— Вообще то все не так уж и страшно, как может показаться.

Стражи порядка начинают «сортировать» и выводить в сторону обычных москвичей, застрявших в толпе.

-Граждане прохожие! – раздается голос из громкоговорителя. Толстый полицейский расхаживает туда и сюда, обращаясь к митингующим. – Не толпимся! Проходим на тротуар!

ОМОН терпеливо оттесняет всех с проезжей части. Я вижу, что у некоторых мужчин на лицах написано четкое желание подраться.

Естественно, мне тяжело. Но я не боюсь и доказываю это.

- Граждане! Данная акция незаконная, все расходитесь! – предлагает полицейский, сидящий в машине. – Призываю всех мирно разойтись по домам! Повторяю: акция несанкционированная.

Призывы звучат на протяжении десяти минут. Кто-то кричит из толпы:

- Это площадь для народа!

-Не блокируйте проезжую часть! – продолжает переговоры полиция. – Отойдите на тротуар!

-Медленно реагируют, - бормочет стоявший рядом  мужчина. – Люди уже полчаса вокруг площади по городу собираются и не реагирует никто.

Я пытаюсь сохранить ясность разума. В любой момент все может выйти из под контроля.

-Собралась толпа не по делу, - говорит кто-то. – Покричали и разошлись. Сейчас дойдут до ближайшего подземного спуска и по домам разъедутся.

– И все? – отвечают ему.

– А этого мало?

– И что, есть шансы?

– Вряд ли.

– Такое может быть только в России.

– Позор! Позор! Позор! Позор! – скандирует толпа, оглядываясь на полицейских. Те, молча, хмурятся в ответ.

Толпа становится плотнее. Тротуар перекрыт полицейскими фургонами. Многие люди проходят мимо, бросая опасливые взгляды на демонстрацию и спеша спрятаться. Другие, не стесняясь взглядов полиции, останавливаются и начинают снимать происходящее на камеры мобильных телефонов. Половина из них, тут же перестает это делать, когда сзади, на проезжей части  начинают скапливаться полицейские в экипировке. Другая половина остается, вливаясь в толпу.

Окружающие меня про реакцию ОМОНа и полиции не думают вообще. Рядом в толпе стоит молодой мальчик с айфоном и табличкой «Я пытался предотвратить фальсификацию». Парень явно не спал вторые сутки. Его взгляд устремлен на сцену.

– Это наш город! – внезапно кричит парень почти истерично. Я ежусь, глядя на него.

Первые ряды двигаются с площади, отведенной для митинга только чтобы наткнуться на стену из тел. Полиция ведет себя корректно, особо прытких граждан берет под руки и возвращает обратно в строй, не давая прорваться на близлежащие улицы. Первое время я, находившийся в центре митинга, вообще не чувствую, что по краям площади что-то происходит, внутри толпы  нет особого движения. Только когда ОМОН  теснит людей назад, загоняя их в существующие границы площади, я чувствую давление.

Я ничего не могу изменить. Но должен попробовать.

Вот что пугает меня больше всего. Нельзя отмахиваться от факта, что я хотел быть частью всего этого и что я должен быть частью всего этого.

Что ж, думаю я, так тому и быть. Зачем тыкать в людей палкой, если нас уже и так загнали в клетку? Это неправда, что зло — абстрактное понятие. Зло всегда конкретно.

Обнаруживаю, что в голове бродят геройские мысли. Я съеживаюсь от нового чувства. Или наоборот — знакомого, но забытого. Что то внутри меня трепещет, грозя выскочить наружу. Оживает непонятный азарт.

Вывод напрашивается сам собой.

- Позор! Позор! Позор! Позор! – скандируют люди, стоящие в задних рядах. Те, кто оказались лицом к лицу с полицией молчат, не зная куда деваться.

Мимо меня протискивается все тот же усталый парень, в его руках больше нет бумажной таблички. Мальчик лезет вперед, расталкивая всех, кто стоит на его пути, неуклюже размахивая айфоном. «Он просто сумасшедший», отмечаю я про себя, когда парень теряется в толпе.

Справа, с площади внезапно потянулись полицейские. Я не понимаю, что провоцирует нашествие полиции: драки или участники акции.

- Уважаемые граждане! Собрание на площади несанкционированно! – раздается из громкоговорителя, кто-то говорит четко, но не слишком уверено. – Вы мешаете передвижению жителей Москвы и гостей столицы. Просим вас разойтись!

- Да пошли вы!  – разносится из толпы, в которой появление полицейских провоцирует раздражение людей.

Я знаю, что происходит. Я всегда предчувствую такие вещи. Я медленно поворачиваюсь, стараясь держать руки подальше от карманов.

Мужчина в голубой шапке на голове бьет флагштоком по полицейским.

Полицейские могут забрать любого, кто попадется под руку, но предпочитают вклиниваться в центр толпы, откуда труднее убежать. Чем громче кричишь, тем больше шансов, что тебя заберут. Хорошо помогает стоять с краю, в случае чего всегда можно развернуться и убежать, или просто притвориться, что ты – случайный прохожий.

Человек в очках начинает призывать людей садиться. У людей сдают нервы, началась серьезная давка. Многие стали призывать ОМОН отойти назад, чтобы для людей хватило места, кто-то начал скандировать "Пропускай!".

Дубинки полицейские начинают применять сначала по собственной инициативе, но махают ими не особо сильно. Скорее, для устрашения. Это единичные случаи. Но люди начинают толкаться, солдаты внутренних войск начинают напирать вперед, сзади их подталкивают полицейские. В результате возникает давка, люди прорывают оцепление, чтобы их не задавили. К тем, кому удалось зайти за кордон, тут же подбегают полицейские и задерживают.

Со стороны это выглядит абсолютно спонтанно, что добавляет нервозности в атмосферу, царящую в толпах протестующих. Людей выдергивают из толпы, берут в основном мужчин, потому что из них состоит передняя линия. От шока некоторые кричат, подаются назад и создают давку.

Я должен с этим смириться — просто расслабиться и ничего не делать. Потому что, что бы я ни делал, толку от этого не будет никакого.

Если у общества есть правоохранительные органы – значит эти органы должны работать. Вот они и работают – поставляют в тюрьмы свежее мясо.

Людей забирают, все скандируют «Соблюдайте ваш закон!». Трудно дышать, разглядеть ничего невозможно. Крики: «Фашисты». ОМОН вклинивается в толпу и забирает людей в автобусы. Начинается драка. Толпа скандирует «Позор!». Рядом со мной задержали человека, который крикнул «позор». Кто-то брызнул газом.

Несколько полицейских пытаются задержать мужчину, лежащего на асфальте. В то же время молодой мужчина, одетый в чёрную рубашку с коротким рукавом, схватив обеими руками задерживаемого человека, пытается оттащить его назад в толпу.

Достаточно нескольких человек, чтобы началась провокация. Из второго-третьего ряда они подталкивают людей, создавая давку. В результате этого первые ряды  давят на полицию. Полиция  смыкает ряды, давка становится сильнее и прорыв - единственный шанс остаться целым и невредимым.

К группе полицейских подбегает молодой парень худощавого телосложения, одетый в толстовку тёмного цвета с капюшоном и кепкой с козырьком зелёного цвета на голове и брызгает из газового баллончика, после чего скрывается в толпе.

Вместо того, чтобы взять ситуацию под контроль, полиция устраивает хаос, начав задержания первых попавшихся. Вместо этого в любой нормальной стране, снова замкнув цепь, полицейское руководство должно отдать приказ отступить назад и прекратить давку. Но  клинья полицейских врываются в толпу и выхватывают всех.

Некоторые люди в толпе чувствуют, что уже стали очень сильными и начинают буянить. Полиция колонной разрывает толпу, хватает активиста за ноги и уносит. В некоторых местах толпа проявляет агрессивную активность. Применяется газ. Желтый дым расходится в разные стороны, люди разбегаются от него.

Несколько человек пытаются спровоцировать людей в атаку. Призывают сомкнуть ряды, призывают к выкрикам – «Позор, Фашисты». Крики для толпы очень полезны. Выкрикивая толпа разогревается, становится смелее. Однако все инициативы быстро затухают. Люди смыкаются, кричат и через минуту замолкают.

Летит сигнальная ракета, загорает красными искрами и пропадает в дыму от файеров. Задние ряды толкают тех, кто впереди, прямо на ограждения. «Космонавты», а именно так называют активные части специальных войск за их большие каски и защитное снаряжение, с места не сдвигаются, очевидно, что приказ только один – не пропускать.

- Файер! – кричит один из стоящих впереди. – Они кинули файер в ОМОН!

Я не вижу, кого и где бьют, я это слышу. Над площадью раздаются крики, перемешанные с лозунгами и руганью. Толпа толкает свои первые ряды прямо под удары ОМОНовцев, которые, возможно, даже не могут разобраться, атакуют их эти люди или нет.

- Русские, вперед! - призывают в толпе, принуждают стоящих в стороне людей к движению. Некоторые идут быстро, другие сопротивляются. Мне ничего не видно, я оказываюсь окружен людьми, подпирающими со всех сторон.

ОМОН уже двигается по кругу. Кто-то из нетерпеливых митингующих пробирается в первые ряды. ОМОНовцы вереницей окружают толпу, рассекают ее на части, в любой из которых начинаются задержания. Выхватить человека, заломать руки и увести – не слишком трудная работа для полицейских, однако нарушителя нужно еще куда-нибудь посадить. Для этого к месту митинга сгоняют автозаки или фургоны. Часть техники стоит на ближних улицах.

- За наших, против ментов! – орут откуда-то сбоку. На кого-то подобные призывы действуют ободряюще, и скоро митингующие вырывают избитых людей из рук полиции, а потом нападают на самих представителей власти.

Я вижу, как ОМОНовцы с трудом удерживают строй, чтобы не пропустить поток толпы. Меня много толкают, так что в какой-то момент я уже настолько отдаляюсь от места, где все начиналось, что с трудом могу сориентироваться.

Внезапно, ОМОН вклинился в толпу людей, заставив митингующих броситься врассыпную и отойти на несколько шагов назад. По инерции меня тянет за всеми, и вовремя, кто-то недалеко от меня получает полицейской дубинкой в бок. Тут же откуда-то в ОМОН летят стеклянные бутылки, зелеными и коричневыми осколками разрываясь на асфальте. Я закрываю глаза, опасаясь стекол, но тут же жалею об этом, «волна» людей чуть не сбивает меня с ног, а полиция снова пытается совершить набег на недовольных протестантов.

В очередной раз загорается сигнальная ракета, её пускают специально в сторону спецназа. Это вызывает шквал новых ударов дубинками и ответную агрессию. Три человека вырывают ОМОНовца из строя, начав его избивать.

- Сколько уже забрали? – постоянно спрашивают какие-то девчонки за моей спиной. – Человек 10?

- Скорее 20, - не оборачиваясь, отвечаю я. Уйти с митинга в ближайшее время я не надеюсь, нужно держаться в центре толпы. – За 10 минут уже 20 человек.

- По 2 человека в минуту, - зачем-то считают девочки, чьих лиц я не вижу.

