Джин Ханфф Корелиц

Ты должна была знать

Jean Hanff Korelitz

You Should Have Known

A Novel

Часть первая

До

Глава 1

Ты просто почувствуешь

Обычно клиенты плакали, когда приходили к ней в первый раз, и казалось, эта женщина готова была последовать их примеру. В кабинет вошла уверенной походкой, покачивая портфелем, и руку Грейс пожала с видом стрессоустойчивого профессионала, которым, видимо, являлась или мечтала стать. Потом опустилась на кушетку, закинув ногу на ногу. Брюки были хлопковые. И только тогда будто заметила, куда пришла.

– Подумать только, – с ошеломленным видом покачала головой женщина. Звали ее – Грейс еще раз проверила за несколько минут до начала встречи – Ребекка Уинн. – В последний раз была у психолога еще в студенческие годы.

Грейс сидела на своем обычном месте, скрестив собственные, гораздо более короткие, ноги и чуть подавшись вперед. Проделала она это чисто инстинктивно.

– Так странно! Только на порог ступишь, сразу зарыдать хочется.

– Все предусмотрено – бумажными носовыми платками запаслась заранее, – улыбнулась Грейс.

Сколько раз она сидела в этом самом кресле, в точно такой же позе, и слушала рыдания клиенток! Грейс иногда представляла, как кабинет затапливает и море слез плещется возле ее подбородка. Другой распространенной реакцией был гнев – громкий, с криками и воплями, или тихий, ядовитый и язвительный. Тогда Грейс воображала, что нейтрально-кремовые стены темнеют от ярости. А если в душе клиентки воцарялись радость и гармония, Грейс казалось, что вокруг витает приятный запах сосновой хвои – как на берегу озера, куда ездила отдыхать с семьей прошлым летом.

– В любом случае мой кабинет – просто комната со стандартной обстановкой, – бодро прибавила она.

– Пожалуй.

Ребекка осмотрелась, словно ища подтверждения. К оформлению кабинета Грейс подошла очень серьезно, ведь это помещение должно было выполнять несколько функций одновременно. Интерьер – приятный, но не отвлекающий от дела. Атмосфера теплая и домашняя, но не чересчур, чтобы не подавлять клиента излишними проявлениями собственной индивидуальности. Грейс нарочно подобрала вещи, с которыми у многих были связаны какие-то воспоминания: например, классический постер Элиота Портера с фотографией берез. Все в свое время спали в комнате, где висел такой постер – в студенческом общежитии или в снятом на лето коттедже. На полу красный турецкий ковер, к услугам клиентов предлагалась серо-бежевая кушетка, а сама Грейс сидела в вертящемся кожаном кресле. На стеклянном журнальном столике в кожаном держателе красовалась коробка с бумажными салфетками. В углу стоял антикварный стол из сосновой древесины, в ящиках которого хранились большие желтые блокноты, а также списки психофармакологов, детских психологов, гипнотерапевтов, специализирующихся на лечении зависимости от курения, риелторов, турагентов, медиаторов[1], нотариусов и адвокатов по бракоразводным процессам. Вместо подставки для ручек Грейс использовала кособокую керамическую кружку, которую ее сын Генри изготовил на уроке труда в первом классе. На протяжении всех лет клиентки удивительно часто высказывались по поводу этого предмета, делясь собственными ассоциациями и воспоминаниями, которые он у них вызывал. Белая керамическая лампа с холщовым абажуром светила мягко, ненавязчиво. Единственное окно выходило на задний двор. Смотреть там было особо не на что. Впрочем, несколько лет назад Грейс задумала установить там ящик с яркими, не требующими сложного ухода растениями – геранью, плющом. Управляющий зданием воспринял идею с энтузиазмом, но предоставил Грейс самой выгружать и тащить деревянный ящик до места назначения. Однако выяснилось, что во дворе растениям не хватало света, а вскоре ящик и вовсе исчез, оставив после себя стойкий темный след на цементе. Что и говорить, садовод из Грейс был неважный.

Впрочем, сегодня Грейс прислушалась к советам Сарабет и принесла цветы – темно-розовые розы. Чем ближе был Великий день, тем больше указаний раздавала Сарабет. По такому случаю Грейс обязательно должна купить цветы, и не просто цветы, а розы, и не просто розы, а розовые розы – темно-розовые.

Спрашивается – зачем? Грейс недоумевала. Сарабет ведь не рассчитывает, что фотография будет цветной? Удивительно уже то, что журнал «Вог» заинтересовался скромной персоной Грейс настолько, чтобы напечатать черно-белый снимок офиса. Однако Грейс уступила, поставив букет в единственную вазу, которую отыскала в кухонном закутке. Тогда кто-то прислал им цветы. Благодарная клиентка, наконец ушедшая от мужчины, с которым давно следовало порвать? Или Джонатан? Грейс старалась поставить их красивее, но темно-розовые розы не слишком изящно торчали в разные стороны. Ваза стояла на одном из столиков у стены, опасно теснимая тяжелым шерстяным пальто Ребекки.

– Вообще-то насчет слез вы правы, – произнесла Грейс. – Для многих набраться мужества, чтобы прийти сюда, – само по себе испытание. Не говоря уже о том, чтобы привести партнера. Поэтому на первом сеансе люди часто бывают не в силах совладать с собой. Это совершенно нормальная реакция.

– Спасибо, как-нибудь в другой раз, – ответила женщина. На вид ей можно было дать лет тридцать – может, чуть меньше, может, чуть больше. Миловидная, хотя и слишком строгая, подумала Грейс. Одета Ребекка Уинн была в весьма хитроумно сшитый костюм, призванный скрывать тип фигуры владелицы. Будучи обладательницей пышных форм, Ребекка Уинн сделала все, чтобы создать иллюзию худощавой, мальчишеской фигуры. Белую хлопковую блузку будто специально сшили для этой цели, а пояс коричневых брюк весьма удачно создавал намек на отсутствующую талию.

Что и говорить, маскировка искусная. Портные явно знали, что делали, – хотя чему удивляться, подумала Грейс. У сотрудницы «Вог» наверняка много полезных знакомств в соответствующих кругах.

Порывшись в портфеле, стоявшем у обутых в кожаные сапоги ног, Ребекка достала устаревшую модель диктофона и поставила на журнальный столик.

– Не возражаете? – уточнила она. – Знаю, вещь доисторическая, но привыкла с ним работать. Как-то раз четыре часа беседовала с одной поп-певицей, не буду называть имен. В общем, умение изъясняться связными предложениями к ее талантам не относится. В тот раз взяла на интервью крошечный суперсовременный гаджет со спичечную коробку размером. А потом собралась прослушать запись, включаю – и тишина… Самый страшный момент за всю карьеру.

– Могу представить, – кивнула Грейс. – Но вы, конечно, нашли выход из положения.

Ребекка пожала плечами. Тонкие светлые волосы были подстрижены коротко и уложены в чрезвычайно сложную и упорядоченную прическу, призванную создавать эффект творческого беспорядка. Ключицы обрамляло серебряное ожерелье.

– Я ей столько глубоких мыслей в уста вложила, что только полная дура под ними не подписалась бы. Так что интервью прошло в печать. Я, конечно, нервничала, но потом ее пресс-агент сказала моему редактору, что это лучшее интервью ее подопечной. В результате за самоуправство получила одни похвалы.

Тут Ребекка осеклась и, устремив на Грейс пристальный взгляд, с полуулыбкой произнесла:

– Только сейчас сообразила, что сболтнула лишнего. Вот что бывает, когда приходишь к психологу. Только сядешь на кушетку, сразу тянет откровенничать.

Грейс улыбнулась. Ребекка громко защелкала тугими кнопками диктофона. Потом снова нырнула в портфель, достала старомодный блокнот для стенографирования и гранки в глянцевой папке.

– Вы прочли мою книгу! – не удержалась Грейс. Она до сих пор удивлялась, увидев свое произведение в чьих-то руках. Как будто книга была всего лишь капризом, прихотью и выпускалась исключительно ради удовольствия автора.

– Разумеется, – прохладным тоном произнесла Ребекка.

Теперь, когда Грейс продемонстрировала собственную наивность, журналистка снова вернулась к профессиональной манере. Сейчас тон встречи задавала она. Но Грейс просто не могла сдержаться, увидев свою книгу во плоти. Пока, конечно, не совсем во плоти, но творение Грейс увидит свет уже совсем скоро, в начале нового года. Самое подходящее время для выпуска литературы подобного рода – во всяком случае, так считали литературный агент Сарабет, редактор Мод и пресс-агент Джей-Колтон (да, именно так бедняжку и звали). На протяжении стольких месяцев вносились всевозможные правки, и вот наконец явные результаты труда. Грейс по-прежнему радовалась любым ощутимым свидетельствам того, что все это происходит на самом деле, – когда увидела гранки, подписала контракт, получила чек (последний обналичила незамедлительно, будто боялась, что исчезнет), прочла свою фамилию и название книги в каталоге. Весной Грейс проводила презентацию книги во время конференции издателей, посвященной продажам. Слушательницами выступали непрерывно строчащие в блокнотах, усталые с дороги репортерши. Писательницу встретили приветливыми улыбками, а потом несколько человек украдкой подошли спросить совета по поводу собственных семейных проблем. Да, пора привыкать, подумала Грейс.

Особенно ее ошеломил один безумный день год назад, когда Сарабет звонила каждый час, докладывая потрясающие новости. Кто-то уже заинтересовался книгой. Потом еще кто-то, и не один, а двое. Нет, трое. Речь свою Сарабет пересыпала диковинным, непонятным жаргоном – «число предварительных», «дно». Какое еще дно, ломала голову Грейс. Потом Сарабет принялась рассуждать про аудио- и электронные книги, а также выступление на программе, о которой Грейс первый раз в жизни услышала, когда подписывала контракт. Все это было совершенно невероятно. Сколько лет Грейс читала в журналах о том, что издательское дело умирает, но там, где ожидала увидеть труп еще одного отжившего производства вроде сталелитейных заводов или золотоносных шахт, жизнь била ключом. Грейс поделилась этими соображениями с Сарабет, когда на третий день аукциона неожиданно была сделана новая ставка, повлекшая за собой череду новых. Сарабет засмеялась и бодро ответила, что в основном вокруг новых авторов особой суеты не наблюдается, за исключением тех случаев, когда книга «попадает в мейнстрим». Похоже, Грейс и ее произведению «Ты должна была знать» это удалось.

Над книгой Грейс работала два года, в перерывах между приемами сидя перед открытым ноутбуком за столом в углу кабинета. Трудилась в спальне домика на озере с видом на темную воду, высокие дубы и причал и на кухне квартиры на Восемьдесят первой улице, когда Джонатан пропадал в больнице или, усталый, спал без задних ног, а Генри видел сны с открытой книгой на груди и включенным ночником. Грейс сидела за работой с кружкой имбирного чая в опасной близости к клавиатуре и с черновиками, покрывавшими рабочий стол до самой раковины. Рядом высились старые папки, уклеенные разноцветными стикерами. Давние мысли и идеи Грейс постепенно обретали плоть и кровь, и какую! Доводы звучали взвешенно и авторитетно, а о том, что обладает глубокой житейской мудростью, Грейс узнала, только прочтя первые наброски. Она с удивлением поняла, что ко многим заключениям пришла еще до того, как начала карьеру пятнадцать лет назад. Как это понимать? Значит, за все годы Грейс ничему не научилась? Или чутье подсказывало правильный путь с самого начала? Грейс вообще не помнила, как научилась делать свою работу. Конечно, она проходила практику, читала научные работы и писала статьи сама, повышала квалификацию и получала степени. Но работа заключается не только в этом. Интуитивно Грейс всегда знала, как быть психологом. Она не могла вспомнить времени, когда не имела представления, как себя вести. Едва поднявшись со студенческой скамьи, Грейс уже была таким же эффективным профессионалом, как и теперь. Сидя в этом маленьком, аккуратном кабинете, помогала супружеским парам наладить отношения и предостерегала женщин от вступления в брак с мужчинами, с которыми они никогда не будут счастливы.

Грейс понимала – эти таланты не делают ее выдающейся и особенной и даже не свидетельствуют об особом уме. Грейс не считала свои способности божьим даром – религиозные вопросы вообще представляли для нее интерес только с исторической, культурной или художественной точки зрения. Грейс рассматривала собственное умение скорее как сочетание естественных наклонностей и благоприятной среды для их развития. Как, например, у юной балерины, которой посчастливилось иметь и подходящее телосложение, и родителей, готовых возить дочку на занятия. По какой-то причине – а может, вовсе без причины – Грейс Рейнхарт-Сакс обладала незаурядной проницательностью и склонностью к наблюдениям за людьми. А отточила эти таланты среда, общение и дискуссии с единомышленниками. Грейс не умела ни петь, ни танцевать, ни складывать и вычитать в уме большие числа. Не играла на музыкальных инструментах, как сын, и не спасала умирающих детей, как муж, – хотя обладать обоими этими талантами было бы для нее огромным счастьем и честью. Но, сидя перед человеком, Грейс с удивительной быстротой и точностью подмечала, какие ловушки он сам перед собой расставляет и что должен делать, чтобы в них не угодить. А если клиентка уже в ловушке – как чаще всего и бывало, иначе она бы не пришла, – Грейс могла подсказать способ вырваться на свободу.

Тот факт, что, записав эти очевидные истины, Грейс удостоилась чести принять в своем скромном кабинете репортера «Вог», был сам по себе весьма приятным и лестным. Однако Грейс не уставала удивляться – кому придет в голову брать интервью у человека, утверждающего, что за днем следует ночь или что мировая экономика в кризисе? К чему восхищаться простейшими, элементарными выводами? Иногда, размышляя о книге и будущих читательницах, Грейс невольно ощущала что-то вроде стыда. Будто выдавала за волшебное, чудодейственное средство витамины, продающиеся в любой аптеке. Однако лишний раз повторить некоторые простые, но важные правила никогда не помешает.

Несколько недель назад Грейс обедала в отдельном кабинете «Крафт» с профессионально циничными, но любящими свое дело книжными обозревателями в прессе. Под звуки позвякивающих серебряных приборов Грейс рассказывала о книге, отвечала на предсказуемые вопросы – один из которых исходил от враждебно настроенного мужчины в ярко-красном галстуке-бабочке – и объясняла, что отличает «Ты должна была знать. Почему женщины слушают, но не слышат мужчин» от других многочисленных книг на тему отношений. Однако у Грейс создалось впечатление, что журналистов больше интересовали великолепные блюда, приготовленные Томом Количчио. Увы, Грейс потратила слишком много времени, слушая сидевшую напротив редакторшу, – та принялась долго и нудно жаловаться на собственный дорогостоящий бракоразводный процесс. Поэтому, когда официант забрал тарелку, Грейс, к сожалению, не успела воздать должное ножке ягненка. А просить, чтобы завернули с собой, показалось Грейс несолидным.

Но после обеда Джей-Колтон позвонила с отличными новостями. Результатом встречи стали многочисленные предложения об интервью, в том числе и на телевидении. Та самая редакторша, которой развод достался дорогой ценой, пообещала статью в популярном глянцевом журнале, а враждебный мужчина в бабочке собирался поместить заметку в Ассошиэйтед Пресс. Даже Грейс вынуждена была признать, что дело стоило того. А потом было назначено время для интервью журналу «Вог». Лед тронулся.

По просьбе редакторши Мод Грейс написала небольшую статью о том, почему в январе подают на развод больше пар, чем в любом другом месяце (если в общих чертах – стрессы праздничного сезона плюс готовность начать новую жизнь с нового года). А потом – теперь уже по просьбе Джей-Колтон – посетила весьма своеобразное занятие, где учили, как вести себя во время съемок на телевидении. Под каким углом поворачивать голову в сторону ведущего, как расположить к себе зрителей в студии, с какой громкостью говорить и как ввернуть упоминание о своей книге, когда беседа идет совсем о другом, не производя при этом впечатление самовлюбленного попугая. Во всяком случае, Грейс надеялась, что последний пункт выполним.

– Моя редактор прислала недели две назад, – проговорила Ребекка, положив гранки на стол рядом с коробкой бумажных платков. – Я прочитала, мне понравилось. Обычно в подобной литературе не принято предостерегать: сделаешь глупость, потом не удивляйся, когда начнутся проблемы. Только, по-моему, ваша прямота отдает беспощадностью. Обычно в книгах такого рода авторы высказываются мягче, деликатнее.

Понимая, что это рассуждение можно считать сигналом о начале интервью, Грейс попыталась изобразить самые выигрышные позу и тон, которым ее учили. Ответила она не своим обычным, «повседневным» голосом, а тем, что приберегала для особых случаев и клиентов. Грейс называла его «терапевтическим».

– Понимаю вашу мысль. Но, откровенно говоря, считаю, что, щадя читателей, оказываешь медвежью услугу. Думаю, женщины вполне готовы услышать то, что я хочу донести. Мы взрослые люди и не нуждаемся в том, чтобы нас ограждали и берегли. Если человек принял неверное решение, он должен это понять, иначе как он исправит ситуацию? Всегда повторяю клиенткам: нужен человек, который скажет, что все будет хорошо, что испытание – полезный урок, делающий нас сильнее, или еще какую-нибудь банальность. Тогда вы обратились не по адресу. То же касается и моей книги. – Грейс улыбнулась. – Пойдите в магазин и выберите какую-нибудь другую. Любую. Например, «За семейное счастье нужно бороться, или Любовь творит чудеса».

– Да, но у вашей книги даже название довольно… суровое. «Ты должна была знать». Приведу пример – допустим, журналисты узнали, что какой-нибудь политик выложил в «Твиттер» фотографию своего пениса или у него вторая семья. И вот, его показывают по телевизору, а рядом стоит потрясенная жена. По-вашему, он ее предупреждал и она вовсе не должна удивляться?

– Безусловно, жена ошарашена совершенно искренне, – кивнула Грейс. – Вопрос в том, насколько оправданна ее реакция? Могла ли она избежать неприятного положения, в котором оказалась?

– И поэтому вы выбрали такое название?

– И да и нет, – ответила Грейс. – Вообще-то это был второй из предложенных мной вариантов. Сначала хотела назвать книгу «Будьте внимательны», но и агент, и издательство идею забраковали. Сказали, слишком плоско и недостаточно образно.

– Вот как? – свысока произнесла Ребекка, воспользовавшись случаем блеснуть эрудицией. – Неужели не распознали отсылку к Артуру Миллеру? Все же проходили в старших классах «Смерть коммивояжера».

– Возможно, не все, – тактично ответила Грейс.

Вообще-то «Смерть коммивояжера» их класс проходил еще в средней школе. Нью-Йоркское частное образовательное учреждение Реардон было известно благодаря углубленной программе и легкому социалистскому уклону – впрочем, последний остался в прошлом. Сейчас в седьмом классе этой школы учился сын Грейс.

– В общем, пришлось идти на компромисс. Знаете, что любят говорить женщины, когда мужчина выкидывает какой-нибудь неожиданный для них фортель? «Я ведь и предположить не могла, что он на самом деле такой». Они искренне удивлены, когда выясняется, что избранник – бабник, аферист, алкоголик, патологический лгун… Или просто обычный инфантильный эгоист, который, будучи мужем и отцом, предпочитает вести жизнь не обремененного ответственностью подростка.

– Да, так бывает, – с особым выражением произнесла Ребекка. Грейс поняла, что задела слушательницу за живое. Впрочем, именно такого эффекта она и добивалась.

– Когда такие вещи случаются, мы лишь разводим руками. Кто бы мог подумать?.. Снимаем с себя всякую ответственность. Говорим, что мужчин понять невозможно. В общем, всячески открещиваемся от собственных ошибок. Однако необходимо осознать, что в случившемся есть доля твоей вины. Это в наших же интересах. Иначе снова наступим на те же грабли.

– Вот как? – Ребекка вскинула голову и взглянула на Грейс с неприкрытым осуждением. – Предлагаете сделать козлом отпущения жертву?

– На самом деле в подобных ситуациях нет ни жертв, ни козлов отпущения, – возразила Грейс. – Послушайте, я практикую уже пятнадцать лет. Всякий раз прошу клиенток рассказать о знакомстве с мужем, о первом впечатлении, которое он произвел. И каждый раз думаю: «Вот видишь, ты ведь с самого начала его раскусила!» Заметила, как он заглядывается на всех женщин подряд. Обратила внимание на привычку транжирить деньги. Почувствовала, что этот человек относится к тебе пренебрежительно. Причем выяснилось все это при первом разговоре, на втором свидании или когда она знакомила его с друзьями. Но разве женщина прислушивается к собственным впечатлениям? Нет, она просто отодвигает их на задний план, сосредоточив внимание на других, более приятных качествах. И это они называют, цитирую, «лучше узнать человека». Женщины относятся к собственной интуиции пренебрежительно. Не поверите, с каким упорством мы игнорируем тревожные звоночки. А последствия могут быть самые неприятные. Женщина слушает, но не слышит. Однако признаться в этом не готова, и даже когда похожая ситуация происходит у кого-то из знакомых, не соотносит ее с собой. Удивляется: «И как она сразу не поняла, что от этого типа хорошего не жди?» Так вот, этот же вопрос любительница осуждать других должна задать себе, причем до того, как что-то случится, а не после.

– Но, – Ребекка подняла голову, не переставая быстро строчить в блокноте, – вас послушать, так мужчины злодеи, а женщины белые и пушистые. Однако женщины ведь тоже изменяют, обманывают…

Ребекка нахмурилась. На переносице обозначилась четкая морщинка в форме буквы «V». К счастью, работа в модной индустрии не вынудила ее прибегнуть к инъекции ботулина.

– Да, естественно. Об этом говорится и в моей книге. Тем не менее факт остается фактом: из десяти моих клиентов девять – женщины. Сидят на этой самой кушетке и жалуются, что сердце их разбито, потому что муж якобы «ввел их в заблуждение». Поэтому с самого начала решила, что книга моя будет адресована именно женщинам.

– Понимаю, – произнесла Ребекка, снова склонившись над блокнотом.

– Кажется, взяла чересчур наставительный тон, – смущенно рассмеялась Грейс.

– Нет, тон у вас скорее не наставительный, а пылкий.

Решив, что впредь нужно следить за собой и излагать мысли в более сдержанной манере, Грейс уже спокойнее продолжила:

– Да, не могу спокойно смотреть, как все эти добропорядочные женщины из самых лучших намерений страдают месяцами или даже годами, тратят деньги и душевные силы на абсолютно бесполезных психотерапевтических сеансах, и все для того, чтобы в конце концов понять – их мужья не изменятся к лучшему. Более того, они никогда не предпринимали попыток измениться и даже не высказывали такого желания! В результате женщины эти возвращаются к тому, с чего начали. Они заслуживают услышать правду, а правда заключается в следующем: отношения с мужем не станут лучше, а если и станут, то незначительно, и сама проблема сохранится. Женщина должна осознать, что некоторые проблемы в отношениях просто невозможно решить.

Грейс выдержала паузу – отчасти чтобы Ребекка успела все записать, отчасти – чтобы усилить эффект от идеи, которую Сарабет во время первой встречи назвала «бомбой». Даже после многократных повторений она звучала как революционная. Работая над книгой, Грейс решила писать, что думает. Ее главный совет, по мере приобретения опыта казавшийся все более очевидным, отсутствовал и в руководствах для замужних женщин, и для тех, кто находится в поиске. На профессиональных конференциях, где обсуждались проблемы семьи и брака, ничего подобного вслух не произносилось. Тема была запретная, однако Грейс подозревала, что многие психологи пришли к тому же простому выводу, что и она. Не рискованно ли писать об этом в книге, рискуя навлечь гнев консервативных коллег? Но тогда придется в сотый раз повторять нелепый миф о том, что любые отношения можно и нужно спасти.

– Выбирайте правильного человека, – продолжила Грейс. Присутствие репортера «Вог» в ее скромном кабинете придавало смелости. Вот на ее бежевой кушетке сидит эта суперухоженная женщина и записывает речь Грейс и на диктофон, и в старомодный блокнот. – А выберете не того – и будет совершенно не важно, насколько вы хотите спасти брак. И насколько этого хочет ваш муж. Все равно ничего не получится.

Ребекка снова вскинула голову и произнесла:

– Как-то слишком… жестко.

Грейс пожала плечами. Глупо спорить с очевидным – и впрямь жестко. Но в таких делах лучше проявить жесткость. Если женщина выбрала не того мужчину, другим человеком ему не стать. Самое большее, чего сможет добиться даже суперталантливый психолог, – супруги заключат перемирие и с грехом пополам смогут уживаться друг с другом. Но картина будет печальная, вдобавок отдающая самобичеванием. Нет, совсем не таким должен быть счастливый брак любящих людей. Если у пары нет детей, лучше всего незамедлительно расстаться. А если дети есть, следует соблюдать взаимное уважение и родительские права друг друга. Ну и, конечно, расстаться.

Нельзя сказать, чтобы Грейс не жалела этих несчастных женщин. Конечно, жалела, причем совершенно искренне.

Перед глазами так и стояли примеры клиенток, обратившихся за помощью слишком поздно – хотели прибегнуть к профилактике тогда, когда следовало оперировать. Но больше всего Грейс удручало то, что все эти беды было легко предотвратить. Клиенты Грейс вовсе не были глупы или наивны. Многие отличались широким кругозором и проявляли завидную проницательность, когда дело касалось других. Некоторые и вовсе были людьми талантливыми и неординарными. Однако в молодости всем им не посчастливилось встретить человека, отношения с которым по всем признакам не могли принести ничего, кроме боли. Так и происходило. Грейс эта зашоренность не только ставила в тупик, но и раздражала. Иногда так и хотелось схватить человека за плечи и как следует встряхнуть.

– Представьте, – обратилась она к Ребекке. – Вот вы в первый раз сидите напротив мужчины. Скажем, на свидании или в гостях у друзей. Вам он кажется привлекательным. Вы его еще не знаете, поэтому просто наблюдаете и строите предположения. Некоторые вещи сразу бросаются в глаза. Вы можете определить, насколько он открыт для общения, каковы его интересы, умен ли он и привык ли давать своему уму работу. Какие-то основные проявления сразу дают о себе знать, и вы понимаете – вот этот человек добрый, а этот лишен чуткости. Кто-то другой высокомерный, или любознательный, или великодушный. Вы видите, как мужчина общается с вами. Можете определить его приоритеты по тому, что он сочтет нужным рассказать о себе. Например, какую роль в его жизни играют родные, или друзья, или предыдущие отношения. Можно оценить, как он относится к своему здоровью и внешнему виду, ухаживает ли за собой. Следует обратить внимание и на финансовое положение. Причем заметьте, вся эта информация легко доступна. Но…

Грейс выдержала паузу. Ребекка продолжала строчить, не поднимая светловолосой головы.

– Но – что?

– Но тут мужчина рассказывает женщине историю, и не одну. Заметьте, при этом он не врет, не приукрашивает. Бывает, конечно, и так, но даже если нет, женщина сочинит историю за него. Люди по природе своей любят сказки. Женщинам нравится представлять себя главными героинями, принцессами – остается только дождаться принца. Поэтому, вместо того чтобы наблюдать и слушать, мы домысливаем, присочиняем. Так в голове у нас складывается история о детстве этого мужчины, о его отношениях с женщинами, о работе. И то, каким мы его видим, становится частью сказки. И тут на сцене появляемся мы и занимаем свое место. «До меня никто не любил его по-настоящему». «С другими девушками ему было скучно». «Я недостаточно красива для него». «Мой сильный характер его не отпугивает, а восхищает». Однако единственное, на чем основаны эти «выводы», – сочетание слов мужчины и того, что домыслила женщина. Так, глядя на него, она видит сказочного принца из сказки собственного авторства.

– Другими словами, вымышленный персонаж.

– Совершенно верно. Согласитесь, глупо выходить замуж за вымышленный персонаж.

– Но… вас послушать, так женщины просто не могут по-другому.

– Ничего подобного. Достаточно просто подойди к делу чуть-чуть ответственнее и призвать на помощь хоть малую часть той придирчивости, с которой, например, делаем покупки. И многих проблем удастся избежать. Посудите сами. Приходя в магазин за туфлями, примеряем не меньше двадцати пар. Выбирая фирму, которая будет стелить нам ковролин, часами читаем в Интернете отзывы совершенно незнакомых людей. Но когда дело касается личной жизни, теряем всякую осторожность и отмахиваемся от собственных впечатлений только потому, что мужчина кажется нам привлекательным. Или мы просто рады, что он соизволил обратить на нас внимание. Даже если избранник будет держать транспарант с надписью: «Женюсь только из-за денег, буду ухлестывать за твоими подругами, а ты от меня не дождешься ни любви, ни помощи», мы удивительным образом умудряемся игнорировать неблагоприятные признаки. Сначала обращаем внимание, потом всеми силами отмахиваемся.

– Но… – возразила Ребекка. – Бывает же, что женщина сомневается, правильные ли выводы сделала, потому и не решается уйти.

Грейс кивнула – да, о таких давних сомнениях, порождающих нерешительность, говорили многие несчастные женщины. Бедняжки с многочисленными вариациями повторяли одно и то же: «Я подозревала, что у него проблемы с алкоголем». «Я подозревала, что ему ничего нельзя доверить». «Я подозревала, что он только позволяет себя любить, но сам ничего не испытывает».

– Подобного рода сомнения посещают многих, – согласилась Грейс. – Проблема в том, что люди относятся к ним без должного внимания. Сомнение – своего рода дар человеку от природы. Часть инстинкта самосохранения. Не поверите, сколько женщин испытывали страх перед тем, как происходило что-то плохое, и потом, вспоминая ситуацию, понимали, что упустили шанс предотвратить неприятное событие. Иногда внутренний голос говорит: «Не иди по этой улице. Не садись в машину к этому человеку». Однако люди отличаются поразительно развитой способностью затыкать уши и игнорировать подозрения. С точки зрения принципа естественного отбора это по меньшей мере странно, однако меня интересуют более практичные, бытовые вопросы. Считаю, что сомнение – вещь чрезвычайно полезная, и нам нужно не отмахиваться от них, а как следует разобраться, оправданны ли они. Даже если в результате придется отменять свадьбу. По опыту моих клиенток, помолвку расторгнуть легче, чем брак.

– Ну, не скажите, – усмехнулась Ребекка. – Видели бы вы свадьбы, на которые меня в последнее время приглашали. Проще Олимпийские игры отменить, чем такое масштабное празднество.

Грейс, конечно, на торжествах у родных и знакомых Ребекки не бывала, но могла себе представить эти дорогостоящие церемонии. У самой Грейс свадьба была скромная – с ее стороны присутствовал только отец, а родители Джонатана и вовсе решили проигнорировать событие. Однако Грейс случалось бывать на множестве до нелепости пышных свадеб в качестве гостьи.

– В прошлом месяце, – продолжила Ребекка, – замуж выходила девушка, с которой мы в студенческие годы жили в одной комнате в общежитии. Не поверите, где они устроили свадьбу – в Пак-Билдинг![2] Позвали пятьсот человек!

А цветы? На все композиции не меньше пятидесяти тысяч долларов истратили. Я не шучу. А подарки предлагалось выкладывать на длинный стол в соседнем зале, как в старые времена было принято в высшем обществе.

Грейс кивнула. Да, традиция была старинная и, как и многие светские традиции, была возрождена во всем своем меркантильном великолепии. Очевидно, свадьбы современного образца недостаточно наглядно демонстрировали благосостояние семей врачующихся. Родители Грейс женились в Сент-Реджис, и в фойе возле входа в бальный зал тоже был установлен стол с дорогими подношениями. Одюбонское серебро, фарфор от «Хэвиленд», набор бокалов из уотерфордского хрусталя… Теперь все эти сокровища угодили в руки Евы, папиной второй жены.

– В качестве подарков молодожены заказали половину ассортимента «Тиффани» и всю навороченную кухонную утварь из «Уильямс-Сонома». Только забыли о двух обстоятельствах, – рассмеялась Ребекка. – Она не готовит, а он парень простой и серебряными приборами есть нипочем не станет.

Грейс кивнула. Похожие истории она в этом кабинете выслушивала тысячи раз. Сидя на кушетке, клиентки рассказывали, каких великих трудов стоило разыскать те самые мятные конфеты пастельных цветов, которые предлагались в качестве угощения на свадьбе родителей невесты. Оказалось, купить это лакомство можно только в маленькой семейной кондитерской в Ривингтоне. Другим непременно требовались медальоны с гравировкой для подружек невесты. Третьи сбивались с ног, желая взять напрокат конкретную модель винтажного автомобиля. А после свадьбы где-нибудь в Гансвурте отправляются в медовый месяц. Ведь счастливая семейная жизнь должна начинаться с десяти дней на Сейшелах. Причем отель надо выбрать тот, в котором останавливалась какая-нибудь звездная пара молодоженов, а поселиться следует в хижине на сваях, вокруг которых плещется пронзительно-голубой Индийский океан.

Именно в этой романтической обстановке и происходила ссора, которой суждено было бросить тень на всю великолепную свадьбу, и даже много лет спустя клиенты не могли говорить о ней равнодушно. И Грейс понимала, почему так получалось, – эти двое пробуждали друг в друге худшие черты и наклонности.

Иногда ее просто зло брало на всю раздутую свадебную индустрию. Достаточно будет заменить роскошную, баснословно дорогую современную свадьбу тихим венчанием в присутствии ближайших родственников и друзей – и половина женихов и невест хорошо подумает, прежде чем совершать ответственный шаг. Или устраивать пышный праздник не на саму свадьбу, а на ее двадцатипятилетнюю годовщину, когда муж облысеет, а жена растолстеет после родов. Тогда и в самом деле будет что отметить. Но увы, происходило все с точностью до наоборот.

– Сомнение – дар человеку, – вслух перечитала фразу Ребекка, будто пробуя ее на вкус и проверяя, получится ли из нее слоган. – Отлично сказано.

Сразу было видно, что жизнь сделала Ребекку циничной. Да и саму Грейс тоже.

– Поймите правильно – я верю, что человек может измениться к лучшему, – произнесла Грейс, стараясь, чтобы слова не прозвучали так, будто она оправдывается. – Конечно, для этого требуется огромная смелость и самоотверженность. Однако есть примеры, когда людям удается достичь цели. Но мы тратим столько душевных сил на попытки помочь другому человеку измениться, а между тем намного проще было бы направить часть этих титанических усилий на то, чтобы избежать подобной ситуации! Разве не правильнее распределять энергию разумно?

Ребекка рассеянно кивнула – она была занята и строчила, как одержимая. Левая рука сжимала порхавшую по широким строкам ручку так, что побелели костяшки. Наконец Ребекка записала то, что так хотела ухватить, подняла голову и тоном заправского психолога попросила:

– Расскажите подробнее.

Грейс набрала полную грудь воздуха и продолжила. Главная ирония заключается в том, объясняла Грейс, что, когда спрашиваешь женщину, какие качества в партнере ее привлекают, слышишь ответ здравомыслящего, проницательного, зрелого человека. Все ищут одного и того же – защиты и опоры, взаимопонимания, заботы. Все хотят встретить человека, рядом с которым становишься лучше, каждая мечтает о тихой семейной гавани. Но, начав разбирать их браки, выясняешь, что ничего этого женщина не получает. Мудрые и красноречивые рассуждения так и остаются словами.

В результате такая женщина вынуждена тащить на себе весь груз трудностей одна, воевать с собственным мужем или терпеть унижения. Одни чувствовали себя матерями-одиночками, другие жили в атмосфере постоянных ссор, борьбы или ограничений. И все потому, что когда-то ответили «да» не тому человеку. Эти женщины обращаются к психологу, желая отремонтировать вещь, не подлежащую починке. Вот почему так важно улавливать предупреждения заранее, а не потом.

– Я скоро выхожу замуж, – ни с того ни с сего выпалила Ребекка, закончив записывать рассуждения Грейс – или хотя бы их часть.

– Поздравляю, – ответила Грейс. – Искренне за вас рада.

Ребекка рассмеялась:

– Странно слышать это от вас!

– А между тем я говорю совершенно искренне. Желаю хорошей свадьбы и, что гораздо важнее, счастливого брака.

– Значит, счастливые браки все-таки бывают? – уточнила Ребекка, явно наслаждаясь ситуацией.

– Ну конечно. Если бы не верила в возможность семейного счастья, не сидела бы в этом кабинете.

– И не вышли бы замуж, верно?

Грейс ответила сдержанной улыбкой. Ей трудно было пересилить себя и поделиться подробностями частной жизни, но, увы, издательство настаивало. Психологи не рассказывают клиентам о себе, зато писатели читателям – сколько угодно. Грейс пообещала Джонатану, что постарается как можно меньше говорить об их семейной жизни и личных делах. Впрочем, внезапный интерес прессы к жене смущал его гораздо меньше, чем ее саму.

– Расскажите про своего мужа, – попросила Ребекка.

Что ж, этого следовало ожидать.

– Его зовут Джонатан Сакс. Познакомились еще студентами. Нет, учились не вместе. Я получала образование в колледже, а он – в медицинском институте.

– Значит, ваш муж врач?

Педиатр, ответила Грейс. Название больницы, где работал Джонатан, называть не стала. И без того, стоило поискать в Интернете собственные имя и фамилию, сразу вылезала вышедшая несколько назад коротенькая заметка в «Нью-Йорк мэгэзин», написанная в рамках цикла «Лучшие врачи». На фотографии – Джонатан в больничной форме, вьющиеся темные волосы отросли дальше той отметки, начиная с которой Грейс принималась пилить мужа, чтобы подстригся. На шее – неизменный стетоскоп, из нагрудного кармана торчит большой круглый леденец. Джонатан старался улыбнуться, но вид у него был измученный, усталый. На коленях у мужа сидел смеющийся лысый мальчик.

– Дети есть?

– Сын. Генри. Двенадцать лет.

Ребекка кивнула, будто так и думала. Вдруг кто-то позвонил в дверь.

– Отлично, – обрадовалась Ребекка. – Рон приехал.

Видимо, Рон – это фотограф. Грейс встала, чтобы впустить его. Рон стоял в вестибюле, окруженный тяжелыми металлическими ящиками. Когда Грейс открыла дверь, фотограф набирал на мобильном телефоне сообщение.

– Здравствуйте, – произнесла Грейс – главным образом для того, чтобы привлечь его внимание.

– Здрасте, – ответил он довольно приветливо, вскидывая голову. – Я Рон. Вас ведь предупредили?

Они пожали друг другу руки.

– А где же команда парикмахеров и визажистов? – поинтересовалась Грейс.

Рон странно посмотрел на нее. Не распознал шутку.

– Шучу, – рассмеялась Грейс, хотя втайне была разочарована, что ни шикарной прически, ни профессионального макияжа не будет. А она уж было размечталась… – Проходите.

Рон с немалым трудом втащил в кабинет два первых ящика, потом вернулся за остальными. Ростом примерно с Джонатана, подумала Грейс, и телосложение было бы одинаковое, не веди муж упорную борьбу с тем самым брюшком, которое, похоже, вполне устраивало Рона.

– Привет, – сказала подошедшая Ребекка. Теперь все трое стояли в вестибюле, который по размеру был даже меньше кабинета. Рону, судя по выражению лица, обстановка не нравилась – пара кресел с деревянными подлокотниками, ковер Навахо и старые номера «Нью-Йоркера» в плетеной корзине на полу.

– Снимать будем в кабинете? – уточнила Ребекка.

– Посмотрим.

Видимо, кабинет пришелся Рону больше по вкусу, чем приемная. Он установил осветительный прибор и изогнутый белый экран, потом начал доставать из ящика камеры. Грейс стояла возле дивана, будто очутившись не в своих владениях, а в гостях. Оставалось только беспомощно наблюдать, как ее кожаное кресло вытаскивают в вестибюль. Стол пришлось отодвинуть, чтобы поставить осветительный прибор, напоминавший горячую светящуюся коробку на хромовой ножке. Экран Рои установил около противоположной стены.

– Обычно работаю с ассистентом, – непонятно зачем сообщил фотограф, однако развивать мысль не стал.

Значит, для Рона это – пустяковое проходное задание, сразу подумала Грейс.

– Красивые цветы, – продолжил фотограф. – Возле стены будут смотреться отлично. Надо переставить так, чтобы попали в кадр.

Грейс кивнула. Приходится отдать Сарабет должное – эта женщина знала, что делает.

– Не хотите…

Рон смущенно запнулся и покосился на Ребекку. Та стояла, скрестив руки на выдающемся бюсте.

– Привести себя в порядок? – договорила она, из репортера сразу превратившись в фоторедактора.

– Д-да, конечно.

Грейс направилась в крошечную ванную – настолько крошечную, что одна клиентка с ожирением как-то устроила истерику из-за того, что не могла протиснуться внутрь. Освещение здесь тоже было неважное, о чем Грейс сейчас горько пожалела. Даже если бы она обладала умением преображаться из обычной женщины в даму, достойную появиться на страницах любимого журнала «Вог», Грейс сомневалась, что подобную метаморфозу возможно осуществить в столь тесном, полутемном помещении. За отсутствием лучшего умылась мылом для рук и вытерлась бумажным полотенцем. Процедура умывания видимого эффекта не оказала, и Грейс с унылым видом уставилась на знакомую физиономию. Выудила из сумки тюбик с тональным кремом и помазала под глазами, но разницы снова не заметила. Разве что теперь вместо просто усталой женщины на нее смотрела усталая женщина с тональником под глазами. Кто такая Грейс, чтобы столь пренебрежительно относиться к съемке для «Вог»?

Стоит ли позвонить Сарабет, или не стоит беспокоить агентессу по пустякам? За последние несколько месяцев Грейс заметила, что старается не отрывать Сарабет от «важной», «настоящей» работы, то есть работы с настоящими писателями. Подумать только – вдруг она прервет важнейшие переговоры с обладателем Национальной премии общества критиков США? И для чего – чтобы спросить, можно ли перед съемкой по-быстрому сбегать к косметологу! А что делать с волосами? Оставить в аккуратном тугом пучке, скрепленном крупными шпильками для волос (последние продавали в комплекте с пластиковыми бигуди, которые все больше устаревали, поэтому купить их становилось все труднее). Может, лучше распустить? Но тогда Грейс будет похожа на неряшливого подростка. Впрочем, печально подумала она, за подростка ее с любой прической не примут.

Впрочем, что ни говори, Грейс зрелая личность, самостоятельная женщина, не лишенная изящества, а на плечах ее лежит много дел и забот. Грейс давно уже определила простые стандарты, которым должен соответствовать ее внешний вид, и с тех пор не выходила за их рамки. Грейс радовалась, что не приходится постоянно изобретать новые стили, а также тратить силы на погоню за недостижимым идеалом. Она знала, что многие находят ее образ чересчур строгим и чопорным, однако не желала выставлять на обозрение посторонних ту Грейс, которая, отдыхая в домике на озере, не вылезает из джинсов, а как только приходит с работы, первым делом распускает волосы.

Вообще-то она достаточно молода. И достаточно привлекательна. И достаточно компетентна. Дело в другом. Пожалуй, Грейс смущала свалившаяся известность. Выскажи Сарабет мысль нанять длинноногую красавицу актрису, чтобы сыграла роль автора книги, Грейс нашла бы предложение соблазнительным. Можно надеть актрисе на ухо специальный наушник, через который Грейс будет подсказывать правильные ответы. Пусть красавица с умным видом изрекает: «В подавляющем большинстве случаев потенциальный спутник жизни при первом же знакомстве сообщит все, что вам необходимо знать». А ведущие – Мэтт Лауэр или Эллен Дедженерес – с серьезным видом кивают. «Ничего, я девочка большая и справлюсь сама», – решила Грейс, рассеянно смахнув с зеркала пыль. Потом вернулась в кабинет.

Теперь в ее кресле сидела уткнувшаяся в телефон Ребекка, а журнальный столик поставили под углом к кушетке. В центре красовались розы и гранки книги. Грейс сразу поняла, куда ей следует сесть. Естественно, на кушетку.

– Восхищаюсь такими людьми, как ваш муж, – проговорила Ребекка из вестибюля.

Грейс смутилась:

– Да… спасибо…

– Не представляю, сколько мужества и самоотверженности нужно для такой работы.

Рои, уже глядевший сквозь объектив одной из камер, уточнил:

– Какой – такой?

– Он врач, лечит детей, больных раком.

– Джонатан педиатр и онколог, – ровным голосом проговорила Грейс. – В Мемориальном центре.

Полностью название звучало Мемориальный раковый центр Слоун-Кеттеринг. Грейс не могла дождаться, когда они наконец оставят эту тему.

– Да, я бы не выдержал. Он у вас просто святой.

– Джонатан хороший врач, – произнесла Грейс. – И специализируется в очень трудной области.

– Нет, я бы точно не смог, – повторил Рон.

А тебя никто и не просит, раздраженно подумала Грейс.

– Я тут думала, что делать с прической, – сообщила она, надеясь отвлечь и репортера, и фотографа от этой темы. – Как вы считаете? – Грейс дотронулась до строгого пучка на затылке. – Если надо, могу распустить. У меня и расческа с собой.

– Нет, оставим как есть, лицо лучше просматривается. Договорились?

Однако обращался Рон не к Грейс, а к Ребекке.

– Ладно, попробуем, – кивнула та.

– Хорошо.

Рон снова вскинул камеру и сказал:

– Расслабьтесь, снимок пробный.

Прежде чем Грейс успела ответить, раздался громкий металлический щелчок. Она сразу натянулась как струна и напряженно застыла.

– Не бойтесь, больно не будет, – рассмеялся Рон. – Вам удобно?

– Это как сказать, – попыталась улыбнуться Грейс. – Ни разу не фотографировалась. В смысле, для журнала.

Браво, если с ней обращались, как с ребенком, до этого признания, теперь будет еще хуже, подумала Грейс. Боевой дух окончательно ее покинул.

– Поздравляю, начало впечатляет – сразу попали в «Вог»! – весело отозвался Рон. – Не волнуйтесь, сделаем из вас конфетку! Потом будете листать журнал и удивляться, кто эта супермодель!

Грейс ответила неискренним смешком и попыталась сменить позу на более расслабленную.

– Так гораздо лучше! – бодро воскликнула Ребекка. – Только ноги расположите в другую сторону. Угол получится более лестный. И положите ногу на ногу.

Грейс подчинилась.

– Начнем! – бодро объявил Рон и принялся щелкать с бешеной скоростью, то наклоняясь, то приседая на корточки. Грейс казалось, что снимки, которые он делает, будут похожи один на другой, как две капли воды.

– Как называется ваш роман? – спросил Рон, желая поддержать разговор.

– Роман?.. Нет, романов я не пишу. Да и не умею.

Наверное, надо отвечать короче, подумала Грейс. Иначе на фотографиях она получится с открытым ртом.

– Как это – не пишете? – спросил Рон, не отвлекаясь от дела. – А я думал, вы писательница.

– Нет… то есть да… Я написала книгу, но я не писательница. В смысле… – Грейс нахмурилась. – Я написала книгу о браке. Специализируюсь на работе с супружескими парами.

– Она психолог, – вклинилась Ребекка.

Но, с другой стороны, разве авторство книги не делает из нее писательницу, озадачилась Грейс. И вдруг ей пришло в голову, что ее могли не так понять.

– Книгу я написала сама, – произнесла она таким тоном, будто отбивалась от обвинений. – Никого не нанимала.

Рон перестал снимать и уставился на цифровой монитор. Не поднимая глаз, велел:

– Сдвиньтесь немного влево. Нет, влево по отношению ко мне. И отклонитесь немного назад. Вот так.

Рон задумался:

– Наверное, с волосами все-таки надо было что-то сделать.

– Ерунда, прокатит, – отмахнулась Ребекка.

Грейс завела руку за голову и ловко выдернула три шпильки. На плечо упал темно-русый, тщательно увлажненный при помощи правильного ухода локон. Грейс собиралась распустить всю прическу, но Рон ее остановил.

– Не надо, так эффектнее, – возразил он. – Получается своего рода скульптурный эффект. Мне со стороны виднее. Ваши темные волосы замечательно контрастируют с цветом блузки.

Грейс не стала поправлять Рона, хотя, конечно, одета была вовсе не в блузку, а в мягкий, тонкий свитер из серо-бежевого кашемира. Таких у нее было штук пять, не меньше. Однако Грейс не собиралась обсуждать предметы своего гардероба с Роном, пусть даже этот парень – фотограф «Вог».

Потом Рон переставил вазу. Чуть-чуть подвинул листы с гранками.

– Отлично, – объявил он. – Теперь приступим.

Фотограф снова принялся щелкать. Ребекка молча наблюдала. У Грейс от такой ответственности перехватило дыхание. На кушетку она почти никогда не садилась, и с нового угла кабинет смотрелся немножко непривычно. В первый раз Грейс заметила, что постер Элиота Портера висит неровно, а на выключателе у двери темное пятнышко. Надо сказать, чтобы почистили, подумала Грейс. А заодно сменить постер на что-нибудь новенькое. Элиот Портер ей надоел. Да и кому он не надоел?..

– Значит, книга о браке, – ни с того ни с сего произнес Рон. – Нужна большая смелость, чтобы взяться за такую популярную тему. О семейной жизни много пишут.

– Это тот случай, когда слишком много не бывает, – возразила Ребекка. – Дело ответственное, очень важно не ошибиться.

Рон опустился на одно колено и сделал фотографию с нового угла. Грейс попыталась вспомнить, для чего используется этот прием – чтобы зрительно укоротить или удлинить шею?

– А я вот как-то особо не заморачивался. Думал, встретишь женщину, и если она та самая – просто почувствуешь, и все. С женой как раз так и вышло. Потом пришел домой и сказал другу, с которым снимал квартиру: «Эта девушка – то, что надо». Любовь с первого взгляда и все в таком духе.

Грейс от досады прикрыла глаза. Но потом сообразила, что ее снимают, и снова открыла. Рон между тем отложил одну камеру и принялся возиться с другой. Воспользовавшись шансом, Грейс заговорила:

– В том-то и проблема, что люди слишком полагаются на пресловутое «просто почувствуешь», а тех, кто не произвел впечатления с самого начала, даже не рассматривают. Лично я считаю, что не существует никаких «вторых половинок». На самом деле есть много разных людей, с которыми у вас могли бы сложиться хорошие, гармоничные отношения. Вы встречаете их каждый день. Но все так очарованы идеей любви с первого взгляда, что обращают внимание только на быстрые, дешевые эффекты.

– Повернитесь, пожалуйста, в другую сторону, – прервала Ребекка.

С таким же успехом могла бы попросить «заткнитесь, пожалуйста», подумала Грейс. Теперь Ребекка сидела в ее кресле за ее столом. Заметив, что Грейс это неприятно, ободряюще улыбнулась. Стало еще неприятнее.

Но было и еще одно обстоятельство, заставлявшее ощущать дискомфорт. Изогнувшись в неестественной, неудобной позе на кушетке для клиентов и фотографируясь для «Вог», на страницах которого точно не будет напоминать супермодель, Грейс поначалу не задумывалась на эту тему, однако факт оставался фактом. Подобно фотографу Рону, подавляющему большинству клиентов и значительному количеству будущих читателей, Грейс и сама «просто почувствовала». В первый раз увидев Джонатана Сакса, сразу поняла, что станет его женой и будет любить этого мужчину всю жизнь. Это обстоятельство Грейс скрывала и от агентессы Сарабет, и от редакторши Мод, и от пресс-агента Джей-Колтон. Не собиралась признаваться ни будущей невесте Ребекке, ни Рону, который, так же, как она, сразу узнал своего человека. С Джонатаном они познакомились осенью. В компании подруги Виты и ее бойфренда Грейс отправилась на вечеринку в честь Хеллоуина, устроенную студентами-медиками в темном подвале института. Вита и бойфренд сразу присоединились к веселью, но Грейс надо было забежать в туалет. В результате она заблудилась в подвальных коридорах, ощущая все большее раздражение и даже легкий страх. Но тут вдруг наткнулась на человека, которого мгновенно узнала, хотя была уверена, что никогда раньше не встречала. Это был тощий парень с растрепанными волосами и неэлегантно отросшей длинной щетиной. На нем была футболка с эмблемой университета, а в руках незнакомец нес пластиковый таз с грязной одеждой. Наверху стопки покачивалась книга о Клондайке. Заметив Грейс, парень приветствовал ее сногсшибательной улыбкой, от которой в темном коридоре стало светлее. Грейс приросла к месту и поняла, что это начало новой жизни. Не успела она сделать вдох, а этот парень, о котором Грейс не знала ничего, даже имени, вдруг стал самым близким, дорогим, желанным и необходимым человеком на свете. Грейс просто почувствовала! Потому и выбрала его. В результате теперь у нее были прекрасная жизнь, прекрасный муж, прекрасный ребенок, прекрасный дом и прекрасная работа. В ее случае счастье помогла обрести та самая любовь с первого взгляда, однако подобное везение бывает не у всех, и со стороны Грейс было бы безответственно рассказывать о подобных вещах клиенткам.

– Может, сделаем парочку крупных планов? Не возражаете? – спросил Рон.

«Интересно, почему я должна возражать?» – подумала Грейс. Она-то думала, что вовсе лишена права голоса.

– Хорошая мысль, – откликнулась Ребекка, подтверждая, что вопрос предназначался ей.

Грейс подалась вперед. Линза объектива очутилась совсем близко, всего в нескольких дюймах от ее лица. Грейс стало любопытно – если заглянуть туда, увидишь ли с другой стороны глаз фотографа? Однако взгляду ее представилось только темное стекло. Раздалось оглушительно громкое щелканье. «Значит, фотограф может видеть меня через объектив, а я его – нет», – отметила Грейс. Потом подумала, что, пожалуй, чувствовала бы себя приятнее, скрывайся по другую сторону золотисто-карий глаз Джонатана. Впрочем, сколько помнила Грейс, муж ни разу не держал в руках камеру и тем более не снимал ее вблизи. По умолчанию главным фотографом в семье считалась Грейс. Однако к помощи навороченного оборудования не прибегала, да и в плане мастерства до Рона ей было далеко. И вообще, Грейс не могла сказать, что это занятие пробуждало в ней особый энтузиазм. Да, это она снимала дни рождения и родительские дни в летнем лагере. Она сфотографировала Генри заснувшим в маскарадном костюме Бетховена с жабо и париком, играющим с дедушкой в шахматы… И свою любимую фотографию Джонатана Грейс тоже сделала сама – у озера, через несколько минут после окончания заезда в честь Дня памяти. Джонатан как раз плеснул на себя водой из пластикового стакана. Лицо выражает неприкрытую гордость и скрытое желание. Впрочем, возможно, Грейс кажется, будто лицо Джонатана выражает желание, только потому, что теперь она знает – судя по подсчетам, всего через несколько часов будет зачат Генри. Джонатан поужинал, потом долго стоял под теплым душем, затем лег с Грейс в ее детскую кровать. Вот он покачивается над ней, произнося ее имя снова и снова, и Грейс была совершенно счастлива. Даже не потому, что очень хотела ребенка. В этот момент все соображения, даже это, отступили на второй план. Для Грейс имел значение только он, Джонатан. И теперь эта фотография пробуждает приятные воспоминания. Глаза на снимке и глаза, скрывающиеся за камерой.

– Замечательно! – Рои опустил камеру, и Грейс снова увидела его глаза – ничем не примечательные карие. Застеснявшись своих мыслей, Грейс смущенно рассмеялась.

– Да нет, правда хорошо получилось, – не понял Рои. – Ну все, дело сделано.

Глава 2

Мама – лучшая работа

Дом Салли Моррисон-Голден на Восточной Семьдесят четвертой улице имел запущенный вид, причем совершенно намеренно. Подобное впечатление жилище производило начиная с фасада. На окнах висели горшки с неприметной зеленью – одна половина засыхала, вторая уже засохла. С металлической решетки над дверью свисал сдувшийся красный шар. Находился дом на зеленой боковой улице между двумя безупречно элегантными городскими особняками из бурого песчаника. Оба строились «под старину» – вероятно, над проектами работал один архитектор. Сверкая идеально чистыми оконными стеклами и хвастаясь роскошными цветочными композициями, оба дома, казалось, терпели присутствие неопрятного соседа с привычным недовольством.

Когда перед Грейс открыла дверь плотная, коренастая няня из Германии, вызывающий бардак предстал во всей красе. В этом доме беспорядок царил везде и всюду, начиная с порога. Например, дверь нельзя было распахнуть полностью, потому что за ней громоздились набитые пакеты из супермаркета. От коридора до кухни, а от кухни до лестницы пол практически ровным слоем усыпали игрушки и другие свидетельства присутствия в доме детей. Оставалось только гадать, какой кавардак устроен на втором этаже. И все это конечно же нарочно, отметила Грейс, шагнув внутрь, пока няня (Хильда?.. Хельга?..) придерживала дверь. В этом городе толстосумов Салли была самой богатой женщиной из всех, кого Грейс знала лично. В числе ее домашней прислуги наверняка имелся кто-то, в чьи обязанности входило наводить если не идеальную чистоту, то хотя бы относительный порядок, пусть даже в доме растут четверо детей. Не говоря уже о двух детях Саймона Голдена от первого брака – те приезжали в гости по выходным со своими школьными принадлежностями, спортивным инвентарем и электронными гаджетами. И все же Салли подобные порядки – вернее, беспорядки – устраивали. Разбросанная обувь, стопки старых номеров «Обсервер» и «Таймс», пакеты из магазинов детских товаров и домашней утвари, не дававшие подступиться к лестнице. Грейс подсчитала в уме – пять минут на то, чтобы все это унести, разобрать и сложить освободившиеся пакеты туда, где хозяевам удобно хранить их для дальнейшего использования. Еще две минуты, чтобы отложить чеки, – вдруг потребуется что-то вернуть или обменять? Потом отрезать ярлыки с одежды и отнести ее в кладовку. Отнести краски и бумагу в детскую. И наконец, выкинуть оберточные материалы в мусорное ведро. На все эти действия уйдет максимум одиннадцать минут, и ничего сложного. Элегантному дому в стиле неогрек никак не удавалось блеснуть во всей красе – молдинги с зубчатыми орнаментами и штукатурка на стенах скрывались под как попало развешанными листами бумаги с детскими каракулями и аппликациями из макарон. Такой коридор уместнее смотрелся бы в детском саду. Даже ктуба[3], по традиции красиво, торжественно оформленная и напоминавшая страницу из Келлской книги[4], висела в самодельной рамке из палочек от леденцов. Местами виднелись прилипшая пыль и островки засохшего клея. Хотя чему удивляться, подумала Грейс. Салли обратилась в иудаизм по просьбе будущего мужа, а после свадьбы без малейшего труда переняла его легкомысленное отношение ко всему традиционно иудейскому.

Грейс пошла на шум и оказалась в новой пристройке, призванной увеличить размер кухни. Там и обнаружилась Салли в компании приторно-льстивой Аманды Эмери и Сильвии Штайнметц, в одиночку воспитывающей ребенка-вундеркинда Дейзи Штайнметц. Девочку Сильвия удочерила в Китае, когда той был всего год. Теперь, перейдя из второго сразу в четвертый класс, Дейзи удостоилась звания самой маленькой ученицы за всю историю средней школы Реардон.

– Слава богу, – рассмеялась Салли. – Наконец-то можно взяться за дело.

– Что, так сильно опоздала? – спросила Грейс, хотя сама знала, что пришла вовремя.

– Нет-нет, просто без твоего умиротворяющего влияния никак не можем сосредоточиться.

Салли удобнее пересадила вертевшуюся на маминых коленях малышку. Это была ее младшая дочь Джуна. По словам Салли, девочку назвали в честь покойной свекрови, которая вообще-то носила имя Дорис.

– Сварить еще кофе? – предложила Хильда или Хельга, последовавшая за Грейс на кухню. Девушка была босиком, причем ноги были не очень чистые, отметила Грейс. Неряшливый внешний вид дополняло кольцо в носу из потемневшего металла.

– Давай. И забери, пожалуйста, мелкую. Без ее помощи управимся гораздо быстрее, – ответила Салли таким тоном, будто оправдывалась.

Няня молча вытянула руки, Салли подхватила извивающуюся Джуну и передала через стол. Сообразив, что вот-вот перестанет быть центром всеобщего внимания, Джуна издала вопль обиженной примадонны.

– Пока, деточка, – откликнулась Сильвия. – Ах, до чего симпатичная!

– Хорошо, что симпатичная, а то обидно было бы, – произнесла Салли. – Все-таки последний ребенок.

– Точно не хочешь еще малыша? – спросила Аманда. – Мы с Нилом теперь жалеем, что не воспользовались шансом, пока можно было. Сейчас завели бы еще ребеночка.

Грейс была недостаточно близко знакома с Амандой, чтобы спрашивать, что та имела в виду. Может, Нил сделал вазэктомию? Или Аманда сожалеет, что не заморозила яйцеклетки? Пара воспитывала десятилетних близнецов, и, несмотря на регулярные «омолаживающие программы» – они же пластические операции, – было видно, что Аманде около сорока пяти.

– Ну уж нет. Хватит с меня. Если честно, у нас и Джуна-то случайно получилась, но мы подумали – ладно, прорвемся. Почему бы и нет?

Действительно – почему бы и нет, подумала Грейс. Как и остальным присутствующим, ей были прекрасно известны особенности планирования семьи в Нью-Йорке. Двое детей – идеальная ситуация, не нарушающая баланса, однако даже это достаточно дорогое удовольствие. Если детей трое, в бюджет еще можно впихнуть частную школу, летний лагерь, тренировки по хоккею в комплексе «Челси-пирс» и репетиторов, готовящих к поступлению в престижные университеты Лиги плюща, но с трудом. Четыре же ребенка… У редкой семьи на Манхэттене четверо детей. Это означает страшные неудобства. Например, потребуется еще одна няня, не говоря уже о жилье побольше. Ни в коем случае нельзя селить детей в одной комнате. Каждому ребенку необходимо собственное пространство, чтобы выразить индивидуальность.

– Если есть возможность, обязательно надо рожать, – с искренней теплотой в голосе произнесла Салли. – Мама – лучшая работа. Ну, была у меня хорошая карьера, и что? С тех пор как Элла родилась, ни дня по офису не скучала. В прошлом году ходила на встречу выпускников, так бывшие однокурсницы едва обструкцию мне не устроили – я, видите ли, безответственно пренебрегаю отличным образованием! Будто у меня перед Йельским университетом какой-то долг, который я теперь всю жизнь отдавать должна! Но спорить не стала, просто молча смотрела: мол, что б вы понимали! Будут говорить, что материнство – не самое главное в жизни, не слушай! – велела Салли Аманде, хотя последняя ни на что подобное не жаловалась.

– Знаю, знаю, – слабо принялась отбиваться Аманда. – Но с близнецами столько хлопот… Ну ничего вместе не делают! Одна хочет записаться в Бродвейскую театральную студию, вторая – на гимнастику! Селия даже в летний лагерь с сестрой ехать отказывается! Извольте два раза тащиться туда и обратно в штат Мэн на два родительских Дня!

Хильда-Хельга принесла кофе и поставила на большой стол в деревенском стиле. Грейс достала коробку сдобных печений, которые по дороге купила в «Гринберг». Угощение встретили с очень сдержанным энтузиазмом.

– Ты хоть подумала о моих несчастных бедрах? – вопросила Салли, хватая сразу две штуки.

– Твои бедра в жалости не нуждаются, – парировала Аманда. – Видела я твои ноги. Во всем Верхнем Ист-Сайде вторых таких нет.

– Просто я сейчас тренируюсь, – ответила польщенная Салли. – Саймон сказал – если пробегу полумарафон по побережью, в награду повезет в Париж.

– Мама нам в детстве такие покупала, – сказала Сильвия, откусив кусочек печенья. – И еще такие маленькие булочки с корицей. Не помните, как называются? Какое-то немецкое слово…

– Шнекен, – подсказала Грейс.

– Может, приступим? – почти раздраженно спросила Салли. Будучи единственной из присутствующих, кто рос не в Нью-Йорке, предаться общей ностальгии Салли не могла.

Все послушно достали блокноты и, сняв с ручек колпачки, устремили почтительные взгляды на председательницу комитета и руководительницу встречи.

– Итак, осталось два дня, а мы… – не договорив, Салли легкомысленно пожала плечами. – Кто-нибудь дергается? Я – нет.

– Я немного дергаюсь, – призналась Сильвия.

– Зря. Все будет нормально. Смотри. – Салли повернула желтый блокнот так, чтобы всем было видно аккуратно записанные синим маркером пункты списка. – Главное, что люди хотят прийти и готовы потратить деньги. Остальное – детали. И вообще, к нам придет двести человек! Ну, почти двести. Уже успех!

Грейс взглянула на Сильвию. Из троих присутствующих женщин Сильвию она знала лучше всех – вернее, дольше всех. Впрочем, они никогда не были особо близки. Сильвия была из тех, кто предпочитает помалкивать о своих делах.

– Вчера утром была у Спенсеров. Принимали меня домоправительница и личная ассистентка Сьюки.

– А самой Сьюки дома не было? – уточнила Сильвия.

– Нет, но персонал мне все показал.

Грейс кивнула. Организовать мероприятие в поражающих воображение апартаментах Спенсеров – само по себе достижение. Надо полагать, место проведения в значительной степени подстегнуло интерес к вечеру – при том что один билет стоил триста долларов! Сьюки Спенсер, третья жена Джонаса Маршалла-Спенсера и мать малышей, обучающихся в группе для дошкольников школы Реардон, являлась гордой хозяйкой самых больших апартаментов города. На самом деле квартира состояла из трех и занимала два этажа в здании шириной с Пятую авеню. Месяц назад Сьюки позвонила ни с того ни с сего – вернее, позвонила ее ассистент, чтобы сообщить: миссис Спенсер не имеет возможности принять участие в работе комитета, однако готова предоставить для проведения мероприятия свою квартиру. И угощение, и вино будет подавать ее домашняя прислуга. Кстати, у Спенсеров собственный виноградник в Сономе.

– Ты с ней хоть раз общалась? – спросила Грейс у Салли.

– Не сказала бы. Кивали друг другу в школьных коридорах, и все. Конечно, написала ей письмо по электронной почте, пригласила поработать в комитете, но не ожидала, что Сьюки ответит. Не говоря уже о том, чтобы предложить для аукциона свои хоромы.

Правда, пришлось предоставить список приглашенных на проверку охране Спенсеров, однако дело того стоило.

– Ой, жду не дождусь! – прочирикала Аманда. – Салли, ты видела те знаменитые картины Джексона Поллока?

У Спенсеров их было две. Шедевры красовались друг напротив друга в столовой. Грейс видела на фотографии в журнале «Архитектурал дайджест».

– Да, висело там что-то такое, – с искренним отсутствием интереса ответила Салли. – Сильвия, как там твой знакомый, готов? Передай большое спасибо за то, что согласился!

Сильвия кивнула. У нее был знакомый в аукционном доме «Сотби», который согласился провести мероприятие.

– Сказал, он у меня в долгу. Если б не я, нипочем бы не осилил тригонометрию в школе Хорас-Манн. Даже с моей помощью почти завалил…

– А что насчет лотов? – спросила Грейс, для пользы дела старательно пытаясь визуализировать список Салли.

– Где-то тут валялся черновой вариант каталога. Аманда, куда я его засунула?

Аманда указала на потрепанную брошюрку, едва видневшуюся из-под бумажных завалов на столе.

– Отлично. Вариант пока не окончательный, можно еще что-нибудь добавить, но только до завтрашнего утра. Днем надо отдать в печать. И… Сильвия, не забыла?

– Забрать готовые каталоги в субботу в час дня, – отрапортовала Сильвия.

– Молодец.

Грейс надела очки и принялась изучать список лотов. Цветы из «Л’Оливье» и «Уайлд поппи». Коттеджи, которые хозяева готовы были предоставить для короткого отдыха: на выбор предлагались шесть домов в Хэмптоне и один на Фэйр-Айленде («В той части острова, где отдыхают с семьями», – сочла своим долгом уточнить Салли). Потом поездки в Вейл и Аспен и еще одна в Кармел (отдых в богемном городке у семейных женщин восторга не вызвал). Еще предлагалась бесплатная консультация одного из лучших дизайнеров, у которого дочь училась в выпускном классе. Кулинарный урок для восьми человек в популярном ресторане Трайбеки[5] (у главы пресс-службы заведения сын ходил в девятый класс). Возможность целый день сопровождать мэра Нью-Йорка и наблюдать за его работой (близняшки политического аналитика претендовали на два драгоценных места в подготовительной школе). И наконец, подтяжка с использованием стволовых клеток. Звучало пугающе, но в то же время интригующе. Грейс решила спросить Джонатана, что это за процедура.

– И еще… кажется, я вам всем об этом писала, – продолжила Салли. – Или не писала?.. Натан Фридберг готов предложить место в своем лагере.

– Салли, это же замечательно! – восхитилась Аманда.

– Что за лагерь? – спросила Грейс.

– Тот самый, который он открывает в этом году, – пояснила Аманда.

– О проекте писали в «Авеню», – прибавила Салли.

– Стоить будет двадцать пять тысяч долларов за лето, – подхватила Сильвия.

– И что же он предлагает за такие деньги? Круглосуточное катание на водных лыжах? – спросила Грейс.

– Никаких водных лыж. И вязания морских узлов. И посиделок у костра, – ироничным тоном произнесла Сильвия. – Детям простых смертных просьба не беспокоиться.

– Боюсь, не совсем поняла. Что это за лагерь такой? – задумчиво уточнила Грейс.

– По-моему, идея прекрасная, – принялась объяснять Аманда. – Давайте называть вещи своими именами – многие из детей определенного круга станут большими людьми. Вот и надо их к этому готовить – основы экономики, филантропия… Натан мне звонил, предлагал записать близнецов. Сказала, что девочки будут в восторге, но не представляю, как им об этом сказать. Они же меня убьют! В лагере в штате Мэн у них уже сложившаяся компания…

Однако у Грейс остались вопросы:

– И куда предлагается отсылать детей? А главное, как и чему именно их будут учить?

– Детей никуда отправлять не надо, все живут дома. По утрам их будет забирать автобус. В лагере будут устраивать встречи со всякими выдающимися личностями – бизнесменами, людьми искусства. Объяснят, что такое бизнес-план, инвестиции. Будут возить на экскурсии в разные фирмы, организации – и в городе, и за его пределами. В Гринвиче, например. А выходные будут свободные, так что дети смогут заниматься чем хотят. Я уже записала Эллу. Дафна отказалась наотрез: хочет провести все лето на море. У нее там лошадка. Вот я и подумала – пусть Натан Фридберг выставит место в лагере на аукцион. Двадцать пять тысяч долларов! Неплохой сбор средств, правда?

– Браво, Салли! – просияла Аманда. – Ты гений!

– Да, – произнесла все еще озадаченная Грейс. Откровенно говоря, идея отдать ребенка в подобный лагерь казалась ей отталкивающей.

Между тем вернулись к обсуждению лотов. Уроки репетитора, готовящего к поступлению в колледж. Уроки репетитора, готовящего к поступлению в школу. Женщина-генеалог, которая приезжает на дом со своим компьютером. Очень удобно, не придется самостоятельно рыскать в Интернете. В результате получишь красиво оформленное, дизайнерское генеалогическое древо. Грейс некоторое время подумывала о том, чтобы попытаться выиграть составление древа – она ведь тоже должна будет принять участие в аукционе. Разве не отличный подарок для Генри? Но Грейс удерживала мысль об ужасном семействе Джонатана. При мысли о том, что эти, мягко говоря, неприятные люди будут на дизайнерском родословном древе ее сына, Грейс ощущала сначала раздражение, потом чувство вины, а потом просто грусть. Достаточно плохо уже то, что фактически у Генри всего один дед. Но знать, что эти люди живут на прежнем месте, всего в нескольких часах езды от Нью-Йорка, однако не проявляют ни малейшего желания познакомиться с внуком!..

Далее по списку шли услуги врачей – дерматологов, пластических хирургов и загадочного специалиста, который, по словам Аманды, делает «коррекцию пальцев ног».

– У него две дочери, одна в третьем классе, другая учится вместе с Пайпер, – растолковывала Аманда Сильвии.

Та озадаченно нахмурилась:

– Что-что он делает с пальцами ног?

– Этот человек настоящая знаменитость, его все знают! Он укорачивает второй палец так, чтобы не был длиннее большого. Нарочно дождалась, когда его жена приедет забирать детей, и попросила, чтобы он выставил на аукцион одну операцию по укорачиванию пальца.

«А как же вторая нога?» – подумала Грейс.

– Я считаю, в подобных делах стесняться не надо. Да и что такого родители могут ответить? Либо «да», либо «нет». И кстати, редко кто отказывается помочь. Впрочем, с чего бы им отказываться? Какие родители не захотят помочь школе, где учатся их дети! Они должны радоваться возможности внести свой вклад! И без разницы, кто у ребенка отец, врач или водопроводчик, правда?

– Да, но… – не удержалась Грейс, – врачи бывают разные. Большинство из них… – она хотела сказать «не зарабатывают на чужом тщеславии», но вовремя удержалась, – специализируются на болезнях, лечение которых не может быть предметом развлекательного аукционного торга.

Аманда откинулась на спинку стула и во все глаза уставилась на Грейс. Взгляд у нее был не сердитый, скорее озадаченный.

– Нет, ты не права, – возразила она. – Есть же еще профилактика. Все мы хотим оставаться здоровыми. И не важно, что лечит доктор – сердце или… не знаю… кишечник. Просто нужно следить за собой, а для этого правильнее будет найти лучшего специалиста. Ты ведь не обращаешься к первому встречному финансовому консультанту! А сколько жен с радостью оплатили бы для мужей консультацию у знаменитого кардиолога!

– Муж Грейс врач, – будничным тоном произнесла Сильвия. Грейс поняла, зачем она это сделала. Теперь обе ждали эффекта, который неизменно производили подобные слова.

– Ах да, я и забыла, – спохватилась Аманда. – Что, ты сказала, он лечит?

– Джонатан – детский онколог.

Аманда растерянно нахмурилась, потом вздохнула. Похоже, к заключению, что никто добровольно не пожелает воспользоваться услугами детского онколога, как бы знаменит он ни был, Аманда пришла самостоятельно.

Салли покачала головой:

– Все время забываю. Он у тебя всегда такой бодрый, веселый… Не понимаю, как Джонатан может делать это каждый день?

Грейс развернулась к ней:

– Что делать?

– С больными детьми общаться, и с их родителями. Я бы не выдержала.

– Я тоже, – подхватила Аманда. – Когда у кого-то из моих девочек голова болит, и то вся изведусь, пока не пройдет!

– Со своими детьми все по-другому, – заметила Грейс. Тут она могла понять Аманду. Грейс и сама ужасно переживала, когда заболевал Генри, хотя болел сын редко. Он был удивительно здоровым мальчиком. – Когда перед тобой пациент, главная задача – использовать все свои знания и умения, чтобы его вылечить. Твоя цель – помочь, вернуть человека к полноценной жизни.

– Это конечно, – недовольно проворчала Аманда. – Но пациенты ведь и умереть могут.

– Если врач сделал все, что мог, совесть его чиста, – не сдавалась Грейс. – Медицина не может спасти всех. Случается, что люди заболевают, случается, что умирают. И некоторые из них дети. Ничего не поделаешь. Однако еще двадцать лет назад рак был гораздо более грозным, страшным диагнозом, чем сейчас. А у нас, в Нью-Йорке, хороших специалистов больше, чем где-либо еще в стране.

Но на Аманду доводы Грейс впечатления не произвели. Она лишь упрямо покачала головой:

– Нет, ужасная работа. Терпеть не могу больницы. Фу, этот запах! – Аманда передернулась, будто и правда вдруг учуяла в роскошно-неопрятном доме Салли Моррисон-Голден чистящее средство лизол.

– Жаль, что среди наших родителей так мало артистов и писателей, – принялась сокрушаться Сильвия. Тему подняла она, однако теперь явно жаждала ее сменить. – Какие прекрасные были бы лоты – встреча с оперным певцом, экскурсия в мастерскую художника! Ну почему у нас совсем нет художников?

«Потому что ни одному художнику в голову не придет отправить ребенка в Реардон», – с раздражением подумала Грейс. У частных школ Нью-Йорка была своя топография, согласно которой Реардон располагался на перешейке между Уолл-стрит и крутыми горами корпоративного права. В других школах – Филдстон, Дальтон, Сэйнт-Энн – учились дети людей театра, романистов и других творческих личностей. Среди друзей Грейс были дочь поэта, преподававшая в Колумбийском университете, и совершенно немузыкальный сын супружеской пары, игравшей в Нью-Йоркском филармоническом оркестре. А одноклассники Генри росли в домах персональных финансовых консультантов и менеджеров хедж-фондов. Грейс такой круг общения не слишком радовал, но приходится терпеть.

– По-моему, дела идут отлично, – объявила Салли. – Сорок лотов. Каждый найдет для себя что-то приятное и полезное! Но, если что-то пропустила, говорите, не стесняйтесь. Перед тем как отдадим список в печать, еще можно добавить пару пунктов.

– Я тут подумала… – тихо произнесла Грейс, на которую неожиданно напала несвойственная застенчивость. – Если хотите… Я ведь книгу написала… ее, правда, еще не напечатали, но могу предложить, когда выйдет… в смысле, экземпляр с автографом автора.

Все трое уставились на Грейс.

– Ах да, – протянула Аманда. – Ты же написала книгу! Совсем забыла. Напомни-ка еще раз, про что? А жанр какой – детектив, да? Вот и хорошо, а то каждый год мучаюсь, не знаю, что на пляж взять.

Грейс нахмурилась. По опыту она знала, что это лучший способ сдержать смех.

– Нет-нет, художественную литературу я не пишу. Я ведь психолог. Это книга о браке. Моя первая, – прибавила Грейс, с неудовольствием отметив горделивую нотку в своем тоне. – Называется «Ты должна была знать».

– О чем? – спросила Аманда.

– Я же сказала – о браке, семейных отношениях, – повторила Грейс уже громче.

– Нет, я расслышала. Я спрашиваю – о чем должна была знать?

– Н-ну… если в общих чертах… На первом свидании узнаешь человека лучше, чем потом.

Грейс сразу почувствовала, как по-идиотски звучит это заявление. Пока длилась долгая, неловкая пауза, Грейс успела десять раз пожалеть о придуманном названии, главной теме книги и обо всем остальном, чем так гордилась. Во всяком случае, в профессиональном смысле.

– Может, предложим в качестве лота консультацию психолога? – оживилась Салли. – «Специалист по семье и браку примет вас и вашего мужа»!

Ошарашенная Грейс смогла только головой покачать:

– По-моему, это неуместно.

– Какая разница? Главное, чтобы народу понравилось!

– Извини, но мой ответ – нет.

Аманда едва заметно нахмурила натянутую кожу на лбу. Вдруг раздался медленный, протяжный звонок в дверь. Грейс, безмерно благодарная неизвестному визитеру, порадовалась, что собравшиеся отвлеклись и перестали дуться.

– Хильда! – позвала Салли. – Открой дверь!

Женщины принялись переглядываться.

– Разве мы еще кого-нибудь ждем? – спросила Аманда.

– Думала, что нет, но похоже, да, – произнесла Салли.

– В смысле? – рассмеялась Сильвия.

– В смысле, кое-кто сказал, что, может быть, зайдет, но потом не перезвонил, вот я и подумала…

Из коридора донеслись приглушенные голоса. Слов было не разобрать. Потом раздался звук, напоминающий скрип пружин. Наконец на кухню вошла Хильда.

– Она хочет оставить коляску в коридоре. Не возражаете? – спросила няня у Салли.

– А-а, – протянула чуть опешившая Салли. – Ладно. – Салли покачала головой. – Пусть оставляет.

А повернувшись к двери, просияла во все белые зубы.

– Здравствуйте! – воскликнула хозяйка, вскакивая со стула.

Обойдя Хильду, в кухню вошла женщина среднего роста, с вьющимися темными волосами до плеч и кожей цвета карамели. Глаза были черными как уголь, а темные, удивительно густые брови изгибались так, будто их хозяйка постоянно с кем-то заигрывала. Одета гостья была в бежевую юбку и белую блузку, верхние пуговицы которой были расстегнуты так, чтобы было видно две примечательные детали – золотой крест и пышное декольте. Женщина, казалось, смутилась, оказавшись в таком большом неубранном доме и увидев растерянные лица других матерей. Взглянув на блокноты и распечатки на столе, вновь прибывшая явно сообразила, что собрание в самом разгаре, а то и вовсе подходит к концу. Робко кивнув, гостья в нерешительности застыла в дверях.

– Присаживайтесь. – Салли любезно указала на стул рядом с Грейс. – Знакомьтесь, это миссис Альвес, мама Мигеля Альвеса. Он учится в четвертом классе. Извините, придется вам мне помочь – так и не научилась произносить ваше имя.

– Малага, – представилась женщина. Голос у нее оказался певучий, мелодичный. – Ма-ла-га, – повторила она по слогам, сделав ударение на первом.

– Малага, – повторила Грейс и протянула миссис Альвес руку. – Приятно познакомиться. Я Грейс.

Сильвия и Аманда последовали ее примеру.

– Здравствуйте, здравствуйте, – повторяла Малага. – Простите за опоздать. Малышка, девочка плакать.

– Ничего страшного, – ответила Салли. – Мы, конечно, уже многое обсудили… Пожалуйста, – повторила она, – садитесь.

Малага Альвес опустилась на свободный стул и расположилась к массивному деревянному столу боком, закинув ногу на ногу. Грейс невольно засмотрелась на ее бедра и лодыжки. Довольно пышные, но стройные. Когда Малага чуть подалась вперед, просвечивавшая сквозь блузку грудь почти легла на стол. Другая женщина смотрелась бы вульгарно, однако Малага была даже не лишена привлекательности. Значит, она недавно родила ребенка, подумала Грейс. Впрочем, чему удивляться? Сразу видно – эта особа в самом расцвете женских сил. Малага положила руки на стол и сцепила пальцы в замок. На четвертом пальце левой руки красовался тонкий золотой ободок.

– Мы обсуждали лоты, – произнесла Салли. Грейс заметила, что хозяйка начала говорить подчеркнуто медленно. – То есть вещи, которые будем продавать на аукционе, чтобы собрать деньги для школы. Все средства пойдут на стипендии. На них талантливые дети смогут обучаться у нас бесплатно, – пояснила Салли, демонстративно не заглядывая в записи, чтобы показать, что все помнит наизусть. – Обычно мы спрашиваем у родителей, что они могут предложить для аукциона. В основном предлагают что-то, связанное с работой. Художники – картины, косметологи – процедуры… Сможете внести свой вклад – говорите, не смущайтесь.

Малага кивнула с торжественно-мрачным видом, будто Салли только что сообщила печальную новость.

– Ладно, продолжим, – произнесла Салли.

Это они и сделали. Прибытие «новенькой» оказало на собрание такой же эффект, как выстрел стартового пистолета на бегунов – дело вдруг пошло гораздо быстрее. За какие-то несколько минут обсудили, что кому предстоит сделать в ближайшие несколько дней, кто будет встречать гостей за столом в холле на первом этаже (избытка желающих не наблюдалось), а кто наверху, в величественном мраморном фойе, принадлежащем Спенсерам. Сильвии было поручено позаботиться об оборудовании, чтобы в конце вечера обналичить деньги всем желающим. Перед аукционом состоится небольшой фуршет – он же «коктейль с директором». Строго говоря, за это мероприятие отвечали не они, однако надо было все скоординировать. Афтерпати планировалось организовать в «Бум Бум Рум» в «Стандарте». Этот вопрос взяла на себя Аманда – насколько она вообще могла взять на себя ответственность за что-либо. Это означало, что среди присутствующих большую часть будут составлять ее подружки. Обсуждение проходило в рекордные сроки.

Малага не сказала ни слова. Просто сидела с тем же выражением на лице, с каким пришла, только поворачивала голову, когда слово переходило к кому-то другому. Наконец затронули сложный вопрос – нужно было решить, как избранные участники афтерпати будут незаметно покидать аукцион, чтобы остальные не чувствовали себя обделенными. Администрации «Стандарта» уже сообщили точное число приглашенных, и о том, чтобы под влиянием импульса прихватить кого-то с собой, даже речи не шло. И тут дискуссию прервал резкий, захлебывающийся детский плач. До сих пор молчавшая женщина вскочила, выбежала из комнаты и вскоре вернулась с крошечным смуглым младенцем, завернутым в зеленое полосатое одеяльце. Появление ребенка было встречено восторгами и сюсюканьем. Малага кивнула, как бы благодаря за комплименты, потом снова села, расстегнула блузку и спустила с плеча, затем резко стянула черный бюстгальтер до самого пояса. Все это было проделано с такой быстротой, что Грейс даже смутиться не успела. Однако, украдкой окинув взглядом стол, Грейс заметила, что Аманда совершенно шокирована. Правда, вида не подала – лишь вскинула брови и едва заметно покачала головой. Но уже через секунду сидела как ни в чем не бывало.

Проблема, разумеется, была не в самом кормлении грудью. Грейс предполагала, что подобный опыт имелся у всех сидящих за столом, кроме Сильвии. Грудное вскармливание выбирали по разным мотивам, включавшим убеждения, материнскую гордость, удобство и заботу о здоровье ребенка. Нет, всех смущало, как откровенно и непринужденно Малага выставляла напоказ свою наготу. Одна грудь, к которой присосался младенец, свободно свешивалась вниз, из-под нее выглядывал достаточно полный живот, а широкий голый локоть с нежностью поддерживал головку малышки. На Малаге не было специального белья, которое в свое время носила Грейс – с незаметным разрезом на соске и хитроумной драпировкой, призванной защититься от посторонних взглядов – к примеру, от любопытства похотливых подростков, по малолетству не видящих разницы между сексуальным и материнским. Малага обвела взглядом стол, ожидая возобновления разговора. Остальные, не сговариваясь, принялись болтать как ни в чем не бывало, стараясь лишний раз не смотреть в ее сторону. Ребенок громко сосал молоко и время от времени издавал звуки, напоминающие фырканье. Через несколько минут, когда Грейс уже почти приспособилась игнорировать кормящую мать, девочка выпустила сосок, который с влажным шлепком хлопнулся ей на щеку. Но вместо того, чтобы прикрыться, Малага тем же способом оголила вторую грудь и приложила ребенка к ней.

К этому моменту напряжение в комнате стало физически ощутимым. Женщины высказывались торопливо и коротко, стремясь как можно скорее разобраться с повесткой дня. На Малагу никто не смотрел. Кроме, как заметила Грейс, Хильды. Няня стояла в дверях, устремив недовольный взгляд на полуобнаженную женщину. Малага же ничего не замечала. Блузка была наброшена сзади на плечи и свисала со спины, точно короткий плащ. Черный лифчик выглядывал из-под обвисшей груди. Будь Малага настроена хоть в малейшей степени агрессивно, поведение ее можно было бы оценить как осознанную провокацию. Однако Грейс решила, что это не тот случай. Какие бы негативные чувства ни вызывала у жительницы Нью-Йорка Малаги Альвес жительница Нью-Йорка Салли Моррисон-Голден, ни малейшей враждебности та не демонстрировала. Наоборот – поведение Малаги говорило о том, что женщина чувствует себя невидимкой, поэтому даже не подозревает, какой скандал вызывает. Осторожно покосившись на Малагу, Грейс вспомнила женщину, которую как-то раз видела в раздевалке фитнес-клуба на Третьей авеню. Грейс переодевалась после аэробики и тут возле входа в душ заметила напротив зеркала совершенно обнаженную женщину. Обычно посетительницы обматывали полотенце вокруг талии или под мышками. Сколько ей лет, Грейс точно определить не смогла: от тридцати до сорока – сколько угодно. В этот период внешний вид зависит не столько от числа прожитых лет, сколько от того, до какой степени женщина следит за собой. С фигурой тоже начинаются проблемы: женщина вроде бы не толстеет, но и худенькой уже не назовешь. Грейс стянула пропитавшееся потом трико, постояла под душем, вышла, вытерла голову, открыла шкафчик, где лежали вещи. Все это время незнакомка продолжала стоять перед большим зеркалом на том же месте, в той же позе, и расчесывала волосы. Казалось бы, женщина не делала ничего особенно шокирующего, однако все присутствующие, пятнадцать или двадцать человек, старательно ее игнорировали – обходили, отводили взгляд. С одной стороны, нагота в раздевалке – обычное дело. Причесываться и смотреться в зеркало – тоже вполне заурядные действия. Однако всех смущало то, как женщина это делала. Стояла на одном месте слишком долго, слишком близко к зеркалу, разглядывала себя слишком внимательно, ноги расставила слишком широко. Левая рука висела неподвижно, а правой женщина вдумчиво, ритмично проводила по влажным темно-русым волосам. У незнакомки было точно такое же выражение лица, как сейчас у Малаги Альвес. Взглянув еще раз и проверив свою догадку, Грейс повернулась к Салли, стараясь принять как можно более растерянный вид.

Между тем обсуждение повестки дня проходило с бешеной скоростью. Женщины поспешно расставляли все точки над «и», решительно устраняя все препятствия к тому, чтобы как можно скорее завершить встречу и с облегчением разбежаться, куда глаза глядят.

Салли, припомнив те дни, когда делала «хорошую карьеру», руководила собранием с безжалостной суровостью офисной акулы, которой глубоко наплевать, что у подчиненных есть планы и своя жизнь помимо работы. Все задания были распределены, а следующее собрание, последнее перед аукционом, Салли назначила на субботу после полудня, у Спенсеров. Паузу сделала только для того, чтобы спросить:

– Малага, вам удобно в субботу?

– Да, хорошо.

Все это время девочка продолжала сосать грудь. Грейс удивлялась, как такое крошечное существо до сих пор не насытилось. Вдруг ребенок отпустил тяжелую материнскую грудь и окинул внимательным взглядом кухню.

– У меня все, – решительно объявила Салли. – Кто-нибудь хочет что-то добавить? Сильвия?

– Нет, – ответила та, с решительным хлопком закрывая кожаную папку.

Аманда уже вскочила на ноги и принялась лихорадочно собирать бумаги. Сразу видно – не хотела терять ни минуты. Малага, приведя ребенка в более или менее вертикальное положение, не выказывала ни малейшего желания прикрыться.

– Приятно было познакомиться, – лицемерно заявила Аманда. – Кажется, ваш сын учится с одной из моих дочерей. Вы ведь в четвертом? В классе мисс Левин?

Малага кивнула.

– В этом году ни с кем из новых родителей познакомиться не успела, – продолжила Аманда, убирая бумаги в светло-коричневую сумку «Биркин». – Надо как-нибудь собраться всем вместе, поболтать…

– Как Мигель? – спросила Салли. – Очень милый мальчик.

Малага чуть-чуть оживилась и, похлопывая девочку по спинке, едва заметно улыбнулась:

– Да. Мигель молодец. Учительница сказал. Она с ним работать.

– Пайпер рассказывала, как они вместе играли на крыше, – прибавила Аманда.

Во время перемен учеников младших классов выпускали на крышу, на которой постелили безопасное резиновое покрытие. Там же находился яркий детский инвентарь, а возле краев в целях предосторожности была натянута сетка.

– Хорошо, – кивнула Малага.

Девочка громко, совершенно не по-девичьи рыгнула. Больше всего Грейс захотелось уйти.

– Всем пока! – жизнерадостно объявила она. – Салли, захочешь еще что-нибудь обсудить – звони. Но, по-моему, все идет по плану. Удивительно, как ты организовала мероприятие подобного уровня за такое короткое время.

– Сьюки Спенсер помогла, – рассмеялась Салли. – Найди мультимиллионершу с собственным виноградником и бальным залом в квартире – и дело в шляпе!

– Увы, такими знакомствами не обладаю, – старательно изображала доброжелательную непринужденность Грейс. – До свидания, Малага, – прибавила она, заметив, что миссис Альвес наконец убрала груди в чашечки черного лифчика. Грейс повесила на плечо кожаный портфель с длинной ручкой.

– На работу идешь? – спросила Сильвия.

– Нет. Надо отвести Генри на занятия музыкой. Он ведь на скрипке играет.

– Ах да, конечно. Такой талантливый мальчик! Программу Сузуки[6] проходит?

– Вообще-то нет. На восьмой или девятой книге мы переключились на более… специальные занятия.

– Неужели до сих пор сама его водишь? – с легким неодобрением произнесла Салли. – Боже мой, если бы всех своих отвозила и забирала, ни на что другое времени бы не осталось! Двое занимаются гимнастикой, потом еще фортепьяно, балет и фехтование. Не говоря уже про Джуну. Она пока ходит только на музыку для малышей и занятия по системе «учимся, играя», но сами подумайте! В четвертый раз программу «учимся, играя» мне не выдержать! Поэтому Джуну отводит Хильда. Мамаши там совершенно полоумные. «Ой, мой ребенок – гений, он сам съехал с горки!» Так и хочется ответить: «Ты, конечно, извини, но у меня четверо детей, и все они съехали с горки с первого раза, потому что это не гениальность, а обыкновенная гравитация!» Да и на музыке еле-еле в руках себя держу. Пришлось это дело тоже на Хильду спихнуть. Такое чувство, будто уже десять лет подряд трясу у детей перед носом одними и теми же маракасами.

– Я бы тоже одна не справлялась, будь у меня несколько детей, – заверила Грейс. – С единственным ребенком проще.

– Может, мне тоже записать Селию на уроки игры на скрипке? – произнесла Аманда.

Сестры-близнецы Селия и Пайпер обе были в четвертом, но учились в разных классах. Как выяснилось, одноклассницей Мигеля была Пайпер.

– Куда ездите заниматься? – полюбопытствовала Аманда.

Грейс едва удержалась от соблазна ответить, что не важно, где Генри учится музыке – его учитель в любом случае не станет давать уроки десятилетней девочке, ни разу не державшей в руках скрипку, и ему будет глубоко безразлично, кто ее родители и сколько у них денег. Наставник Генри, язвительный и депрессивный старик лет семидесяти, родом из Венгрии, согласился обучать мальчика только после чрезвычайно сложного прослушивания и тщательной оценки его музыкальных способностей. Хотя всем заинтересованным сторонам было ясно, что Генри будет поступать в университет, а не в консерваторию – это положение дел устраивало и Грейс, и Джонатана, и больше всего самого Генри, – мальчик обладал достаточным талантом, чтобы войти в крайне ограниченное число учеников мастера. Грейс могла бы ответить на вопрос Аманды, с гордостью заявив, что Виталий Розенбаум преподает в Джульярдской школе (до недавнего времени это было правдой). Или даже в Колумбийском университете. Это тоже отчасти было правдой – во всяком случае, некоторые ученики Розенбаума, не ставшие поступать в консерваторию, учились в этом заведении и в свободное время по-прежнему приходили брать уроки в квартиру на Морнингсайд-Хайтс. Однако Грейс рассудила, что третий вариант лучше всего поможет закруглить разговор.

– Учитель живет на Западной Сто четырнадцатой улице, – ответила она, и это тоже была чистая правда.

– А-а, – разочарованно протянула Аманда. – Далеко.

– Обожаю Генри, – объявила Салли. – Такой вежливый, при встрече всегда здоровается… А до чего хорошенький! Мне бы его ресницы. Видела, какие у Генри ресницы? – обратилась она к Сильвии.

– Э-э… не обращала внимания, – улыбнулась та.

– Ну зачем мальчикам красивые ресницы? Так нечестно! Тратишь бешеные деньги на наращивание, а Генри Саксу только моргнуть достаточно!

– Д-да… – нерешительно протянула Грейс. Кажется, Салли хотела похвалить Генри или, что более вероятно, сделать приятное Грейс, однако комплимент прозвучал неуместно и немного вульгарно. – Пожалуй, ты права, – наконец выговорила она. – Я как-то не задумывалась… Но, когда Генри только родился, помню, что заметила – ресницы у него длинные…

– У нее длинные ресницы, – вдруг проговорила Малага Альвес и кивнула на дочку, лежавшую у нее на коленях. Малышка спала, и было хорошо видно, что ресницы у нее действительно довольно длинные.

– Красивая девочка, – сказала Грейс, радуясь возможности сменить тему. Благо все родители считают своих младенцев самыми хорошенькими. – Как ее зовут?

– Элена, – ответила Малага. – В честь моя мать.

– Чудесное имя, – проговорила Грейс. – А теперь извините, мне пора. Мой мальчик с длинными ресницами расстраивается, когда из-за меня опаздывает на занятия. Всем пока. – Грейс повернулась к двери. – Увидимся в школе или… в субботу! Уверена, аукцион пройдет превосходно!

Набросив сумку на плечо, Грейс направилась к двери.

– Подожди секунду, я с тобой, – окликнула Сильвия.

Утешало то, что Грейс хотя бы находила Сильвию самой приятной женщиной из всех собравшихся. Однако в коридоре ее ждала безо всякого энтузиазма. Захлопнув за собой дверь, обе остановились на крыльце и переглянулись.

– Ничего себе, – покачала головой Сильвия.

Грейс, может, и согласилась бы, но не знала, к чему именно относится комментарий, поэтому ничего не ответила. Просто спросила:

– В школу пойдешь?

– Да, на очередную встречу с Робертом. Наверное, уже сотую по счету. Удивляюсь, как про нас до сих пор сплетни не распустили.

Грейс улыбнулась. Роберт был директором школы Реардон. Когда он вступил в брак с многолетним партнером, арт-директором небольшого театра, это была одна из первых гей-свадеб, освещенных в колонке «Таймс» «Обменяйтесь кольцами».

– По какому поводу встречаетесь? Обсуждаете, что делать с Дейзи? – спросила Грейс.

– Да, повод всегда один и тот же. Переводить ее в следующий класс, и если да, то в какой? Что для ребенка полезнее – тригонометрия с десятиклассниками или основы гигиены с пятиклассниками? Пропустить введение в биологию и сразу перейти к углубленной химии или и дальше изучать социологию вместе с седьмым классом? Ужасно утомительно! Все понимаю – жаловаться не имею права. Знаю, что должна поддерживать дочь и гордиться ее успехами, но так не хочется, чтобы она торопилась. Не годится, чтобы ребенок мчался через детство галопом. Эта пора раз в жизни бывает, пусть наслаждается, пока можно, – рассуждала Сильвия.

Вместе они зашагали на запад к Лексингтону, потом направились в сторону центра. Сильвия не заметила, как брошенные мимоходом слова больно кольнули Грейс. Генри, как и Дейзи, был единственным ребенком, и Грейс тоже чувствовала, что скоро его детство закончится. Она по-прежнему видела в нем Генри-ребенка, а иногда даже Генри-малыша, но скоро, слишком скоро он превратится в подростка, и Грейс это понимала. То, что других детей у нее не было, делало предстоящее отдаление еще более трудным и болезненным. Когда Генри выйдет из-под ее опеки, Грейс снова почувствует себя бездетной.

Конечно, они с Джонатаном с самого начала не планировали ограничиться одним ребенком. Теперь Грейс понимала, что понапрасну растратила драгоценное время, когда Генри был маленьким, – беспокоилась, «потянут» ли они второго. Потом Грейс пыталась лечиться от бесплодия, но Джонатан, как онколог, после полудюжины не принесших результата циклов кломида заявил, что в интересах собственного здоровья жена должна отступиться. Со временем Грейс привыкла к «Генри-центрическому» устройству семьи. Но, как и с любой семейной конфигурацией в Нью-Йорке, здесь были свои подводные камни. Если семьи с двумя детьми считались идеально сбалансированными, а родители трех и более заслуживали уважения как сделавшие воспитание детей своим призванием, то папы и мамы единственного ребенка должны были испытывать гордость особого рода. Считалось, что надо давать окружающим понять – их идеальное чадо требует усиленного внимания, усилий и забот. Это настолько выдающееся дитя, что необходимость в пополнении семейства попросту отпадает. Неординарный ребенок один способен дать миру намного больше, чем несколько обыкновенных, заурядных детей. У родителей единственных сыновей и дочерей была раздражающая привычка представлять отпрысков с таким видом, будто знакомство с ними – огромная честь. Грейс давно уже была знакома с этим феноменом. Вместе с лучшей подругой детства Витой они как-то раз даже сочинили о нем песенку. Приливу вдохновения немало способствовал коктейль «Банка скорпионов», которым они угощались в одном из ресторанов Кембриджа, штат Массачусетс. Мелодию позаимствовали из известного мюзикла «Bye, Bye Birdy»:

Один прекрасный ребенок,

Ему все вниманье с пеленок,

Зачем вам второй или третий?

Никто вас не отвлекает,

Никто вам не помешает,

К чему вам другие дети?..

Грейс, конечно, и сама была единственной дочерью в семье. Впрочем, родители и не думали ее превозносить или баловать излишней заботой. Наоборот, Грейс частенько чувствовала себя одиноко… вернее, она всегда была сама по себе. Дома, летом у озера, один на один с папой и с мамой. Битвы за власть и сложные отношения братьев и сестер всегда интриговали Грейс. Иногда в огромной квартире Виты на Западной Девяносто шестой улице она просто замирала в коридоре, слушая шум и непрекращающиеся споры троих братьев подруги. Такой должна быть настоящая семья, думала Грейс. Своя собственная начинала казаться неправильной. Грейс хотела, чтобы у Генри были братья и сестры, друзья на всю жизнь, но, увы, ничего не получилось.

А теперь Грейс осталась без Виты. Не в том смысле, что подруга умерла, – нет, конечно! И все же дружбе пришел конец. Вита всегда была рядом – доверенное лицо, верная соратница, соседка по разваливающемуся дому на Централ-сквер (в буквальном смысле разваливающемуся – он даже покосился). Там подруги снимали квартиру, будучи старшекурсницами. Грейс училась в Гарварде, Вита – в Тафтсе. На свадьбе Грейс Вита была главной подружкой невесты, но после свадьбы отдалилась, пропала с горизонта, оставив ее в окружении фальшивых друзей. Да и тех было немного. Даже столько лет спустя Грейс слишком грустила, чтобы злиться, и слишком злилась, чтобы грустить.

– Ты знала, что она придет? – через некоторое время спросила Сильвия.

– Кто? – уточнила Грейс. – Женщина, которая опоздала?

– Да. Салли тебе говорила?

Грейс покачала головой:

– Вообще-то мы с ней не слишком близко знакомы. Только по школе.

Впрочем, то же самое можно было сказать и о Сильвии – с той лишь разницей, что когда-то они вместе учились в Реардоне, только в разных классах. Грейс была на два года младше. Пожалуй, Сильвия была ей даже симпатична – и тогда, и сейчас. Грейс невольно восхищалась этой женщиной. Трудно растить ребенка одной, при этом работая полный день. Сильвия была адвокатом, специализирующемся на трудовом праве. С разницей в несколько лет умерли ее родители. Перед этим оба тяжело болели, и Сильвии пришлось вдобавок ко всему остальному взять на себя заботу о них. А больше всего Грейс уважала Сильвию за то, что она не выскочила замуж за первого встречного, к которому не испытывает ни малейшей симпатии, лишь бы родить ребенка, о котором страстно мечтала. Когда Грейс объясняла клиенткам, что отказ от брака с неподходящим мужчиной не означает отказа от детей, всегда думала о Сильвии. Сильвии и ее гениальной дочери из Китая.

Однажды утром, когда родители привозили детей в школу, чья-то мама похвалила выдающиеся способности Дейзи Штайнметц, но Сильвия лишь пожала плечами.

– Знаю, – ответила она. – Только я здесь ни при чем. Сами понимаете, моих генов у нее нет. В первый раз Дейзи услышала английскую речь, когда ей был год, а через месяц-два после того, как привезла ее в Нью-Йорк, уже чирикала бойко, как птичка. И читать научилась в неполных три года. Конечно, я рада, что она такая умница. Думаю, способности очень ей помогут. Я, конечно, добросовестная мать, но моей заслуги тут нет.

Непривычно было слышать рассуждения такого рода в мраморном холле школы Реардон.

– Какая-то она странная, – произнесла Сильвия.

– Кто, Салли?

– Нет, – коротко рассмеялась Сильвия. – Малага. Представляешь, сидит целыми днями на скамейке в парке напротив школы. Отведет сына и сидит. С места не сходит.

– А как же девочка? – нахмурилась Грейс.

– С собой берет. Раньше беременная приходила. Причем ничего не делает. Хоть бы книгу читала, что ли. Неужели совсем заняться нечем?

– Наверное, – произнесла Грейс.

Для нее, как и для Сильвии, и для других манхэттенских знакомых такое количество свободного времени, когда можно просто праздно рассиживать на скамейке, было чем-то из области фантастики. Пожалуй, в этом постоянном цейтноте и состоял главный минус жизни в Нью-Йорке – во всяком случае, для Грейс и единомышленниц.

– Может, за своего мальчика волнуется? Как его зовут? Мигель? – уточнила Грейс.

– Да. Мигель.

– Вот и дежурит у школы на всякий случай. Вдруг что-то понадобится? А она тут как тут.

– Хм…

Целый квартал они прошли в полном молчании.

– Просто со стороны смотрится странновато, – наконец проговорила Сильвия. – Сидеть, уставившись на школу…

Грейс ничего не ответила. Не то чтобы она была не согласна. Просто не хотела быть человеком, который в ответ на такие рассуждения кивает и соглашается.

– Может, там, откуда она родом, так принято? – наконец выдвинула предположение Грейс.

– Не говори глупостей, – отмахнулась Сильвия, чья приемная дочь-китаянка вовсю готовилась к бат-мицве[7].

– А кто у нее муж? – спросила Грейс. Чем ближе они подходили к школе, тем больше встречали мам и нянь.

– Ни разу не видела, – пожала плечами Сильвия. – Слушай, хочу, чтоб ты знала: когда Салли предложила выставить на аукцион терапевтические сеансы для пар, я была шокирована не меньше тебя.

Грейс засмеялась:

– Спасибо. Приму к сведению.

– Знаешь, есть такая поговорка? «Чтобы воспитать одного ребенка, нужна целая деревня»? Вот только наша почему-то состоит исключительно из деревенских дурачков. Вернее, дурочек. Пальцы на ногах укорачивать! Придет же такое в голову!

– Согласна. Впрочем, несколько лет назад обращалась ко мне одна женщина. Так вот, муж развелся с ней, потому что, по его словам, у нее были некрасивые ступни.

– О боже. – Сильвия остановилась возле школы. Грейс сделала еще шаг, потом тоже замерла. – Вот козел! Он что, фетишист?

Грейс пожала плечами:

– Кто его знает? Впрочем, какая разница? Суть не в этом. Главное, что этот мужчина с самого начала обозначил, что для него важно. Он ее из-за недостаточно красивых ступней годами попрекал. С первого дня. А когда расстались, они для него оказались чуть ли не главной причиной. Ты, конечно, права, козел редкий, но, с другой стороны, он ведь не делал из этого тайны. Но моя клиентка все равно вышла за него замуж, хотя было очевидно – как минимум, он ее совершенно не уважает. Спрашивается, на что она надеялась? Что муж изменится?

Сильвия вздохнула. Полезла в карман и достала вибрирующий телефон.

– Говорят, люди меняются.

– Неправильно говорят, – парировала Грейс.

Глава 3

Не мой город

Реардон не всегда был территорией менеджеров хедж-фондов и других влиятельных людей. Школа была основана в девятнадцатом веке и для своего времени отличалась прогрессивностью – здесь совместно обучали сыновей и дочерей рабочих. Одно время школа пользовалась популярностью у еврейских коммунистов и атеистов, желающих воспитать детей в пролетарском духе. Потом ее наводнили отпрыски представителей творческих профессий – журналистов, деятелей искусств, скандальных актеров и смущающихся на каждом шагу народных певцов. Ученики поколения Грейс испытывали своего рода извращенную гордость оттого, что учебное заведение презрительно называют «богемным» (да еще где – в справочнике «Выбираем частную школу»)! Однако шли десятилетия, и Реардон, как почти все манхэттенские и некоторые бруклинские школы, сменил направление развития – не столько политическое, сколько финансовое. Сегодня среднестатистический отец ученика Реардона зарабатывает на жизнь, тем или иным способом делая деньги из денег. Это мужчина средних лет, зацикленный на работе и рассеянный в обычной жизни, до неприличия богат и почти всегда отсутствует. А среднестатистическая мать – бывший адвокат или финансовый аналитик, теперь главное ее занятие обустраивать квартиры и дома, которых, как правило, несколько, и записывать детей – которых тоже обычно несколько – на всевозможные занятия «для гармоничного развития». Худа до изможденности, выкрашена в яркую блондинку, когда ни встретишь, постоянно опаздывает в фитнес-клуб, все имущество таскает с собой в белой стеганой сумке «Варения Биркин». По национальному составу преобладают белые (времена, когда преобладали евреи, ушли в прошлое). Впрочем, в последнее время образовалась небольшая квота для учеников из Азии и Индии, и еще меньшая – для чернокожих и латиноамериканцев. Об этом обстоятельстве с гордостью писали во всех ознакомительных брошюрах и буклетах. Но на самом деле обучались они здесь на птичьих правах, особенное же предпочтение оказывалось детям выпускников Реардона. Эти мужчины и женщины не отличались ни богатством, ни влиятельностью, и в основном занимались искусством, наукой или, подобно Грейс, специальностями, связанными с каким-либо видом терапии. Они учились в школе до того, как ее облюбовали денежные мешки. Тогда пафоса здесь было намного меньше.

Будучи в школьном возрасте в конце семидесятых – начале восьмидесятых, Грейс успела застать окончание «века невинности». В бывшие «независимые школы» потоком хлынули «хозяева жизни», и от старых традиций ничего не осталось. В эти идиллические деньки Грейс и ее одноклассники знали, что не бедны, но и не богаты. Впрочем, даже тогда у них было несколько детей из более чем обеспеченных семей. В школу их отвозили на лимузинах шоферы в форменных фуражках, из-за чего эти ребята становились предметом вполне оправданных насмешек. Жили в квартирах классической планировки с гостиной, столовой и двумя спальнями в Верхнем Ист-Сайде и Верхнем Вест-Сайде – тогда такую роскошь еще могли позволить себе семьи, где работает только отец, причем трудится бухгалтером или врачом. Некоторые выбивались из коллектива и обитали в Виллидж или Сохо. На выходные или на летние каникулы ездили отдыхать в простенькие коттеджи в Вестчестере, Патнеме или, как в случае Грейс, в скромные домики у озера на северо-западе штата Коннектикут. Последний неизвестно на какие деньги в самый разгар Великой депрессии купила бабушка Грейс. Для потомков цена звучала смешно – четыре тысячи долларов.

Теперь же, стоило Грейс сообщить кому-то из других родителей, что она психолог, а муж ее – врач, лица у всех сразу становились скучающими. Эти люди даже не представляли, как можно «ютиться» с семьей в трехкомнатной квартире или зачем тащиться до самого Коннектикута, если там у тебя нет роскошной усадьбы с конюшней. Родители этого типа обитали в мире, состоявшем из хозяев жизни и тех, кто на них работает. Семьи этих людей жили на Пятой или Парк-авеню, апартаменты их состояли из нескольких объединенных квартир, занимавших по два-три этажа. При этом учтены были все потребности: присутствовали и комнаты, в которых будет проживать обслуживающий персонал, без которого в таких огромных хоромах не обойтись, и помещения для пышных приемов. На выходные эта новая разновидность реардонских родителей отправлялась в свои современные резиденции со всеми удобствами, где в конюшнях ждали лошади, а у причалов – яхты. Причем добирались туда не в битком набитых вещами многоместных «вольво», а на взятых напрокат вертолетах.

Грейс пыталась не обращать внимания на всю эту вычурность. Напоминала себе, что времена изменились и Генри не может и не должен повторять ее собственный школьный опыт. И вообще, почему ее смущает воцарившееся в Реардоне социальное неравенство богатых и до отвращения богатых, когда Генри – дружелюбный, независтливый мальчик и со всеми общается одинаково? Пусть его одноклассники растут в квартирах, которые не обойдешь за день и где хозяйством занимается проживающая в комнате для слуг супружеская пара (он дворецкий, она повар), а воспитанием детей – сборная команда нянь, репетиторов и личных тренеров. Пусть первые айфоны у этих ребят появляются в детском саду, а первые кредитки – в третьем классе. Главное, что на Генри это не влияет. Оставалось сделать так, чтобы на Грейс подобные штучки тоже влияние не оказывали.

Но увы – однажды в субботу пришлось столкнуться с проявлением настолько откровенного снобизма, что ее будто холодной водой окатили. Грейс отвозила Генри на день рождения в пентхаусе на Пятой авеню, из окон которого открывался роскошный вид на все четыре стороны света. В проеме мраморной арки было видно, как носятся по гигантской гостиной маленькие гости, которых развлекает фокусник в цилиндре. Не успела Грейс вручить празднично упакованный набор юного ученого кому-то из нанятых помощников (секретарю? организатору мероприятий?), и тут в холл весело впорхнула хозяйка.

Про мать именинника Грейс знала очень мало – только то, что зовут эту женщину Линси и родом она откуда-то из южных штатов. Высокая, стройная, грудь находится непропорционально высоко и имеет неестественно круглую форму. А еще у данной особы была упорная привычка обращаться ко всем в школе, и к взрослым, и к детям, используя слово «народ». Впрочем, Грейс вынуждена была признать, что это удобный способ выкрутиться из положения, если не помнишь чьего-то имени. Генри и сын Линси учились в одном классе уже три года, однако Грейс была почти уверена, что эта женщина так и не дала себе труда запомнить ее имя. Дети мужа Линси от первого брака тоже учились в Реардоне, только в старших классах. Занимал он какую-то должность в банке. Справедливости ради следует заметить, что Линси всегда была вежлива, однако в ее случае хорошие манеры производили впечатление фасада, за которым ничего не стоит.

Еще один факт, в значительной степени определяющий характер Линси, состоял в том, что у нее была невероятных размеров коллекция сумок «Гермес Биркин» всех существующих цветов. Одни были из страусиной кожи, другие из крокодиловой, третьи из телячьей. Грейс всегда обращала внимание на сумки «Биркин» – у нее самой была такая. Простая, классическая коричневая «Того». Джонатан подарил на тридцатый день рождения. В магазине «Гермес» на Мэдисон-авеню бедняге на пути к цели пришлось преодолеть тяжелейшие препятствия. Умилительный в своей наивности, Джонатан простодушно считал, что можно просто зайти и купить сумку «Биркин». Грейс обращалась с этим драгоценным подарком крайне бережно и хранила на выстланной тканью полке в шкафу вместе с почтенными пожилыми родственницами – двумя «Гермес Келли», которые Грейс унаследовала от матери. Это была большая тайна, но было ужасно любопытно посмотреть на коллекцию Линси в естественной среде обитания. Интересно, где она их хранит? Должно быть, отвела специальный шкаф – если не комнату. Оставалось надеяться, что хозяйка предложит гостье экскурсию по квартире.

– Привет! – поздоровалась Линси с Грейс и Генри.

Сын поспешил присоединиться к другим детям в гостиной. Грейс же замерла напротив хозяйки, ожидая, когда ее проведут в святая святых. Через другую арку виднелась огромная столовая. Дверь, ведущая в кухню, была открыта, и за кухонным островом сидели несколько других матерей. Все пили кофе. Грейс подумала, что ей доза кофеина тоже не помешала бы. В это субботнее утро Грейс никуда не спешила – встреча с парой, у которой разразился кризис в отношениях, была назначена ближе к вечеру.

– Рада, что вы пришли! – с обычной приветливой улыбкой воскликнула хозяйка, на этот раз обойдясь без «народа». Потом сообщила, что закончится праздник в четыре. И наконец прибавила, что один из консьержей с радостью вызовет для Грейс такси.

Привратник вызовет такси.

Ошеломленная Грейс направилась к двери, потом шагнула в лифт и начала долгий спуск на первый этаж. В доме, где выросла и до сих пор проживала Грейс, консьержи были по большей части ирландцы, болгары или албанцы. Приветливые ребята, сами живущие в Квинсе и состоящие в местных добровольческих пожарных отрядах. Показывают тебе фотографии своих детей, всегда готовы и придержать дверь, и поднести сумку. Иногда их забота становится даже немного навязчивой, так что приходится махать рукой и говорить «я сама». И конечно, такси они тоже вызывали. Как же иначе? Грейс знала, что вызывать для жильцов такси входит в обязанности консьержа, – говорить ей об этом не надо было.

Тем утром, выйдя на Парк-авеню, Грейс чувствовала себя будто наивная Дороти из фильма «Волшебник страны Оз», которая из черно-белого Канзаса перенеслась в цветной сказочный мир. Квартира Линси располагалась в знаменитом доме – даже в скандально знаменитом. В свое время здесь обитало немало гангстеров. Здесь же проживал папин деловой партнер. Грейс много раз праздновала Новый год в квартире на несколько этажей ниже апартаментов Линси. Каждый раз на ней было подобранное мамой платьице и лакированные кожаные туфельки из «Тру Тред», а в руках – детская сумочка. Конечно, с тех пор декор в холле изменился – и, пожалуй, не один раз. Грейс уже с трудом припоминала шикарные интерьеры своего детства, вдохновленные эпохой джаза. Теперь кругом были только гранит, мрамор, гладкие металлические поверхности и высокие технологии. Консьержи в униформах, охранники в штатском, только намеком дающие потенциальным нарушителям понять, кто они. И вот, из этого холодного, какого-то отталкивающего богатства Грейс шагнула на городскую улицу. Была весна, и посередине на клумбах с невероятно дорогой землей пробивались к прятавшемуся за облаками весеннему солнышку ярко-розовые и желтые цветы. Сколько лет Грейс каждый год видела эту картину? Сколько раз любовалась рождественскими елками, статуями Ботеро и стальной скульптурой Луизы Невельсон на Девяносто второй улице – той самой, которая считается воплощением Манхэттена? Грейс даже помнила крест, в честь праздника всю рождественскую ночь светящийся на здании «Метлайф», – впрочем, тогда это еще было здание «Пан-Америкэн». В те времена вид креста, освещающего Парк-авеню, не вызвал никаких комментариев и уж тем более общественного возмущения представителей других конфессий и атеистов. Вот какие давние времена помнила Грейс.

Значит, консьерж с радостью вызовет для нее такси?.. Нет, это не мой город, думала Грейс, сворачивая на север и шагая по улице. Когда-то был ее, а теперь – нет. Жить где-то еще Грейс не приходилось – за исключением тех лет, что она провела в колледже. Более того, Грейс даже никогда не задумывалась о том, чтобы перебраться в другой город. Впрочем, в Нью-Йорке постоянство достоинством не считается. Все-таки странный это город – вновь прибывших принимает сразу, стоит лишь высадиться из автобуса, самолета или любого другого вида транспорта. Здесь нет характерного для большинства других мест «испытательного срока», когда считаешься «чужаком», «неместным» или «северянином» и только твои правнуки удостаиваются наконец чести считаться «своими». В Нью-Йорке же вливаешься в кипучую жизнь сразу и без промедления. Главное, чтобы было куда идти, и присутствовало желание добраться туда как можно быстрее – тогда тебе с ньюйоркцами по пути. Здешним жителям нет ни малейшего дела до твоего акцента, их не интересует, входили ли твои предки в число первых переселенцев. Достаточно того, что ты хочешь жить именно здесь, когда мог бы выбрать любое другое место. Впрочем, местные искренне недоумевают, как вообще можно предпочесть что-либо Нью-Йорку.

Грейс, родившаяся на Семьдесят седьмой улице и выросшая на Восемьдесят первой, до сих пор жила в квартире своего детства и отдала сына в школу, где училась сама. Сдавала вещи в прачечную, услугами которой пользовалась мама, ужинала в любимых ресторанах родителей и покупала Генри ботинки в «Тру Тред». Впервые в этом магазине она побывала маленькой девочкой. Возможно, Генри сидел на том же креслице, что и его мама, и размер ноги ему измеряли тем же специальным инструментом. Короче говоря, Грейс была жительницей Нью-Йорка до мозга костей. Джонатан вырос на Лонг-Айленде, однако превратился в настоящего ньюйоркца, едва повернув ключ в двери их первой неуютной квартиры, располагающейся в башне из белого кирпича на Западной Шестьдесят пятой улице рядом с домом Рузвельта. А вот теперь появляется Линси, которая в городе без году неделя, впархивает под руку с успешным мужем и селится в одной из самых роскошных квартир одного из самых знаменитых домов. Причем встретило ее Большое Яблоко одними привилегиями и удовольствиями – магазины, элитная школа для детей, косметологи, прислуга. Подружки похожи на нее как две капли воды. Эти женщины понятия не имеют об истории города – впрочем, данных особ и не интересует то, что происходило здесь до их приезда. Оставалось надеяться, что надолго они здесь не задержатся. Ведь для них Нью-Йорк – просто город, куда перевез их муж. На его месте могла бы оказаться, скажем, Атланта, или Орандж-Сити, или дорогие пригороды Чикаго. И эта женщина тоже называет себя жительницей Нью-Йорка! Возмутительно!

Салли, конечно, была права – Генри не нуждался в том, чтобы его провожали и забирали с музыкальных занятий. Нью-йоркские дети начиная с десяти лет свободно гуляют по всему городу и знают его как свои пять пальцев. И вообще, многие ровесники Генри не обрадовались бы, если бы каждый день в три пятнадцать в школьном холле их встречала мама. Генри же, несмотря на свои двенадцать, по-прежнему высматривал ее, спускаясь по каменной лестнице и хлопая длинными ресницами. Стоило сыну заметить Грейс, и на лице сразу отражалось облегчение. Генри радовался, что она пришла. Для Грейс это был самый приятный момент любого дня.

Вот Генри подошел к ней. На спине у сына висел футляр со скрипкой. Грейс, как всегда, испытала беспокойство – переносить такой дорогой инструмент таким ненадежным способом… Генри чисто символически обнял Грейс и сразу опустил руки, намекая, что хочет поскорее уйти. Она последовала за сыном, едва удерживаясь, чтобы не велеть ему застегнуть куртку.

Стоило отойти от школы не меньше чем на квартал, и Генри сразу взял ее за руку. У сына до сих пор сохранилась эта привычка, и Грейс постаралась не слишком горячо отвечать на пожатие.

– Как дела? – вместо этого спросила она. – Джона не слишком задирал нос?

Джоной звали бывшего лучшего друга Генри. Как-то раз в прошлом году парень холодно заявил, что больше не заинтересован в продолжении многолетней дружбы, и с тех пор едва здоровался с Генри. Теперь у Джоны появилось двое новых приятелей, которые не отходили от него ни на шаг.

Генри пожал плечами.

– Тебе тоже ничто не мешает найти новых друзей, – заметила Грейс.

– Знаю, – ответил сын. – Ты уже говорила.

Но Генри хочет дружить именно с Джоной. Разумеется. Мальчики были неразлейвода с детского сада и играли вместе каждое воскресенье. По традиции в августе Джона гостил две-три недели в домике на озере в Коннектикуте, и ребята вместе посещали местный лагерь дневного пребывания. Но в прошлом году родители Джоны развелись. Отец съехал, а мать перевезла детей в квартиру на Вест-Сайд. На самом деле Грейс не удивлялась, что мальчик начал вести себя подобным образом, – таким способом он пытался установить контроль хотя бы над той частью своей жизни, которая зависела только от него, а не от прихоти родителей. Грейс пыталась обсудить ситуацию с матерью Джоны, Дженнифер, но безуспешно.

Учитель Генри жил в обшарпанном здании на Морнинг-сайд-Хайтс с большим темным подъездом. Большую часть жильцов составляли престарелые беженцы из стран Европы и преподаватели из Колумбии. Считалось, что внизу должен дежурить консьерж, но когда бы Грейс с Генри ни пришли, на месте этого неуловимого человека не оказывалось.

Грейс нажала на кнопку домофона и подождала обычные пару минут, пока мистер Розенбаум проделает непростой путь от классной комнаты до висевшей на кухне трубки и впустит гостей. В скрипучем лифте Генри вынул скрипку из футляра и взял в руки как полагается. Мальчик готовился к встрече с требовательным мистером Розенбаумом, который частенько напоминал ученикам, что всегда найдутся другие – причем более талантливые другие, намекал он, – которые счастливы будут занять место неспособных или ленивых. Не в последнюю очередь благодаря напоминаниям матери Генри прекрасно знал, что место в рядах учеников Виталия Розенбаума было предоставлено ему только потому, что он обладает соответствующими способностями и подает надежды. Чем дальше, тем серьезнее Генри относился к оказанной чести. Грейс чувствовала, что сын не хочет лишиться почетного места. Разве что если сам решит уйти, но выгнать себя не позволит.

– Добрый день.

Заранее открыв дверь, учитель ждал на пороге квартиры. За спиной у него виднелся темный коридор. Из кухни доносился безошибочно узнаваемый запах капусты – одного из главных ингредиентов в весьма ограниченном кулинарном репертуаре Малки Розенбаум. Малка до сих пор готовила исключительно традиционные блюда венгерских штетлов[8].

– Добрый день, – ответила Грейс.

– Здравствуйте, – прибавил Генри.

– Занимался? – сразу перешел к делу Розенбаум.

Генри кивнул:

– Только у нас сегодня утром был тест по математике, вчера надо было готовиться. Пришлось день пропустить.

– Жизнь – сплошной тест, проверка на прочность, – укоризненно, как всегда в таких случаях, произнес Розенбаум. – Из-за математики забрасывать скрипку не годится. Тем более что игра на музыкальных инструментах тоже развивает математические способности.

Генри кивнул. Если верить Розенбауму, музыка помогает добиться успехов и по истории, и по литературе, и по физкультуре, не говоря уже о внутренней гармонии. Все это Генри знал, но было ему известно и то, что учиться надо.

На самом уроке Грейс, как всегда, не присутствовала. По давней привычке села на низкий, украшенный резьбой старинный деревянный стул в коридоре и достала мобильный телефон, собираясь проверить сообщения. Увы, предмет мебели был не слишком удобный – в те времена слишком заботиться о комфорте было не принято, так что приходилось довольствоваться чем есть.

Сообщений обнаружилось два. Одно от Джонатана – писал, что в больницу сегодня поступили два новых пациента, поэтому домой вернется поздно. Вторую эсэмэску прислала клиентка Грейс – отменяла назначенный на завтра сеанс без объяснения причин и предложений перенести встречу на другое время. Грейс нахмурилась. Принимать близко к сердцу проблемы клиентов – непрофессиональный подход, но история этой женщины ее беспокоила. Во время прошлого приема ее муж надумал признаться, что его, как он выразился, «юношеские эксперименты» с мужчинами не ограничились студенческим возрастом и продолжаются до сих пор. У Грейс сложилось впечатление, что этот мужчина не «ищет себя», а давно уже нашел. Супруги были женаты восемь лет и воспитывали пятилетних девочек-двойняшек. Немного подумав, Грейс отправила клиентке сообщение с просьбой перезвонить.

По коридору до нее доносилась музыка – соната № 1 Баха, соль минор, сицилиана. Некоторое время Грейс просто сидела и рассеянно слушала, но тут и игру сына, и ее размышления прервало замечание мистера Розенбаума. Грейс достала органайзер, в который записывала назначенное время приемов, и вычеркнула отмененную встречу. Грейс работала с этой парой около восьми месяцев и с самого начала обратила внимание на мужа. Подозрения переросли в уверенность – проблема заключалась в его сексуальной ориентации. Грейс решила не затрагивать этот вопрос сама и подождать, пока супруги по собственной инициативе заведут разговор на больную тему – что, естественно, и случилось. Но только после долгих недель хождения по кругу. Жена жаловалась, что муж отдалился и ведет себя будто чужой человек, не заботясь о делах семьи. Рассказывая обо всем этом, она сидела на кушетке с грустным, поникшим видом. И вдруг ни с того ни с сего проговорилась: то ли на первом, то ли на втором свидании будущий муж упомянул, что у него были отношения с соседом по общежитию.

– Ну да. Я и не скрывал, – принялся отбиваться муж. – Не понимаю, зачем ты сейчас об этом заговорила. Мне просто было любопытно попробовать.

Дзынь! – прозвенел первый тревожный звоночек. И вообще, продолжил муж, серьезные отношения у него были только с одним парнем. А остальные – так… И снова – дзынь!

Очаровательно, с раздражением подумала Грейс, рисуя вокруг зачеркнутых слов морские раковины. И снова, сидя на неудобном кресле в пропахшем капустой коридоре квартиры Виталия Розенбаума на Морнингсайд-Хайтс, Грейс испытала ту же бессильную досаду, что и в тот день. Очень знакомую досаду.

Грейс едва сумела промолчать, а ведь ей так хотелось объяснить этому мужчине несколько простых правил. Что можно, а что нельзя, если ты гей. Можно – придерживаться нетрадиционных сексуальных предпочтений, поскольку это твоя личная жизнь, которая касается только тебя. Нельзя:

1) врать, что ты не гей;

2) притворяться, что ты не гей;

3) жениться на женщине и заводить с ней детей, не предупредив, что ты гей. Если, несмотря на данное обстоятельство, она захочет создать с тобой семью, это должно быть ее собственное осознанное решение.

А жене Грейс посоветовала бы только одно: если мужчина упоминает, что был в отношениях с представителем своего пола, не выходи за него замуж, и точка. Как-никак, а он тебя предупреждал. Полунамеком, уклончиво, совсем в той манере, в какой подобает взрослому ответственному человеку, но он сам тебе об этом сказал. Поэтому не жалуйся, будто не знала!

Грейс прикрыла глаза. Она приходила в эту квартиру уже восемь лет, и каждый раз, стоило свернуть за угол со Сто четырнадцатой улицы, Грейс сразу вспоминала свою старую наставницу времен магистратуры, которая тоже жила на Морнингсайд-Драйв, только в двух кварталах к северу отсюда. Звали ее доктор Эмили Роз, или мама Роз, как все обращались к этой женщине по ее собственному настоянию. Грейс, откровенно говоря, до сих пор не понимала, зачем ей это нужно. Мама Роз была психотерапевтом старой закалки. В те времена было принято заключать клиентов в долгие объятия, когда они приходили, и в еще более долгие, когда уходили. Во время сеанса следовало держать их за руку (да-да, в буквальном смысле!). Она была ярой сторонницей движения за развитие человеческого потенциала и написала научный труд по межличностной психологии, который в нынешние времена не выдержал бы никакой критики. Мама Роз встречалась со студентами в том же кабинете, в котором принимала пациентов. Окна светлой комнаты выходили на Морнингсайд-парк. Кабинет украшали многочисленные комнатные растения и висевшие без рам абстрактные полотна, а по полу были разбросаны огромные ковровые подушки. Предполагалось, что посетители должны сидеть на них, скрестив ноги. Каждое занятие, консультация и психотерапевтический сеанс начинались с медвежьих объятий. Грейс подобные штучки казались неприятным проявлением фамильярности. Долгое время Грейс подумывала о том, чтобы сменить научного руководителя, но потом решила остаться, причем по самой низменной, недостойной причине. Насколько было известно Грейс, ни одному из своих студентов мама Роз не ставила оценки ниже отлично.

Из другой части квартиры донеслись тихие шаги. Малка Розенбаум, женщина, которую почти никогда не видно, а если и видно, то не слышно. После войны муж ее приехал в Нью-Йорк первым, Малка же задержалась из-за каких-то бюрократических проволочек, связанных с политикой железного занавеса, и последовала за супругом только спустя годы. В силу этого и прочих тяжелых жизненных обстоятельств возможность обзавестись детьми они упустили, но Грейс почему-то сочувствовала этой паре гораздо меньше, чем многим своим клиентам, страдающим бесплодием или совершенно здоровым, но по неизвестным причинам бездетным. Розенбаум был талантлив и любил свое дело – впрочем, это касалось в большей степени музыки, чем учеников. Однако личностью он был мрачной, а у Малки до такой степени отсутствовал характер, что назвать личностью ее было бы вовсе проблематично. Впрочем, супруги Розенбаум были не виноваты. Во время войны они потеряли все, получили страшную душевную травму и видели ужасы, которые другим и не снились. Некоторым людям удается сохранить оптимизм и жизнелюбие даже после таких потрясений, но большинство на такие подвиги не способно. Розенбаумы явно не стали исключением из правил. Когда Грейс пыталась представить, как они растят младенца, потом малыша, потом школьника, картина складывалась безрадостная.

Следующая ученица Розенбаума, худенькая кореянка в спортивной кофте «Барнард» и с длинными волосами, собранными в хвост при помощи не очень чистой розовой резинки, пришла на несколько минут раньше и смущенно замерла за спиной у Грейс, стараясь не попадаться той на глаза. Прислонилась к стене узкого коридора, с унылым видом просматривая ноты, а когда Генри вышел, все трое присутствующих принялись исполнять неловкий танец, пытаясь обойти друг друга. Надеть верхнюю одежду Грейс и Генри решили на лестничной площадке.

– Как прошел урок? – спросила Грейс.

– Нормально.

На Бродвее они сели в такси и поехали на юг, потом через парк покатили в сторону Ист-Сайда.

– Красиво ты играл, – произнесла Грейс, главным образом для того, чтобы разговорить Генри.

Сын пожал выпиравшими под свитером острыми плечами.

– Мистер Розенбаум другого мнения.

– Неужели? – произнесла Грейс.

Генри снова пожал плечами. Одна пациентка Грейс остроумно заметила, что когда ребенок начинает в ответ на вопросы пожимать плечами – это верный признак, что детство кончилось и наступил подростковый возраст. Если подобное происходит чаще, чем раз в час, значит, первая стадия уже началась. А если чаще двух раз в час – процесс в самом разгаре. Когда же сын или дочь снова начинают отвечать словами, можно говорить о том, что трудный период взросления завершился. Впрочем, достигают данного этапа далеко не все.

– По-моему, мистер Розенбаум думает, что зря тратит со мной время. Просто сидит все занятие с закрытыми глазами, даже не ругается. Не то чтобы он был недовольный…

– Недоволен, – не удержавшись, мягко поправила Грейс.

– Недоволен. Просто раньше он меня чаще хвалил. Как думаешь, мистер Розенбаум хочет, чтобы я к нему больше не ходил?

Сердце Грейс забилось быстрее, будто под воздействием какого-то препарата вроде тех, к которым прибегают спортсмены. Прежде чем ответить, решила подождать, пока успокоится. Вполне возможно, что Виталий Розенбаум, будучи пожилым человеком слабого здоровья, желал бы избавиться от учеников, которые не планируют выступать на концертах или хотя бы учиться в консерватории. Однако при Грейс он ни о чем подобном не упоминал.

– Нет, конечно, – как можно более весело отмахнулась она. – И вообще, ты ведь играешь не для мистера Розенбаума. Конечно, ты должен уважать своего учителя и добросовестно относиться к занятиям, но твои отношения с музыкой никого, кроме тебя, не касаются.

Однако перед глазами пронеслись все годы занятий, прекрасные мелодии, гордость счастливых родителей и, да, деньги. Страшно представить, сколько денег они истратили! Генри не может бросить. Он ведь любит музыку, любит играть на скрипке! Или нет?.. Неожиданно для себя Грейс поняла, что не уверена в ответе, но спрашивать у сына напрямую не решается.

Генри, естественно, опять пожал плечами:

– Папа сказал, что я могу больше не заниматься музыкой, если не хочу.

Потрясенная Грейс уставилась прямо перед собой, на маленький экран в машине, где без звука показывали рестораны, вошедшие в рейтинг Zagat.

– Правда?.. – вот и все, что сумела выговорить Грейс.

– Прошлым летом. Мы поехали на озеро, и я не взял с собой скрипку. Помнишь?

Конечно же Грейс помнила. Тогда она даже рассердилась. Три недели отдыха в Коннектикуте превратились в зря потраченные три недели без практики.

– Папа спросил, нравится мне заниматься музыкой или уже не очень. Я ответил, что не знаю. Тогда папа сказал, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на то, что не доставляет удовольствия. А потом объяснил, что многие люди не понимают – заботиться надо прежде всего о своих интересах. Поэтому я могу бросить, если захочу.

У Грейс голова пошла кругом. Как это – свои интересы прежде всего? Что Джонатан хотел этим сказать? Грейс он ни разу ничего подобного не говорил. И вообще, не может быть, чтобы Джонатан действительно так считал. Люди, придерживающиеся подобных взглядов, не лечат больных детей. Джонатан не жалел себя, заботясь о пациентах и их родителях. Подходил к телефону в любое время, вскакивал с постели посреди ночи и мчался в больницу, до последнего искал способ спасти умирающего ребенка. Уж кто-кто, а Джонатан гедонистом не был никогда. Ради дела отказывался и от удовольствий, и тем более от излишеств. Жизнь обоих супругов была посвящена помощи несчастным людям. Рабочие будни бывали мрачными, однако их скрашивали тихое семейное счастье и простые, безыскусные радости. И после этого Джонатан заявляет, что свои интересы прежде всего?.. Наверное, Генри просто недопонял. Грейс как будто вытолкнули из такси. В растерянности она разрывалась между многими чувствами. С одной стороны, одолевало желание немедленно заняться воспитательной работой. С другой, Грейс чувствовала себя виноватой. А главное, она вдруг ужасно разозлилась на Джонатана – вернее, даже не на него самого, а на ситуацию, поставившую Грейс в тупик. Как ему только в голову пришло сказать такое Генри, не посоветовавшись с ней, не обсудив вопрос как следует? Обычно Джонатан предоставлял Грейс разбираться с тем, что называл «высшей лигой воспитания» – то есть с обсуждением сложных тем, таких как любовь, смерть, деньги, честолюбие, призвание, качества, из-за которых портится характер, дружба, ссоры, разные религии и история их формирования, грехи и душа.

– Собираешься бросить музыку? – спросила Грейс по возможности ровным голосом.

Генри снова пожал плечами, теперь более вяло и медленно, будто устал повторять этот жест.

– Знаешь, как мы поступим? – предложила Грейс, когда такси свернуло в южном направлении, на Пятую авеню. – Давай снова обсудим эту тему через пару месяцев. Это очень серьезное решение, не годится принимать его сгоряча. Ты должен быть уверен, что и впрямь хочешь бросить занятия. Можно подумать над другими вариантами – скажем, сменить учителя или выбрать другой музыкальный инструмент.

Впрочем, даже эти компромиссные решения дадутся Грейс нелегко. Язвительный и депрессивный, но буквально осаждаемый желающими записаться к нему в ученики, Виталий Розенбаум был не просто частным преподавателем музыки. Каждый август экзаменовал десятки мальчиков и девочек, чьи родители были достаточно хорошо осведомлены, чтобы обратиться именно к нему. Однако из этого числа для обучения отбирались всего несколько человек. Розенбаум принял Генри, когда сын был четырехлетним малышом с отсутствующим передним зубом и слишком большими руками для его возраста, а также унаследованным непонятно от кого идеальным музыкальным слухом – уж не от родителей точно. Грейс не признавалась, однако другие инструменты, кроме скрипки, недолюбливала. Да, в квартире у них стояло пианино – напоминание о тех временах, когда маленькую Грейс заставляли учиться играть. Однако от занятий девочка не получала ни малейшего удовольствия. Взрослая Грейс давно бы уже отдала инструмент и даже предприняла две попытки это сделать, однако потерпела сокрушительную неудачу. Удивительно, но факт – оказалось, расстроенные пианино примерно шестьдесят пятого года выпуска, изготовленные неизвестным производителем, бешеным спросом не пользуются. А узнав, сколько придется заплатить рабочим, чтобы вынесли его из квартиры, Грейс и вовсе плюнула на эту затею. Духовые инструменты тоже не слишком вдохновляли – как металлические, так и деревянные, не говоря уже о других струнных – за исключением скрипки. Грейс любила скрипичную музыку, ей нравились скрипачи, всегда такие невозмутимые и сосредоточенные. А главное, было в игре на скрипке что-то по-особенному интеллигентное, интеллектуальное. В Реардоне в одном классе с Грейс училась одна девочка, которая уходила раньше всех, не посещая ни спортивные занятия, ни многочисленные школьные клубы. Однако саму девочку полное неучастие в общественной жизни школы, кажется, нисколько не смущало – она всегда излучала олимпийское спокойствие, которым Грейс невольно восхищалась. А потом, когда Грейс было десять лет, мама привела ее в небольшой зал, смежный с Карнеги-Холл. Там вместе с одноклассниками и их мамами они целый час слушали, как эта девочка дает концерт, исполняя поразительно сложные произведения. Аккомпаниатором выступал очень пожилой, очень лысый и очень толстый пианист. Дети в основном нетерпеливо ерзали в креслах, но мамы – и в особенности ее мама, заметила Грейс – слушали, как завороженные. Потом мама подошла поговорить с матерью этой девочки, женщиной с безупречной осанкой, одетой в классический костюм от «Шанель». Грейс осталась сидеть на месте – поздравить одноклассницу с успехом она стеснялась. После седьмого класса девочка перешла на домашнее обучение, достигнув уровня музыкального профессионализма, при котором график занятий становился еще более интенсивным. Больше Грейс с этой девочкой не общалась. Однако, когда у нее самой появился ребенок, сразу решила, что играть он будет именно на скрипке.

– Как хочешь, мне без разницы, – пробормотал Генри. По крайней мере, Грейс показалось, что сказал он именно это.

Глава 4

Даже слишком добрый

Решив в интересах дела взять самую нежеланную обязанность на себя, в день аукциона Грейс вызвалась дежурить в огромном холле дома Спенсеров. В обязанности ее входило сидеть за столиком возле лифта, принимать гостей, отмечать в списках, кто пришел, а кто нет, а также раздавать аукционные буклеты. Естественно, Спенсеры и их гости пользовались отдельным лифтом, на котором можно было подняться в пентхаус.

Грейс не переставала удивляться, сколь немногих родителей знает по именам. Впрочем, знакомые лица попадались частенько – главным образом, это были женщины, тоже забиравшие детей в три пятнадцать. Постукивая каблуками по мраморным полам обширного холла Спенсеров, эти особы задумчиво прищуривались, явно пытаясь припомнить имя Грейс. А может, гадали, не входит ли она в число специально нанятого по такому случаю персонала. Чтобы не допустить досадный промах, большинство решили остановиться на самом нейтральном приветствии и говорили просто: «Добрый вечер!» А почти всех мужчин Грейс видела в первый раз. Одного или двух она помнила еще по собственным школьным годам в Реардоне, но и тех возраст и благосостояние изменили почти до неузнаваемости. Но с подавляющим большинством Грейс встретилась в первый раз. Школьный порог отцы переступали лишь в крайне редких случаях: иногда заглядывали на родительское собрание или их вызывали в школу, дабы сообщить о неудовлетворительном поведении ребенка. А в остальном после собеседования с родителями новичков – для которого папы, естественно, всегда находили окно в своем плотном расписании – в Реардоне представители мужского пола не показывались. Грейс не сомневалась – для того, чтобы притащить мужей на школьное мероприятие в субботу вечером, женам пришлось пилить их неделями.

– Добро пожаловать на наш великолепный аукцион, – заученно поприветствовала Грейс женщину с такими распухшими губами, что невольно закрадывалась мысль: неужели ее спутник, рассеянный мужчина безобидного вида, перед мероприятием заехал супруге по лицу?

– Сверху открывается очень красивый вид, – сказала Грейс одной из женщин, сын которой учился в одном классе с Генри. Той явно не терпелось как следует осмотреть знаменитый пентхаус. – И обратите внимание на картины Поллока в столовой.

После семи тридцати основной наплыв схлынул. Грейс сидела одна в огромном мраморном холле и постукивала ногтем по столешнице, гадая, когда уже можно будет уйти.

Раньше Грейс в общественной жизни школы участвовать не приходилось. В комитет по сбору средств она записалась добровольно и даже с радостью, однако с самого начала отдавала отчет, какую ношу на себя взваливает. Еще недавно такого рода мероприятия были начисто лишены гламура – место проведения скромное и недорогое, подчас даже обшарпанное, в безнадежно устаревшем меню – сырное фондю, жареные устрицы или куриная печень, завернутые в ломтики бекона, и мгновенно вызывающие опьянение коктейли. Праздники были веселые, без лишнего пафоса. Гости, будучи подшофе, развлекались на всю катушку, пытаясь выиграть занятие с личным тренером или возможность исполнить эпизодическую роль без слов в мыльной опере «Одна жизнь, чтобы жить». Все отлично проводили время. За вечер для школы удавалось собрать от двадцати до тридцати тысяч долларов, так что появлялись средства для обучения особо способных «бесплатных» учеников. Как подозревала Грейс, Мигель Альвес входил в их число. Пожалуй, чем больше в Реардоне разных детей, тем лучше – круг общения у школьников становится более разнообразным и интересным. И это хорошо, напомнила себе Грейс. Более того – очень похвально. Будучи интеллектуальной снобкой, Грейс находила сегодняшний аукцион удручающе безвкусным, однако надо не забывать, что, несмотря на несколько вульгарную роскошь, у приема все та же благородная цель. И кстати, денег на нее удастся собрать гораздо, гораздо больше. Грейс бы радоваться. Однако почему-то не хотелось.

Она продолжала сидеть за маленьким столиком в холле, раскладывая несколько оставшихся бейджиков с именами, будто это карты, а она дилер в казино. Грейс потрогала пальцем левую мочку уха, которая болела чуть больше, чем правая. Та, впрочем, тоже доставляла беспокойство. Грейс надела тяжелые изумрудные серьги, принадлежавшие маме. Рассудила, что для аукциона в пентхаусе с видом на Центральный парк это самое подходящее украшение. Весь наряд Грейс выстроила вокруг них – простая черная шелковая блузка (как и у большинства жительниц Манхэттена черный был в ее гардеробе основным цветом), туфли на самых высоких каблуках (в них Грейс становилась ростом с Джонатана) и ярко-розовые (даже пронзительно-розовые) брюки из чесучи. Купив их в «Бергдорф» прошлой осенью, Грейс удивила всех знакомых, знавших ее стиль, а еще больше – саму себя. Для того чтобы благоговейно взирать на шедевры Поллока и отвечать на вопрос едва слушающего бизнесмена, что она психолог, – самое то.

Серьги входили в коллекцию достаточно кричащих украшений, которые за годы брака подарил Марджори Рейнхарт муж Фридрих, отец Грейс. Дочь до сих пор хранила эти драгоценности в мамином туалетном столике с зеркалом, в спальне, которая когда-то принадлежала родителям, а теперь – ей и Джонатану. Среди прочих диковинных вещей особенно выделялась, например, брошь, состоящая из большого розового камня, который держали золотые руки. Прикреплено все это было к неровной золотой пластине. Также в число примечательных драгоценностей входили массивное нефритовое ожерелье – где отец его только взял? – леопардовый браслет из черных и желтых бриллиантов, сапфировое колье и еще одно ожерелье из непропорциональных, слишком широких золотых звеньев. Пожалуй, единственным, что объединяло эти вещицы, была – увы, но иначе не скажешь – вульгарность. Все в них было чересчур – и толстые золотые звенья, и крупные камни, и слишком броский дизайн. В том, что отец преподносил изысканной и элегантной маме такие неподходящие подарки, было даже что-то трогательное, умилительное. Отец настолько мало разбирался в этом деле, что, только переступив порог ювелирного магазина, сразу становился легкой добычей хитрого продавца, заявлявшего – «чем больше, тем лучше». Эти подарки одновременно воплощали и неуклюжие попытки одного человека сказать «я люблю тебя», и ответ другого – «я знаю».

Тук-тук-тук – постукивала Грейс по столу ногтем со специально сделанным по такому случаю маникюром. Потом, не выдержав, сняла серьги и убрала в вечернюю сумочку. С облегчением потерла мочки и уставилась на дверь, будто надеялась, что силой взгляда может заставить припозднившихся гостей поторопиться. Но прошло еще двадцать минут, никто так и не явился, а на столе еще оставалась лежать жалкая стопка из пяти бейджиков. На четырех были имена двух супружеских пар, с которыми Грейс не была знакома, на пятом – фамилия Джонатана. Все остальные, включая других членов комитета, директора и сопровождавших его лиц давно поднялись наверх. Упомянутые «сопровождавшие лица» были приглашены на предшествующий аукциону «коктейль с директором» и прибыли прямиком оттуда. Проходила встреча в той самой квартире, откуда светская львица Линси отправила Грейс в подъезд вызывать такси. Даже Малага Альвес приехала. Правда, мимо столика прошла не останавливаясь. Впрочем, правильно сделала – бейджика с ее именем все равно не приготовили.

Опоздание Джонатана не удивляло и не расстраивало Грейс. Оба эти чувства в сложившейся ситуации были бы неуместны. Два дня назад умер восьмилетний пациент Джонатана. Несмотря на то что на такой работе подобное происходило постоянно, легче от этого не становилось. Родители были ортодоксальными иудеями, и по традиции похороны следовало провести быстро. На них присутствовал и Джонатан, а сегодня днем снова отправился в Уильямсбург[9], чтобы нанести семье визит соболезнования во время шива[10]. Приедет, как только сможет. Вот и все.

Имени ребенка Грейс не знала. Даже была не уверена, мальчик это или девочка. Когда Джонатан рассказывал об этой трагедии, Грейс с благодарностью подумала о том барьере, который они пытаются установить между домашней, семейной жизнью и работой мужа. Из-за этого тонкого барьера умерший ребенок был просто «пациент, всего восемь лет» – что уже само по себе достаточно тяжело. Но насколько хуже стало бы, знай Грейс больше?

– Как печально, – произнесла Грейс, когда Джонатан объяснил, почему опоздает на аукцион.

Муж ответил:

– Да… Ненавижу рак.

Если бы не печальные обстоятельства, Грейс бы улыбнулась. Эту фразу Джонатан повторял часто, и давно уже произносил ее вот так, самым будничным тоном, будто выражал мнение по какому-то обыденному поводу. В первый раз Грейс услышала эти слова в его неприятно пахнущей комнате в общежитии Бостонского университета, только тогда они звучали как воинственный клич. Берегись, рак, Джонатан Сакс идет! Скоро он станет интерном, а потом педиатром и онкологом, специализирующимся на солидных опухолях[11]. И пусть болезнь не надеется на пощаду! Ее ждет жестокая расплата! Однако бравады больше не осталось. Джонатан по-прежнему ненавидел рак – даже больше, чем в студенческие годы, и с каждым потерянным пациентом это чувство только усиливалось. Однако боевой запал тут был бессилен.

Грейс неприятно было напоминать мужу про аукцион и отвлекать его от боли детей и страха родителей такими пустяками. Но пришлось. Акцион. Школа. Квартира Спенсеров, сделанная из трех. Огромная усадьба посреди города – так Грейс в первый раз описала пентхаус Джонатану несколько недель назад. Муж, конечно, все принял к сведению, но ему требовалось столько всего держать в голове, что Грейс часто приходилось подсказывать, напоминать. А потом, как в библиотеке, ждешь, пока отыщут и принесут нужную книгу. Иногда дело бывало небыстрым.

– Надеюсь, аукцион не отнял у тебя слишком много времени, Грейс, – проговорил Джонатан. – Почему бы не предоставить все хлопоты женщинам, которые не работают? А у тебя и без того полно дел, чтобы еще собирать деньги для частной школы.

Резким тоном Грейс в очередной раз объяснила, что должна поучаствовать в мероприятии. Впрочем, Джонатан это знал. Было ему известно и то, что они недостаточно состоятельные люди, чтобы компенсировать неучастие.

Конечно, все эти вопросы уже всплывали. Впрочем, так всегда бывает в многолетнем браке. Все подводные течения, и теплые, и холодные, становятся давно знакомыми и привычными. И конечно же Джонатан и Грейс были согласны далеко не всегда и не во всем.

В любом случае муж приедет, когда сможет. А если кто-то спросит, почему его до сих пор нет, Грейс охотно объяснит ситуацию, ведь мужу и без чужого нездорового любопытства по поводу его профессии тяжело приходится. Казалось, никто не понимал, что под приветливым, добродушным фасадом скрывается человек, постоянно имеющий дело с человеческими страданиями. То, как невозмутимо он говорил о раке и детской смертности, придавало людям смелости самим свободно высказываться на эти ужасные темы, однако делали они это почти обвиняющим тоном. Джонатана снова и снова спрашивали, как он только может заниматься этой работой, каждый день общаться с семьями, переживающими такую трагедию, видеть страдающих детей? Он ведь, наверное, очень переживает, когда пациент умирает? Зачем же Джонатан выбрал настолько тяжелую специальность?

Муж честно пытался ответить на вопросы, однако это не помогало. Хотя любопытствующие выспрашивали подробности, они не смогли бы справиться с тем, с чем Джонатану приходится иметь дело каждый день. Поэтому почти всегда люди отправлялись искать собеседника более приятной профессии. Грейс постоянно становилась свидетельницей подобных сцен. В гостях, во время родительских дней в лагере, на школьных мероприятиях. Всякий раз Грейс становилось грустно, ведь она понимала, что эта приятная женщина, мать одного из одноклассников Генри, или та милая пара, которая снимала на озере коттедж по соседству, не станут друзьями семьи. Когда-то Грейс предполагала, что круг их общения будет в основном состоять из других онкологов и их семей – то есть людей, с которыми Джонатана многое объединяет. Однако отношения с коллегами также не складывались. Возможно, причина в том, что все врачи хотели оставлять все неприятное на работе и не думать об онкологии, выйдя за порог больницы. Видимо, другим это удавалось лучше, чем Джонатану, решила Грейс. Несколько лет назад они некоторое время общались со Стю Розенфельдом, онкологом, который до сих пор подменял Джонатана, если тому надо было по каким-то причинам уехать, и его женой. Обе пары в обществе друг друга чувствовали себя вполне комфортно. Розенфельды обожали ходить в театр и всегда заранее знали, на какую постановку трудно будет достать билеты, поэтому беспокоились заранее, и на спектакле гордо восседали в четвертом ряду рядом с актрисой Элейн Стритч. И это в первую субботу после восторженной рецензии в «Нью-Йорк таймс»! Впрочем, Грейс испытывала по отношению к Трейси Розенфельд скорее восхищение, чем симпатию. Однако общего у них было мало. Трейси, американка корейского происхождения, была юристом и фанатично увлекалась бегом. Однако приятно было пообщаться и куда-нибудь сходить с другой парой. Обе женщины сразу меняли тему, как только мужья заводили разговор о чем-то, рисковавшем испортить вечер – о коллегах по больнице, конкуренции среди врачей и прочих интригах, о больных детях. В целом, супруги притворялись, что они лучшие друзья, чем есть на самом деле. Обсуждали Сондхайма[12], Вэнди Вассерштейн[13] и неприлично враждебные театральные рецензии Джона Саймона в «Нью-Йорк мэгэзин». В общем, все было мило и безобидно. Так, наверное, продолжалось бы до сих пор, если бы пять лет назад Джонатан, вернувшись домой, не рассказал, что Стю под надуманными предлогами уже несколько раз отменяет намеченные на воскресный вечер традиционные ужины в вестсайдском ресторанчике, который они все любили. Стю извинился, продолжил Джонатан, но, наверное, лучше будет вернуть отношения в профессиональное русло. Похоже, что Трейси… как бы это сказать?..

– Ну? – поторопила раскрасневшаяся от смущения Грейс. – Говори, как есть.

– Вы с ней в последнее время… не ссорились? – спросил Джонатан. Она сразу почувствовала себя виноватой. Так бывает, даже когда уверена, что ничего такого не говорила и не делала. Впрочем, разве можно быть уверенной в подобных вещах? Ведь люди скрывают свои слабые места. Никогда не знаешь, какие твои слова могут задеть и обидеть собеседника.

Так они перестали общаться с Розенфельдами и виделись только на корпоративных мероприятиях, которые, впрочем, проводились нечасто. Иногда случайно встречались в театре, где всегда приветливо болтали и говорили, что неплохо будет как-нибудь вместе поужинать. Однако конкретных планов не строили. Впрочем, для занятых пар это обычное дело.

Больше Джонатан на тему разногласий с Розенфельдами разговор не заводил. Приходилось ему переживать потери и намного тяжелее. Пациенты постоянно умирали от страшного, тяжелого, безжалостного заболевания. Были и другие потери, и то обстоятельство, что люди, о которых шла речь, были живы и здоровы и жили совсем недалеко, на Лонг-Айленде. И личное, и профессиональное мнение Грейс состояло в том, что в детстве родные нанесли Джонатану все возможные виды вреда, кроме разве что физического. Да и брат его не понимал, какую ошибку совершает, не поддерживая отношения с одним из самых близких людей. Теперь круг общения Джонатана был невелик, и, сколько Грейс его знала, в многочисленных знакомствах муж не нуждался – ему было достаточно семьи, состоявшей из нее и Генри.

С годами Грейс привыкла к такому образу жизни и тоже перестала нуждаться в дружеской компании. Со старыми приятелями она больше связь не поддерживала. Тяжелее всего было вначале, когда с Грейс перестала общаться Вита, но потом стало легче, и она уже не переживала ни из-за нескольких приятелей студенческих лет, ни из-за друзей по Киркланд-Хаус в Гарварде. Впрочем, последних жизнь в любом случае раскидала кого куда, и встречались былые друзья разве что на чьей-нибудь свадьбе. «Отвалилась» и еще пара человек, с кем Грейс когда-то нравилось проводить время. Конечно, они с Джонатаном не были отшельниками. Наоборот, принимали активное участие в жизни города, помогали людям. Грейс не считала себя по-особенному доброй или мягкосердечной – и это совершенно нормально, – однако проблемы пациентов не оставляли ее равнодушной. Грейс, как и Джонатану, нередко звонили посреди ночи. Она всегда подходила к телефону и не отказывала в отчаянных просьбах. Если надо, встречалась с клиентами в больницах, а также звонила в скорую помощь и реабилитационные центры по всей стране. Однако Грейс следовала простому принципу – не волноваться из-за тревог и депрессий пациентов, а также из-за пропущенных встреч, если отсутствуют весомые причины для беспокойства.

У Джонатана же все было по-другому. Муж был даже слишком добрым. Более гуманного и самоотверженного человека Грейс встречать не приходилось. Одними словами и прикосновениями он мог принести утешение умирающему ребенку и его горюющим родителям. В зависимости от обстоятельств Джонатан умел и дарить надежду, и мягко сообщать, что пациент неизлечим. Иногда муж так переживал из-за пациентов – и тех, у которых были шансы, и покойных, – что, вернувшись домой, не в силах был разговаривать ни с Грейс, ни с Генри. Уходил в свой кабинет в задней части квартиры, в комнату, которую, как планировалось, когда-нибудь будет занимать второй ребенок. Только взяв себя в руки, он выходил к жене и сыну.

В ту осень, когда они познакомились, Грейс как-то приехала в больницу, где Джонатан проходил интернатуру, и увидела, как он обнимает сотрясавшуюся от рыданий пожилую женщину. Сын старушки, мужчина средних лет с синдромом Дауна, умирал в соседнем отделении из-за врожденного порока сердца. Учитывая обстоятельства, болезнь не была неожиданной, и все же женщина выла в голос от горя. Грейс, приехавшая за несколько минут до того, как закончилось трехсуточное дежурство Джонатана, стояла в конце коридора, не в силах отвести глаз от происходящего, но при этом смущаясь, что подглядывает. Ощущение было такое, будто своим присутствием она оскверняет чистоту этой простой, искренней сцены.

Грейс тогда училась в колледже последний год, специализировалась на бихевиоризме[14] и была твердо настроена применить знания на практике и тоже помогать людям, исцеляя их от боли, пусть не от физической, а от душевной. И все же… те страдания, которым стала свидетельницей Грейс, произвели на нее глубокое впечатление своей силой. На семинарах для старшекурсников преподаватели ничего подобного не рассказывали. Конечно, приходилось изучать и случай Доры, пациентки Фрейда, а в начале учебы Грейс записалась на интереснейший курс психопатологии. Показывали им и классический рисунок, на котором психическая деятельность человека символически изображена в виде колесиков и винтиков в голове, и опыты с мышами в лабиринте, рассказывали о различных теориях, испытаниях новых лекарств и видах терапии: лечение посредством выработки условно-рефлекторной реакции отвращения к алкоголю либо другой вредной привычке, первичная терапия, или исцеление детских травм, музыкальная терапия и просто скучные, неэффективные разговоры. Но это… даже стоя в стороне, Грейс чувствовала, что это для нее слишком.

Проблема была в том, что Джонатан будто нарочно искал страдающих людей – вернее, они сами его находили. Словно, затаившись, ждали подходящего человека, перед которым можно излить душу, и, наконец встретив его, не упускали такого шанса. Джонатан будто коллекционировал печальные рассказы незнакомцев и признания людей, виновных в каких-либо проступках. Таксисты жаловались ему на тяжелую жизнь. Джонатан мимо портье в отеле пройти не мог, не выслушав грустную историю о парализованном племяннике или страдающем старческим слабоумием родителе. Ужиная в их любимом итальянском ресторане на Третьей авеню, Джонатан всякий раз спрашивал владельца, как самочувствие его дочери, больной циститным фиброзом. Помогает ли новое лекарство? Ни разу еще этот разговор не закончился на оптимистичной ноте. Дома, с семьей, Джонатан мог быть и веселым, и жизнерадостным, вот почему Грейс так любила эти уютные посиделки. Можно было отдохнуть от едва знакомых и вовсе незнакомых людей, жаждущих воспользоваться добротой ее мужа.

Возможно, причина была в том, что, даже перенеся немало страданий, Джонатан не шарахался от них, как другие, – наоборот, сразу нырял в самый водоворот, чтобы побороться и хотя бы попытаться одержать победу. Грейс любила мужа за это качество, которое ее всегда восхищало. Но, откровенно говоря, в больших количествах оно утомляло. А иногда и тревожило. Джонатан не сумеет искоренить рак, а также избавить людей от всех проблем, бед и печалей. Он только истощает собственные душевные силы. Грейс не один раз заводила разговор на эту тему. Пыталась объяснить Джонатану, что его благородство может обернуться слабостью, и муж может пострадать от гораздо менее благородных людей. Однако Джонатан и слушать ничего не хотел. В отличие от Грейс, он вообще не склонен был замечать плохое в людях.

Глава 5

Доступ к широким возможностям

Едва выйдя из лифта и очутившись в забитом до отказа холле Спенсеров, Грейс поняла, что самая животрепещущая тема вечера – отсутствие хозяев. Особенно переживала Салли – бедняжка была глубоко шокирована, узнав, что Спенсеры не только не собираются встречать гостей вместе с членами родительского комитета, но и вообще не планируют почтить аукцион своим присутствием. И если Джонас уехал в Китай – хотя это, конечно, не самое убедительное оправдание, – то, что именно помешало Сьюки, никто не знал. Возможно, она где-то в городе, а может, отправилась в загородную резиденцию пары в Хэмптоне. Хотя нельзя было исключать, что Сьюки просто скрывается где-то в огромной квартире. Впрочем, ее местонахождение не имело значения. Главное, что она обманула ожидания комитета и сочла участие в аукционе ниже своего достоинства. Салли была возмущена до глубины души. Со стороны забавно было наблюдать, как перед прислугой Спенсеров она старается сохранить на лице благодарное и приветливое выражение, хотя сама едва сдерживает злость.

Внизу, в холле, где дежурила Грейс, только один гость напрямую спросил, будут ли Спенсеры.

– Кажется, мистер Спенсер в Азии, – неопределенно ответила Грейс, думая, что Салли предпочтет не привлекать лишнего внимания к досадному конфузу. Однако Грейс ошиблась – Салли, наоборот, решила оповестить как можно больше народу о скандальном поступке Спенсеров. Потягивая шампанское из любезно предложенного Сильвией бокала, Грейс наблюдала, как Салли, будто раздосадованная колибри, быстро перепархивает от одной группы беседующих к другой, только, в отличие от тропической птички, переносила вовсе не пыльцу, а собственное смятение и недовольство. Грейс и Сильвия стояли рядом, попивая шампанское, и даже не пытались вмешиваться. В начале вечера они уже старались успокоить Салли. Зато посмотри, в каких красивых апартаментах нам позволили провести аукцион, твердили они. Огромные комнаты, полотна, достойные Музея современного искусства, – в общем, ни единого изъяна. И если гости разочарованы, что не познакомились с королем всемирных масс-медиа, по крайней мере, они получили возможность побродить по его шикарному пентхаусу. К тому же другие родители не должны удивляться, что у такого влиятельного человека нашлись дела поважнее, чем школьный аукцион. Не говоря уже о том, что среди гостей много мужчин, а они, как известно, народ ненаблюдательный и отсутствие жены Спенсера вовсе не заметят – а если и заметят, оскорбленными себя не почувствуют. Женщины, конечно, совсем другое дело. Милые дамы не упустят случая посыпать соль на рану организаторов аукциона. Но это будет уже после того, как пройдут торги. Покупатели выпишут чеки, средства будут собраны, а желанная цель – достигнута. Тогда пусть болтают, что хотят.

Обязанности отсутствующих хозяев исполнял многочисленный персонал под командованием секретарши. Как минимум двадцать охранников в униформе были рассредоточены по квартире и охраняли двери, ведущие в закрытые для посторонних части апартаментов. Все они подчинялись вышеупомянутой секретарше – и это не считая горничных, официантов и двух женщин родом с Карибских островов. Последних Грейс заметила выходящими из кухни с подносами в руках, потом скрывающимися за одной из охраняемых дверей. В результате ощущение было такое, будто прием проходит в одном из тех ньюпортских поместий, которые, будучи нежилыми, сдаются под банкеты. Еще мероприятие напоминало свадебную церемонию в храме Дендур[15], выставленном в музее Метрополитен. В общем, что-то роскошное, но при наличии определенной суммы денег доступное для всех желающих. Аукцион, устроенный в доме родителей ученика школы, должен проходить как-то по-другому. Грейс тоже испытала разочарование, однако сумела его подавить. Она отлично представляла, на что надеялась – вернее, на что рассчитывала Салли. Конечно же хотела послушать истории хозяев о том, как они приобрели все эти прекрасные произведения искусства и какого труда им стоило найти нужный сорт дамасского шелка для занавесок в гостиной. Наверное, Салли даже думала, что ей позволят заглянуть в одну из знаменитых гардеробных. По общему признанию, Сьюки Спенсер была самой нарядной мамочкой в школе. А желание Салли посетить легендарную кладовую Грейс втайне разделяла. Сьюки, будучи с острова Хоккайдо, под завязку набила ее экзотическими японскими продуктами. В журнале «Вэнити фэр» Грейс прочла, что детей Спенсеры держат на строгой макробиотической диете.

А фотографии, которые для любой хозяйки намного соблазнительнее порнографии! Снимок огромной постирочной был опубликован в «Архитектурал дайджест». Три одетые в форму сотрудницы этой домашней прачечной гладили простыни с каким-то уникальным числом нитей на квадратный сантиметр. Однако ни в одну комнату, кроме тех, что предназначались для приема гостей, хода не было. Стало ясно, что поближе познакомиться с хозяевами нечего и рассчитывать. Салли еле-еле умудрялась оставаться спокойной, а о том, чтобы быть очаровательной и любезной, уже и речи не шло. За час до прибытия первых гостей она носилась по залам под конвоем двух охранников, наводила порядок на аукционном столе и проверяла, все ли в порядке в устроенном в холле под величественной лестницей баре. Сильвия и Грейс бегали следом. Чуть-чуть компенсировала разочарование представившаяся возможность самой поиграть в хозяйку великолепного пентхауса. Одета Салли была как раз подходяще – платье с хищным тигровым принтом от Роберто Кавалли едва скрывало пышную – зато, по крайней мере, натуральную – грудь, а туфли впечатляли высоченными шпильками. К тому же Салли была в буквальном смысле слова увешана бриллиантами. Стоило взглянуть на эти украшения, и сразу напрашивалось сравнение с наборами для маленьких девочек – большие пластиковые ожерелья, сережки, браслеты и кольца.

– Смотри – Малага, – вдруг сказала Сильвия.

Повернувшись, Грейс увидела Малагу Альвес, стоявшую возле одного из высоких окон с бокалом красного вина в руке. Вторую руку женщина неловко держала за спиной. Глядя на ее одинокую фигуру, складывалось впечатление, что на этом пышном сборище Малага чувствует себя неловко. Однако одиночество долго не продлилось. Взглядам Грейс и Сильвии представилось нечто совершенно удивительное. Сначала к Малаге подошел один мужчина в смокинге, потом второй. Причем вторым оказался Натан Фридберг – тот самый, который собирался открыть летний лагерь, место в котором будет стоить двадцать пять тысяч долларов. Когда мужчины приблизились к ней, Малага подняла голову и улыбнулась. Тут Грейс заметила, как женщина неуловимо изменилась, вернее, преобразилась. Грейс не сразу увидела удивительную перемену, поскольку Малага стояла между двумя высокими мужчинами – один хорош собой, другой – не очень. Как выразился бы Фицджеральд, Малага раскрылась, будто цветок, и вдруг сделалась неотразимо привлекательной. Малага была одета в простое светло-розовое платье, узкое, но не слишком обтягивающее еще не пришедшую в норму после родов фигуру. Подол заканчивался чуть-чуть выше колен, отличавшихся весьма красивой формой. На шее висел маленький золотой крестик. Других украшений не было. Малага улыбнулась веселой, очаровательной улыбкой и кивнула сначала одному мужчине, потом другому. Грейс вдруг обратила внимание на ее изящную шею. Только сейчас она заметила, какая у Малаги гладкая кожа. Декольте открывало грудь в достаточной степени, чтобы была возможность оценить и размер, и форму. Чуть полные плечи говорили о том, что Малага даже не пытается их накачать. Она выглядела очень… Грейс попыталась подобрать нужное слово… женственно.

Тут подошел третий мужчина, плотного телосложения и коренастый – кажется, отец одноклассницы Генри, занимает высокую должность в банковском холдинге «Морган Стэнли». Очень, просто до неприличия богатый человек. Все трое то что-то рассказывали Малаге Альвес, то переговаривались друг с другом, а она просто стояла и смотрела на них, не принимая участия в беседе. Даже не кивала. Но все трое продолжали вертеться около нее. На глазах у изумленных Грейс и Сильвии подошел четвертый мужчина, якобы желая поздороваться со знакомым. Но, едва исполнив эту формальность, сосредоточил все внимание на Малаге Альвес.

Даже на Грейс, изучавшую социальную психологию, это удивительное проявление неприкрытого сексуального влечения произвело сильное впечатление. Да, черты лица у Малаги Альвес были непримечательные, и в целом в ее внешности не было ничего особенного. Более того, у этой женщины явно присутствовал лишний вес – достаточно посмотреть на ее пухлые щеки, полные руки и шею! Однако сочетание всех этих неприметных характеристик неожиданным образом давало совершенно сногсшибательный эффект. Наблюдать за мужчинами было забавно, но при этом их лицемерие вызывало у Грейс легкое чувство омерзения. Скорее всего, на этих четверых трудятся домработницы, внешне похожие на Малагу Альвес. Те же плоские черты лица и кремовая кожа, а под скромными униформами прячутся такие же пышные груди и бедра. Эти мужчины регулярно общаются с женщинами этой или родственных национальностей и на работе, и дома. Должно быть, прямо сейчас соотечественница Малаги Альвес присматривает за детьми кого-то из собравшихся или занимается стиркой. Но разве со знакомыми женщинами они ведут себя так же, как с этой, незнакомой? Нет – если, конечно, дорожат семьей и браком и не хотят, чтобы жена потребовала развода, подумала Грейс.

В великолепном холле, больше напоминавшем зал, толпились суперухоженные женщины, признанные (и даже прославленные) красавицы, прибегшие ко всем существующим услугам индустрии красоты – аэробика, массаж, окрашивание волос, прическа, маникюр, педикюр, бразильская эпиляция. А эксклюзивные наряды! И все же мужчины, как пчелы на мед, слетались к скромной Малаге Альвес. Чары ее были просты, но при этом сокрушительно мощны, однако переливающиеся бриллиантами дамы их даже не замечали. Песня сирены, которую слышат только мужчины, подумала Грейс, обводя взглядом столпившихся у позолоченных стен и огромных окон гостей. Видимо, чтобы почувствовать этот эффект, без Y-хромосомы не обойтись.

Отдав пустой бокал одному из официантов, Грейс отправилась помогать Салли. Та доносила до сведения гостей, что пора переходить из холла в гостиную, причем наполовину вела их, наполовину гнала, точно пастушья собака овец. Сообразив, что скоро надо начинать аукцион, Сильвия разыскала своего приятеля – того самого, которому в школе не давалась тригонометрия. Теперь же он возглавлял в «Сотби» отдел, занимающийся американской мебелью. Это был лысый, очень худой и явно добросовестный мужчина – по крайней мере, к выбору наряда для аукциона отнесся продуманно и надел шелковый галстук-бабочку цветов Реардона, синего с зеленым. Сильвия вывела его на приподнятую платформу в углу комнаты.

– Всем добрый вечер! – прочирикала Салли в микрофон и стала стучать по нему длинным ногтем.

Собравшиеся прекратили разговоры и заткнули уши.

– Эта штука точно работает? – засомневалась Салли.

С удивительным единодушием толпа дала быстрый утвердительный ответ.

– Добрый вечер, дамы и господа! – повторила Салли. – Перед началом аукциона давайте поаплодируем нашим хозяевам, Джонасу и Сьюки Спенсер! Таким образом мы символически выразим благодарность за столь щедрое и любезное приглашение, – без малейшего энтузиазма предложила Салли. Потом так же неубедительно прибавила: – Все мы очень признательны.

Родители захлопали. Грейс присоединилась.

– Также хочу особо отметить весомый вклад членов нашего комитета. Спасибо за проделанную работу! – продолжила Салли. – Именно благодаря их самоотверженному труду все мы сегодня собрались здесь. Это они позаботились о нашем замечательном угощении и собрали множество чудесных лотов для аукциона. Итак, перечислим поименно. Аманда Эмери… Где Аманда?

– Я здесь! – прочирикала Аманда откуда-то из задней части гостиной и, подняв над покрашенной в яркий блондинистый оттенок головой руку с массивным сверкающим браслетом на запястье, энергично помахала.

– Сильвия Штайнметц… Грейс Сакс…

Грейс тоже помахала, подавив легкое раздражение. Она не Грейс Сакс, и никогда ею не была. Не то чтобы Грейс не нравилась фамилия мужа или ее смущали громкие ассоциации (Джонатан, впрочем, происходил не из богатой и влиятельной ветви и не состоял в родстве ни с Уорбургами, ни с Лейбами, ни с Шиффами. Его родные прибыли через Бостон из штетла в Восточной Польше). Но Грейс была не Сакс, а Рейнхарт. Под этой фамилией Грейс работала, она же будет значиться на обложке, когда выйдет книга, и во всех школьных документах Грейс фигурировала как Рейнхарт – включая бумаги, относившиеся к аукциону. Как ни странно, единственным человеком, называвшим ее Грейс Сакс, был отец.

– И наконец, ваша покорная слуга, Салли Моррисон-Голден! – объявила Салли, выдержав паузу для аплодисментов. – Я так рада, что сегодня мы собрались здесь, чтобы отдать дань благодарности нашей замечательной школе и сделать все возможное, чтобы наши дети каждый день приходили туда с радостью и удовольствием! Конечно, многие из вас сейчас подумали, – с хитрой улыбкой прибавила Салли, – «разве мы мало платим за учебу?».

Как и ожидалось, публика ответила смущенными смешками.

– Разумеется, нет. Но на всех нас лежит ответственность. Наша задача – позаботиться о том, чтобы в Реардоне могли обучаться те, кто этого достоин, вне зависимости от финансового положения.

Можно подумать, у нас какой-то чудесный оазис всеобщего равенства, скептически подумала Грейс. Толпа вяло похлопала.

– И конечно, – продолжила Салли, – именно мы должны позаботиться о том, чтобы наши замечательные учителя получали достойные зарплаты, иначе все они отправятся искать работу в других школах. Мы любим наших педагогов!

– Так точно! – крикнул кто-то из-под картины Джексона Поллака, вызвав тем самым взрыв смеха. Конечно, развеселил всех стиль ответа, а не его содержание. Да, учителей мы любим, подумала Грейс. Вот только недостаточно, чтобы пригласить их на сегодняшний вечер. Впрочем, какой учитель сможет выложить двести пятьдесят долларов за билет?

– Надеюсь, все захватили чековые книжки. Конечно, пить чудесное вино, угощаться изысканными блюдами и любоваться великолепным видом очень приятно, но нельзя забывать, зачем мы собрались! – улыбнулась Салли, восхищаясь собственной находчивостью. – Мы принимаем к оплате «Визу», «МастерКард», карты «Америкэн экспресс»! А также акции и облигации!

– Картины! – подхватила Аманда Эмери. – Недвижимость!

Ответом были неловкие смешки.

– А теперь, – возвестила Салли, – прежде чем засучим рукава и приступим к серьезному делу – то есть трате денег, – наш обожаемый директор, наш мистер Чипе[16] Роберт Коновер хочет выступить с обращением. Роберт?..

Директор прокладывал путь к платформе из дальнего угла гостиной. Когда он начал произносить речь, Грейс особенно не слушала, понимая, что слова прозвучат вполне предсказуемые. Опять благодарности, снова напоминания, для какой цели собираются деньги, и разглагольствования на тему, как приятно, что работа учителей получила столь высокую оценку. От скуки Грейс принялась глазеть по сторонам. Сильвия сидела рядом с ней за маленьким столиком. Перед ней наготове стоял ноутбук – Сильвии было поручено записывать ставки. Грейс посмотрела на экране время. Двадцать тридцать шесть. Джонатан не просто задерживался, а опаздывал, причем очень серьезно. Грейс прочесала взглядом толпу, для удобства мысленно поделив ее на сектора. Сначала справа налево, потом спереди назад. Джонатана среди гостей не оказалось. И в дверях его тоже не было видно. Тут в холл влетела маленькая группа, состоящая из опоздавших пар. Грейс признала в них родителей учеников младшей подготовительной группы. Джонатана с ними не было. Видно, вновь прибывшие все вместе начали праздновать торжественное событие заранее, в процессе чего напились до такой степени, что не заметили в холле вешалки. Припозднившиеся гости ввалились в гостиную в темных мехах и кашемире, смеясь над чем-то явно забавным, но не имеющим отношения к аукциону. Тут один мужчина наконец сообразил, куда они пришли и зачем, и велел остальным троим помалкивать. Между тем лифт за ними закрылся, а Джонатан все не шел.

Значит, визит соболезнования затянулся. Должно быть, родители не захотели отпускать его без угощения или матери в присутствии лечащего врача сына стало немного легче на душе. А может, собрался миньян[17], чтобы произнести кадиш[18]. В таком случае Джонатан никак не мог уйти и должен был хотя бы поприсутствовать и покивать в такт – вряд ли даже после стольких похорон пациентов он помнит слова молитвы наизусть. Грейс поражало, как он это выдерживает – еще одна шива, еще одна скорбящая семья, еще один кадиш. Джонатан несет на себе поистине непомерный груз – больные дети, их испуганные родители… По сравнению со сверкающей роскошной комнатой все это совершенно другой мир, подумала Грейс, обводя взглядом чуть раскрасневшиеся лица гостей. Слушая директора, они радостно кивали – видимо, директор говорил что-то приятное. Наверное, сообщал, что благодаря их здоровым, крепким детям школа заняла высокое место в очередном рейтинге частных образовательных учреждений Нью-Йорка. А может, рассказывал, что среди выпускников Реардона процент поступивших в университеты Лиги плюща выше, чем в Тринити и Ривердейле. Точно по команде, гости дружно улыбались и смеялись. А почему бы и нет? Здесь, в этом возвышавшемся над обыденными заботами пентхаусе, у всех все хорошо. Мужчины приумножают богатства, а женщины на добытые средства вьют роскошные гнездышки. И всех объединяет благородная цель – проявить «самоотверженность» и собрать пожертвования на школу, где учатся их же дети. Даже трудно представить, что где-то кто-то может переживать трагедию, свидетелем и участником которой стал Джонатан. Грейс представила мужа в крошечной квартирке в Краун-Хайте вместе с другими горюющими. К пальто приколот квадратный кусок ткани[19]. Вот он пожимает руки, склоняет голову, когда произносят молитвы, и чувствует – уж в этом Грейс была уверена, – что во всем виноват он.

Кто знает, когда Джонатан сможет приехать и приедет ли вообще? На секунду Грейс позволила себе предаться досаде. Но потом это неуместное ощущение отступило, сменившись гораздо более длительным чувством вины. Иногда Грейс прямо-таки ненавидела себя.

Между тем за привычное дело взялся аукционист «Сотби».

– Внимание, позвольте сделать краткое объявление, – провозгласил он.

Этот худощавый мужчина в якобы школьном галстуке держал в руке наполовину полный стакан воды. Стакан был самый простой, обыкновенный. Грейс сразу догадалась, что за этим последует, поэтому на Салли смотреть не решалась.

– К нашему аукциону добавился новый лот, – продолжил он. – И это мое собственное пожертвование в пользу школы Реардон, ради которой мы все здесь собрались. Выставляю на продажу вот этот стакан воды из-под крана. Уточняю – из-под крана в кухне. Начальная цена? Ноль. Любой из присутствующих мог бы сходить к раковине и налить воды в такой стакан самостоятельно.

Это вряд ли, подумала Грейс.

– А ваш стакан наполовину пуст или наполовину полон? – крикнул мужской голос из задних рядов.

Аукционист улыбнулся, но отвечать не стал.

– Делайте ваши ставки! – воскликнул он и поднял стакан над головой.

– Тысяча, – объявил кто-то с середины комнаты. Натан Фридберг, тот самый, у которого места в летнем лагере по двадцать пять тысяч каждое.

– Отлично! – прокомментировал аукционист. – Теперь наш замечательный стакан стоит тысячу долларов. Значит ли это, сэр, что вы готовы пожертвовать тысячу долларов родительскому комитету школы Реардон в обмен на полстакана воды?

Натан Фридберг засмеялся. Рядом с ним стояла жена, сжимавшая в унизанных кольцами пальцах ножку такого же обыкновенного бокала вина. Другой рукой женщина сжимала локоть супруга.

– Нет, – усмехнулся Фридберг. – Но готов пожертвовать две тысячи долларов.

Казалось, напрягшая толпа разом выдохнула.

– Значит, теперь стакан стоит уже две тысячи, – одобрительно кивнул аукционист. – Собственно, к чему я это затеял? Перед началом торгов всем нам следует вспомнить, с какой целью мы участвуем в аукционе. Разве мы не можем просто купить билет на бродвейский мюзикл? Или сами снять на недельку квартиру в Париже? Конечно же можем. Но суть нашего аукциона в другом. Мы здесь для того, чтобы собрать деньги для школы, в которой учатся наши дети, и это дорогого стоит. Предметы и услуги, выставленные в качестве лотов, оправдывают любые затраты. Кстати, должен заметить, – аукционист улыбнулся, – за свою карьеру я повидал множество аукционов, и ваш ничуть не уступает лучшим образцам.

– Три тысячи! – поднял руку Саймон Голден.

– Благодарю! – Аукционист поднял бокал, вода в котором становилась все дороже и ценнее. – Я ведь уже сказал, что это не шутка, и я всерьез рассчитываю выручить за этот стакан кругленькую сумму?

Теперь засмеялись все. В торгах решил поучаствовать еще чей-то муж, потом еще один. С каждой ставкой цена возрастала на тысячу долларов. Когда она достигла одиннадцати тысяч, аукционист снова поднял стакан. Казалось, даже он почувствовал, что этот балаган пора прекращать, пока дело окончательно не вышло за рамки разумного.

– Будут еще ставки? Предупреждаю – торг завершается.

Ставок больше не было.

– Продано! Один стакан, наполовину наполненный нью-йоркской водопроводной водой, достается джентльмену в очень элегантной синей бабочке за одиннадцать тысяч долларов. Сэр, получите вашу воду.

Под оглушительные аплодисменты Натан Фридберг приблизился к платформе, взял у аукциониста стакан и осушил приз до дна.

– Великолепный вкус! – доложил Фридберг. – Деньги потрачены не зря!

«Разогрев» мужчин и вселив в них боевой дух, аукционист начал серьезные торги. Путешествия, украшения, ужин с шеф-поваром в «Блю Хилл», билеты на церемонию вручения театральной премии «Тони», неделя в спа-отеле «Кэннон Ранч». Ставки бодро сыпались одна за другой, каждый резкий удар молотка по кафедре сопровождался всеобщим счастливым вздохом. Грейс видела, что Салли буквально вне себя от восторга. Продали только половину списка, но уже собрали больше, чем планировали за весь вечер.

Конечно, многие лоты звучали абсурдно, но даже Грейс знала – на школьных аукционах это обычное дело. В Дальтоне кто-то выставил на продажу право провести день в Овальном кабинете[20] – причем этой чести должен был удостоиться не сам победитель торгов, а его ребенок. В Спенсе кто-то за солидное пожертвование получил возможность сидеть рядом с главным редактором «Вог» Анной Винтур во время одного из показов Недели моды. Видимо, беседа с гуру модной индустрии в стоимость не входила. А про Коллегиат и вовсе ходили слухи, что там участникам предлагали встречи один на один с деканами, отвечавшими за набор новых студентов в Йеле и Амхерсте. Иными словами, на продажу выставлялся Доступ. Причем не за кулисы театра Гарден, хотя этот скромный лот предлагался на аукционах всех частных школ города. Нет, речь прежде всего шла о доступе к информации. И конечно, к широким возможностям.

Во время разгоряченных торгов за недельный отдых в Монтоке Грейс потихоньку выскользнула в холл, но туалет оказался занят.

– Скажите, пожалуйста, где здесь другая ванная? – шепотом спросила она у одного из многочисленных охранников. Тот мотнул крупной головой, указывая на дверь, за которой час назад скрылись две уроженки Карибских островов. – Можно?.. – на всякий случай уточнила Грейс.

За дверью скрывался не слишком широкий коридор, пол которого устилало какое-то хрустящее под ногами покрытие – кажется, из сизаля или чего-то в этом роде. С потолка на расстоянии десяти футов друг от друга свисали маленькие приглушенно светившие люстры. Однако над картинами старых мастеров была прикреплена собственная, идеально продуманная точечная подсветка. Благодаря ей полотна сразу бросались в глаза на темных стенах. Не удержавшись, Грейс остановилась перед обнаженной натурой Рембрандта. Трудно было поверить, что она не в музее, а в квартире, тем более в заднем коридоре. Стоило закрыть за собой дверь, и шумную вечеринку будто отгородило непроницаемой магической завесой.

Двери тянулись только с одной стороны коридора, будто в общежитии или в крыле для слуг в какой-нибудь старинной усадьбе. Впрочем, второй вариант, должно быть, недалек от истины, решила Грейс. Еще раз подумала о двух женщинах, скрывшихся за этой самой дверью с подносами, на которых, похоже, несли свой собственный ужин. Видимо, это были освобожденные от обязанностей няни. Возможно, дети легли спать, или их вовсе здесь нет. Тогда за чадами присматривают коллеги этих женщин в другой квартире или доме Спенсеров. Все двери были закрыты. Грейс направилась вперед, переходя от одной картины к другой, будто перепрыгивала реку по листьям кувшинок. Ванная обнаружилась в конце коридора благодаря видневшемуся сквозь щели свету и блеску белоснежной плитки. Дверь конечно же тоже была самым предостерегающим образом закрыта. Внутри с шумом работал потолочный вентилятор. Вдобавок слышался плеск воды – похоже, кран был включен. И еще что-то… Грейс нахмурилась. Как любой психолог, с этим звуком она была прекрасно знакома. Плач, причем самый искренний, надрывный и отчаянный, лишь чуть-чуть приглушенный прижатой ко рту ладонью. Грейс много раз видела этот жест, и призван он был вовсе не произвести впечатление на публику или добавить драматизма – рыдающие просто пытались сдержать рвущиеся наружу завывания. Даже спустя столько лет этот звук производил на Грейс самое удручающее впечатление. Она застыла в нескольких футах от двери, стараясь ничем не выдавать своего присутствия – даже дыхание затаила. Не хотелось добавлять к страданиям этой женщины осознание, что ее подслушивает чужой человек.

Нетрудно было догадаться, кто скрывается за дверью и из-за чего она так переживает. Грейс, как любая хоть чуть-чуть неравнодушная нью-йоркская мать, отлично знала, что у многих женщин, заботящихся об отпрысках богатых и знаменитых, есть собственные дети. Но чаще всего они были далеко – на островах, в других странах. Сколько сожаления и горечи вызывала эта горькая ирония… Данную тему не принято было затрагивать при встречах и в школьных коридорах. Она относилась целиком и полностью к миру нянь, который от мира матерей отделяла невидимая стена. Конечно, это был не секрет, однако порой создавалось чувство, будто речь идет о важной тайне. Что за жестокая издевка судьбы! Неудивительно, что эта несчастная женщина так рыдает, подумала Грейс, глядя на закрытую дверь. Она продолжала неподвижно стоять на том же месте, на сизалевой ковровой дорожке. Скорее всего, бедная няня вынуждена была оставить собственных детей в доме, который был во всех смыслах и отношениях далек от этого элитного пентхауса. И все ради того, чтобы дарить заботу и даже нежность детям Джонаса и Сьюки Спенсеров в этом невероятно дорогом городе. Видимо, женщина улучила редкую свободную минуту, когда квартира битком набита гостями, а хозяев нет дома, и предалась горю матери, разлученной с детьми.

Грейс попятилась, надеясь, что сизаль под ногами не будет шуршать. К счастью, ей удалось не наделать шума. Грейс сделала еще один робкий шаг назад, потом повернулась и вернулась туда, откуда пришла.

Пройдя через «магическую» дверь, Грейс почувствовала, как завибрировала вечерняя сумочка, которую она сжимала в руке. Грейс достала мобильный телефон и увидела, что пришла эсэмэска от Джонатана. Действительно, на аукцион муж так и не приехал – впрочем, об этом Грейс уже было известно. Однако Джонатан преподнес жене сюрприз – оказалось, на какой-то части аукциона он все-таки присутствовал. «Извини, что опоздал, задержался из-за шивы, – писал Джонатан. – Пришлось быстро уехать – вызвали в больницу, п-ту стало хуже, постараюсь вернуться домой пораньше. Прости, прости, прости».

«П-там» Джонатана постоянно становилось хуже. Иногда этот факт подтверждал онкологический диагноз, иногда становился препятствием на ровном до этого пути к излечению, иногда состояние резко становилось критическим. Джонатану постоянно звонили матери, чьи смышленые и развитые пятилетние дети буквально в одну секунду превращались в больных, и над их головами словно завис нож гильотины, явившийся в воздухе, точно колесо в видении пророка Иезекииля. Родителей всегда доводило до исступления собственное бессилие, все они были на грани. Джонатана и били, и рыдали у него на груди, и пытались уговорить на что-то дикое. Матери тайком исповедовались ему, открывая свои самые тщательно хранимые секреты. «Я ходил к проститутке. Может, он из-за этого заболел?». «Я тайком курю, уже четыре года. Даже во время беременности не могла удержаться. Вдруг причина в моей привычке?». Джонатан каждый день имел дело с такими «рабочими моментами». Каждый кризис нес угрозу жизни пациента или менял ее до неузнаваемости, у всех до единого были серьезные последствия. Даже Грейс, которой неоднократно случалось выяснять, что проблема клиента не так безобидна, как казалось на первый взгляд, с трудом могла представить, с чем приходится постоянно сталкиваться мужу.

«Я тебя не видела», – тут же набрала Грейс ответ. За все годы эсэмэски мужу она навострилась строчить с невероятной скоростью.

«Махал руками, как мельница!» – принялся оправдываться Джонатан.

Грейс вздохнула. Нет смысла предъявлять мужу претензии. По крайней мере, он сдержал обещание и приехал.

«Ладно, увидимся дома, – напечатала Грейс. – Целую». Джонатан прислал ответный поцелуй. Так они всегда прощались – во всяком случае, во время электронной переписки.

Когда из туалета для гостей вышла Дженнифер Хартман, Грейс вежливо ей кивнула и зашла внутрь. Там сверкала огромными подвесками еще одна люстра, отбрасывающая ажурную тень на стены. Над унитазом висел автопортрет Уорхола. Казалось бы, такая картина в туалете совершенно неуместна, поскольку отбивает охоту делать то, зачем сюда, собственно, пришли. Грейс вымыла руки лавандовым мылом.

Аукцион почти завершился. Из лотов остался только лагерь юных миллионеров (так Грейс мысленно прозвала затею Натана Фридберга). Сначала за честь записать туда ребенка сражались четверо, потом трое, потом двое. Наконец лот был продан за тридцать тысяч долларов – по утверждению Фридберга, цена просто смехотворная, особенно если учесть, что пожертвования налогом не облагаются. Желанный приз достался ухоженной европейской паре, с которой Грейс знакома не была.

На этом аукцион закончился. Все присутствующие вздохнули с облегчением и удовлетворением. Салли, как заметила Грейс, с удовольствием купалась в лучах славы, обнимаясь то с директором Робертом, то с Амандой. Последняя возвещала победу громким, несолидным «Ура!». При этом Аманда стискивала более высокую подругу в объятиях и заставляла ту неуклюже подскакивать вместе с ней – совсем как Хилари Клинтон и жена Альберта Гора Типпер Гор на съезде демократов. Мужчины энергично пожимали друг другу руки и обменивались добродушными поздравлениями. Затем народ начал массово расходиться. Несколько пар уже успели потихоньку выскользнуть за дверь. Однако Малага Альвес продолжала стоять на месте, держа в руке аукционный каталог так, будто договорилась о встрече с человеком, который должен был узнать ее по этой примете. А может, просто обмахивалась. Если не считать короткого приветствия внизу, возле лифта, за весь вечер Грейс с этой женщиной ни разу не заговорила. Когда двери лифта открылись, Малага вошла в кабину вместе с остальными. Тут к Грейс протиснулся Роберт Коновер и, положив большую руку ей на плечо, прижался своей щетинистой щекой к ее щеке. По словам Роберта, Грейс замечательно справилась с поставленной задачей.

– Основная заслуга принадлежит Салли, – возразила Грейс. – И конечно, Спенсерам. Нужно отдать им должное.

– Разумеется. Правда, придется это делать за глаза…

– Возможно, у них были уважительные причины, – пожала плечами Грейс. – И вообще, дареному коню в зубы не смотрят. К тому же, признайтесь, есть какой-то особенный шик в том, чтобы провести аукцион в отсутствие хозяев. Можно считать, что мы облегчили им жизнь. Прямо как мышки в «Портном из Глостера»[21].

– Наша ситуация больше напоминает поговорку «кот из дома, мыши в пляс», – возразил директор. – Готов поспорить, кто-то из гостей весь вечер строил планы, как бы проникнуть наверх, в святая святых.

– А женщины сгорали от желания посетить гардеробные! – подхватила Грейс.

– От такого удовольствия и я бы не отказался, – рассмеялся Роберт.

– А где Джулиан? Не смог прийти? – спросила Грейс. Она бывала в театре, где Джулиан служил арт-директором, и видела новую постановку – это была сложная экспериментальная интерпретация «Процесса» Кафки, которую Грейс очень хотелось бы всесторонне обсудить.

– Увы, – вздохнул Роберт, – Джулиан на театральной конференции в Лос-Анджелесе. А ваш муж куда подевался? Видел мистера Сакса на аукционе, а теперь он куда-то пропал…

– Джонатану позвонили из больницы. Пришлось срочно ехать к пациенту.

Грейс заметила, как лицо Роберта исказила гримаса. Такова была реакция большинства людей, стоило упомянуть слово «больница» применительно к работе Джонатана.

– Господи, – будто по команде предсказуемо покачал головой Роберт. – Как он только выдерживает?..

Грейс вздохнула:

– Джонатан и его коллеги делают все, чтобы помочь этим детям. Используют инновации, идут по пути прогресса.

– И что, он есть? В смысле, прогресс?

– Ну разумеется, – ответила Грейс. – Хотя, к сожалению, не такой быстрый, как хотелось бы. Но успехи налицо.