- Граждане, расходимся! Митинг закончен! Отойдите к метро, проход в него открыт! – слышатся призывы полицейских в мегафон. Почему власти всегда говорят одно и то же? Неужели толпа настолько предсказуема, что с ней следует каждый раз работать по одному сценарию?

Пока ОМОНовцы задерживают людей, вырывая из толпы единицы, несколько сотен митингующих прорвали оцепление, быстрым шагом направляясь от площади по параллельным улицам. Проулки использовались для парковки машин, с которой в Москве были проблемы.

Думаю, именно тогда я сдался. Просто нет смысла. Я сделал все, что мог.

– Сейчас доиграешься, урод! – кричит кто-то и отталкивает полицейского.

– Это война.

Слезоточивый газ уже применяется с обеих сторон.

Зажигают фаеры . Меня злит то, что вместо того, чтобы тушить летящие в полицейских фаеры, стражи порядка кидают их обратно в толпу. То же самое и с камнями.

Я не смог бы сделать подобную вещь никогда.

Кто-то скандирует "Прекрати!", но эффекта нет никакого, потому что людям страшно.

Все  люди - просто защищаются. Это нормальная реакция для нормального человека.

Я стою и пытаюсь не попасть под дубинку, потому что идти  некуда - оставьте человека в покое.

Часть площади затягивает дымом. Кто-то устроил поджог в туалетной кабинке.

Женщина бьет сумкой стоящего перед ней полицейского.

Ситуация уже грозит перерасти в полный хаос, как, вдруг, все стихает. Каждая из сторон, словно, берет небольшую паузу, чтобы разобраться со своими пострадавшими. ОМОН, очевидно, принимает новые инструкции, заодно оттаскивая побитых толпой бойцов подальше от места развития событий. Участников акции, кажется, все прибывает. Я оглядываюсь и вижу, как движется пополнение в виде мужчин с белыми лентами.

Оказывается, что митингующие не только отказываются расходиться, но и ожидают подкрепление. Где-то сбоку заработала рация, и полиция начинает перекрывать проходы, отрезая всех, кто хочет присоединиться к акции.

- Окружили, - истерично всхлипывает девочка в ярком пальто. Она много мелькала сегодня на площади, ни раз попадаясь мне на глаза. У девочки руки в крови, видимо, она падала на асфальт, когда народ пошел на ОМОН – Они снова идут!!!

Полицейские начинают движение внезапно, первыми прервав образовавшуюся паузу. С дубинками наперевес, полицейские двигаются строем, не удается выхватить оттуда никого, чтобы придать народному суду за «злоупотребление властью по отношению к мирным гражданам». А граждане уже не мирные.

Я оказываюсь достаточно близко для того, чтобы получить дубинкой в плечо, а потом в живот. С трудом уползая из-под жестких ботинок ОМОНа, я поднимаю камень, наугад бросаю его в сторону обидчиков.

- Граждане, соблюдайте законность! – раздраженно кричат из громкоговорителей, а потом в толпу опять летит слезоточивый газ. Я снова замечаю девушку в ярком пальто. Она трет глаза, стоя на коленях на асфальте, который местами красным, там, где люди отплевывались кровью из разбитых носов и губ.

«ОМОН – предатель русского народа!», скандирует площадь, задыхаясь от зеленоватых испарений.

Нужно идти дальше, кричать громче, привлекать больше внимания.

Я стою на ограждении, держась рукой на столб. Обстановка накаляется, митингующие в возмущении от того, что полиция задерживает всех без разбора. Все чаще оказывается сопротивление.  Мужчина в фиолетовой толстовке, лысый, стоящий справа от группы полицейских бросает в них кусок асфальта, после чего скрывается в толпе.

Все время ситуация меняется. Появляются люди с плакатом «Президент-вор», сразу же к ним подбегают человек пять омоновцев - забирают их. Люди поднимают обратно этот плакат. Потом опять набегает толпа ОМОНа,  плакат оказался порван. Я поднимаю куски этого плаката. Пусть так и будет.

- Вы можете объяснить, что происходит?

- Если честно, я сам не слишком понимаю. Но очень хочу понять. Возможно, вы мне в этом поможете.

Двум мужчинам, сцепившимся с полицейскими, удается, до того как их арестовывают, сбить шлем с головы одного из стражей порядка. Четырех их товарищей сразу же задерживают при неудавшейся попытке освобождения.

Полиция берет в цепь людей и начинает теснить с площади. Возле перехода возникает оживленная перепалка. Женщины особенно агрессивны, кидаются, визжат, споря с кем-то. Молодежь продолжает нестройно кричать, полиция сжимает цепь, и  внезапно возникает старик с громкоговорителем, пытаясь привлечь в себе внимание. Его ликвидируют в считанные минуты – прямо через толпу прорывается шеренга полицейских, расталкивая всех в разные стороны.

Главное — успокоиться. Прогнать из души страх. Тот, кто паникует, уже проиграл.

Об этом не очень хочется знать – но забыть не получается. Почему люди делают то, что делают? Это было страшно по настоящему. Как еще никогда в жизни. Факты, только факты.

Угроза висит в воздухе, я это чувствую. Ничего еще не кончилось.

«Я боюсь, – снова думаю я. – Я ничего не соображаю от страха».

В голову лезут плохие мысли. Одно я знаю точно: моя жизнь делает резкий поворот.

Кого-то сейчас обязательно убьют, покалечат или арестуют. Может быть, это буду я. Наиболее вероятно, что это буду я. Есть вещи, которые просто должны случится. По-другому – никак.

Я пытаюсь собраться с мыслями. Я ни от чего не застрахован. Выбора на самом деле нет. Всем на площади это понятно. Перспектива малоприятная. Обложили со всех сторон.

Позади меня стоят люди. Я слышу, как они переминаются с ноги на ногу.

- Вот ублюдки! - кричит кто-то. - Так и убить недолго!

От всего этого многие люди начали нервничать, и, честно говоря, я тоже. Лучшая защита — это нападение. Но я чувствую себя свободным. Это важно для меня.

Я пытаюсь отдышаться. Я дышу и смотрю по сторонам. Все те же машины. Все тот же город. Что они с нами сделали?

Я чуть не выругался вслух. Я изо всех сил стараюсь не волноваться, усиленно соображая, в чем дело. Хрупкие законы разрушены без усилий и без намерения, и полицейские считают каждый арест моральным долгом. Голос власти звучит через мегафон.

Власти изображают шок и возмущение, но никогда не признаются, что именно этого они и ждали. Откуда такая агрессия? Я пытаюсь убедить себя, что не происходит ничего особенного и из сложившегося положения имеется выход. Это никого не должно шокировать. Преступление - новая и единственная форма искусства.

Я знаю, что не сделал ничего плохого.

- Не нравится мне эта возня, - говорит кто-то за спиной.

- Хуже, чем в первой волне, все равно не будет.

- Я бы не был так категоричен.

- Может быть, власть - не такое уж большое зло?

Я слежу за взглядами людей. То, что я вижу - поразительно.

- Чертовы папарацци! - кричит полицейский. -Не нужно направлять на нас свои камеры, уберите свои поганые камеры!

Я не могу понять, то ли смеяться, то ли аплодировать его остроумию.

Решение принято за меня. Принято за всех нас. Мы все здесь оказались случайно. Неадекватная группа людей.

Краем глаза я вижу, что тех, кто пытается бежать, бьют дубинкой по затылку, потом пинают и только потом несут до машины.  Я оцепеневаю — любое сопротивление бесполезно.

Я вижу человека, который держится за сердце. Позже ему становится хуже.

- Вызовите «скорую». Тут человеку плохо, - кто-то обращается к ОМОНу.

- Заткнулись все, быдло, - орет полицейский. – Здесь нет людей. Люди дома сидят, а вы тут – скот и быдло.

Дошли до края площади и уперлись в ряды ОМОНа. Побежали назад. Омоновцы, ударяя дубинками по металлическим щитам с надписью «Омск», бегут за нами на площадь. Там их встречают градом камней. Они останавливаются, закрываются щитами. К митингующим подходят несколько женщин, которые просят не кидать камнями в омоновцев. Камнепад стих. Группа омоновцев постояла, закрывшись щитами на краю площади и побежала назад. Толпа кинулась за ними.

Омоновцы преследуют демонстрантов, пинают, вырывают транспаранты. Заняв трибуну, они поджигают оставленный митингующими плакат «Президента в отставку».

Волны омоновцев идут с правого края площади – оттуда появляется отряд конной полиции. Толпа бежит навстречу, полицейские разворачиваются. Демонстранты бегут за ними, пытаясь стащить с лошадей. Кому-то это удается. Кто-то выезжает на площадь, размахивая российским флагом.

Я дрожу. Я стараюсь ни о чем не думать, сохранять спокойствие.

А толпа кричит:

- Давай! Давай!

«Давай, - думаю я, - все только начинается».

И оказываюсь прав. Что-то назревает.

Я здесь среди своего народа. Крики: «Это наш город!».

Свалка. Смех. Крики. Задние наседают, оглушительно матерятся. Толпа давит и давит.

У одного из полицейских, кажется, начинается истерика. Он кричит направо и налево: «Проходим, проходим!» Но это не дает результатов, потому что людей слишком много.

-Россия для русских! – несется над центром. Где-то вдалеке загорается оранжевое пламя.

-Машину подожгли, - слышится справа.

Кажется, только я стою неподвижно. Толпа, окружающая меня, колышется. Блокирующих движение людей становилось все больше, человек семьсот собирается на проезжей части. Люди, которые втянуты в шествие не по свое воле, пытаются вырваться, чтобы уйти в сторону. Там их блокируют полицейские с собаками, прибавляя численности стихийному собранию.

-Россия для русских! Для русских, вашу мать! – кричит кто-то.

У многих на головах темные капюшоны, у некоторых лица закрыты тонкими шарфами до уровня глаз.

Не нравится мне все это. Очень не нравится. Или это страх?

Другие очевидцы, находившиеся поблизости, с топаньем и улюлюканьем собираются вокруг. От страха волосы шевелятся у меня на голове, словно дует ветерок. Напряжение слишком высоко. Тем хуже. Не расслабляться. Иногда мне кажется, что весь мир – сплошная ярость, несправедливость, насилие, стремление к смерти.

Все правильно. За одним исключением: этого не может быть.

Толпа движется настолько резко и быстро, что я вздрогнув, только через несколько секунд следую за ними. Мне все больше кажется, что приходить на площадь было плохой идеей, люди с белыми ленточками настроены серьезно.

- Понаехали тут, - доносится до слуха чье-то недовольство, но агрессия больше не возрастает.

- Мы славяне! Мы славяне! МЫ СЛАВЯНЕ! – разносится над площадью, кто-то решает, что пора начинать скандирование.

- Москва! Русский город! – раздается им в ответ с другой стороны, вызвав бурные  эмоции. Рядом со мной, закрыв лица платочками в розовую клеточку, кричат маленькие девочки.

- Не уйдем! Это наш город!  – кричит толпа.

- Прорвемся, если что? – спрашивает один у стоящего рядом товарища.

- А то! – отвечает другой, показывая в кармане файер и зажигалку. Я нервно усмехаюсь.

Площадь быстро покрывается дымом.