– Не представляю! Ездить в больницу каждый день… Когда у матери Джулиана был рак ободочной кишки…

– Мои соболезнования, – автоматически вставила Грейс.

– Спасибо. Года четыре назад она месяц пролежала в больнице, а перед смертью еще несколько недель. Когда все было кончено, и мы в последний раз вышли оттуда, сразу подумал – надеюсь, больше мне в этом месте бывать не доведется. Куда ни посмотришь, всюду боль и страдания.

Будь здесь Джонатан, подумала Грейс, непременно объяснил бы Роберту Коноверу, что работа, конечно, тяжелая и эмоции сильные, однако для врача настоящая привилегия иметь возможность помочь и утешать несчастных родителей, которые, замкнувшись в своем горе, отгораживаются от всех. Ведь болезнь маленького сына или дочери – самое страшное событие для отца и матери. Джонатан обязательно сказал бы, что, хотя вылечить ребенка удается не всегда, зато можно облегчить боль. Для Джонатана это значило очень много, так же как и для родителей маленького пациента. Джонатану тысячу раз задавали в разных вариациях вопрос, как он может выполнять такую работу. И всякий раз он отвечал без малейшего раздражения, с широкой улыбкой.

Однако Джонатана здесь не было, а Грейс не чувствовала себя вправе озвучивать его доводы.

– Это очень тяжело, – просто сказала она Роберту.

– Боже… Я бы вообще в такой обстановке работать не смог. – Роберт обернулся, чтобы приветливо, но сдержанно поздороваться с мужчиной, опустившим тяжелую руку ему на плечо. Потом Роберт снова повернулся к Грейс: – От меня бы все равно никакой пользы не было. Рыдал бы, не просыхая. Даже когда выпускников не берут в колледж, о котором они мечтали, и то расстраиваюсь, а тут…

– Да, – сухо произнесла Грейс, – это, конечно, огромная трагедия.

– Нет, серьезно, – возразил Роберт. Кажется, шутить по данному поводу директор был не настроен.

– Это очень трудная работа, зато Джонатан помогает людям. Так что дело того стоит.

Роберт кивнул, хотя ответ его, кажется, не удовлетворил. Грейс запоздало задумалась, почему подобные рассуждения не считаются грубостью. Разве кому-нибудь придет в голову заявить человеку, который чистит отстойники: «Не представляю, как ты можешь заниматься этим каждый день!» Подобные выпады – не что иное, как неуважение, скрывающееся под вежливой маской, подумала Грейс. Однако, возможно, она просто неправильно интерпретировала намерения Роберта.

– У меня отличные новости насчет вашего маленького ученика, – сменил тему директор. – Он отлично справляется со школьной программой.

Грейс смущенно улыбнулась. Конечно, она и без Роберта знала, что Генри отличник. Ее сын очень умный мальчик – хотя это, разумеется, скорее результат удачной генетики, чем осознанных стараний, а значит, хвастаться тут нечем. Однако Генри добросовестно и трудолюбиво сидел над уроками, так что его интеллектуальные способности ни у кого не вызывали раздражения. Генри не был одним из тех детей, которые хвастаются или, еще хуже, скрывают свои таланты, потому что не хотят выделяться на общем фоне или не желают, чтобы на них обращали особое внимание. И все же неловко было обсуждать эту тему сейчас. У Грейс возникло ощущение, будто она явилась на особо роскошное родительское собрание, где форма одежды – строго вечерняя.

– Больше всех Генри в этом году нравится учитель математики, – честно сказала Грейс.

Тут к ним подбежала Салли Моррисон-Голден и обняла Роберта за плечи, но скорее не из дружеского расположения, а для того, чтобы сохранить равновесие. Салли определенно была пьяна, причем, судя по неустойчивым покачиваниям на высоких каблуках и бледно-розовому следу от помады на левой щеке, довольно сильно. Видимо, после того как выручку подсчитали – или хотя бы примерно оценили сумму, – Салли решила расслабиться, и ей это удалось. Даже чересчур.

– Вы организовали прекрасный вечер, – дипломатично заметил Роберт.

– Да уж, – несмотря на заплетающийся язык, тон прозвучал язвительно. – Спасибо хозяевам, что пришли…

«Неужели до сих пор не успокоилась?» – удивилась Грейс.

– Не важно, – сказала она Салли. – Мы отлично провели время и вдобавок собрали кругленькую сумму. А особенно приятно было провести аукцион в такой потрясающей квартире. Правда, Роберт?

Голос Грейс прозвучал почти умоляюще. Только бы директор догадался подхватить тему…

– Жаль, что я тут не живу. Сейчас не надо было бы тащиться домой, – добродушно пошутил Роберт. – А еще мне бы принадлежала картина Фрэнсиса Бэкона – вон та, над диваном. Неплохо, да?

Поцеловав и Грейс, и Салли в щеку, Роберт откланялся. У Грейс этот факт ни малейшего сожаления не вызвал.

– Встретилась с Малагой? – спросила Салли. – Она тебя искала.

– Искала? – нахмурила лоб Грейс. – Зачем?

– Нет, ты видела, как вокруг нее мужики крутились? Только что слюни не пускали! Ни дать ни взять собаки Павлова. Мы с Амандой всю голову сломали, как ей это удается. А Джилли Фридберг едва скандал не закатила. Еще бы, бедняжка мужа от этой особы чуть не силой оттаскивала…

Грейс даже пожалела, что пропустила такое представление. С неопределенной улыбкой она сдержанно ответила:

– Малага и впрямь выглядела неплохо.

Салли покачнулась и застыла на носках, будто балерина в пуантах. Впрочем, ее каблуки скорее напоминали котурны. Затем Салли нетвердой походкой направилась в столовую. Грейс, которой уже не терпелось уехать, отправилась на поиски Сильвии.

– Может, уже можно уходить? – спросила Грейс. – Как считаешь?

– Не можно, а нужно, – отозвалась Сильвия. – Заметила, как охранники на нас пялятся? Еще немного, и взашей выталкивать начнут.

– Отлично, – облегченно вздохнула Грейс. Конечно, персоналу не терпится поскорее освободиться. Однако Грейс опасалась, что Салли захочет задержаться как можно больше или даже разобрать весь вечер по косточкам, уютно устроившись под шедеврами Поллока. – Тогда я пошла. Устала, сил нет.

– А где Джонатан? – поинтересовалась Сильвия. – Я же его вроде видела.

– Да, Джонатан приезжал, – не стала отпираться Грейс. – Но его вызвали к пациенту, и пришлось срочно мчаться в больницу.

– Слоун-Кеттеринг? – уточнила Сильвия, будто Джонатан работал где-то еще.

Грейс уже мысленно приготовилась к следующему раунду рассуждений на тему «и как он выдерживает?», но, к счастью, Сильвия нашла в себе силы сдержаться и просто промолчала. Грейс удалось благополучно скрыться, не будучи остановленной никем из знакомых. Ей хотелось быть дома, когда приедет Джонатан, чтобы поддержать мужа, если понадобится. А если верить многолетнему опыту, такая необходимость, скорее всего, возникнет. Джонатан ездил в Бруклин к родителям умершего восьмилетнего пациента, а потом еще в больнице случился какой-то кризис. Во сколько бы муж ни приехал домой, он будет в полном раздрае. Джонатан так глубоко переживает чужие беды!

Часть вторая

Во время

Глава 6

Это ненадолго

Спокойная жизнь закончилась безо всякого драматизма и рыданий. Даже напротив, совершенно буднично. У Грейс просто мигнул мобильный телефон. Когда-то она настроила его так, чтобы мигал один раз, когда приходит эсэмэска, два – когда две, а если случится что-то чрезвычайное и Грейс Рейнхарт-Сакс начнут заваливать сообщениями, мобильник должен был продемонстрировать что-то вроде дискотечных огней. Позже Грейс будет вспоминать это одиночное мигание, такое обыкновенное и ничем не примечательное, что, общаясь с первыми утренними клиентами, она и не подумала проверить телефон. Сначала пришла пара, которая отчаянно, но тщетно пыталась сохранить брак. Потом на сеанс явился давний пациент, у которого намечалась очередная стадия мании. А в обеденный перерыв у Грейс была назначена встреча с продюсером программы «Сегодня», для которой предстояло дать интервью.

Была среда, восемнадцатое декабря. После аукциона прошло четыре дня. Интервью должно было состояться уже после Нового года, однако продюсер объяснил, что перед праздниками хочет утрясти все дела.

– Вам уже прислали текст речи?

Грейс ответила «нет». Впрочем, это и так было понятно.

– Ну да. Если вдруг наметится какая-нибудь сенсация, ваш сюжет могут сдвинуть или сократить.

Репортершу, которая будет брать интервью, звали Синди Элдер. По старой привычке, выработанной годами встреч с клиентами, Грейс записала имя в блокнот. Общались они только по телефону. Как ни забавно, Синди Элдер, судя по голосу, была совсем молоденькой, только из колледжа.

– Как вы считаете, что прежде всего нужно выяснить об интересующем человеке?

– Я бы сказала, никаких выяснений не нужно, – возразила Грейс. – Просто слушайте, что вам говорят, вот и весь секрет. К сожалению, слишком часто люди сосредотачиваются не на ответах, а на самих вопросах, которые считают нужным задать. Многие чересчур зацикливаются на так называемых «важных вещах» – то есть ищут признаки, по которым сразу отсеивают потенциального жениха. Для кого-то это деньги, для кого-то – вероисповедание. Конечно, это все тоже важно, но гораздо важнее наблюдать за поведением человека и вслушиваться в интонации, с которыми он высказывается по тому или другому вопросу.

В трубке слышались бодрое щелканье клавиатуры и время от времени подгоняющее «хм». Грейс уже дала достаточно интервью, чтобы представлять, как все пройдет. Хочет этого автор или нет, но книга «Ты должна была знать» будет представлена как сборник полезных советов для желающих найти вторую половинку. Что-то вроде скандально известных «Правил. Как выйти замуж за мужчину своей мечты» или «Отношений для чайников». Ничего не поделаешь, подумала Грейс. Ей же хочется, чтобы книга выбилась в бестселлеры.

– Не могли бы вы привести примеры? Например, что именно можно заметить по поведению или интонации?

– Скажем, презрение, когда речь заходит о бывших, коллегах, родителях, братьях и сестрах. Все мы к кому-то испытываем негативные чувства, но враждебность как устойчивая модель поведения – это большая проблема. А если мужчина враждебно настроен против женщин в целом, это уже серьезный повод насторожиться.

– Интересно, – рассмеялась Синди Элдер. – Приведите еще примеры.

– Отсутствие интереса к другим людям. Человек говорит о них только применительно к собственным делам и словно бы не понимает, что у них своя жизнь, не имеющая отношения к нему. Скорее всего, такой мужчина не изменится, даже став мужем и отцом. Надо держать в голове важную мысль – этот человек дожил до взрослого возраста, сохранив представления маленького ребенка. Более того, этот недостаток настолько его не смущает, что он без стеснения демонстрирует его в обществе женщины, с которой мало знаком и на которую, по идее, хочет произвести впечатление.

– Вы правы, – согласилась Синди.

– Поэтому все, и особенно женщины, должны быть крайне внимательны. Иногда мы склонны на многое закрывать глаза, особенно если влюблены. Сильная «химия» заставляет утратить здравый смысл.

Печатание прекратилось.

– Как вы цинично рассуждаете! Вы специально выбрали такой тон?

– И да и нет, – ответила Грейс. – Думаю, вполне можно оставаться романтиком, не теряя головы. Не каждое физическое влечение должно заканчиваться серьезными отношениями. Проблемы начинаются, когда мы настолько очарованы, что перестаем слышать мужчину. А ведь он может говорить нам что-то важное.

– Например?

– Например… «Извини, но ты мне не очень нравишься». Или: «Не хочу связывать себя серьезными отношениями». Или даже: «Меня вообще женщины не интересуют». Последний вариант встречается намного чаще, чем думает большинство. А бывает и так: «Хорошо, я готов быть с тобой, но только на моих условиях, от которых ты скоро взвоешь».

– Понятно, – произнесла Синди. – Кажется, материала достаточно.

– Вот и прекрасно, – ответила Грейс и снова покосилась на теперь уже быстро мигающий мобильный телефон. Грейс и Синди поблагодарили друг друга, и Грейс повесила трубку. Потом взяла мобильник, чтобы наконец прочитать эсэмэски. Ничего особенного Грейс не ожидала. Перед интервью она сидела за столом в кабинете, ждала, когда зазвонит стационарный телефон, и от нечего делать решила на всякий случай по-быстрому проверить, кто ей пишет. Первым отправителем оказалась Салли Моррисон-Голден, или М.-Г., как она была записана в телефонной книжке Грейс. Это точно можно проигнорировать. Салли никак не могла утихомириться после аукциона и продолжала рассылать новости с той же интенсивностью, что и до него. Второе сообщение пришло из школы, но отправил его вовсе не учитель, извещающий, что Генри заболел, или у сына проблемы с успеваемостью или поведением, из-за которых Грейс вызывают в школу. Нет, рассылка была автоматическая, не требующая ответа. Должно быть, ставили родителей в известность, что завтра в школе праздник, или в понедельник учеников отпустят пораньше, потому что учителю нужно на курсы повышения квалификации, или в подготовительной школе у кого-то из детей обнаружились вши. Иногда Грейс просыпалась от этих эсэмэсок по утрам – писали, что из-за снегопада занятия отменяют или первого урока не будет. Кстати, в этот день действительно шел небольшой снег. Конечно, рановато для нью-йоркских снегопадов, но не чересчур. Поэтому школьную эсэмэску Грейс тоже читать не стала.

Потом стационарный телефон наконец зазвонил, и она отложила мобильник в сторону. Затем Грейс дала интервью молоденькой Синди Элдер. Это был последний момент того периода в жизни, который Грейс впоследствии мысленно назвала «до».

Мобильник между тем не переставая мигал с бешеной скоростью. В углу дисплея вспыхивал зеленый индикатор. Грейс принялась просматривать список отправителей. М.-Г. Школа. Сильвия Штайнметц. М.-Г. М.-Г. М.-Г.

Ну сколько можно, с раздражением подумала Грейс. Потом стала читать сами эсэмэски. Начала с первой, от Салли: «Всем привет! Родители до сих пор хвалят аукцион. Поступило несколько запоздавших пожертвований. Нужно встретиться, чтобы обсудить итоги. Собрание будет недолгое – час, самое большее полтора. Аманда любезно предложила для встречи свою квартиру. В четверг в девять всем удобно? Адрес – 1195, Парк-авеню, квартира 10В. Прошу ответить как можно скорее».

Потом – эсэмэска из школы: «С сожалением сообщаем родителям, что одного из учеников четвертого класса постигла семейная трагедия. Завтра перед всеми тремя четвертыми классами школы выступят психологи и побеседуют с учениками. Доводим до сведения всех членов нашего школьного сообщества, что следует проявить такт и понимание. Заранее спасибо. Роберт Коновер, директор».

Надо же было напустить столько тумана, подумала Грейс. Видимо, сообщение столько раз переписывали, сглаживая острые углы, что в результате было совершенно не понятно, что именно произошло и о чем речь. Может, кто-то умер? Во всяком случае, вряд ли это упомянутый ученик четвертого класса – иначе не стали бы писать, что его постигла «семейная трагедия». К тому же трагедии происходили в школе и до этого – как, впрочем, и везде. Только в прошлом году скончались двое отцов учеников средней школы – один умер от рака кишечника, второй разбился на частном самолете в Колорадо. Но после этих печальных событий никто сообщений не рассылал. Должно быть, самоубийство родителя, решила Грейс. А может, смерть брата или сестры. Тогда получается, что этот брат или сестра в Реардоне не учились – иначе директор выразился бы по-другому. Грейс порядком озадачило это послание. Спрашивается, зачем рассылать извещение, которое только вызовет ненужные пересуды и вместо требуемого понимания породит одно сплошное непонимание? Для чего рассылать сообщения, когда не хочешь ничего сообщать? Раздраженно нажав на кнопку, Грейс удалила эсэмэску.

Следующая была от Сильвии: «ОК, в четверг могу. Правда, опоздаю на пару минут. Ответственное задание – отнести доктору Дейзи материал для анализа мочи».

Потом – от Салли: «Насчет трагедии в четвертом классе. Кто-нибудь знает, что случилось?»

Пошло-поехало, подумала Грейс, удаляя сообщение.

Снова Салли: «Грейс, срочно перезвони».

И опять Салли: «Надо обсудить насчет Малаги Альвес. Ты уже знаешь?»

Эту эсэмэску Грейс удалять не стала. Вместо этого прочла ее снова, потом еще раз и еще, как будто текст мог измениться или хотя бы стать более внятным. Что значит «насчет Малаги Альвес»? И почему Грейс должна срочно обсуждать этот вопрос с Салли?

Тут телефон зазвонил прямо в руке у Грейс. Вздрогнув, она сжала его крепче и в нерешительности взглянула на дисплей. Сильвия. Грейс чуть-чуть помедлила, однако решила, что лучше будет ответить.

– Привет, Сильвия.

– Слышала про Малагу? Вот ужас!

Грейс втянула в себя воздух. Рассказывать про свои догадки было слишком долго.

– Что случилось? – просто спросила она.

– Малаги больше нет. Поверить не могу. Мы же видели ее в субботу.

Грейс кивнула. Сразу возникло еще толком не оформившееся желание поскорее произнести обычные в таких случаях фразы и закрыть тему. Грейс не хотела знать подробности, не хотела принимать произошедшее близко к сердцу, переживать из-за маленького мальчика, который учится в четвертом классе, или грудной девочки, которую Малага без малейшего стеснения кормила на собрании всего несколько дней назад.

– Кто бы мог подумать?

– Ее сын… как зовут мальчика?

– Мигель, – быстро ответила Грейс, сама удивившись, что помнит это имя.

– В понедельник Малага не пришла его встречать, и Мигель отправился домой один. Там он ее и нашел – в квартире, с маленькой сестрой. Кошмар…

– Погоди. – Грейс все еще одолевало желание ничего не знать о случившемся, однако тут она удержаться не могла. – А ребенок? С девочкой ничего не…

Сильвия как будто призадумалась:

– Если честно, не знаю. Наверное. Нам бы сказали.

«Нам». Значит, Грейс уже включили в группу заинтересованных лиц под названием «мы».

– Получила эсэмэску из школы? – спросила Сильвия.

– Получила. Правда, ничего не поняла. Единственное, о чем догадалась, – произошло что-то плохое.

– Ты поразительно догадлива, – с неприкрытым сарказмом отозвалась Сильвия. – Когда в тексте присутствует слово «трагедия»…

– Да, но… В общем, как-то это странно. Зачем устраивать лишний ажиотаж и напускать таинственности? Событие, разумеется, очень печальное, но почему просто не написать, что у ученика четвертого класса скончалась мать? Когда в прошлом году погиб Марк Стерн, рассылку не устраивали и встречи с психологами не проводили.

– Это другое, – сухо отозвалась Сильвия.

– А что случилось с Малагой? Сердечный приступ? Аневризма? Должно быть, что-то внезапное. В субботу выглядела совершенно здоровой…

– Грейс, – перебила Сильвия. Самую страшную подробность случившегося она приберегла напоследок – видимо, нарочно, чтобы звучало поэффектнее. К такому выводу Грейс пришла позже. – Ты не поняла. Малагу убили.

– Что?..

Это слово казалось диким. Убийства – что-то такое, о чем пишут в детективах и в криминальных хрониках. Ни того ни другого Грейс не читала. А с кем-то из ее знакомых ничего подобного произойти не может – даже если речь идет о малознакомых людях вроде Малаги Альвес. Много лет назад сын домработницы в доме родителей, женщины с Ямайки по имени Луиза, связался с какой-то бандой и убил человека. Его приговорили к пожизненному заключению. После этого здоровье Луизы было подорвано, и прожила она недолго.

– Это же… – договорить Грейс не могла. Более того – даже не знала, что сказать. – Господи… Бедный мальчик… Значит, это он ее нашел?

– Сегодня в школу приезжала полиция. Что-то обсуждали с Робертом у него в кабинете. Это была его идея – позвать психологов. Ты ведь тоже психолог. Как думаешь, и правда надо?

– Надеюсь, их не будут заставлять объяснять детям, что мать их одноклассника убили. – Грейс представила, что бы сама чувствовала в такой ужасной ситуации. – А еще больше надеюсь, что родители ничего не станут рассказывать детям.

– Напрямую, может, и не станут, – заметила Сильвия. – Но они же все равно узнают… услышат…

Грейс и самой не хотелось ничего об этом слышать, но как напрямую сказать Сильвии, что не желает обсуждать убийство Малаги, не выставив себя равнодушной и черствой?

– Значит, хочешь рассказать Дейзи? И как ты собираешься это делать? – сменила тему Грейс, будто это Сильвия была специалистом по психологии, у которого спрашивают мнения. Хотя Сильвия, скорее всего, для того и звонила, чтобы посоветоваться с Грейс.

– Это Дейзи мне рассказала, – без обиняков ответила та. – А ей – Ребекка Вайсс. Ребекка услышала от мамы, а та – от нашей общей подруги Салли Моррисон-Голден.

– Вот дерьмо, – вырвалось у Грейс.

– Как говорится, шила в мешке не утаишь.

– И как Салли не подумала… – начала Грейс, но договаривать не стала.

– Не пойму, чему ты удивляешься. Когда дело касается Салли, ожидать можно всего. Но сейчас речь не об этом. Да, эмоциональной зрелости у Салли не больше, чем у десятилетнего ребенка, и стерва она та еще, но не она же совершила убийство. Не важно, кто распространяет новость, – эффект в любом случае один. Да, для всех нас это как снег на голову, не только для детей, но и для взрослых. А представь, что устроит пресса. «Мать ученика частной школы убита» и все в таком духе. Хотя, строго говоря, относить Малагу к «матерям учеников частной школы» – большая натяжка, правда?

Грейс нахмурилась:

– В смысле… В каком смысле?

Сильвия досадливо вздохнула:

– Не делай вид, будто не поняла. Я имею в виду матерей, которые платят за школу. Добросовестно выкладывают тридцать восемь тысяч долларов в год. Да, знаю, звучит по-снобски, но факт есть факт. Писаки из дешевых газетенок сразу ухватятся за название престижной частной школы, и только в последнем абзаце укажут, что ребенок был из малообеспеченной семьи, а в Реардон попал только потому, что выиграл стипендию. Но мы все равно станем школой, родителей учеников которой убивают!

Грейс отметила, что шок от страшной новости сменился раздражением. Выводила из себя эгоистичность Сильвии, несдержанность Роберта и упорное желание Салли растрезвонить новость всем и каждому. Раздражение означает дистанцию, а дистанция значит отстраненность и неучастие, к которым Грейс и стремилась.

– Думаю, тут все обойдется, – сказала она Сильвии. – Что бы ни произошло, Реардон, скорее всего, ни при чем. И вообще, прежде чем спешить с выводами, нужно дождаться результатов расследования. Главное – если дети захотят поговорить о случившемся, родители должны оказать им всяческую поддержку. Впрочем, нас с тобой это не касается, но те, у кого ребенок в одном классе с Мигелем…

Для них это будет очень серьезно, подумала Грейс. Родитель одноклассника внезапно умер насильственной смертью.

Впрочем, до старших детей новость тоже дойдет. Оставалось надеяться, что от нее оградят хотя бы младших. Грейс подумала о Генри, которому не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Мать Грейс умерла до его рождения, а другие бабушка и дедушка, хотя не общались с внуком, по крайней мере, были живы и здоровы. Как себя вести, что говорить, когда сегодня, или завтра, или на следующей неделе Генри придет домой из школы и скажет: «У мальчика из нашей школы убили маму».

– Готова поспорить, мамаши из Далтона уже обзванивают друг друга и твердят: «У нас бы такого случиться не могло!»

– Малагу не в школе убили! – не выдержала Грейс. – Мы вообще ничего про ее жизнь не знаем. Вот я, например, даже понятия не имею, кто ее муж и чем он занимается. Его ведь не было на аукционе? Или был?

– Смеешься? Видела, как она ко всем мужчинам липла?

– Скорее они к ней, – справедливости ради заметила Грейс.

– Я тебя умоляю!

В голосе Сильвии звучала непонятная горечь. Но почему ее так задевает это обстоятельство? Среди крутившихся вокруг Малаги мужчин не было ее мужа. И вообще, у Сильвии мужа нет, так что ситуация, казалось бы, не имела к ней никакого отношения. Но озвучивать эти соображения Грейс не стала – вместе с ними ее посетила новая мысль:

– Малага ведь точно замужем?

– Да. Во всяком случае, если верить школьному личному делу. Мужа зовут Гильермо Альвес, проживает по тому же адресу. Только никто его не видел.

Интересно, подумала Грейс, сколько народу успела опросить Сильвия, чтобы прийти к такому выводу?

– А ты его хоть раз встречала? – вдруг спросила Сильвия.

– Нет.

«Теперь и я вхожу в список этих самых никто», – подумала Грейс.

– Вот именно. В школе появлялась только Малага. По утрам отводила сына и сидела в парке с малышкой, а днем забирала мальчика.

Тут стена, с помощью которой Грейс пыталась отгородиться от произошедшего, дала трещину, и ситуация предстала во всем трагизме – убитая мать, осиротевшие дети, бедность (пусть и относительная), страшное горе, постигшее семью… Интересно, Салли осознает, какая трагедия произошла в семье Малаги? А Сильвия?

– Мне пора, – поспешно выпалила Грейс. – У меня на час клиенты записаны. Кажется, уже пришли. Слышу шаги. Спасибо, что ввела в курс дела, Сильвия, – неискренне поблагодарила она. – Ладно, будем ждать результатов расследования. Тогда ситуация прояснится.

– Разумеется, – еще более неискренне отозвалась Сильвия. А потом, не удовлетворившись легким намеком, многозначительно прибавила: – Завтра поговорим.

Грейс дала отбой и положила телефон на стол. На самом деле клиенты еще не пришли, однако скоро должны были подъехать. Как ни странно, Грейс не знала, чем себя занять до начала приема. Больше всего, конечно, хотелось поговорить с Джонатаном, но Грейс почти никогда не звонила мужу в течение дня. График у него был слишком интенсивный, а работа слишком важная, чтобы Джонатана можно было отвлекать по пустякам. А если Грейс все же наберет номер мужа, он решит, будто с ней или с Генри что-то произошло, и разнервничается понапрасну. Правда, сегодня Джонатан был не в больнице, а в Кливленде, на конференции онкологов. А значит, мобильник, скорее всего, отключен. Правда, можно оставить сообщение на голосовой почте. Но, с другой стороны, что тут скажешь?.. Генри загрузил в телефонную книжку ее телефона фотографии. Для своего номера выбрал скрипку, для папиного – стетоскоп, для домашнего стационарного – камин, призванный символизировать семейный очаг, для домика в Коннектикуте – лодочный причал. Дедушке досталась трубка, хотя отец Грейс не курил уже несколько лет, а Реардон был представлен школьным гербом. К другим номерам картинок не прилагалось. Вот так выглядел их семейный мирок для Генри, да и для самой Грейс, пожалуй, тоже. Наконец она ткнула пальцем в стетоскоп и прижала трубку к уху.

«Вы позвонили Джонатану Саксу, – произнес голос мужа. Действительно – включился автоответчик. – Сейчас я не имею возможности подойти к телефону, но перезвоню, как только смогу. Если вопрос срочный, пожалуйста, позвоните доктору Розенвальду на номер 212 903-1876. А если вам безотлагательно требуется медицинская помощь, наберите 911 или обратитесь в больницу. Спасибо».

Грейс начала говорить после гудка:

– Привет, милый. У нас все нормально, только в школе случилось кое-что чрезвычайное…

Нет, неправильно, одернула себя Грейс.

– Вернее, не в школе… Только не волнуйся, с Генри все в порядке. Перезвони, когда тебе будет удобно. Надеюсь, конференция проходит хорошо. Ты не сказал, когда вернешься – завтра или в пятницу. Надо предупредить папу с Евой, чтобы знали, ждать тебя к завтрашнему ужину или нет. Люблю, целую.

Грейс подождала, будто надеялась, что сейчас Джонатан подойдет к телефону, на котором теперь хранилась запись ее голоса, ожидающая, пока ее услышит адресат. Грейс представила ничем не примечательный, но вполне комфортабельный зал, ряды в котором расположены как в амфитеатре. Должно быть, именно в таком проходит кливлендская конференция. Джонатан сидит на своем месте, рядом – бутылка воды с открученной крышкой. Представители фармацевтических компаний всегда раздают их в холле перед подобными мероприятиями. Сейчас, наверное, идет обсуждение очередных неудачных испытаний нового препарата, который еще недавно считался многообещающим. К чему Джонатану знать о гибели незнакомой взрослой женщины, которую ни он, ни его сын даже в лицо не помнят? Ведь ему постоянно приходится нести утешение умирающим детям, которые, возможно, и не знают, какая судьба их ждет, и родителям, которые прекрасно это знают. Рассказывать ему о Малаге – все равно что называть мелкие разводы грязью в присутствии профессионального чистильщика. Грейс нажала на кнопку, прерывая звонок, и отложила телефон.

Теперь она жалела, что позвонила, и раскаивалась в детском порыве. Ей просто хотелось, чтобы муж ободрил ее, успокоил. А ведь его занимают более важные и серьезные вещи. Джонатан спасает детей, облегчает их боль. Спрашивается, ради чего жена отвлекает его от работы? Только потому, что понадобился сочувствующий слушатель. Как и все, включая Сильвию, Грейс реагировала на чужие беды в стиле «ну, со мной такого точно случиться не может». В Центральном парке изнасиловали женщину? Да, конечно, это ужасно, но кем надо быть, чтобы отправиться на пробежку в десять часов вечера? Ребенок ослеп из-за осложнения после кори? Не хочу никого обидеть, но родители совсем не соображают – надо же делать прививки! Туристы стали жертвами вооруженного ограбления на улице Кейптауна? А чего еще ждать, бродя по Кейптауну? Однако, когда речь шла об убийстве Малаги Альвес, трудно было подобрать объяснение такого рода. То, что она необеспеченная латиноамериканка, к делу не относится, да и разве Малага в этом виновата? Наоборот, эта женщина достойна восхищения – нашла возможность бесплатно устроить сына в одну из самых престижных частных школ города. Стипендии как раз для таких случаев и придумали! Но тогда где же Грейс должна возводить стену, которая отделит ее от несчастной Малаги? Единственное различие между ними было в том, что Грейс посчастливилось больше. Простая удача, и больше ничего. Пожалуй, еще деньги, но в случае Грейс финансовое благополучие тоже можно было отнести в категорию везения.

Грейс жила в квартире, в которой выросла. По нынешним ценам она себе такие апартаменты позволить не смогла бы. Генри был не глупее одноклассников, но и не умнее, а в Реардон его приняли как сына выпускницы – к таким детям было принято относиться снисходительнее. Вдобавок платить за обучение Грейс иногда помогал отец. Цена была просто заоблачная, а практикующие психотерапевт и детский онколог, даже если будут очень стараться, огромных богатств не заработают. Для этого надо держаться поближе к Уоллстрит. Так всегда и бывает – кому-то везет, кому-то нет. Вот Сильвия, например, тоже воспользовалась статусом выпускницы Реардона, однако для того, чтобы дать своей приемной дочери-вундеркинду возможность получить там образование, вкалывала как проклятая. Еще больше труда уходило на то, чтобы оплачивать квартиру с одной спальней на Йорк-стрит, где Сильвия с дочерью жили вдвоем. Надо быть с ней подобрее, решила Грейс, будто милостивая хозяйка усадьбы. Хотя на самом деле подобрее следовало быть с Малагой. Впрочем, возможно, Грейс рассуждает подобным образом сейчас только потому, что никаких действий по воплощению задуманного по понятным причинам не требуется.

Тут Грейс и в самом деле услышала сигнал домофона и нажала на кнопку, открывая дверь. Из вестибюля донеслись приглушенные голоса. Кажется, пришли два человека. Судя по звукам, оба уселись в кресло. Говорили они тихо, однако тон казался непринужденным. Для Грейс это было непривычным явлением – обычно клиенты являлись на прием на взводе. Что и говорить, пара была очень приятная, открытая для любых советов и рекомендаций. Намерения у них были самые лучшие, и предписания они исполняли очень добросовестно. Грейс нравилась эта пара, хотя оба пережили такие глубокие психологические травмы в раннем возрасте, что она втайне надеялась, что они решат не заводить детей. До чего несправедливо устроена жизнь! Одни могли бы стать прекрасными родителями, но не могут иметь детей. У других со здоровьем все в порядке, но обзаводиться потомством им прямо-таки противопоказано. Тем не менее этим супругам посчастливилось больше, чем многим другим, – они нашли друг друга.

Наконец Грейс рассудила, что глупо просто сидеть, уставившись на телефон и пытаясь как-то уложить в голове известие об убийстве Малаги. Гораздо полезнее будет заняться клиентами, ждущими по другую сторону двери. Почему бы не сделать жест доброй воли и не впустить их прямо сейчас, хотя время приема еще не подошло? Встать, открыть дверь, поздороваться. Разумнее всего было бы поступить именно так, но по непонятной для себя причине Грейс продолжала сидеть в кресле, а часы тикали, как ни в чем не бывало. Она не двигалась с места просто потому, что ей так хотелось. Вдобавок у нее была такая возможность. Правда, это ненадолго.

Глава 7

Букет бесполезных фактов

Генри был первой скрипкой в оркестре средней школы Реардон. Это был секрет, который они с мамой скрывали от Виталия Розенбаума. Строго говоря, наставник запрещал ученикам заниматься с другими преподавателями. Репетиции проходили по вторникам после уроков. В эти дни Генри возвращался домой из школы пешком, обязательно с полностью заряженным мобильным телефоном – по утрам Грейс лично проверяла мобильник сына.

Она, конечно, беспокоилась, но не чересчур. Сейчас в городе было гораздо безопаснее, чем раньше – во всяком случае, если речь шла о Верхнем Ист-Сайде. Кроме того, Грейс провела обширную воспитательную работу и была уверена – в случае чего Генри обязательно позвонит. Приняв последнего на сегодня клиента, по пути домой Грейс забежала в пару мест. Сначала в аптеку «Дуэйн Рид» в Лексингтоне, потом на Семьдесят седьмую улицу, чтобы купить праздничные конверты. В таких в канун Рождества и Нового года жильцы вручали чаевые консьержам и управляющему домом. Зашла в супермаркет «Гристедес» купить бараньих отбивных и цветной капусты – единственных продуктов, которые сын гарантированно съест. Заходя за угол и направляясь к подъезду своего дома на Восточной Восемьдесят первой улице, Грейс думала о том, что, как только поднимется в квартиру, надо вскипятить воды и заранее разогреть духовку. Потом Грейс принялась вспоминать имя нового консьержа, который как раз стоял перед дверью, под навесом с надписью «Уэйкфилд», и разговаривал с двумя мужчинами крупного телосложения, один из которых курил. Затем Грейс озадачилась – стоит ли платить новому консьержу такие же чаевые, что и старым, проработавшим весь год? Будет ли это справедливо? А за секунду до того, как консьерж с неизвестным именем поднял голову, заметил Грейс и указал рукой в ее сторону, а двое мужчин обернулись, и куривший бросил на асфальт сигарету (или сигару? В общем, что-то то ли бежевое, то ли коричневое – совсем как женские сигары, которые когда-то курила она сама), единственной мыслью Грейс было: «А в урну бросить трудно, козел?»

– Вот она, – донесся до Грейс голос консьержа.

Грейс едва удержалась, чтобы не оглянуться: так ей стало любопытно, о ком речь.

– Миссис Сакс?

Один из мужчин был худой, но жилистый. Лысая голова, золотая заклепка в одном ухе, коричневая куртка – на вид дешевая. Другой, курильщик, был выше и одет в щеголеватый костюм. Подделка под итальянский бренд, но ткань качественная. У Джонатана тоже был такой костюм, подумала Грейс. Только оригинал. И тут она поняла – по пути из школы что-то случилось с Генри! Иначе зачем ее ищут эти люди? Сколько идти от Реардона до дома? Впрочем, какая разница, тут достаточно одной секунды! Зазевавшийся автомобилист. Уличный грабитель. Маньяк. Конечно, начиная с середины девяностых, когда мэром Нью-Йорка стал Рудольф Джулиани, уровень преступности сильно снизился, но, с другой стороны, достаточно и одного человека.

– Что случилось? – с трудом выговорила Грейс. Как ни глупо это было, имя Генри она произнести не решалась. – То есть… что-то случилось?

Конечно, случилось. Иначе бы они сюда не приехали.

– Что-то с моим сыном? – задала еще один вопрос Грейс. Собственный голос показался ей чужим, незнакомым, но, во всяком случае, говорила она спокойно.

Мужчины озадаченно переглянулись.

– Миссис Сакс, я детектив О’Рурк.

Естественно, невольно пронеслось в голове у Грейс. Этот тип – ходячее клише.

– И мы не по поводу вашего сына, – прибавил другой. – Извините, если испугали. Люди вообще часто пугаются, когда мы приходим. Мы не нарочно, работа такая.

Грейс повернулась к нему, однако ее взгляд будто жил собственной жизнью. Все вокруг слегка плыло. Наверное, так бывает, когда примешь наркотик, подумала Грейс. Сама она наркотики даже не пробовала.

– Джо Мендоса, – представился второй полицейский – тот самый, который ее успокаивал. Он протянул руку. Кажется, Грейс пожала ее, хотя точно уверена не была. – Детектив Мендоса. Еще раз извините. Можно с вами поговорить?

Если причина не в Генри, с кем же случилась беда? С Джонатаном? Самолет разбился? Нет, не может быть, он же не сегодня вылетает. Сегодня у Джонатана конференция. Интересно, много ли преступников в Кливленде? Конечно, много. Преступников везде много. И тут Грейс пришло в голову: а вдруг что-то произошло с папой?..

– Пожалуйста, просто скажите, в чем дело, – взмолилась Грейс. Краем глаза заметила, как на нее уставился новый консьерж. В мыслях пронеслось – теперь он окрестит ее «истеричкой из квартиры 6В». Ну и черт с ним, пусть думает что хочет.

– Вы, наверное, слышали, что женщина, ребенок которой посещал ту же школу, что и ваш сын, была найдена убитой, – произнес Мендоса. У Грейс гора с плеч свалилась. – Кажется, школа рассылала сообщения. Правда, имени убитой женщины не указали.

По всему телу теплыми волнами растекалось невероятное облегчение. Грейс готова была обнять и расцеловать обоих полицейских. А потом в гневе закричать: «Как не стыдно! Разве можно так пугать?»

– Да-да, конечно, я в курсе. Извините за бурную реакцию. Просто… на моем месте любая мать бы разнервничалась.

Оба кивнули, но один более дружелюбно, чем второй.

– Понятное дело. У меня самого двое, – сказал классически-карикатурный ирландский полицейский. Это у него была серьга в ухе и дешевая куртка, так что стиль его классическим было назвать трудно – значит, просто карикатурный. – Ни к чему извиняться. Ладно, что это мы на улице стоим? Пойдемте куда-нибудь, поговорим спокойно.

Грейс кивнула. Этот человек был ее спасителем. Естественно, ей хотелось ему угодить. Как она могла отказаться? И все же сквозь бурные потоки облегчения уже прорывался внутренний голос, твердивший: «Не пускай полицию в квартиру». И Грейс решила его послушаться.

– В подъезде есть где присесть, – сказала она.

Почти во всех нью-йоркских подъездах стояли кресла или диваны, а иногда и то и другое. Впрочем, впечатление складывалось такое, что никто ими не пользовался. У консьержей были свои столы и стулья. Ходившие по квартирам торговцы в подъезде не задерживались, а доставщики, как правило, дожидались, когда им заплатят, не сидя, а стоя. Так что кресла и диваны были просто напоминанием о старых временах – тогда на них тоже никто не обращал внимания. Грейс жила в этом доме с детства и теперь растила здесь своего ребенка, однако не могла припомнить ни единого случая, чтобы кто-то сидел на креслах в подъезде, обивку на которых недавно сменили на неброскую в цветочек, и просто разговаривал. Грейс провела двоих полицейских в подъезд и села, поставив рядом с собой сумку и пластиковый пакет из супермаркета.

– Я знаю, что убили миссис Альвес. Мне только что сказали, – проговорила Грейс, как только полицейские расположились вдвоем на диване. – Когда прочла сообщение, вообще не поняла, о чем там. В смысле, сообщение из Реардона, – пояснила Грейс. – Ломала голову, что оно означает. А потом одна знакомая мама из школы позвонила и все рассказала. Ужасно, конечно…

– Кто вам позвонил? – уцепился за фразу О’Рурк, достав из нагрудного кармана некрасивой куртки маленький блокнот.

– Сильвия, моя подруга, – ответила Грейс. И по непонятной причине тут же пожалела, что выдала ее имя. Вдруг у Сильвии из-за неудержимого желания посплетничать будут проблемы? А потом Грейс сообразила, что узнала о чрезвычайном происшествии, связанном со школой, вовсе не от Сильвии.

– Вообще-то еще раньше я получила эсэмэску от другой подруги. Так что я и до Сильвии знала…

– Как фамилия вашей подруги? – уточнил О’Рурк. – Той, которая Сильвия.

– Штайнметц, – виноватым тоном произнесла Грейс. – А эсэмэску прислала Салли Моррисон-Голден. Она была председателем родительского комитета, в который мы все трое входили. И миссис Альвес тоже, – прибавила Грейс.

Хотя назвать Малагу Альвес полноценным членом комитета было натяжкой. Главным образом потому, что никакой работы она на себя не взяла, да и присутствовала лишь на одном собрании. Интересно, имя Малаги упоминается в списках? Грейс не могла точно вспомнить.

– Когда это было?

– Простите?

– Когда вы узнали о смерти миссис Альвес? Постарайтесь назвать точное время.

Грейс почувствовала раздражение. К чему такие подробности? Бюрократическая возня, и больше ничего. Неужели собираются всех опрашивать, кто во сколько узнал новость?

– М-м-м… – задумалась Грейс. – Погодите, сейчас посмотрю в телефоне.

Она достала мобильник и принялась просматривать список входящих звонков. За сегодняшний день их набралось немного, поэтому нужный обнаружился быстро.

– Вот, в двенадцать сорок шесть, – с непонятным облегчением объявила Грейс, будто смогла представить чрезвычайно важное доказательство. – Тут написано, что мы с Сильвией разговаривали ровно восемь минут. А почему вы спрашиваете? Нет, если не положено, можете не говорить…

Мендоса протяжно, почти мелодично вздохнул.

– Опыт научил спрашивать про все подряд, – чуть улыбнулся он. – Раньше задавал вопросы только про то, что казалось важным. Поэтому и до детектива никак дослужиться не мог. Теперь спрашиваю про любую мелочь, какая только в голову взбредет, а важно это или нет, разбираюсь потом. Вы ведь, кажется, психиатр? Наверное, сами у клиентов не только про важное спрашиваете.

Грейс посмотрела на Мендосу. Потом на О’Рурка. Лица у обоих были серьезные.

– Откуда вы знаете? – спросила Грейс. – Только я не психиатр, а психолог.

– А что, разве скрываете? – ответил вопросом на вопрос Мендоса. – Про это ведь и в журналах писали. У вас скоро книга выходит, да?

– Миссис Альвес моей клиенткой не была, – торопливо выпалила Грейс. Ни с того ни с сего ей показалось, будто полицейские именно к этому и клонят. – Мы только в комитете встречались. Даже толком не разговаривали ни разу. Так, обменивались общими фразами. Ну, вы понимаете.

– Какими фразами? – спросил Мендоса.

Тут Грейс заметила соседку сверху. Та как раз входила в подъезд, в одной руке держа поводок, на котором вела упитанного лхасского апсо[22], в другой – пакет из магазина органических продуктов. Увидев на диване и в кресле троих человек, ведущих между собой беседу, соседка явно удивилась. Интересно, со стороны заметно, что собеседники Грейс полицейские? Эта женщина была ее соседкой сверху уже почти десять лет. Жила одна, если не считать собаки, а до этого еще одной. Кажется, звали Вилли, или Джозефина – собаку, а не соседку. Фамилия пожилой женщины была миссис Браун, а имени Грейс не знала. Вот такие на Манхэттене добрососедские отношения, подумала она.

– Не пом… – начала была Грейс, но тут вспомнила. – Ах да! Говорили про ее маленькую дочь. Мы восхищались, какие у девочки длинные ресницы. Вот и все. Как видите, ничего важного.

– Миссис Альвес обсуждала с вами ресницы своего ребенка? – нахмурился Мендоса. – Вам это не показалось странным?

– Мы просто хвалили малышку. Ну, из вежливости. Сами знаете, как это бывает.

Хотя, пожалуй, нет. Не знают. Вряд ли этим двоим копам приходилось из вежливости расхваливать чьих-то младенцев.

– Говорили что-то вроде «Какая хорошенькая девочка… какие длинные ресницы…». Я слово в слово не запомнила. В общем, ничего особенного.

О’Рурк с серьезным видом кивнул, записывая этот чрезвычайно важный факт.

– Значит, это было на собрании комитета в четверг, двенадцатого декабря?

Надо же, и число проверили, удивилась Грейс. Да, детективы насобирали целый букет бесполезных фактов.

– Наверное. Больше мы с ней не разговаривали.

– А как же благотворительный аукцион в субботу вечером? – вдруг спросил Мендоса.

И тут Грейс поняла – ну конечно, они, должно быть, уже встречались с Салли! Или она им сама позвонила, с этой станется, с досадой подумала Грейс. Должно быть, принялась верещать: «Я знаю эту женщину! Я возглавляла комитет! Спросите Грейс Сакс, она подтвердит!» Вот дура.

– Да, в пятницу я видела миссис Альвес на аукционе, – ответила Грейс. – Но мы не разговаривали.

– Почему? – спросил Мендоса.

Что значит – почему? Можно подумать, со всеми остальными присутствующими Грейс поговорила – со всеми, кроме Малаги.

Она пожала плечами:

– Так получилось. Я вообще мало с кем разговаривала. Сначала дежурила в подъезде, раздавала гостям каталоги и бейджики. А когда поднялась наверх, там уже было полно народу. Потом начался аукцион. Я много с кем не поговорила.

– Хорошо, значит, вы с ней не разговаривали. Но, может, заметили, как кто-то подходит к миссис Альвес? Припомните, вы ее с кем-нибудь видели?

Вот оно что, подумала Грейс. Она переводила взгляд с одного полицейского на другого, разрываясь между женской солидарностью, желанием помочь расследованию и глубоким презрением к Салли. Грейс из другого теста. Она не начинает метать глазами молнии в женщин хоть чуть-чуть посимпатичнее ее. Или в женщин, от природы наделенных какими-то особенно действенными феромонами, на которые слетаются все кавалеры на балу. И если мужчины на аукционе толпами вьются вокруг Малаги Альвес, покинув жен ради сексапильной незнакомки, – что ж, их дело. У Грейс по этому поводу собственного мнения не было. Главное, что ее муж не был одним из вышеупомянутых мужчин. Малага ведь не виновата в своей природной чувственности. Более того, эту женщину никак нельзя было винить, что она выставляет свои прелести напоказ. Даже будучи окруженной поклонниками, вела себя скромно и сдержанно. А увивавшиеся вокруг Малаги мужчины пусть держат ответ перед своей совестью – ну и, конечно, перед супругами.

Впрочем, кто такая Грейс, чтобы выносить жесткие оценки? Все мы не без греха.

– Хотите узнать, заметила ли я мужчин, которые вились вокруг нее? – уточнила Грейс, прикинувшись, будто заглотила наживку. – Конечно. Разве можно было не заметить такую толпу? Миссис Альвес… была… очень привлекательной женщиной. Я, конечно, за ней не следила, но, сколько видела, миссис Альвес вела себя очень прилично.

Повисла пауза – Мендоса записывал эти ценные сведения. Впрочем, какое значение имеет поведение Малаги? Даже если бы она вешалась на шею всем мужчинам подряд, это не значит, что она «сама виновата» в случившемся. А те, кто так рассуждает, просто не избавились от косных, устаревших взглядов, едва не прибавила Грейс, но вовремя осеклась.

– Вы говорите, что в субботу с ней не общались, – подвел итог Мендоса.

– Нет, – подтвердила Грейс. Тут она сообразила, что с минуты на минуту придет Генри. Не хватало только, чтобы сын стал свидетелем этих посиделок в подъезде.

– Если вы встречали гостей, значит, и с ней должны были поздороваться.

Кто это сказал? Грейс перевела взгляд с одного на другого, будто по кадыкам рассчитывала догадаться, который из полицейских только что говорил. Но у одного, О’Рурка, кадык зарос густой щетиной, а у второго, Мендосы, – жиром. Грейс никогда не нравились жирные шеи. Идею лечь под нож пластического хирурга она всерьез не рассматривала, но, если ее собственный подбородок превратится в два или три, придется хорошенько подумать. Принципиальность должна иметь свои пределы, и для Грейс этот предел – линия челюсти.

– Простите?.. – нахмурилась Грейс.

– Вы сказали, что перед началом вечеринки встречали гостей в подъезде.

– Не вечеринки, а благотворительного аукциона, – поправил Мендоса. Тот, у которого жирная шея.

– Да. Должны же вы были сказать ей хоть пару слов. Вы ведь раздавали гостям бейджики.

– И каталоги, – прибавил Мендоса. – Верно?

– A-а. Да. Конечно. Наверное. Не помню. Люди прямо толпами шли…

Грейс почувствовала сильную досаду. Какая разница, выдала она Малаге Альвес дурацкий каталог и бейджик или нет? Если на то пошло, на имя Малаги бейджика вообще не было! Она ведь так и не подтвердила, что придет.

– Не хотите исправить свои первые показания? – достаточно приветливо спросил Мендоса.

У Грейс в голове уже некоторое время навязчиво крутилось одно слово. Впрочем, не так уж долго – всего минут пять, не больше. Хотя пять минут – тоже много. А может, еще дольше? Грейс не знала. Слово это было «адвокат». А в приложении к нему – несколько других. Например, «что-то здесь не так». И, как ни смешно, раздраженное «идиоты, идиоты».

– Миссис Сакс, – тихонько окликнул О’Рурк.

– Послушайте, – начала Грейс. – Я искренне хочу помочь следствию. Но даже приблизительно не представляю, что такого важного могу сообщить в этом случае. Я ничего не знаю о миссис Альвес, разговаривала с ней всего один раз, и то о пустяках. То, что произошло с ней, ужасно. Кстати, я даже не знаю, что именно произошло! – продолжила Грейс, невольно повысив голос. – Но, что бы ни случилось, уверена, к школе это не имеет ни малейшего отношения! И уж во всяком случае, это не имеет ни малейшего отношения ко мне!

Полицейские наблюдали за Грейс со странным удовлетворением, будто только и ждали, когда она выкажет признаки раздражения, и теперь Грейс сорвалась, что-то этим фактом подтвердив. Грейс уже жалела о своей маленькой вспышке. Но ей отчаянно хотелось, чтобы эти двое поскорее ушли, иначе их увидит Генри. Но О’Рурк и Мендоса продолжали сидеть на своих местах.

– Миссис Сакс, – наконец произнес О’Рурк. – Простите, что побеспокоили. Не будем вас больше задерживать. Но, если можно, мы хотели бы еще поговорить с вашим мужем. Он дома?

Грейс удивленно уставилась на полицейских. Можно подумать, в пятидесятые годы угодила. Это тогда считалось, что женщина сама за себя отвечать не в состоянии и, если нужно обсудить серьезное дело, обращаться надо к ее мужчине. Грейс почувствовала раздражение, однако просто спросила:

– Это еще зачем?

– А в чем дело? – оживился О’Рурк.

– Ни в чем, просто мужа нет в городе. Улетел на медицинскую конференцию. Но он в любом случае с миссис Альвес незнаком и даже не знает, кто она такая.

– Неужели? – уточнил О’Рурк. – Неужели и в школе ее ни разу не встречал?

– Нет. Сына привожу и забираю я.

Оба нахмурились.

– Что, каждый день? – спросил Мендоса. – А ваш муж?

Грейс едва не рассмеялась. Ни с того ни с сего вспомнилась одна пара, ходившая к ней на приемы. У мужа и жены был общий бизнес. Основали они его вместе и работали бок о бок, честно деля обязанности поровну и находясь в полной гармонии и согласии. Однако, когда дело касалось хозяйства и двоих детей, женщина чувствовала себя матерью-одиночкой. Она же следила за тем, чтобы за школу было вовремя заплачено, запасалась туалетной бумагой, водила детей на прививки, платила налоги, следила, когда надо получать новые загранпаспорта. После работы, примчавшись домой, эта женщина готовила ужин, занималась детьми, а потом еще наводила порядок на кухне, в то время как супруг отдыхал на диване после тяжелого трудового дня. Жена сдерживалась, терпела и копила эмоции в себе. Поначалу на приемах больную тему напрямик не затрагивали – все ходили вокруг да около, обсуждая картину семейной жизни, сложившуюся у мужа с детства и основанную на опыте родителей. Жена же при трагических обстоятельствах в раннем возрасте лишилась отца. Грейс предлагала составить графики и списки, чтобы сделать распределение обязанностей более справедливым и сбалансированным. Просила каждого из супругов описать, чего именно они хотят от семейной жизни, и для себя, и для детей. А потом, в один прекрасный день, когда жена объясняла мужу, почему ему следует перенести встречу с друзьями на другой день, а не на тот, когда в школе назначено собрание, на котором настоятельно требуют присутствия обоих родителей, произошел неожиданный прорыв. Тот самый, добиться которого – цель любого психолога, потому что тогда ситуация предстает в ясном свете для всех участвующих сторон. С искренним возмущением, раздражением и негодованием мужчина резко выпрямился и, повернувшись к жене, деловому партнеру, матери своих детей и единственной женщине, которую он, по собственным словам, любил и любит, воскликнул: «Нет, ты, видно, не успокоишься, пока половину на меня не взвалишь!»

Возможно, в том, что касалось равного распределения семейных обязанностей, Грейс сама не была хорошим примером. Хотя, вероятно, ей просто нравилось провожать сына в школу, встречать, водить на музыку. Ведь это время она могла провести наедине с Генри, не деля мальчика с Джонатаном. Впрочем, муж никогда не высказывал желания частично взять эту обязанность на себя. В любом случае, копов их семейные дела не касаются. И вообще, какая им разница?

– Ну, – натянуто рассмеялась Грейс, – сейчас, конечно, равноправие, но сомневаюсь, что в школах, где учатся ваши дети, отцы часто забирают детей. Вы часто видели в родительских комитетах пап?

О’Рурк и Мендоса переглянулись. Потом тот, который сказал, что у него двое детей, пожал плечами:

– Не знаю, ни разу не был. Этим всем жена занимается.

О том и разговор, подумала Грейс.

– И все-таки, могли ли они при каких-то обстоятельствах встретиться? Ну, мистер Сакс и эта женщина, миссис Альвес.

И тут пришел Генри. Сын шел сгорбившись и опустив голову. На спине висел футляр со скрипкой. Тяжелый кожаный портфель при каждом шаге хлопал по ноге. Затем непривычное зрелище – люди на креслах в подъезде – заставило сына посмотреть в их сторону. Сердце Грейс упало, хотя она сама не понимала, почему так не хотела, чтобы Генри застал ее за беседой с полицейскими.

Генри был красивым мальчиком, и уже можно было судить с уверенностью, что и мужчиной он вырастет красивым. Впрочем, сложный предподростковый период никого не красит. Впрочем, на верхней губе уже проступала темная щетина. Как и у Джонатана, волосы у Генри были черные, вьющиеся. От Грейс мальчик унаследовал тонкую кость и длинную шею. И, как оба родителя, больше думал, чем говорил.

– Мама? – окликнул Генри.

– Привет, зайчик, – машинально отозвалась Грейс.

Генри замер, вертя в пальцах ключ от квартиры. Хотя ключи они сыну выдали, он был не из тех детей, которые приходят и уходят сами, потому что мама с папой оба на работе. Наверное, думал, что Грейс уже дома и ждет его. А если нет, то скоро будет. И Грейс непременно встречала бы сына в квартире, если бы не два этих несносных типа. Генри стоял и ждал.

– Поднимайся наверх, – велела Грейс. – Сейчас приду.

Выдержав еще одну паузу, призванную намекнуть, что при первой же возможности он потребует объяснений, Генри повернулся и продолжил путь. Скрипка слегка покачивалась на спине. Пока за мальчиком не закрылись двери лифта, оба мужчины молчали.

– Сколько вашему лет? – спросил один из копов.

– Двенадцать.

– Трудный возраст. Торчат целыми днями у себя в комнате, и ни слова из них не вытянешь.

Будто по сигналу, оба рассмеялись, а О’Рурк, опустив глаза, покачал головой, будто вспоминал собственные подростковые выходки. С одной стороны, Грейс хотелось заступиться за сына, который, кстати, действительно несколько месяцев назад начал запираться в своей комнате – правда, только для того, чтобы почитать или поиграть на скрипке. Но с другой, не менее сильным было и желание просто уйти. Ни того ни другого Грейс, естественно, не сделала.

– Ваш сын знаком с мальчиком миссис Альвес? – обманчиво небрежным тоном поинтересовался Мендоса.

Грейс посмотрела на него.

– Как его зовут? – повернулся Мендоса к О’Рурку.

– Мигель.

– Мигель, – повторил Мендоса для Грейс, будто она не сидела в трех футах от него.

– Нет, конечно.

– Почему «конечно»? – нахмурился Мендоса. – В школе ведь учеников мало, так? На сайте прочитал. Потому и за обучение бешеные деньги дерут. Индивидуальный подход и все такое. Не помнишь, сколько год стоит? – обратился Мендоса к О’Рурку.

Может, уже можно уйти? – принялась гадать Грейс. Впрочем, в таких случаях, кажется, нельзя уходить без разрешения. Как на аудиенции с монаршими особами – когда завершится встреча, решают они, а не ты.

– Он сказал, тридцать восемь тысяч.

«Кто – он?» – озадачилась Грейс.

– Нормально! – присвистнул Мендоса.

– Ты же видел эту школу, – ответил О’Рурк. – Прямо дворец.

Этот «дворец», сердито подумала Грейс, основали в восьмидесятых годах девятнадцатого века, чтобы дети рабочих и иммигрантов имели возможность получать образование. А еще Реардон – первая частная школа в Нью-Йорке, куда начали принимать чернокожих и латиноамериканцев.

– Не знаете, на какие средства миссис Альвес обучала сына? – снова посерьезнев, спросил Мендоса. – Сами понимаете, о чем я.

– На какие средства?.. – Грейс нахмурилась. – Про ее средства ничего не знаю. Я же сказала – знакомство у нас было шапочное. Свое финансовое положение миссис Альвес со мной не обсуждала.

– Но она ведь была женщина небогатая. Этот ее муж… чем он занимается?

Последний вопрос был обращен к О’Рурку.

– У мистера Альвеса большая печатная мастерская в районе Уолл-стрит, – ответил тот.

Грейс невольно удивилась, но ей тут же стало стыдно. А она что думала? Что муж Малаги раздает на улице флаеры, зазывающие на распродажи? Если сын получает стипендию, это еще не значит, что отец нищий. С какой стати Грейс отказывает семье Альвес в праве на пресловутую американскую мечту?

– Я, конечно, точно не уверена, – тактично начала Грейс, – но, если не ошибаюсь, Мигель выиграл стипендию. В нашей школе это обычная практика. Насколько мне известно, в Реардоне самый высокий процент получающих стипендию среди всех частных школ Манхэттена.

Оставалось надеяться, что это правда. Грейс не помнила, где вычитала ценные сведения. Наверное, в «Нью-Йорк таймс», но когда? Нельзя исключать, что с тех пор их обогнали Дальтон или Тринити.

– А «конечно» я сказала потому, что мой сын учится в седьмом классе, а Мигель Альвес – в четвертом. В нашей школе – да и, пожалуй, в любой – младшие со старшими не общаются. Может, видели друг друга в коридорах, но уж точно не разговаривали. Давайте договоримся так, – прибавила Грейс, поднимаясь на ноги и надеясь, что ее намек не будет воспринят как нежелание помогать следствию. – Я сама спрошу у Генри, и если он все же говорил с Мигелем, позвоню и дам вам знать. Есть у вас визитка или что-то в этом роде?

Грейс протянула руку. О’Рурк уставился на нее, Мендоса же поднялся и достал кошелек. Нашел немного затертую визитку, взял ручку и зачеркнул одну строку.

– Давно выдали, – пояснил он, вручая карточку Грейс. – Просил, чтобы новые напечатали, а толку никакого. Вот мой мобильный.

Мендоса ткнул в нужный номер синей шариковой ручкой, потом отдал Грейс визитку.

– Спасибо, – машинально произнесла Грейс и так же машинально взяла карточку. Ей не терпелось поскорее сбежать, но тут Мендоса удержал ее руку в своей.

– Слушайте, – сказал он. – Понимаю, вы хотите его оградить.

Коп поднял голову и указал взглядом на потолок первого этажа. Грейс инстинктивно посмотрела туда же и сразу все поняла – Мендоса говорил о Генри. Ну конечно, она хочет защитить сына! Как же иначе?

– Немудрено, – с подозрительно доброжелательным видом продолжил полицейский. – А вообще-то не советую, только хуже сделаете.

Грейс уставилась на Мендосу. Он продолжал держать ее руку в своих крупных пальцах. Грейс попыталась сообразить, не слишком ли грубо себя поведет, если выдернет руку? И только потом подумала – на что он, черт возьми, намекает?

Глава 8

Кто-то отправил твоему мужу имейл

Разговор вывел Грейс из себя. Настолько, что, поднимаясь в лифте на шестой этаж, она всю дорогу старалась сдержать закипающую злость. Более того, сначала Грейс даже показалось, что у нее начинается какой-то приступ, но, чуть успокоившись, она сообразила, что просто взбешена до крайней степени. В лифте было зеркало, но Грейс в него смотреться не стала – не хотела видеть себя разъяренной фурией. Вместо этого принялась рассматривать на потолке панели под древесину. Челюсти были напряжены так, будто Грейс пыталась разгрызть что-то упорно неподдающееся.

И все равно ярость подавить не удавалось, она буквально била горячим ключом. Да как они смеют? – думала Грейс. Но, с другой стороны… что они такого «посмели»? В убийстве Грейс обвинить не пытались, самый ее большой проступок – нежелание знакомиться поближе и поддерживать не слишком обеспеченного нового ученика и его мать. На это бы вообще никто не обратил внимание, если бы Малагу не убили. Впрочем, кто мог предвидеть подобное? Но непонятно, почему полиция пришла именно к Грейс. Неужели нельзя было ограничиться родителями учеников четвертого класса? А если обязательно надо кого-то упрекнуть за невнимание к семейным делам других родителей, зачем останавливаться на полумерах? Вытащили бы одну из мамаш на Парк-авеню и посадили бы в колодки на виду у всей улицы. До чего нелепо ведут себя эти полицейские!

А хуже всего то, думала Грейс, гремя ключами в замках собственной двери, что выместить ярость нет никакой возможности. Если уж попадать в раздражающую ситуацию, пусть, по крайней мере, будет шанс отвести душу. Когда на колеса надевают блокираторы или, того хуже, увозят машину на эвакуаторе, по крайней мере, знаешь, куда позвонить и на кого орать. На несносных родителей несносных одноклассников Генри можно пожаловаться сочувствующему собеседнику. Или еще лучше – можно просто прекратить с ними всякое общение, и тогда больше не придется притворяться, что тебе доставляет удовольствие их компания, или болтать с ними на школьных мероприятиях. В магазин, где продавцы хамят, и в ресторан, где плохо обслуживают, можно больше не ходить. Чем хорош Нью-Йорк, так это тем, что ни один товар или услуга здесь не являются эксклюзивными. Даже Самое популярное место, куда попасть невозможно, через неделю-две сменяется другим Самым популярным местом. Единственное исключение – частные школы. Например, Генри с трех лет записан в Реардон до 2019 года – это называется устроить ребенку жизнь, во всяком случае, школьную.

Но сейчас Грейс чувствовала, что у нее просто нет поводов злиться. Конечно же она хочет помочь полиции, как и любой законопослушный гражданин, особенно после одиннадцатого сентября. Вот эта невозможность проявить свои эмоции и бесила Грейс. Но еще больше смущало отсутствие причин для жалоб. Оба детектива вели себя вполне вежливо и корректно, а настойчивые вопросы задавали лишь для того, чтобы раскрыть страшное, трагическое убийство женщины, из-за которого остались сиротами двое маленьких детей. Разумеется, необходимо, чтобы виновный (а в том, что это мужчина, сомнений не было) ответил за совершенное злодеяние по всей строгости закона. А ныть из-за того, что к тебе пришли домой для совершенно безобидной беседы, по меньшей мере некрасиво. И вообще, это обычная практика – в сериале «Закон и порядок» такое сто раз показывали. В общем, ни малейших оснований для недовольства.

Грейс опустила сумку на столик в коридоре. В кухне хлопнула дверца холодильника – Генри привык, придя из школы, пить апельсиновый сок. Грейс подумала, не позвонить ли Джонатану. Мужу уж точно можно пожаловаться, но с другой стороны, нехорошо докучать Джонатану и отвлекать его от работы уже двумя сообщениями на автоответчике. И вообще, Джонатан каждый день видит слишком много страдающих и умирающих детей, чтобы сочувствовать убитой незнакомке и тем более жалующейся на мелкие неудобства жене. Конечно, Джонатану не понравится, что у двоих детективов хватило наглости посоветовать Грейс не ограждать их двенадцатилетнего сына. Более того, он рассердится не меньше ее.

«И вообще, от чего его ограждать?» – спросит Джонатан с постепенно нарастающим раздражением, колеблющемся волнами, как на электрокардиограмме. Откровенно говоря, неужели Генри так уж распереживается из-за известия о смерти матери четвероклассника, которого сын в глаза не видел, а если и видел, то даже не знает, как его зовут? «Понимаю, вы хотите его оградить». Нелепее не придумаешь. И как полицейским в голову пришло такое сказать?

Может, стоит позвонить Роберту Коноверу и наорать на него? Впрочем, директор, кажется, ни в чем не провинился – кроме того, что велел разослать эту идиотскую эсэмэску. Да, получилось неудачно. Но, с другой стороны, должен же был директор как-то отреагировать. Многим людям трудно выражать свои мысли в письменном виде, даже директорам школ. Каждому случается не так выразиться. А может, устроить разнос Салли? Наверняка к ней обратились как к главе родительского комитета, и это Салли назвала полицейским имя Грейс. В любом случае миссис Моррисон-Голден – не слишком приятная особа. А что, если наорать на папу?

Вообще-то у Грейс не было привычки орать на людей, и на папу особенно. Он давно уже дал понять, что намерен поддерживать отношения только со сдержанной и интеллектуальной Грейс. Именно такую дочь он воспитывал и обучал – впрочем, последним делом занималась школа. Саркастические и проницательные комментарии Грейс только приветствовались. К счастью, ей повезло – по природе Грейс не отличалась порывистостью или склонностью бурно проявлять чувства. Но даже она не избежала сложного периода и превратилась в обычную девочку-подростка. Не обошлось без обычных гормональных бурь, а также нескольких сцен в ресторанах и на глазах у друзей семьи. Грейс знала, что эти инциденты произвели на папу самое неблагоприятное впечатление, которое до сих пор не изгладилось. Хорошо, что Грейс единственный ребенок в семье.

И все же отец никогда не отступал от родительского долга – по крайней мере, в том смысле, в каком сам его понимал. Даже после смерти мамы и вступления в повторный брак отношения у них с Грейс не изменились – хотя, строго говоря, она тогда была уже взрослой и даже жила отдельно. Роль отца он взял на себя сразу же, как только родилась Грейс – в отличие от многих тогдашних пап, считавших, что возиться с малышами женское дело. Пожалуй, отношения между ними были близкие. Во всяком случае, Грейс нравилось так думать. Насколько, конечно, можно измерять близость совместными семейными ужинами и похвалами. Если Грейс хорошо выглядела, отец не упускал случая сказать об этом. Одобрял ее выбор мужа, положительно отзывался о ребенке и, пожалуй, даже гордился профессиональными достижениями. А что касается задушевных разговоров и пылких проявлений привязанности, ни отец, ни Грейс к подобным вещам склонны не были, поэтому оставались вполне довольны друг другом. А еще у них были свои традиции. Например, еженедельные ужины в квартире, где отец жил с новой женой. Несмотря на то что свадьба состоялась почти двадцать лет назад, Грейс продолжала слегка ядовито величать Еву «новой» женой. Сначала семейные ужины проходили в пятницу вечером – из уважения к Еве, которая, в отличие от ничтожных остальных, скрупулезно придерживалась иудейских традиций. Но потом встречу перенесли на другие вечера – из уважения к Грейс и Джонатану, данных традиций не соблюдавших. Кроме того, так было спокойнее – сына и дочь Евы настолько выводило из себя это самое несоблюдение, что они не в силах были проявить в этом вопросе элементарную тактичность.

Подумав о папе, Грейс вспомнила, что в любом случае должна позвонить ему или даже Еве. Надо было сообщить, придут ли они в четверг вечером. Они почти всегда собирались по четвергам, с тех пор как пятничные ужины превратились в проблему как для религиозных членов увеличившейся семьи, так и для нерелигиозных. Но Грейс откладывала звонок, потому что Джонатан так и не сообщил, успеет прилететь из Кливленда или нет.

В коридор вышел Генри с батончиком мюсли в руке. Это лакомство рекламировали как полезное для здоровья, однако сахара в нем было не меньше, чем в любой конфете.

– Привет, – сказала Грейс.

Генри кивнул и покосился на дверь своей комнаты. Только тогда Грейс сообразила, что загораживает ему дорогу.

– До дома дошел благополучно? – спросила она.

– Кто были те двое? – задал встречный вопрос Генри. Видимо, решил сразу перейти к делу.

– Из отделения полиции приходили. Так, ничего особенного.

Генри замер, держа мюсли в вытянутой руке. Ни дать ни взять орел на государственной печати США, у которого в лапах зажаты оливковая ветвь и стрелы. Брови Генри нахмурились под непослушными вихрами. Кстати, давно пора его подстричь.

– В смысле – ничего особенного?

– Слышал про мальчика из вашей школы? У которого мама… умерла?

– Ну, слышал, – кивнул Генри. – А ты здесь при чем?

Грейс пожала плечами, демонстрируя, что это не их проблема. Во всяком случае, ей очень хотелось, чтобы это действительно была не их проблема.

– Мама этого мальчика тоже была в родительском комитете. В том самом, который организовывал аукцион. Но я ее почти не знала. Всего один раз говорили, на собрании комитета. Так что полиции ничем помочь не смогла.

– Кто ее убил? – неожиданно спросил Генри. И тут Грейс поняла – раз такая история произошла в его школе, он опасается, что с ней может случиться то же самое, что и с Малагой Альвес. Генри всегда был нервным мальчиком. В раннем детстве даже мультфильмов боялся. А в летнем лагере, по рассказам воспитателей, стоял возле туалета, дожидаясь, когда туда пойдет кто-то из других мальчиков. Один идти не хотел ни под каким видом. Даже теперь Генри постоянно надо было знать, где она. Грейс знала: когда подрастет – пройдет, но в какой-то степени это было частью характера.

– Зайчик, – ласково произнесла Грейс, – полицейские непременно найдут того, кто это сделал. Убийце преступление с рук не сойдет. Не волнуйся.

«Понимаю, я хочу его оградить», – подумала Грейс. Конечно же хочет. Это не только ее материнский долг, но и искреннее желание. А пока Грейс решила выкинуть из головы все мысли об этих подозрительных, навязчивых копах.

Генри кивнул. Его лицо показалось Грейс худым – хотя, возможно, мальчик просто растет. Когда ребенок становится старше, голова меняет форму, а вместе с ней – очертания челюстей, скул, посаженность глаз. Кажется, скулы Генри немного выдвинулись вперед, выпирая под кожей и отбрасывая легкие тени. Он будет красивым мужчиной, совсем как его отец. Впрочем, на отца-то Генри как раз мало похож. Вылитый дед, вдруг поняла Грейс.

– А где папа? – спросил Генри.

– В Кливленде. Наверное, завтра вернется. Он тебе не сказал, когда прилетает?

Впрочем, не стоило спрашивать у сына, когда возвращается муж. Но слово не воробей.

– Нет. Я и про Кливленд только от тебя услышал.

– Надеюсь, успеет вернуться к ужину с дедушкой и Евой.

Генри ничего не сказал. Ева ему нравилась. В конце концов, она была единственной бабушкой, которая у него когда-либо будет – если, конечно, мать Джонатана вдруг не решит измениться. Оба родителя Джонатана уже несколько десятков лет страдали от зависимостей, наличие которых у себя признавать не желали. Джонатан рассказывал, что Наоми была алкоголичкой, а Дэвид начиная с семидесятых годов ни дня не мог продержаться без валиума. Кроме того, оба даже не пытались воспитывать младшего брата Джонатана, неисправимого бездельника, который так и не закончил колледж и ни на одной работе подолгу не держался. Жил в подвале у родителей, а все внимание и финансовая поддержка доставались ему одному. Амбиции и честолюбие Джонатана озадачивали его близких, а желание помогать несчастным и нуждающимся и вовсе внушало легкую оторопь. Все эти годы семья проживала в Рослине, однако с таким же успехом Саксы могли обитать на Луне. Ни с бабушкой, ни с дедушкой, ни с дядей Генри знаком не был.

Грейс и сама ни разу толком не общалась с родными Джонатана. Была донельзя формальная церемония знакомства, потом чрезвычайно неловкий выход в город. Сначала посидели в китайском ресторане, толком не зная, как поддержать разговор. Потом из чистого чувства долга отправились в Рокфеллеровский центр посмотреть на рождественскую елку. При этом репликами обменивались только на самые нейтральные темы. На свадьбу родители Джонатана не пришли. Правда, явился брат. Стоял позади небольшой группы гостей на пологой лужайке позади домика у озера в Коннектикуте. А во время приема как-то незаметно ушел не прощаясь. С родителями же Грейс виделась всего несколько раз. К примеру, они нанесли запомнившийся напряженной атмосферой визит в больницу Ленокс-Хилл на следующий день после рождения Генри. Особое внимание Грейс обратила на тот факт, что в качестве подарка мистер и миссис Сакс принесли старое, явно сшитое вручную одеяльце, которому было лет двадцать, не меньше. Возможно, у них с этой вещью были связаны какие-то особые чувства, но Грейс поражало, как можно настолько легкомысленно относиться к гигиене. Ну уж нет, она не намерена укрывать своего горячо обожаемого и долгожданного ребенка неоднократно использованным одеяльцем, от которого, вдобавок, уже начинало попахивать. Кто знает, вдруг Саксы купили его уже подержанным? С разрешения Джонатана Грейс выбросила подарок в стоявшее в палате мусорное ведро.

Ни один из троих Саксов не проявлял по отношению к Грейс ни малейшего интереса. Впрочем, ее этот факт особо не смущал. Но то, что они совсем не интересовались внуком и племянником… Теперь Грейс понимала, что Джонатан явно был очень умным и целеустремленным ребенком, ведь он совершенно самостоятельно, без всякой помощи сумел добиться таких высот. Ее муж – настоящий герой. Самой Грейс с подобными трудностями иметь дело не приходилось. Конечно, ее родители не слишком демонстрировали свои чувства, но Грейс никогда не чувствовала себя нежеланной. Папа и мама ценили ее и часто говорили, как важно добиваться успеха в своем деле, получить хорошее образование, быть любознательной, заботиться не только о собственной персоне, но и о других, оставить свой след. А Джонатана этому никто не учил, и на поддержку рассчитывать не приходилось. Мальчик рос почти беспризорным и вынужден был сам пробивать себе дорогу. Грейс не жалела мужа, потому что жалости он не любил, но искренне огорчалась из-за Генри. Сын заслуживает, чтобы у него была хотя бы одна настоящая бабушка.

– Много задали? – спросила Грейс.

– Не очень. Кое-что успел сделать в школе. Только надо еще к контрольной подготовиться.

– Хочешь помогу?

– Может, попозже. Сначала хочу позаниматься сам. Давай закажем на ужин чего-нибудь из «Свиного рая».

Они всегда заказывали там ужин, когда Джонатана не было дома. Традиции муж, конечно, не соблюдал, но китайскую кухню не любил. Дедушке и Еве мать с сыном про «Свиной рай» не рассказывали.

– Нет, я сегодня купила бараньи отбивные.

– Здорово!

Грейс отправилась на кухню готовить ужин, а Генри пошел к себе в комнату, якобы заниматься. Слегка унять разыгравшуюся после встречи с полицейскими злость Грейс помогли пол бокала холодного шардоне. Потом она достала паровую корзину, чтобы приготовить цветную капусту. Наконец кастрюля стояла на плите, отбивные были приправлены, а полкочана бостонского латука были порезаны в кухонном комбайне. Уняв раздражение, Грейс попыталась снова дозвониться до Джонатана, но опять попала на автоответчик. Оставив короткое сообщение с просьбой перезвонить, Грейс набрала папин номер. Гудки были долгие – по ним сразу было слышно, что на домашнем телефоне у папы автоответчик старый, с нечетким звуком и длинным гудком. Но тут подошла Ева.

– Ал-лооу, – произнесла она с вопросительной интонацией в голосе. Определителя номера у папы не было, поэтому, кто звонит, Ева не знала. DVD-проигрыватель и компьютер в доме также отсутствовали. Отец и мачеха Грейс перестали осваивать новые технологии после появления первых кнопочных телефонов и видеокассет. Коллекция записей лучших спектаклей восьмидесятых годов вполне их удовлетворяла. Грейс и дети Евы настояли на том, чтобы старики обзавелись мобильниками, но на обоих телефонах сзади была приклеена скотчем бумажка с инструкциями и нужными номерами. Грейс знала, что отцу на мобильный звонить ни к чему, да и отец Грейс ни разу по нему не звонил.

– Привет, Ева, это Грейс.

– A-а… Грейс.

Голос звучал не столько разочарованно, сколько уныло, будто данное разочарование было ожидаемым.

– Как поживаешь? – задала обычный вопрос Грейс. До войны родители Евы жили в Вене и были богатыми светскими людьми, поэтому на новую, хотя и такую же обеспеченную жизнь в Нью-Йорке аристократические привычки, разумеется, тоже распространились. Разговаривая с Евой, нельзя было сразу переходить к делу. Пожелай Ева обзавестись профессией – впрочем, желание работать у нее ни разу не возникало, – она могла бы добиться больших успехов, муштруя новобранцев в армии.

– Спасибо, не жалуюсь. Вы ведь завтра придете на ужин, не правда ли?

– Да, ждем с нетерпением. Только не уверена, успеет ли вернуться Джонатан.

Этого короткого замечания хватило.

– Как это – не уверена?

– Джонатан в Кливленде, на медицинской конференции.

Где ищут способы спасти умирающих детей, едва не прибавила Грейс.

– Ах вот как?

– Не знаю, во сколько он прилетает.

Для Евы это уже достаточно вопиющий факт. А признаваться, что не знаешь, в какой день ждать мужа, и вовсе немыслимо. Для Евы жена, вся жизнь которой не вертится вокруг нужд и потребностей супруга, была феноменом удивительным и непонятным. Семья Грейс была для Евы темным лесом. Дела, заботы, предстоящий выход книги и связанные с ним туры и интервью – все это озадачивало мачеху. Не говоря уже о жизни врача, когда от семейных ужинов приходится отказываться, срываясь в больницу к пациенту, которому внезапно стало хуже. Для Евы все это было настолько неэстетично, что мачеха старалась просто закрывать глаза на подробности профессиональной жизни Грейс и Джонатана.

– Не понимаю, – проговорила Ева. – Почему нельзя просто спросить? Неужели так трудно позвонить?

Ева была полной противоположностью среднестатистической матери семейства иммигрантов. Хозяйки любой национальности всегда с радостью готовы угостить нежданных гостей своей фирменной пастой, гуляшом или жарким. У Евы же дом был красивый, но совершенно не гостеприимный. Мама Грейс вообще не готовила, но когда разливала по тарелкам вкусные супы, приготовленные поварихой из Доминиканской Республики, по крайней мере, чувствовалось, что угощает она собравшихся с удовольствием. Ева же готовила хорошо и строго придерживалась рецепта, однако вкусное угощение от неприветливой хозяйки – не самое большое удовольствие.

– Не могу дозвониться, – смущенно объяснила Грейс. – Давай договоримся так: пока будем считать, что мы придем втроем, а если Джонатан не сможет, сразу сообщу. Лучше приготовить побольше, чтобы в любом случае всем хватило, правда?

С таким же успехом Грейс могла посоветовать Еве складывать мусор в холодильник.

– Слышала, что случилось у Генри в школе. Ужасно, – ни с того ни с сего объявила Ева. Грейс так удивилась, что даже не сразу сообразила, что сказала мачеха.

– В школе?.. – растерялась она. Грейс как раз отрезала стебель цветной капусты, и тут замерла над разделочной доской с ножом в руке.

– Подумать только – мать одного из учеников убили! Твой отец сегодня утром звонил с работы и рассказал.

Сама мысль о том, что отец узнал о случившемся с Малагой Альвес раньше Грейс, смущала. Нельзя сказать, чтобы отец находился в центре событий и у него было много связей. Да и Интернетом он не пользовался.

– Да, действительно ужасно.

– Ты ее знала?

– Нет. Вернее, да, но совсем немного. Приятная была женщина.

Последняя фраза вырвалась сама собой. Каждому известно, что об умерших надо говорить хорошо. На самом деле Малага впечатления особо приятной женщины не производила. Впрочем, какое это теперь имеет значение?

Грейс положила цветную капусту в паровую корзину и начала подогревать масло для соуса. Грейс приучила Генри есть цветную капусту, щедро поливая ее сырным соусом. Готовить его Грейс в свое время научила Вита. К сожалению, рецепт был практически единственным, что осталось у нее от подруги.

– А кто убийца? Муж? – уточнила Ева, будто Грейс каким-то образом могла быть в курсе. – В таких случаях убийца обычно муж.

– Понятия не имею, – ответила Грейс. – Но полиция наверняка проведет расследование…

Уже проводит, мрачно подумала она.

– Кем надо быть, чтобы убить мать своего ребенка? – продолжила мачеха. Грейс, натиравшая на терке сыр чеддер, выразительно закатила глаза. «Понятия не имею», – подумала она. Вероятно, плохим человеком.

– Да, жуткая история, – вместо этого заметила она. – Как папино бедро? Все еще беспокоит?

Даже этот безобидный вопрос, по мнению Евы, был нарушением приличий. Состояние бедер восьмидесятиоднолетнего мужа – слишком интимная тема, чтобы обсуждать с единственной дочерью вышеупомянутого мужа. А то, что из-за этой проблемы ему в скором времени, вероятно, придется делать операцию, делало вопрос еще более неприятным.

– Все нормально. Во всяком случае, не жалуется.

Поняв, что совершила промах, Грейс поскорее завершила звонок, пообещав как можно скорее выяснить, придет Джонатан или нет. Потом положила отбивные на гриль и начала смешивать расплавившееся масло с мукой.

После ужина, когда Генри вернулся к себе в комнату, чтобы поиграть на скрипке, Грейс занялась уборкой. Потом отправилась в спальню и достала ноутбук из кожаной сумки, в которой его обычно носила. Супруги давно договорились, что спальня будет зоной, свободной от технологий. Если, конечно, не считать CD-плейера, который Джонатан держал на тумбочке со своей стороны. В ящиках хранились сотни дисков в специальных кожаных футлярах. Все они разбиты на категории по жанрам и расставлены в алфавитном порядке по фамилиям исполнителей и названиям групп. В отличие от большинства меломанов, утверждавших, что любят «разную» музыку, но на деле слушающих исключительно рок, джаз или блюз, у Джонатана и впрямь были удивительно разносторонние вкусы. Муж мог отдать предпочтение как мелодиям аборигенов, исполняемым на диджериду[23], так и камерной музыке барокко или новому альбому Элисон Краусе[24].

Грейс не была технофобкой. Ее айфон играл большую роль в жизни всей семьи, и книгу она печатала на ноутбуке.

Однако Грейс не нравилось, когда со всех сторон на нее выливаются потоки ненужной информации – во всяком случае, дома. Конечно, совсем без них не обойтись – взять хотя бы рекламу. Даже любимое Грейс Национальное общественное радио не избежало греха, активно работая на интересы корпоративных спонсоров. Она, конечно, была не поклонницей диджериду – единственным в семье, кто мог слушать эту музыку, являлся Джонатан. Но, по крайней мере, на этих записях никто не пытался ничего продать слушателю.

И все же спальня с приглушенно-зелеными стенами, красными тюлевыми занавесками и кроватью в старинном стиле, на которой когда-то спали родители (матрас, естественно, был заменен на новый), была укрытием, где можно было просто пообщаться вживую, а не с помощью эсэмэ-сок или электронных писем. Грейс нравилось просыпаться в этой комнате, особенно когда не надо было срочно вскакивать и куда-то бежать и в спальне еще было темно. Приятно было видеть рядом костлявое плечо спящего на боку Джонатана. Еще Грейс любила просыпаться по ночам, когда Джонатан возвращался домой из больницы. Тогда она прижималась к нему и засыпала снова, в полусне так и не уверенная, действительно Джонатан пришел или ей это просто снится. И конечно, занятия любовью: музыка «REM», страсть и возможность не обжиматься по углам, будто подростки, а полноценным образом уединиться в собственной супружеской постели – вот она, привилегия взрослых людей. Когда Генри был маленьким, спал на этой самой кровати между папой и мамой. Сначала потому, что Грейс его туда укладывала – как и любая молодая мать, боялась оставлять ребенка одного даже на ночь. Потом Генри начал забираться к родителям сам. Но вскоре Джонатан настоял, что пора сыну спать в своей комнате дальше по коридору. Оформлением детской занималась Грейс, и стены украшали луна и звезды – нейтральный узор, подходящий и для мальчика, и для девочки. Сейчас, конечно, он был давно закрашен. Примерно в это же время Грейс надумала заодно переделать собственную спальню. Не считая кровати, которая ей всегда нравилась, и туалетного столика, к которому Грейс испытывала скорее противоположные чувства, но бережно хранила, потому что он принадлежал маме, все остальные старые предметы интерьера были заменены. Паркет освободили из-под слоя знакомого с детства бежевого ковролина, благодаря которому он, по крайней мере, сохранил первоначальный вид. Тогда же стены стали зелеными. Когда нанятая Грейс дизайнерша искренне ужаснулась при виде ткани, которую хозяйка выбрала для занавесок, специалистка была немедленно уволена. Грейс обратилась к швее, которая, по крайней мере, не высказывала собственного мнения. Джонатан же, когда дело касалось интерьеров, заявлял, что ему все равно – лишь бы жена была довольна.

И Грейс была довольна – и комнатой, и жизнью в целом. Более того, даже счастлива. Достаточно счастлива, чтобы брать на себя смелость учить других, как тоже стать счастливыми. Грейс никогда не была ни самой богатой, ни самой красивой, ни самой удачливой. Но иногда, совсем нечасто, Грейс все же посещали грустные, болезненные мысли о детях, которых она имела и потеряла из-за выкидышей. Случалось, рука вдруг сама собой тянулась к телефону, так Грейс хотелось позвонить Вите. Но всякий раз она себя останавливала, ощущая все те же растерянность и обиду. Она ведь так и не поняла, с чего вдруг Вита оборвала отношения. Еще Грейс по-прежнему скучала по маме. Но в целом не могла поверить, до какой степени ей посчастливилось. Эта замечательная жизнь с человеком, наделенным и умом, и редкими душевными качествами. Грейс до сих пор смотрела на него и думала, что, ищи она вторую половинку сейчас, выбрала бы только Джонатана. А их красивый умный сын! А квартира, где Грейс живет с самого детства! Здесь она была дочерью, здесь же стала женой и матерью. Жестокая правда заключалась в том, что Грейс очень повезло, не всем так улыбается счастье – взять хотя бы Малагу Альвес. Сидя у себя в спальне, на принадлежавшей родителям кровати и слыша, как сын занимается у себя в комнате, Грейс думала о ней.

Открыв ноутбук, она принялась выяснять подробности, которые уже знали все остальные. Естественно, на сайте «Таймс» не упоминалось об убийстве женщины, чей сын учился в престижной частной школе на Манхэттене. Однако на страницах «Ньюс» и «Пост» обнаружились маленькие заметки. Слова и фразы были настолько одинаковые, что казалось, обе писал один человек. В «Пост» говорилось:

«Элитная академия Реардон в Верхнем Ист-Сайде…»

Ну конечно, «академия», да еще и «элитная», – подумала Грейс.

«…потрясена убийством матери четвероклассника. По словам полиции, о кровавом преступлении стало известно, когда десятилетний Мигель Альвес вернулся домой и обнаружил тридцатипятилетнюю Малагу Альвес мертвой».

«Кровавое преступление»? Вот из-за таких выражений она и не читает ничего, кроме «Таймс».

«Также находившаяся в квартире девочка младенческого возраста не пострадала. Пока полиция не смогла выйти на связь с мужем миссис Альвес, уроженцем Колумбии, сорокадвухлетним Гильермо Альвесом. Альвес является владельцем печатной мастерской «Амстердам» по адресу 101, Бродвей, которая является одной из старейших и наиболее успешных в Финансовом квартале.

По количеству выпускников, поступающих в университеты Лиги плюща, Стэнфорд и Массачусетский технологический институт, академия Реардон занимает одно из первых мест в Нью-Йорке. По слухам, обучение в школе стоит от тридцати до сорока восьми тысяч долларов в год – чем старше класс, тем выше плата. На данный момент в Реардоне обучаются дети медиатитана Джонаса Маршалл-Спенсера, а также основателя хедж-фонда «Эгис» Натана Фридберга.

Всем, кто располагает какими-либо сведениями относительно этого или любого другого расследуемого полицией дела, просьба звонить в службу по приему обращений, телефон 1-888-692-7233».

Да, негусто, подумала Грейс. Даже уцепиться не за что. На полноценный скандал не хватит. И все же она достаточно долго читала «Нью-Йорк мэгэзин», чтобы знать – убийство матери ученика Реардона там вряд ли пропустят, особенно учитывая «кровавость» преступления. Нетрудно догадаться, что уроженец Колумбии Гильермо Альвес исчез неспроста, и это он расправился с женой – скорее всего, по одной из самых распространенных, избитых причин: ревность, состояние алкогольного или наркотического опьянения, финансовые проблемы, измена. Такая низкопробная бытовая драма, имеющая отношение к элитной манхэттенской школе! Тут никакой журналист не удержится.

Больше почти ничего обнаружить не удалось. Несколько бестолковых призывов на сайте Урбан Бэйби (Кто знает что-нибудь о матери ученика Реардона, которую убили?). А, загнав в поисковик «Малага Альвес», Грейс увидела весьма скромный список. Пресс-агент Джей-Колтон сказала бы, что Малага в Интернете представлена «слабо» – вернее, почти никак. Грейс и сама была слабо представлена, пока за нее не взялась вышеупомянутая Джей-Колтон. Теперь у Грейс был собственный сайт, аккаунт в «Твиттере», которым она ни разу не пользовалась, и страница на «Фейсбуке». К счастью, всем этим занималась не сама Грейс, а нанятая издательством молодая женщина из Северной Каролины. Просматривая страницу Гугл, сочетания «Малага Альвес» Грейс нигде не обнаружила, только части. «Малага город в Испании», «Малага Родригес», «Селеста Альвес», «Снять виллу в Малаге, агентство Хосе Альвеса»… Грейс почувствовала непонятное удовлетворение оттого, что не знает, кто такие Малага Родригес и Селеста Альвес, а также ни разу не бывала в испанском городе Малага, а если когда-нибудь туда и соберется, то виллу снимать не станет.

Муж, конечно, давно сбежал. Скорее всего, вернулся в Колумбию, бросив родных детей. Что и говорить, настоящий мужчина. Даже если удастся его разыскать, добиваться передачи преступника придется годами, причем вполне возможно, что результата достичь не удастся. В общем, на правосудие рассчитывать не придется, а детей можно только пожалеть. Впрочем, девочке, возможно, повезет, и ее возьмут в хорошую приемную семью. Но на мальчика, Мигеля, случившееся наложит отпечаток на всю жизнь. Чтобы понять, что развитию ребенка будет нанесен непоправимый вред, не надо ни опыта психолога, ни опыта родителя.

Грейс почувствовала, что больше не злится на тех двух детективов. Неприятно знать, что главный подозреваемый в убийстве скрылся и добраться до него вряд ли удастся. Остается только разговаривать со знакомыми жертвы, даже если те толком с ней не общались и ничем не могут помочь. Совершенно бестолковое занятие. Грейс искренне пожалела, что ей нечего сообщить полиции. Но – увы…

А больше всего Грейс жалела о том, что Джонатана нет дома. Уж он, с его-то опытом, нашел бы нужные слова и помог бы облегчить непонятно чем вызванное чувство вины, одолевавшее Грейс после разговора с Сильвией. Хотя, казалось бы, что она могла сделать? Спросить у малознакомой женщины: «Ваш муж, случайно, не собирается вас убить? Если да, хотите, проконсультирую?»

Вот бы Джонатан уже прослушал сообщения. Или, еще лучше, позвонил. Или, отправляясь на мероприятия, не отключал телефон. Зачем нужно столько каналов связи, если не можешь воспользоваться ни одним из них?

Больше всего Грейс нравилось звонить по телефону. Но Джонатан был более продвинутым – сначала приобщился к электронной почте, потом освоил эсэмэски. Может, и впрямь попробовать написать письмо? – пришло в голову Грейс. Она зашла в почтовый ящик, который в основном использовала для деловой переписки, включая те случаи, когда речь шла о семейных делах. Например: «Постарайся приехать к семи. Сам знаешь, как разойдется Ева, если вовремя не сядем за стол». Или: «У меня клиент. Можешь отвезти Генри на музыку?» Сейчас прибегнуть к этому средству связи будет вполне уместно. Грейс набрала адрес Джонатана, а в теме письма напечатала язвительное «Жена разыскивает пропавшего мужа». Письмо получилось следующее:

«Милый, позвони. Леди Ева хочет знать, готовить на тебя завтра или нет. А еще в Реардоне кое-что произошло. С Генри это не связано, но – представь себе – ко мне приходила полиция! Все это очень неприятно. А теперь приятная новость – сегодня у меня брали интервью для «Сегодня»! Люблю, целую. Грейс».

Она нажала на «отправить», и тут услышала этот звук. Потом еще раз, и еще. Звук был самый привычный – во всяком случае, стал таким за время супружеской жизни. Если твой муж доктор – по крайней мере, с такой специализацией, как у Джонатана, – его постоянно вызывают к пациентам в больницу. Да и родители их всегда должны иметь возможность в случае необходимости связаться с врачом. Этот звук неоднократно прерывал ужины в ресторане, походы на концерт, прогулки, сон и даже занятия любовью. Щелчок-пауза, щелчок-пауза, щелчок-пауза, потом тишина. Для Грейс звук означал – «Кто-то отправил твоему мужу имейл».

Повернувшись, Грейс взглянула на знакомую тумбочку Джонатана. Белая керамическая лампа – такая же, как и у нее самой. Номер «Нью-Йоркера» за прошлую неделю. Диск Бобби Шорта. Живой концерт в Таун-Холл, одна из любимых записей ее мужа. А еще – одна из многих пар очков для чтения, которые Грейс регулярно ему покупала. Брать приходилось самые дешевые, из аптеки, потому что Джонатан слишком часто терял их или ломал оправу. Но ни один из этих предметов не объяснял, откуда взялся звук, а Грейс была уверена, что точно его слышала. Никаких оснований для тревоги у нее не было. Кто будет вздрагивать от знакомого звука в знакомой обстановке, даже если услышать его никак не ожидаешь?

Отложив ноутбук, Грейс встала с кровати и опустилась на колени, игнорируя нарастающий шум в голове, из-за которого трудно было сообразить, что означает услышанный сигнал. Грейс открыла тумбочку Джонатана и увидела знакомые и привычные предметы: три битком набитых кожаных футляра с дисками – джаз, рок, классическая поп-музыка и, конечно, диджериду, – несколько меню доставки из ресторанов, сложенная программка с последнего концерта учеников Виталия Розенбаума. Видимо, Грейс просто послышался этот звук, и единственное, что он означает, – насколько ей не хватает мужа. А хуже всего было то, вдруг осознала Грейс, что она толком не знала, где он. И если она и вправду думает, что звук ей померещился, зачем отодвигает кожаные папки? Чтобы увидеть нечто совершенно неожиданное – а точнее, безошибочно узнаваемый «блэкберри» Джонатана. Дисплей беззвучно мигал, отчаянно сигнализируя, что батарея разряжена. А зеленый индикатор сообщал – как будто Грейс и так не знала! – что кто-то только что отправил ее мужу имейл.

Глава 9

А ты не слушай

Так закончилась прежняя жизнь Грейс. Однако сильной тревоги она пока не ощущала. Просто озадаченно закрыла дверцу тумбочки, потом заперла на задвижку, будто мобильный телефон мог сбежать. Потом всю ужасную ночь просидела на кровати, погруженная в свои мысли, но думала не о трясине, образовавшейся у нее под ногами. К счастью, она до сих пор не сложила из разрозненных фрагментов целостную картину. Впрочем, это был тот случай, когда фрагменты сами по себе достаточно плохи. Что-то, связанное с Джонатаном, и с малознакомой женщиной, которую убили, и с полицией. Генри лег около десяти и перед сном пришел обняться. Очень неправдоподобно изображая жизнерадостность, Грейс прижала сына к себе, надеясь, что он не почувствует, как она дрожит. С тех пор прошло несколько часов, а Грейс все не спала.