- Граждане митингующие! – взывает полицейский. – Акция несанкционированна

Многие прячут лица за шарфами и масками.

- Даешь шествие! – доносится со всех сторон. – На Лубянку! На Манеж!

Я всё ещё могу передумать. Я не хочу, чтобы именно так всё получилось. Это  странно и даже смешно — я вижу камеры, объективы. Они снимают меня, чтобы потом показать.

Я слышу, как кто-то кричит:

- Уберите фотоаппараты! Разбейте фотоаппараты!

Я оглядываюсь по сторонам и вижу женщину, торопливо уводящую нескольких детей подальше. Она тоже оглядывается, переводит взгляд с полицейских на нас. Младший плачет, пытаясь задержать ее. Женщина подхватывает его на руки и, не обращая внимания на его громкий рев, скрывается в толпе.

Тогда мне казалось, что эти подробности очень важны. Я не хочу вмешаться. Не могу оставаться. Мне нужно уйти. Что-то не так.

Сначала какое то странное ощущение. Как будто мурашки бегут по спине. Легкое покалывание у основания шеи. С точки зрения логики происходящее имело смысл. Все ясно как день, это начало конца.

– Влипли по полной программе, – бормочет кто-то.

– Идем, – говорит женщина рядом. – Нечего тут торчать.

– Никто не обязан делать только то, что умеет.

- Да, я думаю, для этого есть подходящее название.

- Какое же?

- Терроризм.

Как эта мысль не пришла мне в голову раньше? Об этом стоит подумать. Что то замышляется вокруг меня, и мне это совсем не нравится.

Я хмурюсь и верчу головой, пытаясь расслабить мышцы шеи. Я буквально окаменел.

А потом стало еще хуже. Никому до нас нет дела.  Все бы хорошо, однако в голову упрямо лезут нехорошие мысли: «С такими, как я, ничего хорошего не случается. Просто не случается».

У меня щиплет в глазах. Я ничего не могу с собой поделать и потому злюсь. На самого себя.

Злость копилась слишком долго, и, пожалуй, пришла пора немного спустить пар. «Нет, - говорю я себе. - Не сейчас. Еще рано».

«В другой раз, — думаю. — Уже скоро». Короткое мгновение, когда вдруг становится ясно, что в моем мире произошли  перемены.

Я медленно поворачиваюсь, как будто ничего особенного не случилось. Неужели так оно и есть?

Стоят полицейские. Один из них кричит в рупор:

- Акция  - незаконна. Проходите справа или слева, не задерживаясь.

Бросаются по трое-четверо на протестующих, вырывают, тащат, не разбирая, головой по асфальту. Людей тащат в автобусы. Толпа скандирует "Позор!" Рядом со мной задерживают человека только за то, что он крикнул "позор". Кто-то брызжет газом. Трудно дышать, разглядеть ничего невозможно. Крики: "Фашисты". ОМОН вклинивается в толпу и забирает людей. Одну девушку волокут по земле за волосы.

Толпа расступается вокруг лежащего без сознания человека. „Убили! Убили!“ — раздаются гневные голоса. Машина „скорой помощи“ оказывается на месте уже через три минуты.

Дед мирно стоит, когда к нему подходят полицейские, срывают с него несколько медалей и ведут в автозак. Ветеран упирается и идти не хочет. Но ОМОН оказывается сильнее.

Надо быть осторожнее. Но  я скандирую:

- Нам нужна другая Россия! Свободу политзаключенным!

Двое полицейских заламывают мне руки. Кто-то из митингующих пытается меня выхватить, а я падаю на землю. Омоновцы не хотят меня отпускать, и я расцарапал руку об асфальт, пока меня тащат на протяжении нескольких метров. В этот момент меня бьют по голове с криком «Вот тебе!» Потом тянут еще несколько метров по асфальту, я хочу сказать, что сам пойду в автобус. Меня ставят на ноги и заламывают руки. Идти сложно, голова кружится.

- Мужики, я же не сопротивляюсь! – говорю я к ОМОНовцам. – Зачем руки так заламываете?

Ответ - тычок дубинкой под ребра и нецензурная брань со словами:

- Тебе место в обезьяннике.

Я пытаюсь добиться от них, на каком основании меня задерживают. Один из них смеется: за сопротивление сотрудникам правоохранительных органов.

Одна пара рук меня обыскивает, другая заламывает мне руки под углом, на который они не  рассчитаны.

Я распрямляюсь, откидываюсь назад, упираясь пятками, вскидываю руки. Внутри все трясется, в левой части головы разливается онемение.

Взгляд бегает по сторонам, я пытаюсь оценить ситуацию.

- Сука, - раздраженно говорит кто-то у самого уха.

- Ну, давай. Давай, скотина, - кричит лицо из-под козырька шлема.

В их глазах жестокость и еще непонятное ожидание, как будто они с нетерпением предвкушают предсказуемый ответ.

Следует секундная пауза, а затем мир наполняется шумом.

Первый удар в скулу, но не больно. Второй в лоб, а третий — в шею. Голова мотается из стороны в сторону, но звука ударов не слышно, и боль сначала не ощущается. Кажется, будто я пытаюсь идти по прямой линии, а меня со всех сторон толкают чьи-то руки. Я даже пытаюсь двинуться дальше, словно ничего не происходит, тогда полицейские по-настоящему злятся.

Не задумываясь, я кричу слабым голосом:

— Да пошли вы!

Теплый воздух наполняет тело, и мне кажется, я  словно невесом.

Что-то бьется изнутри в стенки черепа, словно животное, запертое в клетку. От этого тошнит, и становится так страшно, что я готов отдать что угодно лишь бы не быть куском мяса, которое топчут и бьют ботинками и красными кулаками.

Говорить я не могу, взгляд блуждает по сторонам, но ни на чем не фокусируется. Затем меня начинают изо всех сил дергать из стороны в сторону, после чего со всех сторон сыплются удары. Нервный парень бьет по мне с такой скоростью, будто опасается, что его мишень исчезнет раньше, чем он попадет кулаками по лицу.

Приседая и увертываясь, я принимаю большинство ударов на плечи, затылок, локти и ребра. Очень больно.

Я пытаюсь понять, что же такое я натворил, если настолько вывел полицейских из себя. Ничем нельзя объяснить удары. Кажется, им не хватает времени, чтобы аккуратно уничтожить другое человеческое существо.

«Я умру. Они не остановятся, пока не убьют меня».

Глаза наполняются влагой. Я хочу снова попытаться прыгнуть в пространство между кулаками, но не смог. Все труднее думать о чем-либо.

— Сука! Сука! Сука!

Их дыхание все тяжелее. Полицейские все это время били руками и ногами так быстро, что теперь устают и замедляют движения.

Когда я падаю, они перестают орать: «Сука!», однако, лежа на асфальте, я слышу, как кто-то из полицейских подвывает от возбуждения.

Кто-то проходит мимо, останавливается, а затем говорит ленивым и даже игривым тоном.

— Полегче, полегче, ребята.

Они закончили. Непостижимо, но совершенно отчетливо. Прямо здесь и сейчас.

Я неизбежно должен был оказаться здесь. Я испытываю потрясение, осознав этот факт. Однако круговорот мыслей не останавливается.

Я заставляю себя успокоиться. Я не ожидал столкнуться со всем этим. Нечто совершенно новое, лежащее за пределами прежнего жизненного опыта.

Стараюсь не замечать стука собственного сердца, который отдается в ушах.

— Убийство, — произносит стоящий рядом полковник с улыбочкой. Он стоит на залитой солнцем улице в центре Москвы: — Убийство, — повторяет он, явно наслаждаясь звучанием этого слова и, добавляет: — кровавое и жестокое, — складвая ладони на выпирающем животе.

Я вижу это неожиданно, и все вдруг становится на свои места. Разбросанные частички головоломки внезапно выстраиваются в отчетливую картину. Я понимаю, что должен прикоснуться к этой трагедии. Что деваться некуда. Так почему не теперь?

«Так вот как это бывает, – думаю я. – Вот как это бывает».

Вкус крови – сладковатый, теплый, металлический.

Сейчас для меня уже ничего не имеет значения. Я пересек черту. Что не оставляет мне выбора.

«Ну разве это не дурацкая мысль?» — задаю я сам себе вопрос.

Ответа нет. Не знаю, плохо или хорошо, зато по настоящему.

Проблема даже не в этом. На все можно смотреть по-разному. Можно сказать, что они сейчас выбирают – жить этим людям или не жить. А можно сказать, что они выбирают – жить этим людям или другим.

Время тянется медленно. Трудно сказать, сколько его проходит – четверть часа, двадцать минут.

«Нет, — прерываю я себя, — глупости. Я снова пытаюсь создать образ врага, которого нет. Все гораздо проще и примитивнее».

Какой то настойчивый голос снова и снова что то повторяет.

«Осторожно, начинается зона безумия. Уходи, тебе лучше ничего не знать!»

На все вопросы должен быть ответ. Но я не знаю, где его найти. Пока еще не знаю. Надо было сохранить хладнокровие. Но это легче сказать, чем сделать.

Может, я что не так делаю?

Помню, как не мог поверить в то, что произошло. Как быстро всё случилось, и ведь ничто не предвещало такого поворота событий. Ничего.

Я хочу действовать. Меня охватывает совершенно беспричинный страх того, что я не делаю что-то важное.  «Обратного пути нет. Только вперед!» Сомневаюсь, что способен на такое.

Выступления продолжаются. От толпы отделяются большие группы людей. Они останавливают проезжающие мимо машины и просят водителей давать продолжительные сигналы.

Я стою и смотрел на солдат и на разбегающуюся толпу, которая, рассыпается мелкими группами.

Шум возобновляется. Сначала слышатся разрозненные выкрики, затем то тут, то там толпа подхватывает крик.

Я вижу прямо перед собой женское лицо, все в капельках пота, а над ним разгоряченное, красное, потное детское личико. И у матери и у ребенка рот широко открыт. Я знаю, что они кричат, но не могу разобрать ни слова. Все сливается в один рев, от которого ушам больно.

Вдруг где-то сзади сыплются выбитые стекла.

Но я он не поворачиваю голову.

Что-то мягкое и трепещущее налегает на меня сзади, и я, не глядя, изо всех сил отталкивают это что-то локтем.

Стоявший передо мной низкорослый человек с худым лицом кричит:

- Убийцы! Убийцы!

Оружие не убивает людей, это делают люди. Почему то это меня не удивляет. И именно поэтому страшно. Выбора нет. Надо бы это запомнить.

Я ощущаю странную радость.  Понимаю, что должен сделать. Расслабиться и смириться — это против правил. Все слишком просто, ясно и легко. Смотрю и думаю, что нет смысла бежать. Особенно если я не могу убежать.

Чувствую себя опустошенным, измотанным.  А в чем можно быть сейчас уверенным? Все мысли, все эмоции еще находятся в состоянии шока.

На углу, напротив, я замечаю группу людей. Они что-то кричат. В ста шагах позади них неровной цепочкой стоят еще люди, а за ними еще и еще, сгущаясь в плотную массу.