Конечно, у нее были кое-какие варианты. Например, позвонить в больницу начальнику мужа, которого звали Робертсон Шарп-третий (впрочем, Джонатан давно уже переименовал его в Шарпея). Можно объяснить, что муж – «Ах, он у меня такой рассеянный!» – забыл дома телефон, и спросить, нельзя ли связаться с кем-нибудь из его коллег, тоже поехавших на конференцию. Еще один вариант – позвонить прямо на конференцию, но Грейс не знала, как она называется и где проходит. Съезд онкологов-педиатров в Кливленде? Нет, слишком общо. А что, если позвонить Стю Розенфельду, который замещает мужа? Нет, с таким же успехом можно просто оповестить всех знакомых, что жена Джонатана Сакса понятия не имеет, где ее муж, и «стоит на ушах». А Грейс на ушах не стояла. И все же…

Грейс невольно вспоминала утро понедельника. Они, как всегда, разговаривали за кофе, а Генри ел завтрак – сын был единственным членом семьи, который завтракал. Супруги делились друг с другом планами на день. Грейс точно не припоминала, но, кажется, она до четырех часов принимала клиентов, а потом отводила Генри на урок музыки, а Джонатан был записан к дантисту. Мужу надо было наконец поставить постоянную коронку на нижний зуб, который он сломал год назад. В больнице поскользнулся на лестнице и упал. Еще что-то такое обсуждали про ужин. Кто-то из них должен был что-то купить по пути домой, вот только что и где? В любом случае про Кливленд Джонатан ни словом не обмолвился. Может, собирался улетать после этого самого ужина? А потом решил, что идея плохая – конечно, вместе они ужинали редко, но тогда придется вылететь поздним рейсом, а конференция начинается с утра пораньше. Наверное, Джонатану просто вдруг пришла в голову эта мысль, он проверил расписание рейсов и быстро забежал домой за вещами, а Грейс решил позвонить позже. И позвонил – кажется, после полудня. Звонка она не слышала, но по дороге до школы прослушала сообщение на автоответчике. Вот почему после урока музыки они с Генри отправились ужинать в кубинский ресторан на Бродвее. Сообщение было ничем не примечательное: «Лечу на конференцию. Еду в аэропорт. Название отеля не помню, а все бумаги в сумке. Позвоню, когда доберусь. Вернусь через пару дней. Люблю, целую!» Грейс даже не стала сохранять это сообщение – да и зачем? Джонатан часто уезжал на конференции, и длились они обычно несколько дней, а случалось, и дольше. Чаще всего они проводились в городах на Среднем Западе, где находились крупные больницы. Например, в Огайо располагалась Кливлендская клиника, а клиника Мэйо… кажется, в Миннесоте? Грейс толком не пыталась запомнить все эти подробности, да и зачем? Жителям Нью-Йорка для получения медицинской помощи нет необходимости куда-то ехать. А что касается мужа, то он ей обязательно позвонит. И сама Грейс может позвонить ему. Какая разница, где сейчас Джонатан, в Китае или за углом? Главное, чтобы телефонный номер был тот же. Но проблема как раз в том, что телефон Джонатан оставил.

Нет, не забыл. К сожалению, было совершенно ясно – муж никак не мог забыть «блэкберри» в том месте, где его отыскала Грейс. Между кожаными футлярами в тумбочке. Мобильники не забывают в таких труднодоступных местах. Вот это подозрительное обстоятельство и не давало Грейс покоя.

Обсуждали планы на день – ничего особенного. Планы изменились – тоже ничего особенного. Второпях позвонил жене, чтобы поставить в известность об изменившихся планах, а потом забыл телефон – со всяким случиться может. Но засунуть мобильник к задней стенке тумбочки, спрятав между футлярами?..

И вообще, почему не позвонить жене с конференции? В Огайо Джонатан или в Миннесоте, ничто ему не мешает это сделать. Просто узнать, как дела. А заметив, что случайно забыл мобильник, Джонатан непременно ей набрал бы.

Он из тех, для кого лишние звонки домой не проблема, а удовольствие. Джонатан как-то сказал, что звук ее голоса успокаивает – даже на автоответчике в кабинете. Грейс это признание растрогало до глубины души. Она всегда знала, что является для Джонатана единственной настоящей семьей, и началось это практически с тех пор, как они познакомились. Грейс понимала – с ней муж обрел чувство надежной гавани и принадлежности, которого в детстве ему не хватало в родной семье. То, что при столь малообещающем начале Джонатан стал таким чутким, отзывчивым и неравнодушным, лучше всяких слов говорило о том, что он за человек.

Но, думая обо всем этом, Грейс вдруг вспомнила еще кое-что. Вернее, кое-кого. Женщину, сидевшую у нее на кушетке много лет назад, в конце восьмидесятых. Кушетка сохранилась до сих пор, а вот кабинет был другой. Это был ее первый офис на Манхэттене. Грейс совсем недавно закончила учиться и только-только вырвалась из-под чересчур заботливого крылышка мамы Роз, чтобы начать самостоятельную практику. Так вот, эта женщина, эта клиентка… Имя ее Грейс не припоминала, но хорошо запомнила шею, довольно жилистую и длинную, – последнему факту она тогда даже слегка позавидовала. Женщина пришла одна, но поговорить хотела не о себе. Ее беспокоил муж, поляк по происхождению, работавший параюристом[25]. Сначала они встретились в фитнес-клубе, потом в любимом кафе этой женщины. Период ухаживаний длился недолго, но за это время мужчина успел рассказать печальную историю своего тяжелого детства, полную таких горестей и лишений, что даже самый отъявленный мизантроп почувствовал бы сострадание. Сколько он пережил! Клиентка повторяла это снова и снова. Удивительно, каких успехов он добился при такой трудной жизни! Мальчик из практически неграмотной семьи смог поступить в университет, потом не побоялся в одиночку эмигрировать в Америку. Причем прибыл, не имея за душой ни единого пенни, а его диплом о юридическом образовании в США был совершенно бесполезен. Бедняге пришлось работать в подчинении у юристов, которые были моложе, чем он, и не обладали даже частью его способностей. Снимал квартиру в Квинсе, где ютилась еще куча народу, условия были ужасающие. А главное, над головой, точно дамоклов меч, все время висела угроза депортации. Но тут появилась прекрасная избавительница, спасшая его силой любви и законного брака, а также полезных знакомств, благодаря которым квалификация новоиспеченного супруга была подтверждена. Когда Грейс осторожно предположила, что, возможно, клиентка слишком мало знает о мужчине, за которого вышла замуж, мышцы красивой шеи клиентки напряглись, и она с некоторой досадой ответила: «Я знаю, из какой среды он вышел и чего достиг. Этого мне достаточно».

Сам муж на сеанс ни разу не явился. Женщина объяснила, что это национальное – там, откуда он родом, нет традиции обращаться к психологам. А потом перестала приходить и она сама. Несколько лет спустя Грейс случайно заметила ее на рынке «Элис» на Третьей авеню, за прилавком с сырами. Грейс подошла и деликатно напомнила, при каких обстоятельствах они встречались. Оказалось, бывшая клиентка до сих пор живет в той же маленькой квартирке, но теперь в одиночку воспитывает дочь. Муж ушел вскоре после рождения девочки, затем помог с эмиграцией своей старой польской знакомой и женился на ней. Во время бракоразводного процесса интересы бывшего супруга представлял один из партнеров основанной им юридической фирмы. И этот партнер, помимо всего прочего, умудрился вытрясти из жены компенсацию за моральный ущерб.

Грейс сидела на кровати неподвижно. Внизу, на Парк-авеню, завыла сирена. Грейс завернулась в наброшенное на плечи одеяло. Ноутбук она больше не открывала. Подумывала о том, чтобы поискать информацию о конференции в Кливленде, но не смогла себя заставить. Кроме того, наверняка все уладится само собой. Грейс просто раздувает из мухи слона. У клиентов тоже такое случалось. Много раз она видела, как женщины почем зря изводятся из-за пустяков. Правда, в некоторых случаях это были не пустяки. Возможно, ее случай относится к первой категории.

Почти с облегчением Грейс вспомнила, что у них с Джонатаном уже была похожая ситуация, и тогда все благополучно обошлось. А ведь Грейс беспокоилась точно так же! Это было, когда они только поженились. Грейс целых два дня понятия не имела, где Джонатан. Тогда он был врачом-ординатором и, как и все ординаторы, дежурил в больнице по тридцать шесть часов подряд. После этих смен Джонатан приползал домой совершенно измотанный, соображал туго и к общению был не расположен. Кроме того, мобильных телефонов тогда еще не было. Впрочем, в том, что человек не находится постоянно на связи, есть и свои плюсы, подумала Грейс. Конечно, она бы ни за что не выпустила Генри из дома без мобильника (а если бы могла, то и GPS-локатор ему навязала). Зато пятнадцать лет назад Грейс так не тревожилась, когда Джонатан пропал на пару дней. Она, конечно, звонила в больницу и даже просила передать мужу, чтобы вышел на связь, но результата не дождалась. Поженились они совсем недавно, и оба работали сутками, поэтому Грейс не сразу сообразила, что даже не представляет, где ее муж. Казалось, она помнит его график и знает, когда он должен ввалиться в дверь неуютной квартиры на Шестьдесят пятой улице и упасть на стоявшую в нише двуспальную кровать. Но когда Джонатан не пришел в нужное время, одну половину дня Грейс провела, пытаясь сообразить, где он может быть, а вторую звонила в больницу. Может, Джонатан кого-нибудь подменяет? А может, муж слишком устал, чтобы ехать домой, и лег спать на кушетку в одной из специальных комнат, которые появились во всех больницах после трагического случая с Либби Зайон? Тогда в смерти восемнадцатилетней пациентки обвинили двух хронически не высыпающихся ординаторов – справедливо или нет, другой вопрос. Как ни странно, благодаря отсутствию мобильных телефонов тогда Грейс гораздо легче было убедить себя, что с Джонатаном все в порядке. Тревога представляла собой настойчивое тянущее ощущение, отвлекавшее от привычных повседневных мыслей. О чем Грейс думала до рождения ребенка? О событиях дня? О том, что приготовить на ужин? Тогда, конечно, было неприятно, однако сейчас Грейс чувствовала себя гораздо хуже. Казалось, внутри воет сирена, сигнализирующая о том, что произошло нечто очень, очень плохое, но что, Грейс пока не знала. Даже название дать затруднялась.

Сколько времени пропадал Джонатан в тот раз? День, ночь, потом еще день и большую часть третьего. Потом наконец явился домой, причем вид у мужа был прямо-таки до неприличия бодрый. Грейс была безумно рада его видеть. Сразу спросила, где был. Взял на себя чужое дежурство? Джонатан ответил «да». Переночевал в больнице? Да, подтвердил он. Разве ему не передавали, что она звонила? Оказалось, что нет. У них в больнице это обычное дело, все уже давно привыкли. Нехорошо, конечно, но в онкологической больнице другого ожидать не приходится. Правда, несколько часов назад Джонатану попадалась на глаза бумажка с номером Грейс, но он рассудил, что все равно скоро будет дома, вот и не стал будить.

Хорошо, но почему Джонатан сам не позвонил ей и не предупредил, что задержится на целых несколько дней? Можно же было сказать. Неужели не понимал, что Грейс волнуется? Волнуется? Почему? Джонатан искренне недоумевал. Он же врач, а не больной. Вот плачущим родителям, наблюдающим, как их ребенка накачивают сильнодействующими препаратами, и впрямь есть из-за чего волноваться.

Конечно, Грейс сразу смутилась. Стало неудобно, что она до такой степени себя накрутила. Да, хорошо, Джонатан не набирает ее номер каждые две секунды, и что с того? У него без этого забот хватает. Сколько больных детей нуждаются в помощи! Джонатан постоянно занят чем-то важным. За это она его и выбрала.

И вообще, чего именно боялась Грейс? Если бы и впрямь произошло что-то плохое, если бы у Джонатана был сердечный приступ, инсульт или опухоль мозга, кто-нибудь из коллег, даже задерганные женщины, принимавшие звонки, непременно попытался бы связаться с Грейс. А они ее просто игнорировали, потому что понимали – с Джонатаном все в порядке, зато его жена ведет себя как полная идиотка. Но, к сожалению, сейчас ситуация другая.

Тогда Грейс разнервничалась на пустом месте, а теперь, наоборот, не заметила того, на что следовало бы обратить внимание. Если бы к ней с похожей жалобой обратилась клиентка, Грейс бы так и сказала.

Ей никогда не приходило в голову, что Джонатан может уйти от нее. Никогда. Даже во время трехдневных переживаний, которые сама себе устроила, Грейс не рассматривала такой возможности. И сейчас не рассматривает. Эта мысль ни разу не посещала ее с того вечера, когда они встретились в подвале общежития. Почувствовав узнавание, влечение и облегчение одновременно, Грейс поняла – вот он, тот самый.

Когда-то давно одна клиентка рассказывала, что, познакомившись с будущим мужем, сразу подумала: «Ну слава богу, больше не надо бегать на свидания». Грейс в свое время тоже ощутила нечто подобное. Все, закончились дни, когда она находилась в поиске. Правда, этот практичный внутренний голос целиком заглушило мгновенно нахлынувшее влечение. Грейс, конечно, пыталась представить, каким будет мужчина, в которого она влюбится. Как и все, фантазировала о семейной жизни, детях, совместной старости. Однако, стоило увидеть Джонатана, и Грейс сразу поняла – другой мужчина ей не нужен. Осталось только понять, можно ли рассчитывать на взаимность.

Вот он, тот, с кем Грейс хочет вместе состариться. Джонатан Гэбриел Сакс, двадцать четыре года, худой, но крепкий, на щеках ямочки, волосы вечно растрепанные. Умный, энергичный, трогательный. Посмотришь и не поверишь, что он из такой семьи!

Так и прошла ночь, в компании с легким физическим дискомфортом и сильными душевными страданиями. Время от времени Грейс забывалась не приносившим облегчения сном. Стоило проснуться, и снова начинали одолевать мучительные мысли. В семь утра Грейс заставила себя встать и стала собирать Генри в школу. Пожарила ему тост, сделала себе кофе – как и в любое нормальное утро. Дожидаясь, когда Генри соберет портфель, Грейс почему-то чувствовала нетерпение, хотя уже заранее боялась того момента, когда он скроется в дверях школы, и на нее снова накинутся тревожные мысли.

Как только они с Генри свернули с Лексингтон-авеню, сразу стало заметно, что атмосфера сегодня в школе будет напряженная. Достаточно было того, что поблизости стоял фургон с эмблемой канала «Нью-Йорк 1». Рядом с машиной Грейс заметила нескольких человек, в которых безошибочно узнавались репортеры. И конечно, перед входом собралась целая толпа родителей – вернее, матерей. Кто отправит ребенка в школу с няней и добровольно согласится пропустить такое событие? Большинство мам были в одежде для йоги или спортивных костюмах. На кожаных поводках они держали собак. И на тротуаре, и во дворе эти женщины собирались в тесные группы по несколько человек и оживленно обсуждали ситуацию. Женщин было так много, что Грейс невольно подумала: вот где настоящая беда, а с ней на самом деле ничего плохого не произошло. Убитая мать, осиротевшие дети, переживания для других учеников, нежелательное внимание к школе в целом. Грейс почти приободрилась. Недоразумение с Джонатаном непременно разрешится само собой, а вот Малагу Альвес уже не вернуть, а ее сыну и дочери ничем не поможешь.

Ободряюще сжав плечо Генри, Грейс попрощалась с сыном, потом позволила затянуть себя в группу под предводительством Салли Моррисон-Голден.

– Господи! – воскликнула Салли, как только Грейс присоединилась к ним. – Ужасная история!

Она держала в руках огромный пластиковый стакан из «Старбакс», то качая головой, то дуя на кофе.

– Кто-нибудь видел мужа? – спросила женщина, которую Грейс не знала.

– Я. Правда, всего один раз, – ответила Линси – та самая, которая коллекционировала сумки «Биркин».

Сегодня эта женщина выглядела еще моложе и свежее, чем в тот день, когда выставила Грейс за дверь и отправила к консьержу вызывать такси.

– Сначала и не подумаешь, что он отец нашего ученика, – продолжила делиться впечатлениями Линси. – Думала, в школе работает. Ну, вы понимаете. Даже, кажется, поставила в известность, что в женском туалете бумажные полотенца закончились.

Удивительно, но факт – Линси рассказывала об этом эпизоде без малейшего смущения. Несмотря на то что скрывшийся в неизвестном направлении мистер Альвес, скорее всего, и убил жену, Грейс даже оскорбилась за этого незнакомого ей мужчину.

– Это, наверное, перед родительским собранием было? – предположила одна из мам.

– В самую точку. Представляете – сижу в классе, и вдруг он заходит и тоже садится! Сразу подумала: «Вот не повезло! В одном классе с Вилли оказался сын уборщика!»

Линси выразительно закатила глаза. Видимо, все еще находила случай забавным.

– Сами понимаете, я ведь южанка, у нас с этими вещами строго…

«С какими «вещами»?» – подумала Грейс. Но решила, что связываться ни к чему. Правильнее будет воспользоваться случаем и задать пару вопросов. Вдруг кто-то что-то знает?

– А где дети? – спросила Грейс.

Все сразу повернулись к ней.

– Какие дети? – уточнила мама одного из дошкольников.

– Малаги Альвес. Мигель и маленькая девочка.

Все растерянно уставились на Грейс.

– Понятия не имею, – сказала одна.

– Наверное, органы опеки забрали, – предположила вторая.

– Их теперь, наверное, обратно в Мексику отправят, – прибавила третья. Еще одна незнакомка, но Грейс часто ее видела в компании Салли.

Между тем Салли опять подула на кофе.

– Дафна вчера из школы такая расстроенная вернулась! В класс приходил психолог, что-то там говорил про Мигеля. Не понимаю, разве нельзя было сначала спросить разрешения у родителей?

– Они и спрашивали, – возразила одна из незнакомок. – Ты, наверное, просто электронную почту не проверила. Писали – если кто-то против, просьба известить директора.

– А-а, – Салли пожала плечами. – Я теперь туда редко заглядываю. Все общение через «Фейсбук».

– Неужели во все классы психолог приходил? – уточнила только что подошедшая Аманда. – Редмонд, кажется, не предупреждал…

Фамилию Редмонд носил неприятный молодой учитель, от которого стонал весь седьмой класс.

– Нет, – с важным видом пояснила Салли. – Только к четвероклассникам. И то не ко всем, а к тем, кто учился вместе с Мигелем. Как Дафна, – зачем-то повторила она. – Рассказывает, сидели в кругу, говорили про Мигеля – мол, когда вернется в школу, надо относиться к нему по-доброму, или что-то в этом роде.

– Если вернется, – отметила очевидное Аманда.

– Боже, – ахнула Линси, выуживая темные очки из очередной сумки. На этот раз – из страусиной кожи, цвета фуксии. Смотрела она куда-то в сторону крыльца. – Видели этих парней?

Грейс оглянулась и заметила двух вчерашних знакомых – ирландско-латиноамериканский полицейский дуэт, с которым беседовала в подъезде. Сейчас они стояли возле главного входа и разговаривали с помощницей директора Хелен Кантор. Записей не делали, зато очень много кивали.

– Ой, это же те самые детективы, с которым я вчера встречалась! – радостно объявила Салли. – Точно – вот… как там его?.. Менендес.

«Мендоса», – мысленно поправила Грейс и вспомнила, как вчера разглядывала его жирную шею.

– Ты с ними разговаривала? – спросила Грейс вслух.

– Вчера утром. Пришли и начали задавать всякие вопросы про аукцион, про комитет – в общем, про все подряд. Я, конечно, и сама собиралась позвонить, только они меня опередили.

Одна из незнакомок спросила:

– И что ты им сказала?

– Правду, конечно, – рассказала про собрание комитета у меня дома, и про то, что творилось на аукционе в субботу.

«О чем это она?» – озадаченно нахмурилась Грейс.

– Ты о чем? – будто прочитала ее мысли Аманда.

– По-твоему, когда вокруг женщины сразу десять мужчин увивается – это обычное дело? Думаешь, ее неожиданная популярность здесь ни при чем? А вот я рассудила, что надо поставить в известность полицию. Нет, Малага, конечно, их не провоцировала. Я не из тех, кто делает из жертвы козла отпущения, – с легким вызовом сообщила Салли. – Но если мои показания могут помочь найти убийцу, молчать нельзя.

– Найти убийцу? – переспросила шокированная Линси. – Ты вообще о чем? И так понятно – убийца муж! Он ведь сбежал.

– Ну-у… – протянула незнакомая женщина, – дело может быть и в наркотиках. Вполне вероятно, за ее мужем охотился наркокартель. Бандиты ворвались к нему, но в квартире была только Малага. Вот он теперь и прячется. Он же мексиканец! Они через одного наркотиками промышляют.

Подумаешь, перепутала Мексику с Колумбией, мрачно отметила Грейс. Впрочем, никто из здесь присутствующих в деятельности латиноамериканских наркокартелей не разбирается.

Наконец Грейс надоело слушать эту трескотню, и она стала искать удобного случая сбежать. По всему двору толпились матери учеников – видимо, обменивались теми же самыми крохами сведений. Обычной жизнерадостности как не бывало – ну, хоть это хорошо. Однако Грейс все равно не нравилось общее настроение. Погрустили из-за трагедии, поволновались за собственных детей и теперь приступили к самой главной, «интригующей» части программы. Машина телевизионщиков стояла на улице. Во двор въехать она не могла, поэтому все пространство заняли мамаши. Впрочем, эти женщины вообще привыкли вращаться в сферах, куда не могут проникнуть другие. Привыкли, что для них всегда находится свободный столик. На их звонки неизменно отвечают. Их детей принимают в лучшие школы города. В магазине не приходится записываться в очередь на новую дизайнерскую вещь. И вообще, наряды им подбирают профессиональные консультанты. И въехать они могут куда угодно, лишь приветливо помахав ручкой охраннику. Но вряд ли кому-то из этих женщин приходилось участвовать в расследовании, тем более в таком удобном качестве – с одной стороны, дело их не касается, а с другой – есть возможность находиться в центре событий. Редкая возможность, прямо приключение. И сейчас они этой возможностью пользуются.

Вдруг кто-то окликнул Грейс по имени. Она обернулась. Рядом стояла Сильвия. Грейс не заметила ее в толпе.

– Уже говорила с Робертом? Он тебя ищет.

– Правда? – недоумевающе спросила Грейс. – Зачем?

Впрочем, она уже догадывалась. Нет ничего удивительного в том, что Роберт решил обратиться к специалистам по психологии среди родителей. В таком деле не обойтись без совета, консультации. Грейс пожалела, что он сразу не обратился к ней, вместо того чтобы устраивать общее собрание четвертого класса и разжигать ненужную шумиху своим загадочным письмом.

– Не знаю, – ответила Сильвия. – Но думаю, дело как-то связано со всем этим.

– Наверняка, – согласилась Грейс. – Я, конечно, могу побеседовать с детьми, если он хочет.

– Еще Роберт сказал, что завтра собирается открыть черный ход, – прибавила Сильвия.

Упомянутый черный ход представлял собой узкую аллею, разделявшую улицу и задний двор, где находилась детская площадка. В основном им пользовались во время пожарных учений. Сколько Грейс могла припомнить, в качестве запасного выхода ее раньше не использовали. Впрочем, на что только ни пойдешь, чтобы сбежать от журналистов, подумала Грейс.

– Уверена, скоро страсти улягутся, – сказала она Сильвии, – и все успокоятся. Со школой убийство никак не связано.

– Надеюсь, ты права, – пожала плечами Сильвия.

Оставив школьных мамаш и дальше сплетничать, Грейс вошла в холл, потом поднялась наверх, где располагались кабинеты администрации. Шагая по лестнице, она поглядывала на развешанные на стенах рисунки учеников, фотографии классов в рамках, а также афиши школьных спектаклей и концертов. Среди них попадались даже «реликвии», относившиеся к школьным годам Грейс. Проходя мимо одного такого снимка, она вдруг узнала себя. Вот она, двенадцатилетняя семиклассница Грейс в костюме для мюзикла по мотивам оперы «Гондольеры». Она, конечно, пела в хоре. Грейс уже много раз видела эту фотографию и всегда обращала внимание на прямую, безупречно ровную белую линию пробора, особенно выделявшуюся из-за контраста с темными косами. Грейс не могла припомнить, когда в последний раз заплетала волосы в косы. Или делала прямой пробор.

Тяжелая дубовая дверь кабинета Роберта была приоткрыта, но Грейс все равно постучала. Сидевший за столом директор едва не подскочил от неожиданности.

– A-а, это вы! Отлично. Значит, Сильвии удалось вас найти?

– Во дворе.

– Вот как? – Почему-то вид у Роберта был слегка растерянный. – Закройте, пожалуйста, дверь.

Грейс выполнила просьбу и села на один из стульев по другую сторону стола. Невольно возникало ощущение, будто она провинившаяся ученица, вызванная для строгого разбирательства. Впрочем, к директору Грейс ни разу не вызывали – ни в детстве, ни в качестве родителя. Грейс всегда была послушной и благовоспитанной девочкой, а Генри, похоже, унаследовал от нее эти качества.

После небольшой паузы, во время которой сложилось странное впечатление, будто Роберт забыл, зачем ее пригласил, Грейс сказала:

– Да, ужасный случай.

Произнесла она эту банальную фразу, лишь бы прервать молчание.

– Конечно. – Почему-то Роберт избегал смотреть ей в глаза. – Как вы?

Грейс озадаченно нахмурилась:

– Я? Со мной все нормально. Я ведь ее почти не знала. Но вы молодец, что не игнорируете ситуацию, держите руку на пульсе…

Про рассылку Грейс упоминать не стала. Нет никаких оснований считать, что Роберту интересно ее мнение по этому поводу, пока он сам ее не спросит. Но Роберт упорно молчал. Наконец Грейс уточнила:

– Хотите, чтобы я поговорила с детьми? Вообще-то обычно с детьми не работаю, но, если не хватает школьных специалистов, с радостью помогу.

В первый раз Роберт посмотрел ей прямо в лицо.

– Грейс, – произнес он. – В Реардон приходила полиция.

Грейс села на стуле прямо.

– Я так и поняла. Наверное, хотели побеседовать с вами о случившемся? – произнесла она подчеркнуто сдержанным, спокойным тоном.

Однако Роберт продолжал смотреть на нее так, будто не совсем понимал, к чему клонит собеседница. Что это с ним, ломала голову Грейс. Сейчас директор был совсем не похож на веселого, чуть фамильярного и совсем немножко выпившего Роберта, с которым Грейс болтала в субботу вечером. Сколько дней назад это было? Грейс посчитала. Всего несколько. Вид у Роберта был такой, будто у него стряслась какая-то неприятность. Впрочем, так и было.

– Да, но они приезжали еще несколько раз.

– Хотели поговорить о сыне миссис Альвес? – озадаченно предположила Грейс. – О Мигеле?

Директор кивнул. Тут луч утреннего солнца очень неудачно осветил его голову, и сквозь поредевшие волосы явственно проглянула намечающаяся проплешина. Бедный Роберт, невольно подумалось Грейс. Лысеет. А ведь еще вполне интересный мужчина…

– Детективы хотели знать, на какие средства Мигель обучается в Реардоне, – продолжил Роберт. – Спрашивали про стипендию.

– Да, странно, – произнесла Грейс. Впрочем, тем же самым словом можно было охарактеризовать весь разговор. – Какое полиции дело до его стипендии?

Роберт снова взглянул на нее и поджал губы. Вид у директора был крайне растерянный.

– Грейс, – наконец смущенно выговорил он, – надеюсь, вы понимаете, что я вынужден целиком и полностью сотрудничать с полицией. Возможно, я не совсем понимаю суть их методов, однако в любом случае должен предоставить сведения, которых от меня требуют.

– Разумеется, – кивнула недоумевающая Грейс. – Я… тоже не представляю, какое отношение к делу может иметь процедура присуждения стипендий, но, как вы правильно заметили, полиции виднее.

– Стипендия Мигеля не совсем обычная. Средства поступали по другим каналам.

Грейс почувствовала, что вот-вот взбесится и потеряет самообладание, хотя подобные вспышки были характерны для нее исключительно в подростковый период. Хотелось возмутиться: «Мне-то какое дело?» Однако Грейс сочла за лучшее промолчать.

Теперь Роберт просто сидел и смотрел на нее. Казалось, директор утратил способность соображать здраво. Что за нелепый разговор! Сколько она уже просидела в этом кабинете? Однако до сих пор недоумевает, по какому поводу Роберт ее вызвал. Причем атмосфера становилась все более напряженной. Даже стоять во дворе среди взволнованных мамаш было приятнее.

– Так вы хотите, чтобы я поговорила с учениками? – наконец спросила Грейс. – Утром у меня очень плотный график, но могу зайти днем…

Роберт сел прямее и натянуто улыбнулся:

– Нет, спасибо. Очень мило с вашей стороны, но, думаю, мы справимся своими силами.

Грейс пожала плечами и, мысленно произнеся «Ну, в таком случае…», просто встала и вышла из кабинета. Оставалось только пожалеть о том, что она не сделала этого раньше. Поведение Роберта одновременно и раздражало, и заставляло задуматься, что вынудило его вести себя таким странным образом. Когда Грейс снова проходила под своей фотографией в образе гондольера с косами, вдруг подумала – а что, если директор хотел попросить о помощи для себя? Вдруг ему самому нужна консультация? Что и говорить, ситуация достаточно стрессовая. Грейс сразу почувствовала себя виноватой. Замерла, положив руку на перила, и обернулась.

Но вернуться она не может. Больше всего Грейс сейчас хотелось сбежать отсюда, желательно на свежий воздух.

Выйдя через главные ворота, Грейс свернула на восток и зашагала по усаженной деревьями улице. Потом свернула на юг и по Третьей авеню направилась к своему офису на Семьдесят шестой улице. Впрочем, первому клиенту назначено только через час. Представив, как сидит одна в тихом кабинете или, еще хуже, снова тянется к компьютеру, Грейс вдруг поняла, что испытывает, – опасение. Она проверяла мобильный телефон каждые десять минут, однако ни звонков, ни эсэмэсок не было. Во всяком случае, важных. А те, что пришли, только раздражали. Новостная рассылка Си-эн-эн – в Пакистане произошло землетрясение. Магазин, о котором Грейс ни разу не слышала, предлагал купить совершенно не нужный ей товар. Из Реардона сообщали, что все желающие могут прийти на встречу с психологами в столовой для дошкольников после трех часов дня. Собрание было организовано для «родителей, тревожащихся за детей». «Какие же мы все эгоисты, считаем важными только собственные переживания! – с удивлением и раздражением думала Грейс. – Ах, мы все такие чувствительные, никто не должен нас волновать – ни нас, ни наших драгоценных детишек!» Тревожилась ли Грейс? Конечно, и тревожило ее то, что есть на свете мужья, способные совершить «кровавое убийство» жены, причем так, чтобы ее потом нашел их общий ребенок. «Считаю, что для детей это не совсем полезно. У них потом будут «некоторые затруднения». Подобные случаи демонстрируют, что обстановка в семье «не совсем здоровая». Ребенка такое положение дел может «огорчить». А еще меня немножко тревожит то, что я не знаю, где мой муж».

До офиса Грейс добралась примерно за десять минут до прихода клиентов и занялась привычными мелкими делами.

Включила свет, заглянула в ванную, пополнила запас бумажных носовых платков, проверила график. Клиенты на сегодня будто нарочно подобрались, подумала Грейс. У клиентки, которая должна была вот-вот прийти вместе с мужем, проблема была в следующем. В прошлом году пара разошлась по причине измены супруга, а потом приняла твердое, зрелое решение спасти брак любыми средствами. Грейс, хотя и находила само намерение похвальным, не верила, что муж, сценарист по профессии, перестанет заглядываться на других женщин. Потом пришла та самая женщина, которой не давали покоя «студенческие эксперименты» мужа. Теперь они с Грейс вынуждены были обсуждать эту тему постоянно. Сегодня клиентка пришла одна, и хотя Грейс обычно не соглашалась консультировать пары по отдельности, в этом случае она была уверена, что совместным сеансам больше не бывать. Причем, скорее всего, женщина будет приходить на приемы и после официального развода. Затем пришла очередь новой клиентки. Бедняжка очень переживала – они с женихом работали в одной фирме, и вдруг его обвинили в растрате.

После работы Грейс ждали на традиционный ужин у папы дома. Где Джонатан, она по-прежнему не знала. Решила еще раз попытаться написать электронное письмо. Напечатала адрес. Грейс злило, что ей приходится буквально заставлять мужа позвонить. Да, порой Джонатан бывал рассеянным. Забывал о назначенных встречах, забронированных столиках в ресторанах, уроках музыки у Генри, не говоря уже о таких мелочах, как День матери или День святого Валентина. Ну конечно, эти праздники ведь только для того и выдумали, чтобы продать побольше конфет и открыток! Однако каждый раз у Джонатана находилась уважительная причина, объясняющая его поведение. Причем, выслушав оправдание, Грейс всегда чувствовала себя виноватой – еще бы, изводить мужа мелкими упреками за то, что он, оказывается, спасал умирающего от рака ребенка!

«Джонатан, – набрала Грейс, – пожалуйста, позвони прямо сейчас. Под «прямо сейчас» имею в виду – как только получишь это письмо. С Генри все нормально». Грейс немного смутилась – саму ее подобное послание изрядно встревожило бы. «Жду звонка».

И Грейс отправила письмо в неизвестный город на Среднем Западе, где проходит конференция детских онкологов.

Хотя, возможно, на ней обсуждаются и другие сферы медицины, просто Джонатан не счел нужным об этом упомянуть. Скажем, съехались специалисты в области педиатрии или онкологии в целом. Или те, кто занимается смежными областями медицины. Скажем, препаратами на основе антител, или генными технологиями, или паллиативной помощью[26], или даже альтернативными методами в медицине. Впрочем, последний вариант не слишком правдоподобен. Вряд ли Джонатан захотел бы поехать на конференцию, где обсуждаются альтернативные методы. И он сам, и все его коллеги твердо придерживались традиционной западной медицины и ни на шаг не готовы были отойти от сложившихся устоев. Грейс знала только одну сотрудницу больницы, интересовавшуюся подходом, который сама называла «стратегиями параллельного лечения». Но эта женщина давно уже покинула Нью-Йорк, чтобы открыть практику в другом месте – кажется, где-то на юго-западе.

А больше всего огорчало то, что во всем виновата сама Грейс. Была слишком невнимательна, рассеянна, не слушала мужа. Работа, дом, сын, аукцион, книга, в конце концов! Не будет ничего удивительного, если вдруг окажется, что насчет конференции она напутала. Выхватила несколько слов – скажем, «педиатрия», «онкология» и «лететь» – и вот вам пожалуйста, уже сочинила название конференции в Кливленде. «Я в своем репертуаре», – почти жизнерадостно подумала Грейс.

Но ведь она никогда не отличалась рассеянностью.

Между тем пришли клиенты. Когда Грейс спросила, как прошла неделя, муж разразился яростным монологом, на чем свет стоит ругая какого-то продюсера. Тот купил у него сценарий еще в прошлом году, однако фильм снимать по-прежнему не планировал. Жена сидела в другом углу дивана. С мрачным лицом, напряженная, будто сжатая пружина, она сохраняла молчание, пока муж излагал другие свои проблемы и огорчения. Большого карьерного прорыва пока так и не произошло, ассистент продюсера был ужасно невежлив, а до агента не дозвонишься – перезванивает только через четыре дня. Причем на второй день сценарист своими глазами видел его обедающим в «Майкле», то есть к постели он не прикован и нажать пару кнопок на телефоне в любом случае в состоянии!

Грейс слушала, но толком не слышала. Голова слегка кружилась. Когда клиент делал паузу, чтобы набрать воздуха в грудь, Грейс кивала, но не могла заставить себя его перебить. Собственное поведение ей совсем не нравилось. Когда Грейс училась в магистратуре, среди студентов был популярен анекдот, который ей тогда совсем не казался смешным – про двух психотерапевтов, работавших в соседних кабинетах. Много лет они вместе поднимались на лифте утром и спускались вечером. Один был угрюмый, мрачный, постоянно беспокоящийся из-за проблем пациентов, а второй, наоборот, всегда жизнерадостный и бодрый. Наконец угрюмый психотерапевт не выдержал и сказал веселому: «Не понимаю – наши пациенты ведь целыми днями жалуются на тяжелую жизнь, а ты слушаешь. Как же тебе удается сохранять хорошее настроение?» А второй психотерапевт отмахнулся: «А ты не слушай, и все дела».

Так вот – Грейс всегда слушала. Но сегодня не могла: ее занимали совсем другие мысли. Жена все больше ерзала на диване. Видно было, как с каждой новой тирадой нарастает ее раздражение. Мужу не угодили все. Актриса, которая слишком стара для роли, на которую пробуется. Сдвинутый на Тарантино парень со сценарных курсов, которому хватило наглости написать в «Фейсбуке», что преподаватель – клиент Грейс – некомпетентен, потому что по его сценарию не сняли ни одного фильма. Сестра жены, настаивающая, что в этом году они должны все вместе поехать в Висконсин и отпраздновать Рождество там. Это уж совсем бред! Эта стерва их обоих терпеть не может, и со старшей сестрой всегда обращалась по-свински. Так с какой стати они будут выбрасывать целое состояние на билеты, а потом еще таскаться по переполненному аэропорту? Там ведь перед Рождеством не протолкнешься! Но чего еще ждать от этой дуры?

– Да, – полуутвердительно-полувопросительно произнесла Грейс.

Жена ответила едва слышным вздохом.

– Это все из-за Сариной матери! – продолжил муж. – Представляете, позвонила Саре пару месяцев назад и потребовала привезти Корины обратно! Мол, пусть опять поживет у нее. Совсем обнаглела, распоряжается, будто у себя дома!

– Стивен, – предостерегающе произнесла жена.

– Сара, слава богу, вежливо отказалась. Потому что она – моя жена, а Корины – наша дочь! Проблемы, конечно, есть, да и как иначе? Но мы над ними работаем, а теща, между прочим, отнюдь не помогает! А теперь мы, значит, должны сделать вид, будто ничего не случилось, и преспокойно отправиться в какую-то глушь кушать пудинг!

Грейс знала, что именно должна сказать. В любом случае она должна была ответить хоть что-то. Но Грейс по-прежнему молчала.

– Родные за меня беспокоятся, – принялась оправдываться жена, Сара. – Если у Корины будут проблемы, ты ведь тоже волноваться начнешь, правда? Если у нее будет брак распадаться…

– Я же вернулся, – с интонацией капризного ребенка проворчал муж. Похоже, думал, что этого вполне достаточно для всеобщего счастья и трудности исчезнут сами собой.

– Да. Мама и сестра все понимают. Они знают, что мы стараемся наладить отношения. Просто хотят поддержать нас. – Покосившись на мужа, Грейс заметила, что его слова жены тоже не слишком убедили. – Особенно в Рождество, это же семейный праздник.

Муж бросил на Сару сердитый взгляд:

– Между прочим, я еврей.

– Ну и что? Мы все евреи. Дело не в этом.

Тут мужа снова прорвало. Болевых точек у него было более чем достаточно, причем все время обнаруживались новые. Впрочем, сводились жалобы к одному: его не ценят. Карьера с места не движется, родители учат жить, будто мальчишку, дочь-подросток по непонятной причине не испытывает по отношению к отцу благоговейного восхищения… Сидя в кресле, Грейс могла заранее предсказать, в каком ключе пройдут оставшиеся сорок минут сеанса.

Муж продолжал выплескивать раздражение, а обе женщины сохраняли молчание, хотя обычно вставляли хоть пару слов. Поверх голов супружеской пары Грейс поглядела на закрывавшие окно жалюзи, а сквозь их повернутые под углом пластинки – на безнадежно облепленное городской пылью стекло. Иногда Грейс давала немного денег консьержу Артуру, чтобы вымыл окно снаружи. Давненько она этого не делала. Можно, конечно, и самой управиться. Да хоть сейчас – какая клиентам разница, где она будет их не слушать, в кресле или у окна? Тогда за день Грейс сделает хоть что-то полезное. В кабинет хотя бы солнце заглядывать будет. Впрочем, сегодня день все равно пасмурный.

Когда прием закончился, Грейс едва удержалась, чтобы не извиниться перед клиентами. Провожая до двери, посоветовала не обсуждать конфликт из-за рождественской поездки до следующего приема. Вместо этого пусть оба подумают, чего хотят от рождественских праздников для себя и для дочери. Воспользовавшись пятью минутами до прихода следующих клиентов, Грейс проверила телефон и электронную почту.

Никакого результата. Во всяком случае, от Джонатана ничего не поступало. Сью Краузе с канала «Нью-Йорк 1» написала письмо на рабочую почту – просила дать комментарий по поводу «ситуации» с Малагой Альвес, а потом спрашивала, не сможет ли Грейс поделиться воспоминаниями об этой женщине с семью миллионами ньюйоркцев? Оставалось только радоваться, что эта особа не позвонила на мобильный или, что еще хуже, домашний телефон. Да и адрес почты ей был известен только рабочий, а не «семейный». Однако Грейс все равно почувствовала раздражение.

Видно, репортеры думают, что любой рад воспользоваться чужой трагедией, лишь бы посветиться перед камерой, даже если рассказывать толком нечего! Грейс удалила письмо, но тут вдруг на телефоне замигала лампочка, дающая знать, что кто-то звонит. Во время приема Грейс всегда отключала звук.

Номер был незнакомый. Мобильный, нью-йоркский. Дождавшись, когда запишется сообщение, Грейс включила автоответчик.

«Доктор Рейнхарт-Сакс, это Роберта Сигель с сайта «Пейдж сикс».

Сказано было таким тоном, будто Грейс с этой Робертой старые знакомые. Однако про «Пейдж сикс» слышать доводилось. Про этот сайт слышали все, даже те, кто, подобно Грейс, не увлекался «желтыми» сплетнями. То, что к школе проявили интерес средства массовой информации такого рода, отнюдь не радовало. Тем более что большинство относилось к сайту с доверием – вернее, большинство тех, у кого своих дел мало, поэтому так и тянет влезть в чужие.

«Мне сказали, что вы с Малагой Альвес были близкими подругами. Не могли бы вы уделить мне несколько минут и дать небольшое интервью?»

Грейс устало закрыла глаза. Каким образом ее «повысили» до звания близкой подруги Малаги, оставалось загадкой, разрешать которую ни к чему. Это сообщение Грейс тоже удалила, гадая, звонила ли Роберта Салли Моррисон-Голден еще одной «близкой подруге» миссис Альвес.

Первая пациентка вошла в кабинет и сразу разразилась слезами. Это была та самая женщина, которая отменила встречу на прошлой неделе. Муж ее теперь проживал по неизвестному адресу где-то в Челси. Дозвониться ему можно было только на работу, но и там к телефону мужа не звали – просто обещали сказать о ее звонке. Рыдая, жена сообщила, что теперь он намерен обратиться не к психологу, а к адвокату.

Звали женщину Лиза, возраст – примерно за тридцать. Крепкая, коренастая, небольшого роста. Себя характеризовала как «слона в посудной лавке». Грейс вынуждена была согласиться с этой нелестной оценкой – клиентка каждый раз налетала на один и тот же угол журнального столика. На этой неделе муж сообщил Лизе, что и в самом деле намерен развестись. С легким вызовом клиентка заявила, будто сообщил он эту новость «деликатно». Кроме того, муж назвал фамилию своего адвоката и тех специалистов, которых вышеупомянутый адвокат предлагал нанять Лизе.

Да, очень деликатно, подумала Грейс. Даже слишком.

Лиза долго плакала, комкая салфетку за салфеткой. То закрывала лицо, то открывала. Грейс не пыталась ее остановить. Трудно найти время, чтобы просто посидеть и поплакать. Лиза полный день работает в одном из самых престижных пиар-агентств Нью-Йорка, а ее пятилетние дочери только-только пошли в детский сад. Теперь, когда от Лизы ушел муж, вряд ли она сможет позволить себе жить в прежней квартире. Или отправить дочерей в частную школу, о которой так мечтала. Или пользоваться услугами Грейс. Впрочем, можно найти и более недорого специалиста. Грейс имела дело с подобными ситуациями не в первый раз, и ей всегда удавалось оказать клиенту поддержку в преодолении кризиса.

Оказалось, что у супруга – вот неожиданность! – есть мужчина. А у этого самого мужчины есть роскошный дюплекс на уютной зеленой улице в Челси. И в этом дюплексе – еще один сюрприз! – теперь проживал муж Лизы. Рыдая, женщина сообщила, что шла за ним до дома.

– Что еще оставалось делать? К телефону он не подходит. Из офиса не перезванивает. А Саманта, Сэмми, все спрашивает, почему папа больше не провожает их в детский сад! Тут я наконец и подумала: это же надо до такого докатиться! Вру собственным детям, и ради чего?

– Вам, должно быть, очень больно и тяжело, – произнесла Грейс.

– Да, я все понимаю, – с горечью продолжила Лиза. – Мы развелись, он гей. Но ведь у нас общие дети! Что же теперь им говорить? Папа пошел в магазин за любимым зерненым творогом и не вернулся? А мама ваша идиотка, потому что поверила этому красавчику, который твердил, что любит ее, хочет жениться, создать семью…

Грейс вздохнула. Эту тему они уже обсуждали, и не раз.

– Я ведь всегда была такая практичная, такая приземленная, никаких розовых очков… Ну, вы понимаете. Отдавала себе отчет, что не красотка. Не стройная блондинка. Первые красавцы – не мой контингент. Знаю, знаю! Меня это даже не расстраивало, мне самой слащавые красавчики никогда не нравились! Причем до мужа встречалась с хорошими парнями, которые ценили, что я и сама из себя ничего не корчу, и от них лишнего не требую! Могла бы сейчас прекрасно жить с одним из них, но тут появляется этот Аполлон. Первая мысль: «Это что же, я и за такого пойти могу, стоит только захотеть?..» И готово дело. Муж, наверное, на такой эффект и рассчитывал. Кинусь ему на шею, а на радостях даже не замечу, что мне в глаза врут! Семью он хочет, детей… Ага, как же!

– Но, Лиза, – попыталась урезонить рыдающую клиентку Грейс, – вряд ли Дэниел лгал вам. Когда ваш будущий муж говорил все это, он действительно так думал. Дэниел и вправду хотел жениться, стать отцом… Скорее всего, он сказал себе – ради этой цели я готов побороть ту часть себя, которая желает совсем другого. Но Дэниел не смог. Большинству из нас не удается подавить свои желания, какими бы они ни были, из чувства долга либо других соображений. Мы тянемся к тому, чего жаждем, наши потребности слишком сильны.

– Ну да, бывает, что хочется чего-то не того, но я же вот не поддаюсь и не вытворяю все, что душа пожелает! – недовольным тоном возразила Лиза.

– А вы попробуйте побороть влечение к мужчинам, и увидите, как это тяжело, – ответила Грейс. – В прежние времена некоторые мужчины становились священниками, чтобы из-за нежелания жениться их не обвинили в гомосексуальности. Они и сами боялись себе признаться, что у них существуют подобные наклонности. Конечно, вовсе отказаться от сексуальной жизни – очень большая жертва, чтобы решиться на такое, надо по-настоящему ненавидеть проявления своей сексуальности, бояться их. По-моему, Дэниел на самом деле хорошо к вам относится, вы ему небезразличны. Он искренне хотел стать хорошим мужем для вас и хорошим отцом для детей. Дэниел старался добиться этой цели, но потерпел неудачу, и это его проблема, а никак не ваша вина. Ваша проблема в том, что вы могли с самого начала понять, чего ждать от отношений с Дэниелом, но упустили эту возможность. Думаю, в дальнейшем эта ошибка сможет вас многому научить, но это будет позже. А сейчас вы имеете полное право испытывать грусть, это совершенно естественно.

– Короче говоря, меня предупреждали, а я ушами хлопала, – со своей обычной прямотой подвела итог Лиза.

В самую точку, подумала Грейс.

– Нет, – вместо этого сказала она. – Просто ваши чувства к этому мужчине были абсолютно искренни, вы по-настоящему доверяли ему. К тому же Дэниел говорил, что мечтает о том же, что и вы. Вам казалось, что ваши с ним семейные ценности совпадают. Из-за всех этих причин вы не могли оценить ситуацию объективно и не заметили того, что сразу бросилось бы в глаза лично незаинтересованному наблюдателю. Лиза, вы обычный человек, а людям свойственно ошибаться. Это нормально. Даже не думайте казнить себя за то, что в данной ситуации проницательность вас подвела. Это совершенно бесполезно. Более того – вредно, потому что отнимает лишнюю энергию. А силы вам нужны, чтобы позаботиться о себе и дочерях. И вот еще что – поверьте, Дэниелу очень стыдно, что у него не хватило смелости быть с вами честным и, не избегая вас, признаться во всем в открытую.

– Уф-ф… – шумно вздохнула Лиза, потянувшись за второй салфеткой.

Некоторое время они сидели молча. Грейс почувствовала, что против воли мысли ее начинают блуждать совсем в другом направлении. Грейс не хотелось отвлекаться, она ведь должна заниматься проблемой клиентки – кстати, очень серьезной проблемой. Но собственные тревоги – для которых, скорее всего, и оснований-то не было – все равно не давали покоя.

– А вы сразу поняли? – вдруг спросила Лиза.

Грейс нахмурилась:

– Простите, вы о чем?

– О Дэниеле. Сразу поняли, что он…

– Нет, – ответила Грейс, хотя это была бесстыдная ложь. Подозрения у Грейс возникли с самого начала, а скоро они превратились в уверенность. Наблюдая за Дэниелом, пришла к выводу, что внутри у него разгорелась битва эпического размаха, и Грейс принялась следить, какая сторона берет верх на этом поле брани. Та часть Дэниела, которая хотела оставаться мужем Лизы, отступала все дальше и дальше, обращенная в бегство превосходящими силами его истинной сексуальности. За все восемь месяцев, что Лиза с Дэниелом ходили к Грейс, он ни разу не прикасался к жене, даже случайно.

– У него на стене висит картина Ротко.

– У Дэниела? – уточнила Грейс, гадая, не свернут ли они сейчас на финансовый вопрос.

– Нет, у Бэрри, парня с Тридцать второй улицы.

Похоже, назвать его любовником Дэниела у Лизы не поворачивался язык.

– Для вас это имеет какое-то значение?

– Нет, представьте! Ротко! Над камином! В роскошном доме из бурого песчаника! Разглядела через окно, когда стояла на красивой зеленой улочке – заметьте, не где-нибудь, а в Челси! А я ючусь с двумя детьми в конуре на Йорк-авеню, но даже из нее вот-вот съехать придется. Дэниел, как я погляжу, хорошо устроился. Получил все, что хотел. Будет папочкой по выходным – а ему и раньше чаще не надо было. А в остальное время перед детьми никакой ответственности – можно просто «быть собой» и наслаждаться жизнью!

Это выражение – «быть собой» – Дэниел употребил во время одного из сеансов. На Лизу оно действовало, как красная тряпка на быка.

– Испытывать гнев в вашей ситуации так же естественно, как и грустить, имеете на это полное право.

– Ну, хоть что-то, – с горечью отозвалась Лиза. Потом прибавила: – Вы, наверное, хотите еще кое-что мне сказать?

– Что, например?

Грейс проследила за взглядом Лизы. Ей показалось или клиентка действительно взглянула на гранки книги, лежащие на столе? Грейс не стала говорить никому из клиентов, что скоро у нее выйдет книга. Она считала, что это неуместно – слишком похоже на навязчивую рекламу. Но несколько человек читали рецензию в «Киркус ревьюс» или слышали о ней от знакомых. А одна клиентка, имеющая какое-то отношение к программе «Доброе утро, Америка», была свидетельницей того, как Грейс пытались зазвать к себе сразу три утренних шоу.

– Ну, что я могла всего этого избежать. Надо было просто слушать внимательнее.

– По-вашему, я так думаю?

– Вот только не начинайте вешать мне на уши эту фрейдистскую лапшу!

Лиза подалась вперед. Голос звучал почти свирепо. Резко и внезапно Лиза вдруг нащупала направление, по которому можно обратить накопившийся гнев. И направлением этим была Грейс.

Лиза продолжила. Тон сочился ядовитым сарказмом.

– По-вашему, я пришла, чтобы вы меня же во всем винили? Знаю-знаю, о чем вы думаете: она должна была заметить, никто ее не заставлял за гея выходить! Да-да, я заметила, вы с самого начала удивлялись: «И как она вовремя не разглядела?» Сочувствия и утешений я от вас уже и не жду, холодноваты вы для таких дел, но ваше осуждение терпеть мне, знаете ли, без надобности.

Делай глубокие вдохи и выдохи, велела себе Грейс. Молчи, не возражай. Лиза еще не все выплеснула.

– Да я вообще к вам идти не хотела! Мне понравился тот психолог, к которому мы в январе обращались! У него еще кабинет рядом с Линкольн-центром. Высокий, здоровенный, с бакенбардами, прямо медведь. С ним мне было хорошо и спокойно. Надежное плечо почувствовала. Но Дэниел непременно хотел к вам! Сказал, вы жесткая, а в нашей ситуации как раз жесткость и надо проявить. Так вот, знаете, где у меня уже ваша жесткость сидит? Вы вообще чувства проявлять умеете? Хоть какие-нибудь, а?

Ощущая, как напряжены мышцы спины и скрещенных ног, Грейс заставила себя выдержать паузу и только потом очень медленно, очень сдержанно произнести:

– Проявления моих чувств вам ничем не помогут, Лиза. Они не окажут ни малейшего терапевтического эффекта. То, что вам действительно нужно, – это мои знания и опыт. А в тех ситуациях, когда это уместно, еще и мнение. Моя работа заключается в том, чтобы помочь разобраться с тем, что вас беспокоит. С причинами, которые привели вас сюда. Гораздо полезнее для вас будет не получать утешение от меня, а научиться утешать себя самой.

– Может, и так, – кивнула Лиза. – А может, вы просто бесчувственная стерва.

Грейс сдержалась только громадным усилием воли. Неприятная пауза затягивалась, и вдруг на улице громко засигналила машина. Будто придя в себя, Лиза наклонилась вперед и потянулась за новой салфеткой.

– Извините, – не глядя на Грейс, выдавила Лиза. – Сама не знаю, как вырвалось.

Грейс кивнула:

– Сеанс терапии – не светский раут. Ничего страшного. Но позвольте спросить: почему же, в таком случае, вы продолжили ходить ко мне даже после расставания с мужем? Притом что меня выбрал Дэниел, а не вы. Хотя моя манера поведения создает у вас впечатление, будто мне недостает теплоты, вы, похоже, все-таки верите, что я могу вам помочь.

С унылым видом Лиза пожала плечами. По ее щекам снова потекли слезы, на этот раз тихие.

– Я тоже думаю, что могу оказать вам помощь, – продолжила Грейс. – Я же вижу, какая вы сильная женщина. Я сразу это поняла. Сейчас вы злитесь на Дэниела, на себя, на меня, но еще больше горюете из-за того, что лишились семьи, о которой так мечтали. На самом деле и гнев, и печаль в вашей ситуации – неизбежные чувства. Вы должны пройти через эти страдания, преодолеть тяжелый период, и я могла бы помочь вам обрести хоть немного покоя и равновесия. Ради вас самой, ради ваших девочек. А еще я могу помочь вам примириться с Дэниелом, ведь он в любом случае останется частью вашей жизни. Да, бакенбарды у меня, как видите, не растут, и на образец добродушия не претендую, но, поверьте, вы не первая клиентка, которая предъявляет мне подобные обвинения…

Лиза коротко рассмеялась сквозь слезы.

– Но, если бы думала, что не в состоянии оказать вам соответствующей помощи, давно бы посоветовала обратиться к другому специалисту, да еще помогла бы найти того, который больше всех похож на медведя – если вы этого хотите.

Лиза откинулась на спинку кушетки и прикрыла глаза.

– Не надо, – устало произнесла она. – Все понимаю. Вы правы. Просто иногда смотрю на вас и думаю: «А вот она бы на такую удочку не клюнула». Я, значит, полная неудачница, а вы вся такая собранная, внимательная… Понимаю, на сеансах мы про вас говорить не должны, да и не хочу я лезть в ваши дела. Просто иногда вижу такого человека, как вы, – сдержанного, разумного, и прямо досада берет. Сама не рада, а ничего поделать не могу. А еще… конечно, весной, перед первым сеансом, я поузнавала про вас. Только не обижайтесь, но ведь хочется же обратиться к проверенному специалисту – что к психологу, что к водопроводчику. Я ведь вам все секреты рассказывать буду…

– Даже не думала обижаться, – ответила Грейс. Лиза права – ничего удивительного в ее желании не было.

– Вот я и узнала, что вы уже сто лет замужем за одним и тем же мужчиной, и скоро у вас выходит книга про то, что не надо связываться с кем попало. И тут припираюсь я. Как раз на таких идиоток ваша книга и рассчитана.

– Ошибаетесь, – возразила Грейс. – Моя целевая аудитория – отнюдь не идиотки. Мои читательницы – обыкновенные женщины, которым есть чему учиться, как и всем нам.

Лиза скомкала салфетку и машинально запихнула в сумку. Сеанс уже почти закончился.

– Надо будет прочитать.

Рекламировать свою продукцию Грейс не стала.

– Дело ваше. Если тема интересна, почему нет?

Грейс склонилась над столом и принялась выписывать счет.

– Хочу поучиться, чтобы в следующий раз не свалять дурака, – ответила Лиза.

Грейс невольно улыбнулась. Вот и умница, подумала она. Очень радовало, что, несмотря на переживания, Лиза говорит о «следующем разе». Ничего, выкарабкается, и все у нее будет хорошо, подумала Грейс. Пусть даже финансовое благополучие Лизы покачнется, и на нее как на мать-одиночку навалится больше забот и ответственности. Разумеется, в подобной ситуации Лиза чувствует себя униженной и злится на сбежавшего в Челси мужа (Грейс видела эти красивые улицы и дома подобного рода, поэтому могла себе представить, какая там внутри обстановка). Однако Лиза вовсе не намерена ставить на себе крест.

Но Лиза, по крайней мере, точно знает, где ее муж, подумала Грейс.

Глава 10

Больничная территория

Проводив последних за день клиентов, Грейс не знала, чем себя занять. Оставаться в офисе и безо всякого смысла и пользы ждать звонка было невыносимо. В одно и то же время Грейс хотела, чтобы телефон зазвонил, и боялась этого. Но отправляться обратно в Реардон не хотелось, ведь с тех пор ясности не прибавилось, и Грейс охватывало все большее беспокойство. Она была совершенно не в настроении считать машины телевизионщиков перед школой или наблюдать за ажиотажем мамаш во дворе. Слушать рассуждения Салли Моррисон-Голден и в обычное-то время удовольствие маленькое, а ее разглагольствования о Малаге Альвес и вовсе раздражали. Особенно теперь, когда у Грейс появились свои проблемы. Несчастная Малага Альвес, предположительно убитая мужем, не имеет к Грейс никакого отношения, зато по ее собственному семейному горизонту плыли даже не огромные темные тучи, а какие-то более материальные небесные тела, вроде космических астероидов.

Где Джонатан? Где ее муж? Почему не позвонит и не скажет, что с ним все в порядке? И как он мог исчезнуть вот так, без предупреждения? Неужели не понимает, что Грейс волнуется? А если Генри спросит, где папа? Что она скажет сыну? Об этом Джонатан подумал? А папе что говорить? А стервозной Еве, которой обязательно надо знать, сколько тарелок ставить на стол?

Грейс не помнила, когда в последний раз так же сильно злилась на мужа. Или волновалась за него.

Офис она покинула в два часа и сразу попала под дождь, о котором Грейс не предупреждали ни «Нью-Йорк таймс», ни утреннее безоблачное небо, ни клиенты. Она поплотнее запахнула пальто, но все равно замерзла и промокла. Чуть наклонившись вперед, Грейс зашагала против ветра. Как ни странно, холодные резкие дуновения и даже капли дождя на лице были ей сейчас приятны.

В такую погоду лица у всех были мокрые. Вот он, прекрасный случай поплакать, подумала Грейс. Можно реветь в три ручья, и никто не заметит. Включая тебя саму, вдруг пришло в голову ей. Грейс провела по щеке онемевшей рукой. Нет, она не плачет. Просто… немножко не в тонусе. Во-первых, это совершенно нормально, а во-вторых, не касается никого, кроме нее самой.

Грейс направилась в южном направлении, подальше от школы Генри. Сначала по Лексингтон, мимо киосков с журналами, магазинчиков, где продавали корейские продукты, и старомодных закусочных, теперь ставших редкостью. Грейс всегда нравились эти маленькие уютные местечки с барными стульями, вкуснейшими гамбургерами и вазочкой с мятными конфетами возле кассы.

Пешеходов едва не сбивало ветром. Две пожилые женщины вышли из ресторана «Уэйлс» и, охнув от неожиданности, поспешили вернуться внутрь и принялись торопливо застегивать пальто. Грейс с Джонатаном много раз проводили здесь вечера, когда он уже работал в Мемориальном центре. Ресторан находился достаточно близко от больницы, чтобы до него удобно было добираться, и достаточно далеко, чтобы не было риска наткнуться на коллег. А еще Грейс нравились здешние бургеры в русском стиле.

Все те годы, когда Грейс пыталась забеременеть, она привыкла прислушиваться к своему телу, во всем видя признаки того, что желанное событие произошло. Доходило до того, что она срывалась и бежала в «Уэйлс» за гамбургерами, воображая, будто ее уже тянет на какие-то определенные продукты, как бывает при беременности. Мясо должно быть хорошо прожарено – береженого бог бережет. И никакого сыра – кто знает, какого качества у них тут сыры? Разве можно рисковать после стольких разочарований? Грейс и так уже пришлось пережить слишком много выкидышей.

Она давно уже об этом не вспоминала. После того, как родился Генри, жаловаться грешно. Кроме того, Грейс старательно убеждала себя, что все эти прерывающиеся беременности были лишь подготовкой к одной, настоящей – будто красная дорожка, расстеленная в ожидании кинозвезды. Как только родился Генри, Грейс сразу поняла, что именно его ждала столько времени. Вот он, сын, о котором она мечтала, к чьему появлению на свет готовилась.

Грейс давно уже не бывала в «Уэйлс» – ни с Джонатаном, ни с кем-либо другим. Как-то заказала обед на работу, но хотя закусочная была всего в паре кварталов от офиса и позвонила Грейс в самом начале часового перерыва, бургер доставили с пятидесятиминутным опозданием. Мясо в середине успело безнадежно остыть. С тех пор Грейс в заведении разочаровалась.

Она стояла на углу и ждала, когда загорится желтый сигнал светофора, как вдруг бедром почувствовала, как завибрировал в кармане пальто телефон. Грейс торопливо принялась его доставать, в спешке снова уронила на дно кармана и только потом выудила мобильник наружу.

Номер на определителе оказался неприятным сюрпризом. Грейс захотелось швырнуть телефон на дорогу, но об этом, конечно, и речи быть не могло. Как и о том, чтобы проигнорировать звонок. Влажным от пота пальцем Грейс нажала на кнопку.

– Здравствуй, Мод.

– Грейс! – радостно воскликнула та. – Погоди секунду… Джей-Колтон, ты на линии?

– Я здесь! – бодро доложила пресс-агент. – Вернее, не здесь, а в Лос-Анджелесе… Ну, вы поняли.

– Решили позвонить тебе вместе, – продолжила Мод. – Ты где, на работе?

Грейс постаралась взять себя в руки. Огляделась по сторонам в поисках навеса и обнаружила один подходящий над входом в банк «Чейз».

– Нет, на улице, – ответила Грейс, спеша к узкой полосе сухого асфальта. Продолжая прижимать телефон к уху, добралась до места назначения и прислонилась к стене.

– Как там в Калифорнии? – спросила Мод у Джей-Колтон.

– Хорошо. Отлично!

– А кинозвезда как поживает? Сама знаешь, о ком я.

– У тебя на такой дорогой компромат денег не хватит.

Мод радостно засмеялась. Смех – последний звук, который ожидаешь услышать на Третьей авеню под проливным дождем. Особенно неуместно он звучит для человека, которого одолевают тревоги.

– Мы про одну актрису, – пояснила Мод для Грейс. – Очень известную, но, скажем так, прославилась она не скромностью.

– Понятно, – произнесла Грейс и закрыла глаза.

– Но не о ней сейчас речь. Мне звонили по поводу тебя. Ну как, готова?

Грейс уставилась на коренастого мужчину, безуспешно боровшегося с зонтиком.

– Готова, – прозвучало уныло, но собеседницы, кажется, ничего не заметили.

– Звонили из «Взгляда»!

После эффектного объявления последовала пауза.

– Откуда?.. – переспросила Грейс.

– Из «Взгляда»! Ток-шоу, Вупи Голдберг ведет. Пять женщин на диване. Только не говори, что ни разу не смотрела!

– A-а. Да, слышала что-то. И что от меня требуется?

– По дереву постучать, чтобы удачу не спугнуть! – радостно возвестила Мод.

– Отличная новость, – опустив голову, произнесла Грейс. Оба кожаных сапога сильно промокли и, надо полагать, безнадежно испорчены, мрачно подумала она. Пришло же в голову выйти из дома в такой неподходящей обуви! И о чем она только думала? Впрочем, Грейс и так знала.

– Знаешь, как трудно попасть на «Взгляд»? – подхватила Джей-Колтон.

Грейс представила ее у бассейна возле отеля в Лос-Анджелесе. Впрочем, картинка получилась весьма размытая – Грейс толком не помнила, как выглядит Джей-Колтон.

– Мы им, конечно, весь материал отправляем, – продолжила Джей-Колтон. – Только они, по-моему, даже не читают – в лучшем случае проглядывают. Представляешь, звонит мне продюсерша Барбары Уолтерс, и давай восторгаться – мол, женщины должны прочитать эту книгу! Ну, я, конечно, соглашаюсь…

– Конечно, – подтвердила Мод. – Грейс, это же грандиозно! А что слышно насчет Майами?

Откуда взялось Майами? – недоумевала Грейс. Но вопрос предназначался не ей.

– Все тип-топ, – бодро отрапортовала Джей-Колтон.

– Тебя приглашают на книжную ярмарку в Майами, – весело сообщила Мод. – Надеюсь, любишь Флориду?

Грейс нахмурилась. Лицо все еще было мокрое, а теперь еще и ноги замерзли. Практически окоченели. Она едва могла уследить за ходом разговора. Казалось, будто Мод и Джей-Колтон изъясняются на незнакомом наречии. В любом случае к Флориде Грейс относилась нейтрально – ни хорошо, ни плохо. Жить там не хотела бы, хотя, надо думать, в это время года погода в солнечном штате поприятнее, чем в Нью-Йорке. Только при чем здесь какая-то ярмарка? Не торговать же они ее зовут!

– Ну, не знаю… – только и смогла произнести она.

А Еврейский книжный совет, продолжила Мод, сообщил, что намерен признать «Ты должна была знать» ведущей книгой сезона.

– Понимаешь, что это значит? – спросила Джей-Колтон. Впрочем, вопрос был риторический. Как в плохих фильмах – «Только не притворяйся, будто понимаешь, о чем я». Грейс все же ответила – разумеется, отрицательно. Оказалось, это значит, что теперь ее будут звать на встречи с читателями в еврейские центры по всей Флориде, а там их более чем достаточно.

– Но в моей книге ни слова ни про евреев, ни про иудаизм, – нахмурилась Грейс.

– Зато ты сама – иудейский автор.

«Какая же из меня иудейка?» – едва не выпалила Грейс. Родители почти никаких обрядов не соблюдали и традиционных верований не придерживались. А маму, не будь она еврейкой, и вовсе можно было назвать антисемиткой. Конечно, отправляясь на свадьбы и бар-мицвы знакомых, одевалась соответственно случаю, чтобы никого не обидеть, но сама гораздо больше интересовалась классической музыкой и другими прекрасными произведениями искусства. Отец же относился к культуре штетлов со свойственным немецким евреям презрением. Даже удивительно, почему его не смущала приверженность Евы ритуалам.

– Они обычно такой литературой вообще не интересуются, – продолжала Мод. – Романы, мемуары, очень часто – документалистика… А тут вдруг – твое «Назидание».

Этим прозвищем Мод привыкла называть книгу Грейс. Видимо, во избежание недоразумений предпочитала не говорить каждый раз «Ты должна была знать». Но Грейс не могла заставить себя называть свой труд «Назиданием».

– Я вот не припомню, чтобы они книги по психологии выдвигали. А ты, Джей-Колтон?

– Разве что «Правила»… Ну, про то, как выйти замуж за мужчину своей мечты, – ответила Джей-Колтон.

При упоминании этой книги Грейс невольно закатила глаза. Оставалось радоваться, что ни Мод, ни Джей-Колтон этого не видели.

– Еще доктора Лору выбрали…

– Только не это, – не сдержалась Грейс. Легкое омерзение переросло в полноценное отвращение. – Она же полную чушь несет!

– Зато эту чушь слушает куча народу, – рассмеялась Грейс. – Мы как раз работаем над тем, чтобы тебя пригласили гостьей в ее программу.

Грейс предпочла промолчать.

– И насчет тура, – как ни в чем не бывало неслась дальше Мод. – Отправляешься в начале февраля. Надо дать людям время услышать о книге, иначе поездка пройдет впустую. Говорят, если человек услышал название книги три раза, он ее купит. Слышала про такое?

Грейс не слышала. Она вообще над этим вопросом не задумывалась.

– Статья в журнале, солидная рецензия, ток-шоу – и теперь ты для них не какой-нибудь сомнительный психолог, про которого никто не слышал! Или пойдут в магазин и увидят твою книгу на столе в центре зала. Самое лакомое местечко! Да что я говорю, сама знаешь.

Нет, про лакомые местечки в книжном магазине Грейс слышала впервые. Разговор становился чем дальше, тем непонятнее. Между тем струи дождя продолжали лупить по асфальту. Вот упитанная собака на толстых коричневых ножках – кажется, породы даксхунд – остановилась, отказываясь идти дальше. Пес встряхнулся, и хозяин наградил его недовольным взглядом. Грейс между тем ломала голову, как половчее закруглить разговор.

– Представляешь, целый месяц в центре зала магазина «Барнс энд Нобл»! Для первой книги это что-то небывалое! Как я рада, что мы решили продвигать именно твою! А ты рада, Грейс?

Она уныло кивнула и фальшиво бодрым тоном сумела выговорить:

– Да!

Изначально выход книги «Ты должна была знать» был назначен на четырнадцатое февраля – День святого Валентина. Грейс эта уловка показалась довольно циничной, но Мод перенесла дату на начало января совсем по другой причине. Редактор объяснила, что примерно на это же время издательство планирует выпуск другой книги об отношениях. Автор – известная колумнистка, пишущая о сексе. Конкуренция слишком серьезная, рисковать нельзя.

Обычно январские книги ругают больше всего, объясняла редакторша Грейс, которой раньше и в голову не приходило обращать внимание, в каком месяце выпущена книга. Но с другой стороны, даже в этом есть свои плюсы. В январе книг выходит очень мало, а значит, критики выбором не избалованы. Следовательно, больше шансов, что на «Ты должна была знать» напишут рецензию или включат книгу в журнальные рубрики типа «Что почитать?». И вообще, люди после праздников в мрачном настроении, как раз самое время заниматься самокопанием.

Раз Мод так сказала, значит, правда.

– И в рейтинг в январе попасть легче, чем, скажем, осенью…

– Помнишь историю девушки, которую стая бешеных собак искусала? – подхватила из Калифорнии Джей-Колтон. – Тоже в январе вышла. Продажи были так себе, и все равно в рейтинг попала!

Грейс совсем запуталась. Разве собаки, больные бешенством, сбиваются в стаи? Кажется, наоборот. Но Джей-Колтон, конечно, обращалась вовсе не к ней. Они с Мод продолжили оживленно обсуждать другие книги. Эти двое вообще постоянно говорили о книгах. То собирались что-то прочесть, то жалели, что до сих пор не прочли, то слышали, что такая-то книга – просто супер, то советовали Грейс, что почитать. А иногда не советовали, а прямо-таки настаивали – Грейс обязана прочитать эту книгу! Или удивлялись – как же ты не читала? Не может быть! Эту книгу читали все! Грейс и сама читать любила, но, разговаривая с Мод и Джей-Колтон, чувствовала себя полуграмотной невежей.

Невольно подумалось: «Вот я стою под навесом на углу Третьей авеню и Семьдесят второй улицы, в кожаном пальто и насквозь промокших сапогах, а в руке держу мобильник – в замерзшей, дрожащей руке. И телефон, конечно, тоже дрожит. Мне тридцать девять лет, из них восемнадцать замужем, есть двенадцатилетний сын. Я психолог с собственной практикой. Автор книги, которую непонятно с чего выбрал в качестве ведущей Еврейский книжный совет. Все это – надежные факты. То, что я знаю о себе наверняка».

– Грейс! – окликнула Мод. – Ты нас слышишь?

– Извините, – произнесла она. – Чудесные новости, очень рада.

Должно быть, прозвучало убедительно. Во всяком случае, обе наконец оставили ее в покое.

Грейс опустила голову и побрела дальше, прочь из своего сырого укрытия под навесом банка «Чейз». В южном направлении по Третьей авеню, потом на восток. Улицы были изучены вдоль и поперек – здесь они с Джонатаном жили в первые несколько лет брака. Грейс не задумывалась, куда направляется, просто шла без всякой цели, как вдруг увидела обшарпанную башню послевоенных лет на Первой авеню. В этом доме находилась их первая неуютная квартира: одна спальня в конце унылого коридорчика с бежевыми стенами. Казалось, дом совсем не изменился. Заглянув в подъезд сквозь стеклянные двери, Грейс увидела до боли знакомое искусственное растение на стеклянном столике и люстру, которую можно было назвать какой угодно, только не шикарной. Консьержа в форме Грейс не узнала, но, встретившись с ним глазами, по привычке чуть улыбнулась, отдавая дань прошлому.

Из подъезда вышла и остановилась переждать ливень под навесом молодая пара. Такими же когда-то были и они с Джонатаном. Молодые профессионалы, в одной руке портфели, в другой – скатанные коврики для йоги. Через плечо переброшены чехлы с одеждой, которую надо отнести в химчистку, а на запястье болтается продуктовая сумка из экологически чистых материалов. Надо думать, продукты будут покупать в «Д’Агостино».

Да, не хотела бы Грейс жить в этом доме сейчас. Ей и тогда-то здесь не нравилось, хотя она старалась украсить квартиру, как могла. Покрасила стены красками Марты Стюарт[27]. Выбрала палитру «Середина века». Впрочем, что еще можно выбрать для таких безликих комнат? Хорошей мебели у них с Джонатаном было мало, однако Грейс наотрез отказывалась дополнять ансамбль более дешевыми предметами интерьера. В результате квартира производила впечатление полупустой.

Впрочем, тогда Грейс дизайнерские вопросы не особо волновали. Джонатана, впрочем, тоже. Оба были сосредоточены на двух целях – добиться карьерных успехов (это, конечно, прежде всего) и завести ребенка. Несмотря на проливной дождь, Грейс остановилась, снова достала телефон и устремила на него мрачный, почти обиженный взгляд. Запихнула обратно в карман и продолжила путь.

Теперь она знала, куда идет. Ускорив шаг, Грейс снова направилась на юг по Йорк-стрит. И вот она оказалась на Больничной территории. Так этот район прозвал Джонатан, а вслед за ним и Грейс. Причина заключалась не только в том, что здесь находились крупнейшие больницы – Корнелл, Больница специальной хирургии и, конечно, самая главная: Мемориальный центр. Но примыкающие улицы со временем превратились в своего рода феодальные земли, обслуживающие работников больниц, обеспечивающие их жильем и старающиеся удовлетворить их нужды и потребности.

Больница, конечно, совсем не похожа на другие места работы – ничего общего. Магазины и рестораны пустеют и закрываются. Офисные работники постепенно расходятся, пока последний не погасит за собой свет. Но больницы не пустеют никогда, и закрыть их невозможно. Здесь постоянно аврал, всегда кризис. Больница – будто отдельная страна со своим искусством, наукой и, конечно, коммерцией. Или сцена, на которой разыгрывается бессчетное количество драм – в основном, увы, трагических. Неожиданные открытия, резкие повороты событий и самые разные человеческие страсти – религиозный пыл, чудесные избавления, трогательные примирения, трагические потери. События сменяют друг друга, будто в калейдоскопе, и если вдруг наступила передышка, можно не сомневаться – долго она не продлится. Здесь бурлила своя необычная жизнь, ритм которой чувствовали даже жители соседних улиц, беспрекословно уступавшие дорогу торопящимся людям в больничной форме. В ресторанах их принимали крайне любезно: сытый врач лучше лечит. Даже в гаражах отношение к клиентам было другое, не такое, как везде – кто знает, вернутся ли они, чтобы забрать машину? Общая атмосфера срочности и важности взятой на себя миссии пронизывала все.

Больничная территория была также и территорией Джонатана. Здесь он чувствовал себя как рыба в воде, совсем как во время учебы в университете, а до этого – в колледже. Джонатан был одним из тех людей, которые непостижимым образом знают всех вокруг по имени и, более того, даже могут перечислить основные факты биографии. Грейс этой удивительной памятливостью не обладала – впрочем, ее данное обстоятельство, если честно, нисколько не огорчало.

Грейс случалось наблюдать, как муж болтает со всеми подряд – больничной администрацией, врачами, медсестрами, ординаторами и даже с парнем, который отвозил тележку с грязным постельным бельем в подвал, где размещалась огромная прачечная. Грейс было известно, что Джонатан даже иногда задерживает очередь в больничном кафетерии, заболтавшись с буфетчицей.

Со всеми Джонатан общался с одинаковым интересом. Стоило мужу познакомиться с новым человеком, и он преображался буквально на глазах. Джонатан одаривал собеседника таким вниманием, что тот непременно начинал тянуться к нему в ответ. Прямо как цветок к солнцу. За двадцать лет Грейс доводилось наблюдать подобные сцены множество раз, и все же это зрелище неизменно завораживало.

Джонатан буквально жаждал общения и совершенно искренне хотел узнать, что за человек его новый знакомый, что для него важно и с какими проблемами ему приходится бороться. Почти всегда Джонатану удавалось вызвать собеседников на откровенность, и те буквально исповедовались, рассказывая про умерших отцов и сыновей-наркоманов. Грейс восхищалась этим качеством мужа, хотя из-за него приходилось подолгу простаивать на тротуаре и ждать, пока Джонатан закончит беседу с таксистом. А в ресторане Грейс могла сколько угодно демонстрировать нетерпение, держа в руках пальто, но Джонатан все равно записывал на салфетке название книги или отеля на Лесбосе для какого-нибудь официанта.

Джонатан всегда был таким. И в первый раз, когда они встретились в подвале, вел себя точно так же. Должно быть, с этим качеством надо родиться. У врачей часто бывают трудные характеры – во всяком случае, так принято считать. Говорят – и не без оснований, полагала Грейс, – что многие врачи или напрочь лишены эмоций, или склонны смотреть на всех вокруг сверху вниз, или преданность делу у них доходит до фанатизма.

Но любой родитель больного ребенка посмотрит на дело по-другому и только обрадуется, что ради пациента врач готов пренебречь собственными нуждами. А те доктора, которые относятся к больным с сочувствием и уважением, и вовсе на вес золота.

Шагая на восток по Шестьдесят девятой улице, Грейс чувствовала себя невидимкой. Мимо пробегали люди в больничной форме разных цветов и фасонов. Даже в такую погоду в нишах собрались курильщики – любители насладиться сигаретой в избытке находились даже в больнице, где лечили рак. Непонятно почему Грейс чувствовала себя не в своей тарелке, точно пробралась сюда без разрешения, с подозрительными и даже криминальными целями. Хотя ничем подозрительным и криминальным Грейс ни разу не занималась.

Захотелось поскорее уйти. Грейс почти добралась до угла. Надо только повернуть на север, на Йорк-стрит. Она пройдет мимо входа в больницу, и никто не узнает, что сегодня у нее что-то случилось, и возможно, это что-то изменит ее жизнь. Но по непонятной ей самой причине Грейс резко развернулась, будто солдат на плацу, и поспешила обратно, едва не врезавших в людей, шедших сзади. Они, как и все здесь, куда-то торопились, поэтому проводили Грейс недовольными взглядами. И вдруг кто-то окликнул ее по имени:

– Грейс!

Обернувшись, она оказалась лицом к лицу со Стю Розенфельдом.

– А я гадаю – ты или не ты? – приветливо воскликнул он. – С волосами что-то сделала?

Покрасила, совсем чуть-чуть. Седых прядей на макушке становилось все больше. Грейс и самой было неудобно, что она так из-за этого переживает. Джонатан даже не заметил, что оттенок волос жены немножечко изменился, а от Стю Розенфельда Грейс подобной наблюдательности и вовсе не ожидала.

– Привет, Стю, – поздоровалась она. – Прекрасная погода, не правда ли?

Стю рассмеялся:

– Да уж, погодка – просто шик. Трейси десять раз повторила, чтобы зонтик взял. А я, естественно, забыл…

Трейси звали жену Стю. Ту самую, с которой Грейс абсолютно точно не ссорилась.

– Как Трейси? – спросила Грейс, будто они ведут непринужденную беседу, а не стоят на углу под дождем.

– Лучше не бывает! – сразу просиял Стю. – Уже на четвертом месяце! Ждем мальчика.

– Правда?.. – Грейс старалась не показывать удивления. – Замечательная новость. Не знала.

И даже не догадывалась. Как только речь заходила о детях, Трейси Розенфельд принималась радостно уверять, что им со Стю и так хорошо и потомством обзаводиться они не намерены. «Некоторым это не нужно», – говорила Трейси таким тоном, будто речь шла о вредной привычке. Грейс же, у которой только что случился очередной выкидыш (третий? или уже четвертый?), едва удерживалась от слез. Впрочем, в таком состоянии она в тот период пребывала практически постоянно, а если бы неприятная миссис Розенфельд объявила, что они с мужем передумали, и «это», в принципе, не такая уж плохая идея, Грейс уж точно взвыла бы.

Добродушный Стю, должно быть, даже не помнил давнего разговора. Несмотря на дождь и не слишком располагающие к долгой беседе обстоятельства встречи, с радостной улыбкой принялся многословно описывать, с какой удивительной легкостью Трейси переносит беременность. Никакой тошноты! Ни малейших признаков повышенной утомляемости! Более того, Трейси продолжает совершать ежедневные утренние пробежки в прежнем режиме – три мили, два круга вокруг пруда. Врач в ужасе! И это помимо работы – ей ведь поручили труднейшее дело, очень сложный случай! Грейс попыталась вспомнить, сколько Трейси лет.

– Напомни, сколько ей лет? – попросила она вслух. Прозвучало грубо. Грейс вовсе не хотела хамить, просто не удержалась.

– Сорок один, – ответил ничуть не обидевшийся Стю.

Сорок один. Грейс внутренне приготовилась ощутить бессильную досаду. Так и произошло. Столько лет не хотеть детей, а потом взять и передумать в сорок один год! Причем забеременеть быстро и с легкостью, а потом еще вести себя самым легкомысленным, если не сказать безответственным, образом. Совершать длительные забеги во время беременности! В сорок один год! Грейс восприняла новости как личную обиду. Но почему? Какое отношение семейные дела Розенфельдов имеют к ней?

– Замечательно, – изобразила энтузиазм Грейс. – Очень за вас рада.

– У вас ведь, я слышал, тоже скоро прибавление в семействе!

Грейс уставилась на Стю. Она была так ошарашена, что язык отнялся. Впрочем, Грейс в любом случае не нашлась бы что ответить на подобное заявление.

– А еще Трейси говорит, что ты книгу написала. Вышла какая-то статья – кажется, в «Дейли бист», но точно не помню. Называется «Самые ожидаемые книжные новинки зимы», или что-то в этом роде. А что за книга? Роман?

«Конечно, перед тобой новый Трумен Капоте», – едва не съязвила Грейс. С другой стороны, Стю ведь ни в чем не виноват.

– Нет, – улыбнулась Грейс. – Для романов таланта не хватает. Просто сборник полезных советов. Пишу о вещах, которые подметила за время практики. Надеюсь, женщины, желающие познакомиться, найдут в моей книге что-то полезное.

– Типа «Правил счастливой любви»? У меня сестра несколько лет назад читала.

– И как, помогло? – спросила Грейс. Ей было искренне любопытно. По идее, помочь, конечно, не должно было, но всякое случается.

– He-а. Впрочем, сестра эту книгу всерьез не восприняла. Да, советы те еще! Ни в коем случае не звони мужчине первой. Даже если он тебе набирал, а ты не слышала, не вздумай перезванивать! А если на День святого Валентина подарок не приготовил, надо сразу расставаться! Я ей говорю – да большинство парней даже не помнит, когда этот самый День святого Валентина! Вот папа маме ни разу подарков на День всех влюбленных не дарил, и ничего, больше тридцати лет женаты.

Грейс кивнула. Стоя под дождем, она начала замерзать.

– А если серьезно, поздравляю. Отличная идея – написать книгу. Появится в магазинах – куплю. С тех пор как колледж закончил, одни медицинские журналы читаю, нужно же какое-то разнообразие. А то стыд и позор…

– Вот именно, – изобразила шутливый тон Грейс. Но на самом деле хуже о Стю думать не стала. Он вообще был приятный человек – умный, чуткий, добрый. Как раз такой врач – огромная поддержка для любого родителя с больным ребенком. Они с Джонатаном не меньше восьми лет подменяли друг друга в случае необходимости. Джонатан ни разу не критиковал работу Стю, и это было по-настоящему удивительно, учитывая, о какой сложной терапии речь. Не говоря уже о личных отношениях с пациентом и его родителями.

О многих своих коллегах Джонатан отзывался гораздо менее одобрительно. Например, его непосредственный начальник Росс Уэйкастер был слишком замкнут, чересчур осторожен и ни на шаг не отступал от привычных консервативных методов, даже когда того требовали обстоятельства. Вдобавок Уэйкастер был не способен объяснить родителям простым, понятным языком, что происходит с их ребенком. Иногда Джонатан натыкался на отцов и матерей пациентов Уэйкастера в коридорах – те буквально рыдали от того, что не в силах разобраться в ситуации.

У коллеги, переехавшей то ли в Санта-Фе, то ли в Седону, чтобы практиковать так называемые «параллельные стратегии», были свои недостатки? Как ее звали – Рона? Рена? В любом случае Джонатан называл ее полной дурой и говорил, что этой женщине вообще не следовало идти во врачи. Зачем получать медицинское образование, если потом собираешься размахивать благовониями под заклинания друидов?

Были в больнице и неприятные медсестры, притворявшиеся глухими, если Джонатан их о чем-то просил – даже если просьба была предельно вежливой. Делали они это просто из вредности. У врачей и медсестер вообще идет постоянная битва.

А про отдел по связям с общественностью даже говорить не приходится! Когда Джонатана безо всякого их участия объявили одним из лучших врачей по версии журнала «Нью-Йорк мэгэзин», даже не поздравили, и вообще проигнорировали это событие. А ведь благодаря этой самой статье имидж больницы пошел вверх, и интерес к ней увеличился.

Ну и, конечно, Роберт Шарп-третий. Тот самый Шарлей. Зловредный, злопамятный человек и вдобавок недальновидный, ограниченный, зацикленный на бюрократических формальностях администратор.

Но Стю Розенфельд был совсем не таким. Изрядно облысевший, с широким носом и какой-то детской, невинной улыбкой. Грейс представила, каким будет его маленький сын. Веселый, жизнерадостный и наверняка очень умный мальчик. Пухлые щеки Трейси и улыбка Стю. Легко было представить, как отец катает сына на широких плечах. Грейс была искренне рада за него. На некоторое время ей вообще стало веселее. Она больше не была стоявшей под дождем несчастной женщиной, боявшейся каких-то неведомых проблем, страх перед которыми преследовал, будто навязчивый шепот. Грейс больше не чувствовала себя загнанной в угол и очутившейся под стеклянным стеклом, как в романе Сильвии Платт.

Она просто женщина, болтающая с коллегой мужа, пусть и под дождем. И у нее нет ни малейших поводов для беспокойства. Они со Стю еще немного поговорили на самые разные темы – про книги, про ребенка, которого собирались назвать двумя именами, американским и корейским – Сет Чин-Хо Розенфельд, и про День святого Валентина. Джонатан всегда дарил Грейс подарки на четырнадцатое февраля. Обязательно цветы – только не розы, их Грейс не любила. Предпочитала лютики. Одновременно такие выносливые и такие нежные. Грейс никогда не надоедало ими любоваться.

Стю был счастлив, потому что его жена ждет ребенка, и все хорошо, а Грейс была практически счастлива, ведь она почти поверила, что и у нее тоже все хорошо. Во всяком случае, ей очень этого хотелось.

И тут Стю Розенфельд произнес слова, после которых на Грейс обрушился тот самый стеклянный колпак, воздух под которым был вредоносным и ядовитым. Всего пять слов – Грейс потом сосчитала. Она снова и снова перебирала их в уме – вдруг не так поняла? Однако эти слова перевернули всю ее жизнь с ног на голову. И слова эти были такие:

– Как там Джонатан? Чем занимается?

Глава 11

Белая полоса, черная полоса

Потом Грейс не помнила, как покинула то страшное место, тротуар Восточной Шестьдесят девятой улицы, как вышла на Йорк-стрит, как шагала по длинным, мокрым, отвратительным улицам Ист-Сайда до Реардона. Как она вообще умудрялась переставлять ноги? Почему просто не застыла возле какой-нибудь витрины, остолбенело глядя на собственное ошеломленное отражение? Мысли то неслись на огромной скорости, то замирали. Одни и те же, снова и снова. Мучительные, невыносимые. И конечно, стыд – для Грейс это было непривычное чувство, от которого она отказалась давным-давно, когда выросла и поняла, что не обязана нравиться всем вокруг, – более того, это попросту невозможно. После того как Грейс это поняла, у нее просто гора с плеч свалилась. Только ей самой и ее близким позволено выносить суждения относительно ее поступков. А значит, сгорать от стыда больше не придется. Так и получилось.

Но стоило вспомнить стоявшего на углу Стю… Как он на нее посмотрел! А Грейс могла лишь молча глядеть на него. Простой, безобидный вопрос заставил обоих застыть, как громом пораженных. Должно быть, потрясенное выражение лица собеседницы сказало Стю все. Он понял, что она, Грейс Сакс, не знает чего-то очень важного. Теперь изначальная причина беспокойства Грейс – куда пропал Джонатан? – резко отступила на второй план. Однако новая проблема была гораздо, гораздо хуже.

Грейс отпрянула. Вопрос неприятно резанул уши, точно звук застежки из двух липучек, которые отклеивают друг от друга. Казалось, тротуар под ногами вдруг сделался неровным.

– Грейс?.. – растерянно произнес Стю, но с тем же успехом мог говорить на другом языке – таком, который Грейс с трудом разбирала бы, но сама говорить не могла. И вообще, тратить энергию на болтовню она не собиралась. Грейс срочно надо было сбежать. – Грейс! – окликнул Стю, когда она устремилась прочь.

Грейс обошла его, как футболист игроков из команды противника. Проходя мимо, даже не взглянула. И оборачиваться не стала.

Шестьдесят девятая улица и Первая авеню.

Семьдесят первая улица и Вторая авеню.

Семьдесят шестая улица и Третья авеню.

Как бы там ни было, Грейс продвигалась вперед – правда, исключительно на автопилоте. Но не на том автопилоте, когда просто задумаешься на ходу. Ощущение было, как во время неровного, прерывающегося сна, когда постоянно просыпаешься и толком не отдыхаешь. Грейс пыталась взять себя в руки, но усилия не приносили результата.

Вот она прошла еще два квартала. Потом какой-то толчок, боль. Еще два квартала позади. Грейс чувствовала себя больной, тяжело больной. Все, чего ей хотелось, – найти Генри, даже если ради этого придется ворваться в школу и бегать по коридорам, выкрикивая его имя, вломиться в класс или лабораторию, схватить сына за густые темные волосы. Устроить сцену, будто ненормальная – хотя почему «будто»? «Где мой сын?» – закричит Грейс. Причем, когда представляла эту картину в воображении, ее совершенно не смущало, что все на нее смотрят. А потом Грейс утащит сына за собой прочь, сначала в коридор, потом во двор и, наконец, обратно домой.

И что потом? Грейс понятия не имела. Как она может догадаться, что предпринять, когда толком не знает, что случилось? Грейс очутилась в тупике. А улица, где находился Реардон, по-прежнему была полна репортеров. Приехали другие фургоны с телевидения, с эмблемами каналов и спутниковыми тарелками на крышах. Штуки три, не меньше. На тротуарах толпились представители СМИ, слетевшиеся на трагедию, будто стервятники. Впрочем, сейчас Грейс о трагедии Малаги Альвес думала меньше всего. И когда ухоженная девушка с заученной, будто приклеенной улыбкой попыталась остановить Грейс вопросом: «Здравствуйте, можно вас на пару слов?», захотелось отмахнуться от нее, будто от комара.

При других обстоятельствах Грейс могла бы позволить себе огорчаться из-за смерти женщины, с которой общалась всего один раз. Но сегодня ее волновали собственные проблемы. Что-то определенно было не так, теперь Грейс отлично это понимала. И это что-то имеет прямое отношение к ней, ее мужу и сыну.

Грейс не хотелось разговаривать с другими мамашами. Стоя среди них во внутреннем школьном дворе, арка у входа в который служила чем-то вроде пропускного пункта, который удавалось преодолеть только «своим», Грейс с облегчением почувствовала, что среди присутствующих воцарился дух мрачной солидарности. По сравнению с утром многое изменилось – женщины больше не гудели, будто растревоженный улей. Они просто стояли с угрюмым видом – в толпе, но не разговаривая. Единственным видом общения были едва заметные жесты. Создавалось впечатление, будто мамаши наконец пришли в чувство и поняли, что произошло с несчастной женщиной, и это осознание заставило их забыть о классовых и финансовых различиях между ними и Малагой Альвес. А может, просто поняли, что загадку ее убийства не удастся разрешить в два счета. Видимо, с тех пор как они отвели детей в школу утром, ясности не прибавилось. А поняв, что расследование затягивается, мамаши решили, что уместнее всего поумерить страсти.

Оказавшись на территории для «своих», Грейс обратила внимание, что нянь вокруг очень мало. Встревоженные матери учеников Реардона, видимо, массово решили, что некоторые моменты в жизни ребенка слишком важны, чтобы перекладывать участие в них на постороннего человека. У Макса в школе в первый раз убийство! Хлоя в первый раз будет иметь дело с жадной до сенсаций прессой! Какой важный этап в формировании характера! Естественно, мамаши побросали все и кинулись поддерживать детей. Конечно, сначала надо было дождаться, когда приглашенные Робертом Коновером психологи проведут специальные занятия.

Видимо, все собравшиеся искренне считали себя ответственными родителями. Надо же быть рядом с ребенком в такой ответственный день, который все, имеющие отношение к Реардону, запомнят надолго. Возможно, спустя годы сыновья и дочери будут вспоминать день, когда умерла мать мальчика из их школы – вернее, не умерла, а была жестоко убита. Будут рассказывать, как растеряны и напуганы были, в первый раз услышав о таком страшном злодеянии. Но зато в конце учебного дня мама сама, лично пришла за ними в школу, утешила и успокоила. А перед тем, как вести домой, или в балетную школу, или к репетитору, побаловала чадо чем-нибудь приятным.

Как ни странно, в глаза друг другу никто не смотрел. Дети спускались в холл, и по их виду было не похоже, чтобы кто-то из них был травмирован случившимся. Некоторые очень удивились, увидев матерей вместо привычных нянь. Генри тащился в хвосте, одним из последних. На плече болтался рюкзак, в лямку которого было продето подметавшее пол пальто. Грейс была так рада видеть сына, что даже не сделала Генри замечание.

– Привет, – сказала она.

Генри посмотрел на нее из-под густых бровей:

– Видела машины телевизионщиков?

– Да. – Грейс надела собственное пальто.

– У тебя что-нибудь спрашивали?

– Нет. Вернее, пытались. Вот только не пойму зачем.

– Ну правильно. Что ты можешь знать?

Конечно же ничего, подумала Грейс. Но, видимо, у журналистов сложилось впечатление, что, как член родительского комитета, Грейс должна быть в курсе дела.

– Папа вернулся? – спросил Генри.

Они спустились с крыльца и вышли во двор. На тротуарах тут и там были видны люди с камерами. По меньшей мере двое вели активную съемку. Грейс инстинктивно опустила голову.

– Что? – переспросила она.

– Папа вернулся?

– Нет. – Грейс покачала головой. И тут ей пришла в голову мысль. – А папа тебе сказал, что вернется сегодня?

Генри как будто задумался. Выйдя за ворота, они торопливо и решительно зашагали на запад.

– Ну, этого он не говорил, – наконец протянул Генри. Они почти дошли до угла.

У Грейс перехватило дыхание. На какой-то неприятный момент показалось, что она сейчас расплачется. Прямо здесь, посреди тротуара.

– Генри, – произнесла она, – отвечай, пожалуйста, как следует. Что сказал папа?

– Н-ну… – Вид у Генри стал немного растерянный. – Он не говорил, когда вернется. Просто сказал, что уезжает.

– Что?.. Уезжает? – растерялась Грейс. Асфальт под ногами снова наклонился, да так, что стало трудно стоять.

Генри пожал плечами. В этот момент он был до омерзения похож на среднестатистического подростка, разговаривающего – вернее, не разговаривающего – с родителями. Это классическое пожатие плечами, означающее «только не вмешивайте меня в свои дрязги». Грейс всегда подшучивала на эту тему, потому ей самой с подобными выходками дело иметь не приходилось. Ну почему подростковое упрямство разыгралось у Генри именно сегодня?

– Я не спрашивал. Папа просто позвонил, чтобы сказать, что уезжает.