Полицейские в бронежилетах, с щитами и собаками, применяют для разгона спецсредства — свето-шумовые гранаты, однако остановить толпу не удается - люди разбегаются и вновь возвращаются на площадь, откуда доносятся крики, свист.

Полковник обращается к толпе с требованием разойтись. Но никто не реагирует, звучит музыка, толпа гудит. Солдаты начинают ритмично бить палками о щиты и с  криками движутся вперед. Появляются БТР, но их забрасывают камнями и отрезками арматуры, и они вынуждены отступить. Солдат едва хватает перекрыть улицу.

Солдаты в бронежилете  неуклюжи. Передо мной, одного из солдат выдергивают в толпу, он падает, его пинают ногами.

Сопротивление усиливается, особенно на левом фланге, в полицейских летят камни, бутылки и другие предметы. Цепь солдат разрывается. Я вижу как в строй солдат летит огромный камень, ломает щит и выворачивает в коленном суставе ногу солдата. Его уносят в автобус, в котором уже разбиты все стекла.

Солдаты пытались увернуться от града камней. Появляются машины скорой помощи, кто-то грузится в них в толпе, затем машины пытаются вырваться. Одна из них  врезается в строй солдат.

Опять восстанавливается  линия толпы, но уже смещенная к левому флангу. На правом фланге напротив солдат со щитами почти нет. Митингующие отходят на дистанцию и методично забрасывают солдат камнями.

Солдаты подбирают камни, и бросают в сторону толпы.

Подъезжают три автобуса, из них вышли ОМОНовцы, направляются цепью к толпе и начинают теснить собравшихся. В ответ слышатся крики и скандирование: „Позор!“, „Фашисты!“, „Подонки!“.  Людей кладут на землю, а руки требуют держать на затылке. Подходили к ним и одновременно с двух сторон бьют сапогами по их открытым ребрам. Жуткие крики и хруст поломанных ребер.

В толпе возникает паника. Надо спасать себя. Я задаю направление движения и пытаюсь ему следовать, стремясь по кратчайшей траектории выйти за пределы толпы. Я не пытаюсь двигаться в направлении, противоположном движению толпы – меня просто свалят. Если я упаду на асфальт, могу погибнуть. Затопчут. Большинство погибших в толпе -  это те, кто оказывается под ногами бегущих. Я держусь за окружающих руками, толкаюсь, делаю все, чтобы не упасть.

Над площадью висит вертолет. В толпе говорят, что в нем сидит генерал и оттуда, сверху, руководит действиями отрядов полиции, ОМОНа и внутренних войск.

В толпе женщины, некоторые – с тележками, вокруг пытаются как-то двигаться, чтобы они прошли вперед, и вдруг сзади идет какое-то давление, становится страшно, поскольку толпа начинает бежать.

По головам людей из-за щитов бьют дубинки. Я вижу, как мужчине попадают в голову, он обхватывает ее руками, льется кровь. Раздаются крики и свист.

Голыми руками, по которым бьют дубинками, люди хватаются за щиты. Удается раздвинуть два щита. В этот разъем тут же бегут люди. ОМОН расталкивают сбоку и сзади. Все происходит в считанные минуты.

На противоположной от площади стороне стоят семь-восемь машин „скорой помощи“. В эти машины уже кого-то несут на носилках.

Через несколько минут все меняется.

Выставив впереди себя шиты, полицейские приседают за ними плотными цепями, и через пару секунд солдат за рядами сдвинутых щитов уже не видно.

Группу мужчин окружают омоновцы, защищенные щитами, касками. Бьют резиновыми дубинками по головам, потом валят на асфальт и начинают пинать сапогами. Тех, кто пытается как-то поднять голову и встать на ноги бьют ребром железного щита. По голове, по шее или позвоночнику. К безжизненным телам подъезжают рядом стоявшие машины „скорой помощи“. Бросают людей на носилки и относят в эти машины. И все три машины, выстроившись в ряд, с пронзительным ревом едут к центру города.

Раздаются крики:

- Революция!

Кто эту революцию будет делать? То же самое я подумал и сейчас и чувствую, как по спине бегут мурашки.

На площади что-то кричат в громкоговорители, слышны пьяные крики и свист, одиночные выстрелы.  Я смотрю на окружающих. Вокруг слишком много людей. Слишком много препятствий. Я натыкаюсь на прохожих, не извиняясь, не слушая их ругани - мне все равно. Меня гонит страх.  Я боюсь оглядываться - это будет конец.

Это не просто глупо. Происходящее совершенно не стоит моего внимания. Лучше о таких вещах вообще не думать. Ну и что теперь? Следующий этап моих действий стал мне понятен сам собой. От правильного или неправильного выбора зависит моя жизнь.

Идти в плотном окружении людей очень неудобно. Меня так стискивают, что ног не видно. Я постоянно спотыкаюсь на неровностях. Я наблюдаю, как поток людей «обтекает» автомобили.   Теперь никто не может остановить меня.

Надпись на стене - “Кто ответит?” Недалеко один из подростков рисует фразу “Не простим”.

"Нам нужна другая Россия!" — радостно кричат люди вокруг и блокируют движение улицы.  Я не готов идти через толпу.

Кто-то толкает меня сзади, чей-то острый локоть отпихивает в сторону. Я ощущаю себя лишним и совсем маленьким, что злит. Но я  не вижу в людях ненависти или злобы – они просто убирают со своего пути живую преграду.

Все политиканы — предатели. Держат нас в неведении, а сами делают, что хотят. Как всегда. Нам не хватает смелости понять то, что мы знаем, и сделать выводы.

Издалека доносится звук полицейской сирены.

Я уже ничего не соображаю. Мною полностью завладевает паника. Я знаю, мне не стоило сюда приходить. Тревога. Тоска. Гнев. Все это соединяется у меня в голове. Но главное ощущение - паника.

Нужно придумать другой способ бегства. Гораздо более быстрый, чем предыдущий.

Я изо всех сил пытаюсь сохранять спокойствие. Всему этому должно быть какое-то логичное объяснение. Нужно подождать.

Лучше было бы оставить все как есть. Не надо быть очень умным, чтобы понять: я собираюсь вмешаться в дела, которые меня не касаются. Я чувствую себя так, словно меня загипнотизировали.

Вижу, что большинство молодых ребят на поясе было обмотано железной цепью, а концы разобранных флагштоков были окованы металлом.

Я не опущусь до жалости к себе. Это глупое, бесполезное, разрушительное чувство.

Все сегодня кажется неправильным, и разум с логикой подсказывают, что надо поскорее убираться отсюда. Ничем хорошим происходящее не закончится. Но что-то толкает меня вперед.

Самое трудное – это начать. Еще труднее – довести начатое до конца. Если не сейчас, то когда?

Полицейская дубинка указывает путь. Простая философия загадочной страны.

Ведь знаю, что шансов уцелеть – вообще никаких, но бежать – нельзя. Это, в конце концов, - мой дом. И мой город. И если я сейчас побегу, то, значит, признаю, - не для них, для себя, - что я тут больше не хозяин.

Обычно люди не думают, что им может грозить опасность. Но я уже давно утратил все иллюзии, окончательно убедившись в жестокости этого мира.

Я не люблю понижать внутренние барьеры. Если я решил сорваться с цепи, то хочу точно знать, с какой именно. Иногда хочется пострадать за Россию. «Выше голову» сказал палач, накидывая петлю. Почему люди бегут с корабля, который не тонет? Они поняли, куда он их везет.

Мне нравится быть русским.

39

Впервые за долгое время мне становится страшно. Я не хочу вспоминать – то, что осталось вспомнить.

Лучше записать только то, что точно помню, а не приписывать людям преступления, в которых они не замешаны.

Забавно, как воспоминания всплывают на поверхность.

Почему я это пишу? Похоже на паранойю.

Рев сирен. Машины сгоняют в одну полосу.

Полицейские автобусы выезжают из-за поворота и перегораживают улицу.

Толпа медленно идет навстречу полицейским. Молча, понимая всю ответственность момента. Все ведут себя так, как, наверное, обычно ведут себя люди в такой ситуации. Чувства притупляются. При виде полицейских я ощущаю тошноту.

Делаю несколько глубоких вдохов. Слишком разнервничался из-за этой толпы. Надо быть осторожнее. Нужно быстрее выбираться из толпы.

Проталкиваюсь сквозь людскую массу, не обращая внимания на возмущенные выкрики. Хочу ответить. Но слова почему-то не слушаются языка, мысли путаются. Это называется – паника.

Становится трудно дышать. В воздухе пахнет пылью.

Я пытаюсь не думать обо все этом. Потому что мои мысли становятся злыми.

Солдаты идут, прикрываясь огромными пластиковыми щитами. Солнце отражается в их черных шлемах. С каждым шагом ударяют в щиты резиновыми дубинками. От них отступает группа людей, чьи лица прикрыты шарфами. Солдаты не наращивают темп. Они методично выдавливают толпу. Движение по улицам прекращается. Полицейские  машины и грузовики перегораживают проезжую часть.

Толпа подается чуть назад, становится плотнее.

- Граждане, приказываю вам немедленно разойтись, - раздается голос из динамика, установленного на одном из автобусов. – Демонстрация запрещена администрацией. Лица, не подчинившиеся приказу, будут арестованы, и на них будет наложено взыскание.

Демонстранты отвечают криками и ругательствами. Полиция идет в атаку.

Я вижу все, я уже в десятке шагов от передних шеренг, когда начинают стрелять в людей газовыми патронами. Ветер сносит газы. Через дым, шатаясь и зажимая нос платком, я почти выбираюсь из толпы. Непостижимо быстро начинают стучать резиновые дубинки по головам и щитам.

Люди вырывают щиты, выбивают дубины, поднимают их. Щитами таранят полицейских.

Полицейские вырывают из толпы отдельных людей и тащат их к автобусам с металлической сеткой на окнах.

- Раненых не оставляйте, бля! – кричал офицер.

Стрельбы нет.

- Руки за голову! Всем лечь! – орет мегафон и словно бьет по головам.

Вокруг меня окружающие поспешно ложатся. Я в шоке. С трудом осознаю происходящее. Все происходит словно в кино. Я не уверен в точности своих наблюдений.

Впечатление такое, что на меня падает нечто огромное, и оно меня раздавило. Я имею в виду не физическую боль, а другую, ту, что внутри.

Как я мог впутаться в такую историю? Почему я не остановился раньше? Но что значит раньше? Все произошло очень быстро.

Я, словно загипнотизированный, повинуюсь. Сразу же приходит мысль: это невозможно.

Я насчитываю не менее двадцати пожарных машин, обрушивших на колонну потоки пенящейся воды. На улице, забитой людьми, начинается настоящий потоп. А по ту сторону от пожарных машин людей уже поджидают омоновцы. В стекла машин летят камни.

Именно в этот момент какой-то человек в маске, подъехав на машине, стреляет из помпового ружья поверх голов.

Этот выстрел явно провокационный. Вероятнее всего, он провоцирует толпу на более решительные действия. Омоновцев провоцируют на стрельбу в безоружных людей.

Восстановить то, что произошло дальше, очень трудно.

Пуля сбивает полицейского. Его тело отбрасывает под ноги другим полицейским из оцепления. Они растерянно оглядываются, ослабив хватку рук. Толпа напирает, люди тянут шеи, всем интересно, откуда выстрелы, задние подталкивают передних, цепь рвется и все устремляются вперед.

Выстрелы звучат оглушительно, мне кажется, что от этого грома расколется голова.  Хочется закричать. Полицейские продолжают стрелять.

В людей стреляют, а они бьют. Палками. Цепями. Камнями. Впереди стреляют и орут в мегафон: «Ложись! Ложись! Стоя-а-а-ать!»

Звук тяжёлых ударов дубинкой по горлу. Хруст, как у раздавливаемой скорлупы, а затем бульканье, когда жертва отчаянно пытается глотнуть немного воздуха.

Теперь я представляю себе всю цепочку событий.

Летят палки и камни. Я бегу вместе со всеми. Летят не маленькие камни, мне вскользь задевает ногу. Какие-то люди вооружившись палками, начинают долбить мостовую и складывать камни, и раздавать листовки: «Следует пускать в ход камни, палки и собственные зубы, лишь бы произвести большой переполох среди полиции – иначе уличная демонстрация не имеет смысла».

Не знаю, почему необходимо убивать людей. Не понимаю, какая в этом может быть необходимость.

Толпа раззадоривается. Камень, полетевший в голову полицейскому, почти мгновенно перекрашивает его лицо в красный цвет. Следует выстрел в толпу. Один из стоявших в первом ряду хватается за грудь и опускается вниз. Гремит второй выстрел. Больше сержант ничего сделать не успевает. Толпа набрасывается на него.

- Так будет с каждой полицейской сволочью, - кричит кто-то. – Мы уничтожим их всех.

-  Бей его!

Я слышу три громких хлопка. Строй солдат рассыпается. Я делаю вдох, а выдохнуть не могу. Спазмы перехватывают легкие, хожу и ищу место где есть воздух, наконец удается восстановить дыхание. Цепь солдат окончательно разбредается.

Вокруг образуется свалка. Выстрелы гремят со всех сторон. Оцепление, побросав щиты, смешивается с толпой. Полицейские стреляют, укрываясь за машинами. Вокруг меня мечутся, топчут упавших, поскальзываются в лужах крови и на осколках стекла. Какие то люди вступают в перестрелку с полицейскими.

Когда цепь прорвали, часть омоновцев побежала, демонстранты побежали за ними.

Во время прорыва слышится стрельба одиночными выстрелами. Оказывается, что стреляют газовыми патронами омоновцы.

Вдруг кто-то приседает на корточки, кто-то ложится. Многие прижимаются к тротуару или отступают назад. Я впервые в жизни слышу свист летящих ко мне пуль. Пули, оказывается, издают свист.

Полицейские добежав до своих грузовиков,  ставят завесу из газа и пытаются грузиться. Колонна людей прорывается через газ и лезет на грузовики. Мимо меня бегут молодые ребята. Один из них кричит:

— Захватить машины!

К этой группе присоединяются другие, их становится много. Очень быстро они оказываются у машин. Начинают одного за другим вытаскивать из кабин шоферов и офицеров. Парни садятся за руль и заводят грузовики. ОМОН бежит. Шоферы бегут, кто не бежит - тех выбрасывают из кабин. Один из них, ошалевший от страха мальчишка, поливая вокруг газом из баллона, едет и давит человека. Того относят на тротуар.

Воспоминания разрозненны и хаотичны, но они становятся настолько яркими, что отпечатываются в мозгу.

Врезается в цепи солдат захваченный грузовик. Полицейские цепляются за него и падают. Грузовик снова идет на таран. В образовавшиеся бреши прорываются люди.

Слышна стрельба, в толпу пускают слезоточивый газ. От газа очень першит горло, разъедает глаза. Все, у кого были платки и шарфы, делают себе маски, натягивают до глаз свитера. Солдаты прячутся в автобусах. Некоторые демонстранты бьют окна в них. Автобусы с солдатами торопливо уезжают.

Люди крушат спецавтобусы и военные грузовики, разбивают их, взбираютсяь на них и кричат:

- Ура! Долой оккупантов!

Когда это происходит, я не удивляюсь - а ощущаю даже какое-то жуткое, обреченное удовлетворение, тошнотно-беспомощное, словно в кошмаре.

Когда я подхожу к месту побоища, пожарные машины опрокинуты, отброшены на обочину, а одна даже подожжена.

Затем митингующие захватывают несколько машин и пытаются протаранить забор, которым ограждена улица.

По всей улице вспыхивают мелкие столкновения. Превосходство на стороне толпы, и она гонит полицейских в сторону еще одной улицы, где виднеется еще одна большая толпа.

Первые несколько десятков человек бегут в десяти метрах за спинами убегающих полицейских, уже не встречая никакого сопротивления. Только каски убегавших мелькают перед глазами и скрываются во дворах. Побросав автобусы, они набиваются в газующие легковые машины и уезжают по тротуарам.

Люди группками стекаются с прилежащих улиц.

В заграждении стоят военнослужащие внутренних войск, совсем мальчишки. Перепуганные парни бросают на асфальт свои щиты и дубинки.

Оставшиеся побитые солдаты испуганы, многие плачут. Этих ребят никто не добивает.

Я вижу, как люди вылезают из своих укрытий и собираются в группы. Повсюду на асфальте лежат тела убитых.

Где то далеко пронзительно воюют сирены. У меня дрожат губы, но я не могу произнести ни слова.

Мне пришлось сесть – ноги не держат. Я смотрю на тела. Десять трупов.

Я пытаюсь не обращать внимания на запах гари, висевший в воздухе. Пытаюсь забыть о месте, в котором нахожусь.

Улица кажется слегка расплывчатой из-за висящего в воздухе марева. Вонь бензина и горелого металла душит. Люди со всех сторон. Слишком близко. На лбу выступают капли пота.

Забудь о толпе. Не думай ни о чем.

Дорога освободилась. Десятки людей успокаивают опрокинутых, растерянных полицейских.

Уже при небольшой угрозе поражения власти население быстро и внешне немотивированно переходит на сторону той стороны, «чья берет».

Кровожадность толпы исчезает. Раненого полицейского испуганно окружают, собираются над ним, переворачивают его на спину, возятся с его рубашкой, намокшей от крови, кричат, чтобы принесли одеяло, чтобы дали воды, чтобы позвали врача.

Вперед идут захваченные автомашины.

Грузовик с белым флагом, набирая скорость, несется по улице, за ним бегут люди.

Людей все больше и больше. Они улыбаются, приветствуют, обнимаются, показывают кровоподтеки от ударов омоновских дубинок. Все больше белых флагов.

Трофейные машины начинают наполняться добровольцами. Грузовики с порванным брезентовым верхом и разбитыми стеклами кабин, автобусы, наполненные молодежью, опьяненной воображаемой победой, разъезжают без всякого порядка.

Подожгли легковой автомобиль. Подъезжает пожарная машина тушить пожар, ее захватывают.

Толпа начинает поджигать все подряд. На ходу разбивает машины.

В ушах стоит крик:

- Давай, давай!

Толпа не может успокоиться. Люди объединяются в крике:

- Давай! Давай!

Такое происходит только в кино. О таком пишут на первых страницах газет. Такое бывает с кем-нибудь еще, но не с нами. Я прикусываю губу, отказываясь думать о неизбежном. У русского каждый день – апокалипсис. Добро пожаловать на наше представление.

Раздаются крики:

- Сливай бензин с грузовиков! Делайте бутылки с зажигательной смесью!

Сотни разгорячённых людей, в основном молодых, вооружённых кольями, обрезками арматуры, камнями, сметают полицейские оцепления и врываются в здания. Внутри толпа всё крушит, бьет стекла, выбрасывает из окон папки с документами.

Огромная толпа движется по широкой улице. Лица, на которых только злоба и агрессия, переполняются решимостью. Идущие выкрикивают лозунги и песни, соединяя их с ругательствами. А я стою, как дурак, и не понимаю, что происходит.

Я не знаю, что делать, поэтому ничего не делаю.

Редкие люди, идущие навстречу, разбегаются в разные стороны. Встреча с такой процессией не предвещает ничего хорошего.

Толпа вваливается в большой магазин, расположенный на углу. Под звон стекол начинают вытаскивать из помещения мешки и коробки. Один из мародеров, сгибаясь под тяжестью, вытаскивает огромный мешок. Споткнувшись, падает. Вокруг смеются.

Я мог бы легко это сделать. Потому что это странно.

Горит несколько машин, дым клубами идет из разграбленных магазинов, а погромщики двигаются к новым целям. Это хороший день для грабежей и поджогов. Человек глуп на столько, что поднявшись, неизбежно спускается обратно.

На другой стороне улицы раздается взрыв. Меньше чем за улицу войну не ведут.

«Нужно выбираться, - приказываю я себе. – Это важнее всего».

Я стараюсь не попадать в потенциально опасные ситуации. Избегаю переулков, скверов и прочих пустынных мест. Никогда не знаешь, что может пригодиться в жизни. Я понимаю, что уже ничего не исправить. Хуже некуда. Тысячи людей вокруг оказываются способны на невозможное.

В результате такого опыта внутренний мир начинает меняться. Мне кажется, что моя  жизнь напоминает массовую аварию на переполненном шоссе.

Вдруг какой-то шум. Сбоку, в переулке несколько молодых людей кричат и машут палками. Дерутся. Мне становится неуютно, страшно. Я ускоряю шаг.

Всем чего-то хочется, все чего-то ищут. Желание превыше всего. Иногда людям удается уничтожать друг друга более радикально, например, убивать.

Пока я в унынии терзал себя тревогами и предчувствиями, народ восстал. Это видно. Предстоит ужас войны. Я это вижу и чувствую.

Подростки начинают крушить машины и окна зданий, ведь стекла существуют для того, чтобы их били. Обычные люди прячутся в подъездах, но они никого не интересуют, но вот подвернувшемуся автобусу и магазинам не позавидуешь, парни прыгают по крышам машин, автобус остается без единого стекла.

Это настоящий рай для вандалов. Я смотрю на разлетающиеся одну за другой витрины, поваленные стойки с фруктами и овощами, опрокинутые стулья и столики летних кафе.

По-летнему цветасто одетая молодежь бегает вокруг меня, и я слышу радостные крики. Юноши ходят по крышам автомобилей, пританцовывая. Бросают бутылки в заднее стекло троллейбуса. Разбивают стекла в автомобиле. Автомобиль загорается. Я слышу взрыв. Клубы черного дыма.

Масса людей двигается вокруг меня. Я понимаю, что бежать некуда и, как загнанный зверек, верчу головой по сторонам. Некогда размышлять. Угроза для одних. Надежда для других.

Мир поразительно прост, достаточно понять механизмы, которые им управляют. Рядом слышится сдавленный плач. Я не знаю, кто это плачет.

Я глубоко вдыхаю. Я - жив, а это главное. Один – ноль. Теперь я это чувствую.

Мы не ждем ничего. Мы не плачем, стоя над пропастью. Мы слишком мудры, чтобы плакать. И слишком благоразумны, чтобы сорваться с обрыва.