Грейс схватила сына за плечо и сама почувствовала, что вцепилась, точно хищная птица в добычу.

– Постарайся вспомнить, что конкретно он сказал. Слово в слово.

Генри посмотрел Грейс в глаза и, видимо, заметил что-то такое, что ему не понравилось. Сын отвел взгляд.

– Генри, я тебя очень прошу.

– Сейчас, сейчас. Я вспоминаю. Папа сказал: «Надо уехать на пару дней». Позвонил мне на мобильник.

– Когда?

У Грейс голова шла кругом. Она отчаянно вцепилась в собственную сумку, будто та была спасательным кругом.

И снова пожатие плечами.

– Вроде в понедельник. Забирал скрипку из музыкального класса, и тут звонок. Папа только сказал, что уезжает, и больше ничего.

– Куда уезжает? В Кливленд, да? На медицинскую конференцию?

– Он не сказал. Наверное, надо было самому спросить.

Что это – чувство вины? Неужели Генри теперь будет винить в случившемся себя? «А ведь я мог помирить родителей…» Нет, что-то Грейс совсем занесло.

– Генри, ты ни в чем не виноват, – произнесла Грейс медленно и осторожно. Даже слишком осторожно – совсем как пьяный, пытающийся притвориться трезвым. – Жаль, что папа не высказался пояснее и не поставил нас в известность насчет своих планов.

Грейс осталась довольна. То, что надо. Интонация раздраженная, но при этом не слишком сердитая. Что-то вроде «Ох уж этот папа!».

– Папа говорил мне про Кливленд, но вчера наткнулась дома на его телефон. Представляешь, забыл! До чего неудобно получилось! Бабушку Еву эта новость совсем не обрадует, так что сегодня вечером приготовься быть милым и очаровательным.

Генри кивнул, но теперь сын усиленно старался не встречаться с матерью глазами. Стоял на тротуаре, сунув большие пальцы под широкие ремни рюкзака, и смотрел на что-то в дальней части Парк-авеню. На какой-то тяжелый момент Грейс решила, что Генри знает что-то очень важное об отъезде Джонатана. Например, где он или когда вернется. Что-то такое, что не известно Грейс. При одной мысли сердце пронзила острая, туманящая голову боль. Однако Грейс промолчала. Вдвоем с сыном они зашагали по Парк-авеню. Генри тоже продолжал хранить молчание.

Грейс думала о том, как боится сегодняшнего вечера. Папины холодность и сдержанность иногда бывали очень удобными качествами, и сегодня был как раз такой случай. Но, к сожалению, у его жены желания совать нос в чужие дела хватало за двоих. Стоило Еве обнаружить нарушение приличий и благопристойности – в любой форме, – и отец Грейс сразу начинал требовать объяснений. Похожее ощущение возникает, когда исследуют больной зуб, ища признаки кариеса.

Взять хотя бы случай, являющийся ярким примером этого любопытства. Еве вдруг захотелось узнать, почему Грейс каждый день возит маленького Генри в подготовительную школу в Вест-Виллидж, куда приходится ездить на метро, когда на углу Семидесятой улицы и Парк-авеню есть отличное заведение того же профиля – между прочим, лучшее в городе! Грейс вынуждена была объяснять, что главная причина предельно проста – Генри, как и большинство детей, пробовавших поступать в Эпископал, не приняли. Любой человек, хотя бы отдаленно знакомый с нелепейшими правилами в подготовительных школах Нью-Йорка, просто пожал бы плечами. Но мачехе непременно надо было знать, с чего вдруг Генри не приняли. В результате папу этот вопрос, конечно, тоже заинтересовал. Двое гениальных детей Евы, с молоком матери впитавшие любовь к опере и осознание собственного превосходства, закончили сначала школу Рамаз, потом Йель, затем достигли земли обетованной – один в Иерусалиме, другой – на Уолл-стрит. Поэтому теперь Ева устремила на Грейс удивленный взгляд, как будто в жизни не слышала такого глупого оправдания.

На самом деле Генри был сильно привязан и к деду, и к Еве, хотя понимал всю ограниченность их представлений о жизни. Ужины в доме Рейнхартов имели много плюсов – вкусное угощение, отличный шоколад, похвалы и внимание двух людей, которые его любят и ценят. Однако платить за эти удовольствия приходилось неукоснительным соблюдением формальностей и всех до единого правил этикета.

Чтобы сидеть за широким столом из красного дерева или кое-как примоститься на длинном диване середины века, требовалось немало усилий – и от Грейс, и тем более от ее двенадцатилетнего сына. Но сегодня весь этот дискомфорт будет только отвлекать от главной тревоги и таким образом может сослужить хорошую службу.

Деревья на Парк-авеню были украшены праздничными гирляндами, мигавшими желтыми и синими огоньками на фоне прояснившегося вечернего неба. Грейс и Генри продолжали медленно идти рядом, но по-прежнему не разговаривали. Пару раз Грейс приходили в голову какие-то мысли, но стоило открыть рот, чтобы их озвучить, и она сразу понимала, что лучше промолчать. Одни слова казались неискренними, другие не в состоянии были разрядить обстановку.

Грейс не стыдилась, что соврала сыну, хоть это и было нехорошо. Но, по крайней мере, ее слова сочетались с тем, что она говорила раньше. К сожалению, Грейс не могла припомнить, что конкретно солгала до этого. И вообще, сама уже запуталась. Она ведь так и не разобралась, что происходит с Джонатаном, но определенно что-то неприятное и тревожное, будто волчий вой поблизости.

Грейс поплотнее запахнула пальто. Шерстяной воротник царапал шею. Генри шел, чуть сгорбив плечи, будто стеснялся своего высокого роста. Сын не отрывал взгляд от тротуара за исключением случаев, когда мимо проходил человек, выгуливающий собаку. Генри отчаянно мечтал о собаке и тщетно выпрашивал питомца уже много лет. У Грейс домашних животных не было, она к ним не привыкла и о собаках ничего не знала. А опыт Джонатана ограничивался проживанием под одной крышей с черным лабрадором по кличке Ворон, который на самом деле был питомцем избалованного младшего брата. Из-за неприятных ассоциаций Джонатан собаку заводить тоже не стремился.

Муж рассказывал, что, когда он учился в девятом классе, Ворон вдруг исчез. Дома, кроме Джонатана, никого не было. Все члены семьи ужасно переживали и строили догадки, что могло произойти. Забыли запереть калитку? Или собаку кто-то украл? Дошло до обвинений – Джонатан рассказывал, что все накинулись на него. Якобы это он недоглядел за собакой, за которой, строго говоря, должен был смотреть хозяин. Типичное поведение для такой неблагополучной семьи, подумала Грейс. И все же – как жестоко сваливать всю вину на мальчика! К тому же у Джонатана аллергия на собачью шерсть.

Когда отец Грейс только начал встречаться с Евой, у нее была собака. Даже две – перекормленные братья-даксхунды Захер и Зиги, которые общались в основном друг с другом и больше ни на кого внимания не обращали. Чтобы заставить их поиграть с Генри, надо было постараться. Оба брата давно умерли от старости. Сначала их заменил померанский шпиц. Из-за многолетнего близкородственного скрещивания у бедняги клоками выпадала шерсть, да и умом он не отличался, а потом и вовсе умер от какой-то болезни, встречающейся только у самых чистокровных собак. Недавно Ева взяла новую собаку, тоже даксхунда. Звали его Карл, и характер у пса был ненамного приятнее, чем у предшественников. Обязанность выгуливать Карла целиком и полностью была возложена на папу. Грейс до сих пор удивлялась, видя его гуляющим с собакой. Но, пожалуй, новая привычка оказалась для него полезна. Из-за проблем с бедрами отец больше не мог играть в любимый теннис раз в две недели, а физические упражнения ему были необходимы.

Когда они с Генри вышли с Парк-авеню на Семьдесят третью улицу, Грейс сразу заметила пожилого человека и собаку. Генри радостно припустил вперед, приветствуя дедушку. С удивлением Грейс заметила, насколько внук его перерос. Даже принялась гадать, в чем причина – в увеличившемся росте Генри или в уменьшившемся отцовском? Когда они обнялись, деду почти не пришлось наклоняться к внуку. Можно было подумать, будто ее отец здоровается не с ребенком, а с коллегой чуть-чуть пониже его. Грейс представила, как отец и Генри продолжают расти в противоположных направлениях – одного не видно от земли, у второго голова скрывается в облаках. Да, приятного мало.

– Привет, Карл!

Когда Грейс подошла, Генри здоровался с собакой. Карла встреча в восторг не привела, однако чисто из вежливости пес вяло повилял хвостом, за что был вознагражден явно избыточными, по мнению Грейс, похвалами. Фридрих Рейнхарт передал поводок Генри, и мальчик взялся за дело со всей добросовестностью, подводя Карла ко всем встречавшимся на пути деревьям.

– Здравствуй, Грейс, – сказал отец, чуть приобняв дочь. – Ну и вырос же он!

– Это точно. Честное слово, иногда прихожу утром его будить, и кажется, будто Генри за ночь еще подрос. Скоро на кровати помещаться перестанет. Прямо прокрустово ложе.

– Ну, у вас все не так драматично, как в древнегреческом мифе, – возразил отец. – Джонатан успевает к ужину? Или задерживается в больнице?

Грейс забыла позвонить Еве и предупредить, что Джонатан не придет. Грейс сразу почувствовала себя больной.

– Точно не уверена, – смущенно выговорила она. – Может, и придет.

Грейс сказала себе, что, строго говоря, не лжет. Вдруг случится маленькое чудо, и Джонатан действительно придет?

– Хорошо, – произнес отец. – Холодно сегодня, правда?

Разве? Грейс, наоборот, было жарко. Под шерстяным воротом свитера чесалась шея. Грейс посмотрела на безупречно причесанные серебристо-белые волосы отца, не доходящие ровно полдюйма до воротника тяжелого пальто. Ева стригла его сама длинными острыми ножницами. Этим умением она овладела еще в первом браке. Покойный муж разделял любовь Евы к экономии, хотя оба были людьми обеспеченными. Супруги обожали искать новые способы потратить как можно меньше денег.

Грейс даже несколько раз позволила Еве подстричь Генри. Ева первой замечала, когда длина становилась «неприличной» – впрочем, ее этот вопрос волновал гораздо больше, чем других членов семьи. Кроме того, Еве почему-то доставляло удовольствие стричь единственного внука своего мужа. Вдобавок она очень хорошо владела ножницами. Четко и деловито щелкая лезвиями, Ева ходила вокруг того, кого стригла, и волосы только успевали падать на плиточный пол хозяйской ванной. Еве вообще нравилось обнаруживать «беспорядок», чтобы потом радостно его устранять.

Следуя за папой в подъезд, Грейс вынуждена была признать, что Ева хорошо заботится о нем. Впрочем, эта мысль приходила ей в голову неоднократно. Увы, простой вывод никак не мог заставить Грейс полюбить мачеху, и эта мысль ее тоже посещала неоднократно.

– Карлос, – обратился отец к лифтеру, когда тот закрыл решетчатую дверцу лифта, – ты ведь помнишь мою дочь и внука?

– Здравствуйте, – произнесли Грейс и Генри почти хором.

– Добрый вечер, – ответил Карлос, не сводя глаз со сменяющих друг друга номеров этажей. Лифт в доме был старый, и управление им требовало определенных навыков и усилий. Чтобы кабина остановилась на нужном этаже, точно вровень с дверьми, надо было постараться.

Как обычно, вся семья ехала в полном молчании. Наконец добрались до четвертого этажа. Лифтер распахнул перед ними дверцу и пожелал приятно провести время. Генри наклонился и отстегнул поводок от ошейника Карла. Пес весело припустил к двери. Их на маленькой площадке было всего две. Как только отец шагнул на порог, до Грейс и Генри сразу донесся запах моркови.

– Привет, бабушка, – поздоровался Генри, вслед за Карлом заходя на кухню.

Отец снял пальто, потом помог раздеться Грейс и повесил верхнюю одежду на вешалку.

– Будешь что-нибудь пить? – предложил он.

– Нет, спасибо. Но ты, если хочешь, не стесняйся…

Как будто отцу нужно разрешение Грейс.

В первый раз она побывала в этой квартире через год после свадьбы с Джонатаном, и с тех пор здесь ничего не изменилось. Надо сказать, ужин в тот раз предстоял весьма напряженный. Грейс и Джонатану предстояло познакомиться с дочерью и сыном Евы, а также их мужем и женой. Ребекка была всего на два-три года старше Грейс и только что родила второго сына (мальчик был в одной из спален, и весь вечер за ним присматривала няня). Для такого случая все семейство специально прибыло из самого Гринвич-Виллидж[28]. А сын Евы Рейвен и его раздражительная супруга Фелиция проживали на Шестьдесят седьмой улице, но уже тогда собирались эмигрировать в Израиль. В этот вечер всех троих «детей» собрали для того, чтобы в торжественной обстановке сообщить – их родители намерены вступить в официальный брак. Была назначена дата свадьбы – через два месяца. Более того, отец согласился на нечто совершенно небывалое – оставить фирму на целых два месяца, чтобы отправиться в долгое свадебное путешествие по Италии, Франции и Германии.

Трудно сказать, у кого из «детей» новость вызвала меньше энтузиазма. Грейс, конечно, была рада за папу. Хорошо, что он нашел спутницу жизни. Да и Ева с самого начала проявляла по отношению к нему много заботы и внимания, быстро и четко организовав быт Фридриха Рейнхарта. К сожалению, после смерти матери Грейс сам он с этой задачей не справлялся и явно нуждался в помощи. Однако Грейс, как ни старалась, теплых чувств к Еве испытывать не могла. Увы, вряд ли она когда-нибудь проникнется к мачехе привязанностью. Да и дети Евы уже с первого взгляда не внушали симпатии.

Ужин состоялся в Шаббат[29]. Ребекка и Рейвен едва могли скрыть неодобрение, видя, как Грейс и Джонатан пренебрегают иудейскими ритуалами. Причем смущал их даже не вопрос веры. Религиозные чувства заинтересованных сторон значения не имели. Проблема была во внешнем соблюдении традиций, и в этом отношении Грейс с Джонатаном сильно отставали.

Перед тем как отправляться в гости, они заранее договорились, что будут выполнять все требуемые действия, а когда не уверены, как надо себя вести, – просто наблюдать и повторять. Однако эта парочка сразу раскусила трюк.

– Ты что, не помнишь кидуш?[30] – с плохо скрываемым презрением спросил Джонатана Рейвен. Общение и без того было прохладным, а после этого вопроса температура в столовой будто понизилась на несколько градусов.

– Боюсь, что нет, – дружелюбно и спокойно ответил Джонатан. – Иудеи из нас с Грейс никудышные. Когда был маленький, родители даже рождественскую елку наряжали.

– Рождественскую елку?.. – повторила Ребекка. А ее муж, тоже инвестиционный банкир, не постеснялся скривить губы. Грейс сидела молча, как самая настоящая трусиха, и ни слова не сказала. Так же как и отец. А ведь они тоже праздновали Рождество – с марципаном, музыкой Генделя и десертами из кондитерской «Уильям Гринберг». Эти праздники они устраивали все ее детство и получали от них большое удовольствие.

Пока Грейс предавалась воспоминаниям, Ева вместе с Генри и Карлом вышла в коридор и вежливо чмокнула Грейс в обе щеки.

– Генри сказал, что Джонатан не придет, – проговорила мачеха.

Грейс взглянула на сына. Тот наклонился, гладя равнодушного даксхунда. Собака полностью игнорировала все попытки Генри подружиться. Лицо Евы отражало сдерживаемое из чувства приличия недовольство. Нарядилась хозяйка в одну из своих многочисленных кашемировых «двоек». В ее гардеробе были богато представлены все оттенки бежевого, от почти белого до почти коричневого. Но в основном Ева предпочитала желтовато-бежевый – именно в этот цвет она была одета сегодня. «Двойки» ей очень шли – во-первых, открывали изысканные ключицы, а во-вторых, выгодно демонстрировали грудь Евы, которая, несмотря на впечатляющие размеры, совершенно не обвисла. А ведь хозяйке было шестьдесят два года.

– В чем дело? – спросил отец. Он только что вернулся от расположенного в гостиной бара с графином виски.

– Похоже, Джонатана к ужину можно не ждать, – сухо пояснила Ева. – Мы ведь, кажется, договорились, что ты заранее позвонишь и скажешь, если он не приедет.

Это была правда. Грейс действительно обещала позвонить. Но неужели ее промах настолько серьезен, что заслуживает ледяной волны осуждения?

– Извини, Ева, – принялась оправдываться Грейс. Оставалось только уповать на весьма сомнительный проблеск милосердия со стороны сурового судьи. – Мне очень жаль. Совершенно вылетело из головы. И вообще, я все ждала, когда Джонатан позвонит… думала, вот-вот…

– Ждала, когда позвонит? – Вид у папы стал почти оскорбленный. – Не понимаю. Разве ты не можешь сама позвонить собственному мужу?

Грейс устремила на папу и Еву предостерегающие взгляды, однако постаралась скрыть раздражение. Потом спросила Генри, много ли задали в школе.

– Только по основам науки, – ответил сын. Генри сидел на полу и чесал за ушами у неблагодарного Карла.

– Тогда пойди в кабинет и по-быстрому все сделай.

Генри встал и вышел. Собака осталась.

Грейс рассудила, что лучше всего преподнести новости непринужденно, будто ничего особенного в ее семейной жизни не происходит. Вдруг случится чудо, и отец с Евой для разнообразия оставят Грейс в покое?

– Джонатан куда-то запропастился, – проговорила Грейс с напряженным смешком. – Если честно, понятия не имею, где он. Вот такая незадача.

Отец с Евой, конечно, на этом не успокоились. Супруги переглянулись. С ледяным выражением на лице, которому позавидовала бы Снежная королева, Ева развернулась на каблуках и вернулась на кухню. Грейс осталась наедине с папой. Тот продолжал сжимать в руке графин. Вид у отца был почти разъяренный.

– Не представляю, как можно так наплевательски относиться к людям, – отрывисто бросил он. – Понимаю, на работе ты весь день заботишься о чувствах клиентов, но могла бы хоть немного побеспокоиться о чувствах Евы.

Отец сел. Он явно ожидал, что Грейс последует его примеру, однако она слишком растерялась – обвинение, откровенно говоря, озадачивало. Выпад против профессии – это что-то новенькое. Конечно, отец Грейс относился к психотерапии безо всякого одобрения и к выбору дочерью профессии отнесся без восторга. Но при чем же здесь Ева?

– Извини, – осторожно начала Грейс. – Если честно, просто забыла. К тому же надеялась, что Джонатан вот-вот позвонит, и тогда буду знать наверняка…

– А самой позвонить в голову не пришло? – спросил отец таким тоном, будто разговаривал с глупым ребенком.

– Я звонила, но…

Вот именно – но. Джонатан явно не хотел, чтобы жена до него дозвонилась. Грейс нервничала и не представляла, что это может значить. А может, она просто делает из мухи слона? Из-за всех этих переживаний Грейс ни о чем другом не думала и просто не могла заставить себя тревожиться из-за Евы и ее трепетного отношения к количеству столовых приборов. Более того, Ева не просто не любит Грейс – эта женщина не испытывает к ней ни малейшей симпатии. И Грейс отвечает ей взаимностью, однако старается держаться в рамках приличия, потому что эта женщина – жена папы.

– «Но»? – не сдавался отец.

– Хорошо, у меня нет оправдания. Я знаю, как важны для Евы наши ужины.

Этим ответом Грейс умудрилась окончательно испортить ситуацию. С таким же успехом можно было просто заявить: «Да я вообще приходить не хотела! Лучше бы отправились в ресторан «Шан Ли», стрескали бы ребрышек и лобстера по-кантонски. Все лучше, чем таскаться сюда раз в неделю и терпеть плохо скрываемую враждебность Евы! Эта женщина давно уже решила, что я ее драгоценным детишкам в подметки не гожусь, и вообще не заслуживаю чести вкушать ее фирменный морской язык и картофельные крокеты! Не говоря уже о гостеприимстве и хорошем отношении! И вообще, что взрослая зрелая женщина должна испытывать по отношению к единственному отпрыску любимого мужа? Отпрыску, в ранней юности, почти в детстве лишившемуся матери? Ах да! Материнскую нежность! А если не искреннюю, то хотя бы демонстративную, приличия ради».

Но нет, этого Грейс вслух говорить не собиралась. В подобных ситуациях Грейс представляла, что перед ней стоит клиентка и рассказывает, как скучает по матери. Клиентке примерно под сорок, замужем, есть ребенок и достаточно успешная карьера. И что же ей на это ответит Грейс-психолог? А клиентка между тем продолжает. Отца она любит, он ведь родной ей человек, но близких отношений у них никогда не было. После того, как мать умерла, он женился снова. Клиентка, конечно, рада за него – она ведь волновалась, как папа справится один. Разумеется, ей очень хочется наладить хорошие отношения с отцовской женой. Потом клиентка признается, что надеялась хотя бы частично обрести то, чего недополучила в юные годы, хотя и понимала, что стать ей второй матерью эта женщина не сможет. Однако можно хотя бы не вести себя так, будто оказываешь дочери мужа огромную честь, снисходя до нее! Вернее, честь оказывается даже не дочери, а мужу. Короче говоря, клиентка жалеет, что им вообще приходится видеться.

Тут она, конечно, разражается слезами, ведь в глубине души клиентка и сама прекрасно понимает – для нее в этой семье больше нет места. Грейс-психолог посмотрит на эту несчастную женщину у себя на кушетке и, наверное, скажет: как печально, что отец постоянно игнорировал потребность своего ребенка в любви и нежности. И тогда обе – и психолог, и клиентка – притихнут и задумаются. Да, действительно, очень печальная история. Но в результате обе придут к единственно разумному выводу: отец взрослый человек и имеет право сам принимать решения. Может, он и передумает, но уговоры дочери тут никак не помогут.

А теперь – что касается жены. Она не моя мать, подумала Грейс. Моя мать умерла, и отец женился опять. И теперь я ужасно оскорбила его новую жену, не предупредив, что мой муж на ужин не придет. Надо было позвонить и сказать: «Угадай, на кого сегодня не накрывать?» Грейс невольно улыбнулась.

– По-твоему, это смешно? – сурово произнес отец.

Грейс взглянула на него.

– Наоборот – совершенно ничего смешного, – ответила она.

Да, подумала Грейс, близких не выбирают, и именно поэтому надо стараться поддерживать отношения с теми, которые есть, потому что других у нас не будет. Грейс старалась изо всех сил, уже много лет несколько раз в месяц посещая эти самые традиционные ужины. Причем начала с тех пор, как отец в первый раз пригласил Еву Шайнборн на «Четыре последние песни» Штрауса, а потом – на ужин в ресторан «Джинджермен». Однако все старания Грейс пропадали даром. Ни разу она не почувствовала от Евы ни малейшего проявления теплоты, ни проблеска интереса по отношению к Грейс и Джонатану. И, несмотря на это обстоятельство, продолжаю в том же духе, подумала Грейс. Чего здесь больше – чувства долга или надежды? В любом случае глупо.

Отец продолжал сердито глядеть на Грейс. Ева, очевидно, отправилась выполнять тяжкую, непосильную работу. До чего обременительно тащить на кухню громоздкую, неподъемную дополнительную тарелку! Не говоря уже о салфетке, столовых приборах, стакане для воды и бокале для вина! Что за каторжный труд! И тут Грейс поняла: больше всего ей сейчас хочется развернуться и уйти. Цитируя модную фразу, регулярно вылетающую из увеличенных при помощи ботокса уст знаменитостей, настоящих и мнимых: «Я переросла эти отношения». Однако вслух Грейс этого говорить не стала. Вместо этого сказала: «Папа, с Джонатаном что-то не то. Я очень боюсь».

Хотя погодите – Грейс только хотела произнести эти слова. Уже совсем было собралась, как вдруг в кожаной сумке зазвонил мобильный телефон. Забыв про все – и про папу, и про чувство собственного достоинства, – Грейс стянула ремешок с плеча и принялась рыться в многочисленном содержимом ридикюля – записные книжки, кошелек, ручки, айпод, который в последний раз слушала несколько месяцев назад, ключи, подписанное разрешение от родителей, чтобы Генри вместе со всем классом мог отправиться на экскурсию на остров Эллис, – Грейс все забывала его отдать. Потом визитка лучшего продавца скрипок, которую дал Виталий Розенбаум, – из старого инструмента Генри вырос. Грейс отчаянно надеялась, что звонит именно Джонатан. Должно быть, вид у нее был совсем дикий. Грейс копалась в сумке так, будто, подобно герою боевика, должна была срочно найти и обезвредить взрывное устройство. Но держаться в рамках приличий Грейс не могла. «Только не вешай трубку! – мысленно взмолилась она. – Джонатан, не смей вешать трубку!»

Наконец Грейс нащупала мобильник и выудила его наружу, точно ныряльщик драгоценную жемчужину. Посмотрев на дисплей, растерянно моргнула. Она увидела вовсе не стетоскоп, как рассчитывала. Хотя предположение, конечно, было нелепое – Джонатан ведь оставил телефон. Правда, можно было допустить, что он вернулся домой, отыскал «блэк-берри» и позвонил с него жене. Вторым вариантом, на который надеялась Грейс, был неизвестный номер с кодом Среднего Запада («Грейс, твой муж полный идиот! Представляешь, потерял телефон!»). Нет, на дисплее значилось: «Полиция. Мендоса». Грейс ощутила сильнейшее раздражение и досаду.

И тут ей пришло в голову – вдруг с Джонатаном что-то случилось? Что, если его убили и нашли тело, а теперь звонят Грейс, чтобы сообщить ужасную новость? Но, с другой стороны, почему тогда звонит Мендоса? Может, его теперь к ней прикрепили? Интересно, существует ли среди офицеров полиции такая практика? Один раз попадешь в поле зрения, как подозреваемый или как свидетель, – и готово. Любопытно, сколько жителей Нью-Йорка приходится на каждого офицера полиции? И как удивительно, что за два дня Мендоса уже второй раз желает с ней пообщаться.

Наконец Грейс решила не отвечать по телефону. Однако отец продолжал сидеть напротив, пристально глядя на нее. Наконец спросил:

– Джонатан звонит?

Грейс снова взглянула на дисплей, будто мобильник мог передумать, и сейчас она увидит номер мужа. Но нет – по-прежнему Мендоса.

– Папа, – проговорила Грейс. – Я, наверное, недостаточно ясно выразилась. Понимаешь, я понятия не имею, где Джонатан. Думала, он на медицинской конференции на Среднем Западе, но теперь не уверена.

– А звонить пробовала? – спросил отец, будто разговаривая с полной дурой.

Между тем мобильник перестал звонить. Отлично! Легко отделалась, подумала Грейс.

– Конечно.

– Тогда попробуй позвонить в больницу. На работе точно должны знать, где он.

«Как там Джонатан? Чем занимается?»

Грейс вздрогнула. Телефон тоже задрожал – точнее, завибрировал. Похоже, Мендоса сдаваться не собирался. И тут Грейс по-настоящему забеспокоилась. Вся накопившаяся внутри тревога разом прорвалась наружу. Ей вдруг пришла в голову мысль – вот и закончилась белая полоса, теперь наступила черная.

– Надо ответить, – произнесла Грейс, обращаясь не то к папе, не то к самой себе. – Это, кажется, важный звонок.

Отец вышел из комнаты. И тут Грейс повела себя странно. Очень твердыми, очень целеустремленными шагами направилась к одному из длинных неудобных диванов Евы. Осторожно опустила разворошенную сумку на безобразно дорогой старинный ковер, сотканный то ли в Кермане, то ли еще где-то в Персии. А потом самым категоричным, самым невозмутимым тоном, на какой была способна, Грейс вслух произнесла возмутительную ложь – сказала, что все в порядке, все нормально.

Глава 12

Хлоп-хлоп

На этот раз в подъезде разговаривать полицейские не пожелали. Правда, ждали они Грейс именно там. Как только позвонили и сообщили о прибытии, она сразу спустилась вниз на лифте. Подъезд дома Евы, конечно, был гораздо более величественным, чем ее собственный, и удобной мебели здесь стояло хоть отбавляй. Но полицейские все равно вежливо предложили провести встречу в месте, которое уклончиво называли офисом. Мол, там никто не помешает и можно будет спокойно поговорить наедине. Грейс спросила, что такого они хотят с ней обсудить. Почему обязательно наедине? А когда полицейские не ответили, Грейс сказала:

– Не понимаю. Вы что, меня арестовываете?

Мендоса, который уже направился к дверям, остановился. С неуместным удовлетворением Грейс отметила, что, когда Мендоса обернулся, жир на его шее вываливался за воротник пальто.

– И за что, по вашему мнению, я должен вас арестовать? – спросил он.

На Грейс навалилась невероятная усталость. Вот, она уже готова сдаться властям. Грейс позволила полицейским открыть перед ней дверцу седана, потом скользнула на заднее сиденье рядом с одним из них. С тем, у которого жир на шее. Фамилию Грейс запамятовала. Несмотря ни на что, она чувствовала себя преступницей.

– Ничего не понимаю, – снова повторила Грейс, но на этот раз без малейшего апломба. Когда второй офицер и Мендоса не ответили, Грейс продолжила: – Я же сказала, что почти не знала миссис Альвес.

Сидевший за рулем О’Рурк достаточно добродушно проговорил:

– Вот доедем до офиса, там все и обсудим.

И хотя в данных обстоятельствах это было неуместно, включил радио, причем остановил выбор на станции, передающей классическую музыку. На этом все присутствующие в машине замолчали.

Оказалось, что офис располагался в здании двадцать третьего полицейского участка на Сто второй улице. То есть всего в двух милях от района, где Грейс выросла и теперь растила собственного ребенка. Досюда от ее дома легко можно было дойти пешком. Более того, Грейс на тренажере большие расстояния проходила. Впрочем, в фитнес-клубе на пересечении Третьей авеню и Восьмидесятой улицы Грейс была редким гостем. Однако, несмотря на близость Сто второй улицы, сейчас Грейс очутилась на ней в первый раз. Вот они ехали по Парк-авеню, потом показалась больница Ленокс-Хилл – именно здесь появились на свет и она сама, и Генри. Затем проехали мимо церкви Брик, где женились двое ее бывших одноклассников из Реардона. А вот жилой дом на Девяносто шестой улице. Здесь прошло детство Виты, бывшей лучшей подруги Грейс. Дом стоял точно на том месте, где, по мнению родителей Грейс, пролегала граница «настоящего», «приличного» Манхэттена. Грейс смотрела из окна машины на эти памятные места и невольно гадала, что сказала бы мама, узнав, что дочь через эту условную границу переступила.

Пределы города юности Грейс заканчивались между Девяносто шестой улицей и Парк-авеню. Здесь неподалеку располагалась станция метро, с которой можно было доехать до Испанского Гарлема. Вот так символично – сначала подъем к вершинам общества, потом спуск на дно. Правила, введенные мамой, тоже уроженкой Нью-Йорка, были строги и обсуждению не подлежали. Будь ее воля, к северу от Девяносто шестой улицы повесили бы табличку «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Грейс и Вита никогда не решались переступить невидимый барьер, но иногда, когда были в бунтарском настроении, позволяли себе пройти от Пятой авеню вдоль всей Девяносто шестой улицы. Сначала их окружали дома из бурого песчаника, считавшегося среди здешних жителей верхом элегантности, а потом показывался судоходный пролив Ист-Ривер. А за ним начинался криминальный район, в котором, по мнению Марджори Рейнхарт, таилось множество самых разнообразных опасностей.

Разумеется, став взрослой, Грейс успела неоднократно побывать в Гарлеме. Теперь ничего рискованного в таких прогулках не было. Кроме того, Грейс училась в Колумбии – впрочем, места, где располагались университеты Лиги плюща, являлись исключением из общего правила – если за пределами Девяносто шестой улицы и существовали островки цивилизованного мира, то это были они.

Кроме того, Грейс проходила стажировку в приюте для женщин на Сто двадцать восьмой улице. А еще была на ужасной пьесе в театре на Сто пятьдесят девятой улице. Мать одного из друзей Генри играла в настолько новаторском спектакле, что героиню ее звали просто Женщина. Также на постановке присутствовали Генри и еще один его одноклассник.

Иногда отправлялись всей семьей в ресторан «Сильвия». Джонатан это заведение обожал, а вот Грейс восторгов мужа не разделяла. Тем не менее время от времени ему удавалось уговорить Грейс и Генри пойти отведать тушеных свиных отбивных и макарон. Кроме того, у Грейс и Джонатана было много знакомых, которые решили купить квартиры или дома в этом ранее считавшемся непрестижным районе. Но сейчас цена жилплощади даже в безликой послевоенной коробке выросла настолько, что за те же деньги в Верхнем Ист-Сайде можно было приобрести три этажа довоенного великолепия, да еще с садом в придачу. Единственное, что смущало, – не самые приятные и безопасные десять минут пешком от метро. Грейс даже где-то прочитала, что сейчас в этом районе даже открыли офис элитного риелторского агентства.

Однако, когда машина поехала под гору, Грейс невольно напряглась. Оставь надежду, всяк сюда входящий…

Здание двадцать третьего участка напоминало приземистый кубик Рубика – правда, выкрашено было в неброский, практичный бежевый. По боковому коридору Грейс привели в маленький кабинет, где детектив О’Рурк предложил ей капучино, хотя случай явно не располагал к милым посиделкам с чашечкой кофе. Грейс едва не улыбнулась.

– Нет, спасибо, – отказалась она. Кажется, стаканчик виски был бы гораздо более уместен, едва не прибавила Грейс. Впрочем, выпивать тоже не хотелось.

Тогда О’Рурк отправился за кофе для себя. Мендоса спросил, не нужно ли Грейс зайти в «дамскую комнату». Она ответила отказом. Любопытно, полицейские всегда так предупредительны? Но тут Грейс заметила, как Мендоса украдкой взглянул на часы. Неужели встреча, еще не начавшись, успела ему наскучить? Однако тут офицер зачем-то записал время.

– Мне нужен адвокат? – спросила Грейс.

О’Рурк и Мендоса переглянулись.

– Вряд ли, – ответил О’Рурк. Теперь писали оба. Один строчил в желтом блокноте, второй заполнял какую-то форму. Некоторое время Грейс просто наблюдала за детективами. От стоявших рядом с ними пластиковых стаканчиков с кофе поднимался пар.

– Миссис Сакс, – вдруг спросил Мендоса, – вам удобно?

Что за вопрос? Нет, конечно! Бросив на него слегка неодобрительный взгляд, Грейс соврала:

– Да, разумеется. Вот только понятия не имею, зачем меня сюда привезли.

– Понимаю ваше недоумение, – кивнул Мендоса. То, как он это произнес – выражение лица, жесты, тон, – невольно напомнило Грейс правила, которым следовал любой уважающий себя психолог. Не демонстрировать клиенту лишних эмоций, общаться вежливо, но сдержанно, говорить с мягкой, чуть мелодичной интонацией. Грейс рассердилась. Но тут Мендоса сказал нечто такое, от чего она рассвирепела еще сильнее.

– Вам, наверное, нелегко сейчас.

– С какой стати мне должно быть нелегко? – Грейс перевела взгляд с одного полицейского на другого. – К чему вы клоните? Я ведь уже говорила – мы с Малагой Альвес были едва знакомы. Никаких чувств я по отношению к этой женщине не испытывала – ни дружеских, ни враждебных. Конечно, очень жаль, что с ней произошло такое…

Что – «такое»? Грейс принялась соображать, как бы поудачнее закончить нелепое предложение.

– …ужасное происшествие. Но зачем меня вызвали в участок?

Полицейские обменялись многозначительными взглядами. Эти двое явно знали друг друга давно, и слова им были не нужны. Похоже, О’Рурк и Мендоса придерживались разных мнений относительно того, как следует дальше повести разговор. Победил О’Рурк. Подавшись вперед и опершись локтями на стол, он спросил:

– Миссис Сакс, где ваш муж?

У Грейс перехватило дыхание. Она беспомощно покачала головой. Что они несут? При чем тут Джонатан?

– Вы разве… не по поводу миссис Альвес?

– По нему, – сурово произнес Мендоса. – Поверьте, наш вопрос имеет к делу самое прямое отношение. Поэтому спрашиваю еще раз: миссис Сакс, где ваш муж?

– Джонатан ни разу не встречал миссис Альвес.

– Где он? Дома, на Восемьдесят первой улице?

– Что?.. – Грейс уставилась на офицеров. – Нет, конечно!

– Почему «конечно»? – искренне удивился О’Рурк.

– Потому что…

Потому что, будь Джонатан дома, Грейс не изводила бы себя тревогами уже целые сутки. Конечно, у нее накопились вопросы, требующие ответа, но, по крайней мере, Грейс была бы в курсе, где он. Впрочем, объяснять все это она не собиралась. То, что происходит между ней и Джонатаном, – личное, семейное дело. Вместо этого Грейс сказала:

– С чего бы Джонатану сидеть дома? Я же сказала, он на медицинской конференции. Впрочем, в такое время Джонатан в любом случае на работе.

Офицеры нахмурились. О’Рурк поджал губы и чуть подался вперед. На лысой голове мелькнул отблеск флуоресцентной лампы.

– И где он, по-вашему, работает?

Произнесено это было таким вкрадчивым тоном, что становилось понятно – О’Рурк явно подготовил эффектное вступление и не хочет все испортить. Вот только к чему это вступление? Прозвучало одновременно и жестоко, и с сочувствием. Грейс невольно передернуло от отвращения. Оба полицейских смотрели на нее, явно ожидая какой-то реакции. Курток оба не сняли, хотя в кабинете было жарко. Интересно, здесь нарочно создают такую некомфортную температуру? Или в государственных учреждениях просто принято сильно топить? В любом случае Грейс решила снять пальто и, сложив его, пристроила на коленях. Она с такой силой вцепилась в ткань, будто боялась, что пальто вот-вот отберут.

Грейс сняла верхнюю одежду только из-за жары и ни по какой другой причине. Обычно люди так делают, когда собираются задержаться, но Грейс, напротив, намерена уйти как можно быстрее. Ответит на вопросы и сразу же выйдет за дверь. Интересно, а самим офицерам не жарко? Лысый, О’Рурк, судя по виду, не прочь был охладиться. На лбу и лысине проступил пот. Второй, Мендоса, тоже, кажется, чувствовал себя не слишком комфортно. Впрочем, такое впечатление, возможно, складывалось от вида их курток – обе громоздкие, оттопыривающиеся под мышками.

И тут Грейс вдруг представила себя поднимающейся по крутому склону, точно альпинистка. В распоряжении Грейс надежная страховка, состоящая из множества веревок – вполне достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. И Грейс даже знала, что это за веревки – стабильность, деньги, образование. Она была достаточно умна, чтобы ценить эти блага. Но сейчас веревки перетерлись и начали обрываться. Вот они лопаются одна за другой. Хлоп-хлоп. Но пока их остается еще достаточно. Грейс чувствует поддержку. И вообще, она ведь совсем не тяжелая. Ей много не надо.

– В Мемориальном центре Слоун-Кеттеринг, – ответила Грейс, стараясь говорить как можно более авторитетным тоном. Обычно одного упоминания о больнице было достаточно, чтобы смутить кого угодно. Однако, произнося ее название, Грейс невольно подумалось: неужели я так отвечаю в последний раз? – Мой муж врач.

– И какая же у него специализация?

– Детская онкология. Лечит рак, – прибавила Грейс на случай, если полицейским неизвестно значение слова «онколог».

Мендоса откинулся на спинку стула. Некоторое время он сохранял молчание и просто смотрел на Грейс, будто пытаясь что-то понять. А потом, кажется, принял какое-то решение.

На столе стояла коробка. Самая обычная коробка, в которой лежали документы, ничего особенного. Когда Грейс вместе с полицейскими вошли и сели, она уже стояла на столе. Видимо, по этой причине Грейс поначалу не обратила на нее внимания. Однако теперь Мендоса потянулся через стол и придвинул коробку к себе. Снял крышку и положил на соседний стул. Затем достал папку, на вид довольно тонкую. Хороший признак, решила Грейс. Во всяком случае, когда речь идет о медицине, толстая папка со сведениями о больном свидетельствует о том, что состояние здоровья оставляет желать лучшего.

Когда Мендоса заглянул внутрь, Грейс с удивлением увидела на первой странице знакомый логотип больницы – стилизованный жезл Асклепия[31] с полосками медицинских крестов вместо змей. Грейс растерянно уставилась на простую картинку.

– Миссис Сакс, – произнес О’Рурк. – Вы, возможно, не в курсе, но ваш муж больше не работает в СК.

Хлоп.

Грейс даже не знала, что шокировало сильнее – сами слова О’Рурка или тот факт, что, говоря о больнице, детектив употребил аббревиатуру «для своих».

– Нет, – выговорила Грейс. – Не может быть. Я не знала…

О’Рурк взял лист бумаги и принялся читать. Грейс же не сводила взгляд со знакомого логотипа.

– Согласно показаниям доктора Робертсона Шарпа…

Третьего, машинально прибавила в уме Грейс. Шарпея.

– …с первого февраля этого года доктор Джонатан Сакс в больнице больше не работает.

Хлоп. Хлоп.

О’Рурк поднял глаза и посмотрел на Грейс.

– Значит, вы были не в курсе?

Молчи, предостерегал Грейс испуганный внутренний голос. Не говори ничего, что они могли бы использовать против тебя. Грейс лишь покачала головой.

– То есть вы не знали об увольнении мужа?

Видимо, по бюрократическим соображениям полицейским требуется ясный и четкий ответ.

– Нет. Не знала, – выдавила Грейс.

– А известно ли вам, что доктора Джонатана Сакса уволили после двух предшествующих дисциплинарных взысканий?

Грейс снова покачала головой и только потом вспомнила, что отвечать надо вслух.

– Нет.

– А знали ли вы, что после третьего нарушения должностных обязанностей доктора Сакса уволили без права восстановления в должности?

Нет. Хлоп-хлоп. «Как там Джонатан? Чем занимается?»

– Мне бы не хотелось обсуждать эту тему, – произнесла Грейс.

– К сожалению, придется.

– А еще говорили, что мне не нужен адвокат.

– Миссис Сакс, – с нескрываемым раздражением произнес О’Рурк. – Скажите, пожалуйста, для чего вам адвокат? Вы что, укрываете своего мужа? Нет, если укрываете, тогда конечно. Адвокат вам понадобится, и очень хороший.

– Н-нет… не укрываю… – Грейс почувствовала, как краснеют лицо и шея. Но она не заплакала. Грейс не намерена была доставлять офицерам такое удовольствие. – Думала, Джонатан на медицинской конференции. Так, во всяком случае, он мне сказал. – Грейс и сама понимала, как жалко звучат эти объяснения. Грейс, профессиональный психолог, искренне негодовала. – Да… конференция… где-то на Среднем Западе.

– Средний Запад большой. Нельзя ли поконкретнее? – уточнил Мендоса.

– Кажется… в Огайо.

– В Огайо?

– А может, в Иллинойсе.

О’Рурк фыркнул.

– Или в Индиане. Или в Айове. Штаты же все на одно лицо.

Для жительницы Нью-Йорка – да. Как сказал Сол Стейнберг[32], все, что за рекой Гудзон, называется одним словом – «там».

– Я не помню, что конкретно говорил Джонатан. Но точно что-то про медицинскую конференцию. Тема как-то связана с детской онкологией. В больнице…

Грейс вздрогнула и осеклась. Джонатана не могли отправить на конференцию от больницы, его ведь уже давно уволили! О боже…

– Значит, мистер Сакс не дома?

– Нет! – не выдержав, закричала Грейс. – Я ведь уже сказала!

– Зато его телефон находится в квартире. Во всяком случае, если верить оператору сотовой связи «Веризон».

– Д-да. Джонатан оставил «блэкберри»…

О’Рурк подался вперед. С их последней встречи щетины у него на подбородке появилось еще больше. Казалось, борода полицейского успела немного подрасти даже за тот час, что они разговаривали. Наверное, два раза в день бриться приходится, пронеслось в голове у Грейс. Джонатан обычно брился один раз, по утрам – правда, иногда пропускал день. Когда торопился на работу…

– Значит, телефон в квартире, а ваш муж – нет?

Грейс кивнула. Какое полиции дело до исчезновения Джонатана? Это их семейные проблемы. Или нет?..

– П-правильно…

– Могли бы сами упомянуть об этой подробности, – с осуждением в голосе произнес О’Рурк.

Грейс пожала плечами. Она почти обрадовалась, что сумела вывести полицейского из себя.

– Про телефон вы не спрашивали. Только интересовались, где Джонатан. Да, муж забыл… вернее, оставил мобильник дома. С ним такое не в первый раз. И что с того? Телефон я нашла вчера вечером, поэтому позвонить Джонатану и спросить, где он, не имею возможности.

Грейс сама не ожидала, что произнесет такую длинную речь. «Спрашивается, зачем?» – скептически усмехнулась Грейс-психолог.

– То есть, по-вашему, это нормально, и в поведении вашего мужа нет ничего необычного? – спросил Мендоса.

Грейс едва не рассмеялась. Какое там нормально!

– Слушайте… Насчет Джонатана. Нет, я вам верю и не собираюсь обвинять в клевете. Разумеется, я глубоко потрясена, вы застали меня врасплох. В голове не укладывается. И все-таки не понимаю, при чем здесь полиция. Допустим, Джонатан скрывал от меня, что его уволили, но это ведь не преступление… – Грейс сделала паузу, чтобы набрать полную грудь воздуха. Даже начало речи далось ей нелегко. – Теперь нам с Джонатаном нужно о многом поговорить. Думаю, нам обоим будет нелегко, но это наши семейные проблемы. Зачем же меня вызвали в полицейский участок?..

О’Рурк положил папку на стол и принялся перелистывать. Потом с тихим вздохом закрыл и побарабанил пальцами по серой обложке.

– Странно, что вы не спросили, почему уволили вашего мужа, – наконец прокомментировал он. – Неужели совсем не интересно?

Если отвечать искренне, то нет. Грейс не хотелось знать ответ на этот вопрос, однако понимала, что полицейские в любом случае расскажут, в чем провинился Джонатан. Да, с начальником он всегда не ладил. Отсюда и кличка. Судя по тому, что рассказывал Джонатан, Робертсон Шарп воплощал в себе худшие пережитки старой школы. Занятый только клиническими результатами, даже не пытался наладить контакт с пациентами и их семьями. А с внедрением в больнице различных систем социальной поддержки и вовсе переложил все обязанности, не связанные напрямую с лечением, на их плечи. Иначе для чего нужны все эти службы по работе с пациентами, семейные консультанты, специалисты по поддерживающей терапии? А доктор Шарп будет осматривать, ставить диагнозы, отправлять на анализы и прописывать медикаменты. Именно такому подходу учили студентов того поколения в медицинских университетах шестидесятых. Строго говоря, Шарпа не в чем упрекнуть. А что касается характера… Что ж, некоторым людям глубоко безразлично, нравятся они кому-то или нет.

– Миссис Сакс?

Грейс пожала плечами.

– Вчера мы забрали из СК его личное дело.

Грейс резко выпрямилась:

– Забрали? Личное дело? По какому праву?

– Согласно постановлению суда.

– Но зачем?..

– Постановление было вынесено вчера утром. Бумаги здесь, в этом кабинете. Вы и правда не в курсе дела?

Грейс покачала головой. У нее невольно перехватило дыхание.

– Хорошо. Итак, первое дисциплинарное слушание. С 2005 по 2010 год многочисленные жалобы на сексуальные домогательства со стороны персонала больницы. В тот же период два раза был пойман на том, что принимал крупное денежное вознаграждение от семей пациентов. Еще два замечания за неприемлемую форму общения с родителями больных…

– Погодите секунду, – вмешалась Грейс. – Это все какие-то глупости…

– Сейчас доберемся до вещей посерьезнее, – как ни в чем не бывало продолжил О’Рурк. – В 2011 году доктору Саксу вынесено официальное предупреждение за драку с другим врачом. Последний, кстати, получил телесные повреждения, однако в суд подавать не стал.

– Джонатан? За драку? – Грейс едва не рассмеялась. Чтобы ее муж нанес кому-то телесные повреждения? Они вообще видели Джонатана? Обвинение было до смехотворного нелепым.

– Да. Вот здесь все записано. Два сломанных пальца и открытая рана, на которую пришлось наложить два шва. Это у другого врача. А у доктора Сакса – сломанный зуб.

Хлоп, хлоп, хлоп. Грейс изо всех сил вцепилась в стол. О нет, подумала она. Кому пришло в голову возвести на Джонатана столько напраслины? Сочинили не то боевик, не то фильм ужасов! Но Грейс точно известно, при каких обстоятельствах Джонатан сломал зуб на самом деле.

– Неправда, – сказала она.

– Что? – переспросил Мендоса.

– Джонатан споткнулся на лестнице! Упал и сломал зуб!

Пусть больничное начальство радуется, что у Грейс нет ни малейшего желания подавать в суд!

– Врачу, на которого накинулся ваш муж, оказали помощь там же, в больнице. Свидетелей более чем достаточно.

Кроме того, жертва нападения дала показания на дисциплинарном слушании.

Нападение. Жертва. Слушание. Ни дать ни взять криминальная хроника. Но все это, разумеется, полная чушь.

– Джонатан упал на лестнице. Зуб спасти не удалось, пришлось ставить коронку…

«Да, я доверчивая идиотка! Только попробуйте меня пожалеть!» – пронеслось в голове.

– Если приглядеться, можно увидеть, на котором зубе у Джонатана коронка… Она другого цвета…

– А в декабре 2012 года состоялось еще одно дисциплинарное слушание. И снова неприемлемое поведение по отношению к члену семьи пациента…

– Нет, вы не понимаете! – Грейс сама не заметила, как перешла на крик. – Джонатан лечит детей, больных раком! Он добрый, чуткий человек, а не какой-нибудь козел, который с порога объявляет – ваш ребенок умирает! Джонатану не наплевать на больных. Да, есть врачи, для которых существует только медицинская сторона вопроса. Обрушат на родителей страшную новость, преспокойно развернутся и идут по своим делам. Но Джонатан не такой! И если он кого-то обнимает, до кого-то дотрагивается, это еще не значит… Как можно раздувать?.. – Грейс беспомощно умолкла. – Этим людям должно быть стыдно! Что за грязные обвинения!

Мендоса покачал головой. Жир на шее при этом перетекал с одной стороны на другую. И этот человек, и его жирная шея вызывали у Грейс отвращение.

– Имя пациента…

– Это конфиденциальная информация! – закричала Грейс. – Не знаю и знать не хочу, как его зовут! Это не мое дело!

На самом деле Грейс догадывалась, какое имя услышит, но это было настолько нелепо, дико… Из всей страховки оставалась лишь одна веревка, тонкая, вот-вот готовая лопнуть вслед за остальными, и тогда Грейс полетит с обрыва в глубокую пропасть. Так глубоко на дне бездны Грейс бывать не приходилось. Даже когда умерла мама, даже когда никак не удавалось забеременеть, а если и удавалось, то завершалось дело очередным выкидышем. Тогда было ужасно тяжело, но это совершенно невыносимо…

– Имя пациента – Мигель Альвес. Диагноз – опухоль… – офицер склонился над страницей и прищурился, потом покосился на напарника, – Виллса.

– Вилмса, – почти скучающим тоном поправил коллега.

– Да, опухоль Вилмса была диагностирована в сентябре 2011 года. Мать Мигеля Альвеса – естественно, Малага Альвес.

Естественно. Белая полоса, черная полоса.

– А теперь простите, миссис Сакс, но, если еще раз скажете, что все это наглая ложь, я очень сильно рассержусь. Хорошо, на вашего мужа клевещут, на самом деле он на медицинской конференции, спасает детишек от рака, а телефон просто забыл. Но учтите – защищать мужа бесполезно. А ваше поведение… как вы там, психологи, выражаетесь?.. нездоровое. Уж не знаю, насколько вы хороший специалист, но я, со своей стороны, привык работать на совесть. Где бы ни прятался ваш муж, я его найду. Если что-то знаете, лучше скажите сейчас.

Но Грейс промолчала, потому что в этот момент оборвались все поддерживающие ее веревки, и она полетела вниз, на дно пропасти.

Глава 13

Пространства между домами

Кажется, разговор на этом не закончился. Встреча продолжалась еще часа два, не меньше. А может, и три. Или даже… Во всяком случае, когда Грейс ушла, время было уже позднее. При других обстоятельствах, шагая по улице Восточного Гарлема в ночной час, Грейс испытывала бы страх. Но сейчас мысли были заняты другим. Единственное, что ощущала Грейс, – декабрьский холод, вызывавший приятное онемение. Больше всего Грейс хотелось просто замерзнуть на этой улице. Джонатан как-то говорил, что смерть от переохлаждения наступает безболезненно. Он вообще любил читать про полярные экспедиции, север и все в таком духе. Когда они с Грейс познакомились, у Джонатана как раз была с собой книга о Юконе, и с тех пор он прочел великое множество подобной литературы. А на стене его комнаты в общежитии, где Грейс побывала в тот же вечер, была прикреплена открытка с классической картинкой времен золотой лихорадки: вереница старателей медленно поднимается на скалу Золотая Лестница, преодолевая горный перевал Чилкут. Путников не пугают ни снежная буря, ни лютый мороз. Низко согнувшись, они упорно бредут к цели, надеясь, что удача улыбнется именно им. Еще Джонатану нравился рассказ Джека Лондона, название которого Грейс не помнила. Что-то про мужчину, собаку и северное сияние. В этой истории, кстати, кто-то умер от обморожения. Если Грейс остановится прямо здесь, посреди тротуара, ее постигнет та же участь.

В участке никто не предложил подвезти Грейс до дома – впрочем, она бы все равно отказалась. Грейс не терпелось поскорее сбежать от этих людей, от этого мрачного, обшарпанного казенного учреждения, приемная в котором была полна несчастных людей. Здесь собрались усталые, измученные мужчины, женщины, а иногда целые семьи – совсем как в больнице. Какое несчастье привело их сюда? – подумала Грейс, так спеша к двери, будто участок горел. И чем полицейские в участке смогут помочь этим людям посреди ночи?

На Грейс никто не смотрел, однако она не могла избавиться от неприятного, навязчивого ощущения, будто все встречные видят ее насквозь и замечают нечто такое, чего она сама не осознает. При этой мысли Грейс почувствовала себя еще более омерзительно. Выйдя на улицу, она, не стесняясь, перешла на бег. Сначала на запад по Сто второй улице к Лексингтону, потом дальше, к дому.

Все вокруг было закрыто, кроме маленького круглосуточного супермаркета на углу. В витрине красовались памперсы и мексиканский лимонад. Дверь была обклеена рекламными плакатами, призывавшими принять участие в какой-то лотерее. Пробежав половину квартала, Грейс вынуждена была остановиться: от рыданий перехватывало дыхание.

Добравшись до перекрестка Парк-авеню, Грейс вдруг сообразила, что вернуться домой будет не так просто, как казалось. Перед ней тянулись рельсы метро, однако станции здесь не было. И автобусы, конечно, по этой улице не ходили. Грейс жила в этом районе с детства, но только сейчас заметила, что на Парк-авеню нет даже выделенной полосы для автобусов. Интересно, почему эту улицу решили исключить из автобусных маршрутов? В конце концов Грейс просто повернула на юг и торопливо зашагала вдоль рельсов. Холодный ветер резал щеки, а по пятам за Грейс гналось черное отчаяние.

Генри, конечно, до сих пор у папы и Евы. Сами они домой его не повезли бы, а Грейс была слишком обеспокоена, чтобы обсудить этот вопрос перед отъездом. Когда позвонили из полиции, Грейс соврала, что у одной клиентки чрезвычайная ситуация и придется ехать к ней в больницу. Ложь вырвалась будто сама собой. Неожиданно для себя Грейс поведала полноценную историю, вдобавок самым непринужденным тоном. Она и не предполагала, что умеет так беспардонно врать. Когда она этому научилась, думала Грейс, пересекая Девяносто девятую улицу. Впереди виднелся перекресток Парк-авеню и Девяносто шестой улицы. Вот показались уютные жилые дома с навесами.

А Грейс между тем пылала от гнева. Когда она снова встретится с Джонатаном, первым делом потребует объяснить, как произошли все эти метаморфозы и когда они оба успели превратиться в умелых притворщиков. Эта способность всегда удивляла Грейс. Была у нее одна такая клиентка – брала самый простой факт и с удивительной легкостью умудрялась его извратить, выстроив вокруг целую историю. Потом оставалось только поражаться, откуда что взялось. А теперь схожие способности проявили они с Джонатаном. Драка с коллегой превратилась в падение на лестнице, а вызов в полицию – в клиентку, оказавшуюся в больнице после неудачной попытки самоубийства и срочно нуждающуюся в психологической помощи.

Впрочем, ставить эти два обмана в один ряд нельзя. Грейс, конечно, могла бы поделиться тревогами и сбросить с плеч тяжелый груз, однако инстинктивно предпочла промолчать, приняв весь удар на себя. И тут Грейс подумала – а что, если Джонатан врал по той же самой причине? Вдруг тоже хотел оградить ее и Генри? Но от чего? Вдруг в жизни Джонатана происходило что-то такое, от чего он хотел защитить жену и сына? На этой тощей почве пышным цветом расцвела надежда. Возможно, Джонатан просто стремится отвести беду от тех, кого любит…

Но Грейс тут же вернулась с облаков на землю и твердо велела себе: «Остановись». И очень удивилась, когда поняла, что произнесла это вслух. Будто услышав ее слова, на светофоре остановилась машина – какая-то старая, темная. В марках Грейс не разбиралась.

Перебежав Девяносто восьмую улицу, она поспешила вверх по холму, миновав то место, где из-под земли выезжали поезда метро. А когда достигла пересечения Девяносто шестой улицы и Парк-авеню, вдруг подъехало будто нарочно ее поджидавшее такси. Грейс с облегчением запрыгнула внутрь.

– Пожалуйста, перекресток Восемьдесят первой улицы и Парк-авеню.

Водитель едва обернулся. Впрочем, из-за перегородки его все равно было толком не разглядеть. Между тем прикрепленный к этой самой перегородке видеоэкран начал показывать рекламу про гаражную распродажу в Парк-Слоуп. Целую минуту Грейс пыталась сообразить, как его отключить, однако попытки успехом не увенчались. Грейс с досадой зажала руками уши.

Гаражные распродажи! Грейс раздражало все и всё. Она готова была накинуться на кого угодно. На Восемьдесят шестой улице водитель остановился на светофоре и принялся барабанить пальцами по рулю. Грейс так до сих пор и не увидела его лицо – таксист не оглядывался и даже не смотрел в зеркало заднего вида. Грейс невольно вспомнился призрачный водитель из книги Элизабет Боуэн «Демон-любовник». В этой сцене испуганную героиню везли по укромным безлюдным улицам. Хорошо знакомая Парк-авеню вдруг стала казаться неизвестным, пугающим местом, где Грейс еще ни разу бывать не приходилось. Возникало чувство, будто, один раз проделав этот путь, назад не вернешься.

Между тем светофор переключился на зеленый. Расплатившись с таксистом наличными, Грейс вышла на углу, прошла по тихой улице то самое расстояние в полквартала, которое преодолевала бессчетное количество раз. Грейс велела себе не валять дурака – в конце концов, она жила здесь с рождения. Вот теперь уже высокие деревья, которые посадили здесь благодаря инициативе ее мамы. Вот пожарный гидрант, о который Грейс споткнулась, будучи шестилетней девочкой. Тогда она сломала локтевую кость в двух местах. А вот приемная кардиолога на первом этаже. Перед ней Грейс стояла, наблюдая, как Генри учится кататься на велосипеде. Сначала неуверенно раскачивался, а потом бодро, победоносно закрутил педалями.

Вита как-то назвала Восемьдесят первую улицу, находившуюся между Мэдисон и Парк-авеню, «конспиративной». Основанием для шутки послужило то, что здесь не было ни одного известного или по-особому примечательного здания. На Восемьдесят первой улице не находилось ни одной церкви, больницы или школы. На других боковых улочках Верхнего Ист-Сайда можно было увидеть таунхаусы, принадлежащие старым влиятельным семьям либо нуворишам. Однако на улице Грейс ничего подобного не было. На Восемьдесят первой стояли всего четыре многоквартирных дома. Три из них были построены из радующего глаз довоенного известняка, а один был возведен из белого кирпича после войны и, увы, красотой не отличался, зато, по крайней мере, не бросался в глаза. А между жилыми домами или на первых этажах расположились врачи. Тихое, уютное место для семей вроде той, к которой принадлежала Грейс. Хотя почему «принадлежала»? «Принадлежу», – твердо поправила паникующий внутренний голос Грейс.

Консьерж встретил ее в дверях и пропустил внутрь после дежурного пожелания доброго вечера. Проводил Грейс до лифта. Шагая мимо дивана и кресел в подъезде, Грейс отвела взгляд. Было трудно представить, что еще совсем недавно она была не знакома ни с О’Рурком, ни с Мендосой, не видела ни жирного, заросшего щетиной подбородка, ни россыпи красноватых родинок О’Рурка. Только вчера – вернее, позавчера, ведь было уже за полночь – Грейс говорила с ними в первый раз, и теперь каждое сказанное слово не шло из головы. Грейс попыталась отвлечься, но тщетно, и наконец сдалась.

Консьерж придержал для Грейс дверцу лифта, хотя она прекрасно могла сделать это сама. Когда Грейс поднялась к себе в квартиру, груз, вес которого она раньше ощущала не так сильно, вдруг навалился всей тяжестью. Неверными шагами она добралась до маленького кресла в коридоре и бессильно опустилась в него. И ощущала невыносимую тошноту. Она опустила голову между колен – то же самое она много раз советовала делать клиенткам, когда необходимо успокоиться и взять себя в руки. Но тошнота продолжала нарастать. Впрочем, в желудке у Грейс все равно было пусто. В последний раз она ела… Грейс попыталась припомнить когда и почти обрадовалась возможности разрешить конкретный вопрос, пусть даже такой незначительный. Да, с утра Грейс ничего не ела. С самого завтрака. Неудивительно, что сейчас ей стало нехорошо. Пожалуй, нужно срочно подкрепиться. У этого решения был и еще один плюс – тогда ее стошнит, и это не дающее покоя мерзкое ощущение отступит.

В квартире было темно. Грейс встала и включила свет. А потом, будто ничего особенного не случилось и она просто вернулась с работы или очередного собрания родительского комитета, прошла через столовую в кухню, открыла холодильник и заглянула внутрь. Продуктов на полках обнаружилось не много. Давно Грейс не заходила в магазин. Хотя нет, не так уж давно. Она ведь покупала бараньи отбивные и цветную капусту. Перед тем как пришли полицейские. Когда это было? Грейс обнаружила полупустые картонные упаковки молока и сока, приправы, открытую коробку английских маффинов, а также остатки эмпанадас, которые они с Генри принесли домой из кубинского ресторана, где ужинали в понедельник вечером. Это был вечер того дня, когда уехал Джонатан. Эмпанадас Грейс есть не хотелось. Сейчас она их почти ненавидела. В приступе гнева Грейс выбросила их в мусорное ведро. Ни бараньих отбивных, ни цветной капусты в холодильнике не оказалось. Оставался только сыр.

Сыр у них в доме был всегда. Этот продукт занимал львиную долю одной из полок. Вот лежат большие куски, завернутые в масляно поблескивающий целлофан. Этот сыр купил Джонатан. Вообще-то продукты ее муж по собственной инициативе не покупал – приходилось просить или вручать ему прямо в руки список. Но для сыра Джонатан делал исключение. Причем всегда брал огромные куски или даже целые круги, будто боялся, что в магазинах этот продукт вот-вот закончится. Причем интересовали Джонатана исключительно висконсинские или вермонтские сыры. Как-то раз у Грейс возникла идея – подарить мужу на Рождество годовую «подписку» на сыр. Целый год раз в месяц ему доставляли экзотические сорта ручной работы со всей Америки, из самых разных кулинарных диаспор. Джонатан послушно съедал все до единого и признавал их неоспоримые достоинства, но, как только «подписка» закончилась, сразу вернулся к своим любимым бледным, дешевым, ничем не примечательным сортам. В студенческие годы этот самый сыр служил основой питания Джонатана. Кроме того, в его мини-холодильнике хранились любимые напитки всех учащихся, сидящих над книгами ночи напролет, – например, кофе со льдом. Еще одной частью рациона были не слишком питательные японские бобы едамаме – в то время этот продукт был редкостью.

Комментируя свои пищевые предпочтения, Джонатан сказал Грейс: «Студенты-медики – существа примитивные». Вечно торопятся, трудятся сутками напролет, поэтому успевают удовлетворить только самые базовые потребности – например, переварить суточную дозу протеина или опустошить мочевой пузырь. Но самое главное – поспать.

Грейс никогда не любила сыр, и особенно ей не нравился чеддер. Однако обстоятельства были экстренные. Теперь примитивным существом стала она, подумала Грейс. Переварить суточную дозу протеина. Опустошить мочевой пузырь. Спасти сына. Спасти себя. Грейс отломила маленький кусок сыра и заставила себя съесть его. Тошнота тут же вернулась с новой силой.

Грейс снова открыла дверцу, за которой скрывалось мусорное ведро, обеими руками схватила чеддер и швырнула туда. А потом ее вырвало в раковину. Впрочем, ничего страшного – в чеддере все равно нет протеина. Или есть?.. Грейс была не уверена. Бессильно склонившись над раковиной, она вдруг рассмеялась вслух. Где-то в этой темной, пустой квартире скрывались секреты, о которых Грейс даже не подозревала.

Под самым ее носом Джонатан вел тайную жизнь, которая теперь разрушила ее собственную. А эти ужасные полицейские еще требовали от Грейс, чтобы она помогла им разобраться в происходящем и найти связь между дисциплинарным слушанием и убитой женщиной. Как будто Грейс могла что-то знать про оба этих события! Начали задавать вопросы про какую-то карту и банкомат, упомянули счет в банке для эмигрантов, о котором Грейс впервые слышала. И вообще – неужели до сих пор существуют банки для эмигрантов? Звучит будто из прошлого века. И где находится это учреждение – в Нижнем Ист-Сайде?

Затем детективы принялись активно интересоваться вельветовыми брюками. Но у Джонатана полно вельветовых брюк. Ему вообще нравился этот вид одежды – удобные и смотрятся хорошо. Так про которые же хотят узнать офицеры? Вообще-то раньше Джонатан вельветовые брюки не носил – до тех пор, пока Грейс в первый раз не повела его по магазинам. Было это еще в Бостоне. Это что же, теперь получается – часть ответственности лежит на Грейс, потому что она приучила мужа к вельветовым брюкам? И вообще, как Грейс может что-то кому-то объяснить, если даже голову из-под крана вытащить не в состоянии?

Давай выпрямляйся, приказала себе Грейс. Опираясь руками о гранитные края стальной раковины, чуть приподнялась. Нужно было что-то делать, разобраться в ситуации. Если бы Грейс могла заснуть, отложила бы размышления на то время, когда отдохнет, – скажем, на утро или на завтрашний вечер. Но нет, отдыхать она сейчас просто не в состоянии. Сначала надо что-то предпринять.

Первым делом Грейс отправилась в комнату Генри. Самое удобное место для тайника, а значит, и осматривать его следует первым. Но ни на стенах, ни в ящиках, ни на полках, ни в шкафу не обнаружилось ничего такого, чего бы не положила туда сама Грейс или не сделал своими руками Генри. Рисунки, одежда, альбом с памятными надписями от друзей из летнего лагеря, папки с нотами, испещренными краткими комментариями Виталия Розенбаума: «Форте! Форте!»[33]. На полках выстроились в ряд прочитанные книги и оставшиеся с прошлого года учебники. Там же стояла старая, загнувшаяся фотография, на которой маленький Генри радостно улыбался рядом с другом Джоной – тем самым, который теперь с ним не разговаривал. Радуясь, что есть возможность хоть на чем-то выместить зло, Грейс разорвала снимок на мелкие клочки. А вот еще одна фотография в рамке – Генри и Джонатан на выпускном вечере шестого класса. Грейс взяла рамку в руки и принялась вглядываться в их лица – такие похожие, такие веселые. Оба немного вспотели: мероприятие проходило во дворе, в жаркий июньский день. Но эта фотография компроматом не являлась: Грейс сама присутствовала на этом выпускном и сделала снимок.

Итак, в комнате Генри ничего не было – включая самого Генри. Ведь Грейс оставила его у папы и Евы. Пусть там и переночует, так будет лучше. Должно быть, теперь даже отец и мачеха сообразили – в семье что-то стряслось. Что-то гораздо более серьезное, чем лишняя тарелка на столе или плохие манеры. Надо будет отвезти сыну вещи. Ему теперь понадобится многое, но в такой ситуации, как бы Грейс ни старалась, она не сможет дать Генри всего, что нужно.

Грейс включила лампу на письменном столе Генри. Там обложкой вверх лежала книга «Повелитель мух», открытая на одной из последних страниц. Грейс перевернула книгу и прочла абзац. Кажется, речь шла про убийство Хрюши, но Грейс пришлось перечитать отрывок несколько раз, чтобы вникнуть в смысл. Правда, как именно его убили, она так и не поняла, но тут же одернула себя – какое это имеет значение? Грейс положила книгу обратно. Генри она завтра понадобится для урока литературы. Какие еще уроки у них будут? Математика? Латынь? Грейс попыталась вспомнить, состоится ли завтра репетиция школьного оркестра. И вообще, какой завтра день недели?

Открыв шкаф, Грейс достала рубашку с длинными рукавами, синий свитер и джинсы. Потом наклонилась и, выдвинув ящик, взяла оттуда чистые трусы и носки. Все это Грейс уложила вместе со школьными принадлежностями в старую сумку «Пума». Раньше Джонатан ходил с этой сумкой в спортзал, но год назад Грейс купила ему новую, более элегантную – из коричневой кожи на длинном ремне. Старую сумку Джонатан отдал Генри. Сын почему-то решил, что «Пума» гораздо круче, чем банальный «Найк».

Сумка Джонатана… Из коричневой кожи на длинном ремне… У Грейс перехватило дыхание. Только тут она сообразила, что давненько не видела этой сумки. Грейс направилась к входной двери, собираясь оставить «Пуму» возле нее, иначе со всеми переживаниями можно забыть захватить вещи для Генри.

Грейс шла по коридору, мимо развешанных на стенах портретов авторства студентов-художинков. Грейс их собирала. Коллекция главным образом пополнялась на блошином рынке «Слоновий хобот» в Коннектикуте. Портреты были написаны в сороковых – пятидесятых годах, вид у моделей был кислый, а рисовальщики не блистали талантом. Вместе картины составляли целую галерею неприятных лиц и недоброжелательно настроенных художников. Портреты будто кричали: «Ну и что ты напялила? Я бы на твоем месте в такую позу не садился. Сейчас мы с тебя собьем завышенную самооценку».

В коридоре висел портрет суровой женщины приблизительно возраста Грейс. Волосы коротко подстрижены, нос кажется неестественно маленьким для такого лица, а взгляд словно излучает глубокую мизантропию. Картина висела на почетном месте над шкуренным столом – то ли английским, то ли ирландским. В Америку его доставили на корабле. Грейс с Джонатаном купили эту вещь, посетив выставку в «Пьер Шоу».

Конечно, решение было не самое удачное. На самом деле стол оказался гораздо «моложе», чем утверждал дилер, да и цена была явно избыточная. Однако, истратив на эту вещь столько денег, Грейс и Джонатан считали своим долгом извлечь из нее как можно больше пользы. Признайся в подобном поведении клиентка, Грейс сразу принялась бы разбирать ситуацию по косточкам. Впрочем, сейчас хватает других забот.

Грейс заглянула в единственный ящик стола. Ничего особенного – скотч, батарейки, брошюры фитнес-клубов. Джонатан что, собирался сменить клуб? Ах да, это же ее брошюры, сообразила Грейс. Набрала год назад. Снова никаких зацепок.

Грейс вошла в гардеробную и не поленилась засунуть руки во все карманы. Однако нашла только скомканные бумажные носовые платки и обертки из-под жвачки. Всю верхнюю одежду покупала Грейс, поэтому она отлично помнила каждую вещь – вот «Брукс Бразерс», другое пальто – из «Таун Шопп» в Риджфилде, а вот любимая куртка Генри – «Олд Нэви», с искусственным мехом. Рядом висела мамина шуба из рыжей лисицы. Грейс ее ни разу не надевала, потому что не носила мех, но выбросить или отдать тоже не могла, ведь шуба принадлежала маме. Все находившиеся в гардеробной предметы одежды были знакомыми, включая обувь, перчатки, зонтики и шарфы на верхней полке. Все куплено лично ею. Кроме одного шарфа, который Джонатан принес домой примерно года два назад.

Грейс стянула с полки этот шарф. Зеленый, шерстяной, довольно симпатичный. Может быть, даже ручной работы. Грейс нахмурилась. На шарфе не было этикетки. Вязка хорошая – этакая грубая, аутентичная текстура. Грейс сама могла бы выбрать для мужа такую вещь. Но этот шарф покупала не она. Грейс сразу рассердилась на эту вещь, будто на лазутчика, пробравшегося в дом с неблаговидными целями. Брезгливо зажав шарф между большим и указательным пальцами, швырнула его на пол в коридоре и отправилась в следующую комнату.

Диваны и кресла в гостиной были куплены несколько лет назад, когда Грейс надумала освежить интерьер. Выбросила все старое и оборудовала очень симпатичную нишу, взяв за образец дизайнерское решение, подсмотренное на четвертом этаже магазина «Эй-би-си капет энд хоум». Джонатан тогда был дома, а Генри читал книгу в одном из кресел, с которого родителям буквально пришлось его сгонять. В гостиной Грейс тоже ничего особенного не нашла. В комнате висело два портрета – точнее, этюды, на которых был изображен один и тот же молодой человек. Снова рисовали студенты, но на этот раз другие. Этюды Грейс нашла на любимом блошином рынке. Рамки были одинаковые, из черного дерева. Казалось, их подобрали специально для того, чтобы различия в самих портретах меньше бросались в глаза.

Одну картину отличала такая четкость линий, будто ее писал любитель кубизма. Простая белая рубашка с пуговицами и штаны хаки изображенного на ней мужчины казались квадратными. Ноги наполовину скрещены, торс чуть наклонен вперед, локоть самым неправдоподобным образом упирается в бедро. На вид поза была крайне некомфортная. Зато другой этюд был настолько чувственным, что не оставалось никаких сомнений – модель и художник были друг к другу неравнодушны, хотя и не могли в полной мере проявить это на занятии. До чего удивительно, что из всех этюдов именно эти две совершенно не похожие картины оказались на блошином рынке возле скоростной трассы 7, ведущей к Верхнему Ист-Сайду.

Грейс продолжила поиски. Рядом с их с Джонатаном спальней в коридоре располагалась кладовка, где хранились полотенца, простыни (обычные лежали аккуратно, а стопка тех, что на резинке, опасно наклонилась), мыло, жидкость для полоскания, шампунь Джонатана – тот, что против перхоти. Грейс всегда покупала его помногу, с запасом, и ставила на самую верхнюю полку. И опять никаких следов. Грейс наткнулась на перевязь, которую Генри носил, когда вывихнул запястье. А вот и свидетельства ее собственной травмы – лекарства от бесплодия. Грейс годами к ним не притрагивалась, да и на глаза они в кладовке не попадались, но выбрасывать их она почему-то тоже не хотела. Где-то здесь еще хранился положительный тест на беременность, предвещавший появление на свет Генри. Каждый раз, когда Грейс на него смотрела, ей невольно вспоминался миф о Мелеагре: после его рождения было предсказано, что мальчик умрет, как только догорит полено в очаге, и, чтобы спасти сына, мать немедленно выхватила это полено из огня.

Но ничего подозрительного Грейс не обнаружила. Ничего такого, что человек с сомнительной репутацией, имеющий неограниченный доступ к наркотическим лекарственным веществам, мог бы тайком пронести в дом. Впрочем, ничего подобного Грейс найти и не ожидала.

Набрав полную грудь воздуха, она вошла в спальню и замерла, решая, с чего начать. Дверца встроенного шкафа была чуть приоткрыта. Сквозь щель виднелся пластиковый чехол из химчистки. Вчера Грейс ходила забирать выстиранные вещи. Она подошла к шкафу и открыла дверцу нараспашку.

Внутри царил порядок, все вещи лежали на своих местах, распределенные по видам и категориям. Это было возможно только потому, что они с Джонатаном никогда не делали покупок ради удовольствия и покупали новые вещи только тогда, когда требовалось заменить старые. На половине Грейс были развешаны блузки и свитера, а также льняные и шерстяные юбки. Для Грейс они были символом зрелости и нежелания гоняться за модой. Ткань хорошая, добротная. Фасон практичный. Цвета неброские. Плюс сдержанные украшения, чем более старинные, тем лучше. Ничего яркого, бросающегося в глаза, привлекающего внимания. Грейс не хотела, чтобы на нее смотрели лишний раз, и вовсе не жаждала восхищения. Пусть просто думают: «Вот женщина, у которой в жизни полный порядок». И порядок был, сказала себе Грейс, почти с обидой глядя на свои классические наряды. Она была почти готова расплакаться. Порядок был! Но в любом случае Грейс пришла не затем, чтобы рыться в собственной одежде.

Джонатан, как и жена, давно уже определился со своим стилем. Когда Грейс увидела будущего мужа в первый раз, на нем были спортивные штаны и не слишком чистая футболка «Хопкинс». Но вскоре после этого Грейс с радостью выкинула большую часть его имущества, которая относилась ко временам колледжа или даже старшей школы. Тогда она повела Джонатана по магазинам и накупила ему вельветовых брюк, хаки и полосатых рубашек. В этом же стиле Джонатан продолжал одеваться по сей день. Как и многим мужчинам, ему было все равно, что на нем надето. А для врачей равнодушие к собственному внешнему виду и вовсе вещь естественная. Разве кто-то обращает внимание, что они носят под белыми халатами. Поэтому в правой половине шкафа висели рубашки в синюю, коричневую и зеленую полоску, несколько однотонных нейтральных цветов и полдюжины простых белых.

В химчистке в одном пластиковом пакете отдали все шесть выстиранных рубашек – тоже в полоску, включая ту, которая больше всех нравилась Грейс: в темно-красной гамме. А еще одну, яркую сине-зеленую, Грейс, не удержавшись, купила для мужа в «Гэп». Но была здесь одна вещь, которую Грейс не узнавала. Два дня назад она принесла вещи из химчистки, но была такой уставшей после долгого дня, что разбираться просто не хватило сил. Сначала долгий прием клиентов, потом урок музыки у Генри, потом ужин в кубинском ресторане. Грейс решила, что в химчистке, должно быть, перепутали. Надо будет отнести обратно. Еще один пункт в длинном списке намеченных дел. Грейс повнимательнее пригляделась к незнакомой вещи. Это была рубашка, того же размера, что и другие. Только не в полоску и не однотонная. Грейс достала из пластиковой упаковки вешалку с подозрительным предметом. Замечательно, подумала она. Узор на рубашке был вульгарный, кричащий, красно-коричневый с оранжевым. Ни дать ни взять одеяло с узорами индейцев навахо. Однако манжеты при этом черные. На редкость уродливая вещица. Среди вещей Джонатана она выделялась, точно танцовщица из Лас-Вегаса среди балерин.

Грейс заглянула под воротник, проверяя, нет ли там ярлыка с именем, и увидела фамилию «Сакс» – совсем как на настоящих рубашках Джонатана. Грейс сдернула рубашку с вешалки и едва не испепелила взглядом. Потом расстегнула и разложила так, что вещь предстала во всем своем уродливом великолепии. Грейс сама не знала, что ожидает найти. Помаду на воротнике? На самом деле Грейс никогда не понимала, почему считается, что следы помады должны обнаруживаться именно на воротнике. Какой женщине придет в голову целовать воротник? Грейс на всякий случай понюхала рубашку, хотя учуять ничего не надеялась: вещь же только что из химчистки. Скорее всего, рубашка принадлежит кому-то другому, незнакомцу с ужасным вкусом в одежде. А в упаковку с классическими рубашками и качественными кашемировыми свитерами угодила случайно. Однако Грейс была в беспощадном настроении. Откуда взялась рубашка, с уверенностью судить было нельзя, поэтому Грейс с удовольствием швырнула ее на пол.

Впрочем, эта находка не считалась – на незнакомую рубашку Грейс обратила внимание еще до того, как взялась за поиски. Слово «поиски» звучало так, будто Грейс, подобно кладоискателям-авантюристам, отправилась на поиски сокровищ. Нет, ее труд больше напоминал работу археолога, которому необходимо подтвердить или – что в ее случае предпочтительнее – опровергнуть выдвинутую теорию. Грейс не думала о незнакомой рубашке, просто случайно вспомнила о ней в гардеробной, когда держала в руках симпатичный и совершенно незнакомый зеленый шарф. «У меня ведь уже возникало похожее чувство», – подумала тогда Грейс. Но при каких обстоятельствах? Грейс ведь недавно стояла перед шкафом и пыталась сообразить, откуда взялась вещь, которую она видела в первый раз… Да, это была та самая рубашка.

И вдруг в нагрудном кармане тяжелого пиджака, который Джонатан почти никогда не носил, Грейс наткнулась на презерватив. Еще до того, как она выудила этот предмет, на ощупь поняла, что это такое. Но, крепко сжимая упаковку двумя пальцами, будто та сейчас вырвется и убежит, Грейс все равно устремила на нее удивленный взгляд. Находка невольно привела ее в замешательство. Презерватив. Для Грейс презервативы в число предметов постоянного обихода не входили. Они с Джонатаном не пользовались ими даже в начале отношений, когда были студентами и еще не успели пожениться. Конечно, понимали, что для того, чтобы заводить ребенка, у них пока нет никаких условий, но Грейс уже год принимала противозачаточные таблетки. А потом она поставила эту жуткую спираль, которую до сих пор винила во всех выкидышах и неудачных попытках забеременеть. Глупо, конечно, ведь врачи утверждали, что в ее случае спираль совершенно ни при чем. Но с помощью презервативов они с Джонатаном не предохранялись никогда.

Тем не менее этот предмет таинственным образом оказался в нагрудном кармане его пиджака. Как и почти вся одежда, которую носил Джонатан, пиджак был куплен Грейс в «Блумингдейлс», на одной из крупных распродаж. Но выбор оказался неудачным – пиджак был слишком теплым для лета и слишком легким для зимы. Грейс не могла припомнить, когда в последний раз видела в нем мужа, но по непонятной причине до сих пор не избавилась от этой вещи.

Красная упаковка презерватива вскрыта не была. Ошеломленная Грейс вытянула руку и уронила этот предмет на пол.

– Вот дерьмо, – произнесла она вслух.

Было два часа ночи. Итак, что она знает? И чего не знает? В любом случае Грейс сочла, что лучше будет разобраться во всем этом клубке, когда к ней вернутся силы и способность здраво соображать. Если вообще можно соображать здраво в подобной ситуации. Однако, если взглянуть на вещи объективно, ничего особенного Грейс не нашла.

Что мы имеем? Непонятно откуда взявшийся шарф, вульгарная рубашка и презерватив в упаковке. Всего три подозрительных предмета на всю квартиру – не так уж и много. Можно даже сказать, в пределах нормы. А главное, появление всех этих предметов можно объяснить самыми безобидными происшествиями.

Шарф? Джонатан случайно, по ошибке схватил чужой. Когда дело касалось одежды, он, как и многие мужчины, отличался редкостной рассеянностью. А может быть, Джонатан оделся не по погоде, замерз и по дороге заскочил в магазин, где и купил этот шарф. Ничего особенного. Разве это преступление? А Грейс ничего не сказал, потому что не счел нужным упоминать о такой мелочи.

Рубашка? Как Грейс и предполагала, ошиблись в химчистке. А что касается фамилии Сакс, написанной маркером на ярлыке – кстати, рубашка была из хлопка и полиэстера (еще одно доказательство, что она никак не могла принадлежать Джонатану), то здесь… Что ж, Сакс – фамилия очень распространенная, особенно в Нью-Йорке. Их просто перепутали с другими Саксами! Проще простого! Химчистка располагается в Верхнем Ист-Сайде. Наверняка среди их клиентов полно как Саксов, так и людей с похожими по звучанию и написанию фамилиями. Грейс бы следовало удивляться, что подобные недоразумения не происходят чаще.

Но с презервативом ситуация, увы, обстояла сложнее. Грейс застыла. Ее охватило знакомое ощущение. Казалось, будто от затылка по всему телу растекается раскаленная смола. Это чувство уже успело стать для Грейс знакомым. Она даже знала, что делать: расслабиться и не пытаться бороться, тогда оно пройдет само собой, и уже через несколько минут Грейс будет в состоянии сдвинуться с места.

Возможно, в квартире скрываются и другие подозрительные предметы, просто они лучше спрятаны, вот и все. Грейс принялась выдвигать книги на полках в спальне. Тома плотно прилегали друг к другу и, судя по тонкому слою пыли, их уже некоторое время не трогали. А чтобы спрятать что-то за книгами, на полках было недостаточно места.

В основном выставленная литература принадлежала Грейс. Книги были по большей части художественные, хотя иногда попадались и биографии, и политические труды. Последние читали и Грейс, и Джонатан. Супругов объединял интерес к Уотергейтскому скандалу, который постепенно начал охватывать и другие области – Вьетнам, Рейгана, Маккарти, гражданские права, американо-иранские отношения. Казалось неважным, кто приобрел какую книгу. Среди томов даже была специальная книга-сейф. Внутри ее скрывался пластиковый карман. Пару лет назад это хитрое изделие вручил Грейс клиент, фирма которого скупала старые нераспроданные книги и устраивала в них такие вот тайники. Один из них клиент решил преподнести в качестве подарка в честь последнего сеанса терапии.

Грейс не удержалась и спросила – а что, если авторы книг увидят свои произведения на полках и обрадуются, а потом окажется, что хозяева используют плоды их творчества исключительно для того, чтобы прятать внутри браслеты и ожерелья? Клиент только посмеялся: «Пока никто не жаловался!» Грейс вынуждена была признать, что идея не лишена остроумия. «На книги воры внимания не обращают», – сказал клиент. Что ж, ему виднее. Во всяком случае, Грейс ни разу не слышала, чтобы во время ограбления вор тратил время на перелистывание Стивена Кинга или Джона Гришэма.

Грейс достался в подарок роман Джин Ауэл, одна из частей саги о каменном веке. Грейс подобного рода произведениями совершенно не интересовалась. Сняв книгу с полки, она принялась искать пластиковый карман, вспоминая, что спрятала туда, когда принесла «сейф» домой. Впрочем, и так было понятно, что этого предмета внутри нет. Книга была слишком легкой. Грейс на всякий случай потрясла ее, но не услышала ни звука. Тайник был пуст.

А ведь внутри, под обложкой романа должны были скрываться дорогие часы Джонатана. Грейс преподнесла их ему в качестве свадебного подарка. «Патек Филипп», золотые. Эти часы Джонатан носил редко, только по торжественным случаям, когда Грейс специально об этом просила. Например, на свадьбу папы и Евы или на бар-мицву Евиных внуков. На подобное мероприятие никак нельзя было явиться со старенькими, привычными Джонатану «таймекс» или «свотч» на запястье. Из-за такого пустяка вполне могло разразиться что-то вроде скандала.

Еще Грейс вспомнила, что положила в книгу запонки, которые ее отец как-то подарил Джонатану на день рождения в качестве символического жеста. Когда-то эти запонки преподнесла ему самому жена, а теперь пусть они перейдут следующему поколению, и так далее, и тому подобное. В общем, приятно было бы завести семейную традицию.

Грейс спрятала здесь и несколько своих вещей, которые не хотела хранить вместе с мамиными драгоценностями в туалетном столике с зеркалом. Например, Грейс решила убрать в книгу викторианскую камею, которую ей подарил на день рождения давний бойфренд. Этого парня Грейс по-настоящему не любила, но камея ей нравилась. Потом колье, тоже Викторианской эпохи. Грейс купила его во время поездки в Лондон с Витой на летних каникулах после второго курса. Была еще нитка серого жемчуга, приобретенная на Сорок седьмой улице. И наконец, особенная вещь, потерять которую было особенно неприятно – классический браслет от Эльзы Перетти. В прошлом году Грейс сама купила его для себя. На той неделе издательство приняло ее книгу, и Грейс решила, что по такому поводу вполне имеет право себя порадовать.

Она давно мечтала о таком браслете. Это была первая дорогая вещь, которую Грейс приобрела сама для себя. Конечно, экстравагантной покупку не назовешь, но для Грейс подобное поведение можно было считать необычным. Впрочем, браслет она надевала всего несколько раз. К сожалению, красивая вещь оказалась не очень удобной, поэтому в основном обитала в книжном сейфе. Но сейчас сейф был пуст.

Грейс опустилась на край кровати, сжимая в руке фальшивую книгу. Теперь она была по-настоящему пустой – ни текста, о литературных достоинствах которого Грейс судить не могла, ни того, что было спрятано в тайнике. Просто коробка с хорошенькой картинкой на крышке… вернее, на обложке. Грейс чуть не рассмеялась.

Но потом ее будто током ударило. Грейс повернулась к туалетному столику. Нет, не может быть. Джонатан бы никогда… Этот столик принадлежал маме. Одна из немногих ее вещей, оставшихся в квартире.

От классических интерьеров детства Грейс не осталось и следа. Мамин бежевый ситец сменили голубые и коричневые тона, с пола был убран ковролин, открывая паркет. На стенах в кухне и коридоре висели рисунки Генри, а также семейные фотографии. На одних были папа, мама и сын, на других – только папа и мама. Остальные стены по большей части занимали картины с блошиного рынка или с выставок «Пьер Шоу». Правда, два полотна были приобретены в Париже, на рынке Марше-о-Пюс за год до рождения Генри.

В комнате, где в детстве жила Грейс, теперь спал Генри. Сначала детская была желтой с зеленым пушистым ковром. Теперь стены были зеленовато-голубыми с глянцевой белой каймой. Генри, будучи мальчиком аккуратным, содержал комнату в удивительной для его возраста чистоте и порядке. У самой Грейс в его возрасте над кроватью висела занимающая всю стену пробковая доска, на которой чего только не было: фото знаменитостей, нарядов, которые нравились Грейс, снимки друзей (в основном Виты), наградные грамоты из Реардона и немецко-американского спортивного центра на Восемьдесят шестой улице, где Грейс занималась гимнастикой. В общем, все ее интересы отражались на этой пробковой доске. У Генри же над кроватью висела всего одна фотография, на которой они с Джонатаном с удочками в руках стояли на причале у озера. Удочки Грейс подарила им на день рождения Джонатана. Кажется, это был единственный раз, когда папа и сын ими пользовались.

Туалетный столик в комнате, которую Грейс только недавно отучилась называть «родительской спальней», был своего рода островком неизменности, где сохранялось прошлое. Банкетка до сих пор была обтянута классическим ситцем, и ни одна из потертых медных заклепок не была заменена. А в ящиках хранились все женские богатства – кольца, серьги, браслеты, ожерелья. Правда, мама не всегда убирала драгоценности в ящик. Когда отец что-нибудь ей дарил – скажем, огромную золотую брошь, украшенную жемчугом и изумрудами, или браслет из рубинов и бриллиантов, – мама выкладывала эту вещь на стеклянную столешницу так, чтобы она была на самом виду. Возможно, таким способом мама хотела искупить тот факт, что никогда этих вещей не носила. Грейс видела ее только в простых жемчужных бусах и неброских золотых серьгах. Видимо, мама предпочитала, чтобы купленные папой драгоценности украшали исключительно интерьер. Должно быть, она просто не могла разочаровать папу, в открытую сказав, что они ни капли не соответствуют ее вкусу.

У папы отношение к этим вещицам было особое. Поэтому он выразил желание, чтобы они хранились у Грейс – видимо, по его мнению, мама хотела бы именно этого. Всего через неделю после похорон, когда Грейс собирала вещи, намереваясь отправиться обратно в Бостон (она тогда была на втором курсе), отец вошел в ее детскую спальню и положил на кровать прозрачный пластиковый пакет, полный бриллиантов, рубинов, изумрудов и жемчуга. «Не могу больше на них смотреть», – объяснил отец, мотивируя свое желание. Больше он к этому ничего не прибавил.

Грейс пересекла комнату и опустилась на сиденье низкой банкетки перед туалетным столиком. Рукавом блузки Грейс принялась вытирать зеркальную поверхность ящичков. Почему-то она медлила, не решаясь заглянуть внутрь. Грейс по-прежнему хранила здесь мамины украшения, только на виду их не держала. Как и мама, предпочитала простые, неброские драгоценности – сдержанный жемчуг, обручальное кольцо. А крупные, кричащие вещицы, броши с огромными бесформенными булыжниками и массивные ожерелья оставались в ящиках, куда Грейс заглядывала редко.

Однако она любила эти предметы, по-настоящему любила, потому что знала, что они значили для папы, когда он их дарил, и мамы, когда она их принимала. Марджори никогда не надевала эти украшения, но относилась к ним как к чему-то вроде любовных писем. Хранила в укромном месте, будто стопку конвертов, перевязанную ленточкой.

Джонатан же, в отличие от папы, не испытывал никаких трудностей с открытым выражением эмоций. Поэтому ему не нужно было использовать украшения как символ своих чувств. За все годы Джонатан подарил Грейс всего одну драгоценность – простое бриллиантовое кольцо в честь помолвки, которое купил на Ньюбери-стрит. Даже самый невзыскательный человек назвал бы его скромным – один-единственный бриллиант прямоугольной огранки с креплением в стиле «Тиффани» и платиновым ободком. Кольцо было настолько классическим, что можно было подумать, будто Грейс оно досталось по наследству.

Подарка на рождение ребенка она от мужа также не получила. Откровенно говоря, Грейс вообще не слышала об этой традиции. В первый раз вульгарное выражение «награда за труды» она услышала в группе молодых мам, которую некоторое время посещала после рождения Генри. Впрочем, даже надумай Джонатан что-нибудь преподнести жене, он бы скорее выбрал книгу или произведение искусства, чем ювелирное украшение.

Однако от вопроса цены отмахнуться было тоже нельзя. Драгоценности из ящиков туалетного столика ни мать, ни дочь не носили, тем не менее эти предметы представляли не только сентиментальную ценность. Разумеется, они стоили денег, и немалых. По настоянию Грейс, Джонатан включил их стоимость в страховку. У нее иногда мелькали мысли, что в случае необходимости драгоценности помогут оплатить обучение Генри в колледже или совершить дорогостоящую покупку. Грейс даже подумывала о том, чтобы арендовать банковскую ячейку и держать драгоценности там, но так и не собралась. На самом деле Грейс больше нравилось, когда они здесь, дома. Для нее эти вещи были воплощением долгого, счастливого брака – как раз такого, о котором Грейс всегда мечтала.

«Нет, он бы не смог», – как заклинание, твердила про себя Грейс. А потом принялась выдвигать ящики. Нет, нет, нет… Ни леопардового браслета из черных и желтых бриллиантов. Ни изумрудных серег, которые Грейс надевала на аукцион. Ни сапфирового колье. Ни массивного ожерелья из крупных золотых звеньев. Ни броши с розовым камнем, который держали руки из золота. Все ящики оказались пусты, все до единого. Грейс пыталась припомнить все украшения – красные, золотистые, серебристые, зеленые… Все экстравагантные штучки, которые приносил домой отец и которые никак не сочетались ни со стилем мамы, ни с ее собственным. Но Грейс любила их, любила…

Она продолжала задвигать ящики и выдвигать их снова, как будто надеялась, будто в первый раз могла просто не заметить пропажи. Глупо, конечно. Грейс едва не рассмеялась. Разве разумные люди так себя ведут? Впрочем, весь этот день Грейс вообще вела себя в высшей степени неразумно.

Честно говоря, исчезновение предметов из книги-сейфа не было для Грейс трагедией. Браслет от Эльзы Перетти невыносимо давил на запястье. Жемчужные бусы Грейс нравились, но найти вторые такие же – не проблема. Впрочем, искать замену Грейс не собиралась: теперь эта вещь будет ассоциироваться у нее с потерей и поражением. Но пустые ящики… ящики, в которых лежали мамины драгоценности… Грейс была растеряна, ошеломлена.

Она вскочила так быстро, что закружилась голова. Чтобы удержать равновесие, вынуждена была опереться руками о столешницу. Затем она вышла в коридор и открыла дверь в третью спальню, самую маленькую. Раньше в этой комнате располагался так называемый «мужской уголок» папы. Единственное место в квартире, где мама разрешала ему курить трубку. Грейс до сих пор казалось, будто здесь пахнет табачным дымом. Когда-то они с Джонатаном надеялись, что тут будет вторая детская, а когда поняли, что этого не случится, другого назначения для комнаты так и не придумали. Ведь тогда пришлось бы заводить Серьезный Разговор. Грейс не в состоянии была поднять тему первой, а Джонатан, щадя ее чувства, тоже молчал. Но комната постепенно заполнялась вещами, и у Джонатана образовалась привычка уходить туда, чтобы почитать, или отправить электронное письмо, или позвонить родителям пациента, если не было возможности сделать это в больнице.

Специально Грейс эту комнату не обставляла, но на стенах было несколько низких полок, уставленных старыми номерами журнала Американской медицинской ассоциации и «Педиатрических исследований». Здесь же стояли учебники Джонатана, а рядом виднелись желтые корешки «Нэшнл джеографик» примерно двадцатилетней давности. Как ни парадоксально, эти журналы были одними из немногих вещей из детства, которые сохранил Джонатан. Даже перестав читать «Нэшнл джеографик», Джонатан долго продолжал платить за подписку – видимо, надеялся, что Генри тоже «втянется», но этого, увы, не произошло.

Несколько лет назад Джонатан перетащил сюда кресло, а к нему еще и оттоманку. Затем в маленькую спальню перекочевал столик, который Грейс нашла в городе Гудзон. Джонатан любил шутить, что отправиться туда – это одновременно и подняться вверх (то есть в верхнюю часть штата), и спуститься вниз.

Еще Джонатан поставил в комнате компьютер, большой стационарный Dell, но сам давно уже им не пользовался. В основном Джонатан прибегал к помощи ноутбука, который теперь, кстати, нигде не было видно. Рядом с компьютером стояла коробка, в которой хранились сведения о пациентах. В таких коробках с крепкими ручками уволенные или уволившиеся забирают свои вещи с рабочего места.

Кстати, об увольнениях, подумала Грейс. Заглянуть в коробку у нее не хватило духу, равно как и включить компьютер – впрочем, Грейс все равно была не уверена, на что тут надо нажимать. Да и к ящикам стола подойти не могла. Более того – Грейс вообще не решалась переступить порог. Так и стояла в дверях. Нет, обойдемся без этого, решила она. Поэтому Грейс вернулась в коридор и захлопнула дверь перед собственным носом.

И тут подумала о телефоне. Вернувшись в спальню, Грейс открыла прикроватную тумбочку. «Блэкберри», конечно, был там же, где она его и оставила, – за телефонными справочниками. Разумеется, теперь он полностью разрядился. Однако Грейс все равно взяла его в руку и, глядя на кнопки, попыталась вспомнить, на которые из них нажимал Джонатан.

Мобильник был навороченный, не для средних умов, и Грейс понятия не имела, как пользоваться этим чудом технического прогресса. Впрочем, когда дело касалось мобильных телефонов и прочих гаджетов такого рода, прогресс двигался настолько быстро, что Грейс не удавалось за ним уследить – видимо, в этом плане она безнадежно осталась где-то в каменном веке. Но одно Грейс понимала четко: если она предпримет попытку покопаться в телефоне Джонатана, это будет означать, что она переступила определенную границу. Одно дело ходить по собственному дому и рыться в собственных ящиках и шкафах, но мобильник – это уже совсем другое. Грейс и сама не понимала, почему так не хочет переступать через эту границу. Но с другой стороны, это ее единственный шанс… как бы это сказать?., помочь Джонатану. Если Грейс, конечно, захочет ему помогать.

А за годы супружеской жизни и предшествующих им отношений желание поддерживать мужа превратилось в инстинкт. Помочь Джонатану в учебе, помочь съехать из общежития, помочь купить приличный костюм или сменить номера на машине. Пожарить курицу. В ожидании медицинской помощи наложить шину на сломанный палец. Развеселить. Выбрать обручальные кольца. Примириться с тем, что родная семья не оказывает никакой поддержки. Помочь завести ребенка, быть счастливым. Так всегда бывает, когда вступаешь в брак и надеешься, что заключаешь союз на всю жизнь. Так положено в семье. И перестать помогать совсем не так просто, как кажется.

Впрочем, напомнила себе Грейс, полиции уже известно, что Джонатан оставил телефон в квартире. Вот почему они решили, что, возможно, сам Джонатан тоже дома. Без сомнения, полицейские потребуют, чтобы Грейс показала им телефон, а потом и вовсе отдала. И если Грейс откажется это сделать… Кажется, отказ сотрудничать с полицией считается преступлением, разве нет? А забрав мобильник, копы наверняка найдут способ узнать, когда им пользовались в последний раз. И тогда они поймут, что Грейс брала его – что-то смотрела, или удаляла, или меняла. Это может плохо отразиться и на самой Грейс, и на Генри. А сейчас она должна заботиться о нем, насколько может.

Грейс вернула телефон в прежний тайник и подумала – если он им нужен, пусть ищут сами. Грейс в первый раз представила, как полиция обыскивает квартиру, заглядывает в ящики, шкафы и кладовые – совсем как она только что. Поняв, что к ней вполне могут прийти с обыском, Грейс снова открыла тумбочку и, достав телефон, положила его наверх, на видное место. Там он смотрелся гораздо лучше. Не так… подозрительно. Иначе сразу закрадывается мысль, что Джонатан спрятал мобильник. Во время встречи с детективами Грейс только подтвердила, что телефон в квартире. Она не говорила, что он убран в тайник. Почему бы не выручить мужа хотя бы в такой мелочи?

Какой-то из полицейских сказал, что понимает – Грейс хочет защитить Джонатана. Но который, она не помнила. Она упала на кровать поверх покрывала и закрыла глаза. Грейс ощущала глубокую усталость. Она не переставала думать о своих находках – шарф, рубашка, презерватив. Но, увы, они ничего не объясняли и представляли собой что-то вроде непонятных рун или иероглифов. Предметы, которые Грейс швырнула на пол и про которые не знала, откуда они взялись. Впрочем, Грейс понимала – она пытается идти по неверному следу, обращает внимание не на те улики. Настоящей уликой являлся предмет, которого в квартире не было.

Качественная кожаная сумка, которую Грейс подарила Джонатану. Та самая, с которой он ходил в спортзал и которой больше не было. Обычно сумка стояла на полу в гардеробной. Куда она могла подеваться? Можно предположить, что Джонатан взял ее и стал ходить по комнатам, складывая туда вещи. Куда он пошел и что взял?

Трусы. Рубашки. Бритву. Зубную щетку. Брюки. Возможно, те самые вельветовые, которые так интересовали детективов. Но откуда Грейс знать, о которых брюках речь? У Джонатана было не меньше шести пар. Уж ей ли не знать? Грейс приобрела их сама, а теперь все шесть пар отсутствовали. Только пустые вешалки и ящики в шкафу. А в ванной освободилась полочка, где раньше лежали расческа, зубная щетка и бритва Джонатана. Неудивительно, что Грейс эти пропажи не казались подозрительными – даже сейчас. Джонатан бы непременно взял с собой эти вещи в поездку на несколько дней – скажем, отправляясь на конференцию в Кливленд. Захватил бы ровно столько белья, сколько требуется до окончания мероприятия.

Да, проблема не в тех вещах, которые здесь, а в тех, которых здесь нет. Грейс невольно вспомнилось стихотворение Джеймса Фентона – кажется, о войне, вот только о которой? Там говорилось о пустых пространствах между домами и разрушенных улицах.

Одни предметы появились, другие пропали. Плюс на минус, которые в этом случае не могут уравнять друг друга, поскольку не являются равноценными. Так же и люди, появившиеся в жизни Грейс, – полицейские и жертвы убийства – не могут заменить того, кто так неожиданно ушел, скрылся. У Грейс тоже своя война, как в стихотворении Фентона. Она зажмурила глаза. Да, ее собственное сражение, ее собственная битва.

Глава 14

Автомобиль, мчащийся в тупик

Как ни удивительно, но Грейс удалось заснуть. Утром она проснулась на стороне Джонатана – видимо, перебралась туда со своей. Будто хотела проверить, что его действительно нет на месте. Грейс так привыкла видеть на мягкой подушке его темные вьющиеся волосы и такую же темную щетину, не говоря уже о знакомой вмятине. А плечо Джонатана, то приподнимающееся, то опускающееся под одеялом! Грейс проснулась в той же одежде, которую не снимала уже целые сутки. Тогда она только тревожилась и немного злилась. Не то что теперь.

Было начало седьмого. Еще толком не рассвело. Грейс заставила себя встать и заняться обычными утренними делами. Сначала разделась, потом приняла душ. В спальне царил беспорядок – покрывало и одеяло почти сползают с кровати, посреди комнаты валяются туфли. Перед шкафом на полу лежат незнакомая рубашка и презерватив. Красная упаковка из фольги поблескивает будто бы с намеком. Эти предметы сразу притягивали взгляд, будто обведенные мелом – только в случае с Грейс это был даже не мел, а какая-то неоновая краска. Направившись к шкафу, Грейс пинком ноги оттолкнула оба предмета, потом открыла шкаф, бросила на пол собственную одежду и потянулась за новой. Надела свитер и юбку, почти неотличимые от тех, в которых была вчера. Выбирать что-то оригинальнее не было настроения. А потом Грейс сделала то, на что у нее тоже не было настроения, однако еще с вечера она знала, что сделать это необходимо.

Сев на кровать и открыв ноутбук, Грейс отменила все приемы и на сегодня, и на завтра. Дальше будет видно. В качестве объяснения указала расплывчатые «семейные обстоятельства» и пообещала, что непременно свяжется со всеми клиентами, чтобы перенести встречу. Затем, собрав волю в кулак, Грейс набрала номер Джей-Колтон и оставила сообщение, извещая, что в пятницу не сможет дать интервью корреспондентке журнала «Космополитен». А заодно попросила не назначать никаких встреч и интервью на следующую неделю, потому что у Грейс сейчас семейные проблемы. Она позвонит, как только сможет. «Спасибо», – завершила предназначенную для автоответчика речь Грейс. Впрочем, строго говоря, голосовая почта – совсем не то же самое, что автоответчик.

Разобравшись с этими двумя простыми делами, Грейс ощутила такую усталость, будто тяжко трудилась много часов. Взяв «пуму» Генри, она спустилась в подъезд и вышла на улицу. Утро было холодное, вдобавок еще не рассвело. Грейс по-прежнему чувствовала утомление, но утренний морозец помог окончательно проснуться. Впрочем, в ее случае это был скорее минус, чем плюс. Ее дом от дома папы и Евы отделяли восемь кварталов. От холодного воздуха стыло все внутри, однако, как ни парадоксально, неприятное ощущение оказывало терапевтический эффект. Улицы были почти пусты, если не считать машин, доставлявших продукты, которые стояли под крупной вывеской ресторана «Е. А. Т.». Повара тоже начали приходить на работу.

Шагая мимо, Грейс с тоской заглянула внутрь, будто эти привычные удовольствия городской жизни отныне стали для нее недоступны. Стоя на светофоре на Семьдесят шестой улице, Грейс заметила на синем металлическом лотке с прессой газету, на первой странице которой была напечатана фотография Малаги Альвес. Грейс уже почти успела забыть черты ее лица. Заголовка было не видно из-под другого издания. Между тем загорелся зеленый свет, и Грейс решительно перешла через дорогу.

Ева, как всегда, встретила ее холодно и неприветливо. А пройдя вслед за хозяйкой на кухню, Грейс испытала еще один удар: за столом сидел Генри и ел хлопья из фарфоровой миски. Одной из тех мисок, которые принадлежали маме Грейс. Интересно, Ева достала ее специально для такого случая или, что еще хуже, пользуется ею каждый день? Этот сервиз был подарком на свадьбу папы и мамы в 1955 году. А теперь Ева угощала Генри хлопьями с обезжиренным молоком именно из этой миски. Со стороны Евы это был очевидный вызов, и даже при нынешних обстоятельствах Грейс пришлось бороться с собой, чтобы не поддаться.

Выйдя замуж за папу, Ева сразу положила глаз на фарфор, однако не до такой степени, чтобы использовать его только по торжественным случаям – например, во время Песаха[34] или Шаббата. Вместо этого классический лиможский фарфор в стиле ар-деко из «Хэвиленд» с изящной зеленой каймой был разжалован до звания тарелок для тостов. С них же отец ел перед сном свою любимую выпечку от «Энтенманн». Особенно раздражало то, что Ева кормила внуков супами из банки, наливая его в эти же фарфоровые тарелки. Каждую неделю во время ставших традицией семейных визитов подобное обращение с посудой вызывало праведный гнев законной, как ей казалось, владелицы.

Излишне упоминать, что у Евы и без того посуды было предостаточно. У нее сохранились два огромных сервиза, бывшие подарками на ее собственной свадьбе, когда Ева выходила замуж за отца своих детей. Этот человек был очень богатым банкиром, но умер от перфоративного аппендицита на одном из островов около побережья штата Мэн – ужасная история. Тот сервиз, что попроще, тоже был из «Хэвиленд», а другой, «парадный» – из «Тиффани». Доставали его только по самым торжественным из всех торжественных случаев. А еще где-то в кухонных шкафах скрывался простой белый керамический сервиз из «Конран» – для хлопьев самое то. Такая посуда как раз предназначалась для случаев, когда фарфор – это явно чересчур. Однако по каким-то своим причинам Ева неизменно выставляла на стол сервиз предшественницы, стоило Грейс зайти в гости.

Конечно же Грейс хотела забрать фарфор. Не один раз она жаловалась Джонатану на несправедливость и говорила, как нехорошо отнимать у единственной дочери право на ценную семейную реликвию. Согласно традициям и мнению Эмили Пост[35], сервиз должен был перейти к Грейс сразу же после того, как отец и Ева начали жить вместе. Нет, Грейс вовсе не мелочна, и это отнюдь не проявление жадности. Она вовсе не жалуется, что ее ущемляют. Отец отдал дочери значительную часть семейного наследия – во-первых, квартиру ее детства, а во-вторых, мамины драгоценности (которые Грейс, увы, утратила). Нет, в ситуации с сервизом Грейс беспокоило и смущало совсем другое.

Когда она вошла на кухню, Генри вскинул голову.

– Забыл учебник по латыни, – с ходу сообщил он, проглотив порцию хлопьев.

– Не волнуйся, я его принесла. – Грейс поставила сумку «Пума» на стул рядом с Генри. – И «Математику» захватила.

– A-а, ну да, точно! «Математика». Хорошо бы еще что-нибудь из одежды…

– Тебе повезло! – улыбнулась Грейс. – Одежду я тоже принесла. Кстати, извини за вчерашний вечер.

Генри нахмурился. Когда он так делал, между темными бровями появлялась складка.

– В смысле – за вчерашний вечер?

Тут Грейс порадовалась, что двенадцатилетние дети по природе своей интересуются только собственными делами и ничьими больше. Разве это не замечательно – жить своей жизнью и даже не замечать, что в семье разразилось настоящее стихийное бедствие? Подумав, Грейс поняла, что, если обеспечить сыну твердую почву под ногами, все с ним будет в порядке, и Генри сумеет пережить этот кризис без потерь. Что и говорить, сыну хорошо. Пока он не догадывается о том, что произошло с Джонатаном.

– Бабушка, наверное, разрешила засидеться допоздна? – спросила Грейс у Генри.

– Нет. Немного посмотрел вместе с ними телевизор, но только до новостей. Потом сразу спать отправили.

«Ну, хоть это хорошо», – подумала Грейс.

– Карл спал со мной в кровати.

– О боже…

– А где папа? – спросил Генри, не подозревая, что своим вопросом нарушил хрупкое душевное равновесие Грейс. Что ж, оставалось радоваться, что ей хотя бы ненадолго представилась возможность вести себя, будто все нормально.

– Извини, с радостью бы ответила, но не знаю, – честно сказала Грейс.

– Папа же говорил, куда поедет. Он что, не в Айове?

– В Огайо, – поправила Грейс, и только потом сообразила, что про Огайо, скорее всего, говорила она, а вовсе не Джонатан. Грейс оглянулась, но Ева, к счастью, покинула кухню, оставив мать и сына наедине.

– Я набирала папе, но не смогла дозвониться.

– Так отправь эсэмэску, – посоветовал Генри. Вот оно, типичное рассуждение поколения айфонов.

Грейс принялась оглядываться в поисках кофе. Ей улыбнулась удача: кофеварка оказалась наполовину полна.

– Я бы отправила, но папа оставил телефон дома.

Грейс встала и, испытывая смешанные чувства, налила себе кофе в одну из маминых чашек.

– Я волнуюсь, – сказал Генри у нее за спиной.

Грейс подошла к сыну, поставила чашку на стол и обняла его. Генри позволил матери заключить себя в объятия, и Грейс постаралась не выдавать собственного страха, а заодно успокоить сына. Грейс долго, шумно вздохнула. Попыталась сообразить, что бы такого сказать, чтобы это одновременно было правдой и ободрило Генри. Но все, что приходило в голову, соответствовало только одному из этих пунктов. Что теперь с ними будет? Сумеет ли Грейс справиться с ситуацией? Сможет ли позаботиться о сыне? Сейчас у нее было такое ощущение, будто она сама о себе позаботиться не в состоянии.

Однако тут Грейс почувствовала, что внутри пролегла пусть слабая и хрупкая, но все же линия сопротивления. Вчера ее еще не было. Ни когда Грейс разговаривала посреди улицы со Стю Розенфельдом, ни в маленьком жарком кабинете двадцать третьего участка, когда она отвечала на вопросы О’Рурка и Мендосы. А роясь в ящиках и шкафах, Грейс тем более не испытывала ничего подобного – только бессильно злилась и переживала из-за вещей, которые находила или не находила. Но теперь эта стена каким-то образом появилась, и материалом ее была решимость. Пусть слабая, но ощутимая. Грейс не могла сказать, что чувствует себя сильной. Она бы не решилась кидаться грудью на баррикады или предстать перед реардонскими мамашами. Но теперь Грейс чувствовала себя по-другому. Ощущала непонятную легкость. Обнимая худые плечи сына и прижимаясь щекой к его щеке, Грейс вдыхала его изменившийся, подростковый запах и думала – просто теперь того, что нужно защищать, стало меньше. Почему-то от этого задача казалась проще.

Грейс удалось благополучно вывести Генри из квартиры, не встретившись ни с Евой, ни с папой. До Реардона они дошли молча. Генри, кажется, оправился от переживаний и теперь выглядел таким же спокойным и всем довольным, как и в любое другое утро. Когда они свернули на улицу, на которой располагалась школа, Генри всего на секунду позже Грейс заметил, что количество репортеров по сравнению со вчерашним днем увеличилось, и увеличилось значительно.

– Ничего себе! – вслух сказал он.

«Подписываюсь под каждым словом», – подумала Грейс.

Идти мимо машин телевизионщиков ей не хотелось. Ворота, ведущие во двор, были заперты, хотя их никогда не закрывали. Улицы заполняли матери учеников – снова никаких нянь и гувернанток. Женщины столпились на тротуаре перед воротами спиной к величественному мраморному зданию школы. Их подчеркнуто бесстрастные лица были повернуты к камерам. Прекрасны и опасны. Будто стадо экзотических зверей, в случае необходимости готовы бежать, но на самом деле очень надеются вступить в схватку. Скандал перестал быть безобидным развлечением.

– Смотри, – сказала Грейс сыну. – Видишь миссис Хартман?

Дженнифер Хартман, мать бывшего друга Генри Джоны, стояла в другой стороне квартала, возле черного хода, и держала в руках клипборд. Вид у нее был почти как у работника службы фейсконтроля.

Значит, Роберт все же решил открыть запасный вход.

– Пойдем, – велела Грейс Генри, взяв его за локоть.

Вместе с ними подошли еще несколько учеников с матерями, и все, как ни странно, знали, что делать, хотя до сих пор в школе ничего подобного не происходило.

– Филлипс, – назвала фамилию женщина, стоявшая перед Грейс, и вытянула шею, глядя на клипборд, который держала Дженнифер Хартман. – Вот. Рианна Филлипс, второй класс.

– Хорошо, – кивнула Дженнифер, ставя галочку рядом с именем ученицы. – Проходите. Извините за неудобства, но ничего не поделаешь.

– Логан Дэвидсон? – нерешительно, будто сомневаясь, произнесла еще одна мама. – Подготовительная школа?

– Нашла, – кивнула Дженнифер Хартман. – Проходите.

– Привет, Дженнифер, – поздоровалась Грейс. – Что, школьное начальство привлекло к делу?

Дженнифер подняла голову, и тут произошло нечто неожиданное. На Грейс будто повеяло ледяным, прямо-таки арктическим холодом. От удивления у нее даже пропал дар речи. Грейс невольно покосилась на Генри, однако сын ничего предосудительного не делал – просто стоял и смотрел на мать потерянного друга. Это была женщина среднего роста, но из-за внушительной манеры держаться Дженнифер Хартман казалась выше. Скулы высокие и острые, а брови на много оттенков темнее, чем пепельно-светлые волосы. Генри знал эту женщину с тех пор, как они с Джоной вместе пошли учиться в подготовительную школу восемь лет назад. Тогда и практика Грейс, и бизнес Дженнифер (пиар-агентство, специализирующееся на поварах и ресторанах) решительно пошли в гору. Грейс всегда испытывала к этой женщине доверие. Дженнифер Хартман ей нравилась – по крайней мере, до тех пор, пока из-за ее развода с мужем между мальчиками не пробежала черная кошка. Грейс понимала, что для Дженнифер это тяжелое время и ей просто необходимо иногда побыть одной. Поэтому Грейс все чаще приглашала Джону то в гости с ночевкой, то еще куда-нибудь. Однако вскоре Джона начал отдаляться от лучшего друга.

А теперь Генри стоял всего в двух футах от этой женщины и смотрел в ее каменное лицо. Понимал ли он, в чем причина такого отношения? Дженнифер Хартман бессчетное количество раз водила обоих мальчиков в игровые клубы или в кино на мультики. В ее доме он в первый раз оставался ночевать без родителей. Именно Дженнифер Хартман посреди ночи звонила Грейс домой, чтобы Генри мог поговорить с мамой и успокоиться. Два раза Дженнифер в августе возила их с Джоной на полуостров Кейп-Код. Там мальчики побывали на фабрике, где делают картофельные чипсы, и на Плимутской плантации[36]. А как-то раз Дженнифер даже отвозила Генри в больницу со сломанным локтем – сын упал с каменной ограды в Центральном парке. Но с тех пор, как Дженнифер развелась с мужем (что ж, решение вполне понятное – она взрослый человек и была несчастлива в браке), а Джона оттолкнул лучшего друга (а это решение не вполне понятное, но обе матери ничего не могли поделать), отношения между ними с Грейс стали формально-вежливыми. Совсем как между государствами, которые когда-то были союзниками и в случае необходимости готовы объединиться снова. Но этот холодный прием был полной неожиданностью.

– Здравствуйте, миссис Хартман, – с самым милым, вежливым, приветливым и добродушным видом поздоровался замечательный сын Грейс.

Дженнифер едва взглянула на мальчика.

– Проходите, – напряженно произнесла она. И снова опустила глаза.

Грейс поспешно схватила Генри за руку и быстрыми шагами ринулась на узкую аллею, в которой сильно пахло голубиным пометом. Генри шел впереди, Грейс сзади. Здесь было почти не слышно шума с улицы. Впереди Логан Дэвидсон и его мама снова остановились у черного хода в школу, и опять их пропустили. Здесь у двери дежурил сам Роберт вместе с ассистенткой, суровой молодой женщиной в очках в стиле Джона Леннона и с французской косой.

– Добро пожаловать! – бодро приветствовал директор миссис Дэвидсон.

Потом пожал ей руку, будто это был первый день учебного года, и стояли они не возле тяжелой, всегда запертой металлической двери черного хода, а на великолепном мраморном крыльце, производившем такое сильное впечатление на родителей новичков. Логан с мамой прошли мимо директора и стали подниматься по темной пожарной лестнице.

– Здравствуй, Генри, – поздоровался Роберт, заметив мальчика. – Грейс, – коротко кивнул он.

Грейс кивнула в ответ. Возникало ощущение, будто Роберт ждал от них какой-то определенной реакции, но какой именно, ни Грейс, ни Генри не знали. Директор молчал, однако нога его едва заметно сдвинулась в сторону, преграждая путь Грейс. Та удивленно взглянула на Роберта.

– Могу я подняться в класс? – с удивлением в голосе спросила она.

Роберт словно бы задумался, и тут Грейс совсем растерялась. Да что тут происходит?

– Я хотел узнать… – начал Роберт.

– Мам, ты идешь? – окликнул Генри. Сын уже поднялся на середину первого лестничного марша.

– Сейчас, – откликнулась Грейс.

– Просто, – снова начал Роберт, – мне кажется, учитывая сложившиеся обстоятельства, будет лучше, если Генри поднимется в класс один.

– Ничего страшного, мам, я сам дойду, – сказал на это Генри. Сын одновременно казался и растерянным, и рассерженным. – Все нормально.

– Роберт, – строго произнесла Грейс. – Что, черт возьми, происходит?

Директор сделал медленный, глубокий вдох.

– Пытаюсь свести к минимуму последствия кризиса, чтобы все мы вышли из него без потерь.

Грейс казалось, будто она смотрит на Роберта через какую-то пленку или стекло – причем стекло, заляпанное грязью, сквозь которую едва можно было различить его силуэт.

– Грейс, – произнес Роберт незнакомым, непривычным тоном. – Думаю, вы и сами хотели бы поскорее уйти.

Она опустила глаза. Роберт взял ее за предплечье между запястьем и локтем. Жест был не властный, а скорее сочувственный и немного смущенный.

И тут Грейс наконец-то поняла, в чем дело. Роберт знает. Конечно же знает. Полицейские, Мендоса и О’Рурк, все ему сказали. Директор был в курсе еще до того, как о происходящем стало известно самой Грейс. Детективы объяснили, какая связь существовала между Джонатаном и Малагой Альвес. Джонатаном, мужем Грейс, и Малагой Альвес, убитой женщиной. Значит, Роберт знает кое-какие подробности – хотя, возможно, не все. А вдруг ему детективы сообщили больше сведений? Грейс передернуло. Она устала пересчитывать факты и обстоятельства, которые от нее скрывали.

Грейс заставила себя посмотреть Роберту в глаза.

– Зачем они говорили на эту тему с вами? – напрямик спросила она. Но потом вспомнила про Генри и бросила взгляд в сторону лестницы, туда, где он только что стоял. Но сын уже ушел, оставив Грейс разбираться с ситуацией.

Роберт покачал головой. Грейс захотелось его ударить.

– Хочу, чтобы вы знали, – тихо проговорил директор. – За Генри можете не беспокоиться. Если понадобится какая-то помощь, пусть приходит ко мне в кабинет в любое время. Скажем, на перемене или после уроков. А если ему кто-то что-то скажет, пусть обращается ко мне не откладывая. Я предупредил учителей, чтобы приглядывали за мальчиком и были к нему особенно внимательны. Со всеми поговорил.

Со всеми?.. Грейс растерянно уставилась на Роберта.

– Генри – ученик Реардона, поэтому мы, конечно, готовы всячески его поддерживать, – гораздо более нерешительным тоном продолжил Роберт. Кажется, почувствовал, что собеседница почти не слушает. – Но… просто на всякий случай… Мне ведь и раньше приходилось иметь дело с похожими случаями. Разумеется, не на таком уровне, но… В школьном сообществе иногда возникают… трудности подобного рода. Сами понимаете, ищут козла отпущения, а когда находят, остановить их очень трудно. Поэтому пусть болтают, а потом самим надоест, и даже думать забудут… Ну, вы понимаете.

Грейс едва не рассмеялась. Она представления не имела, что несет Роберт. Вынесла только одну мысль: положение у школы незавидное и почему-то виновата в этом Грейс.

– Я бы на вашем месте не задерживался. И… если хотите, можете сегодня забрать Генри немного попозже, когда все разойдутся. Пусть подождет у меня в кабинете. Никаких проблем…

Грейс молчала, раздираемая противоречивыми чувствами. С одной стороны, элементарные правила хорошего тона требовали поблагодарить Роберта – ведь директор заботится о ее удобстве. Но с другой стороны, Грейс давно уже не чувствовала себя настолько униженной. А будучи униженным, человек часто делает и говорит то, что может ему навредить. Грейс неоднократно приходилось наблюдать ситуации подобного рода. Она принялась делать глубокие вдохи и выдохи. Только сейчас Грейс заметила, что у нее за спиной уже собрались другие родители, которым они с Робертом загораживали путь к лестнице.

– Хорошо, – наконец кивнула Грейс. – Идея неплохая.

– После восьмого урока зайду за Генри и отведу к себе в кабинет. Перед тем как придете, звоните. Я буду в школе до шести, а может, и дольше.

– Хорошо, – повторила Грейс. Однако поблагодарить Роберта была не силах.

Повернувшись и проложив себе путь через небольшую толпу матерей с детьми, Грейс вернулась на узкую аллею. Там тоже было много народу. Большинство молча уступали дорогу, лишь мельком скользнув по Грейс взглядом. Признаков враждебности никто не проявлял. Но тут одна из женщин застыла прямо напротив Грейс. Прикидывая, как половчее ее обогнуть, Грейс подняла голову и увидела Аманду Эмери, по обе стороны от которой стояли дочери-двойняшки.

– Привет, Аманда, – поздоровалась Грейс.

Та продолжала молча глядеть на нее.

– Здравствуйте, девочки, – прибавила Грейс, хотя с дочерьми Аманды была толком не знакома. Обе полненькие, коренастые, с круглыми лицами и светло-русыми волосами. Должно быть, оттенок унаследовали от матери. Именно так должны были выглядеть волосы Аманды в естественном виде. Между тем Аманда схватила обеих дочерей за плечи, причем вцепилась, будто хищная птица когтями. Грейс едва не попятилась. Аманда продолжала сохранять молчание, хотя одна из двойняшек с недовольным видом взглянула на мать и воскликнула:

– Ой, мам, больно!

Грейс заметила, что позади них на аллее уже выстроилась изрядных размеров «пробка», заворачивавшая за угол. Тут Грейс ощутила нечто вроде паники.

– До свидания, – пробормотала она, обращаясь и к Аманде Эмери, и к девочкам. Хотя, конечно, нелепо прощаться с человеком, который отказался обмениваться с тобой любезностями.

Грейс принялась дальше протискиваться к выходу. Большинство не обращали на нее внимания, но не все. Попалось еще несколько «Аманд» – одни знакомые, другие нет. Однако у себя за спиной Грейс слышала тихое бормотание, а вслед за ним – напряженную тишину.

Пройдя мимо Дженнифер Хартман и очутившись на улице, Грейс обнаружила, что репортеры неровным полукругом выстроились перед входом на аллею. Пригнув голову, Грейс ускорила шаг, чтобы поскорее свернуть за угол. Но репортеры ее так легко отпускать не собирались. Они как будто сбились в хищную стаю и, подобно зверям-охотникам в дикой природе, разделили обязанности, связанные с преследованием жертвы. Кто будет выкрикивать вопросы, а кто – слушать ответы. Кто протолкнется вперед с микрофоном, а кто должен будет остаться в стороне, проверяя качество звука и делая записи в блокнотах. Журналисты действовали, как одна команда, и, чего хотят от нее эти хищники, догадаться было нетрудно. Однако Грейс не собиралась давать им желаемое. Тем более здесь, посреди тротуара, в восемь двадцать утра, когда впереди ждет очень долгий, очень тяжелый день.

– Извините, – твердо, почти грубо произнесла Грейс. – Мне надо идти. Дайте дорогу.

К удивлению Грейс, репортеры подчинились. Видимо, ей крупно повезло – они просто не подозревали, кто перед ними. Думали, очередная мамаша. Похоже, журналисты гнались за всеми подряд, выкрикивая вопросы. Грейс понимала, что они все равно до нее доберутся. Но хотя бы сегодня ее ждала благословенная передышка. И тут кто-то окликнул:

– Грейс!

Опустив голову, Грейс, как таран, устремилась вперед. Скорее бы дойти до угла…

– Грейс, погоди!

Подбежала миниатюрная женщина и взяла ее за локоть. Это была Сильвия, и она явно не собиралась отпускать Грейс просто так.

– Мне надо… – начала было Грейс.

– Пошли, – велела Сильвия. – Вон такси.

Машина остановилась на светофоре на углу Парк-авеню, однако боковым зрением, которому приехавшие со всего мира нью-йоркские таксисты были обязаны заработком, водитель заметил двух женщин, быстрыми шагами направлявшихся в его сторону. Таксист сразу включил правый поворотник. Второй таксист, ехавший следом за первым, естественно, возмутился и принялся гневно сигналить.

Между тем Сильвия открыла дверцу машины.

– Извини, не могу, – заспорила Грейс, однако, даже не успев договорить, как-то незаметно для себя очутилась в такси.

– Очень даже можешь, – возразила Сильвия. Потом попросила таксиста отвезти их на угол Мэдисон-авеню и Восемьдесят третьей улицы.

Мозг Грейс затуманивали раздражение и тревога, тем не менее она попыталась сообразить, что находится на углу Мэдисон и Восемьдесят третьей. Однако на ум приходило только кафе на углу. Названия Грейс не помнила, но это было то самое кафе, из окна которого Мерил Стрип наблюдала за сыном в фильме «Крамер против Крамера». Именно напротив этого кафе Сильвия и велела остановить машину.

Поездка заняла пять минут, и все это время Сильвия молчала. Грейс же пыталась собрать волю в кулак, чтобы сохранить последние остатки самообладания. В сложившихся обстоятельствах это было нелегко – ехать в машине неизвестно куда и непонятно зачем в обществе женщины, знакомство с которой никак не назовешь близким. Глядя, как та расплачивается с таксистом, Грейс гадала – вдруг Сильвия считает, будто она должна догадываться о цели поездки?

– Пошли, – повторила Сильвия. – Закажем кофе. Или тебе нужно что-нибудь покрепче?

Неожиданно Грейс рассмеялась вслух.

– Обнадеживающие признаки налицо, – сделала вывод Сильвия.

Они расположились в кабинке в задней части кафе, прямо под плакатом, инструктировавшим, как правильно выполнять прием Геймлиха[37]. Сильвия почти рявкнула пробегавшему мимо официанту: «Два кофе!», а тот коротко хмыкнул, давая понять, что заказ услышал. Все в лучших традициях Нью-Йорка. Грейс продолжала молчать. Откровенно говоря, она даже не знала, куда девать глаза. Грейс никак не ожидала, что окажется в кафе в компании Сильвии Штайнметц. Почему именно с ней?

И только тут Грейс сообразила, что Сильвия – единственная, кого она с определенной натяжкой может считать подругой. Удивительно, но факт. Грейс сама не понимала, каким образом это допустила и как вообще дошла до такой жизни?

Сильвия что-то сказала, но Грейс не расслышала, поэтому попросила повторить.

– Я говорю – до сегодняшнего утра даже не догадывалась, что у тебя случилось. Салли по электронной почте написала.

– Вот сука, – неожиданно для самой себя выпалила Грейс. И снова засмеялась, как бы неуместно это ни было.

– Согласна. Но это сейчас к делу не относится. Репортеры про всю эту историю не от Салли узнали.

– Но… – Грейс запнулась.

Вернулся официант с двумя чашками черного кофе и поставил их на стол, чуть плеснув через край.

– По-моему, они меня не узнали, – продолжила Грейс. – Во всяком случае, особого интереса не заметила.

Сильвия кивнула:

– Ничего, еще заметишь. Думаю, уже через несколько часов. На большее не рассчитывай.

И тут Грейс поняла, что до сих пор привыкла смотреть на свою жизнь неправильно, в категориях пространства и границ. Теперь этот принцип не работал. В этой ситуации не имело ни малейшего значения, что Грейс видела себя как часть маленького семейного круга. Этот круг окружал другой, в него входили отец с Евой и люди, с которыми они с Джонатаном общались по работе. Дальше шли просто знакомые. А потом – город, который всегда был домом Грейс. Были ли эти границы проложены правильно, сейчас не имело ни малейшего значения. Привычную жизнь можно было сравнить с автомобилем, на полной скорости мчащемся в тупик, прямо на кирпичную стену, и ни свернуть, ни остановить машину не получится.

– Сочувствую, – продолжила Сильвия. – С одной моей клиенткой тоже вышла похожая история. Правда, тогда времени у нас было побольше.

У Грейс голова шла кругом. При обычных обстоятельствах она сразу захотела бы удовлетворить любопытство. Сильвия специализировалась на трудовом праве и представляла интересы работников, которых незаконно уволили. Были среди ее клиентов и те, кто подвергался сексуальным домогательствам на рабочем месте. Интересно, что это за скандальная история, которая просочилась в прессу? Может, Грейс даже читала о ней в «Нью-Йорк таймс» или «Нью-Йорк мэгэзин». Она часто обращала внимание на такого рода статьи. Потому что они интересные. Кому не любопытно читать о разных людях и о том, как они по собственной глупости попадают в непростые ситуации? Впрочем, сейчас отвлекаться от темы ни к чему.

– И как ты вышла из положения? – вместо этого спросила Грейс.

Сильвия нахмурилась:

– Для начала перевезли ее на другую квартиру. Потом перевели деньги с ее счетов в другой банк. Правда, счета были общие с ее деловым партнером, но тот уже успел прихватить свою долю и смыться. А еще наняли кризисного менеджера. – Сильвия взглянула на Грейс. – Правда, речь идет о достаточно известной женщине. Сама понимаешь, у тебя совсем другая ситуация.

Грейс взглянула на нее. Сильвия в первый раз говорила с ней о работе – во всяком случае, в подробностях. Это была совсем другая Сильвия. Женщина, сидевшая напротив нее и наливавшая в кофе обезжиренное молоко из металлического молочника, казалась незнакомкой. Сильвия плеснула молока так резко, что кофе едва не перелился через край.

– И чем же закончилось дело? – спросила Грейс.

– История вышла долгая, – коротко ответила Сильвия. – Но сейчас не о моей клиентке речь. Давай думать, что делать с тобой.

По телу Грейс пробежала дрожь. Похожим образом она чувствовала себя в колледже, когда ее уговорили – почти заставили! – выступить в качестве рулевой на соревнованиях по гребле. Непосредственные обязанности удавались Грейс хорошо. Сильные и слабые стороны членов команды она тоже чувствовала. Да и наметить стратегию во время гонки тоже была в состоянии. Но хуже всего был час перед стартом. Час паники, волнения и абсолютной убежденности, что именно она, Грейс, и не восемь других участниц, высоких и крепких девушек, все испортит и приведет команду к поражению.

Грейс склонилась над чашкой с кофе. Возможно, дело было в поднимавшемся над горячим напитком паре, который попал ей в глаза и осел на щеках, но Грейс вдруг показалось, что она то ли вот-вот расплачется, то ли уже плачет.

– Давай, – выговорила она. Сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и выпрямилась.

Сильвия терпеливо ждала.

– Но сначала… – продолжила Грейс, – прежде чем что-то обсуждать, я должна узнать… Что тебе известно?

Сильвия решительно покачала головой:

– В том-то и дело, что ничего. Учти, единственное, что до меня доходило, – это слухи. А мои профессиональные стандарты слишком высоки, чтобы принимать за факт непроверенные сведения из ненадежных источников.

– Учту, – произнесла Грейс. А потом, почувствовав, что это будет уместно, прибавила: – Спасибо.

– Но слухи ходят следующие: твой Джонатан состоял в каких-то отношениях с Малагой, детективы захотели с ним побеседовать, но он пропал. Ты знаешь, где он, но скрываешь от полиции. Последнему пункту категорически не верю.

– Это хорошо, – коротко произнесла Грейс, будто этот факт и вправду приносил какое-то облегчение.

– Любопытно, что хорошего ты нашла в этой ситуации? – произнесла Сильвия, разрывая пакетик с сахароза-менителем и высыпая в чашку.

– Что ты не веришь, будто я в курсе, где Джонатан, и чуть ли не сама его прячу. На такое у меня бы смелости не хватило. Да и глупости тоже. Понятия не имею, где он может быть. Джонатан просто…

Тут Грейс запнулась.

– Он действительно был знаком с этой женщиной? С Малагой Альвес?

– Ну-у… Ее сын был пациентом Джонатана. Об этом мне сказали полицейские, а значит, сведения, по всей видимости, достоверные. А что касается остального…

Но Грейс оборвала саму себя на полуслове. Что она хочет сказать – что это все клевета, грязная ложь? Грейс и сама знала, что у полицейских не было никаких причин клеветать на Джонатана. Она понимала, что это лишь верхушка айсберга, но не хотела, чтобы все тайны Джонатана обрушивались на нее разом, иначе ей с ними просто не справиться. А объявлять всем вокруг о невиновности Джонатана Грейс не собиралась. Если хочет, пусть сделает это сам. Только тогда придется дать о себе знать, и Грейс такой поворот событий более чем устраивал.

– М-да… – К удивлению Грейс, Сильвия прибавила: – Теперь понятно.

– Интересно, что тебе может быть понятно в этой истории?

– Сейчас я скажу тебе то, что ты, возможно, уже знаешь. Но если нет, пожалуйста, сделай вид, будто в курсе дела. Видишь ли, я оказалась в довольно двусмысленном положении.

Грейс уставилась на Сильвию.

– А еще хочешь, чтобы я притворялась, будто понимаю, о чем ты!

Сильвия вздохнула:

– Претензии справедливые. Я, конечно, надеялась, что ты знаешь, но теперь вижу, что нет.

– Перестань вести себя как адвокат, – не выдержала Грейс. Прозвучало грубовато. Впрочем, она сейчас была не в настроении любезничать. Придется Сильвии потерпеть.

Сильвия между тем вертела зажатую в ладонях белую чашку. Ручка ритмично ходила туда-сюда.

– Он меня нанимал. Еще в январе.

– Нанимал?.. – недоверчиво переспросила Грейс. Прозвучало так, будто Сильвия только что призналась в чем-то предосудительном. Грейс тут же пожалела о своей резкости.

– Да. Позвонил, назначил встречу, приехал и подписал контракт, чтобы я стала его официальным представителем.

– Господи, – пробормотала Грейс. – Еще в январе…

– Должно было состояться дисциплинарное слушание. Джонатану нужна была консультация. – Сильвия отпила маленький глоток кофе, поморщилась и поставила чашку обратно на блюдце. – Ты знала про слушание?

Грейс покачала головой. Сильвия снова принялась вертеть чашку.

– Так и не решилась спросить, в курсе ты или нет. Все эти месяцы, когда встречались и готовили этот аукцион, смотрела на тебя и пыталась догадаться. Но напрямик завести разговор на эту тему не могла. Только если бы Джонатан пришел на прием вместе с тобой. А иначе разглашать не могла. Сама понимаешь.

Грейс кивнула. Конечно же она отлично понимала Сильвию. Грейс по роду деятельности тоже должна была обеспечивать клиентам полную конфиденциальность. Впрочем, имелось одно серьезное различие – вне работы Грейс с этими людьми не общалась. Не виделась с ними каждый день в школе, не состояла в одном родительском комитете. Все-таки было в умолчании Сильвии что-то нечестное.

– Строго говоря, я до сих пор не имею права разглашать эту историю, – продолжила та. – Равно как и обсуждать ее с тобой. И даже то, что Джонатана подозревают в совершении преступления, а ты моя подруга, в случае чего оправданием не считается. За это могут и лицензии лишить, а я так рисковать не могу.

Сильвия сделала паузу, будто ждала, что Грейс начнет возражать. Но Грейс молчала. Что тут возразишь?

– Нельзя, чтобы меня уволили. Я мать-одиночка.

Сильвия снова умокла. Грейс продолжала молча глядеть на нее.

– Грейс, мне продолжать или нет?

И только тут она догадалась, к чему клонит Сильвия.

– Да-да, я все понимаю и никому не скажу.

– Ну так вот, – со вздохом произнесла Сильвия. – Джонатан приходил ко мне всего один раз. Но рекомендации, которые я дала, ему не понравились. Советовала извиниться перед больничным начальством и принять любые их условия. Это помогло бы избежать увольнения. Но Джонатан хотел совсем другого.

– И чего же он хотел?..

– Прижать своих начальников. Сказал, что один украл чужую научную работу, а второй – педофил. Надумал их шантажировать. Хотел, чтобы я передала ультиматум – или они отменяют слушание, или Джонатан все расскажет прессе. Думал, раз он мне платит, желание клиента – закон. Многие поначалу считают, будто адвокат просто делает, что велят, – прибавила Сильвия, будто пыталась таким образом оправдать поведение Джонатана. – Но, даже будь у Джонатана доказательства и имей эти обвинения хоть какое-то отношение к истории с Малагой, я бы все равно отказалась. Нет, я такими вещами не занимаюсь, иначе потом совесть замучает.

Грейс кивнула, хотя рассказ Сильвии привел ее в недоумение. Который из начальников плагиатор? Робертсон Шарп-третий? Джонатан так часто разражался возмущенными тирадами по адресу Шарпея, что трудно было поверить, что он мог не упомянуть о таком вопиющем и достаточно легко доказуемом преступлении.

– Я просмотрела бумаги, которые принес Джонатан, и сказала: на вас слишком много висит. Поводов для увольнения более чем достаточно. Остается только идти и упрашивать, чтобы вас оставили. Пообещайте, что обратитесь к специалистам, пройдете реабилитацию…

– Реабилитацию?! – почти крикнула Грейс. – Какую еще реабилитацию?!

– Любую, какую предложат, – напряженно произнесла Сильвия. – В данном случае валить на проблемы с психикой – идеальная стратегия, и волки сыты, и овцы целы. Начальство, кстати, тоже это понимало и намекало на нечто подобное. Джонатан сказал…

Но Сильвия тут же оборвала начатую фразу. Глубоко вздохнула, снова подняла чашку, но, вспомнив о мерзком вкусе кофе, поставила на место.

– Вообще-то, – прибавила Сильвия, нарочно стараясь говорить шутливым тоном, чтобы смягчить удар, – если дословно, Джонатан послал меня по вполне определенному адресу. Но его понять можно, он тогда сильно нервничал, был на взводе… Я потом пожелала ему удачи, совершенно искренне.

Грейс зажмурилась. Она едва удержалась, чтобы не извиниться.

– А чем закончилось слушание, не знаю, – завершила рассказ Сильвия.

Грейс вздохнула.

– Если верить полиции, Джонатана уволили, – ответила она с такой легкостью, будто речь шла о самом обычном деле. – Но я об этом узнала только вчера вечером. Получается, все эти месяцы… – Грейс снова вздохнула и продолжила: – Когда Джонатан говорил, что на работе, на самом деле отправлялся куда-то… в другое место.

Прозвучало по-идиотски. Пожалуй, Грейс в жизни ничего глупее не говорила.

– Короче говоря, я ничего не знаю. И понятия не имею, что делать.

– В таком случае позволь тебе помочь, – самым искренним тоном предложила Сильвия. – Или хотя бы попытаться. А теперь послушай меня внимательно. Хочу дать два совета. Первый – если все-таки знаешь, где Джонатан, не молчи, скажи полиции.

Грейс энергично покачала головой:

– Даже не представляю. Я ведь уже сказала.

Между тем вернулся официант, желающий узнать, намерены ли они делать заказ. Сильвия попросила счет.

– В твоей ситуации очень важно сотрудничать со следствием. Чем скорее станет ясно, что ты ни при чем, тем в более благоприятном свете тебя изобразят в СМИ.

– Звучит разумно, – ответила Грейс, хотя «сотрудничать» с типами вроде Мендосы и О’Рурка хотелось меньше всего.

– А теперь второй совет – пожалуй, самый важный. И тебе, и Генри лучше пока залечь на дно. – Сильвия подалась вперед, отодвинув все еще полную чашку с кофе. – Какие бы ни были причины у Джонатана, он уже это сделал. Не стал дожидаться, когда начнется основное веселье. Но произойдет это сегодня вечером, самое позднее – завтра. Но ты здесь и не скрываешься, а репортерам надо на кого-то направить камеру. Бери Генри и подумай, куда можешь уехать на время. Желательно, чтобы это место было за пределами Нью-Йорка.

– Обязательно уезжать из города? – занервничала Грейс.

– Пока новость об убийстве входит в разряд городских, а значит, репортеры из других городов ею интересоваться не станут. А нью-йоркские СМИ не станут отправлять репортеров в какую-нибудь Аризону и Джорджию. Не тот масштаб события. Ради самого Джонатана – может быть, но ради жены – вряд ли. Да, будь он здесь, все было бы по-другому, но ты сейчас об этом не думай – не до того.

До этого момента Грейс более или менее поспевала за ходом мысли Сильвии, но тут вынуждена была спросить, что она имеет в виду.

– Когда Джонатана найдут, а его обязательно найдут, новость попадет во все СМИ. А пока это не случилось, пересиди где-нибудь, пусть страсти улягутся. – Сильвия помолчала. – Напомни, где живут твои родители? В Нью-Йорке?

– У меня только отец. Да, он живет здесь, – ответила Грейс.

– Братья, сестры есть?

– Нет.

– Близкие друзья?

Грейс сразу подумала о Вите. Но они уже много лет не общались. В последний раз виделись еще до рождения Генри. А других подруг у Грейс не было. Как же она позволила себе докатиться до такой жизни?

– Настолько близких нет. Понимаешь, я всегда…

Проводила время с Джонатаном, хотела сказать Грейс. Только Джонатан и я, и никто нам был не нужен. В общей сложности они были вместе почти двадцать лет. При нынешней статистике разводов срок невероятный. Кто может похвастаться браком на всю жизнь? Для поколения наших родителей это обычное дело, а сейчас?.. Раньше существовали семейные традиции, несколько поколений вместе отправлялись в сафари в Африку, покупали на всю семью летние домики у озера или моря, а на годовщины свадьбы устраивали большие, шумные застолья. А сейчас такой роскошью никто похвастаться не может. «Разве что семейные психологи вроде меня», – с горечью подумала Грейс.

– Но… – начала было она. Грейс хотела сказать, что не может бросить клиентов, уехать от них. Это будет грубейшее нарушение профессиональной этики. Как Грейс может оставить Лизу с ее мужем-геем и растерянными детьми? А Сару с ее озлобившимся неудачливым сценаристом, ведь супруги пытаются спасти свой брак? Нет, на Грейс лежит серьезная ответственность.

А книга? Как же книга? Даже думать о ней было невыносимо. И тут Грейс почувствовала, будто где-то глубоко внутри ее кто-то отвинтил крышку со старой, давно забытой банки и ее содержимое просочилось наружу – пока совсем чуть-чуть, но и этого было достаточно. Острое чувство стыда. Самая сильная, самая ядовитая из всех эмоций. Прошла какая-то секунда, и оно окончательно завладело Грейс.

– Извини за вопросы, – сказала Сильвия. Но, даже если она и вправду жалела Грейс, слава богу, старалась этого не показывать. – Послушай меня внимательно, – медленно и осторожно продолжила она. – Знаю, считать нас с тобой подругами – большая натяжка, но в случае чего обращайся без стеснения. – Сильвия умолкла. Потом посмотрела на Грейс и нахмурилась. – Слышала, что я сказала, или повторить?

Грейс покачала головой и ответила, что все поняла, хотя на самом деле только запуталась еще больше.

Глава 15

При проведении обыска и производстве выемки

– Они наверху, – сказал консьерж.

Впрочем, в этом предупреждении не было никакой необходимости. Как только Грейс свернула с Мэдисон-авеню, сразу заметила несколько легковых машин и два фургона. На одном было написано «Полицейское управление Нью-Йорка», на другом – еще что-то, Грейс не разглядела. Некоторое время она стояла на одном месте, то чувствуя себя готовой зайти в дом, то совсем наоборот. А потом задалась вопросом, почему ей так трудно держать равновесие, даже стоя на одном месте. «Потому что ты, как полная дура, ничего не ела, – напомнила себе Грейс. – Если не хочешь упасть и растянуться, срочно необходимо подкрепиться». И Грейс покорно зашагала к дому, точно овца на бойню.

– Понятно, – ответила она консьержу. А потом, как ни глупо это звучало, прибавила «спасибо».

– У них был ордер. Пришлось пропустить.

– Понимаю, – повторила Грейс.

Консьержа звали Фрэнк. Летом Грейс покупала подарок для его новорожденной дочери. Кажется, девочку назвали Джулианна.

– Как Джулианна? – спросила Грейс, сама осознавая всю нелепость и неуместность этого вопроса. Фрэнк улыбнулся, но промолчал. Вместо этого, как ни в чем не бывало, проводил Грейс до лифта и стоял рядом, пока не закрылись двери.

Грейс бессильно прислонилась к стенке лифта и закрыла глаза. Как далеко зайдет ситуация, оставалось только гадать. Главное – как-то пережить сегодняшний день, и завтрашний тоже. А потом? Когда это все закончится и Грейс снова сможет вернуться к нормальной жизни? Однако уже сейчас Грейс понимала, что прежняя жизнь с Джонатаном утекает, как песок сквозь пальцы. Все происходило так быстро, ведь завертелась эта история только в среду, когда стало известно об убийстве Малаги. Нет, не в среду, а в понедельник, когда Джонатан уехал. В тот же день убили Малагу, но об этом Грейс сейчас думать не собиралась. Впрочем, на самом деле началось все гораздо раньше. Вопрос в том, сколько лет это уже тянется?

Но решение таких важных проблем Грейс сочла за лучшее перенести на другой день. Лифт остановился на ее этаже, и, когда двери раздвинулись, Грейс увидела на входе в свою квартиру специальную ленту, которую полиция использует, чтобы огораживать места, куда нельзя заходить посторонним. Грейс с грустью почувствовала, что ей нет до этого никакого дела, ведь эта квартира практически перестала быть ее домом.

Сколько раз Грейс приходилось вылетать из родного гнезда? Сначала уехала учиться в колледж. Потом вышла замуж. Когда умерла мама, снова вернулась в эту квартиру, на этот раз вместе с семьей. Конечно, в нынешнем виде это место сильно отличалось от того, которое Грейс помнила с детства. Но здесь она училась ползать, затем ходить, затем бегать. Играла в прятки с друзьями, училась готовить и целоваться, усердно сидела над учебниками, чтобы получать пятерки по всем предметам… Что бы ни происходило, эти комнаты и коридоры всегда оставались для Грейс домом, и она считала, что прекраснее места нет. Грейс не припоминала, чтобы у нее хоть раз возникало желание перебраться в более просторную квартиру. Ее не привлекали ни более престижные адреса, ни красивые виды из окон. Это было ее место, и менять в нем ничего не требовалось: оно нравилось Грейс точно таким, какое есть.

Когда отец встретил Еву, они с Джонатаном снимали квартиру в уродливом послевоенном доме на Первой авеню. Ева же много лет проживала в восьмикомнатных апартаментах с высокими потолками на Семьдесят третьей улице и не имела ни малейшего желания переезжать. Когда отец предложил Грейс с Джонатаном принять почетный титул новых хозяев семейного гнезда – предложил самым небрежным тоном, за обедом, – Грейс пришла домой и расплакалась от радости. Ведь иначе Грейс просто не смогла бы обеспечить Генри того нью-йоркского детства, которое так мечтала дать сыну. Они с Джонатаном не работали на Уолл-стрит и не являлись гордыми обладателями хедж-фондов. Если бы не эта уникальная возможность, они втроем так и жили бы в белой кирпичной коробке, пока Генри не уехал бы учиться в колледж.

Но теперь на двери квартиры красовалось официальное предупреждение Нью-Йоркского полицейского управления. Сама дверь была чуть приоткрыта, и через эту щель доносились голоса и звуки деловитых шагов по паркетному полу. Время от времени в проеме мелькала белая форма. Грейс чувствовала себя гостьей, опоздавшей к началу вечеринки – правда, вечеринка была довольно мрачная. Грейс даже захотелось постучаться в собственную дверь, однако она удержалась от этого желания.

– Сюда нельзя, – мимоходом бросила какая-то женщина, не успела Грейс ступить на порог.

– Да?.. – растерянно переспросила она. У Грейс не оставалось сил спорить, бороться, отстаивать свои права. Но и уходить тоже не хотелось. Куда ей идти?

– Вы кто? – поинтересовалась та же женщина. Глупый вопрос. Неужели и так не понятно?

– Я здесь живу, – ответила Грейс.

– Документы с собой?

Грейс отыскала водительские права. Женщина принялась разглядывать документ. По званию, кажется, офицер, крепкого телосложения, очень бледная. Волосы были крайне неудачно выкрашены в цвет, который никому не может быть к лицу, однако Грейс нисколько не сочувствовала ей из-за такого неудачного выбора краски.

– Ждите здесь, – велела женщина и оставила хозяйку стоять на собственном пороге, а сама зашагала по коридору в спальню Грейс.

Между тем из комнаты Генри вышли двое мужчин в белых комбинезонах, обошли Грейс и преспокойно направились в столовую. Оба ни слова не сказали – ни ей, ни друг другу. Грейс чуть подалась вперед и, глядя поверх их плеч, увидела угол незнакомого переносного стола. Грейс не велели сходить с места, однако ей в любом случае не хотелось этого делать. С одной стороны, Грейс рассматривала это распоряжение как брошенный ей вызов. А с другой, чем больше она видела, тем меньше ей хотелось вникать в происходящее.

Вскоре к Грейс вышел Мендоса и вернул ей права.

– Боюсь, мы тут задержимся еще на некоторое время, – не здороваясь, сообщил он.

Грейс кивнула:

– Можно увидеть ордер?

– Можно.

Мендоса отправил женщину-офицера в гостиную, и та вернулась с более пространной версией документа, прикрепленного к входной двери в качестве предупреждения.

– Мне надо его прочесть, – сказала Грейс. Прозвучало нелепо. Но Мендоса проявил сочувствие и даже не улыбнулся.

– Разумеется, – ответил он. – Хотите присесть?

И приглашающим жестом указал на гостиную Грейс. Ощущение, будто она гостья в собственном доме, только усилилось. Держа сумку в одной руке, а бумаги в другой, Грейс зашагала по коридору. Села в одно из кресел. Это было не то кресло, которое так любил отец, а другое, новое. Правда, стояло оно на прежнем месте, между двумя окнами, выходящими на Восемьдесят первую улицу. Повернуто кресло было в сторону двери. Здесь отец сидел, будто на внушительном, но очень удобном троне, закинув ногу на ногу и потягивая виски, которое золотилось в тяжелом хрустальном графине, стоявшем в баре в углу. Вставал отец лишь для того, чтобы угостить гостей – или угоститься самому. Теперь этот «трон» занял законное место в квартире Евы – отец, конечно, забрал его с собой.

Ее родители, в полном соответствии с тогдашней эпохой, обладали выдающимися способностями по части того, как принимать и занимать гостей. Все действия были заранее продуманы, а обязанности поделены между супругами. В те времена алкоголя на подобных вечерах пили больше, а на свои проблемы жаловаться было не принято. И кто скажет, что эти обычаи не имели определенных преимуществ? На столиках были выставлены серебряные портсигары, которые Грейс открывала лишь за тем, чтобы вдохнуть табачный запах. При этом она воображала себя Дороти Паркер[38]. Вот Грейс изящно затягивается, перед тем как отпустить остроумный, проницательный комментарий. Портсигаров, конечно, давно уже не было, однако бар продолжал стоять на прежнем месте. Вещь была старинная, переделанная из английского комода, предназначенного, чтобы складывать в него простыни или одежду. Сейчас бар был полон бутылок, которые стояли в нем еще с тех времен, когда здесь жили родители Грейс. Ржаной виски, ликер «Крем де Минт», разные сорта пива. Сейчас это все, конечно, никто не пил. Когда Грейс с Джонатаном приглашали к ужину гостей, подавали на стол вино, иногда джин-тоник или виски. Последний напиток они расходовали в настолько малых дозах, что могли отлично продержаться на подарках, которые время от времени приносили Джонатану родители пациентов. И только тут Грейс сообразила, что не помнит, когда в последний раз у них к ужину были гости.

Опустив взгляд на ордер, она попыталась разобраться, о чем говорится в документе, но, как часто бывает в таких случаях, увязла в юридических терминах. Выхватывала только отдельные слова – уголовный суд города Нью-Йорк… почетный судья Джозеф В. Девинсент… постановил разрешить производство обыска… по адресу… Ниже красовался ее собственный постоянный адрес, с рождения и до сегодняшнего дня. 35, Восточная Восемьдесят первая улица, квартира 6В. «При проведении обыска и производстве выемки…» Тут шрифт стал мельче, будто печатавшие документ боялись, что иначе весь текст не поместится на странице. Однако беспокоились они зря, ведь далее красовалось всего несколько слов. Уточняли, какой конкретно предмет предполагалось изъять – «мобильный телефон, изготовитель и модель неизвестны».

Но Грейс и сама отдала бы полицейским мобильник. Или просто сказала бы, где его искать! Достаточно было просто спросить. Грейс ведь лично подтвердила, что телефон действительно в квартире. Она его не прятала.

И только тут Грейс сообразила, что мобильник хотят изъять совсем по другой причине. Должно быть, с его помощью полицейские рассчитывают напасть на след Джонатана или узнать наверняка, что связывало его с Малагой при жизни и имеет ли он какое-то отношение к ее смерти. К тому же, разыскивая телефон, они наверняка рассчитывали наткнуться еще на что-то полезное. Зажмурившись, Грейс стала прислушиваться. В старых зданиях звукоизоляция намного лучше, чем в новых, однако Грейс прожила здесь много лет, и ей достаточно было даже полузвука. Сейчас полицейские тихо переговаривались в столовой, а еще кто-то копошился в гардеробной. Потом захлопнулась дверь шкафа в комнате Генри. И тут хлопнула еще одна дверь – на этот раз холодильника. Сколько же в квартире народу?

Грейс встала, приблизилась к выходу из гостиной и высунулась в коридор, пытаясь отсюда заглянуть к себе в спальню. Дверь, которую Грейс утром оставила нараспашку, была закрыта. Значит, полицейские уже знали, что телефон там, поняла Грейс. Заглянули, увидели и сразу закрыли дверь, чтобы сделать вид, будто еще не обнаружили необходимое, и на законных основаниях затянуть поиски. При мысли об этой уловке Грейс охватил гнев, да такой сильный, что она буквально приросла к месту. С трудом взяв себя в руки, вернулась обратно в кресло.

Мимо прошли два офицера и вышли в коридор. Один выносил стационарный компьютер из «кабинета» Джонатана. Другой тащил коробку с папками. Что ж, Грейс не могла сказать, что такое развитие событий было для нее неожиданностью.

В этой же комнате находились ящики, куда Джонатан складывал старые чековые книжки и органайзеры. Где именно они лежат, Грейс точно не знала, но полицейские, вне всякого сомнения, сумеют их отыскать. Ведь у них, в отличие от Грейс, хватит смелости заглянуть во все уголки.

Тот из офицеров, который нес компьютер, снова прошел мимо Грейс и вернулся в маленькую комнату. На этот раз он вышел с теми самыми папками, которые Грейс не рискнула просмотреть вчера. Потом показался второй офицер и свернул в коридор. Оттуда донесся голос Мендосы. Детектив стоял в дверях спальни. Грейс услышала, как открывается дверь. Интересно, кто из полицейских ее открыл?

Из столовой донесся женский смех.

Грейс опустилась на диван, погрузившись в мягкие подушки. Представила, как Мендоса и офицер ходят по комнате. Интересно, притворяются ли они, будто «не замечают» лежащий на тумбочке телефон? Как долго полицейские собираются его «не замечать»? И на что наткнутся в процессе поисков?

Когда Грейс уходила, на полу валялась одежда. У Грейс не было привычки оставлять вещи на полу, но ведь Мендоса об этом не знает. Не говоря уже о том, что в самих предметах для постороннего человека не было ничего подозрительного. Уродливая рубашка с фамилией «Сакс» для него просто рубашка. И презерватив – просто средство предохранения, а не страшный удар, каким он стал для Грейс. Мендосе нет дела, при каких обстоятельствах был куплен зеленый шарф или куда подевалась нитка серого жемчуга – детектив вообще не знает о ее существовании. То же самое относится и к маминому сапфировому ожерелью, и к кожаной спортивной сумке.

Зато Мендоса может обнаружить много чего другого, ведь он ищет ответы на вопросы, которые Грейс просто не приходило в голову задавать. Грейс глубоко вздохнула. В первый раз за много лет ей неудержимо захотелось закурить.

Мендоса прошел по коридору и повернул к двери с таким видом, будто совершенно забыл про Грейс. С удивлением она заметила, что детектив несет в пластиковом пакетике расческу Джонатана.

Да, это точно была она – дорогая, деревянная из той потрясающей, недавно отреставрированной аптеки на пересечении Лексингтон-авеню и Восемьдесят первой улицы. Производители использовали натуральную щетину какого-то животного – какого именно, Грейс не помнила – и обещали, что, раз купив эту расческу, менять ее на новую не понадобится: старая будет служить исправно и не портиться. При виде этого пакетика сердце Грейс заколотилось быстро-быстро. Все жители Нью-Йорка, которым пришлось пережить одиннадцатое сентября и его последствия, понимали, что означает расческа в пластиковом пакете. Подобно людям, прыгающим из окон, самолету, объявлениям, при помощи которых надеялись разыскать пропавших, обрушившемуся небоскребу, расческа в пакете больше не была просто расческой. Она означала… впрочем, Грейс даже думать не хотелось о том, что она могла означать. И все же…

– Стойте! – неожиданно для себя окликнула Мендосу Грейс. – Подождите!

Вскочив, Грейс выбежала из комнаты и кинулась в коридор. Мендоса остановился. Она указала на расческу.

– Джонатана… нет в живых? – с трудом выдавила Грейс.

Мендоса уставился на нее.

– Моего… мужа… нет в живых? – повторила Грейс.

Мендоса нахмурился. То ли был искренне удивлен, то ли обладал незаурядными актерскими способностями.

– У вас есть основания думать, что он мертв? – наконец уточнил детектив.

– Вот только не надо фрейдистских штучек, – прошипела Грейс.

То же самое сказала ей клиентка, Лиза. Совсем недавно. Неужели это было только позавчера?

В отличие от Грейс Мендоса сохранял полное спокойствие. Похоже, ее вспышка нисколько не смутила полицейского.

– Миссис Сакс, я понятия не имею, где ваш муж и что с ним. Почему вы вообще начали задавать такие вопросы?

– Потому что! – не выдержала Грейс. – Зачем вы взяли его расческу?

Мендоса покосился на пакетик и ненадолго задумался над ответом.

– Мы изымаем все предметы, которые могут помочь расследованию. Вас беспокоит законность ордера на обыск? Если хотите, могу объяснить…

– Нет, нет. – Грейс покачала головой. – Просто скажите, какое отношение к делу имеет расческа Джонатана.

Мендоса снова задумался. Потом велел Грейс снова подождать в гостиной и пообещал прийти через пару минут. Видимо, тогда он и собирался растолковать, что происходит.

Грейс подчинилась. Качать права не было совершенно никакого настроения. Боевой дух начисто пропал. Грейс вернулась в кресло в гостиной и села, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди. Долго ждать не пришлось.

– Миссис Сакс, – начал Мендоса, – думаю, вы хотите нам помочь.

– С чего вы взяли? – бросила Грейс. Однако она понимала: полицейский отчасти прав. Раньше Грейс и впрямь не желала иметь с ними дело, но теперь что-то изменилось. Какая-то часть внутри ее сместилась, сдвинулась со старого места на новое. Но когда это произошло и почему?

Мендоса пожал плечами и склонил голову набок. Грейс знала его всего пару дней, но уже успела заметить, что такая у него привычка. И жирная шея, вываливающаяся за пределы воротника, уже была хорошо знакомой. Впрочем, знакомство все еще было не настолько давнее, чтобы советовать детективу покупать рубашки с воротниками пошире.

– Думаю, сейчас вы больше злитесь на него, чем на нас. И – только между нами – вы совершенно правы.

– Не нуждаюсь в вашей снисходительности, – напряженно произнесла Грейс, хотя и понимала, что Мендоса просто пытается ее подбодрить.

– Вовсе не думал проявлять снисходительность. Просто много раз приходилось иметь дело с подобными ситуациями. Конечно, не совсем такими же, но все же. Случается, что мужья многое скрывают от жен, и выплывает правда только тогда, когда они идут на преступление – мошенничество, ограбление, нападение… У вас, конечно, случай посерьезнее, но я часто встречал очень умных, наблюдательных женщин, которые оказались в той же ситуации, что и вы. Я вам искренне сочувствую, и мне очень неприятно, что именно я должен на вас это все обрушивать.

«Хватит заговаривать мне зубы», хотела сказать Грейс. Потому что именно это Мендоса сейчас и делал. Однако сил спорить по-прежнему не было.

– А расческа нужна, чтобы взять образец ДНК, – продолжил Мендоса. – Он нам требуется… по нескольким причинам.

Ну почему нельзя просто сказать прямо? Неужели Мендоса думает, что Грейс сейчас истерику закатит?

– Будете проверять, нет ли таких же образцов на месте преступления? – взяла быка за рога Грейс. Но вид у Мендосы по-прежнему был смущенный.

– Да, но не только. Нужно еще проверить отцовство. Вы, может быть, знаете, что на момент убийства миссис Альвес была беременна? Об этом писали в «Пост». Какой-то идиот слил информацию. Это все патологоанатомы – через них все просачивается, как сквозь сито. Хоть выговоры делай, хоть ори – толку никакого. Приношу извинения от имени всего участка.

Грейс уставилась на Мендосу. Открыла рот, но не в силах была произнести ни слова – так и застыла, затаив дыхание.

– Миссис Сакс?.. – окликнул Мендоса.

– Что вы несете?..

У Грейс голова шла кругом. До чего смехотворная идея! Так что пусть Мендоса больше не притворяется ее другом. И пришло же в голову, что Грейс попадется на эту уловку! Они ее что, совсем идиоткой считают?

Из столовой снова донесся женский смех. Должно быть, та самая офицерша, которая стояла у двери. А с ней еще мужчина с компьютером. Сколько же в квартире народу?

– Впрочем, с этими анализами у нас в любом случае назревает серьезная проблема, которую надо как-то решать. Мистер Альвес хочет увезти тело жены в Колумбию как можно быстрее, да это и понятно. Похороны пройдут там. Он сейчас разбирается со всеми своими здешними делами. После погребения возвращаться в США мистер Альвес не планирует. Тело уже передали ему. Но трудность в том, что мистер Альвес отказывается забирать одного из детей, маленькую девочку. Ну, вы понимаете…

Пребывавшая в полном недоумении Грейс едва нашла в себе силы покачать головой.

– Мистер Альвес требует провести тест на определение отцовства. Настаивает, что отец ребенка не он. Разумеется, мы не можем заставить мистера Альвеса забрать девочку. Но вопрос надо как-то решать. Его адвокат настаивает, да и социальные службы наседают. Хорошо бы поскорее уладить ситуацию.

Мендоса взглянул на Грейс и, кажется, что-то заметил. Только тогда она поняла, что именно. Грейс плакала. Она и сама не чувствовала, как по щекам текут слезы, пока детектив не протянул ей платок. Настоящий, из ткани, а не бумажную салфетку. Грейс ощущала, как крепкие стены, которые она возвела вокруг себя, рушатся.

– Мне очень жаль, – проговорил Мендоса и неловко похлопал ее по плечу. – Извините. Просто… я думал, вы знаете.

Часть третья

После

Глава 16

И всем этим великолепием я обязан жене…

В 1936 году, когда очень немногие его соседи могли похвастаться, что у них есть постоянная работа, дедушка Грейс по материнской линии Томас Пирс каждое утро вставал в пять часов и садился на стэмфордский поезд до Нью-Йорка. Работал он в рекламе, хотя в юности мечтал совсем не об этом. Зато зарплату в фирме платили исправно, а начальство давало понять, что ценит вклад Томаса. Во времена Великой депрессии, когда люди со всей страны стекались в Нью-Йорк в поисках хоть какой-то работы, напротив офиса змеилась длинная очередь за хлебом, а дома в Коннектикуте ждала жена на позднем сроке беременности, дедушке оставалось только порадоваться своей удаче и пытаться не думать о том, что будет, если его уволят.

У них уже был маленький сын, Артур, и втайне Томас надеялся, что родится второй мальчик. Но его жена Грейси была уверена, что ждет девочку, и собиралась дать ей двойное имя – Марджори Уэллс. Это была ее девичья фамилия – Уэллс.

Томас Пирс возвращался домой примерно в половине седьмого вечера. Жила семья в причудливом каменном коттедже с круглой башенкой. Дом располагался в том месте, где протекавшая по Стэмфорду река делала поворот. Обычно после работы Томас подкреплял силы чем-нибудь крепким, пока жена укладывала ребенка, а потом готовила ужин на двоих. Грейси выросла в доме, где всю работу за нее выполняли слуги, и заниматься хозяйством ее никто не учил, однако готовила она вполне сносно. Рецепты Грейси брала из «Кулинарной книги миссис Уилсон». Туда вошли как раз те блюда, которые Грейси ела в детстве. Впрочем, попадались и более смелые варианты – например, чоп-суэй, экзотический восточный деликатес, для приготовления которого требовались свинина, капуста, лук и густой коричневый соус. Позже Грейси открыла для себя «Путь к сердцу мужчины…», и с тех пор на столе начали появляться сладкие кексы «бундт» и блинчики из мацы. Томас поглощал все эти лакомства с удовольствием и легким чувством вины. Он ведь так и не признался жене, что его мать еврейка.

Однажды вечером Томас вышел из офиса вместе с новым коллегой по имени Джордж. Его недавно взяли, чтобы писать тексты для радио. Оказалось, что Джордж живет вместе с семьей своей сестры в Дэриене – сам пока на ноги не встал. Судя по всему, условия там были неважные. К тому времени, как поезд доехал до станции Гринвич, Томас Пирс пригласил коллегу к себе домой на ужин. К сожалению, предупредить Грейси о неожиданном госте не было возможности. Телефон на станции не работал, а когда они добрались до аптеки, где стояли автоматы, то перед каждым своей очереди позвонить дожидались не меньше двух человек. Поэтому Томас и Джордж решили просто ехать домой и добрались как раз на закате.

Грейси, конечно, рассердилась, но принесла обоим мужчинам выпить и отправилась на кухню, пытаясь сообразить, как выкрутиться из положения. К сожалению, в тот вечер она готовила не чоп-суэй, который можно легко разделить на троих. На вечер Грейси купила у мясника всего четыре бараньи отбивные. Единственным выходом из положения было почистить и сварить побольше картошки. Уложив ребенка, Грейси глотнула чуть-чуть шерри и присоединилась к мужчинам.

Говорили они, слава богу, не о работе, а о сестре Джорджа. Та вышла замуж за «грубого мужлана», утверждавшего, что все интеллигенты – слюнтяи. В отношении Джорджа Грейси вполне была согласна с этой суровой оценкой, однако самого подхода к делу не одобрила.

– Жаль, что ваша сестра нашла себе такого мужчину, – сказала Грейси.

– Вот именно. Она ведь умная девушка. Не понимаю, что она в нем нашла.

Мужчины выпили еще, а Грейси отправилась готовить отбивные. Потом накрыла стол на троих. Если бы ее предупредили хотя бы за пару часов, Грейси бы успела сделать рагу, и тогда еды хватило бы на всех троих. В кулинарной книге как раз был рецепт, который Грейси давно хотела испробовать, – Брунсвик-рагу, которое можно готовить не из дорогого мяса, а из дешевой курицы. За четыре года брака, которые все пришлись на Великую депрессию, Грейси в совершенстве освоила умение экономить. Она старалась, чтобы из денег, отложенных на хозяйство, каждую неделю оставалось по четыре-пять долларов. Когда надо было купить что-то для дома, или для ребенка, или для Томаса, Грейси всегда немножко завышала цену для мужа, а излишек оставляла себе. Это было почти так же здорово, как самой зарабатывать деньги. Весной Грейси даже открыла счет в Первом Стэмфордском банке – разумеется, совместный с мужем. Впрочем, Томас о существовании этого счета даже не подозревал.

– Хорошо бы… – вздыхал о чем-то гость, когда Грейси вернулась с отбивными. Оба были с ней любезные, а изголодавшийся Джордж, судя по всему, по достоинству оценил ее стряпню. Однако ни один из мужчин не прокомментировал тот факт, что на тарелке Грейси лежало одно пюре. Гость не считал нужным делать паузы в речи, чтобы прожевать еду, поэтому Грейси получила возможность полюбоваться бараньими отбивными даже в слишком больших подробностях. Грейси радостно предвкушала возможность ими полакомиться, однако ничего не поделаешь – пришлось уткнуться в свое пюре и при этом стараться следить за разговором.

Джордж рассказывал, что в городе есть одна квартира, и располагается она в квартале Тюдор-Сити в Ист-Сайде на какой-то из Сороковых улиц. Совсем недалеко от офиса, можно даже дойти пешком. Джордж ходил смотреть эту квартиру с «одной хорошей знакомой» – Грейси едва удержалась, чтобы не уточнить статус этой женщины. Квартира маленькая и уютная, а учитывая ситуацию на рынке недвижимости, стоила чистые гроши, ведь половина здания пустовала. И в этом-то была проблема – даже грошей у Джорджа не было. На самом деле у него не было ничего, кроме зарплаты и дома в северо-западной части штата Коннектикут, покупателей на который не находилось.

– А в каком городе дом? – спросил Томас скорее для поддержания разговора, чем из любопытства.

Оказалось, не в городе, а за городом. Ближайший к нему населенный пункт – деревня с поэтичным названием Водопады. А еще недалеко находится город Канаан, объяснил Джордж. Стоит дом на озере. Когда-то принадлежал его матери, но теперь перешел к Джорджу. Он не бывал там уже пару лет, но договорился с одним брокером из Лэйквилла, и тот выставил дом на продажу. Удачное же времечко Джордж выбрал! Пока что коттедж даже смотреть никто не приходил.

– А что за дом? – заинтересовалась Грейс. Когда Джордж попросил добавки, пришлось сказать, что бараньих отбивных больше нет, зато осталось пюре.

Дом старый, примерно восьмидесятых годов прошлого века, ответил Джордж. Но в 1905 году его родители пристроили еще крыло с кухней на первом этаже и спальней на втором. Всего наверху три спальни. Участок раньше был приличный, примерно четыре акра, но, к счастью, землю Джордж успел продать до начала Великой депрессии. Сейчас остались всего пол-акра, которые ведут к маленькому озерцу. Называется оно Чайлд – это фамилия семьи Джорджа.

– И сколько вы за него просите? – спросила Грейси, которая даже есть перестала.

Когда Джордж назвал цену, Грейси встала из-за стола и поднялась наверх. Чековую книжку она хранила в верхнем ящике конторки. Кожаная обложка была еще совсем жесткая и не успела размягчиться от использования. До этого Грейси ни разу не приходилось выписывать чек.

Трудно было сказать, который из двух мужчин был потрясен больше.

– И всем этим великолепием я обязан жене! – впоследствии часто провозглашал Томас, делая широкий жест рукой. Теперь он стал настоящим землевладельцем, сквайром. Томас любил сидеть с гостями на террасе и наблюдать, как дети, Артур и Марджори, играют в рыбаков на маленьком причале. Летом весь август Томас проводил здесь. В этом месте он чувствовал себя счастливым. После войны (Томас благополучно вернулся из Южно-Тихоокеанского региона, но его коллеге Джорджу Чайлду, увы, не посчастливилось) он рассказал жене, что по ночам, вдали от дома, лежал и представлял, будто слышит звуки дождя на озере. Это помогало ему заснуть.

Каменный дом с башенкой в Стэмфорде перешел к Артуру. Тот продал его и, к удивлению всей семьи, взял да переехал в Хьюстон. Племянница Артура, Грейс Рейнхарт-Сакс, была незнакома с дядей и ни разу его не видела.

Дом у озера достался Марджори, матери Грейс. Строго говоря, по закону он принадлежал вдовцу, однако Ева, будучи обладательницей гораздо более роскошного летнего дома на Лонг-Айленде, побывала в Коннектикуте всего один раз. Кроме того, Грейс любила домик больше, чем кто-либо еще из членов семьи, – совсем как мама, дедушка и бабушка, в честь которой ее, собственно, и назвали. Грейс радовалась, что ее тезкой была именно экономная и находчивая бабушка. Однако для всех них, в отличие от Грейс, домик был удовольствием, а не необходимостью.

Куда еще Грейс отправилась бы в тот день, бежав из дома на Восемьдесят первой улице? С собой она взяла только брезентовую сумку, в которую положила одежду Генри, книги и ноутбуки и готовый вот-вот порваться пакет для мусора, куда сложила собственное белье, свитера, предметы гигиены и одну очень дорогую скрипку. Фасад здания уже был освещен, точно кинотеатр перед премьерой. Рядом с двумя машинами телевизионщиков змеились сотни спутанных проводов, а между ними стояла и шумела толпа репортеров. Вот голодные волки и добрались до дома Грейс, а теперь сидят и подкарауливают ее. Однако один из консьержей проявил неожиданную любезность и молча отвел Грейс вниз, в подвал, да еще вдобавок помог донести вещи. Консьерж выпустил Грейс через черный ход в переулок, тянувшийся за домом 35 на Восточной Восемьдесят первой улице. На Мэдисон-авеню консьерж остановил для нее такси и помог уложить в багажник сумки, но от чаевых отказался наотрез. Но за все время в глаза Грейс ни разу не взглянул.

Всего три часа спустя Грейс и Генри ехали на север вдоль реки Со-Милл. Машину взяли напрокат. Холодная, пасмурна я погода полностью соответствовала настроению внутри машины. И Грейс, и Генри сохраняли напряженное молчание. Единственное, что смогла сообщить Грейс, – что с дедушкой все в порядке, и с Евой тоже, однако кое-что все же произошло. Грейс объяснит позже, и – да, она обещает не врать (мысленно она прибавила – не слишком сильно врать). Но сейчас Грейс не может рассказать, в чем дело, потому что ей надо следить за дорогой. Лучше не отвлекаться. Последнее утверждение было истинной правдой. Дорога в здешних местах была извилистая, к тому же сегодня было скользко. Раз или два Грейс готова была поклясться, что видела на земле участки черного льда. Представляла даже, как машину заносит и их с Генри несет непонятно куда. Грейс покрепче вцепилась в руль. От усилий даже разболелась спина. В этот момент Грейс в голову пришла еще совсем новая, непривычная мысль – «Ненавижу тебя, Джонатан».

Он был любовью ее жизни, другом, партнером, мужем. Джонатан воплощал в себе качества, которые Грейс призывала развивать своих клиентов мужского пола. В своей книге убеждала читательниц, что именно таких хороших супругов они все заслуживают. А теперь Грейс просто не сможет перестать его ненавидеть за все, что он сделал с ней и сыном. Ни за что, ни при каких обстоятельствах. Теперь Грейс презирала и отвергала Джонатана с той же силой, с какой любила и заботилась о нем. Из-за силы этой ненависти Грейс было даже трудно сосредоточиться на обычных делах – стоять, разговаривать, присматривать за Генри или аккуратно вести машину по петляющей дороге, покрытой гололедом. А ведь сделать это было необходимо, ведь в автомобиле сидел ребенок Грейс. Она была настолько сосредоточена на самом ходе своих мыслей, что даже не задумывалась, куда они ее могут привести.

По крайней мере, Грейс знала дорогу. Она столько лет ездила одним и тем же путем, что уже успела выучить его наизусть. Сначала в родительском микроавтобусе с панелями «под дерево». Машина была сверху донизу забита вещами, в основном принадлежавшими маме и самой Грейс. Папу они встречали в пятницу вечером на железнодорожной станции в Пикскилле, а потом в воскресенье днем везли обратно.

Бывало, в старших классах они с Витой ездили в домик на озере одни, тайком, и занимались делами, о которых по разным причинам не следовало знать родителям, – например, проводили время с бойфрендами. А однажды, будучи студентками, закатили большую вечеринку, созвав всех старых реардонских друзей, кто смог приехать. Пили «Роллинг Рок», листали школьные альбомы. Весной того года, когда познакомилась с Джонатаном, Грейс уехала сюда писать магистерскую диссертацию, а он пока проходил обязательную практику в Бригеме и Женской больнице. Однако Грейс так скучала по Джонатану, что почти все время провела, читая мамины пожелтевшие старые романы, и едва ли усвоила хоть слово из Скиннера[39].

Потом, всего через несколько месяцев была свадьба, которая состоялась прямо здесь, на лужайке. Мама сказала бы, что они слишком поторопились и помолвка была неприлично короткой. Впрочем, мама вообще придерживалась по этому вопросу старомодных взглядов. Будь ее воля, все пары перед свадьбой проходили бы через долгий период ухаживания в стиле Эдит Уортон[40]. Но к тому времени мама, увы, возражений высказать не могла. А что касается папы… Что ж, у Грейс с Джонатаном были самые серьезные намерения. Они вовсе не собирались сожительствовать или что-то в этом роде. По крайней мере, законный брак был очень важен для Грейс, а Джонатан хотел доставить ей удовольствие. Им не нужна была религиозная церемония, они не стремились никому пустить пыль в глаза, демонстрируя показную роскошь.

Грейс и Джонатан были двумя людьми, которым посчастливилось найти друг друга. Оба только начинали реализовываться профессионально и стремились к одним и тем же целям в жизни. Для обоих были важны комфорт и респектабельность. Оба мечтали о детях и стремились посвятить жизнь тому, чтобы избавлять людей от страданий – хотя бы частично. Джонатан и Грейс были идеальной парой. Много денег им было не нужно – главное, чтобы хватало на все необходимое и на кое-какие удовольствия. Оба терпеть не могли, когда люди вульгарно и безвкусно сорили деньгами. Грейс и Джонатан стремились к спокойной, приятной жизни, но при этом обоим не было чуждо честолюбие. Любому приятно заслуживать уважение коллег и благодарность пациентов. Радостно сознавать, что твои способности, тяжкий труд и самоотверженность приносят пользу. Что и говорить, лишнего Грейс и Джонатану было не надо. Кто обвинит ее в том, что она слишком многого хотела, думала Грейс, продвигаясь на север в ранних зимних сумерках.

А что касается семьи Джонатана, то эту тему они обсудили всесторонне. Грейс встречалась с ними всего один раз, за неловким и неприятным ужином в китайском ресторане, за которым последовала такая же неприятная прогулка по Рокфеллеровскому центру. Джонатан и сам почти не виделся с родителями и братом, с тех пор как уехал в Хопкинс. Излишне говорить, что за все годы студенчества так называемая семья не поддержала Джонатана ни финансово, ни в любом другом смысле. Высшее образование Джонатан получил только благодаря попечительскому совету университета. В свободное от учебы время приходилось подрабатывать. А еще Джонатану повезло, когда его судьбой заинтересовалась сердобольная бездетная старушка из Балтимора. Джонатан познакомился с ней, когда доставлял стулья для праздника, и в результате весь последний курс бесплатно проживал в ее гостевой спальне.

Грейс, естественно, интересно было узнать побольше о семье Джонатана, однако он быстро остудил ее любопытство, напомнив, что эти люди не любили его, не понимали его стремления стать врачом и вдобавок не имели ни малейших представлений о долге и ответственности. Однако свадьба есть свадьба. Можно сказать, в этот день у них начинается новая жизнь, а ради такого стоит преодолеть себя. Родных Джонатана пригласили по всем правилам, однако на приглашение они не ответили.

Только разглядывая напечатанные фотографии, Грейс рассмотрела молодого человека. Высокий, чуть полноватый, с такими же черными кудрявыми волосами, как у Джонатана. Вот только не такой улыбчивый и держался гораздо скованнее. Это был младший брат Джонатана, Митчелл. Пришел, увидел, уехал. И все это – не сказав ни слова невесте.

Ну и семейка, подумала Грейс. Как среди них мог появиться такой человек, как Джонатан?

Замуж Грейс выходила в старинном платье, которое нашла в винтажном одежном магазине рядом с Гарвард-сквер. Продавщица уверяла, что наряд относится к Эдвардианской эпохе[41]. Туфли Грейс купила в магазине «Питер Фокс» в Виллидж, а ожерелье позаимствовала из маминого туалетного столика. Процессия невесты состояла всего из одной подружки – Виты. Грейс вовсе не собиралась выбирать, кто из других подруг для нее важнее. Три девушки, с которыми она жила в одной комнате в Киркланд-Хаус. Две, с которыми ездила отдыхать, а заодно и подработать официантками. Женщины с семинара по творчеству Вирджинии Вульф. С ними Грейс сдружилась так, что еще полтора года они вместе регулярно устраивали совместные чаепития (и травкокурения). Но только Вита бесспорно оставалась настоящей подругой Грейс. Вита была вне конкуренции. Если, конечно, не считать Джонатана. После свадьбы подруга совершенно исчезла из ее жизни.

Причем началось отчуждение в тот самый первый вечер, когда Грейс впервые встретила Джонатана. Вита спустилась в подвал, ища подругу, и обнаружила, что, самым неромантичным образом разыскивая туалет, Грейс встретила этого растрепанного, улыбающегося, полного энтузиазма студента-медика, в руках у которого была корзина с грязным бельем и книга про Клондайк.

Тогда-то Грейс и подумала, как хорошо, что больше не придется бегать по свиданиям.

Они оба так и продолжали стоять на том же месте, на котором повстречались. Правда, Джонатан сбегал отнести таз, а Грейс добралась-таки до туалета – к счастью, тот оказался совсем близко, всего лишь за углом. И все же было удивительно, какой огромный путь они проделали, почти не сходя с места. Меньше чем за полчаса Грейс узнала о Джонатане все основные факты – где он рос, как воспитывался, из какой семьи, в какой школе учился, при каких обстоятельствах выиграл стипендию. Стало ей известно и кое-что более сокровенное – его внутренний мир, цели и устремления. Разговаривать с Джонатаном оказалось удивительно легко. Грейс не чувствовала обычной неловкости, ей ни разу не пришлось изображать интерес.

Джонатан не побоялся сразу спросить Грейс, кто она и чего хочет от жизни. А когда Грейс честно ответила на вопрос, совершенно искренне воскликнул: «Надо же, совсем как я!»

Вита пришла примерно через полчаса. Вид у нее был обеспокоенный – впрочем, и немудрено. Но Грейс взглянула на лучшую подругу с радостной, сияющей улыбкой и без долгих предисловий объявила: «Знакомься, Вита, это Джонатан Сакс!» Они настолько хорошо знали друг друга, что Грейс не было нужды объяснять – вот он, тот самый мужчина, которого она искала.

Смотри и дивись.

Естественно, при знакомстве Вита вела себя в высшей степени любезно. Сама Грейс пребывала от Джонатана в полном восторге – он, конечно, был немного неряшлив, зато мил и приветлив. А до чего умен и остроумен! Не говоря уже про другие хорошие качества – такие, как трудолюбие и сострадание. К тому же Джонатан уже тогда твердо знал, что будет помогать именно детям (конкретно онкологией он решил заняться несколько позже). Однако собственное восхищение не помешало Грейс сразу распознать манеру Виты. Так подруга общалась с реардонскими учителями, которых терпеть не могла, с отцом, отношения с которым у нее были натянутые, и с родителями молодого человека, с которым встречалась. Вышеупомянутый молодой человек в тот вечер был наверху, на вечеринке, и терпеливо ждал подругу. Его отца и мать Вита невзлюбила, потому что те считали, будто оказывают ей огромную любезность, скрывая свой явный антисемитизм.

Да, в такой манере Вита общалась с людьми, которые ей не нравились. Подчеркнуто вежливо, корректно… неприязненно… Однако Грейс была настроена оптимистично и верила, что скоро отношения между ними с Джонатаном наладятся. Да и как может быть по-другому? Грейс не собиралась отказываться ни от любимой подруги, ни от этого красивого, доброго, умного и во всех отношениях просто потрясающего мужчины. Грейс решила набраться терпения и подождать, пока два близких ей человека тоже станут друзьями. Но ожидание затягивалось, и терпения уже просто не хватало. Грейс начала раздражаться. Вдобавок в первый период влюбленности – не то чтобы у Грейс была привычка делить свои чувства на периоды – друзья всегда отходят на второй план.

Вдобавок приходилось подлаживаться под напряженный график Джонатана – расписание занятий, практика, курсовая работа. Новоиспеченная пара радовалась, когда удавалось выкроить время для свидания, и не слишком стремилась звать в компанию друзей. Тем более что встречи чаще всего происходили в самой что ни на есть приватной обстановке. Пару раз приглашали куда-нибудь Виту и Джо (того самого парня с родителями-антисемитами). Ходили в клуб «Пассим», в индийский ресторан. Однако встречи никому удовольствия не доставляли – слишком напряженная атмосфера во время них царила. Грейс видела, как Джонатан старался растопить лед. Пытался разговорить Виту, спрашивал, чем она интересуется, чем хочет заниматься. Но, хотя Джонатан искренне старался узнать поближе лучшую подругу любимой девушки, близко к себе Вита его не подпускала.

– Наверное, просто ревнует, – как-то сказал Джонатан той осенью.

– Не говори глупостей, – возразила Грейс. Вита оценивала всех ее кавалеров начиная с седьмого класса – одних положительно, других отрицательно. Некоторых встречала с бурным энтузиазмом, других считала недостойными подруги. Но так холодно не встречала никого. Со дня первой встречи и до свадьбы ничего не изменилось. Вита будто воздвигла стену между собой и Джонатаном, и вместе с ним и Грейс. И пошла своим путем.

Марку взятой напрокат машины Грейс толком не расслышала – то ли «Хонда», то ли «Хюндай». Просто ткнула пальцем в желтую ламинированную таблицу. Главное, чтобы машина была исправная. Она вообще мало разбиралась в автомобилях и ничуть об этом не жалела.

Некоторое время у них с Джонатаном была машина. Мужа угораздило приобрести «сааб» у отца одного из пациентов. Но приходилось платить бешеные деньги за гараж, к тому же автомобилем они пользовались только летом. Последнюю пару лет Грейс арендовала машину на пару месяцев в одном агентстве в Вест-Сайде. Но почему-то сегодня Грейс невыносимо было даже думать о том, чтобы там появиться. Грейс не в силах была показываться на глаза людям, которые ее знали, пусть даже всего лишь для того, чтобы заключить договор на аренду машины сроком с первого июля до тридцать первого августа.

Грейс принялась наугад тыкать в кнопки, пока не открыла окно и не вдохнула полной грудью холодного воздуха. К тому времени, как они доехали до шоссе 22, уже полностью стемнело. Начиналось оно в деревне Брюстер, там же, где заканчивалось шоссе 648. Маршрут был обходный, добраться до цели можно было и гораздо более быстрыми способами. За годы Грейс перепробовала разные пути, однако, несмотря на все неудобства, предпочитала именно этот. Было в нем что-то успокаивающее. Грейс нравилось наблюдать, как мимо проносятся маленькие, давно знакомые городки – Уингдейл, Онионтаун, Довер-Плэйнс. После Амении Грейс свернула в сторону Коннектикута.

Генри сначала пытался читать, но заснул. Однако тут сын проснулся, сел прямо и поправил ремень безопасности.

– Есть не хочешь? – спросила Грейс.

Генри ответил отрицательно, однако она знала, что в домике у озера шаром покати, а ехать куда-то поесть после долгой дороги ей будет неохота. Поэтому Грейс остановилась около пиццерии в Лэйквилле. Они с Генри заняли единственную кабинку, в которой не расположились ученики располагавшейся здесь школы Хотчкисс. Пицца блестела от жира, а салат, который заказала Грейс, настолько сильно приправили маслом, что он больше напоминал суп. Грейс и Генри ели молча, будто говорить матери и сыну было не о чем. Прежде чем уехать, зашли в магазин, где купили молока и яблок – эти продукты единственные внушали хоть какое-то доверие. Товары в этом магазине, откровенно говоря, не вдохновляли. Она представила, как говорит сыну: «Теперь будем жить только на молоке и яблоках». Генри попросил батончик мюсли «Бен и Джерри», но в продаже были только шоколадки. Да, про мюсли здесь даже не слыхали, подумала Грейс.

Рядом с коттеджем была дорожка, уходящая вниз, но Грейс не рискнула бы ехать под горку в декабре. Относя пакеты на заднюю террасу, Грейс изрядно продрогла и решила, что надо поскорее отвести Генри в дом. Однако внутри температура была примерно такая же, как и снаружи. Генри включил свет и с озадаченным видом замер посреди комнаты.

– Да-да, я все понимаю, – кивнула Грейс. – Давай разведем огонь.

Но дров не было. Остававшийся маленький запас они израсходовали еще в начале сентября, перед тем как запереть дом. Да и лежавшие на кроватях одеяла предназначались для прохладных летних ночей и защиты от сырости в дождливую погоду. Однако спасти от просачивающихся во все щели ледяных сквозняков они были не в состоянии. Домик был совершенно неприспособлен для зимовки. Об этом Грейс не подумала.

– Завтра, – сказала она Генри. – Купим пару обогревателей. И дрова.

Грейс запнулась. Она хотела бодро заявить, что это будет настоящее приключение, проверка на выносливость – как в походе. Но всего за несколько часов Генри перестал быть мальчиком, на которого такая уловка может подействовать. Теперь Генри, не произнося ни слова и не задавая вопросов, залезал на заднее сиденье взятой напрокат машины, внутри которой лежали собранные в спешке вещи. Они с Генри превратились в беглецов, которые скрываются, чтобы не пришлось отвечать за чужие преступления.

– Генри?..

– Да? – Сын продолжал стоять на одном месте, сунув руки в карманы пуховика и выдыхая в воздух белый пар.

– Я все улажу, – пообещала Грейс и сама удивилась, услышав, как уверенно звучит ее голос. На самом деле единственной частью плана, который она продумала, был сам побег. Что делать на следующее утро или через неделю, Грейс не имела представления. До начала каникул в Реардоне оставалось семь учебных дней. Саму Грейс ждали клиенты. Да и взятую напрокат машину требовалось вернуть. К тому же до выхода книги Грейс оставалось совсем недолго.

Больше всего тревожило то, что прямо сейчас в новостях звучит фамилия Грейс. Может, даже фотографию покажут. И в Интернет эта история наверняка тоже просочилась. Теперь о случившемся смогут узнать все – коллеги Грейс, клиенты, мамаши из Реардона и те, кто знал Джонатана лучше, чем жена. Но сейчас у Грейс просто не было сил размышлять о подобных вещах. Лучше сосредоточиться на более насущных проблемах.

– Все будет хорошо, – пообещала сыну Грейс. Оставалось надеяться, что Генри поверит ей. На всякий случай Грейс повторила эти слова еще раз. Все будет хорошо.

Глава 17

Нет времени удивляться

Позже Грейс удивлялась, как легко оказалось сбежать от прежней жизни. До сих пор ее быт был устоявшимся и стабильным. Даже адрес Грейс с рождения не изменился. Они с Генри наблюдались у педиатра в одной и той же клинике. Мэдисон-авеню Грейс знала как свои пять пальцев, единственное, что менялось там с годами, – это названия магазинов и кафе, фасоны выставленных в витринах нарядов, навесы на автобусных остановках и няни из всех частей света, везущие своих подопечных в колясках на детскую площадку на Восемьдесят пятой улице. Однако за несколько дней все перевернулось с ног на голову. Впрочем, удивляться, с какой быстротой произошла перемена, у Грейс не было времени. Ее занимали гораздо более простые заботы о пропитании и обогреве.