Это только начало. Я чувствую. Неужели действительно потребовалось так много времени, чтобы дойти до этого?

Меня не покидает странное чувство, будто кто-то наблюдает за мной. Фиксирует каждое движение.

Мне придется перенести все это, стиснув зубы. И я стискиваю зубы.

Правду говорить приятно. И опасно. У людей исчезает чувство контроля, принадлежности к системе и смысл системы.

Люди с криками бегут в сторону филармонии. За «Макдональдсом» выстрелы, на крыше слышны взрывы. Сильное пламя. Я насчитываю три взрыва.

Я собираюсь с силами и начинаю звать на помощь. И вдруг рядом слышится голос:      - Ты заткнешься наконец или нет?

Я говорю себе: в данный момент есть что-то важнее, чем трудности. По сравнению с проблемами других людей мои – это пустяки.

Стараюсь проанализировать, все взвесить и объяснить себе, что же случилось. Шаг за шагом. Я ощущаю свое тело разбитым и тяжелым, невероятно тяжелым. Говорю себе: это судьба, нужно с этим смириться. Если что-то случилось, то так угодно Богу.

Я весь дрожу, кровь стучит в голове от злости, и от ненависти ко всем этим людям и к этому городу. Я даже не смотрю по сторонам, я пытаюсь думать.

Что бы это ни было, я хочу в этом участвовать. Чтобы спастись от них – нужно стать одним из них.

Невозможно исправить то, что случилось, - прошлое нельзя изменить. Зато можно изменить вопрос. Пора прекратить спрашивать «почему?», пришло время превратить происходящее во что-то конструктивное. Боюсь опять впасть в состояние ступора, которое испытывал раньше.

Пытаюсь дышать, но не могу сделать вдох. Все вокруг начинает вертеться. И в голове крутится одна мысль.

Я вдруг остаюсь один. Как будто я здесь ни при чем. Прижимаюсь лбом к асфальту. Дышу, кашляю и капаю слюной.

В голову лезут нехорошие мысли, непрошенные мысли. Я – на войне. Это надо понять и принять. Так получается, хочу я этого или нет. Теперь неважно, кто и когда начал первым. Мы уже воюем.

Я так трясусь, что не могу удержаться даже на четвереньках и падаю и вижу кровь. Раздается крик, и я вскакиваю на ноги, не успев даже подумать. Я бегу. Это в моих силах, это не плохой поступок. Я имею на него право.

Меня опять поглощает толпа. Но я не хочу ее видеть. Пора уходить.

Я делаю такой вдох, что мои легкие чуть не лопаются. Потому что не могу поверить своим глазам. Россия состоит из кротких людей, способных на все.

Но я стараюсь не дать тревоге вырваться наружу. Я кричать не буду. Я уже понял: кричи не кричи – толку все равно никакого. А неприятности получить можно. Лучше притворяться, что тебе все безразлично.

Россию можно обмануть, а когда она догадается, будет поздно.

Приезжает еще одна пожарная машина. Двое из пожарных выходят из нее и готовятся тушить пожар, как вдруг стоящая рядом машина зажигает фары. С визгом она рвет с места и врезается в пожарную.

Несколько человек бутылками с бензином поджигают здания и мешают гасить начавшийся пожар. Они же пытаются поджечь бронетранспортер внутренних войск.

У меня такое чувство, что так и было задумано, что это специально, но я не могу найти этому причины.

Между домами звуки выстрелов отражаются многократным эхом.

Большая, витрина содрогнулась от удара тяжелого камня и с треском разлетается на осколки.  На углу вспыхивает подожженная машина.

Камни летят в разбитые витрины магазинов, и я машинально пригибаюсь.

По улице мечутся толпы возбужденных людей то в одну, то в другую сторону. В неподвижном воздухе звуки кажутся усиленными и искаженными. Мне кажется, что все происходит слишком близко. Выстрелы. Скрежет металла от сталкивающихся машин. Смех. Музыка. Крики.

Много криков.

Улица вся захламлена. Повсюду разбросаны лоскуты одежды, газеты, обрывки пакетов, разбитые бутылки и раздавленные банки.

Я продолжаю идти вперед.

По улицам митингующие разъезжают на автобусах и на машине Красного Креста с выбитыми стеклами.

Еще одна толпа пробегает мимо, на несколько секунд улица становится пустой. Я присаживаюсь на асфальт, тяжело дыша.

На редкость неприятное чувство. Я чувствую себя одновременно изнуренным и готовым взорваться, подавленным до крайности и взбешенным: сил у меня едва хватает, чтобы вынести все то, что свалилось на мои плечи за последние несколько часов.

«Я не выдержу. На этот раз – нет», – думаю я и ладонями машинально тру себе лицо.

Есть единственная вещь сильнее, чем все армии в мире. Это идея, чье время пришло.

Стрельба стихает. Тишина кажется оглушительной.

Сознание все еще отказывается принимать реальность такой, какая она есть. Все это наверняка случалось и прежде, будет происходить и впредь.

Последнюю мысль оказывается легче всего отбросить.

Я не собираюсь умирать. Ни сейчас, ни когда-либо. Я просто не вижу в этом необходимости.

Я что-то видел. Убийство. Я определенно что-то понял.

Я никого не осуждаю. Я - лишь наблюдатель.

Об убийстве никто не думал. Теперь кругом была кровь. Много крови. Обратной дороги нет. И мир не остановился. Вот что мне сейчас требуется обдумать. Как все это началось?

Вопрос выбора? Можно сказать и так. Однажды такое уже было. Смерть хороша тем, что ставит всех на свое место.

Я оглядываюсь, смотрю на часы. Нахожу место у стены - рядом со свалкой черных мусорных мешков. Подъезжает грузовичок с мигалкой, женщина в оранжевом жилете, не выпуская сигареты изо рта, принимается бросать в кузов мусорные мешки.

40

Моя личность медленно возвращается на свое место. Я моргаю, словно это помогает моему переходу в обычное состояние. Понадобилось несколько минут, прежде чем я снова могу различать предметы вокруг. «В чем тут ошибка?» - спрашиваю я себя, не понимаю ни своего вопроса, ни причины, его вызвавшей. Только что все произошло со мной, я был кем-то другим. Смутное ощущение нелепости происшедшего овладевает мной. Чувствую себя униженным.

Я иду и качаю головой. Стены домов тоже словно качаются и возвращаются в исходное положение. Я чувствую слабость, но неприятных ощущений она не вызывает.

Ощущаю в себе бездну. Бездну, которая была во мне всегда, но в существовании которой я не отдавал себе отчета. Теперь пелену сняли. У меня возникает чувство, что я ужасно ошибался.

Возникает чувство, что у меня нет шансов. Абсолютно никаких.

Я аккуратно прислушиваюсь к холодку, то возникающему и медленно тлеющему у меня внутри, то затухающему и на время совершенно не дающему себя знать.

Мои размышления прерываются. Из-за угла выходит кавказец. Останавливается и с удивлением смотрит на меня. Пришлось свернуть в переулок. Я оглядываюсь и понимаю, что этого района не знаю. Что неудивительно. Заблудиться в Москве легко.

Я обхожу кучу мусора, пинаю банку, которая отлетает в сторону дребезжа. Неожиданно мой взгляд цепляется за ботинок. Крепкий солдатский ботинок, ребристой подошвой высовывающийся из-под грязных пакетов. Под кусками полиэтилена обнаруживается тело солдата, уже мертвого. Открытыми глазами солдат смотрит в небо.

На соседней улице догорает БТР. Через люки выходит густая гарь.

Ужас вызывают черные мешки с пластмассовой молнией, разложенные по всей улице. Мешки изготовленные из материала, который очень неприятен на ощупь и выглядит влажным из-за своего блеска.

Когда все трупы загружены в машины, легче мне не становится. Я теряю ощущение времени, поминутно смотря на часы.

- Я не верю, не верю, не верю. – Я начинаю вслух разговаривать сам с собой. – Этого всего нет.

Хочется оправдываться. Хочется оказать помощь тем, кто рядом, но в более тяжелом положении.

Улицы забиты баррикадами. Сплошное железо. Но их можно обойти стороной. Это означает, что баррикады возводят не как оборонительные, а как театральные сооружения. Для журналистов.

Около баррикад костры, потому что там дежурят круглые сутки. Оружие — железные и деревянные палки, аккуратно сложенные в кучки булыжники, вывороченные из земли и несколько бутылок с бензином на случай, если ОМОН начнет атаку.

Возведение баррикад объяснить нетрудно. Труднее объяснить, зачем возле них среди белого дня стали разводить костры, причем из непонятно откуда взятых автомобильных покрышек, дающих, больше дыма, чем тепла и огня. Зато картина получается впечатляющая: улица, баррикады и поднимающиеся из-за них языки красного пламени и клубы черного дыма.

На площадях тоже горят костры, возле них сидят люди. Женщины в палатке готовят. Мы выпиваем по стакану кофе.

Город с многовековой историей. Вокруг костры, копоть, дым. Но мне кажется, что все это – бутафория. Если бы смысл для защиты, а сделано лишь для того, чтобы нагнетать психоз. С утра вокруг костров чай, хлеб, масло. А к вечеру всегда появляются пьяные.

На улице галдеж. Смех наполняет удушливый воздух. Я всматриваюсь в лица прохожих. Ощущаю усталую обреченность. Когда же они оставят нас в покое?

На улице в магазинах разбиты витрины.

Город словно вымер. Попадается очень мало машин, которые проезжают мимо на большой скорости. Я думаю, что происходит что-то странное.

Я чувствую себя прекрасно. Свобода. Вот что принес мне новый бог. Свободу.

Мимо меня крича и матерясь бегут люди с электроникой. Похоже, что это мародеры: тащат награбленное по домам.

Я явно слышу выстрелы.

В центре города нет света.

Шесть-семь машин едут по улице и начинают стрелять в воздух, потом в людей.

Разве может настроение меняться так внезапно? Еще минуту назад я был полон оптимистических ожиданий. И вот сейчас – прирос к асфальту и пытаюсь побороть приступ тошноты.

Лицо краснеет, давление повышается. Глубокий вдох. Задерживаю дыхание. Выдох. Расслабляюсь. Гоню отрицательные мысли.

Я приказываю себе думать лучше и глубже. Как доказательство реальности происходящего рядом грохочет грузовик.

Я чувствую, как к горлу у меня поднимается тошнота. Сглотнув слюну, я беру себя в руки. Теперь происходящее становится чередой наблюдений. Во мне что-то ломается.

Я вдруг начинаю молиться.

Я помню все. Это моя история.

Я отлично все помню.

Кто не с нами – тот под нашим сапогом. Все просто. Чтобы понять Россию, надо расслабиться.

Я дохожу до конца дома и останавливаюсь на тротуаре. Проезжая часть пустынна, но я не двигаюсь с места, терпеливо дожидаясь зеленого света для пешеходов. Почему я стою, дожидаясь зеленого света, когда нет ни намека на движение? Возможно, в этом заключается предостережение свыше, но я не могу его разгадать. И перехожу улицу.

Оказавшись на другой стороне, я понимаю, что мог прождать зеленого еще очень и очень долго: светофор кто-то разбил.

В тот миг, когда я слышу голос за спиной, я понимаю, что совершил очередную ошибку. Я немало их натворил за последние пару дней.

Я знаю, что это бесполезно, и все же поворачиваюсь и бегу. Раздается  выстрел. Я ожидаю удара и боли, однако ничего не происходит. За спиной слышится возглас и слаженный топот. Я усиленно работаю ногами, хотя страх сковывает меня, не давая дышать.

Деться - абсолютно некуда: с обеих сторон заборы. Справа, за сетчатым, под башней - открытое пространство, громадный пустой автобусный паркинг, за ним - железная дорога. Бегом, бегом, бегом.

Пару раз я замечаю обгоревшие дешевые легковушки у обочин, сожженные явно недавно и явно по месту парковки: это, пожалуй, некоторый перебор. Ладно, думаю, я здесь не задержусь.

Подворотня, висят мятые железные почтовые ящики. Булыжный переулок: узкий, грязноватый, между облупленных стен в граффити. Это  какие-то трущобы.

Вокруг битое стекло, разломанные автобусные остановки, опрокинутые машины.

Я вижу труп.

— Господи, — тихо говорю я.

На земле на правом боку лежит мужчина, подвернув под себя одну руку. Кажется, будто он упал с высоты. На нем голубые джинсы и темно-зеленая рубашка в клетку, и то и другое покрыто неровными пятнами. Голова странно вывернута, словно он пытается увидеть небо, глаза открыты. На вид ему лет тридцать.

Глупо. Действительно глупо.

Несколько мгновений я сижу, опустив голову. Этого могло не случиться. Все это с легкостью могло вообще не произойти, не стать реальностью.

Я пытаюсь дышать глубоко и ровно. Это помогает, но не слишком. Приходится мириться с фактом.

Мне страшно. Сегодня на улицах опасно.

Мне очень, очень страшно. Меня не должно быть здесь. Мне хочется, чтобы все это оказалось бредом.

Мне хватает нескольких секунд, чтобы прийти к выводу – это невозможно.

Черные хлопья летают вокруг, будто впереди тлеет куча бумаги.

По обочинам улицы стоят обгоревшие остовы легковых машин. Валяются пробитые металлические бочки с армейской маркировкой, кучи опаленной ветоши, останки конструкций рекламных щитов, поваленные деревья, погнутые балки.

Идя дальше, я ощущаю себя на какой то момент непривычно ранимым, почти хрупким.

Глубокий вдох. Холодный пот.

Нет необходимости притворяться мужественным, зрелым или философичным.

Паника отупляет меня. Адреналин не обостряет восприятие.

Хочется мне только одного – поскорее добраться домой.

Десять человек лежат на земле, перед павильоном. Среди луж крови, потерянных вещей, бутылок и банок.

Вдруг возникает неконтролируемая паника. Полная дезориентация. Я ничего не вижу, не слышу. Даже нигде не болит - хотя тело не слушается.

Пыльная духота. Вкрадчивые таинственные звуки, близкие и далекие - я понимаю, что раздаются они только у меня в голове. Тошнит. Я выдавливаю тягучий слюнной сгусток - на подбородок.

На стенах - выцветшие предвыборные плакаты с наглыми лицами коррумпированных политиков.

«Абонент не отвечает или временно недоступен».

Впереди вижу фигуру в форме полицейского, идущую прямо на меня. Что-то в нем  не так. Я никак не могу понять, что именно. Фигура что то истерично кричит. Я понимаю: пора опять бежать. И я бегу. Горло туго перехватывает, а голова почему-то кружится. И на какое-то мгновение я почти сдаюсь.

Только на одно мгновение.

А потом пытаюсь снова.

А что еще остается?

«И что со мной не так? – удивляюсь я. – Почему со мной постоянно приключаются такие вещи? И ведь я пыталась жить нормальной жизнью. Пыталась».

Человек иногда оказываются не на том месте и не в то время.

Только мусор, обрывки газет, битые стекла и несколько сильно покореженных легковушек. Это жестокий мир, что бы там не говорили. Либо ты, либо тебя.

Убивают - просто так. Без повода, системы и смысла. Потому что у нас - война всех против всех. И озверение не столько от бедности, сколько от дезориентации, отсутствия прочной почвы.

И может быть, все они правы.

Мир приобретает неожиданную четкость, и я понимаю, что нахожусь в состоянии странного наслаждения. Главное, я делал все это, потому что мог. Это правда. Я знаю. Ужасная, но правда. В любой ситуации важно помнить, что «и это пройдет».

Какое то время мысль эта позволяет мне держаться более уверенно.

Я оглядываюсь по сторонам. Подростки на другой стороне улицы сосредоточенно склонились над разобранным оружием. В руке у одного лежит пистолет.

Один из парней что то выкрикивает. Его приятели громко смеются. Голоса эхом катятся по тихой, пустынной улице. И тут они начинают стрелять. Без всякого предупреждения, без единого слова. Просто неожиданно выбрасывают вперед руки и начинают выпускать пулю за пулей. Бах, бах, бах.

Наваливается внезапная усталость. Будто несколько часов подряд занимался на силовых тренажерах. Спина мокрая от пота. Я не создан для этих игр. Слишком тяжело они мне даются.

Трясу головой, разгоняя ненужные мысли. Мыслей не остается. Остается только стремление.  До крови прикусываю губу, не давая роящимся словам проникать в сознание. Слова упорно долбят мозг. Перекрикивая их, я громко повторяю вслух:

- Я еще жив. Я еще жив.

Звук собственного голоса позволяет мне сосредоточиться. Я усмехаюсь. Моя новая способность выдавать желаемое за действительное выручает. Продолжаю упорно пробираться через хаос.

Становится тихо. Никакого движения вокруг. Как сильно может измениться мир всего лишь за двадцать четыре часа.

Прошло время, прежде чем я понимаю, что совершенно не знаю, что делать. Куда идти?

Чтобы успокоиться, я попытаюсь опять собраться с мыслями. Что мучительней всего? Незачем искать ответа на этот вопрос, я его знаю. Страх.

У меня больше нет сил сопротивляться неизбежному. Я шагаю быстрым шагом. Я не хочу идти, однако понимаю, что должен это сделать. Я решаю положиться на волю случая.

Мысли кружатся в голове. Все оказалось не так, как я ожидал. Все неверно — и вместе с тем все правильно. Надо же человеку на что то надеяться.

Паника возникает внезапно. Она наполняет меня не постепенно – она стремительно ударяет меня, и этот удар отзывается по всей моей нервной системе.

Я решаю: побегу. Несомненно, так лучше: не терять больше времени.

«Давай же, — подбадриваю я себя. — Это несложно».

Я вдруг понимаю, что тревога стремительно нарастает. Это непонятно и неприятно - я привык полагать себя вполне выдержанным человеком. А причин нервничать вроде пока не наблюдается.

Может быть, это самовнушение. Наверняка. Я никогда особо не верил в предчувствия. Ни в какую интуицию, не основНаташую на опыте и информации.

Но я чувствовал в воздухе враждебность. Сюда удобно заманить человека, а затем разделаться с ним. Здесь им вряд ли кто-нибудь помешает.

Сам я уже почти ничего не чувствую. Я понятия не имею, что происходит.

Как такое могло случиться? Полный хаос. Ничто не пугает людей сильнее, чем непонятное. Впрочем, напоминаю я себе, меня это не касается.

Меня будто подстерегли в темном переулке. Но, откровенно говоря, просто вынудили погрузиться в реальность, которая, была мне безразлична.

В воздухе пахнет горелым, тухлым и немытыми людьми.

Черный дым идет в небо. Горят покрышки автомобилей.

Ни троллейбусов, ни гражданских машин, ни пешеходов. Только десятки спецавтобусов, грузовиков.

Всего этого здесь быть не должно.

41

Где то вдали раздаются звуки выстрелов. Сначала одиночные, потом очереди. Выстрелы из автомата не похожи на те, что я обычно слышал в кино. Они напоминают треск сломанной ветки.  Потом все стихает. Потом опять одиночные. Слышится мерная, нарастающая дробь. Я встаю на парапет, чтобы рассмотреть, что происходит.

Напротив выстраиваются крытые темно-зеленые военные грузовики, перебегают автоматчики.

Насчитываю около восьми БТРов и более двенадцати грузовиков, медленно двигающихся по встречной полосе. Потом вижу еще БТРы и грузовики. Сверху на нескольких БТРах, идущих по середине дороги, вооруженные автоматами спецназовцы. Они в масках-чулках и черном пятнистом камуфляже. На головах — каски-сферы, все в бронежилетах. Часть грузовиков стоит у правой обочины.

Я ничего не понимаю, но осознаю размах, масштаб. От этого становится жутко. Со лба по лицу, а затем по шее струятся потоки пота.

Бронетехника плохо приспособлена для передвижения в тесных улицах, гусеницы скользят по асфальту. Я боюсь, что меня не заметят и зацепят траком.

Во всей этой неразберихе ясно одно: я прямиком направляюсь в боевые действия.

Я опишу войну в точности, как она проходила. Люди сбились маленькими группками, курят и болтают. Скоро будет не весело, предполагаю я. Если в начале ничего не происходит, то позже случается все сразу.

В людей начинают стрелять. Стрельба идет из десятков автоматов. По-видимому, это сделано скорее для предупреждения и устрашения. Все же вдоль улицы свистят пули, сыплются разбитые стекла из окон домов.

Журналист с фотоаппаратом ложится на асфальт. А я нагибаю голову, хотя понимаю, что это не спасет.

Кто-то стреляет длинной автоматной очередью. Я слышу, как мимо меня просвистели две пули. Невольно дрожат ноги — умирать не хочется.

Видно,  как  стреляют веером от живота. Кто поверх голов, а кто и не поверх.

Люди падают, пытаются вжаться в асфальт, укрыться на газоне, за парапетом. Практически не видно, как падают убитые и раненые.

Война?

Возможно ли такое? В наше время?

Да, возможно.

Семь-восемь парней, вооруженных автоматами, появляются из укрытия. Сразу видно, что это — настоящие профессионалы. Автоматы держат на уровне пояса. Стреляют короткими очередями и тут же отскакивают то в одну, то в другую сторону, делают перебежки. У них сложные движения. С противоположной стороны по ним тоже стреляют. В двоих из них попадают. Один падает лицом вниз и остается лежать без движения. Второй долго корчится, пытаясь встать. Но в него стреляют еще раз, и он роняет голову на асфальт.

Мое сердце время от времени сбивается с ритма, а голос в голове не устает повторять: «Что ты делаешь?»

Я смеюсь против воли. Люди на асфальте представляют собой отвратительное зрелище. Они все похожи на кукол.

Вспоминая об этом сейчас, я не понимаю, что меня так развеселило. Не было в той ситуации ничего смешного. Весь ужас в том, что начав смеяться, я не мог остановиться.

Опасно пытаться снимать на видео и фотокамеры. Не имея возможности прекратить съемку, могут и выстрелить. И попасть.

- Не убьют, - шепчу я, продолжая щелкать мобильным телефоном.

Мне  кажется, что я начинаю ненавидеть разбегающихся людей. За их страх.