На следующий день после приезда Грейс села в машину и отправилась в Питтсфилд. Там она оставила автомобиль в подразделении агентства, а потом купила у них же одну из старых, подержанных машин. Договориться о приобретении этого транспортного средства не составило труда. Автомобиль марки «Хонда» был неприметным и лишних взглядов не притягивал. Раньше у Грейс своей машины не было – равно как и желания ее приобретать. Потом они с Генри поехали в аутлет рядом с Грейт-Баррингтоном и купили теплые одеяла, зимнюю обувь и какое-то особое белье с длинными рукавами и штанинами – должно быть, такое носят лыжники. В «Хоум Депот» Грейс отыскала обогреватель. Продавец клялся, что модель совершенно безопасна. На всякий случай Грейс купила еще и шприц для уплотнения швов, хотя была не уверена, что сумеет разобраться, как пользоваться этой штукой. В любом случае пользы от нее, скорее всего, будет мало.

Потом они с Генри поехали в супермаркет. По пути к дому Грейс свернула, заметив указатель, извещавший, что здесь поблизости продают дрова. Проехав по извилистой дорожке, они оказались рядом с навесом, под которым мужчина в грязной куртке действительно торговал данным товаром. Намерение Грейс и Генри обосноваться в домике у озера в зимний период его, кажется, позабавило, однако продавец согласился доставить в коттедж связку дров. Грейс привыкла покупать дрова понемногу, в супермаркете, где они были завернуты в пластиковую пленку. Поэтому размеры «связки» она представляла себе весьма смутно. В любом случае продавец обещал привезти дрова утром, а это уже обнадеживало.

Генри, не слишком любивший ходить по магазинам и делать покупки, высказал всего два пожелания. Сначала попросил-таки батончик мюсли в магазине «Прайс чоппер». Потом, как ни странно, заинтересовался антологией лучших спортивных репортажей, которую нашел в супермаркете. Грейс купила книгу не задумываясь.

Вернувшись домой, они постелили новые одеяла на большую кровать и сразу под них залезли. Генри взялся за спортивную книгу, которую уже начал читать в машине, а Грейс достала блокнот и принялась задумчиво изучать список клиентов, обращая особое внимание на тех, кто был записан на ближайшее время. Нужно разослать всем электронные письма, и это как минимум. А как максимум – не мешает позвонить. Но сейчас Грейс о таком варианте даже думать не хотелось.

В детстве Грейс спала не в той комнате, где они с Генри сейчас расположились, а в другой, поменьше. Эту спальню она до сих пор по привычке звала «родительской». Однако в прозрачном зимнем свете знакомая комната смотрелась непривычно. Узловатое сосновое дерево стен казалось бледным, будто представало во всей красе только при солнечной теплой погоде, а сейчас взяло длительный отпуск. На стенах висели старые картины. Одни принадлежали еще бабушке с дедушкой, другие были приобретены во время поездок на рынок Слоновий хобот. Казалось, на полотна сверху был наброшен какой-то покров. И тут Грейс почувствовала, что воспринимает хорошо знакомые объекты с каким-то отчуждением, словно они не имели к ней отношения. Грейс вспомнила, как обходила и осматривала нью-йоркскую квартиру, и попробовала повторить то же самое здесь. Вот фотографии, старые и новые, на которых можно увидеть все четыре поколения владельцев этого домика. Но сейчас Грейс не хотелось смотреть на них, а те, где она стояла или сидела рядом с Джонатаном, и вовсе воспринимались как издевательство. Рядом с фотографиями – детские рисунки, ее и Генри. На полках – любопытные находки из леса или с берега озера, книги, которые Грейс привезла из города и, прочитав, оставила здесь, вырезанные статьи из «Нью-Йоркера», старые номера нескольких научных журналов. Эти вещи из прошлой жизни не вызывали у Грейс никакого отклика. Сейчас она лежала под новеньким одеялом в родительской спальне рядом с двенадцатилетним сыном. Сколько еще им придется здесь пробыть? Несколько дней? Пока не затихнет шумиха? Весь год?

Кто объявит, что страсти улеглись, и можно покинуть убежище? В любом случае к тому времени она изменится до неузнаваемости и станет совсем другим человеком, подумала Грейс.

Груз, который давил ей на плечи, был неподъемен, поэтому Грейс решила отвлечься и заняться другими делами. Следовало составить список дел, совсем как нью-йоркские мамаши. Для начала нужно отправить клиентам следующее сообщение: «Из-за непредвиденных чрезвычайных обстоятельств вынуждена на время оставить практику. Искренне сожалею, что приходится прервать нашу совместную работу. К сожалению, не могу сказать, когда конкретно вернусь. Пока могу дать координаты другого специалиста. По этому вопросу, равно как и по любым другим, обращайтесь по электронной почте…»

Последнее предложение было продиктовано не только вежливостью, хотя на данный момент доступ к электронной почте у Грейс отсутствовал. Предыдущим летом она заплатила местной компании, чтобы наладили Wi-Fi. Интернет появился и заработал, пусть и очень медленно. Однако ни она, ни даже Генри не смогли подключиться к сети сейчас. Поэтому Грейс неохотно отправилась в библиотеку имени Дэвида М. Ханта. Располагалось учреждение в деревне. Здание в стиле эпохи королевы Анны смотрелось весьма внушительно. Впрочем, и дело Грейс предстояло серьезное. Через полчаса, выполнив все необходимые формальности, Грейс получила доступ к компьютеру и объявила всем мужчинам и женщинам, которые платили за ее советы, что, увы, помочь им в ближайшее время не сможет. Снова и снова нажимая на «отправить», Грейс думала о том, что подрывает доверие, которым по глупости прониклись к ней все эти люди. Теперь они не вспомнят о той пользе, которую Грейс сумела им принести. Письма были одинаковыми, но для каждого адресата Грейс писала их заново. Удары на ее карьеру сыпались один за другим. Но Грейс заслужила это – после случившегося клиенты перестанут верить в ее компетентность. Наконец, откинувшись на спинку кресла, она уставилась на монитор, стоявший на узеньком столике в тихой, застеленной коврами библиотеке. Оставалось только удивляться, как мирно произошло ключевое событие. Хотя самой Грейс происходящее отнюдь не показалось мирным. Мало кто из клиентов прислал ответ на письмо. Одна женщина, у которой была привычка обращаться к психологу только в моменты острого кризиса, попросила посоветовать другого специалиста. Лиза, брошенная жена мужа-гея, отправила очень доброе и замечательно написанное письмо, в котором выражала надежду, что у Грейс «все утрясется». Насколько Лиза была осведомлена о проблемах своего психолога, оставалось только гадать. А Стивен, постоянно пребывавший в состоянии раздражения сценарист, не поленился и отвлекся от архиважных дел, только чтобы обозвать Грейс непечатным словом.

Грейс чуть не улыбнулась. Но только чуть.

Как ни странно, единственным человеком, выразившим возмущение по поводу ее отъезда, оказался не один из клиентов и даже не администрация школы. В ответ на короткое электронное письмо Роберт лично написал, что одобряет принятое Грейс разумное решение – отъезд пойдет на пользу и ей, и Генри. Далее директор заверял, что мальчика примут, когда бы он ни вернулся, – оставалось надеяться, что это не пустое обещание. Даже отец не особенно сердился из-за ее внезапного исчезновения. Когда Грейс позвонила, он явно почувствовал облегчение, зато принялся забрасывать дочь крайне эмоциональными вопросами. Грейс предпочла притвориться, будто пропадает сигнал, и прервала звонок.

Но настоящую бурю негодования на Грейс обрушил не кто иной, как Виталий Розенбаум. Преподаватель музыки счел нужным поставить Грейс в известность, сколько неудобств она ему доставила и какой огромный пробел по ее милости образуется в музыкальном образовании Генри. Грейс читала его письма с теплым чувством ностальгии по тем славным нескольким дням, когда никто, включая ее саму, не знал, какая история произошла в их семье. Обычно учитель музыки электронной почтой не пользовался, поскольку относился к современным достижениям прогресса с недоверием. Сдался, только когда один из учеников принес ему свой старый компьютер и сам все наладил, тщательно объяснив и записав, что нужно делать. Инструкция включала все возможные вопросы: как писать, отправлять и получать письма. Однако Виталий Розенбаум до сих пор прибегал к помощи электронной почты, только если не было возможности воспользоваться другими средствами связи. Но, несмотря на техническую малограмотность, учитель сумел отправить целых три резких, но удивительно красноречивых письма, в которых выразил все свое недовольство. Причем Розенбаум не только выразил неудовольствие по поводу отсутствия Генри, но даже имел смелость предположить, что Грейс легкомысленно относится к материнским обязанностям и пренебрегает родительским долгом из чистого эгоизма.

Видимо, у Виталия Розенбаума просто не было привычки следить за новостями. Ни «Нью-Йорк пост», ни «Нью-Йорк таймс», ни «Нью-Йорк мэгэзин» почтенный учитель не читал. Да и шестичасовые новости не смотрел. И на сайт NY1. сот не заходил. Розенбаум настолько замкнулся внутри своей тесной мрачной раковины, что понятия не имел, что означает внезапное отсутствие Генри Сакса.

Оставалось только жалеть, что остальные этой его особенностью не обладают. Время компьютерного сеанса в библиотеке было ограничено, поэтому Грейс приходила сюда снова и снова, ведь нужно было отправить еще много имейлов с сенсационными новостями. Поставить в известность еще одного человека, отменить еще одну встречу. Так Грейс постепенно разрывала все связи с прошлой жизнью. Некоторые нити еще были целы, однако их осталось совсем мало. Сидя в тихой библиотеке штата Коннектикут, Грейс улаживала нью-йоркские дела. В вертящемся кресле, занеся руки над клавиатурой, Грейс одновременно хотела посмотреть новости о Джонатане и боялась зайти в поисковик. Несколько раз в душе у нее начинала разворачиваться внутренняя борьба, которая каждый раз заканчивалась одинаково – желание ничего не знать об этой истории одерживало верх.

Тогда Грейс выходила из Интернета, вставала из-за компьютера и отправлялась искать Генри. Сын читал биографии знаменитых бейсболистов. Грейс отвозила его в холодный, промерзший дом у покрытого льдом озера, где они проводили очередной день в полной неизвестности. Грейс разводила огонь (она уже успела набить в этом деле руку), укрывала сидящего на диване Генри одеялом и включала свет, чтобы ему было не темно читать. А потом отправлялась на кухню готовить ужин на двоих. А потом, когда наступал вечер и прохладный дневной воздух становился ледяным, Грейс осторожно пыталась обдумать случившееся и оценить обстановку.

Судя по тому, что полиция не пыталась с ней связаться, Грейс пришла к выводу: где бы ни был Джонатан, до него не могут добраться ни Мендоса, ни О’Рурк, ни другие сотрудники Нью-Йоркского полицейского управления. На его след не смогли напасть даже ФБР и Интерпол – если эти организации, конечно, подключили к делу. В противном случае Мендоса позвонил бы Грейс на мобильник. Мендоса, конечно, пунктуально набирал ей раз в несколько дней – не только чтобы поинтересоваться, не выходил ли на связь Джонатан, но и для того, чтобы просто узнать, как дела у них с Генри. Грейс отвечала на эти звонки только из чистой любезности, потому что Мендоса позволил им с Генри покинуть город и не стал ставить палки в колеса. За это Грейс была перед детективом в долгу.

К телефону она подходила, только если звонил Мендоса или отец. Однако звонки и эсэмэски сыпались одни за другими. Рабочий номер Грейс, размещенный на всех сайтах с координатами нью-йоркских психологов, предлагающих свои услуги семейным парам, не был секретом. Все звонки из офиса переадресовывались на мобильный. В результате телефон звонил не переставая. Пришлось отключить звук. Тогда мобильный, по крайней мере, просто мигал и вибрировал. Голосовые сообщения Грейс слушала только тогда, когда знала звонившего. В противном случае сразу же их удаляла.

Вдруг однажды, за несколько дней до Рождества, зазвонил старый телефон, висевший на кухонной стене. Этот звук Грейс в последнее время слышала только в сериалах времен пятидесятых. Трубку она не взяла, однако старинный бакелитовый аппарат продолжал упорно трезвонить. В первый раз неизвестный набрал номер около двух часов дня, и продолжались звонки до вечера. Конечно, никакого определителя номера на этом телефоне не было и быть не могло. Однако то, что по нему вообще кто-то звонил, было событием из ряда вон выходящим. Грейс в нерешительности замерла, положив руку на аппарат.

Наконец решила снять трубку. Первой ничего говорить не стала. Повисла пауза, а потом напряженный женский голос спросил:

– Грейс?..

Очень медленно и осторожно она положила трубку, будто боялась напугать женщину на другом конце провода. Потом наклонилась и, проследив, куда тянется чуть потертый шнур, отыскала старую розетку в полу. Затем решительно выдернула вилку.

Значит, как минимум одна журналистка в курсе, где прячется Грейс. Но, во всяком случае, здесь, возле домика у озера, ни один из репортеров носа не показывал. Уже хорошо. Собственно, за этим Грейс и уехала – чтобы сбежать от нежелательного внимания прессы. Но, видимо, материал был не настолько сенсационный, чтобы ради него тащиться в провинциальный Коннектикут. Дорога, конечно, не слишком далекая – съездить в соседний штат нетрудно. Просто журналисты не считали нужным преследовать Грейс – очевидно, повод был слишком мелок. При мысли об этом она невольно приободрялась.

Но потом Грейс негодовала на саму себя – как можно называть «мелким» такое трагическое событие? Одна женщина убита, и двое детей остались сиротами. И тогда Грейс сразу начинало одолевать мрачное настроение.

Все-таки разорвать все обязательства и договоренности в Нью-Йорке оказалось на удивление легко. И эта легкость воспринималась как незаслуженная привилегия, стоило подумать о «кровавом преступлении» и том, что увидел Мигель Альвес, когда вернулся домой из школы.

После унизительного телефонного разговора с незнакомым сотрудником банка «Морган Стэнли», длившегося целый час, Грейс выяснила, что большая часть денег, принадлежавших ей несколько недель назад, до сих пор находится на счете. Если не считать обналиченных шестнадцатого декабря двадцати тысяч долларов. Шестнадцатое декабря – тот самый понедельник, когда убили Малагу Альвес.

Двадцать тысяч плюс украшения. Что ж, на первое время хватит, с горькой иронией подумала Грейс.

Даже то, что они с Генри получили возможность сбежать в этот, пусть и холодный, дом, можно считать привилегией. Они могли оставаться здесь сколько угодно. Деньги на еду и дрова были. Впрочем, эта привилегия была особого рода. Очень малая часть тех денег, на которые когда-либо жила Грейс, была заработана ее честным трудом, хотя работала она добросовестно. Грейс прекрасно отдавала себе в этом отчет. Домик на озере Чайлд ей достался в наследство от мамы. Квартира – в подарок от папы, когда он женился на Еве и перебрался в ее роскошные апартаменты. Примерно в это же время Грейс узнала, что ждет Генри.

Нет, Грейс не чувствовала себя виноватой из-за того, что все у нее складывалось практически само собой. Нисколько. Наоборот, она испытывала нечто вроде извращенной гордости оттого, что деньги и дорогие вещи значат для нее очень мало. Впрочем, причина была не в бескорыстии или скромных нуждах, а в том, что Грейс могла себе позволить не забивать голову такими вещами. И в этом она тоже отдавала себе отчет.

А сейчас замерзшая Грейс лежала в постели родителей и с вызовом думала, что ей не за что чувствовать себя виноватой. Да, она живет в доме, который принадлежал их семье на протяжении трех поколений (впрочем, проводить здесь зимние месяцы до сих пор никому в голову не приходило). Рядом с ней – ее сын, поглощенный чтением биографии Лу Герига[42]. Холодильник доверху набит продуктами, экономить на которых нет ни малейшей необходимости – спасибо кредитной карте. Во дворе стоит недавно приобретенная, пусть и отнюдь не роскошная машина. И все же Грейс яростно думала, что оправдываться ей не за что.

Впрочем, надолго этой бравады, увы, не хватало. Иногда по вечерам, после того как засыпал Генри, Грейс надевала теплую куртку и выходила на улицу с пачкой сигарет, на которую случайно наткнулась в одном из кухонных ящиков. Грейс понятия не имела, кому они принадлежали и как попали в этот ящик, однако взяла пачку и, спустившись к озеру, на холодном причале раскурила одну из сигарет. Она сразу ощутила знакомое запретное удовольствие, возникшее где-то глубоко в легких и по венам и сосудам разнесшееся по всему телу. А вырвавшееся изо рта белое облачко только подтвердило, что Грейс до сих пор жива, здорова и худо-бедно держится. И это уже само по себе было удовольствием, схожим с наркотическим. Грейс поняла, что именно в таком жестком подтверждении и нуждалась.

Грейс не курила восемнадцать лет – с тех пор как познакомилась с будущим онкологом в гарвардском подвале. Впрочем, тогда она не придавала курению особого значения. А теперь, затягиваясь и выпуская белый дым, Грейс размышляла о том, что с появлением Джонатана многое в ее жизни будто было поставлено на паузу. И только теперь она снова двинулась вперед – правда, для этого пришлось вернуться к тем временам, когда она была юной студенткой колледжа и даже не подозревала, что ее ждет. Теперь у Грейс тоже начиналась новая жизнь, в которой предстояло принять множество важнейших решений. Различие состояло в том, что теперь у Грейс был ребенок и профессия.

И книга, которая вот-вот увидит свет. По крайней мере, так обстояли дела до отъезда Грейс. Стоило ей выехать на машине из маленькой долины, где располагалось озеро Чайлд, и телефон сразу принимался бешено мигать знакомыми именами – Сарабет, Мод, Джей-Колтон. Ни на один из их звонков Грейс не ответила. Даже сообщения слушать не стала. Иногда принималась почти лениво гадать, что такого важного они хотели ей сообщить. Грейс вспомнилась безупречно красивая сцена прощания в романе «Возвращение в Брайдсхед».

«…Одна минута, чтобы сказать, прощай“»… «так долго, чтобы сказать так мало…»[43]. Так кратко и так точно!

Статья в «Вог» так и не выйдет. Интервью на телевидении тоже отменяется – кому теперь нужны советы Грейс? Единственное, чего могут захотеть репортеры, так это задать пару вопросов относительно обстоятельств убийства Малаги Альвес. А что касается самой книги… Грейс не хотелось об этом думать, но она буквально заставила себя закончить мысль. Кто захочет читать рекомендации специалистки по вопросам семьи и брака, муж которой изменял ей с другой женщиной, а она даже не подозревала о происходящем? Мало того – у любовницы был от него ребенок. А потом муж убил эту женщину. А о том, что супруг постоянно врал жене по разным поводам, а потом ограбил ее и скрылся в неизвестном направлении, даже говорить не приходится.

Конечно, Джонатан причинил Грейс много… нет, даже не боли. Лежа на спине на ледяных досках причала, онемевшая от холода и выдыхавшая дым в суровую холодную ночь Грейс чувствовала нечто совсем другое. Однако боль все равно пряталась где-то рядом, совсем близко. Ее словно отгораживал тонкий барьер, но как долго он продержится, неизвестно.

Грейс затянулась еще раз и выдохнула, наблюдая за тем, как дым плывет вверх. Когда-то ей нравилось курить, несмотря на все пугающие предостережения медицинского сообщества. Впрочем, саморазрушением Грейс тоже не занималась. Она курила не потому, что была невежественна или склонна к мазохизму.

В день знакомства с Джонатаном Грейс вернулась в квартиру, которую они с Витой снимали на двоих на Централ-сквер, и докурила последнюю пачку сигарет, стоя на пожарной лестнице и думая о Джонатане, его целях и устремлениях. Грейс даже не призналась ему, что курила. Просто ей показалось, что это не имеет ни малейшего отношения к тому важному этапу, который начинался в ее жизни с появлением Джонатана. Значит ли это, что Грейс тоже обманщица?

Сколько коридоров было в том огромном подвале! Если бы Грейс свернула в какой-нибудь другой, все могло бы сложиться иначе. Впрочем, какое это теперь имеет значение? Главное, что Грейс совершила ошибку и слишком долго брела по неверному пути, даже не понимая, насколько он ошибочен. И теперь она мерзла зимней ночью на собственном причале – напуганная и растерянная, будто подросток. Совсем не так должна вести себя взрослая женщина, когда ее собственный ребенок, почти подросток, оставшийся без отца, пытается согреться под одеялом в холодном доме. Генри оторван от прежней жизни и больше всего нуждается в поддержке, не говоря уже об элементарных объяснениях.

Грейс со вздохом пришла к выводу, что сейчас самое время взяться за это дело.

Дым поднялся в непроницаемое чернильно-синее небо, усыпанное звездами. Единственными источниками света здесь были звезды и луна – если, конечно, не считать лампы, которую Грейс оставила включенной в гостиной. Еще слабо сиял фонарь на террасе – старый, на три лампочки, две из которых перегорели. В остальных домах никого не было – во всех, кроме одного. Из трубы каменного коттеджа, находившегося возле того места, где берег озера образовывал острый угол, поднималась тонкая струйка дыма. Вокруг было тихо. Очень, очень тихо. Только, если очень хорошо прислушиваться, иногда доносились обрывки музыки. Этот звук приносило откуда-то ветром. Музыка была необычная. Грейс показалось, что играют на струнном инструменте вроде скрипки. Но Виталий Розенбаум ни сам инструмент, ни мелодию не одобрил бы. Грейс слушала и невольно представляла южные горы и людей, которые сидят на террасах своих домов и любуются деревьями. Грейс уже слышала эту скрипку в предыдущие вечера. Иногда к ней присоединялась вторая, а случалось, и еще какой-то инструмент вроде гитары. А однажды Грейс показалось, что до нее долетели обрывки голосов и смех. Грейс заставила себя сконцентрироваться на этом звуке. Она ведь почти забыла, как звучит смех.

Но в основном единственными звуками, которые они с Генри слышали в своем коттедже, были потрескивание дров в камине и шелест переворачиваемой страницы книги.

Между тем приближалось Рождество. Про праздник Грейс не задумывалась, поэтому наутро в сочельник чувствовала себя, как муж, забывший о дне рождения жены. В первый раз оставив Генри одного в коттедже, Грейс поехала на север в Грэйт-Баррингтон, надеясь отыскать там какой-нибудь подарок для сына. Но, добравшись до торгового центра, обнаружила, что многие магазины уже закрываются. Грейс носилась по этажам, бросая унылые взгляды на дурацкие, бесполезные, неинтересные и в высшей степени не вдохновляющие товары. Наконец она забрела в книжный магазин и, прохаживаясь вдоль стеллажей, попыталась выбрать что-то, что могло бы понравиться Генри. Попыталась выбрать что-нибудь на близкую ему тему, но вынуждена была заключить, что в этих категориях не предлагается ничего, что пришлось бы по вкусу Генри. Биографии композиторов. Книги о Нью-Йорке. DVD с классическими фильмами и знаменитыми спектаклями. Если подарить Генри что-то подобное, сын лишь вежливо поблагодарит. Грейс позаботилась о том, чтобы привить мальчику хорошие манеры, поэтому Генри говорил «спасибо» всем, кто делал что-то с добрыми намерениями. Нет, в этот раз нужно отыскать что-то получше, решила Грейс.

Поэтому она отправилась к полкам, где продавали книги о спорте, и принялась перебирать тома. История спортивного клуба «Янкиз». Ладно, подойдет. История Негритянской бейсбольной лиги. Ну что ж, пусть и с большой натяжкой, эти книги можно назвать образовательными – какая-никакая, а все же история. Потом что-то про Национальную футбольную лигу – Грейс остановила выбор на этой книге, потому что, открыв ее наугад, прочла довольно складное и красивое предложение. Другую книгу, о бейсболе, Грейс даже открывать не стала – ей вдруг стало стыдно за свой спортивный снобизм. Для верности Грейс прихватила еще документальный мини-сериал об истории бейсбола на DVD. Режиссерами были Кен Бернс и Линн Новик. Пожалуй, это они с Генри вполне могут посмотреть вместе. Грейс упаковала все покупки прямо на кассе.

По пути к выходу она заметила секцию книг на тему семьи и брака. Грейс невольно замедлила шаг и заставила себя окинуть ассортимент на полках взглядом. Несколько лет назад Грейс остановилась возле точно такой же секции, только в Верхнем Вест-Сайде. Хотела посмотреть, какие книги предлагают ее клиентам, да и всем остальным читателям. Подавляющее большинство составляли советы, как понравиться мужчине, который нравится вам. Как сделать так, чтобы он пригласил вас на свидание, а потом еще на одно, и еще. Как довести дело до свадьбы. Другими словами, как построить препятствия на пути к благополучной семейной жизни, которую вы заслуживаете. Ни единого полезного совета, сплошной обман и спекулирование на интересах покупателя. А где же четкий, разумный подход, который распространяется на все остальные случаи, когда нужно что-то выбрать – например, хорошо сидящий бюстгальтер или породу собаки, которая лучше всего подойдет при вашем образе жизни. А ведь правильный выбор мужа гораздо важнее. Тогда почему бы не отнестись к ответственному делу со всей серьезностью и прагматичностью? Нужно донести до молодых женщин, что при знакомстве с мужчиной следует не фантазировать, а наблюдать.

Снова и снова читательницы пособий из серии «поймай и удержи» приходили к Грейс и жаловались на то, что потерпели на данном поприще неудачу. Причем в неспособности поймать или удержать винили прежде всего себя. Муж заигрывает с другими женщинами на глазах у жены, потому что она имела неосторожность поправиться. А причина прохладного отношения супруга к ребенку (а также ко всем родственникам и друзьям жены, да и к самой жене) – то, что из-за малыша жена вынуждена была уйти в декретный отпуск и перестала приносить деньги в дом. Нет, второго ребенка она себе позволить никак не может, а то как бы не остаться без мужа. Женщины были в ответе за все, виновны во всех прегрешениях, действительно имевших место и вымышленных. Надо было лучше думать о последствиях своих поступков, больше стараться, а главное – не расслабляться. Как будто таким способом действительно можно склеить безнадежно развалившиеся отношения.

А хуже всего то, думала тогда Грейс, стоя перед книжными полками в бродвейском «Барнс энд Нобл», что женщины действительно виноваты. Но совсем не в том, в чем сами себя винили. Они и вправду потерпели неудачу – правда, совершенно в другом деле. Проблема была не в том, что они неправильно «ловили» или «удерживали» мужчин, а в том, что неправильно выбрали «добычу» на этой «охоте». Вот и все. Но разве хоть в одной книге об этом написано?

Начинала Грейс осторожно и робко. Однажды днем, когда клиент не явился на назначенную встречу, у нее неожиданно образовался свободный час. Только что ушедшая пара буквально излучала бессильную ярость, которой, казалось, пропитались все стены в кабинете. И вот, сидя за столом, Грейс написала что-то вроде открытого письма, в котором рассуждала о проблемах своей профессии и сетовала на то, что коллеги никогда не говорят клиентам об очевидных вещах – или о тех, которые, по крайней мере, должны быть очевидными всем и каждому. Сколько раз Грейс выслушивала нескончаемые жалобы мужей и жен и думала: «Вас же предупреждали!» Да-да, не прикидывайся – ты знала об этом, еще когда только встречалась с этим мужчиной. Дело до свадьбы не дошло, а ты уже была в курсе. Ты знала, что он в долгах, и даже оплачивала его счета по кредитке! Знала, что стоит вам куда-то пойти, и он сразу напьется до невменяемого состояния. Заметила, что он поглядывает на тебя свысока, с пренебрежением и не считает интеллектуальной ровней – еще бы, ведь он учился в Йеле, а ты – в Массачусетском университете. А если ты всего этого не заметила, то должна была заметить. Ведь это бросалось в глаза с первого свидания!

Впрочем, клиентов Грейс предупреждать было уже поздно. Оставалось только работать с тем, что есть. Но читателей еще можно предостеречь. К концу свободного часа Грейс уже знала, что напишет книгу. Нужно донести до людей важную мысль – если будете внимательны и непредвзяты с самого начала, если приучитесь наблюдать и делать выводы, многих ошибок и неприятностей можно будет избежать. Не следует терять бдительность, даже если мужчина любит вас (или говорит, что любит). Даже если хочет жениться (или говорит, что хочет). Даже если обещает сделать вас счастливой (кстати, с этой задачей не в силах справиться ни один человек, кроме вас самих).

А еще Грейс очень хотелось, чтобы эти простые истины донесла до людей именно она.

Да-да, потому что более знающего и компетентного в этой области человека найти трудно, ругала себя Грейс, стоя в книжном магазине в Коннектикуте. Чем же тогда она отличается от других психологов, с высоты своего богатого опыта раздающих советы ничтожным и невежественным читателям? Разве не все они ждут восхищения и благодарности? «Да уж, и того и другого я точно дождалась», – подумала Грейс.

Но теперь на эту тему не стоит и размышлять. Возвращаясь домой с продуктами для праздничного стола и подарками для Генри, Грейс так сильно сжимала руль, что пальцы начали болезненно пульсировать. Снова похолодало, и Грейс во все глаза следила за дорогой, чтобы машину не занесло на опасном черном льду. Большой участок гололеда находился сразу за поворотом на Чайлд-Ридж, дорогу, которая соединяла почти все дома у озера. Преодолев трудное место со скоростью улитки, Грейс наконец осмелилась посмотреть вперед и увидела у почтового ящика возле каменного коттеджа мужчину. Видимо, это тот самый единственный дом, где сейчас кто-то живет. Грейс, конечно, хотелось побыть в уединении, но элементарные правила добрососедства, равно как и чисто практические соображения требовали наладить отношения с единственной живой душой в ближайшей округе. В случае чего в зимней глуши помощи ждать особо неоткуда, так что познакомиться с соседом весьма полезно.

Мужчина приветственно помахал рукой. Грейс осторожно затормозила и остановилась.

– Добрый день! – поздоровался сосед. – Так и думал, что это вы едете.

Грейс опустила стекло в машине.

– Здравствуйте! – широко улыбнулась и преувеличенно бодрым тоном ответила она. – Меня зовут Грейс. Грейс Рейнхарт-Сакс.

– Знаю, – кивнул сосед. На нем была поношенная пуховая куртка. В нескольких местах перья даже торчали наружу. На вид мужчина был примерно одного возраста с Грейс – может, немного постарше. Седые волосы подстрижены совсем коротко. В руках сосед держал почту – газеты, рекламные листовки, письма. – Я Лео Холланд. Помните? Мы с братьями вашу маму до белого каления доводили!

Неожиданно для себя Грейс рассмеялась:

– Ах да, точно. Прошу прощения.

Она сама не поняла, с чего вдруг принялась извиняться за маму, да еще и спустя столько лет. Марджори Рейнхарт всю жизнь с нежностью вспоминала года, когда их домик был единственным на озере. А мальчишки с другого берега, обожавшие кататься по озеру на моторной лодке и водных лыжах, так бесили ее и выводили из себя, что Марджори регулярно бросала соседям в почтовый ящик записки, умоляя соблюдать тишину. В этот самый почтовый ящик, подумала Грейс.

– Что вы, извиняться вовсе ни к чему, – добродушно отозвался Лео Холланд. – Дело давнее, чего там… С тех пор столько воды утекло. Простите за каламбур.

– Теперь постоянно здесь живете? – решила сменить тему Грейс.

– Вообще-то нет. – Лео Холланд сунул руку в карман. – Я в академическом отпуске. Хотел поработать над книгой дома, но это же невозможно! Только и знают, что названивать целыми днями! То на собрание преподавателей факультета зовут, то рецензию на диплом написать нужно! Даже какие-то дисциплинарные взыскания обсуждать приглашали! Вот и решил сбежать до конца отпуска. Простите, если лезу не в свое дело, но и у вас ведь, кажется, дом к зиме не приспособлен?

Лео Холланд улыбался – точнее, усмехался. Улыбка у него была немножко кривоватая.

– Нет. А у вас?

– Более или менее. Тепло, конечно, не бывает, зато хоть куртку снять можно. Как же вы эти холода выдерживаете?

– Пользуемся подручными средствами, – пожала плечами Грейс. – Обогреватели, одеяла… Сами понимаете.

Лео Холланд нахмурился:

– «Пользуемся»? Во множественном числе?

– «Множественное число» – это я с сыном. Ему двенадцать лет. Вообще-то пора домой, я в первый раз оставила его здесь одного…

– Похоже, ваш сын дома не один, – возразил Лео. – Только что проходил мимо, и рядом с вашим коттеджем была припаркована машина.

У Грейс перехватило дыхание. Мысленно подсчитала, сколько времени отсутствовала. Часа два, не больше. Или три. Грейс охватила тревога. Видимо, зря она надеялась, что расстояние в один штат охладит пыл журналистов. Похоже, сенсация оказалась более громкой, чем надеялась Грейс.

– Помощь не нужна? – спросил неожиданно посерьезневший Лео Холланд.

– Нет, но… мне надо ехать.

– Да-да, конечно. Заходите как-нибудь поужинать. Вместе с сыном. Скажем, на Новый год?

Грейс сама не заметила, кивнула или нет. Насколько могла быстро она ехала по дороге через густой лес. Заледеневшее озеро поблескивало между деревьями справа. Грейс проехала мимо второго дома, потом мимо третьего, четвертого и пятого. Все стояли близко один к другому. Все, о чем могла думать Грейс, – до ее сына добрались то ли репортеры, то ли любители журнала «Пипл» и ток-шоу, обожающие влезать в чужие дела и жадно слетающиеся на каждую семейную драму. Грейс вздрагивала, невольно представляя Генри одного в холодном домике с посторонним человеком. Вот этот кто-то сидит на их диване и задает Генри вопросы о том, о чем сын понятия не имеет. Его это встревожит и расстроит. А может быть – и это вызывало особое возмущение, – Генри сейчас рассказывают такие вещи об отце, которые он услышать не готов. Да и Грейс не готова поведать о них сыну.

Только сейчас она осознала, что на самом деле больше всего боялась не репортеров. Самую сильную тревогу внушала мысль, что приехал Джонатан. Нет, не может быть. Джонатан бы не вернулся. Он не может так с ними поступить, с возмущением думала Грейс. Просто не имеет права. И должен это понимать.

Дорога свернула вправо, и наконец, вглядываясь в темноту, Грейс сумела разглядеть дом и стоявшую рядом с ним машину. Удивление было почти таким же сильным, как и облегчение. На том месте, где стояла машина Грейс до того, как она уехала на два (самое большее – на три) часа, стоял суперсовременный седан немецкого производства. На машине этой марки ни один уважающий себя еврей ездить не станет, однако автомобиль выбирала Ева, а она сентиментальностью не отличалась.

Как бы поразительно и неожиданно это ни было, на Рождество к ним с Генри приехал отец.

Глава 18

Рождество в штетле

Отец и Генри сидели на промятом зеленом диване возле камина, положив ноги на старый сундук. В руках у них были дымящиеся кружки с чаем. С удивлением Грейс заметила, что в доме определенно стало теплее, и решила, что, похоже, просто не совсем разобралась в устройстве бойлера или отопительной системы. Хотя, может быть, дело в огне? Отец как следует растопил камин. Как ни удивительно для городского жителя, но у папы всегда очень ловко получалось разводить огонь.

– Ну, здравствуй! – довольно-таки приветливо произнес он.

Генри держал предмет, которого до приезда папы в доме точно не было – портативный DVD-плеер. Дедушка и внук смотрели вместе какой-то фильм. На секунду Грейс охватила сильнейшая волна раздражения.

– Папа, – вслух произнесла она, – когда ты приехал?

Дедушка посмотрел на внука. Генри, внимание которого снова привлек маленький экран, едва заметно пожал плечами.

– Кажется, час назад, – ответил ее отец. – Я тут огонь разжег…

– Вижу. А это что, предрождественский подарок?

Отец покосился на DVD-плеер в руках у Генри и нахмурился.

– Нет. Это, вообще-то, мой. Просто решил отдать внуку на время… ну, пока вы здесь.

Отец снова повернулся к Грейс:

– Ты ведь не возражаешь?

– Нет, конечно, – покачала она головой. Потом нехотя прибавила: – Спасибо. – А затем довольно сердито спросила у сына: – Генри, не забыл сказать дедушке «спасибо»?

Можно было подумать, что неблагодарность проявил сын, а не она сама.

– Чтобы Генри – и забыл про «спасибо»? – ответил отец. – У мальчика прекрасные манеры.

– Мы смотрим «Космическую одиссею 2001 года»[44], – пояснил Генри. – Они только что нашли на Луне минолеты.

Грейс растерянно нахмурилась и даже на секунду перестала сердиться.

– Какие еще минолеты?

– Монолиты, – поправил отец и взглянул на дочь. – Привез, что было. Это из коллекции «Величайшие научно-фантастические фильмы всех времен». Дети подарили.

Другими словами – «дети Евы». У Грейс язык чесался напомнить: «Вообще-то ребенок у тебя только один».

– Хорошая коллекция, целых десять фильмов, – бодро доложил Генри. Сын, похоже, был всем доволен.

Если Грейс что-то и раздражало больше, чем мальчики, обожающие спорт, так это мальчики, обожающие научную фантастику. А теперь ее хорошо образованный, всесторонне развитый, чуткий, играющий на скрипке сын читает книги про бейсбол и смотрит фильмы про космические корабли. И кстати, с тех пор как они приехали, Генри ни разу не брал в руки скрипку. Но, что еще более удивительно, Грейс даже в голову не пришло сделать ему по этому поводу замечание.

– Очень мило с твоей стороны.

Вежливые слова вырвались у Грейс сами собой.

– Соскучился по нему, – сказал отец, одной рукой обнял Генри за плечи и притянул к себе. Одет он был в один из своих многочисленных свитеров в рубчик – серый, мягкий, с высоким воротом. Раньше для него такие покупала мама. Теперь эту обязанность выполняла Ева.

– По вас обоим, – прибавил отец. – Вот и решил приехать и проверить, все ли у вас в порядке.

Грейс повернулась и направилась на кухню. Когда она узнала машину и поняла, что страх и паника были совершенно безосновательны, принялась спокойно вынимать из багажника пакеты. Хотелось унести все в дом в один прием, чтобы зря не бегать туда-сюда по холоду. Грейс принялась доставать из пакетов консервные банки, грохая ими о деревянную столешницу, точно хотела сыграть мелодию, как на ударном инструменте.

«Соскучился… Да уж конечно! По вас обоим… Так я и поверила!»

К тому времени, как Грейс добралась до беркширской продуктовой лавки, та уже закрылась, поэтому пришлось отправиться в «Прайс чоппер», а там продукты для образцового домашнего ужина в стиле Марты Стюарт не продаются. Грейс отыскала крыжовенное желе в банках, которое предлагалось вываливать целым куском, а потом разрезать ножом. Еще нашла жареный лук и грибной крем-суп. В общем, рождественское застолье намечалось в стиле ретро. Учитывая, что Грейс вообще чуть не забыла про праздник, оставалось надеяться, что отец не рассчитывает на роскошный прием.

– Грейс, – вдруг произнес он у нее за спиной. Отец стоял в дверях.

Индейка лежала на дне пакета, под замороженной фасолью, и Грейс наклонилась, чтобы достать ее оттуда. Впрочем, «индейка» – это громко сказано, Грейс купила только грудки, причем уже жареные.

– Что? – неприветливо откликнулась она.

– Извини. Надо было предупредить, что приеду.

– Надо было, – подтвердила Грейс. – Сосед сказал, что у нашего дома стоит какая-то машина. Я так испугалась… Мог бы позвонить.

– Вообще-то я звонил. Вернее, пытался. Вот на этот телефон. – Отец указал на старинный аппарат на кухне. – Но не дозвонился.

Грейс вздохнула.

– Наверное, я просто не стала подходить. Боялась, что звонит кто-то другой.

Сейчас Грейс бы не стала разговаривать ни с кем, кроме папы. Что это означает, думать не хотелось.

– Надо было придумать какой-нибудь условный сигнал. Мы тут живем, как отшельники. Отшельники-луддиты[45]. Но ничего не поделаешь, приходится…

– Значит, ты не знаешь, что происходит, – произнес отец скорее с утвердительной, чем с вопросительной интонацией. В голосе его прозвучало едва заметное, но все же осуждение. Наверное, думал: «Впрочем, до этого ты тоже не подозревала, что творится в твоей собственной семье». Хотя, возможно, Грейс просто вложила в его слова лишние смыслы.

– В общих чертах я в курсе. Подробностей, правда, не знаю. Но думаю, лучше нам пока пересидеть здесь.

Отец кивнул. И только тут Грейс заметила, что вид у него изможденный. Кожа под глазами, будто восковая бумага. А сами глаза покраснели так, что заметно было даже из противоположной части кухни. Всего за несколько недель он будто сразу состарился на десять лет. «И за это тоже большое тебе спасибо, Джонатан», – подумала Грейс.

– Я хочу помочь, – произнес отец. – За этим и приехал – узнать, не нужно ли чего…

Грейс вздрогнула. В такой ситуации им еще оказываться не приходилось. Сейчас они были точно два путника, повстречавшиеся на узкой горной тропе. И вопрос был даже не в том, кто кому уступит дорогу, а в том, кто примет от другого этот жест доброй воли. Что за нелепая проблема, подумала Грейс.

Чтобы скрыть смущение, взяла индейку и понесла к холодильнику, однако, открыв дверцу, обнаружила, что полки забиты знакомыми оранжевыми и белыми упаковками. Вместо того чтобы сразу почувствовать себя оскорбленной, Грейс просто до неприличия оживилась.

– Заехал за покупками в «Забар», – зачем-то пояснил отец, хотя Грейс уже и сама догадалась. – Подумал, вам будет приятно.

Грейс кивнула, продолжая держать дверцу холодильника открытой. Она совсем не удивилась, почувствовав, как на глаза наворачиваются слезы.

– Спасибо, – сказала она.

– Генри любит рубленую печенку, – продолжил отец. – Нарочно купил побольше, чтобы надолго хватило. Можно ее заморозить. И штрудель тоже.

– С каких пор ты превратился в образцового домохозяина? – засмеялась Грейс. Но он ответил совершенно серьезно:

– Ева очень хорошо готовит и не понимает, зачем вообще нужны магазины вроде «Забара», где продают готовые блюда. В общем, давно уже понял, что если хочу по-прежнему угощаться огуречным салатом и багелями с копченой лососиной, придется закупаться самому. А еще захватил пирожные, которые тебе нравились, – прибавил отец.

Полоски из зеленого, оранжевого и белого бисквита и шоколадная глазурь. Любимое лакомство Грейс. Даже просто глядя на них, она почувствовала себя немножко бодрее.

– Купил всего понемножку, – продолжил отец. – Даже суп с шариками из мацы взял.

– Интересно. Иудейское Рождество – это что-то новенькое, – улыбнувшись, пошутила Грейс.

– Пожалуй, – кивнул отец, освобождая на одной из полок место для индейки.

– Рождество в штетле.

– Вифлеемская звезда над Буковско, – рассмеялся отец. Буковско назывался городок в Галиции, где располагался штетл, в котором жил папин дед.

– Да уж…

– Бабушка бы не возражала. Между прочим, это ее сестра в первый раз дала мне попробовать свинину. Очень вкусная была сосиска, до сих пор помню.

– Вот, полюбуйся, до чего нас довели твои грехи, – пошутила Грейс.

– Ничего, все образуется. – Отец отошел от холодильника и придержал дверцу, пока Грейс ходила за остальными продуктами. – Ты справишься. Ты сильная.

– Да-да, конечно.

– И Генри тоже. Да, удар серьезный. Не подумай, будто я не понимаю, как вам тяжело. Но Генри благополучный ребенок, его всегда любили, о нем заботились. А еще он очень умный. Если мы будем с ним честными, все будет в порядке.

Грейс уже собиралась перейти в оборонительную позицию и сказать отцу какую-нибудь гадость, как вдруг ей пришло в голову, что он прав. Грейс ведь отнюдь не была честна с Генри. Под предлогом, что мальчика необходимо «защитить» и «оградить», Грейс почти ничего не рассказала о том, что произошло – и происходило до сих пор – с его семьей. Но каждый раз, представляя, как заведет этот разговор, Грейс чувствовала, что вот-вот расклеится. А сейчас необходимо было держать себя в руках. Таков был ее основной принцип.

– Мы поговорим честно и открыто, – пообещала Грейс. – Только не сейчас. Я и сама пока многого не понимаю. Сначала надо как-то устроиться.

– Да, устроиться – это важно, – осторожно согласился отец. – Ребенку нужна спокойная, стабильная жизнь. Разумеется. Как я понимаю, вы пока останетесь здесь?

Грейс пожала плечами.

– А как же твоя практика?

– Пришлось на время от нее отказаться, – ответила Грейс. Эти слова до сих пор звучали непривычно.

– А школа Генри?

– В Коннектикуте тоже есть школы.

– Таких, как Реардон, нет.

– Тонко подмечено, – почти рявкнула Грейс. – Как тебе Хотчкисс? Подойдет?

Отец закрыл холодильник и повернулся к ней.

– Вижу, ты уже все продумала.

– Да.

Грейс врала. На самом деле она на эту тему даже не задумывалась. Слово «Хотчкисс» как-то само собой сорвалось с языка.

– Здесь у тебя даже друзей нет.

Грейс направилась к тому самому ящику, где лежала уже наполовину опустевшая пачка сигарет, и достала открывалку. Потянулась за бутылкой красного вина на верхней полке.

Ну, и что она должна была на это ответить? Что ни один из друзей и знакомых из «прошлого», как иронически называла этот период Грейс, даже не попытался узнать, где она и что с ней? И это была чистая правда. Когда Грейс просматривала список пропущенных звонков на мобильном телефоне с отключенным звуком, ни одного знакомого номера не было. Сплошь репортеры и полицейские. А еще – Сарабет и Мод.

Грейс только сейчас полностью осознала, что друзей у нее не было.

– Можно подумать, в Нью-Йорке их были целые толпы, – наконец проговорила она.

Отец печально кивнул. Наблюдая за ним, Грейс решила, что он неправильно понял – решил, что все отвернулись от нее, когда разразился скандал. Но Грейс имела в виду, что растеряла друзей еще задолго до этого. Теперь она это ясно понимала.

– Кстати, звонила Вита, – проговорил отец таким небрежным тоном, будто речь шла о чем-то обыденном. – Я ей сказал, что ты здесь. Она сейчас живет где-то в Беркшире. Кажется, говорила, где конкретно, но я забыл. Она тебе не звонила?

У Грейс перехватило дыхание. Она сразу повернулась к старому настенному телефону. Сколько раз он звонил, пока она не выдернула его из розетки? А тот единственный раз, когда Грейс сняла трубку? Голос был женский. Грейс решила, что звонит какая-нибудь журналистка, но вдруг она ошиблась? Когда Грейс воткнула штопор в пробку, рука слегка дрожала.

– Дай мне, – сказал отец, забирая у нее бутылку. – Ну так что, не звонила Вита?

Грейс пожала плечами. Она до сих пор не могла поверить, что подруга вышла на связь.

– Я сказал, что очень рад снова услышать ее голос. По-моему, она очень за тебя беспокоится.

Пусть встанет в очередь, подумала Грейс, глядя, как отец разливает вино по бокалам. Впрочем, из людей, которые за нее беспокоятся, полноценной очереди не получилось бы – их было слишком мало. И вообще, очень некрасиво со стороны Виты без объяснения причин и предупреждения обрывать их дружбу, но еще хуже было то, что она надумала объявиться именно сейчас.

– Понятно, – произнесла Грейс, взяв в руку бокал. Вино было чуть горьковато, зато мгновенно произвело нужный эффект.

– Вита обмолвилась, что работает в каком-то реабилитационном центре. Подробности не спрашивал. Она что, тоже психологом стала?

«Откуда я знаю?» – подумала Грейс. Но сказала:

– По крайней мере, училась на психолога. Только это было давно, а чем она сейчас занимается, я, если честно, не в курсе.

– Может быть, сумеете восстановить старую дружбу. Иногда так бывает. Когда умерла твоя мама, мне начали звонить люди, о которых я уже много лет как думать забыл. Например, Лоуренс Давидофф. Помнишь его?

Грейс кивнула и отпила еще глоток вина, за который была вознаграждена приятным согревающим ощущением внутри.

– И Дональд Ньюман… Мы с ним вместе были в Корее… Представляешь, все эти годы жили в пяти кварталах друг от друга, но ни разу не встретились. Между прочим, это он познакомил меня с Евой.

Грейс вскинула голову:

– Правда?

– У Дональда жена риелтор. Ева с Лестером обращались к ней, когда покупали квартиру на Семьдесят третьей улице. Поэтому, после того как умерла твоя мама, Дональд решил нас свести.

Грейс хотела спросить: «И как скоро он надумал это сделать?» Эту подробность отец обычно предпочитал обходить молчанием.

– Спасибо за идею, но не нуждаюсь в том, чтобы подруги сводили меня с новыми мужчинами.

– По-моему, у Виты ничего подобного и в мыслях не было. Как я уже сказал, голос у нее был очень встревоженный. Если бы что-то подобное случилось с ней, ты, я думаю, тоже принялась бы ее разыскивать, чтобы узнать, не нужна ли помощь.

Грейс, отнюдь не разделявшая папиной уверенности, сочла за лучшее промолчать. Просто подошла к посудному шкафчику и принялась доставать тарелки. Потом столовое серебро и салфетки. Затем вернулась к холодильнику, чтобы узнать, что сегодня на ужин.

Отец и впрямь привез всего понемногу. Джемы, сыры и пластиковые контейнеры из «Забара», тонкий багет, пакет с багелями и ломтики ржаного хлеба. А рядом с холодильником лежали плитки деликатесного шоколада – того самого, который продавался в «Забаре» на кассе.

– Ничего себе! – восхитилась Грейс, разворачивая кусочки лосося в два дюйма толщиной, обернутые прозрачной бумагой. – Какая прелесть. Спасибо большое.

– Не стоит благодарности. – Отец положил руку Грейс на плечо и встал рядом с ней, заглядывая в холодильник. – Надеюсь, хватит?

– Для чего? Чтобы накормить всю округу? Думаю, да. Впрочем, «вся округа» сейчас состоит из нас с Генри и мужчины, который живет в каменном коттедже.

– В котором? Том, что с другой стороны?

– Да.

Отец улыбнулся:

– Это где жили те самые мальчишки, любители водных лыж?

– Да. Один из них вырос и стал преподавателем в колледже. Говорит, взял академический отпуск, чтобы поработать над книгой.

– Разве их коттедж приспособлен к зимовке? – нахмурился отец.

– Вряд ли. Кстати, мне он задавал тот же вопрос. Но ничего, как-нибудь справимся. Главное – продержаться до конца января, а потом должно потеплеть. А если будет совсем невмоготу, переедем в мотель.

Отца ответ Грейс, кажется, не удовлетворил. Он стоял и смотрел, как она выкладывает сыр на разделочную доску. Грейс налила суп в кастрюлю из нержавеющей стали и поставила разогреваться.

– Не нравится мне, что вы живете в таких условиях, – серьезным тоном произнес отец, будто высказывал мнение по очень важному вопросу.

«Можно подумать, нам тут очень нравится», – едва не рассмеялась Грейс. Но при мысли о доме и прежней жизни ее всякий раз охватывало беспокойство. Здесь, конечно, полная глушь, да и мороз не радует, но вернуться сейчас Грейс была просто не в состоянии.

– А что будешь делать, когда выйдет книга? – спросил отец. – Тогда тебе уж точно придется ехать в Нью-Йорк. У тебя же будут брать интервью и все в таком духе. Ты ведь, кажется, говорила, что тебя пригласили выступить на телевидении?

Грейс замерла и подняла глаза.

– Отец, – осторожно произнесла она, – теперь со всем этим ничего не получится.

Вид у него был потрясенный. Он напряженно выпрямился во весь рост и посмотрел ей в глаза. Только сейчас Грейс заметила, сколько морщин у него на лице и как обвисла его кожа.

– Что, так и сказали? – спросил отец.

– А тут и говорить ничего не надо, и так все предельно ясно. Я ведь и сама понимаю, что, если явлюсь на эти самые интервью, вопросы задавать будут не про книгу, а про мои собственные семейные дела. Эту тему обсуждать не собираюсь. Тем более на телевидении. И так уже превратилась в посмешище, зачем усугублять?

Отец попытался возразить, но Грейс лишь отмахнулась. Впрочем, попытка была довольно вялая.

– Я-то надеялась, что моя книга поможет людям. Думала, мне есть что сказать. Хотела посоветовать, как выбирать мужа, а теперь оказалось, что я сама в этом деле ровным счетом ничего не смыслю. Посуди сам. Семейный психолог, муж которой завел любовницу, а потом, возможно, убил ее.

Отец чуть вскинул брови.

– Грейс, – осторожно произнес он. – «Возможно»?..

Грейс покачала головой.

– Ты не думай, я все понимаю, – задумчиво произнесла она. – Просто пока… в общем, пока остановлюсь на «возможно». Дальше идти еще не готова.

Грейс окинула взглядом кухню. Уже успело стемнеть. Наступил еще один зимний вечер.

– У нее родился ребенок от Джонатана, – само собой вырвалось у Грейс. – Ты знал?

Отец опустил взгляд на деревянный паркет. Отвечать он не торопился. В кухню от DVD-плеера едва слышно долетала мелодия «На прекрасном голубом Дунае»[46].

– А ведь мог бы догадаться… или хотя бы заподозрить… – проговорил отец. – Джонатан приходил ко мне просить денег.

Грейс испытала уже знакомое неприятное ощущение. Очередная плохая новость про мужа.

– Когда?

– Ну… – Отец задумался. – Кажется, в мае. Сказал, ты беспокоишься, что в этом году у вас не хватит денег на Реардон и придется переводить Генри в другую школу.

– Неправда, – выговорила ошеломленная Грейс. – Не было у нас таких проблем.

– Теперь понимаю. Но он сказал, что ты очень переживаешь, а просить у меня такие деньги тебе неудобно, вот он и пришел сам. Я, конечно, ответил, чтобы вы оба выбросили из головы всякие глупости. Внук у меня один, а денег, слава богу, вполне достаточно, чтобы помочь ему с образованием. Но Джонатан все равно настаивал, чтобы я не рассказывал тебе, вот я и помалкивал.

Грейс ухватилась за край столешницы, чтобы не потерять равновесие.

– Папа, мне очень жаль, что так получилось. Джонатан тебя обманул. Деньги на оплату школы у нас были!

– Теперь понимаю. Но тогда он говорил очень убедительно. Напомнил, что детские онкологи – не самые высокооплачиваемые врачи. Рассказывал, как ему невыносима мысль, что вам с Генри придется в чем-то себе отказывать из-за того, что он не смог достойно вас обеспечить. Мол, несправедливо, чтобы тебе приходилось страдать…

Грейс покачала головой:

– Когда, говоришь, он приходил за деньгами? В мае?.. Джонатана тогда уже уволили. Полицейские сказали, что дисциплинарное слушание, на котором приняли решение, прошло еще в марте. Джонатана выгнали из больницы. А я даже не подозревала…

Отец оперся о стол локтями и прикрыл глаза.

– Я дал Джонатану сто тысяч долларов, – продолжил он. – Чтобы надолго хватило, и вам обоим не пришлось лишний раз ко мне ходить. Думал, на оплату обучения.

– Может быть, на этот счет Джонатан не соврал, – мрачно проговорила Грейс. – Только платить он собирался не за Генри. Джонатан оплачивал обучение другого ребенка. Наконец-то я это поняла.

– За другого?.. Но тот ребенок, кажется, еще в младенческом возрасте?..

– Я имею в виду старшего брата этой девочки. Мальчик был пациентом Джонатана. Так мой муж и встретил ту женщину. Потом мальчик поступил учиться в Реардон. А директор, кажется, думал, что мы с Джонатаном вместе оплачиваем его обучение, так сказать, из благотворительных побуждений. Захотели поддержать ребенка, которому удалось победить рак. К тому же лечил его Джонатан. Все вполне понятно и безобидно. Но я понятия не имела, что Джонатан платит за кого-то еще. Думала, мальчик выиграл стипендию. – Грейс вздохнула. – Впрочем, можно и так сказать. Только «стипендия» поступала от Джонатана. Вернее, от тебя. Еще раз извини.

Отец покачал головой. Когда Грейс подняла глаза, не сразу заметила, что он дрожит.

– Папа…

– Не обращай внимания, все в порядке…

– Извини, – снова повторила Грейс.

– Перестань, тебе не за что просить прощения. Если на кого-то и злюсь, то только на себя. На Джонатана, конечно, тоже, но в основном на себя. Как я мог допустить, чтобы моя дочь оказалась в такой ситуации?..

И только тут Грейс поняла, что отец тоже очень тяжело переживает эту ситуацию, только по своим причинам. Хотя, возможно, «эта ситуация» тянулась уже давно, гораздо дольше, чем казалось Грейс. Причем поспособствовала ее развитию именно она. Много лет Грейс демонстрировала только одну свою сторону: счастливая жена, успешный профессионал, мать его замечательного внука. Общались они довольно часто, но в их отношениях не было тепла. Если честно, Грейс ни разу не пыталась разобраться, вникнуть, что он представляет собой как человек, что его интересует, как он жил в прошлом и как живет сейчас. Грейс регулярно посещала семейные ужины и всегда поддерживала вежливый, корректный разговор, но близости с отцом не ощущала. Но с другой стороны, раньше ей просто не приходило в голову, что отец вообще хочет этой самой близости и заинтересован в ней – он ни разу не давал ей этого понять, во всяком случае напрямую.

Что, если Грейс ошиблась? Вдруг она и впрямь не понимала и не замечала, что нужна отцу? Можно подумать, ей он не нужен! Конечно, нужен! И мама ей нужна – до сих пор! Грейс вела себя так, будто взяла на себя обязательство все делать самой, и за его нарушение полагается наказание. Как самонадеянна была Грейс, полагая, что сможет жить по своим правилам! Увы, надолго правил не хватило.

– Не перекладывай вину с Джонатана на себя, – возразила Грейс и поставила на столешницу бокал. – Ты никак не мог ему помешать.

– Я думал, что помогаю тебе и Генри, – ответил отец. – Я же знаю, какая ты гордая. Никогда не придешь ко мне с жалобами на жизнь. Почему, не понимаю. Я даже был в некотором роде благодарен Джонатану. Сказал «спасибо» за то, что он дал мне шанс о тебе позаботиться. – Отец с горечью покачал головой. Потом вздохнул: – Ева обожает дарить детям подарки, – прибавил он, будто оправдываясь. – Но ты никогда ничего не хотела.

– Почему? Хотела, и даже очень, – возразила Грейс. – Только у меня все это было. По крайней мере, так мне казалось. Счастье – не иметь то, что хочешь, а хотеть то, что имеешь. Слышал этот афоризм? – улыбнулась Грейс. – Не помню, кто сказал.

Между тем суп на плите булькнул. Грейс достала из ящика деревянную ложку и принялась его помешивать.

– Ну-ка, повтори еще раз… Чтобы быть счастливым, надо иметь то, что хочешь?

– Нет, наоборот – хотеть то, что имеешь.

– A-а! Теперь понятно. И впрямь очень просто, – произнес отец. С облегчением Грейс заметила, что теперь он выглядит гораздо лучше и бодрее. Отложив ложку, обняла его.

Через некоторое время в кухню заглянул Генри.

– Непонятное кино, – сообщил он взрослым, покачав головой. – Сначала все эти разноцветные штуки, а потом один из космонавтов взял и превратился в младенца. Что-то я совсем запутался.

– Немудрено, я и сам запутался, – ответил внуку дедушка. – Должно быть, Стэнли Кубрик рассчитывал, что аудитория все равно будет под кайфом – такое уж тогда было время. Но мы с твоей бабушкой, перед тем как пойти в кино, только выпили немного мартини. Видимо, этого оказалось мало.

Грейс велела отцу и Генри накрыть на стол. В первый раз со дня приезда они ужинали в столовой. Во все предыдущие вечера сидели на диване, завернувшись в теплые одеяла, и держали тарелки на коленях. Впрочем, сегодня температура в доме ничуть не повысилась. Но почему-то казалось, что стало теплее.

Сначала ели суп, потом бутерброды с лососиной. Увидев багели и лосося, Грейс просто не смогла удержаться. Грейс выпила еще вина, потом от души угостилась темным шоколадом, но даже после этих излишеств чувствовала себя неплохо. Учитывая все обстоятельства – сочельник в холодном доме, вынужденное бегство от прессы, присутствие папы и сына, перед которыми Грейс чувствовала себя виноватой, хотя по-хорошему винить следовало любовь ее жизни, мистера Джонатана Сакса, – праздник получился на удивление приятный. Даже при том, что говорили за столом о бейсболе – угораздило же найти тему! Грейс с удивлением узнала, что когда-то отец регулярно ходил на матчи и с детства болел за команду под названием «Монреаль Экспос». Он даже за счетом следить умел. Звучит, как несложная задача, но только не в бейсболе. Дедушка пообещал обучить внука этой премудрости – может быть, прямо завтра. Наконец Генри пошел спать. Прежде чем Грейс начала убирать со стола, они с отцом некоторое время посидели во вполне дружеском молчании. Потом он спросил, не догадывается ли Грейс, куда мог отправиться Джонатан и почему его до сих пор не нашла полиция.

– Нет, – ответила не ожидавшая таких вопросов Грейс. – Понятия не имею. Знала бы – сказала.

– Если честно, удивляюсь, как ему это удалось. В наше время трудно уйти от преследования полиции. Всюду камеры видеонаблюдения. А если понадобится что-то купить, тут и вовсе велик риск, что тебя выследят. Поразительно, как Джонатана до сих пор не арестовали. Он же везде! В смысле, его фотография.

Грейс вздохнула. Ей даже думать об этом не хотелось.

– Должно быть, Джонатан все продумал заранее. В смысле, как не быть пойманным. Судя по всему, готовиться он начал достаточно давно.

Отец нахмурился:

– Хочешь сказать, что Джонатан спланировал… что он это сделал… преднамеренно?..

Отец запнулся. То ли забыл имя любовницы, то ли просто предпочел не говорить на эту тему вслух. А Грейс предпочитала даже не думать об этом. Она покачала головой.

– У Джонатана были проблемы, и серьезные. Причем начались они задолго до того, как он сбежал. Джонатан вполне мог предположить, что ему понадобится место, где жить. Возможно, оно у него уже было, – принялась рассуждать Грейс. К этим выводам она пришла в результате размышлений. Не исключено, что у Джонатана есть помощник. Хотя, когда дело касалось мужа, Грейс уже ни в чем не была уверена. Джонатан Сакс оказался не тем, за кого себя выдавал, а совсем другим человеком. Эта мысль причиняла такую боль, что Грейс бессильно прикрыла глаза и дождалась, пока она отступит.

– Джонатан очень умен, – наконец произнесла Грейс. – В этом я на его счет не ошибалась.

К сожалению, того, в чем Грейс не ошибалась, когда речь шла о Джонатане, было очень немного.

– Ты тоже, – возразил отец. – Ты очень наблюдательная и хорошо разбираешься в людях. Это твоя работа. Ты даже книгу об этом написала…

Тут он запнулся. Видно, сообразил, что в случае Грейс наблюдательность надо было проявлять раньше.

– Продолжай, – напряженно произнесла она. – Не волнуйся, ничего нового ты мне не скажешь. Я и сама все понимаю.

Отец покачал головой. Он крутил бокал вина длинными пальцами. Лицо выражало глубокую печаль. Волосы же, вдруг заметила Грейс, были совсем не настолько безупречно ровно подстрижены, как обычно. Неужели Ева проявила в этом вопросе небрежность? Однако, хотя Грейс и испытывала некоторое злорадство по поводу промаха мачехи, она сразу поняла – дело не в этом. Ее неприятности так огорчили папу, что даже Еве было трудно поддерживать в доме привычный распорядок и устоявшиеся традиции. Короче говоря, никаких причин злорадствовать у Грейс нет. В первый раз ей захотелось извиниться перед мачехой, причем, к собственному удивлению, совершенно искренне. Более того, Грейс было стыдно за отношение к Еве в целом. Сколько раз она обсуждала похожую ситуацию с недовольными, исполненными горечи и негодования клиентами, родители которых, овдовев, вступили в повторный брак? Грейс твердила, что люди, которые были счастливы с мужем или женой, часто стараются снова связать себя семейными узами, причем в некоторых случаях очень быстро. Те, кому хорошо в браке, любят быть женатыми – так уж сложилось. Вот и отец был счастлив с мамой Грейс, поэтому снова захотел стать счастливым. А потом встретил Еву и подумал – может быть, с ней у него все получится? И вообще, разве найти пару не лучше, чем жить в трауре? Неужели Грейс предпочла бы, чтобы отец так и оставался один? Тогда почему она так переживает из-за его второго брака? Врач, исцелись сам, печально сказала себе Грейс.

– Наверное, дело в том, – задумчиво проговорила она, – что, глядя на вас с мамой, я видела, какой должна быть хорошая, крепкая семья. Конечно же мне хотелось такую же. Сама я вела себя как мама, а Джонатан… по крайней мере, с виду… – Грейс запнулась, подыскивая нужные слова, но потом передумала и решила оставить эту тему. – Я думала, Генри доволен и счастлив. Надеюсь, он и был счастлив, – тяжело было говорить об их с Джонатаном семье в прошедшем времени. – Я просто хотела жить счастливо, как вы.

На какую-то секунду Грейс показалось, что она плачет. Впрочем, в нынешнем состоянии для нее это было бы совершенно нормально. Хотя раньше Грейс удивили бы такие бурные проявления чувств со своей стороны. Однако Грейс сразу сообразила, что плачет не она, а отец. Фридрих Рейнхарт, юрист, сидел напротив нее за сосновым столом и всхлипывал, закрыв лицо длинными пальцами. Да, ее отец плакал. Грейс растерянно замерла. Потом протянула руку и дотронулась до его тонкого запястья.

– Папа?..

– Нет, – покачал он головой. – Не надо.

«Что – не надо?» – озадачилась Грейс. В любом случае ему необходимо было выплакаться. Это заняло долгое время, но Грейс терпеливо сидела и молча ждала, когда он успокоится. Наконец он затих и отправился в ванную. Грейс услышала звук смываемого унитаза, потом из крана полилась вода. Когда отец вернулся, она отметила, что он более или менее успокоился. Сейчас он был похож на своего отца – деда, которого Грейс едва помнила. Дряхлый старик со слезящимися глазами, чье присутствие в углу гостиной на днях рождения маленькой Грейс смущало девочку и вызывало некое чувство неловкости. Отец, так же как и Грейс, и Генри, был единственным ребенком в семье, и отношения с отцом у него сложились не особо близкие. Грейс почти ничего не знала про деда, кроме адресов, по которым он жил. В обратной последовательности – озера Лодердейл, Раз, Флашинг, Элдридж-стрит, Монреаль, Буковско. Еще запомнились похороны, идти на которые Грейс отказывалась наотрез – ведь это значило пропустить роскошную бат-мицву одноклассницы из Реардона. Сейчас Грейс даже не помнила, как звали девочку, у которой была бат-мицва, но тогда то, что ее заставляли пропустить торжество, казалось ужасно несправедливым.

– Мы не были счастливы вместе, – вдруг произнес отец с порывистым полувздохом-полувсхлипом: так бывает после плача. – Ни я, ни Марджори. Я знаю. Я пытался быть счастливым. Сначала с ней, потом сам по себе. На что угодно был готов, но…

– Как же?.. – растерялась Грейс. – Я не замечала… ни разу, – настаивала она, будто, даже будучи ребенком, лучше родителей разбиралась в их отношениях. – А как же?..

Грейс принялась лихорадочно искать подходящий пример, показывающий, что отец погорячился. Первое, что пришло на ум, – украшения, выложенные на мамином туалетном столике с зеркалом.

– А как же все эти красивые драгоценности, которые ты ей дарил? Броши, браслеты… Ты их преподносил с такой любовью, нежностью…

Отец резко покачал головой:

– На самом деле иногда я проводил время с другими женщинами, но каждый раз решал, что не хочу жить двойной жизнью, возвращался в лоно семьи и просил прощения, как умел – с помощью подарков.

Отец сделал паузу, чтобы проследить, что Грейс поспевает за его мыслью. Но она была совершенно ошарашена такими новостями.

– Так вот почему ты покупал эти украшения? – Грейс и сама удивилась, что сумела найтись с ответом на такие заявления. Вернее, не с ответом, а с вопросом, вдобавок довольно глупым, но все же…

– Мама никогда не носила драгоценности, которые я дарил, – пожал плечами отец. – Для нее они были словно отравленные. Она сама мне сказала, когда зашел разговор на эту тему… Мы куда-то собирались, и на туалетном столике лежала брошь с изумрудом. Я взял и сказал, что эта вещица подойдет к ее платью. А мама сказала, что будет чувствовать себя, как Эстер Принн с буквой «А» на груди[47].

Грейс закрыла глаза. Она помнила эту брошь. Ее забрал Джонатан, сбегая неизвестно куда. Оставалось надеяться, что больше Грейс эту вещь не увидит.

– Я должен был остановиться, – покачал головой отец. – По многим причинам. Во-первых, ни мне, ни тем более твоей маме лучше и легче от этого не становилось. Достаточно было взглянуть на драгоценности у нее на туалетном столике и вспомнить, что они означают. Я и сам не уверен, что до конца понимал собственные мотивы. По-моему, наступил момент, когда украшения перестали быть для меня примиряющим жестом. Иногда возвращался домой и видел, что мама нарочно выложила какую-то из вещей на видное место. Будто хотела сказать: «Помнишь, когда купил мне эту вещь? А вот эту?» Не понимаю, зачем она это делала. Вполне естественно, что ей хотелось досадить мне, но зачем мучить еще и себя?

– Вам нужно было обратиться к психологу, – напряженно произнесла Грейс. – Вам эта мысль в голову не приходила?

– Честно? Нет. У моего поколения обращаться к семейным консультантам было не принято. Считалось – если люди могут терпеть друг друга, это уже неплохо. Сиди и радуйся, бывает и хуже. А если совсем не уживаетесь, разводитесь. Никто не пытался разобраться, почему отношения не складываются. Не знаю почему. Психоаналитики, конечно, были, но ходить к ним казалось мне верхом глупости. Сколько времени и денег уходит, и на что! Лежишь на кушетке и пытаешься припомнить событие, произошедшее с тобой еще в младенческом возрасте, которое якобы объясняет все твои нынешние проблемы! И вообще, не собирался лечить свои неврозы. Я просто хотел уйти.

– Тогда почему не ушел? – спросила Грейс. Наконец-то в ней проснулась хоть какая-то капля возмущения.

Грейс подняла голову и посмотрела папе в глаза. Видимо, то, что он в них увидел, заставило папу смутиться – по крайней мере, он быстро отвел взгляд.

– Я подавал на развод, но без ее согласия – хотя бы чисто формального – уйти не мог.

– А мама, значит, была против?

– Категорически против. Почему, никогда не понимал. В принципе, неудивительно, что она не хотела видеть меня счастливым, но зачем лишать себя надежды на счастье с кем-то другим? Но я не хотел причинять ей боль. В смысле, еще больше боли, – произнес отец.

Грейс почувствовала, как ее пальцы вцепились в столешницу.

– Так у нас все и продолжалось. Когда ты уехала в Рэдклифф, попробовал поднять эту тему еще раз. По-моему, мама уже была готова согласиться, но тут у нее случился инсульт.

Так они сидели друг напротив друга еще несколько минут. В душе у Грейс бушевала такая буря, что оставалось только удивляться, почему не обрушился дом и как она может с почти спокойным видом сидеть за столом, потягивая вино из бокала. Как будто в папиных признаниях относительно их с мамой семейной жизни не было ничего особенного. «Ну, и что дальше?» – подумала Грейс.

– Очень печально слышать, – наконец нерешительно произнесла она.

– И впрямь ничего веселого. Годами изводил себя вопросом, что я мог сделать, чтобы улучшить наши отношения. Или хотя бы изменить. Вообще-то мне бы хотелось еще детей.

– Серьезно? – удивилась Грейс. – С чего вдруг?

– Мне нравилось быть отцом. Нравилось наблюдать, как ты осваиваешь новые умения, учишься… Ты была очень любознательным ребенком. Я даже говорю не о школе – хотя, конечно, ты всегда хорошо училась, – поспешно исправился отец. – Но иногда замечал, как ты смотришь на что-нибудь, и говорил твоей маме – смотри, что-то себе соображает, подмечает. Ты с детства была очень внимательной и наблюдательной.

«А толку никакого», – добавила про себя Грейс.

– Ты мог бы начать сначала, когда мама умерла, – почти примирительным тоном произнесла Грейс. – Тебе было всего-то немножко за сорок. Мог бы завести новую семью.

Отец пожал плечами, будто раньше его такая идея не посещала.

– Наверное. Но я встретил Еву, и с ней мне стало очень спокойно и комфортно. В этом-то я и нуждался больше всего – в покое и комфорте. Вот так все просто. А вслед за Евой в моей жизни появились ее дети и внуки, а потом родился Генри. И с тех пор я очень счастлив. – Отец посмотрел Грейс в глаза. – Если честно, меня очень тревожит, что наши с мамой отношения для тебя образец семейного счастья. Давно надо было все тебе рассказать.

– А мне надо было завести этот разговор первой, – парировала Грейс. – В подростковом возрасте положено разочаровываться в родителях и винить их во всех грехах, но я этого так и не сделала. Есть причина, почему бунт против старших происходит именно в подростковом возрасте, а не раньше или позже. Но я, кажется, считала себе выше всех этих скандалов. – Грейс принялась вертеть бокал, и на дне образовалось что-то вроде красного винного водоворота. – Ну что ж, лучше поздно, чем никогда.

– Ева тобой восхищается, – продолжил отец. – Видит, что ты ее еле выносишь, но сдерживаешься ради меня. Что и говорить, ситуация трудная…

Грейс кивнула. Пока она не готова была увидеть в Еве женщину с добрым, чутким сердцем. Но Грейс может постараться. И тут, к собственному удивлению, она вдруг громко и четко попросила отца, чтобы отдал ей мамин фарфор. Теперь, когда миф о семейном счастье родителей был развеян, Грейс и сама не понимала, зачем ей посуда, которую она всегда воспринимала как символ этого так называемого счастья. Но, по крайней мере, Грейс хотелось иметь что-то, что можно подержать в руках. Сейчас это для нее было важно.

– Хочу, чтобы он был у меня, – напрямик призналась Грейс. – Для меня эти вещи много значат.

– Какие вещи?.. – немного растерялся от неожиданности отец.

– Мамин фарфор из «Хэвиленд». Тот, который вам подарили на свадьбу. Мне тяжело смотреть, как небрежно с ним обращается Ева. Понимаю, это глупо, но…

Грейс запнулась.

– Ты про чашки и тарелки? – кажется, просьба Грейс привела отца в недоумение.

– Да. Понимаю, все эти старинные представления об этикете безнадежно устарели, но ваши свадебные подарки должны были перейти ко мне – по крайней мере, мне так кажется, – прибавила Грейс, потому что, озвучив эти соображения вслух, вдруг поняла, как ее требования выглядят со стороны – не слишком-то красиво. – Я вообще-то не собственница, но это вещи моей матери. Мне кажется несправедливым, что они достались не мне, ее дочери, а твоей второй жене. Вот и все, – завершила речь Грейс.

Хотя сама не понимала, что подразумевает под этим «вот и все».

– Конечно же забирай все, что хочешь. Все, что тебе понравится. Ева постоянно твердит, что у нас вся квартира сверху донизу вещами забита, надо освобождать полки. А сервизов у нее и так несколько. Признаюсь, я хотел их сохранить из… так сказать, сентиментальных соображений. Вот и подумал, как хорошо будет, если ты придешь к нам на ужин или еще зачем-нибудь, а на столе будут стоять те самые чашки и тарелки, из которых мы ели и пили, когда ты еще была маленькой девочкой. Но конечно… конечно… Я тебя понимаю и при первой возможности привезу сервиз прямо сюда.

– Не надо, зачем торопиться? – Грейс вдруг почувствовала себя глупо. – Я имела в виду – когда ситуация устаканится. Хотя сейчас, конечно, такое чувство, будто этого никогда не произойдет. Хочу, чтобы у Генри остались воспоминания о детстве, не связанные с отцом. Для меня важно поделиться с ним тем, что мне близко и дорого. Передать ему часть прошлого. Пусть оно было неидеальным, но, по крайней мере, пусть у мальчика будут какие-то семейные реликвии, а не только ложь его отца.

И тут Грейс поняла, что и сама уже стала почти готова продвинуться вперед и обрести нечто большее, чем просто ложь Джонатана.

Глава 19

Большая ошибка

Что касается школьного образования, опыт Грейс сводился к частным учебным учреждениям – от первого дня в подготовительной школе до получения алого диплома. Поэтому для Грейс оказалось неожиданностью, с какой легкостью Генри записали в седьмой класс местной средней школы Хауса-тоник-Вэлли. Не понадобилось подавать никаких официальных заявлений, не говоря уже о требующих железных нервов манхэттенских порядках. Чего стоит только необходимость узнавать, сколько еще вакантных мест осталось в нужном классе! Не говоря уже о встряхивании старыми связями – скажем, среди попечителей школы или сотрудников администрации, непосредственно отвечающих за прием детей.

Через несколько дней после окончания рождественских каникул Грейс с внутренним трепетом позвонила в школу, и в ответ на свой робкий вопрос услышала вполне приветливый ответ. Для того чтобы Генри записали в число учеников, не требовалось ничего, кроме самых необходимых документов. Свидетельство о рождении Генри, подтверждение от родителя или опекуна, что мальчик действительно проживает по указанному адресу, а также сведения о нем из предыдущей школы. Последние Роберт Коновер незамедлительно выслал по электронной почте. К счастью, практически все личное дело Генри состояло из одних только похвал.

И все же все первые дни нового года Грейс пребывала в уверенности, что переход в новую школу будет для сына тяжелым испытанием. Правда, самому Генри об этом не говорила. Но не может быть, чтобы переход от манхэттенского Парнаса к захудалому провинциальному учреждению, куда принимают всех подряд, прошел безболезненно. Скорее всего, здешняя программа сильно отстает от реардонской – Грейс не удивилась бы, узнав, что местные семиклассники по математике проходят азы арифметики, а по литературе до сих пор читают про Дика и Джейн[48]. А если даже и нет, наверняка одноклассниками сына окажутся неблагополучные, неразвитые дети, только и знающие что от скуки нюхать клей и резаться в видеоигры. Такие, конечно, сразу заметят, что хорошо воспитанный, эрудированный Генри не из их стаи, и начнут издеваться и бойкотировать его с удивительным единством, на которое в таких делах способны только школьники. Случаи издевательств над одноклассниками часто встречались во всех школах, если не считать мест вроде Реардона. По крайней мере, школьная администрация с пеной у рта уверяла родителей, что гасит любые подобные проявления на корню.

Не один раз Грейс порадовалась, что держит опасения при себе. Генри не терпелось вырваться из вынужденного уединения в маленьком домике в почти безлюдной глуши и вернуться в общество ровесников. В первое утро Грейс повезла его в школу на собственной машине – тогда она была еще не в курсе, что для учеников государственных образовательных учреждений предусмотрены бесплатные школьные автобусы, которые отвозят их на уроки и обратно домой. Дождавшись, когда Генри скроется в дверях новой школы, Грейс, никуда не заезжая, поспешила обратно домой, снова заползла под одеяло и просто предалась переживаниям, чего до этого себе не позволяла. С того самого момента, когда Грейс принялась проверять сообщения на своем мигающем мобильном телефоне, и до того, как бежала в Коннектикут, она старалась держать себя в руках. Необходимо было думать о практических вещах – например, о том, как хоть немного обогреть дом и привезти продукты. Потом было Рождество с папой, а вскоре после этого Грейс и Генри вместе занялись подготовкой к школе. Все это время Грейс оставалась такой же практичной, сдержанной и здравомыслящей, как и всегда. Сколько бы всего ни произошло в жизни Генри, неизменным осталось одно – мама по-прежнему заботилась о нем и следила, чтобы по утрам сына ждали завтрак и чистая одежда. Но до тех пор, пока Генри не отправился на уроки, на которых должен был провести полдня, Грейс и не подозревала, скольких усилий ей стоит это внешнее спокойствие. Но теперь сила воли ослабла, пока не исчезла совсем.

Грейс просто лежала на кровати, свернувшись калачиком на боку, и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. Этому занятию она предавалась часами, хотя от длительного пребывания в данной позе тело начинало болеть. Грейс то засыпала, то просыпалась снова. Потом, боясь, что пропустит время, когда нужно будет забирать сына (про школьный автобус Грейс так и не сообразила), она заставила себя сесть на постели, чтобы завести будильник на четырнадцать сорок пять. Потом улеглась обратно на бок и снова уставилась прямо перед собой.

Последующие дни Грейс проводила так же. Это превратилось в рутину, часть распорядка дня. Проводить Генри, забраться в кровать, лежать часами, снова встать, встретить Генри. Обязанности свои Грейс выполняла четко и пунктуально, за расписанием следила тщательно. Грейс не чувствовала ничего, кроме глухого отчаяния и легкого головокружения, потому что в эти дни часто забывала поесть. Время от времени Грейс принималась гадать, как долго это будет продолжаться. Но в основном она на эту тему не задумывалась. Грейс вообще старалась не задумываться. Ее отчаяние было похоже на большую пустую комнату с грязными окнами и полинявшим скользким полом. Там Грейс и пребывала, пока Генри не было дома. А когда будильник возвещал, что уже четырнадцать сорок пять, Грейс вставала, одевалась, заглядывала в холодильник, составляла список покупок и отправлялась встречать сына. Больше в ее жизни ничего не происходило. Впрочем, делать что-то другое Грейс и не хотелось. Этот распорядок оставался неизменным изо дня в день, не считая выходных.

Между тем страхи по поводу тяжелого испытания, ожидающего Генри на новом месте, оказались совершенно напрасными. В первый день сын легко и непринужденно вошел в кабинет, отведенный для седьмого класса. Встретили его вполне приветливо и даже не стали задавать вопросов, с чего вдруг житель Нью-Йорка посреди учебного года перебрался в провинциальный Коннектикут. А к концу первого дня у Генри появился даже не один, а целых два друга. Началось знакомство с того, что мальчики спросили, чем увлекается Генри, а узнав, что он любит аниме, очень обрадовались.

– «Аниме»? В смысле, мультики? – нахмурилась Грейс. Обо всем этом сын рассказал, когда они ужинали в «Смиттис», пиццерии в Лейквилле.

– Аниме – это японская анимация. Например, «Унесенные призраками»…

– А-а, – произнесла Грейс, хотя все, что сказал Генри, было для нее полной абракадаброй.

– Слышала про Миядзаки?

– Нет, этот мультфильм тоже не знаю.

– Миядзаки – режиссер «Унесенных призраками». В Японии он как Уолт Дисней, только намного круче. Представляешь, у Дэнни есть DVD с оригинальной версией «Небесного замка Лапута». В субботу приглашал меня посмотреть. Можно? Ты ведь не против?

– Нет, конечно, – изобразила энтузиазм Грейс, хотя для нее было серьезным испытанием отпустить от себя Генри в выходной день. – Как, ты сказал, называется мультфильм? «Небесный замок Ла… Лу…»?

Вообще-то про этот мультфильм Грейс слышала, но считала его детским и не представляла, что интересного могут найти в нем мальчики предподросткового возраста. Впрочем, какая разница?

– Лапута. Сюжет вроде как основан на «Путешествиях Гулливера» Джонатана Свифта, а еще на индуистской легенде, но действие вроде как происходит в Уэльсе. У Миядзаки вообще много этих «вроде как».

Генри посмеялся над собственной шуткой – если это, конечно, была шутка. От этого разговора Грейс уже пребывала в состоянии глубокой озадаченности.

– У Дэнни есть японская версия с английскими субтитрами, а оригинал всегда лучше, правда?

– Да. Наверное, – кивнула Грейс. – Значит, аниме… И давно ты увлекся японской анимацией? Ты про нее раньше ни разу не упоминал.

– В прошлом году папа водил в кино на «Ходячий замок», – совершенно спокойно и невозмутимо ответил Генри.

– A-а, – кивнула Грейс, изо всех сил изображая жизнерадостность. – Понятно.

И поспешно сменила тему.

На следующий день Генри снова отправился в школу, а Грейс – в кровать.

Еще одной неожиданностью оказалось, какая сильная в школе программа. По социологии проходили результаты полевых исследований, собранные Маргарет Мид на Самоа[49]. По истории достаточно углубленно изучали Гражданскую войну[50], причем с использованием оригинальных источников. В список по литературе до конца года входили большинство стандартных и ожидаемых пунктов – «Алая буква», «Убить пересмешника», «О мышах и людях». Неканонические альтернативы, в изобилии предлагавшиеся вниманию учащихся в частных школах Нью-Йорка, отсутствовали. С недавних пор подобную литературу начали включать в программу в превеликом множестве, чтобы подчеркнуть свою политкорректность. А программа по математике, как выяснилось, и вовсе опережала реардонскую. Грейс рада была узнать, что не успел Генри начать ходить в школу, как уже стал готовиться к контрольной по французскому и писать сочинение, в котором требовалось проанализировать характер Джема Финча[51]. Причем сдать это сочинение предстояло уже в следующую пятницу.

А еще Генри хотел поучаствовать в отборе новых игроков для школьной бейсбольной команды.

– А как же скрипка? – спросила Грейс.

В первый раз они затронули эту тему.

– В школе есть оркестр, группа и хор.

Грейс вздохнула. Конечно, класс, в котором группа неумелых скрипачей безо всякого энтузиазма кое-как пиликает музыку из фильма «Форрест Гамп», – это отнюдь не то же самое, что пыльные комнаты Виталия Розенбаума, но пока сойдет…

– Думаю, тебе надо записаться в оркестр. Договорились?

Генри уныло кивнул. По крайней мере, на этом обсуждение трудной темы завершилось – пока.

Грейс по-прежнему продолжала сама отвозить Генри в школу утром и забирать днем. Как ни странно, сын не возражал, хотя не мог не заметить, как его одноклассники перед началом уроков толпой вываливаются из желтого автобуса, а когда занятия заканчиваются, такой же толпой забираются в это транспортное средство. Может быть, Генри отчасти догадывается, как важны для Грейс эти ежедневные поездки, как они помогают ей держать себя в руках. Так ее лежание под одеялом становилось четко ограничено.

Позже Грейс нарочно заглянула в календарь, чтобы проверить, как долго у нее продолжался этот период. Но однажды утром в конце января, как обычно отвезя Генри в школу, она вдруг повернула не на юг, к озеру, домику, кровати и часам, а на север, в сторону Фоллс-Виллидж и библиотеки. Там, сидя в строгом кресле с высокой спинкой, Грейс в окружении портретов девятнадцатого века и натюрмортов в резных рамах читала газету «Беркшир рекорд». Новости были одна интересней другой – результаты матчей местных команд и глубокие аналитические статьи на тему зонирования окрестных земель.

Иногда Грейс встречала в библиотеке Лео Холланда, а однажды утром в конце января отправилась выпить с ним чашечку кофе в кафе «Той Мэйкерс». По Главной улице идти до кафе было недалеко. Из незнакомца Лео успел превратиться в хорошего знакомого. Теперь он больше не был для Грейс соседским пареньком, которого она помнила только по шумным забавам на озере, которые так выводили из себя маму. С тех пор как они встретились у почтового ящика, Лео пару раз заходил к Грейс. В первый раз принес большой пластиковый пищевой контейнер с блюдом, которое назвал «куриным рагу». То ли Лео не любил красоваться, то ли не хотел, чтобы Грейс решила, будто он красуется, но одно она знала точно – Лео приготовил вовсе не рагу, а самого настоящего петуха в вине. Во второй раз сосед явился с буханкой пшеничного хлеба «Анадама», который испек сам, дома. Оба подношения, по утверждению Лео, было остатками от ужинов, которые он раз в пару недель устраивает для своей «группы». Про группу сосед упомянул таким небрежным тоном, что Грейс оставалось только гадать, что он имел в виду. Группу студентов? Ученых? Терапевтическую группу? Кружок по вязанию, международную неправительственную организацию «Эмнести интернэшнл»? Оставалось только гадать. Подробного ответа Лео дать не соизволил. Однако Грейс одолело любопытство, и когда Лео снова упомянул свою «группу» за посиделками в кафе, решила уточнить, о какой конкретно группе речь.

– О музыкальной. Как видите, я выражался в самом прямом смысле, – ответил Лео. – Хотя настоящей группой нас не назовешь. Все мы – просто ботаники средних лет, в свободное время балующиеся игрой на струнных. Понимаю, обычно свои группы организуют подростки, а потом играют в родительских подвалах. Впрочем, наш второй скрипач как раз подросток. Сын моей хорошей подруги Лирики. Сама Лирика играет на мандолине.

– Лирика? – повторила Грейс. – Подходящее имя для музыкантши.

– Что ж поделаешь? Родители – хиппи, – развел руками Лео. – Но вообще-то имя Лирика ей подходит. Преподает музыку в колледже Бард, учит студентов искусству игры на мандолине. Я тоже там преподаю. Впрочем, об этом, кажется, уже говорил…

– Вообще-то нет. – Грейс принялась размешивать сахар в капучино. – Вы сказали только, что у вас академический отпуск. А где конкретно преподаете, не упомянули.

– Что ж, теперь вы знаете. В Барде. Отличное место для работы, но в плане академических отпусков ситуация обстоит хуже – спокойно трудиться не дают. – Лео рассмеялся.

В углу маленького кафе стоял большой деревянный стол, за которым сидел какой-то родительский комитет, как водится полностью состоявший из мамаш. Грейс невольно вспомнила о комитете, в котором участвовала сама, – кстати, и собирались они за очень похожим деревянным столом. Женщины деловито переговаривались, держа перед собой желтые блокноты. С другой стороны лежала стопка книг о мотоциклах, а сверху, как ни удивительно, фотография Лайзы Миннелли с автографом. На вид снимку было лет двадцать, не меньше.

– Отсюда до Барда меньше часа езды, зато звонить перестали. Иначе и сотой доли сделать не удалось бы. А что касается группы, то вместе мы играем уже больше пяти лет. Участники, конечно, не обрадовались, узнав, что теперь придется ехать ко мне в такую глушь. Но после первого раза втянулись. Кажется, даже понравилось. Тут есть один большой плюс – нет соседей, которым мы можем помешать. Вернее, почти нет, – исправился Лео. – Бывает, весь вечер играем. А иногда и по ночам, если Рори на следующий день не надо на лекции. Рори – наш второй скрипач. Ну и конечно, устраиваем роскошные пиры.

– Спасибо, что делитесь с соседями, – добродушно произнесла Грейс.

– Не стоит благодарности.

– Ах вот откуда музыка! – вдруг сообразила Грейс. – Часто слышу, как вы играете, но трудно понять, с какой стороны доносится звук. Иногда кажется, что из леса. Значит, это ваша группа играет.

– В Аннандейле-на-Гудзоне аудитория у нас скромная, – с мягкой иронией произнес Лео. – Сами понимаете – родные, близкие, коллеги, студенты, надеющиеся сдать экзамены на отлично… У нас, кстати, и название есть – «Дом ветра». Так называются развалины на Шетландских островах. Если верить Колуму – это еще один наш музыкант, – там живет много привидений. Видите ли, Колум вырос в Шотландии и часто ездил в походы – в том числе и по Шетландским островам. Все спрашивают, откуда он знает про этот Дом ветра, – чуть смущенно прибавил Лео, потому что Грейс вопроса не задала. Впрочем, только по одной причине – просто не успела, Лео уже все объяснил.

– Я, конечно, слышала вашу музыку только отрывками, но, по-моему, играете вы хорошо.

Тут Лео, кажется, решил, что хватит говорить о себе. Некоторое время они сидели в неловком молчании, уставившись в свои чашки с кофе. Между тем женщины напротив – одну из них Грейс узнала, это была мать ученика школы, где теперь учился Генри, – начали понемногу расходиться. Тут дверь распахнулась, и вошли двое высоких, крупных мужчин. Повар, женщина с длинными седыми косами, уложенными вокруг головы, кинулась к стойке и перегнулась через нее, чтобы обнять вновь прибывших.

– Значит, пишете книгу? – стремясь прервать затянувшуюся паузу, спросила Грейс.

– Да. Надеюсь закончить к июню. В этом году летние занятия веду я.

– А о чем книга?

– Об Эшере Леви[52], – ответил Лео. – Слышали о таком?

Грейс покачала было головой, но потом вспомнила:

– Ах да! Его же иногда еще называют Эссером Леви!

– Точно. – Лео обрадовался так, будто Грейс оказала ему неоценимую услугу. – Эшер, он же Эссер. Я ведь и забыл, что вы из Нью-Йорка. Конечно же вы слышали про Эссера Леви.

– Вообще-то кроме имени ничего про него не знаю, – принялась отмахиваться от избыточных похвал Грейс. – Кажется, в Ист-Виллидж есть школа, названная в его честь.

– А еще парк в Бруклине. И досуговый центр. И даже улица! Эшер стал первым в Нью-Йорке землевладельцем еврейского происхождения. Более того – вполне возможно, он вообще был первым евреем в Америке. Вот и пытаюсь разобраться, действительно он является первым еврейским поселенцем или все-таки нет.

– Надо же, а я и не знала, – рассмеялась Грейс. – Первый еврейский землевладелец в Нью-Йорке. Должно быть, Эссер и представить не мог, что в городе появятся учреждения вроде клуба «Гармония»[53]. А синагога Эману-Эль?

– Папа прозвал ее Нотр-дам-де-Эману-Эль, – предался воспоминаниям Лео. – Он некоторое время ходил туда. А потом познакомился с мамой и стал квакером[54]. Папа говорил, что половина ребят, которые вместе с ним готовились к бар-мицве, подались или в квакеры, или в буддисты. Шутил, что уж лучше сидеть в храме на скамье, а не на полу, поэтому и предпочел квакерство. А еще у квакеров наклейки для машины веселее.

– Кажется, помню вашего папу! – воскликнула Грейс. – Он еще ходил в таком широком длинном свитере, наподобие балахона, правильно? В светло-зеленом, да?

– Ах, этот свитер, – кивнул Лео. – Мама с ним боролась, будто с врагом. Годами прятала. Надеялась, папа про него забудет и наконец наденет что-нибудь, что не будет свисать до колен. Но у папы на любимый свитер был просто нюх! Сразу принимался рыться в шкафу или на полке, куда мама его засунула. А когда мама умерла, взял и выбросил свитер. Представляете, в один прекрасный день я нашел его в мусоре. Тогда даже не стал спрашивать, почему папа так поступил.

Грейс кивнула. Она подумала о собственном отце и пластиковом пакете с украшениями, на которые он не мог больше смотреть – такие неприятные воспоминания вызывал этот предмет.

– У меня тоже мама умерла, – произнесла Грейс, хотя была не уверена, что это прозвучало уместно. Однако Генри кивнул:

– Примите мои соболезнования.

– Вы тоже.

– Спасибо.

Помолчали еще некоторое время. Но, как ни странно, особого дискомфорта не ощущалось.

– Говорят, что оправишься, но по-настоящему этого никогда не происходит, – задумчиво проговорил Лео.

– Да. Точно.

Лео отпил маленький глоток кофе, потом рассеянно вытер губы тыльной стороной ладони.

– Вообще-то мама умерла здесь, на озере. Когда папа с братом уехали, решила задержаться еще на несколько дней. Хотела навести порядок перед тем, как запирать дом на зиму. Это случилось одиннадцать лет назад. Мы не уверены, что конкретно произошло – должно быть, отравление угарным газом, но результаты вскрытия были недостаточно конкретные. Только папа все равно на всякий случай заменил печь. Так ему было легче и спокойнее.

– Какой ужас, – произнесла Грейс. К сожалению, мать Лео она не помнила.

– А с вашей что случилось?

Грейс рассказала, как вернулась в Кембридж после весенних каникул. Пока она возилась с ключами в коридоре, телефон в комнате общежития звонил и звонил. Хотя мобильных телефонов тогда не было и узнать заранее, кто хочет с ней поговорить, Грейс не могла, но она сразу поняла, что эти звонки не означают ничего хорошего. Так и оказалось – в Нью-Йорке у мамы случился инсульт. Всего через час после того, как Грейс уехала на вокзал. Конечно, она сразу же отправилась обратно домой. В течение следующих нескольких недель, за которые мама так и не пришла в сознание, а шансы на постепенное выздоровление постепенно таяли, Грейс все дни проводила в больнице и бестолково суетилась вокруг обоих родителей. А потом Грейс поняла, что нужно сделать выбор – или полностью пропустить семестр, или возвращаться. Грейс решила вернуться. И, как ни ужасно, неожиданно произошло то же самое, что и в прошлый раз. Непрерывно звонящий телефон за толстой дубовой дверью общежития Киркланд-Хаус, лихорадочные поиски ключей и понимание, что звонок принесет очень, очень плохие новости. И опять Грейс поехала обратно в Нью-Йорк. На этот раз о том, чтобы доучиться семестр, не могло быть и речи. Пришлось нагонять летом.

Осенью Грейс съехала из общежития, и они с Витой сняли вместе квартиру. А потом, почти сразу же после этого, Грейс встретила Джонатана. Как бы ей тогда пригодились материнские советы! Марджори Уэллс Пирс-Рейнхарт познакомилась и сразу влюбилась в своего мужа на свидании вслепую в 1961 году, но брак их, как выяснилось, не был счастливым. Интересно, что бы она сказала, когда бы ей позвонила пребывающая в состоянии восторженной эйфории единственная дочь и принялась с жаром описывать прекрасного во всех отношениях молодого человека – честолюбивого, добросердечного, нежного, немножко растрепанного и по уши влюбленного в Грейс?