Кругом стреляют: по зданиям и из верхних этажей зданий по БТРам. Иногда очереди из БТРов стреляют и в нашу сторону.

Я лежу на животе. Оглядываюсь, вижу убитых. Один лежит головой в сторону баррикады, часть черепа у него снесена, и видны мозги. Другой лежит на спине.

Раздаются взрывы.

Стрельба продолжается минут десять. Наступает затишье, потом стрельба возобновляется.

Рядом лежит прилично одетый молодой человек. В метре от клумбы как-то нелепо и практически вся на виду лежит его девушка. Мы подтягиваем ее между нами. Она садится и неожиданно громко смеется. Это не истеричный, а обычный смех.

Я пролежал за клумбой около часа. Вижу недалеко какого-то человека, открыто ходившего от раненого к раненому и вытащившего на себе трех-четырех пострадавших в безопасное место. Я думаю, что это какой-то сумасшедший – вытаскивает раненых под пулями и не боится. Этот человек открыто подходит ко мне и спрашивает, куда я ранен. Я отвечаю, что не ранен.

Следом под очередями подходит пожилой пенсионер. Дедушка разгневан и громко возмущается: „Неужели нет гранат?! Гранатами надо“ .

Стрельба трассирующими пулями. Это по-настоящему страшно. Запомнился молодой красивый парень в чёрной кожаной куртке, ему пуля попала в спину, и он, лёжа в луже крови, царапал ногтями асфальт, пытаясь встать.

Я пробовал успокоиться, взглянуть на ситуацию хладнокровно. Естественно, это не удалось. Мне приходилось делать выбор, от которого зависела жизнь. Было от чего растеряться. Ничто не безопасно. Я старался успокоить себя тем, что в случившемся нет моей вины.

Крики, стоны, ругань, бегущая толпа и летящие им в спину пули с жутким цоканьем и воем рикошета от мостовой и стен. Я стою, не осознавая, что происходит. Сквозь окна второго этажа по людям тоже начинают стрелять. Практически тут же с противоположной стороны — с крыши дома открывают стрельбу.

Вдруг из-за  здания  выезжают два бронетранспортера, над которыми развеваются белые флаги. Остановившись напротив здания, они дают несколько пулеметных очередей по его верхним окнам. Народ вскакивает с земли в полной уверенности, что наконец-то им на выручку пришли свои. Но бронемашины словно только этого и ждут. Развернувшись в сторону поднявшихся людей, они открывают по ним  стрельбу. Сразу же вслед за этим с противоположной стороны - из второго здания по лежащим на земле людям ударяет очередь. Начинается перекрестный расстрел. БТРы двигаются в направлении лежащих на асфальте — раненых, мертвых, живых. Кто не успевает убежать и отползти - тот раздавлен.

Мне страшно. У меня есть причины бояться.

Крики.

Крики боли и страха. Мужчины, женщины, дети.

Я вижу, как люди бегут, спасаясь от пуль, и сам бросаюсь на землю, за деревья, потому что вокруг меня тоже свистит.

Толпа бежит по проспекту врассыпную, прячась за фонарные столбы,  машины, а вслед бегущим безоружным людям с двух сторон гремят выстрелы.

Двое мужчин тащат и усаживают около дерева девчонку с простреленной ногой. Кто-то кричит, что убили журналиста.

Я бегу. Из горла вырывается хрип. Ноги как будто не мои. Все вокруг в тумане. То впереди, то позади раздается голос, требующий не нарушать строй, не отставать.

Трус? Может, и так. Как и все остальные. Я трусливо прячу голову в песок.

Сзади слышатся выстрелы. Я продолжаю бежать.

Бежавший впереди человек оглядывается через плечо:

- Ты  как,  в порядке?

- Нормально. Давай быстрее.

Приток адреналина в крови слабеет, суставы тяжелеют. Сколько времени это заняло, сказать трудно. Минуты две, но не больше трех. Опять ударяют очереди.

Я даже не понимаю, откуда стреляют. Совсем рядом отчаянно кричит женщина, неловко ломается и падает. Кричат уже многие. Кто-то падает на асфальт, закрывая голову руками, кто-то бросается еще быстрее вперед.

Я забираюсь на пожарную, разбитую машину. Смотрю назад – туда, откуда мы прибежали. На улицу выезжают БТРы и начинают стрелять из пулеметов. Прыгаю вниз, на усеянный битым стеклом, залитый черной жидкостью асфальт.

Время от времени кого-нибудь из толпы сбивает с ног пулей. Толпа трупов не боится. Лишь ощущается, как замирает сердце, и тут же слышатся облегченные вздохи. Это словно игра на везение. Я, конечно, реалист, но иногда во мне вспыхивает азартный огонек.

- Да, это и есть война, - говорит один проходивший мимо другому. – Ее выдают запахи.

Сам я ничего не чувствую, если не считать запаха мазута и мочи.

Подъезжали полицейские машины и автобусы с подкреплением. Потом подвозят на больших, крытых брезентом военных грузовиках.

По улице идет несколько БТРов, на которых сидят люди в камуфляжной форме и стреляют вверх из помповых ружей.

Я слышу как грохочут проезжающие по улице танки. Вокруг спецавтобусы, военные грузовики, БТРы.

На улице справа появляется КрАЗ и едет на строй солдат. Машина катится по улице, никого не зацепила, останавливается, врезавшись в угол здания.

Люди в пятнистых куртках, с автоматами наперевес, настигают мальчишек, которые визжат, как щенки, вжимают головы в плечи. Тех, кто может бежать, догоняют. Упавших пинают, а потом забрасывают в машины и увозят.

Я закатываюсь под скамейку и зажмуриваю глаза, стараясь не слышать выстрелы и звон разбитого стекла.

Нет ничего проще, чем пропасть в России. Потому что очередная попытка сделать своими силами что-то заканчивается так же, как заканчиваются все аналогичные попытки в этой стране.

Время умирать. Я уже не чувствую себя частью этого действа. И уже не чувствую в этом потребность. Смена игрока. Игра выходит из-под контроля.

Я ничего не слышу, кроме стука собственного сердца. Сначала я не могу поверить в это и прислушиваюсь повнимательнее. Никаких криков, никакого звона разбитого стекла, никаких сирен. В воздухе летают кругами несколько вертолётов.

Периодически я вижу зарево, вспышки и слышу автоматные очередей. Кто то кричит. Это детский голос, такой тонкий и неокрепший, но этот ребёнок всё же кричит довольно громко, хоть и срывается.

Перед тем как повернуть за угол, я внимательно осматриваюсь. Ни полицейских, ни машин, ни пешеходов. Все тихо.

Дым. Осколки стекла, пепел, облако пыли. Гудение в голове. Не думаю, что я терял сознание.

Переднее окно кафе вылетает. Ужасный грохот. Гигантские, неправильной формы клубы черного дыма. Обломки сыплются с неба, и площадь тут же покрывается пылью, словно по ней прошла песчаная буря. Как только утихает звон бьющегося стекла, поднимается крик. По площади бегают окровавленные люди, которые что-то кричат в мобильные телефоны.

Я иду, спотыкаясь о куски штукатурки и теплоизоляции. Прохожу мимо девушки, лицо которой рассечено осколком стекла.

Из двери выходит парочка: он прижимает висящую плетью руку к телу, у нее по ногам течет кровь.

Единственным, что я слышу - это шум собственной крови в ушах. Шум понемногу слабеет, сменяясь неестественной, звонкой тишиной. Потом в небе сверкают голубые огни, рядом стоит машина «скорой помощи», и какие то люди склоняются надо мной. Их несколько, но я ясно вижу только одного.

– Можешь двигаться? – спрашивает он.

Слова эти произносит полицейский, опустившийся рядом со мной на колени. Я машу рукой, как бы говоря: «Со мной все в порядке», и начинаю подниматься, а он помогает мне, поддерживая под локоть.

– Нам нужно увести вас отсюда.

Я уже полностью прихожу в себя, так что со всех сторон наваливаются звуки, цвета, хаос. Полиция, пожарные. Я попал в вечерние новости?

Полицейский ведет меня к зоне, похоже, отведенной для раненых. Меня все-таки зацепило взрывом.

Мимо проезжает грузовая машина-платформа, на которой громоздятся покореженные кузова четырех или пяти легковых машин.

Блевать уже нечем. И плакать – тоже, все слезы кончились. Я просто брожу по улицам. Долго, очень долго. Это вполне может случиться. С каждым.

Освободившись от внутреннего напряжения, я чувствую пустоту. Очень приятная пустота.

Смысла не будет. Смысл кончился.

42

Я  не понимаю, как себя чувствую. Кажется странным снова вернуться в мир, заниматься своим делом. В этом есть что-то нереальное, иллюзорное. И еще у меня болит голова. Все ведут себя так, словно ничего особенного не происходило. Сколько из нас думают так даже сегодня?

Раньше мне казалось, что моя жизнь разваливается на части, но теперь от нее и вовсе остались клочки. Впрочем, это соответствует состоянию окружающего мира, который тоже рушится на глазах. Мне действительно плохо. Реально, физически плохо. Это ужасно. Возвращение к реальности оказывается трудным.

Я чувствую безысходность. Убежденность в собственном бессилии парализует меня. Трясу головой, которая сама собой клонится от усталости. Тру глаза.

Я должен молчать. Никому не рассказывать правды. По-прежнему не могу справиться с нервным возбуждением.

У меня ощущение, что я схожу с ума. Тревога все нарастает, в горле стоит ком, сердце трепещет. По коже пробегают мурашки. Что же это такое?

Это называется паника.

Пульс учащается. Я падаю в кресло. Встаю. Снова сажусь. Сгибаюсь пополам, схватившись за грудь.

Неисчезающее ощущение, что я безнадежно опоздал. Удушающие навязчивые идеи и сковывающие по рукам и ногам неврозы.

Что со мной? Мои ли это мысли? Разве я один такой?

Будущее стоит впереди, непоколебимое, как камень. Неизменимое, прочное.  Фаталисты были правы.

Мне остается только одно: соображать, думать, вспоминать.

Странно, что такая фиксированная вещь, как прошлое, способно удивить – как будто меня там никогда не было.

Неизвестность мучает. Вместо ответов – одно воображение. Реальность вытесняется фантазиями. И чем больше размышляю, тем изощреннее и навязчивее становятся фантазии.

Говорят, что первый шок мешает адекватно воспринимать реальность. Я понимаю все совершенно четко. Возврата к прошлому нет и ничего нельзя исправить или изменить.

Самая большая проблема – это посмотреть на мир другими глазами.

Я провожу подробный анализ, раскладываю все события по ячейкам, ищу логические связи. Но жизнь – это клоун с печальным лицом. В ней нет ни последовательности, ни разумности, ни даже иронии.

Никаких больше секретов. Давай посмотрим правде в лицо. Сегодня вечером я в безопасности. Завтра пойдет совсем другая история.

Меня душит беспричинный смех: я вдруг вижу ситуацию со стороны, представляю, как буду рассказывать эту историю, и с каждой минутой веселюсь все больше и больше. Может быть, я смогу тянуть свою жизнь и дальше.

© Copyright: Сергей Ермолов, 2015

Content

Ермолов Сергей Московские страсти