Сейчас Грейс понимала – мама, конечно, дала бы самый разумный в такой ситуации совет. Притормози. Не спеши. Присмотрись к нему повнимательнее, узнай получше.

Мама сказала бы: «Я, конечно, рада за тебя, но, пожалуйста, Грейс, не наделай глупостей».

Каких именно глупостей со стороны дочери опасалась бы мама, понятно и так.

– Очень жаль, что не довелось пообщаться с ней во взрослом возрасте, – вдруг проговорил Лео. – В смысле, в моем взрослом возрасте. Боюсь, когда был подростком, ни малейшей симпатии она ко мне не испытывала.

– Думаю, дело было не в вас, – вдруг само собой вырвалось у Грейс. – К сожалению, мама вообще была не слишком счастливой женщиной.

Грейс в первый раз произнесла вслух нечто подобное. После ее слов повисла тяжелая пауза. Грейс сама удивилась, как осмелилась сказать такое, да еще и просто знакомому. Ощущение было неприятное. Грейс взяла и объявила, что мама была несчастна. Не следовало этого делать.

– Иногда все происходит как-то… неаккуратно, что ли? – произнес Лео. – И тогда приходится придумывать историю, сюжет. Думаю, так часто бывает, когда кто-нибудь умирает.

– В смысле? – уточнила Грейс.

– Ну, люди придумывают историю. Взять, например, ваш сюжет. Вы возвращаетесь в общежитие. Звонит телефон. Вы снова возвращаетесь. И снова звонит телефон. Можно подумать, будто ваши приезды и отъезды как-то связаны со смертью вашей матери.

– Намекаете, что я возомнила, будто все вокруг меня вертится? – спросила Грейс. Она никак не могла понять, стоит обижаться на Лео или нет.

– Нет-нет, не в этом смысле. Конечно, всем нам иногда не чужды проявления нарциссизма. С другой стороны, все мы главные герои наших жизненных историй, поэтому порой и создается впечатление, будто все действительно вертится вокруг нас. Но это, конечно, не так. Просто такой уж нам отведен наблюдательный пункт.

Грейс рассмеялась. А потом, сообразив, по какому поводу смеется, рассмеялась еще раз.

– Извините, – произнес Лео. – Профессиональная деформация. Преподавателя и в свободное время тянет учить всех подряд. Перефразируя цитату из пьесы Дэвида Мамета «Гленгарри Глен Росс» «всегда закрывайте сделку» – «всегда учите»!

– Ничего страшного, – сказала Грейс. – Даже интересно. Мне самой эта мысль раньше в голову не приходила. А ведь я вроде как психолог.

Лео посмотрел на нее:

– Почему «вроде как»?

Но Грейс не ответила: она и сама не знала ответа на этот вопрос. С тех пор как она в последний раз вспоминала о ком-то из своих клиентов, прошло несколько недель. И еще больше времени миновало с тех пор, как Грейс считала себя вправе учить других, как нужно жить.

– Предпочла бы сейчас не обсуждать свою профессию, – проговорила она, вместо ответа.

– Хорошо, как вам будет удобнее, – успокаивающим тоном произнес Лео.

– Можно сказать, что у меня тоже академический отпуск, – прибавила Грейс.

– Хорошо. Я понял. Только мы ведь договорились не обсуждать этот вопрос.

– Да, – кивнула Грейс. И на этом они сменили тему.

Отец Лео больше не женился, однако уже некоторое время сожительствовал с одной дамой, которую, как ни забавно, звали Пруди[55]. Брат Лео, Питер, работал юристом и жил в Окленде. А еще, как оказалось, у Лео есть дочь.

– Вернее, не совсем дочь, – попытался объяснить он, но только еще больше запутал ситуацию.

– «Не совсем дочь» – это что-то новенькое.

– Состоял в гражданском браке с женщиной, у которой был ребенок, девочка. Зовут Рамона. В смысле, девочку, а не женщину. Мы решили расстаться как можно более мирно и цивилизованно, поэтому с Рамоной общаюсь до сих пор и очень этому рад, потому что обожаю ее.

– Как можно более мирно и цивилизованно, – задумчиво повторила Грейс. – Звучит замечательно! Прямо-таки в вольтерьянском духе![56]

Лео пожал плечами:

– В идеале хотелось бы, чтобы так и было, но на деле, увы, получается не всегда. Но, я считаю, в нашем случае попытаться стоит – ради дочери. Пусть даже Рамона «не совсем дочь».

Лео посмотрел на Грейс. Она сразу поняла, какой вопрос вертится у него на языке. Лео не решался спросить, что, собственно, привело ее сюда. Вот Грейс живет здесь, в домике на озере, вместе с сыном. Грейс бросила взгляд на собственную левую руку, проверяя, не сняла ли обручальное кольцо. Нет, кольцо на месте. За все эти недели она как-то не обращала на него внимания.

– И… часто вы с ней видитесь? С девочкой?

– Примерно раз в месяц, на выходных. Ее мама живет в Бостоне, так что ездить, конечно, приходится далеко, но иногда выбраться можно. А летом Рамона приезжает погостить на пару недель, но в последнее время и здесь наметилось осложнение. Видите ли, проблема в мальчиках, – с иронией в голосе пояснил Лео.

Грейс улыбнулась.

– Вернее, в их отсутствии. Очевидно, для четырнадцатилетней девочки это совершенно неприемлемая ситуация. Представьте – красивое озеро за городом и ни одного мальчика! Пытался растолковать, что ничего хорошего в нашем брате нет, но какое там! Рамона настояла, что поедет в летний лагерь, где этих мерзких типов, похоже, полным-полно! А мне придется удовлетвориться тем, чтобы заехать за ней в Вермонт и провести вместе неделю на полуострове Кейп-Код[57].

Допивая кофе, Грейс рассмеялась.

– И, если не хотите крупной ссоры, даже не думайте возражать, – посоветовала она. – У девочек четырнадцать – очень сложный возраст. Радуйтесь, что она вообще согласилась провести с вами время.

– Я и радуюсь, – не слишком счастливым тоном проворчал Лео. – Разве не видно?

Потом сосед снова пригласил их в гости, но Грейс опять ушла от ответа. Впрочем, на этот раз ее тон был чуть менее уклончив, чем прежде. Позже, раздумывая над такой переменой, Грейс пришла к выводу, что причина в Генри. Должно быть, они с Лео понравятся друг другу. И вообще, учитывая, что возле озера посреди леса живут только они трое, глупо было бы не наладить отношения. А еще Лео предложил, чтобы Генри принес с собой скрипку и, как выразился сосед, «сбацал» что-нибудь. Или, может, Генри хочет познакомиться с группой и поимпровизировать с другими музыкантами? Грейс едва не сказала, что ученики Виталия Розенбаума не «бацают» и не «импровизируют с группой» – они воспитаны совсем в других традициях. Впрочем, вряд ли язвительный учитель вообще признал бы Лео и других участников «Дома ветра» музыкантами. Но потом Грейс передумала и не стала ничего говорить. Однако и приглашение тоже не приняла. Вместо этого самым неприятным тоном, который, как Грейс надеялась, точно должен был отпугнуть соседа, спросила, известна ли ему разница между классической игрой на скрипке и забавами любителей. На что Лео просто ответил:

– Да. Разница в отношении.

– В отношении? – с неприкрытым скепсисом повторила Грейс. – Да что вы говорите!

– Да. Вот так все просто, – проговорил сосед, очень довольный собой.

– Но… в отношении к чему?

– Я, конечно, могу ответить и сейчас, но за последствия не отвечаю. Может, лучше вернемся к этой теме через пару недель?

Хорошо, с серьезным видом кивнула в ответ Грейс. Через пару недель так через пару недель.

Когда они встали и направились к выходу из кафе, Лео помахал женщине за стойкой. А Грейс, которая в кои-то веки целый час не думала о том, что ждет их с Генри, вернулась к машине, села внутрь и поехала в северном направлении.

За несколько дней до этого состоялся короткий телефонный разговор с Витой. Грейс позвонила из дома, по стационарному телефону, который на всякий случай подключила в розетку. Перед этим Грейс снова нанесла визит в библиотеку имени Дэвида М. Ханта. Рабочий номер Виты она отыскала в Интернете за тридцать секунд, а вот решиться его набрать оказалось куда более сложной задачей. Разговор, учитывая все обстоятельства, получился достаточно сдержанный. Но когда Вита предложила встретиться, причем не где-нибудь, у себя в кабинете в Питтсфилде, Грейс сразу согласилась. Это, конечно, было не совсем то, чего она хотела, но на самом деле Грейс сама толком не понимала, чего хочет.

Она инстинктивно подалась вперед, высматривая коварный черный лед на трассе 7. Особенно внимательной следовало быть, когда дорога изгибалась. Теперь путь стал для Грейс хорошо знакомым. За неимением большего пришлось назначить главным метрополисом Грэйт-Баррингтон. У Грейс появилась привычка отправляться сюда, когда не могла найти необходимое в Канаане или Лэйквилле – то есть в большинстве случаев. Откровенно говоря, Грейс превратилась в такую горячую поклонницу Беркширской продуктовой лавки, что былое увлечение «Эли’с» в Верхнем Ист-Сайде начало казаться безобидным и очень экономным. Еще Грейс понравилось сидеть в паре приличных ресторанов, она оценила достоинства мясной лавки, а также магазина, где продавали только старинный форфор, включая тот самый обещанный Грейс сервиз из «Хэвиленд».

Сам городок был симпатичный – это Грейс уже давно приметила. Главная улица ничем не отличалась от других своих американских собратьев, зато здесь скрывалась пара укромных мест, где так и тянет остановить машину и пройтись. С Грэйт-Баррингтон у Грейс было связано много воспоминаний. Давно закрывшийся универсальный магазин, где маме нравились приветливое обслуживание и выставленные на продажу туфли. Книжный магазин «Чердак» на Стокбридж-Роуд, где Грейс целыми днями рылась в пыльных томах, разыскивая ранние психологические труды. А большой антикварный магазин, где они с Джонатаном купили пейзаж с полем, в котором сельские жители косили сено. Теперь он висел у них в столовой на Восемьдесят третьей улице.

Но разве картина до сих пор их с Джонатаном? И столовая их? В любом случае ей не хотелось больше видеть это полотно – так же как и все остальные экспонаты музея, посвященного эпохе «Семейная жизнь Грейс».

К тому времени, как Грейс проехала Ленокс и направилась на северо-запад, стало пасмурно, и небо затянуло темными облаками. Вита дала подруге адрес. Грейс выехала из процветающего Беркшира с его Тэнглвудским музыкальным центром и домом-музеем Эдит Уортон. Теперь ее окружали рассыпанные на больших расстояниях друг от друга фермы и индустриальные окраины Питтсфилда. То самое место, которое внесли в список как одно из самых загрязненных, и настоятельно призвали улучшить ситуацию. Примерно здесь же пролегала граница, до которой простирались детские воспоминания Грейс. Раз или два ее возили сюда в Колониальный театр. Кроме того, каждое лето, когда выпадали дождливые дни, Грейс как минимум один раз водили в Беркширский музей. Вполне возможно, Вита сопровождала Грейс в некоторых из этих экспедиций, когда гостила у подруги в домике на озере. Странно было думать, что теперь Вита жила и работала в местах, с которыми в первый раз познакомилась благодаря их дружбе. Питтсфилд был одним из тех старых городков, которые обычно проезжают на пути куда-нибудь еще. Из автобусов и поездов здесь в основном высаживаются по одной причине – это конечная станция. Питтсфилд пребывал в состоянии прогрессирующего запустения. Когда-то величественные дома теперь стояли в районах, заглядывать в которые было опасно, а заходить в неухоженные лесистые парки после наступления темноты и вовсе строжайше не рекомендовалось.

Портер-центр размещался в нескольких зданиях, ранее принадлежавших компании «Стэнли электрик мануфактуринг». Строения были внушительные, из красного кирпича, и их расположение напоминало университетский городок. Но табличка на входе, а также охранник, вышедший, когда Грейс остановилась прочесть текст, утверждали, что идти ей следует к перестроенной резиденции, выкрашенной в классической бело-зеленой гамме. Здесь тоже висела скромная табличка с надписью «Администрация». Грейс припарковалась и постаралась взять себя в руки. Если верить подписи в электронных письмах Виты, подруга занимает здесь должность исполнительного директора. Причем размещается организация не только в этой группе бывших заводских построек. На самом деле ее отделения действуют по всему округу, до самого Уильямстауна на юге и Грэйт-Баррингтона на севере.

Если верить сайту, который Грейс изучила в библиотеке, они предоставляют самую разнообразную помощь: лечение от наркозависимости с помощью психологической интервенции[58], программы для девочек, ставших матерями в подростковом возрасте, индивидуальная терапия, группы для страдающих от депрессии и тревожных состояний, а также принудительное лечение для алкоголиков, наркоманов и совершивших преступления на сексуальной почве. Прямо какой-то психотерапевтический супермаркет, подумала Грейс, из машины окидывая взглядом длинные кирпичные корпуса. Много лет назад, когда Грейс выходила замуж, они с Витой обе собирались поступать в магистратуру – правда, подруга собиралась специализироваться в области социальной работы, однако обе планировали заняться индивидуальной терапией. Однако Грейс не ожидала, что карьера Виты сложится именно так. «Впрочем, я много чего не ожидала», – мрачно подумала Грейс.

Застегнув куртку, она взяла сумку, вылезла из машины и, постояв некоторое время рядом, закрыла дверцу. Внутри, в перестроенной главной гостиной, оказалось тепло, даже почти жарко. Женщина примерно возраста Грейс, волосы которой настолько сильно поредели, что сквозь них проглядывала кожа головы, предложила посетительнице сесть на строгий диван, спинка которого была украшена белыми кружевными круглыми салфетками. Грейс села и взяла, видимо, специально отобранную прессу – «Психология сегодня», детский журнал «Хайлайтс». Рядом – книга с картинками об истории Питтсфилда. Грейс принялась переворачивать страницы и рассматривать фотографии с оттенком сепии. Вот «Стэнли электрик мануфактуринг», вот улицы с элегантными викторианскими особняками, мимо некоторых из которых Грейс, возможно, проезжала по пути сюда. На одних снимках семьи устраивали пикники на траве, на других были запечатлены бейсбольные матчи – фотографий из последней категории было очень много. Похоже, Питтсфилд вообще считался «бейсбольным» городом. Надо рассказать Генри, решила Грейс. Сыну будет интересно.

– Грейси, – окликнул ее голос Виты. Грейс его сразу узнала. И интонация чуть торопливая, отчего казалось, будто Вите каждый раз не хватает дыхания закончить фразу. Грейс обернулась, улыбаясь про себя – улыбаться подруге она еще была не готова.

– Здравствуй, – сказала Грейс, вставая.

Женщины замерли, глядя друг на друга. Из них двоих Вита с детства была выше, а Грейс тоньше. Оба этих обстоятельства не изменились, но в остальном Вита преобразилась просто до неузнаваемости. Темные волосы, когда-то подстриженные в стиле «паж» (эта прическа, по мнению мамы Виты, идет всем без исключения), теперь были длинными, очень длинными. И почти полностью седыми. Вита носила их распущенными – впрочем, нельзя сказать, чтобы она вообще их как-то «носила». Волосы жили собственной жизнью, спадая на грудь и спину, завиваясь и сами выбирая себе место. Новый образ подруги оказался для Грейс такой неожиданностью, что она не сразу обратила внимание на остальное. Вита была одета в джинсы, практичные ботинки на толстой подошве со шнуровкой и черную рубашку с длинными рукавами. А на шее был небрежно повязан шарф от «Гермес» – совсем не та вещь, которую ожидаешь увидеть в сочетании со столь повседневным ансамблем. Грейс невольно уставилась на него.

– Знаю, знаю, – кивнула Вита. – Надела в твою честь. Узнаешь?

Не в силах выговорить ни слова, Грейс кивнула.

– Мы его вместе покупали, – наконец сумела произнести она.

– Точно, – улыбнулась Вита. – Ты мне помогала выбирать подарок на мамин пятидесятилетний юбилей. Я сначала не хотела его брать, но ты уперлась рогом и в конце концов уговорила. И правильно сделала. – Вита повернулась к женщине за стойкой ресепшн. Та с искренним интересом следила за разговором. – Лора, это моя подруга Грейс. Мы вместе выросли.

– Очень приятно, – произнесла Грейс.

– Взаимно, – ответила Лора.

– Этот шарф я подарила маме на день рождения, – пояснила для Лоры Вита. – Мама, конечно, была в полном восторге. Грейс молодец. Слушай ее советы – не ошибешься.

«Разве что в смысле одежды», – подумала Грейс.

– Пойдем, – предложила Вита и, развернувшись, зашагала вперед, показывая дорогу. Грейс последовала за подругой. В задней части дома они поднялись по узкой лестнице и оказались в комнате, которая, видимо, раньше служила спальней.

– Должна предупредить, – сказала Вита, придерживая дверь для Грейс. – Хочу, чтобы ты была готова. Сейчас я тебя обниму. Если ты, конечно, не против.

Грейс рассмеялась. Уж лучше смеяться, чем плакать.

– Давай обнимай, – наконец выговорила она. И они заключили друг друга в дружеские объятия. Тут Грейс снова чуть не разревелась. Обнявшись они стояли долго, причем не ощущали ни малейшей неловкости – разве что поначалу, да и то лишь со стороны Грейс.

Кабинет был небольшой. Окно выходило на один из длинных кирпичных корпусов и парковку возле него. К счастью, все это отчасти заслоняло дерево. Видимо, раньше здесь находился задний двор. Грейс решила, что здесь жила девочка-подросток – студийные портреты кинозвезд на стенах, занавески с волнистой отделочной тесьмой. На одной из полок за креслом Виты, среди учебников, научных журналов и стопок блокнотов для записей, Грейс разглядела фотографии детей в рамках.

– Чай будешь? – спросила Вита.

Она вышла и скоро вернулась с двумя чашками.

– Вижу, до сих пор предпочитаешь «Констант коммент».

– Да, по-прежнему храню им верность. Недавно переживала кризис среднего возраста и по глупости изменила «Констант коммент» с зеленым чаем, но потом одумалась и вернулась. Пару лет назад поползли слухи, что мой любимый чай больше не будут выпускать. Сразу полезла в Интернет, принялась выяснять подробности. Даже не поленилась написать в компанию «Бигелоу ти», и они клятвенно заверили меня, что это сплетни и домыслы. Но на всякий случай все равно заказала ящиков сто – про запас.

– Да, производители чая – народ ушлый, – согласилась Грейс и сделала глубокий вдох. От одного запаха сразу вспомнилось, как они вместе снимали квартиру в Кембридже.

– Еще какой. Разве порядочная компания станет продавать чай под названием «Баю-бай»? Вот и я о том же. Они явно что-то задумали. Помнишь, как любимые духи твоей мамы сняли с производства? А твой папа пытался нанять парфюмера, чтобы сделал их на заказ? Нет уж, спасибо, в такой ситуации оказаться категорически не желаю. В наше время просто заходишь на Ebay и закупаешь то, что нужно, а тогда… Это ведь, кажется, в конце семидесятых было? Нет, в те времена, если нужный товар пропадал с полок, приходилось как-то выкручиваться. Это было так трогательно, правда? Я про историю с духами.

Грейс кивнула. Да, трогательно – совсем как дарить жене украшение каждый раз, когда у тебя роман с другой женщиной. Если подумать, это тоже отчасти по-своему трогательно. Откровенно говоря, Грейс давно уже не вспоминала случай с духами. В тот год несколько месяцев все полки в доме были забиты флакончиками с тестовыми образцами. Парфюмер подписывал их – «Марджори 1», «Марджори 2», «Марджори 3» и так далее. Когда мама умерла, Грейс понюхала янтарную жидкость во флакончиках, прежде чем вылить их в раковину. Все образцы пахли одинаково противно. Но – да, это действительно было очень трогательно.

– Слышала про твоего отца, – осторожно произнесла Грейс. – Мои соболезнования. Надо было позвонить.

– Ни к чему сейчас об этом. Были моменты, когда позвонить следовало нам обеим, ну да что теперь поделаешь? Но за соболезнования спасибо. Я по нему скучаю. Очень. Даже не ожидала, что мне будет его так сильно не хватать. Знаешь, ближе к концу мы стали очень близки. Знаю-знаю, о чем ты сейчас думаешь, – улыбнулась Вита. – Сама удивилась. А мама – еще больше. Все спрашивала: «О чем вы там все время разговариваете? Целыми днями в комнате сидишь».

– В какой комнате? – спросила Грейс.

– Последние полгода папа был прикован к постели. Специально наняли сиделку из хосписа. Я сидела у его кровати, и мы просто разговаривали. Ты знала, что родители переехали сюда? Конечно, не совсем сюда, а в Амхерст, но все же. Мама до сих пор там живет. Дела у нее хорошо, даже отлично.

– Обязательно передавай привет.

– У нее очень насыщенная, интересная жизнь. Недавно записалась в музыкальный кружок, учится играть на барабанах. А еще стала дзен-буддисткой.

Грейс рассмеялась:

– Да, похоже, жизнь в Амхерсте и впрямь бьет ключом.

– Квартиру на Пятой авеню продали за бешеные деньги. Повезло – время было благоприятное. Мама тогда сказала папе: «Стю, ты только взгляни на эти цены! Надо поторопиться». За обыкновенную маленькую квартирку выручили целое состояние!

– Обыкновенную маленькую квартирку на Пятой авеню, – заметила Грейс.

– Да. Но апартаменты и впрямь роскошью не блещут. К тому же дом находится не на самой Пятой авеню, а рядом с ней.

– Зато из окон видно Центральный парк!

– Тебе лучше знать, – кивнула Вита. – Годами не обсуждала манхэттенскую недвижимость. Здесь эта тема для разговора не самая популярная. Откровенно говоря, даже соскучилась.

Грейс тоже соскучилась, и еще как. В последнее время очень осторожно и нерешительно подумывала о том, чтобы продать квартиру и больше в этот дом не возвращаться. Но от одной мысли на эту тему Грейс становилось так тяжело, что она тут же решала обдумать данный вопрос в другой раз.

– Давно ты здесь? – спросила Грейс у Виты.

– В Питтсфилде? С двухтысячного года. А до этого работала в Нортхемптоне. Руководила клиникой по лечению расстройств пищевого поведения при больнице Кули-Дикинсон. А потом здесь, в Портер-центре появилась вакансия. Искали человека, который должен руководить целой программой. Конечно, задача непростая, но меня трудности только раззадоривают. Здешнее общество относится к нашей сфере гораздо более недоверчиво, чем нортхемптонское. Пайонир-Вэлли – просто рай для психотерапевта. Но мне здесь очень нравится. Конечно, пришлось долго убеждать семью переехать, но в итоге все сложилось прекрасно.

Слово «семья» невольно резануло ухо. Казалось удивительным (но в то же время совершенно естественным), что у Виты есть семья, о которой Грейс ничего не известно. У нее ведь самой семья! Вернее, была.

– Ну давай, рассказывай. Про мужа, про детей, – набравшись смелости, велела Грейс. Вот так, правильно – это гораздо больше похоже на поведение взрослого, зрелого человека.

– Скоро познакомишься и сама всех увидишь. А ты как думала! Я тебя затем сюда и позвала, чтобы наверняка затащить на ужин. Рассудила – пока ты в наших краях, надо пользоваться случаем.

Грейс кивнула:

– Думаю, еще задержусь в ваших, как ты выразилась, краях.

– Вот и хорошо. А то твой отец мне ничего конкретного ответить не смог, – искренне ответила Вита. Но при этом одобрительно кивнула – ничего не поделаешь, от профессиональных привычек так легко не избавишься, даже при разговоре с друзьями. Наконец они с Витой подошли к главной теме – семейной драме, которая снова свела вместе давно не общавшихся подруг. Теперь вторая подруга, которую семейные драмы такого масштаба, судя по всему, не постигали, должна была сказать что-то вроде «а я предупреждала» или «вот что бывает, когда не слушаешь добрых советов». Но видимо, Вита была слишком вежлива, чтобы высказывать подобные соображения вслух. А может, у нее просто не было необходимости самоутверждаться за чужой счет. Но подруге такие мысли наверняка приходили в голову. Уж Грейс бы на ее месте точно об этом подумала. Впрочем, после того, в какую историю угодила она сама, охота судить других сразу отпала.

Грейс сделала глубокий вдох:

– Да. Пока и сама точно не знаю, сколько пробуду. Надо во многом разобраться. У меня есть сын. Он здесь, со мной. Генри просто замечательный мальчик.

– Я так и поняла, – улыбнулась Вита. – Его дедушка того же мнения.

– Сейчас учится в местной средней школе. Представляешь – здешняя программа по математике опережает реардонскую. Нет, я серьезно. Только сейчас поняла, сколько во мне снобизма.

Вита рассмеялась:

– Меня и саму ждало много приятных сюрпризов. Правда, для одной из моих девочек пришлось искать частную школу, но не потому, что в государственной качество образования низкое. Нет, у нас другие проблемы. Нарочно искали маленькую школу, чтобы за ней там все время был присмотр. Но уверена, что реардонская подготовка в любом случае… Как, ты сказала, зовут твоего мальчика?

– Генри, – подсказала Грейс.

– Так вот, Реардон в любом случае сослужит Генри хорошую службу, чем бы он ни решил заняться. Я и сама поняла, какое качественное получила образование, только когда поступила в университет Тафтса. Не понадобилось ни привыкать, ни осваиваться, ни пытаться понять, о чем вообще говорит преподаватель. Смогла сразу полноценно приступить к учебе. В таких школах, как Реардон, к этому готовят. Но у меня есть только опыт ученицы. А каково быть родительницей ученика Реардона?

Грейс невольно улыбнулась:

– Откровенно говоря, среди мамаш тот еще балаган творится. Помнишь Сильвию Штайнметц?

Вита кивнула.

– Сильвия единственная из наших выпускниц, у кого ребенок учится в одном классе с Генри. У нее приемная дочь. Так вот, кроме Сильвии, других нормальных, адекватных людей там днем с огнем не найдешь. А остальные… Противно сказать, сколько у них денег! А главное, абсолютно уверены, будто все должны заботиться об их удовольствии и удобстве. В общем, ты себе не представляешь, какая там атмосфера.

– Почему? Представляю, – вздохнула Вита. – Я ведь до сих пор выписываю «Нью-Йорк таймс». Уж о чем, о чем, а о том, что не попала в это так называемое высшее общество, ни капельки не жалею. Но должна признаться: когда вдруг подумала, что мои дети в Реардоне учиться не будут, даже как-то расстроилась. Там ведь очень здорово было… А история у школы какая! Начиналось ведь все с образования для детей рабочих… Помнишь?

Грейс, улыбнувшись, процитировала:

Пусть наши мастера, кто на все руки,

Теперь возьмутся за гранит науки!

Грейс и сама удивилась, что не забыла этот стишок. И тут она поняла, что Джонатан забрал не только деньги и драгоценности. Теперь было совершенно ясно, что больше Генри в прежней школе не учиться, а значит, и сама Грейс, увы, перестанет быть мамой ученика Реардона. Конечно, в сравнении со всем остальным это была мелкая неприятность, но Грейс все равно не смогла сдержать огорчения.

Она принялась расспрашивать о детях Виты. Их у подруги было трое. Мона – та самая, которая училась в частной школе в Грэйт-Баррингтоне, – настолько любила плавать, что уже почти превратилась в амфибию. Четырнадцатилетний Эван обожал роботов, а Луизе, которая с раннего детства так любила обниматься, что в семье ее в шутку прозвали Липучкой, только что исполнилось шесть, и девочка наконец-то начала проявлять интерес к чему-то за пределами дома и семьи – особенно если этим чем-то были лошади.

Вита вышла замуж за юриста, специализирующего на правовой охране окружающей среды. Даже после того, как в Питтсфилде навели порядок и его вычеркнули из списка самых загрязненных объектов, работы по его специальности здесь хватало.

– Скоро сама со всеми познакомишься, – пообещала Вита. – Погоди, еще надоедим.

– Неужели совсем на меня не злишься? – вдруг ни с того ни с сего спросила Грейс, когда повисла пауза. Да, пауза была неловкая, но такие у них в разговоре повисали уже несколько раз. – Извини за очевидный вопрос, – прибавила Грейс. – Я, если честно, немного сердилась. Но теперь-то между нами никаких обид?

Вита вздохнула. Подруга сидела по другую сторону огромного, неказистого стола, заваленного папками всех цветов радуги.

– Трудно ответить, – наконец серьезно произнесла она. – Нет, пожалуй, больше не злюсь. А если и злюсь, то исключительно на себя. Да, на себя я очень зла. Слишком легко сдалась, надо было бороться, не позволять ему меня вытеснить. Теперь понимаю – я тебя подвела.

– В смысле? – спросила озадаченная Грейс. – Как это – вытеснить?.. Как это – подвела?..

– Я не должна была допускать, чтобы твой муж, который меня сразу насторожил и заставил встревожиться, разлучил меня с моей ближайшей любимой подругой. Я ведь даже достойного сопротивления не оказала и поделиться тревогами с тобой так и не решилась. А ведь тревоги были, и серьезные. За это себя простить так и не смогла. И теперь хочу попросить прощения. Прости меня, пожалуйста.

Грейс пораженно уставилась на Виту.

– Не волнуйся, я не рассчитываю, что ты сразу сможешь это сделать. Не представляешь, как я переживала. Слава богу, что живу в Западном Массачусетсе, и вокруг столько психотерапевтов! Сколько раз хотелось позвонить тебе и все выложить! Но, как ты уже знаешь, всякий раз удерживалась. Знаешь, как говорят? Врачи – худшие пациенты.

Вита коротко рассмеялась, затем продолжила:

– Проблема не в том, что твой Джонатан мне не понравился. Нет, тут было кое-что посерьезнее. За тобой ухлестывали разные парни, одни мне нравились, другие не очень. И я понимала, чем тебе приглянулся Джонатан. Такая харизма, такой магнетизм… Обаятельный, умный. Но когда он в первый раз на меня посмотрел… заметь, дело было в тот вечер, когда вы только что встретились! Так вот, когда я спустилась в подвал и стала тебя искать, то в коридоре наткнулась на вас двоих. Вы стояли и разговаривали, и тут Джонатан посмотрел на меня таким тяжелым взглядом… Мол, «руки прочь, это мое».

Ошеломленная Грейс смогла только кивнуть.

– В общем, сразу поняла, что будет трудно, и на дружеское отношение рассчитывать нечего. Сначала попыталась начать с чистого листа, будто этой сцены в коридоре и не было. Ну, знаешь, взглянуть на него непредубежденным взглядом, найти что-то хорошее или хотя бы нейтральные отношения наладить. Бесполезно. Потом решила просто ждать – вдруг то, что я заметила, и тебе тоже в глаза бросится? Но нет – жду, жду, а толку никакого. А потом, когда стало ясно, что это у вас серьезно, запаниковала. Попыталась наконец поговорить с тобой…

– Нет, не было такого, – перебила Грейс, но тут вспомнила вечер в «Скорпион Боулс». У Виты был день рождения, и раньше они с Грейс там не тусовались – во всяком случае, вместе. Вот и решили сходить, пока еще не закончили учебу. Впрочем, подробности этого вечера Грейс помнила весьма смутно. И не только подробности. Впрочем, ничего удивительного. Вот что бывает, когда мешаешь джин, ром и водку.

– Было-было, – вполне добродушно возразила Вита. – Не скажу, что попытка была удачная, но я все же попробовала. Конечно, на пьяную голову лучше за такие важные дела не браться, но в трезвом виде у меня бы просто смелости не хватило. В общем, взяла да и спросила, что тебе больше всего нравится в Джонатане. И каждый раз, когда ты называла какое-нибудь качество, просила привести пример и спрашивала, как он это качество проявил. Но вразумительного ответа не добилась. Я вопросы задаю, а ты твердишь, как попугай: «Знаю, и все». Потом спросила, рассказывал ли тебе Джонатан, почему не общается ни с кем из родных. Почему у него нет друзей, кроме тебя. Спросила, не тревожит ли тебя, как быстро Джонатан стал важной частью твоей жизни. Не слишком ли быстро развиваются ваши отношения? А еще задала такой вопрос – может, Джонатан потому и кажется тебе идеальным мужчиной, что ты ему при первой же встрече сама выложила, что для тебя значит этот самый идеал? Ты ведь ему рассказала, что тебе нужно, что для тебя важно, вот он тебя всем этим и обеспечил…

– Погоди, – перебила Грейс. – А здесь-то что не так? Разве не все ищут человека, который будет удовлетворять их потребности?

– Да, – ответила Вита, мрачно уставившись на дно пустой чашки. – Ты и тогда так говорила. Но в случае Джонатана все не так просто. С ним, кажется, вообще просто не бывает. А может, это я задним умом такая наблюдательная и сообразительная. Тогда только и делала, что спрашивала себя: ну, и чем тебе не угодил Джонатан? Грейс от него в восторге, а ведь она девушка умная, не то что ты!

– Вита, не говори так, это неправда, – заспорила Грейс, будто суть разговора была именно в этом.

– Во всяком случае, мне казалось, что из нас двоих умнее ты. А из-за этой истории с Джонатаном и вовсе начала считать себя полной дурехой. Сама посуди – чувствовала, что с этим парнем что-то не так, но – что конкретно, понятия не имела. Оставалось только руками развести. Красавец, студент Гарварда, учится на врача, хочет стать педиатром! Чего мне, спрашивается, еще надо? Не пьет, не курит – в отличие от нас. Ну, ты помнишь.

– Да уж помню.

– А главное, от тебя без ума. С самого начала ни на шаг не отходил. Только и слышно – Грейси то, Грейси се… Вот я и призадумалась – а вдруг это просто банальная зависть? Но у меня тогда был бойфренд. С ним я на ту самую вечеринку и пришла, помнишь?

– Да, конечно, его звали Джим, – просто ответила Грейс.

– Значит, зависть исключается. В общем, не знала, что и думать. Даже вспомнила фильм «Детский час»[59] – вдруг у меня тот же случай? Но нет, однополая любовь – это не мое.

– Вита, Вита, – покачала головой Грейс и невольно улыбнулась.

– Сейчас понимаю – это, конечно, была полная глупость. Просто ничего другого в голову не приходило. В общем, напрягал меня этот Джонатан, а почему напрягал – загадка. Даже к психологу в Тафте обратилась, но там сказали: «Разумеется, вы переживаете, ведь теперь ваша лучшая подруга уделяет вам гораздо меньше времени». Но я-то знала, что проблема не в дружеской ревности, а в Джонатане. При каждой встрече с ним сердце быстрее биться начинало, и отнюдь не в хорошем смысле. В общем, чую – от парня лучше держаться подальше, вот только почему? Тогда не знала, – мрачно прибавила Вита. – Зато теперь, кажется, знаю.

Теперь сердце быстро забилось у Грейс. Вот они и добрались до сути дела. И суть эта скрывается за дверью, которая пока закрыта, но уже потихоньку открывается. И за дверью этой скрывается слово, от которого Грейс всеми силами отмахивалась, потому что пока была не готова. Ей это было не нужно. Возник соблазн снова обойти острый угол. Грейс до сих пор не готова была признать, с каким человеком связала жизнь.

– Знать бы, где упасть… – неуместно легкомысленным тоном произнесла она. – Задним умом все крепки. Что ж, будем учиться на ошибках.

– Я тебе сейчас расскажу про одну вещь. С моими пациентами такое часто бывает. Уверена, что и с твоими тоже. Приходят, начинают рассказывать про свои проблемы, и все как один твердят, что начались эти самые беды из-за одной «большой ошибки» – так я ее называю. У всех большая ошибка своя. В первый раз напились, попробовали наркотики, связались не с тем, послушались плохого совета… И все, что произошло потом, якобы связано с тем событием или решением. Мол, не оступись я тогда, все сейчас было бы замечательно. А я всегда сижу и думаю – ну уж нет, так только в книгах и фильмах бывает. А в жизни все по-другому. Это тебе не сказка – налево пойдешь – будет это, направо пойдешь – будет то… Тут, в какую сторону ни свернешь, все равно окажешься там же. Спору нет, наркотики пробовать – еще какая ошибка, только проблема-то гораздо сложнее, что-то ведь тебя на это толкнуло. А бывают случаи, когда просто не можешь ругать себя за глупость. Разве может быть неудачным решение, которое принесло в твою жизнь что-то прекрасное, замечательное? Например, как твой сын.

Но Грейс на эту уловку не поддалась. Да, Генри и прекрасен, и замечателен. Грейс не жалела ни об одном своем решении, какие бы последствия оно ни повлекло, – главное, что благодаря им у нее появился Генри. Но Грейс обратила внимание не на сами слова Виты, а на то, что подруга как психолог работает совсем по-другому, чем она сама. У Виты совершенно другие взгляды. Причем она в некотором роде права – Грейс и впрямь воспринимала жизнь как череду важных решений, от которых зависит последующее благополучие. Если оступишься, в некоторых случаях у тебя будет второй шанс, но чаще всего – нет. Действительно, клиенты являлись на прием с «большой ошибкой» наготове – большинство точно знали, когда и что именно пошло не так. Иногда клиенты допускали неточности, и оказывалось, что проблема появилась немножко раньше, чем они ее заметили. Но в основном задача Грейс как профессионала состояла как раз в том, чтобы обнаружить эту самую большую ошибку. Грейс всегда считала очень важным показать клиентам, на каком именно «перекрестке» они повернули не на ту дорогу. Ведь, только поняв это и осознав свою ошибку, можно исправить ситуацию и двигаться вперед.

Получалось, метод Грейс больше всего напоминал поиски козла отпущения. Впрочем, это слишком сильно сказано. На чувстве вины далеко не уедешь. Но неужели Грейс свойственен вот такой «сказочный» подход к жизни – одна развилка, потом вторая, потом третья и так далее? В общем-то да. Разумеется, да.

Вот почему Грейс так хотелось предупредить своих клиентов, объяснить, что, если они будут осторожны, к семейному психологу обращаться и вовсе не придется. Не совершайте больших ошибок! Да-да, вот именно, не берите пример с меня, мысленно сыронизировала Грейс.

– Кажется, мне нужен психолог, – наконец проговорила она, хотя Вита не знала о ее размышлениях и могла не понять, что имеет в виду подруга.

– А что? Почему бы и нет? – добродушно отозвалась Вита. – Могу посоветовать классных специалистов.

– Ни разу не была у психолога, – призналась Грейс. – Только в магистратуре, в качестве практики. А так не приходилось… – Грейс задумчиво помолчала. – Странно, правда?

– Ну, не знаю, – поджала губы Вита. – По-моему, не страннее, чем дантист, который советует всем пациентам чистить зубы зубной нитью, а сам этого не делает. Хотя не скрою, немножко удивилась…

– А ты, значит, к психологу ходила?

– И не к одному. Некоторые лучше, некоторые хуже, но у всех чему-то научилась. Да что там, если бы мы с Питом в свое время не нашли очень хорошего семейного психолога, до третьего ребенка дело не дошло бы. Поэтому очень рада, что мы тогда обратились к грамотному специалисту. – Вита пристально поглядела на нее через стол. – Ничего не хочешь сказать, Грейси?

Грейс посмотрела на Виту. Она совсем забыла, что подруга зовет ее Грейси. Вместе с Витой из ее жизни ушло и это уменьшительно-ласкательное имя. Грейс это обстоятельство искренне огорчило. Мама как-то рассказала, что бабушку, ту самую, в честь которой ей дали имя, тоже называли Грейси.

– Я совершила большую ошибку, – грустно произнесла она. – Как мне вообще взбрело в голову учить других жизни? Не представляю, откуда взялось столько высокомерия!

– Да ладно тебе, – отмахнулась Вита. – Бывает, клиентам нужны доброта и понимание. Случается, им надо показать, что нужно быть добрее к себе. Но так же часто клиентам требуется, чтобы для них все разложили по полочкам. А у тебя к этому делу настоящий талант. Ты отличный психолог.

Грейс резко вскинула голову.

– Ты-то откуда знаешь? – спросила она. – Когда поступила в магистратуру, мы с тобой уже не общались. Не тебе судить, какой я психолог.

Вита развернулась в массивном крутящемся кресле. Подруга потянулась к полке и сняла с нее предмет, который Грейс сразу узнала, но никак не ожидала увидеть здесь, в этом кабинете. Оставалось только удивляться, как Грейс не приметила его раньше.

– Хорошая работа, – произнесла Вита, кладя переплетенные гранки на стол. – Очень, очень хорошая.

«Боже мой», – подумала Грейс. А может быть, даже произнесла вслух. Вид листы имели несвежий – их явно читали, и возможно, несколько раз. Грейс в первый раз видела зачитанную копию этих гранок – страницы чуть потрепаны, некоторые уголки загнуты. Грейс часто представляла, как, например, едет в метро, и тут замечает незнакомого человека, читающего ее книгу. Должно быть, то же самое бывает у писателей. Посещали Грейс и другие честолюбивые фантазии. Вот коллеги изучают ее труд и жалеют, что их самих такие правильные, умные мысли не посетили. А преподаватели понимают, что им есть чему поучиться у бывшей студентки. Особенно это касается мамы Роз. Грейс представляла, как мама Роз сидит у себя в кабинете, на одной из толстых ковровых подушек, держит на коленях гранки и время от времени кивает, соглашаясь с доводами Грейс. Ученица, вставшая на одну планку с учительницей, а кое в чем и превзошедшая ее! Но, увы, теперь на это нечего и рассчитывать.

– Ничего не понимаю. Откуда у тебя гранки моей книги? – спросила Грейс у Виты.

– Иногда пишу рецензии для «Дейли Хэмпшир газетт». У них есть рубрика книжных новинок, и, если выходит какая-нибудь психологическая книга, обращаются ко мне. Но признаюсь честно – на этот раз сама попросила, чтобы мне дали именно эту книгу. Просто стало любопытно, не более того. Но когда начала читать, оторваться не могла. Ты, наверное, спросишь, со всем ли я согласна? Нет, Грейси. Конечно нет. Далеко не со всем. Так же как и ты со многим поспорила бы в книге, которую написала бы я. Но сразу чувствуется главное – ты искренне заботишься о клиентах, тебе не наплевать на их благополучие. А еще ты очень хорошо показываешь, как люди сами наживают себе проблемы, которых могли бы избежать. По-моему, это очень полезно.

Грейс покачала головой:

– Ничего подобного. Всю книгу, от начала и до конца, только и делаю, что тычу людей носом в их ошибки. Единственное, что она показывает, – автор стерва.

Тут Вита запрокинула голову и от души расхохоталась. Длинные седые волосы заструились по черной рубашке подобно серебристой реке. Вита смеялась очень долго, гораздо дольше, чем было уместно.

– Ну, и что тут смешного? – наконец спросила Грейс.

– Да много чего. Я тут подумала, для женщин вроде нас «стерва» – это комплимент. А вот когда назовут милой, действительно будет обидно…

– И что же это за женщины вроде нас?

– С характером, умеющие за себя постоять, не лезущие за словом в карман, самостоятельные еврейки. В общем, обычные нью-йоркские женщины. Как мы с тобой. Согласна?

– Даже не знаю, – улыбнулась Грейс. – Сама бы я так не сказала…

– Видишь ли, в чем дело: многие психологи примут клиента, выслушают, поднимут самооценку комплиментами и похвалами и радостно положат денежки в карман. Вот и весь прием. А ведь надо помочь понять, отчего возникла проблема, которая его к тебе привела.

Грейс кивнула. В этом Вита уж точно была права.

– Метод работы у этих лентяев простой. Мол, давайте найдем человека, который виноват в ваших бедах, и все свалим на него, а сами вы окажетесь ни при чем. Вот и хорошо, вот и славно. Так вот – надо ли, чтобы таких специалистов было больше? Нет, конечно. Помогают они кому-нибудь? Не буду врать – иногда помогают. Бывает, что клиенту только и нужно, что выговориться, а перед кем – не важно. Но, как человек, который работает с людьми, страдающими серьезными зависимостями, скажу одно – в моем деле одними подбадриваниями не обойдешься. Это все равно что отправлять их на битву с драконом с отвислой макарониной вместо меча.

Вита откинулась на спинку кресла, которая тут же уперлась в стену. На этом месте уже виднелся широкий темный след от обивки.

– Откровенно говоря, в нашей профессии подбадривать – самая простая задача. Что бы кто ни говорил, а большинство людей от природы скорее добрые, чем злые. Вот и психологов это тоже касается. А для доброго человека кого-то утешить – желание естественное. Но по-настоящему помочь – это же совсем другое дело! Да, Грейс, возможно, иногда ты хватаешь через край. Может, иногда тебе недостает мягкости. Но над недостатками всегда можно поработать. Главное – у тебя есть что предложить клиенту. В смысле, будет, когда опять начнешь.

– Что начну? – озадаченно нахмурилась Грейс.

– В смысле, снова вернешься к работе. Если хочешь, могу помочь. Познакомлю кое с кем. Например, в Грэйт-Баррингтоне есть отличные специалисты, к практике которых ты можешь присоединиться…

Грейс почувствовала, что не поспевает за ходом мысли подруги, и, отчаявшись за ним угнаться, вынуждена была снова переспросить:

– Что?..

Вита выпрямилась в кресле:

– Я хочу помочь. Если ты, конечно, не против.

– В чем помочь? Как ты выразилась, присоединиться к практике в Грэйт-Баррингтоне? – уточнила озадаченная Грейс. До того как подруга завела разговор на эту тему, Грейс и не представляла, до какой степени перестала видеть в себе профессионала. До этого ей казалось, что ее карьеру психолога уносит, точно льдину по реке, а Грейс просто наблюдает и даже не машет на прощание.

Похоже, сейчас береговой ледник, на котором сидела сама Грейс, откололся и начал постепенно соскальзывать в воду. А что, сравнение вполне уместное – Джонатана же интересовало все, связанное с севером и полярными областями. В рассказе Джека Лондона, который так нравился Джонатану, – про мужчину, собаку и погасший огонь, – мужчина предпринимает только одну отчаянную попытку побороться, что-то предпринять. А потом сдается и просто замерзает. Все тело его немеет, и он погружается в забытье. Но собака продолжает идти, она не оглядывается назад и упорно ищет другого человека, другой костер. В этом рассказе пес не переживает, а делает то, чего не сумел хозяин, – борется за себя. И тут Грейс поняла, почему Джонатану так нравилась эта история – в ней он узнал себя. Если в одном месте что-то не получилось, просто отправляешься в следующее и пробираешься через снег, пока не достигнешь цели.

Грейс взглянула на Виту. Она уже успела забыть, какой вопрос задала и ответила на него подруга или нет.

– Не знаю, – наконец выговорила Грейс. – Я пока думаю.

Вита улыбнулась.

– Вот и подумай, спешки никакой. В любом случае предложение в силе. Просто… мне показалось, что тебе поддержка нужна. Сидишь и не подозреваешь, что в соседнем штате живет старая подруга. Тяжело же тебе сейчас приходится, Грейси… – Немного помолчав, Вита смущенно прибавила: – Я ведь говорила, что до сих пор выписываю «Нью-Йорк таймс»?

Грейс вгляделась в лицо подруги. Она ожидала увидеть неодобрение, возможно, даже некоторое злорадство. Но во взгляде Виты была только часто злоупотребляемая человеческая слабость, иначе известная как доброта. Грейс не нашлась что ответить. Может, просто «спасибо»?..

– Спасибо, – произнесла Грейс.

– Нет-нет, не надо благодарить. Это я тебе благодарна должна быть! Передать не могу, как я рада, что ты здесь, рядом! Я просто в восторге и на все готова, чтобы тебя здесь задержать. Конечно, в образном смысле… Тебе, наверное, уже пора?

Грейс кивнула. У нее действительно были дела. Надо встретить Генри из школы и отвезти сына поесть жирной пиццы в Лейквилл. Грейс встала и почти сразу почувствовала неловкость.

– Ну что ж, приятно было увидеться…

– Прекрати, терпеть не могу эти формальности, – отмахнулась Вита, огибая стол. – На этот раз надо предупреждать тебя о своих намерениях или можно просто обнять без лишних церемоний?

– Нет, – засмеялась Грейс. – Пока, пожалуйста, предупреждай.

Глава 20

Не хватает двух пальцев

По причинам, в которые у Грейс не было ни малейшего желания вникать, Робертсон Шарп-третий не захотел встречаться с ней у себя в кабинете. Но когда прибыл – с опозданием – и сел за столик, сразу поставил Грейс в известность, какую внутреннюю борьбу ему пришлось пережить, прежде чем прийти сюда.

– Хочу, чтобы вы знали, – грубоватым, ворчливым тоном произнес он. – Больничный медицинский совет против того, чтобы мы с вами разговаривали.

А потом, будто этим объяснением ситуация исчерпывалась, сразу схватил меню и принялся читать. Ассортимент предлагаемых блюд был огромен. Робертсон Шарп-третий предпочел для встречи заведение под названием «Серебряная звезда» на углу Шестьдесят пятой улицы и Второй авеню. Это кафе существовало настолько давно, что в нем Грейс рассталась с одним из первых бойфрендов – вон за тем столиком в другом конце зала. За длинной стойкой можно было выпить что-нибудь крепкое, пусть и несколько старомодное – скажем, коктейль «Хайболл» или «Гимлет». А за дверью находилась стеклянная витрина, в которой вращались пирожные, огромные эклеры и кусочки торта «Наполеон».

Грейс ничего не сказала – сочла, что комментарий можно оставить без ответа. К тому же Грейс не хотелось без лишнего повода провоцировать споры и препирательства. Даже если бы совет больницы не возражал, Робертсон Шарп-третий, согласившись на встречу, в любом случае оказывал Грейс услугу. Он не обязан давать ей отчет. В конце концов, кто она такая – жена бывшего сотрудника? Уволенного сотрудника? Пожалуй, Робертсон Шарп-третий оказал Грейс любезность, и это надо ценить. Хотя Грейс больше всего хотелось пнуть его, да как следует.

Шарп был высоким, крупным и длинноногим. Одет вполне со вкусом – синий галстук-бабочка, рубашка в узкую коричневую и белую полоску, безупречно чистый и тщательно выглаженный белый халат. Фамилия – настоящая, а не придуманное Джонатаном прозвище – была вышита на нагрудном кармане, из которого выглядывали две шариковые ручки и мобильный телефон. Затем, резко сменив тон на приветливый, будто предыдущие слова были обращены к кому-то другому, Шарп спросил:

– Что будете заказывать?

– Сэндвич с тунцом, и все.

– Выбор неплохой. Я, пожалуй, присоединюсь.

Шарп захлопнул тяжелые ламинированные листы меню и положил папку на стол. Они с Грейс поглядели друг на друга. Робертсон Шарп, много лет известный в семействе Сакс как Шарлей, первые четыре года карьеры Джонатана был просто штатным врачом больницы, а потом возглавил отделение педиатрии. Казалось, он забыл, зачем пришел в кафе, но вскоре, кажется, снова вспомнил.

– Меня настоятельно просили с вами не встречаться.

– Да, – успокаивающим тоном произнесла Грейс. – Вы уже сказали.

– Но я подумал – раз уж вы не поленились обратиться лично ко мне, это для вас очень важно, а значит, вы имеете право знать, что произошло. Представляю, как вам пришлось тяжело. Вам и… – Шарп задумался, видимо припоминая семейное положение Джонатана, но потерпел неудачу. – Другим родным и близким, – наконец закончил он.

– Спасибо, – ответила Грейс. – Да, вы правы, но мы справляемся.

По большей части это было правдой – во всяком случае, когда дело касалось ее родных и близких. Как ни удивительно, Генри теперь просто обожал свою новую школу и обзавелся маленьким, но тесным кругом друзей и единомышленников, тоже обожавших аниме и фильмы Тима Бертона. По собственной инициативе Генри разыскал местную бейсбольную лигу и теперь с большим нетерпением ждал начала отбора в команду «Лейквиллские львы». Даже к холоду Генри, кажется, приспособился, хотя сегодня утром по пути в Нью-Йорк попросил Грейс, чтобы они заехали домой и забрали из квартиры побольше теплых вещей. Однако дорога до Манхэттена заняла больше времени, чем рассчитывала Грейс. В результате пришлось первым делом отвезти Генри к папе и Еве, а оттуда сразу торопиться в кафе.

Подошел официант – полный, неприветливый грек. Кроме сэндвича, Грейс заказала чай, который принесли через пару минут. Пакетик в бумажной упаковке лежал на блюдце рядом с чашкой горячей воды.

С первых минут у Грейс сложилось впечатление, что доктор Шарп, возможно, страдает легкой формой аутизма. Вне сомнения, он умный, талантливый врач, но испытывает явные проблемы в общении. В глаза Грейс не смотрел, взгляд поднимал только в случае необходимости, и то лишь чтобы подчеркнуть собственную мысль. За реакцией и настроением собеседницы не следил. Впрочем, справедливости ради, говорила Грейс пока что мало. С другой стороны, в более пространных рассуждениях просто не было необходимости. Шарп, как неоднократно рассказывал Джонатан, до такой степени упивается ходом собственных рассуждений и звуком собственного голоса, что до остального ему нет дела. Шарп, должно быть, считает для слушателей величайшим счастьем услышать его ценные идеи, говорил Джонатан.

Не проявляя ни малейшего сочувствия и такта, Шарп принялся рассуждать о так называемой «проблеме» Джонатана Сакса, доктора медицины. Слушая эти в высшей степени неприятные речи, Грейс боролась с двумя желаниями – прервать Шарпа и броситься на защиту Джонатана.

«Разве можно оправдывать человека, про которого ничего не знаешь?» – одернула себя Грейс. Легче ей от этой мысли не стало.

– Я поначалу не хотел, чтобы его принимали на работу. Можете представить, какого уровня соискатели претендуют на место в нашей больнице.

– Разумеется, – кивнула Грейс.

– Но старший резидент настаивал. Хотел взять именно Сакса. Прямо в восторг от него пришел.

Грейс нахмурилась:

– Вот как?.. – наконец произнесла она, не зная, что еще сказать.

– Отчасти я его понимал. Нет, серьезно. В первый раз знакомишься с Саксом и думаешь: «Вот это личность, вот это характер!» Вот что я вам скажу. Любой врач, который хоть чего-то стоит, с большим уважением относится к силе плацебо. Эффект плацебо могут оказывать многие факторы, в том числе и личность лечащего врача. Когда был резидентом в Остине, один мой тогдашний наставник, хирург, специализировался на очень, очень сложной операции по удалению опухоли аорты. Знаете, что такое аорта?

Тут Шарп чуть ли не в первый раз посмотрел на Грейс. Видимо, счел, что повод достаточно весомый.

– Да, конечно.

– Это хорошо. Так вот, люди отовсюду съезжались в Остин, штат Техас, чтобы их оперировал именно этот хирург, и никто другой. Конечно, правильно делали – он один из лучших в мире специалистов, способных провести такую операцию. Так вот, к чему я про него рассказываю. У этого хирурга не хватает двух пальцев на левой руке. Несчастный случай в детстве. Камнем придавило. Полез не туда.

– Надо же, – проговорила Грейс, пытавшаяся уследить за ходом мысли Шарпа. Какое отношение имеет эта история к Джонатану? Грейс уже подумала, не напомнить ли Шарпу, зачем она пришла. Грейс не было ни малейшего дела до хирурга из Остина, штат Техас.

– Как думаете, сколько пациентов смотрели на его руку и решали: «Ну уж нет, не допущу, чтобы опухоль удалял человек, у которого пальцев не хватает»? Сколько передумывали и обращались к другому хирургу?

Грейс ждала, пока не сообразила, что вопросы отнюдь не риторические, и Шарп ожидает ответа.

– Не знаю. Наверное, нисколько, – со вздохом предположила Грейс.

– Правильно. Никого это не смущало. Ни пациентов, ни родственников. А все потому, что он был личность. У него была такая энергетика, что она сама по себе уже действовала, как лекарство. Плацебо! Понимаете, о чем я? У самого у меня таких случаев не было.

«Да что вы говорите! Интересно, почему?» – мысленно съязвила Грейс.

– Но одной силой личности в нашем деле не ограничишься. Нужны знания, чутье, умение ставить диагнозы. Наше поколение обращало внимание только на эти навыки, и ни на какие другие. Но вашему мужу повезло – устраивался на работу, когда ситуация начала меняться. Пациенты годами до нас достучаться старались, и теперь, в первый раз за всю историю нашей медицины, мы их слушаем. – Шарп рассмеялся своим мыслям. – Вернее, пытаемся. Новый подход – видеть не только болезнь, но и пациента, если понимаете, о чем я.

Попробуй тут пойми, подумала Грейс. Но на нее Шарп даже не взглянул, так что отвечать не пришлось.

– В восьмидесятых и начале девяностых проводились всякие исследования на тему, каким должен быть хороший врач и хорошая больница. Особенно хорошая онкологическая больница. И тут мы вдруг подумали – да, нам нужны грамотные специалисты, но штука в том, что они должны быть не только профессионалами, но и людьми. Пациент ведь тоже не мебель, нужно как-то общаться, налаживать человеческие отношения. Больной или его родственники не должны бегать за врачом по коридорам и умолять, чтобы объяснил понятнее и рассказал, что же это все означает для пациента. А в педиатрии без личного контакта и вовсе никак. Родственники же волнуются, как ребенок отреагирует на слова врача, на его поведение… Жалобы от родителей так и сыплются. Вот и стали думать, как поправить дело. И тут появляется выпускник Гарварда Джонатан Сакс…

Глядел Шарп, естественно, не на Грейс, а на официанта с одинаковыми тарелками на подносе, направлявшегося к их столику. Шарп буквально не сводил с него глаз и, когда тот подошел, откинулся на спину стула, чтобы официанту было проще поставить тарелку. Грейс сказала «спасибо».

– Вот я и позволил старшему резиденту себя уговорить. И – ах, какая неожиданность! – пациенты от доктора Сакса прямо без ума. Души в нем не чают. Восторженные письма пачками приходят. «Доктор Сакс единственный из всех нашел время, чтобы поговорить с нами и наладить контакт с нашим ребенком». «Четыре месяца в больнице пролежали, а другие врачи даже фамилию нашу запомнить не удосужились, не говоря уже про имена». Один папаша с придыханием рассказывал, как Сакс запомнил, когда у его сына день рождения, и подарил мальчику мягкую игрушку. Ну ладно, из принципа упрямиться не привык, сразу признал – насчет Сакса был не прав. Погорячился, ошибся, с кем не бывает. Хороший врач – не просто компетентный врач.

Шарп откусил большой кусок от соленого огурца и продолжил:

– Когда у людей больной ребенок, очень утешает, когда врач такой уверенный в себе и авторитетный. Знал многих блестящих диагностов, план лечения составляли просто отлично, а вот с общением были проблемы – с родителями, и особенно с детьми.

Шарп задумчиво умолк, и Грейс удивилась, как Шарп может рассуждать о чужих недостатках, не отдавая себе отчет, что сам обладает точно такими же и фактически говорит не только о других врачах, но и о себе. Очевидно, это такая форма защиты, подумала Грейс.

– Вот представьте – родителям больного ребенка предлагают выбор между двумя врачами. Один на больного без лишней надобности глядеть-то не станет, а второй усадит отца с матерью перед собой и скажет: «Мистер и миссис Джонс, постараюсь сделать все, чтобы пребывание вашего ребенка в больнице было как можно более комфортным». Ну, и кого они, по-вашему, выберут? У вас ведь есть дети?

Шарп снова посмотрел на нее. Теперь отвести глаза захотелось Грейс.

– Да, сын. Генри.

– Понятно, – изрек Шарп, продолжая держать сэндвич на весу рядом со ртом. – Допустим, ваш Генри в больнице. У него… например, опухоль. Скажем, мозга.

Грейс, которую вдруг охватила слабость, молча глядела на Шарпа.

– Которого врача предпочтете? Разумеется, того, что поприятней, угадал?

Грейс хотелось ответить: «Того, кто точно вылечит, и плевать на характер». Однако стоило представить, что Генри лежит в Мемориальном центре с опухолью мозга, и по всему телу пробегала дрожь. Грейс злилась на Шарпа – да, не зря коллеги придумывают ему клички! – за то, что этот тип ради красного словца подверг ее такому испытанию и сам не заметил, какой эффект на нее оказали его слова.

– Ну… – протянула Грейс, надеясь, что Шарпу надоест ждать, и он просто продолжит.

– Но если говорить про успешность команды в целом, то у всех есть какие-то способности, которые приносят пользу пациенту. Потому и хорошо, чтобы способности эти были разные. Есть такие, как Сакс, а есть такие, как Стю Розенфельд и Росс Уэйкастер. В том же году к нам пришел. Я про Стю. Часто подменял Джонатана.

– Помню.

Грейс попыталась взять себя в руки. Откусила кусок сэндвича. Майонеза было слишком много.

– Значит, вы сначала не хотели, чтобы Джонатана брали на работу, потому что у него есть какой-то… недостаток. Как у хирурга, у которого нет двух пальцев. Но благодаря обаянию Джонатана пациенты этого недостатка не замечали.

– Недостаток есть, и очень серьезный, – оскорбленным тоном ответил Шарп. – Два отсутствующих пальца по сравнению с этим – пустяки. Впрочем, вы ведь наверняка и сами знаете. Это же ваша сфера, да?

Нет, подумала Грейс, но все равно кивнула.

– А при каких обстоятельствах вы убедились, что у Джонатана действительно есть этот недостаток?

Шарп пожал плечами с таким видом, будто речь шла о пустяке, не имеющем отношения к делу.

– К концу второго или третьего года начали поступать жалобы. Нет, не от пациентов и не от родственников. Эти от восторга млеют – ну, я уже рассказывал. Но и я тоже не единственный, кого Сакс настораживает. Медсестры его терпеть не могут. Перед тем как начал обучение в резидентуре, несколько человек приходили жаловаться. Так, пустяки, ничего серьезного. Даже в личное дело не занесешь. На всякий случай записал, сохранил в электронной почте как черновик письма и понадеялся, что больше мне к этой теме возвращаться не придется.

– На что… – начала было Грейс, но резко осеклась и молчала до тех пор, пока Шарп не поднял на нее глаза. – На что жаловались медсестры?

– Ничего шокирующего и сенсационного, я же сказал. За людей их не считает, хамит, бла-бла-бла… Уж поверьте, у медсестер такие претензии к врачам – обычное дело.

Неожиданно для себя Грейс издала смешок:

– Да, наверное.

– Еще рассказывали, к женщинам пристает. Ну, тут как всегда – одни недовольны, а другие очень даже не прочь…

Даже сообщая такие новости, Шарп не соизволил даже взглянуть на Грейс.

– В общем, ничего конкретного. Так, мелочи, и те известны только со слов медсестер. Короче, махнул рукой и решил заняться другими делами. Ваш Джонатан – не единственная яркая личность в больнице. Слабакам в онкологии не место, особенно в детской. Причем заметьте, комплекса бога[60] ни у кого нет – все просто делают свою работу. И это не только у нас в больнице, а вообще в нашей сфере! – произнес Шарп с таким напором, будто Грейс спорила.

Не удержавшись, она действительно принялась возражать:

– Вряд ли у Джонатана был комплекс бога. Вы ведь на это намекаете?

– Нет, нет. – Шарп решительно покачал головой. – Может быть, поначалу у меня такие предположения и возникали, но я долго наблюдал за Саксом. Да и как иначе – на такую яркую личность не захочешь, а обратишь внимание. И вот что я заметил: этот парень не просто вел себя с людьми по-разному. Он становился другим человеком в зависимости от того, с кем общался. Стю Розенфельд, например, слова дурного о Саксе сказать не может. А ведь он много лет вашего мужа подменял.

– Да, они с Джонатаном подменяли друг друга, – поправила Грейс.

– Нет. Пациентами Розенфельда занимались другие люди. Саксу каким-то образом всякий раз удавалось отвертеться. Годами никого не подменял. Только – удивительно, но факт – от Розенфельда ни единой жалобы! Как и многие, не замечал у вашего мужа никаких изъянов. Да, надо отдать ему должное. Даже я, откровенно говоря, поддался восторженным настроениям. Он мне почти нравиться начал.

Увы, симпатия была не взаимной, подумала Грейс. Взяла с тарелки картофельный чипе, посмотрела на него и положила обратно.

– Но потом прочел статью в «Нью-Йорк мэгэзин» – цикл про лучших врачей, помните? – и наконец понял, что это за тип. Помните, что он сказал?

Конечно, Грейс помнила. Она много раз перечитала коротенькую заметку. Вот только непонятно было, какое отношение она имеет к делу.

– Джонатан рассуждал, что для него привилегия быть рядом с людьми в самые тяжелые моменты их жизни, когда они никого больше к себе не подпускают. Исключение приходится делать только для врачей, потому что они могут спасти ребенку жизнь. А потом давай рассуждать, какая это для него честь, и как сразу смиряется гордыня… Читаю и думаю – ха-ха! Гордыня у него смиряется! Тут-то я все и понял. Джонатан в таких ситуациях много чего ощущал, но отнюдь не смирение.

Грейс молча уставилась на Шарпа.

– Не пойму, о чем вы, – наконец проговорила она.

– Да он же буквально энергией подпитывался ото всех этих тяжелых ситуаций! Почует сильные эмоции и сразу присасывается, будто пиявка! Даже если не мог помочь больному. Да что там, даже если спасти его не мог – ну, вы понимаете, о чем я. До этого Саксу было мало дела. Только и делал, что драмы ловил. Сразу тут как тут. По-моему, они его в некотором роде завораживали. Впрочем, кому я это рассказываю? – махнул рукой Шарп. – Вы, психологи, лучше меня в таких вещах разбираетесь.

Грейс было трудно сосредоточиться. Она заставила себя устремить пристальный взгляд на Робертсона Шарпа-третьего и уставилась ему куда-то между бровей. Впрочем, у густобрового Шарпа и между бровями пролегало что-то вроде мостика. Конечно, зрелище не слишком красивое, зато, во всяком случае, любопытное.

– Не понимаю, почему многие считают, будто среди персонала больницы не может быть психопатов. Во всех остальных местах может, а у нас нет? Врачи не святые, они тоже люди, – рассмеялся Шарп, по-прежнему избегая ее взгляда. Видимо, эти слова он считает менее важными, чем вопрос, знает ли собеседница, что такое аорта. К тому же такой человек, как Шарп, должно быть, не замечает, что у Грейс от подобных заявлений перехватило дыхание. Самым легкомысленным тоном брошенное слово пронзило ее, точно острое копье. А потом Шарп как ни в чем не бывало повторил его.

– Любой человек может оказаться психопатом, а врач – тоже человек. Вот вам, пожалуйста, – продолжил он и вскинул руку, подзывая официанта. Видно, хотел заказать что-то еще.

– Говорят – ну как же, вы ведь целители, у вас гуманная профессия, и так далее. В общем, громоздят одну ни на чем не основанную банальность поверх другой, а получается полная чушь. Любому, кто работал в больнице, прекрасно известно – других таких козлов нигде не сыщете! – Шарп засмеялся. Видимо, эта врачебная мудрость была в их среде чем-то вроде неустаревающей шутки. – В своем деле толк знают, больных на ноги ставят, а все равно полные козлы. Был у меня один коллега, имени называть не буду. Сейчас в Мемориальном центре не работает. Откровенно говоря, не уверен, занимается ли он еще медициной, а если нет, то и слава богу. Как-то раз проходила у нас встреча с директором организации волонтеров. Ну там игровые комнаты в больнице, клоуны, все в таком духе. После встречи я взял да и пожаловался ему, как долго этот благотворитель разглагольствовал. А он знаете, что ответил? «А я люблю благотворителей. Они ведь о ближних заботятся, а значит, и обо мне». Вот так.

В первый раз Грейс пришло в голову, что она не обязана все это выслушивать, а значит, может просто встать и уйти. В любое время, когда пожелает.

– Мне кажется, Джонатан заботился о пациентах, – осторожно произнесла Грейс, хотя сама не понимала, почему продолжает отстаивать его интересы.

– Не знаю. Может, да, а может, нет. И вообще, трудно сказать, что для таких людей, как Сакс, означает «заботиться». – Шарп откусил еще один большой кусок сэндвича и принялся жевать точно жвачное животное. – Во всяком случае, на коллег вашему Джонатану было глубоко плевать. О них-то он не заботился. Говорю же, любил всякие драмы, всякие свары… Двигал по доске, точно шахматные фигуры, стравливал друг с дружкой. Станет скучно – возьмет да и передаст одному врачу, что другой какую-нибудь гадость про него сказал. Или распустит слух про чью-нибудь интрижку. По большей части врал, но может, иногда и правду говорил. Кто теперь разберет? В команде работать не умел, идти к общей цели был попросту неспособен. Особенно если в команду входил человек, который Джонатану не нравился. Вашему мужу многие не нравились… А о пациентах заботился, потому что с этого было что поиметь. Сколько труда тратил, чтобы с родителями отношения наладить! Все только диву давались. Бывало, и коллег тоже пытался очаровать, если в этом была какая-то выгода. А когда пользы для себя не видел, вообще внимания на человека не обращал, даже если каждый день видел. Да и зачем – стараешься, стараешься, а выгоды никакой! Только он таких людей не замечал, а они его – очень даже. Надо сказать, интересно было наблюдать за его приемчиками. И за тем, как он старается поддерживать маску и изображает из себя добренького. Простите, что не в психологических терминах – у вас это явление, наверное, как-нибудь называется, – немного подумав, прибавил Шарп.

Действительно. Однако Грейс поняла, к чему он клонит.

– И эти люди замечали многое. Все неприятные проявления. Как Сакс отпускал колкие комментарии, как игнорировал коллег. Если созывают собрание, а Сакс думает, что ему там делать нечего, и злится, что его заставили прийти, – возьмет да начнет вставлять палки в колеса, причем просто из вредности. Собрание от его выходок, наоборот, еще дольше затягивается. Никогда не понимал, какой в этом толк. Да и коллег на сорта делить – не самая удачная идея. Попробовал бы дружить со всеми, не стали бы за ним следить и ждать, когда проколется. Это Сакса и сгубило.

Шарп сделал паузу и сунул вилку в сыроватую бумажную тарелку с салатом кол ело. Когда Шарп поднес вилку ко рту, с нее капало.

– В первый раз мне про его интрижку доложил рентгенолог. Вызвал Сакса к себе в кабинет, а он – сама любезность! Жаловался, что в семье проблемы, просил никому не рассказывать, чтобы по больнице сплетни не пошли. Клялся, что они с этой женщиной уже расстались. – Шарп положил вилку и, упершись обеими руками в стол, принялся барабанить по столешнице пальцами, будто исполнял на пианино сложную пьесу. – А потом – бац! Еще одна интрижка, на этот раз с медсестрой. Я говорю: «Уж поверь, ни малейшего желания не имею лезть в твою личную жизнь. Меня твои дела не касаются. Только сделай одолжение, не заводи любовниц в больнице». Согласитесь, требование справедливое. Джонатан каждый раз извинялся, принимался оправдываться, говорил, что больше такого не повторится. А один раз вообще заявил, что какая-то женщина его преследует, покоя не дает, на шею вешается. Даже совета спросил, что с ней делать. В результате всю встречу изучали на этот предмет больничные правила и обсуждали, стоит ему подать на эту навязчивую особу жалобу или нет. Тут Джонатан взял да заявил, что я для него – пример для подражания и, если он когда-нибудь дослужится до моей должности, постарается быть таким же хорошим начальником, как я… В общем, полная чушь. Но невольно сидишь и слушаешь развесив уши. Короче, в тот раз Сакс все уладил – во всяком случае, больше я от него про ту женщину не слышал. А потом – что бы вы думали? Закрутил роман с Реной Чанг. Доктором Чанг. И снова проблемой пришлось заниматься мне. Ее начальство пришло жаловаться. Но на этот раз вызывать Сакса в кабинет не пришлось – Рена Чанг уволилась. Уехала куда-то на юго-запад. Кажется, в Санта-Фе.

«Нет, в Седону», – вздрогнув, подумала Грейс.

– Слышал, у нее ребенок родился, – прибавил Робертсон Шарп-третий.

– Извините, – вежливо проговорила Грейс. И только услышав собственный голос, поняла, что что-то сказала. Потом вскочила со стула и нетвердым шагом побрела в туалет. Там села на унитаз и опустила голову между колен.

О боже, подумала Грейс, не понимая, зачем только назначила эту встречу. Ну для чего ей понадобились эти подробности? Во рту стоял неприятный вкус тунца. Сердце быстро билось. Значит, Рена Чанг. Та самая любительница благовоний, сторонница «параллельных стратегий лечения». Джонатан еще смеялся над ней. Они оба смеялись. Когда это было? Грейс постаралась припомнить точно, но, к сожалению, не могла. До рождения Генри? Нет, после. Точно после. Когда Генри был совсем маленький? Когда пошел в школу? Впрочем, Грейс не понимала, почему для нее так важна эта подробность. Она и сама не заметила, сколько времени просидела в туалете, но, когда вернулась за столик, официант успел убрать обе тарелки. Грейс села и принялась потягивать остывший чай. На столе лежал мобильник Шарпа. Видимо, ожидая собеседницу, решил заняться делами.

– Доктор Шарп, – продолжила Грейс. – Мне известно, что у Джонатана было дисциплинарное слушание. Я бы хотела знать подробности.

– Вы про которое? У него их было несколько, – чуть ворчливо ответил Шарп. С чего он вдруг разворчался сейчас, хотя всю встречу был в более или менее ровном настроении, Грейс не поняла. – Первое – за то, что принял, так сказать, крупный денежный подарок от отца пациента. Доказательств, правда, не было, – прибавил Шарп. – Отец с нашим юристом говорить отказался. Пришлось, так сказать, закрыть дело. Второе слушание – по поводу драки на лестнице с Уэйкастером.

На той самой лестнице, на которой Джонатан якобы споткнулся и сломал зуб. Пришлось ставить коронку, и теперь этот зуб у него по цвету отличается от остальных – не так чтобы очень заметно, но все же. А потом оказалось, что Джонатан вовсе не споткнулся…

– С кем он подрался? С Уэйкастером? – переспросила Грейс.

– Именно. С Россом Уэйкастером. Сначала он был руководителем Сакса. Думал, они нормально ладят. Никаких споров, ссор, конфликтов. Но тут Уэйкастер взял да и высказал Саксу все в лицо по поводу ситуации с матерью Альвеса. А потом такая сцена разыгралась! Свидетелей было человек пять. Уэйкастеру швы накладывать пришлось. Я, конечно, настоял, что такое дело спускать нельзя. Слушание, естественно, состоялось. А потом еще одно, отдельное, по поводу интрижки с Альвес.

Тут Шарп наконец-то замолчал и посмотрел на Грейс так, будто только сейчас заметил.

– Ну, про этот роман вы, наверное, знаете.

– Знаю, – с серьезным видом подтвердила Грейс.

Ее удивляло, как ему вообще пришло в голову задать такой глупый вопрос. После жестокого убийства миссис Альвес, исчезновения Джонатана и появления прозвища, которым его впервые наградила газета «Нью-Йорк пост», было бы поистине нелепо предполагать, будто Грейс могла быть не в курсе этой истории. Прозвище было вполне ожидаемое – Доктор Смерть. Грейс узнала о нем на прошлой неделе – прочла заметку агентства АП[61], перепечатанную в «Беркшир рекорд». Рядом были размещены безобидные советы, как сократить расходы на отопление. В той же самой заметке Грейс обрадовали новостью – оказалось, супруга доктора, Грейс Сакс (ну конечно, не Рейнхарт-Сакс, просто Сакс), исключена из числа подозреваемых в убийстве Малаги Альвес. Грейс следовало бы приободриться, но тот факт, что она вообще находилась под подозрением, пусть даже и недолго, изрядно подпортил настроение.

– Подробностями полиция со мной не делится, – ответила Грейс Шарпу.

Тот пожал плечами. Впрочем, ему самому о ходе расследования уж точно не докладывают.

– Если вам есть что мне сообщить, с интересом выслушаю, – постаралась выразиться как можно более понятно и доходчиво Грейс.

Шарп поджал губы. Выражение лица почти не изменилось.

– Мигель Альвес поступил в больницу в возрасте восьми лет с опухолью Вилмса. Главным лечащим врачом был доктор Сакс. Мать приходила каждый день. А однажды ко мне обратилась медсестра и… так сказать… поделилась наблюдениями.

Шарп умолк. Грейс пришлось его поторопить:

– Какими наблюдениями?

– Доктор Сакс и миссис Альвес вели себя, мягко говоря, нескромно. Даже не пытались скрываться, если понимаете, о чем я. Медсестры по всей больнице на них натыкались. В общем, для репутации больницы сплошной вред, да и для порядка тоже. А учитывая, что Саксу уже выносили предупреждения по схожим поводам… Пришлось снова вызывать вашего мужа в кабинет и категорично заявить – либо он прекращает кувыркаться по всей больнице с миссис Альвес, либо я подаю жалобу и добиваюсь проведения дисциплинарного слушания. Было это, кажется, в начале осени две тысячи одиннадцатого. Сакс, как всегда, заявил, что уже расстался с этой женщиной, и принялся жаловаться на трудный период в жизни. Мол, стресс на работе, а еще он недавно самодеятельностью занялся. В любительских спектаклях играет! Придумает же, – с неодобрением произнес Шарп. – Как ему только в голову пришло такое соврать!

Зато Грейс, к сожалению, отлично знала, где и перед какой аудиторией проходили эти самые «любительские спектакли».

– Но на этот раз Саксу отвертеться не удалось. Вскоре после нашего разговора произошла драка на лестнице. Участники – Сакс и Уэйкастер. Но, как я уже сказал, были свидетели, которые видели всю сцену от начала и до конца, – проговорил Шарп.

– Да, – любезно подтвердила Грейс. – Вы об этом упоминали.

– Не говоря уже о телесных повреждениях.

Грейс просто кивнула. Кажется, теперь Шарп в поощрениях не нуждался.

– Итак, два разных нарушения – два разных слушания. Но решение об увольнении было вынесено именно по результатам второго. Однако хочу, чтобы вы знали. Даже тогда я предложил Саксу компромиссный вариант. Знаешь что, сказал я. Ложись-ка ты на лечение, вот что. В твоей ситуации амбулаторным вариантом не обойдешься. Отправим тебя в длительный отпуск по состоянию здоровья, а я постараюсь уговорить комитет, чтобы на этом дело закрыли. Я же знал, что увольнять его, по большому счету, никто не хочет. Только не подумайте, будто я надеялся, что Сакс «исправится», – прибавил Шарп. – Говорят, это не лечится. В смысле, у вас говорят, – внес ясность Шарп. Видимо, всеми силами пытался продемонстрировать уважение к профессионализму Грейс. – Но это было год назад, зимой. А может, и в марте. Мне очень жаль, что так вышло, – запоздало прибавил Шарп после некоторой паузы.

– Вы просто выполняли свою работу, – вежливо возразила Грейс.

– Как я уже сказал, причина увольнения не в профессиональной несостоятельности Сакса. Он парень талантливый. Все данные имел, чтобы хорошим врачом стать. К сожалению, сам себе всю карьеру загубил.

И вдруг у Грейс в кармане жакета завибрировал мобильный телефон. Звонил отец – во всяком случае, так подумала Грейс, увидев на дисплее его домашний номер.

– Алло, – произнесла она, радуясь возможности прервать беседу.

– Привет, мам.

– Привет, милый.

– Можно мы пойдем в кино? Сеанс в половине четвертого. На углу Семьдесят второй улицы и Третьей авеню.

– Конечно, идите. А кто это – мы? Ты и дедушка?

– Еще бабушка. Значит, ты не против?

– Почему я должна быть против? – ответила Грейс. – Погоди, а во сколько заканчивается сеанс?

Оказалось, что в шесть. Значит, ночевать придется у отца. В первый раз с того дня в декабре они вернулись в Нью-Йорк. Положив телефон обратно в карман, Грейс вдруг заметила, что Шарп внимательно на нее смотрит. Видимо, чтобы привлечь его внимание, давно надо было отвлечься самой.

– Дочь звонила?

– У меня сын. Генри.

«У которого, к счастью, нет опухоли мозга», – едва не прибавила Грейс.

– Вот, хочет пойти в кино с бабушкой и дедушкой, – зачем-то сообщила она.

– Между прочим, Джонатан ни разу не упоминал про своих родителей, даже мимоходом, – с рассеянным видом произнес Шарп и снова отвел взгляд. – Только в прошлом году узнал, что мы с ним росли в соседних городках на Лонг-Айленде. Он в Рослине, а я – в Олд-Вестбери.

Последние два названия Шарп произнес крайне многозначительно, однако, увы, смысл от Грейс ускользнул. Для уроженки Манхэттена Лонг-Айленд на одно лицо. Видимо, и там существовали какие-то свои градации, но Грейс о них не знала.

– Обычно, когда публикуют все эти статьи про лучших врачей, – продолжал рассуждать вслух Шарп, – сначала обращаются в пресс-службу больницы. Просят предложить нескольких подходящих кандидатов, а потом из них выбирают. Но первым делом, конечно, связываются именно с пресс-службой. Только на этот раз вышло по-другому. Про материал о Саксе мы узнали, только когда журнал увидели. Пресс-служба, естественно, рвала и метала. Специально позвонили мне и спросили, не моих ли это рук дело. Я, конечно, не в курсе. И вообще, непонятно, за какие особенные заслуги «Нью-Йорк мэгэзин» объявил Джонатана Сакса «одним из лучших врачей»? Их обычно интересуют достижения национального или даже международного масштаба. Я, как и все остальные, в полном недоумении. А потом приходит ко мне в кабинет медсестра, закрывает дверь и говорит, что знает, откуда ноги растут. Одна из редакторов журнала – тетя девочки, которую лечил Джонатан Сакс. Медсестра призналась, что долго боролась с собой – сказать или промолчать? Но теперь решила, что кто-то должен об этом узнать. Не говоря уже о том, что, заводя такие отношения, Сакс снова нарушил наши правила.

– Погодите, – вмешалась Грейс. – В каком смысле?

– Все в том же, – раздраженно отозвался Шарп. – Отношения между врачами и членами семей пациентов запрещены. А тетя, согласитесь, член семьи.

Грейс уставилась в чайную чашку. У нее закружилась голова. Теперь Грейс сама удивлялась, зачем вообще назначила эту встречу. Ну, и чего она хотела добиться?

Видимо, Робертсон Шарп-третий упомянул об этой истории только потому, что из-за выходки подчиненного его отношения с пресс-службой больницы безнадежно испорчены, и теперь самому Шарпу нечего и надеяться, что его кандидатуру предложат для статьи о лучших врачах. Неужели Шарп ждет, что Грейс сейчас начнет извиняться за то, что ее муж переспал с редакторшей?

Грейс достала из сумки кошелек и выложила на стол. Вряд ли Шарп сумеет сообщить ей еще что-то.

– Нет, не надо, – заспорил Шарп. – С удовольствием заплачу. – Он огляделся по сторонам, высматривая официанта. – Надеюсь, что сумел вам помочь, – официальным тоном прибавил он.

Грейс ответила не сразу, потому что сама не знала, помог ей Шарп или нет. Но потом, уже на тротуаре перед «Серебряной звездой», позволила ему пожать ей руку.

– Мне, конечно, придется давать показания, – сообщил Шарп. – Если Джонатана поймают. Так будет правильнее. Сами понимаете…

– Конечно, – кивнула Грейс.

– Какую часть личного дела Джонатана включат в дело уголовное, не знаю. Это уж пусть они сами решают. Я в таких делах не разбираюсь, – пожал плечами Шарп.

«А мне вообще все равно», – подумала Грейс. Как ни странно, именно так оно и было – во всяком случае, пока. Разошлись они в противоположных направлениях. Шарп зашагал на север, обратно в больницу. Грейс поначалу не знала, куда идти. Только не домой – переступить порог квартиры она пока была не в силах. К тому же не было никаких конкретных мест, где Грейс хотела бы или должна была побывать. Но чем ближе было до той улицы, где Грейс припарковала машину, тем чаще она поглядывала на часы. Значит, фильм, который хотел посмотреть Генри, начинается в половине четвертого, а заканчивается в шесть. Учитывая, что сегодня суббота и движение в городе было слабое, времени хватит, чтобы доехать практически куда угодно. Даже туда, куда Грейс совсем не надо. Не давая себе шанса как следует рассмотреть эту идею или тем более передумать, Грейс решила, что именно в это место и отправится.

Глава 21

Паровозик

За все годы брака Грейс только один раз видела дом, где вырос Джонатан, но даже тогда они просто проезжали мимо. Однажды осенью, на выходных, супруги возвращались из Хэмптоне. Грейс была беременна, Джонатан решил немного развеяться и отдохнуть от тяжелых врачебных будней. Оба ехали расслабленные, как следует выспавшиеся, вдоволь наевшиеся традиционного супа из морепродуктов и насладившиеся соленым ветром на пляже в Амагансетте. Джонатан не хотел останавливаться, но Грейс его уговорила. Конечно, не хотелось бередить старую рану и лишний раз заставлять Джонатана вспоминать о неприятных вещах, связанных с родителями и братом, но, откровенно говоря, Грейс одолевало любопытство. Хотелось увидеть дом, в котором Джонатан вырос и из которого сбежал – сначала в Хопкинс, потом в Гарвард, а затем и к Грейс, чтобы создать свою собственную семью. «Мы же не будем заходить, – уговаривала она. – Просто покажи, и все».

Свернув с соединяющей штаты трассы 495, они принялись углубляться в узкие улочки старой части города. Дома здесь были построены в разгар послевоенного строительства, в пятидесятых и шестидесятых годах. В отличие от нынешних многоуровневых дворцов с обширными крыльями здешние здания отличались компактностью. Наступила самая красивая осенняя пора, клены были украшены разноцветными листьями. Пока Джонатан прокладывал путь по знакомым улицам, Грейс подумала, что здесь совсем не так ужасно, как она думала. Она-то представляла убогий район с запущенными, невзрачными домами, в каждом из которых живет неприсмотренный ребенок, зверствующий родитель, или и тот и другой одновременно. Грейс представляла унылую атмосферу запущенности и безнадежности, из которой ее любимый муж просто должен был вырваться и прокладывать себе дорогу в жизни сам – один, без помощи и поддержки. А вместо этого Грейс очутилась в хорошеньком районе с аккуратными домиками. Вокруг клумбы с хризантемами и детские площадки.

Впрочем, какая разница, ухоженный район или нет? Тяжелое детство может быть у ребенка с самой красивой улицы, из самого хорошего дома. Но Грейс рассудила, что Джонатану вряд ли захочется выслушивать ее неожиданные восторги и похвалы. Хотя лужайка перед домом на Крэбтри-Лейн была и впрямь очень симпатичная. Под навесом для машины стоял автомобиль с кузовом универсал. Джонатан, конечно, не захотел выходить и проверять, дома ли отец, мать и брат Митчелл, проживавший здесь же, в подвале. Комнаты, где мужу пришлось столько вынести, Грейс тоже не увидела. А ведь именно отсюда он ушел в восемнадцать лет, чтобы поступить в колледж, стать врачом и встретить ее. Джонатан медленно обогнул угол и проехал мимо дома, где прошло детство, даже не затормозив. При этом он сохранял упорное молчание, а всю дорогу до дома был мрачен и неразговорчив. От приятной, веселой атмосферы после отдыха не осталось и следа. Вот до чего Джонатана довели родные. Хотя он уехал из дома, по-прежнему не может равнодушно вспоминать о том, что там происходило. Больше Грейс в Рослин не просилась.

Поэтому сама удивилась, что спустя столько времени сумела найти дорогу. Правильно повернула один раз, затем второй, пока не увидела впереди табличку с надписью «Крэбтри». Было всего лишь половина пятого, однако уже начало темнеть. Только тут Грейс пришло в голову, что, приехав вот так, без предупреждения, демонстрирует не слишком хорошее отношение к семье Джонатана, хотя на самом деле не испытывала к этим людям враждебности. А если и остались какие-то подобные чувства, Грейс по понятным причинам не могла судить, насколько они справедливы и оправданны. Оказалось, что она вовсе ничего не знала о мужчине, в которого влюбилась, с которым была вместе восемнадцать лет и от которого родила ребенка. Кроме одного – все, что рассказывал о себе этот мужчина, ложь.

Грейс припарковала машину у бордюра и устремила взгляд на дом. Двигатель продолжал работать. Стены были белые, ставни черные, дверь красная. Узкая дорожка огибала навес, под которым сейчас стояли две машины. Свет в доме уже горел, и даже с улицы Грейс почувствовала, как, должно быть, уютно в этой комнате с зелеными занавесками и красновато-коричневой мебелью. Потом кто-то быстро прошел мимо кухонного окна. А в единственном мансардном окне помигивал синим светом телевизор. Дом был, по сути, одноэтажный. Немного маловат для двоих мальчиков, рассудила Грейс. Должно быть, маленькая спальня наверху принадлежала Джонатану. А может, и Митчеллу. Впрочем, ничего удивительного, если Митчелл до сих пор здесь живет, с некоторой досадой подумала Грейс. Хотя почему она должна досадовать, что тридцатилетний брат Джонатана до сих пор живет с родителями?

Вдруг возле самого уха Грейс кто-то постучал в окно машины. Она вздрогнула и инстинктивно потянулась ногой к педали газа, хотя в то же самое время рука будто сама собой потянулась опустить стекло. Вот так вежливость боролась с желанием сбежать.

Оказалось, стучала женщина намного старше Грейс в массивном пуховом пальто с надежно запахнутым и застегнутым воротом.

– Эй! – позвала женщина, проверяя, слышит ли ее Грейс. В ответ она опустила стекло.

– Какой дом ищете? – спросила женщина.

– Спасибо, но я просто… – Что «просто», Грейс сама не знала. – Просто ехала мимо…

Женщина устремила на нее пристальный, подозрительный и, пожалуй, недовольный взгляд.

– Когда же это кончится? Все ездите и ездите! – Голос звучал не столько раздраженно, сколько устало. – Медом, что ли, намазано? Не представляю, что вы здесь надеетесь увидеть. Зачем таскаетесь?..

Грейс нахмурилась. Она до сих пор не сообразила, как понимать слова собеседницы.

– Неужели заняться больше нечем? Соль на рану сыплете? Хотите, чтобы им еще хуже стало? Учтите, сейчас запишу номер вашей машины.

– Не надо ничего записывать, – испугалась Грейс. – Извините. Я сейчас уеду. Уже уезжаю…

– Кэрол! – окликнул кто-то женщину. Из дома Джонатана вышел мужчина. Высокий, гораздо выше Джонатана. Грейс его сразу узнала.

– Погоди секунду, надо номера записать, – ответила женщина в пуховом пальто.

Но мужчина уже подошел поближе.

– Я сейчас уеду! – повторила Грейс. – Только, пожалуйста… уберите руку, хорошо? Мне надо закрыть окно.

– Грейс?.. – слегка неуверенно произнес мужчина. – Вы ведь Грейс, я не ошибся?

– Какая еще Грейс? – вклинилась женщина по имени Кэрол.

– Извините. Не надо было приезжать, – сказала Грейс.

– Нет, не уезжайте!

Это был Митчелл, брат Джонатана. Грейс не видела его много лет, с самого дня свадьбы. Вернее, уже после свадьбы, на фотографиях. А теперь этот человек стоит перед ней и обращается к Грейс, будто к хорошей знакомой.

– Все в порядке, – обратился Митчелл к Кэрол. – Я ее знаю. Все нормально.

– Ничего себе нормально! – возмутилась Кэрол. Казалось, вторжение Грейс задело ее гораздо сильнее, чем Митчелла. – Сначала репортеры, теперь просто любопытные! Нет, что они себе думают? Считают, будто вы его в подвале прячете? Эти люди не сделали ничего плохого.

Последняя сердитая фраза была обращена к Грейс.

– Да, но эта женщина к зевакам не имеет никакого отношения, – возразил Митчелл. – Говорю же – все в порядке. Мы ее ждали.

Ждали, как же. Грейс устремила на Митчелла недовольный взгляд, но тот как ни в чем не бывало продолжал успокаивать соседку.

– Нет, я просто… в общем, у меня тут неподалеку было одно дело, вот и решила проехать мимо… вовсе не собиралась вас беспокоить…

– Ну что вы, – тепло и приветливо проговорил Митчелл. – Пожалуйста, проходите в дом. Мама будет очень рада. – Митчелл выдержал паузу, а потом очень серьезно и весомо повторил: – Пожалуйста.

Грейс пришлось уступить. Выключив двигатель, она постаралась взять себя в руки и не показывать, насколько растеряна и смущена. Потом открыла дверцу, заставив и Митчелла, и Кэрол отойти.

– Меня зовут Грейс, – представилась она соседке в пуховом пальто. – Простите, что побеспокоила.

На прощание наградив ее кислым, исполненным неодобрения взглядом, Кэрол отвернулась и зашагала к собственному маленькому кирпичному домику напротив дома Саксов.

– Извините, – принялся оправдываться Митчелл. – Тут до середины января такое творилось! Машины телевизионщиков весь дом облепили, не проехать было. Правда, с тех пор все улеглось, но до сих пор иногда незнакомые люди подъезжают и останавливаются. Мама с папой так переживали. Даже не могли объяснить соседям, что случилось, – слишком больно им было об этом говорить. Впрочем, с Кэрол они бы делиться переживаниями в любом случае не стали, только это между нами.

«Между нами»? Общие секреты? С тех пор как они стали родственниками, Грейс с этим человеком ни словом не перемолвилась. Впрочем, просьба была вполне закономерная. Поэтому Грейс ответила:

– Да, конечно.

– Улица у нас, сами видите, маленькая. Соседи, конечно, недовольны, но родители молчат, и они тоже эту тему не поднимают. Поэтому все раздражение выливается вот в такие мелкие стычки. Кэрол ведь это по доброте. Кстати, что мы здесь стоим? Зайдем в дом.

– Не хотела вам мешать, – нерешительно произнесла Грейс. – Если честно, даже не представляю, чего я вообще хотела. Но точно не собиралась нарушать ваши планы…

– Да нет у нас на сегодня никаких планов. Пойдемте, а то холодно на улице стоять.

– Ну хорошо, – сдалась Грейс. Забыв, что находится на Лонг-Айленде, на улице, состоящей сплошь из респектабельных жилых домов, она заперла машину, потом зашагала вслед за Митчеллом по ведущей к крыльцу дорожке.

– Мама! – позвал Митчелл, придержав для Грейс дверь.

Мама Джонатана стояла в дверях кухни. Это была миниатюрная, худенькая женщина. Телосложение Джонатан явно унаследовал от нее. Лицо казалось изможденным, под темными глазами виднелись синие круги. В последний раз Грейс видела эту женщину в больнице, когда родился Генри, и с тех пор она сильно постарела. Более того, миссис Сакс выглядела намного старше своего возраста – Грейс знала, что ей шестьдесят один год. Вид у хозяйки был испуганный, хотя что ее смутило – появление Грейс или приход неожиданного гостя вообще – судить было трудно.

– Смотри, кого встретил на улице, – сообщил Митчелл. Оставалось надеяться, он знал, что делает.

– Кого ты там встретил? – донесся голос с другой стороны. У подножия лестницы стоял отец Джонатана, Дэвид. – Здравствуйте! – воскликнул он, а когда гостья не смогла ответить даже на обыкновенное приветствие, уточнил: – Вы ведь Грейс?

– Да, – кивнула она. – Извините за неожиданное вторжение. Я тут проезжала мимо…

Грейс запнулась. Можно подумать, Саксы не понимают, что она нагло врет.

– Генри с вами? – спросила мать Джонатана. Ее звали Наоми, но у Грейс не было ни повода, ни, откровенно говоря, желания обращаться к свекрови по имени – настолько близко они знакомы не были. Когда Наоми задавала вопрос, в ее голосе прозвучала боль, но она быстро оправилась. Грейс ничего не знала об этих людях, кроме того, что Джонатан из их семьи. Значит, хорошими и положительными они точно быть не могут. Хотя кто знает?..

Грейс покачала головой:

– Нет, Генри в Нью-Йорке с… моим отцом. Мы… в последнее время живем в другом месте. – Грейс не была уверена, понимают ее Саксы или нет. Самой ей казалось, что она несет полную чушь. – На самом деле вовсе я не проезжала мимо, – зачем-то призналась Грейс. – Если честно, сама не понимаю, для чего приехала.

– А вот для чего! – объявил Дэвид, отец Джонатана. Без предупреждения он сделал три широких шага и, оказавшись рядом с Грейс, обнял ее, обхватив одной длинной рукой за плечи, а второй за талию. Небритая щека прижалась к уху Грейс. Она была настолько ошарашена, что от неожиданности просто застыла как вкопанная. Видимо, в отличие от Виты, Дэвид Сакс предупреждать о своем желании кого-то обнять был не склонен.

– Папа, – засмеялся Митчелл. – Осторожно, задушишь!

– Не бойся, не задушу, – ответил Дэвид прямо в ухо Грейс. – Надо же наверстать упущенное время. Между прочим, эта женщина – мать моего внука!

– Которого мы с рождения не видели, – с искренней горечью прибавила Наоми.

– Добивались-добивались, а все без толку, – вздохнул Дэвид и, наконец выпустив Грейс из объятий, отступил на шаг. – Знаешь что, Грейс? Зачем бы ты ни приехала, – он мгновенно перешел на «ты», – очень рад тебя видеть. И Наоми рада, только растерялась малость. Дай ей в себя прийти. А пока ты уж ее извини, но ей надо побыть одной.

– Опять одной? – возмутилась мать Джонатана. – Восемнадцать лет без сына, двенадцать без внука…

Дэвид пожал плечами.

– Говорил же – пусть малость успокоится. А мы пока кофейку попьем. Пошли на кухню, – поманил он. – Наоми, у нас ведь есть тортик «Энтенманс»?

– Есть ли у нас тортик «Энтенманс»? Мы сейчас на Лонг-Айленде или где? – улыбнулся Митчелл. – Верный признак, что ты в гостях на Лонг-Айленде, – хозяева угощают тебя кофе и «Энтенманс». Пойдемте, Грейс. От кофе, надеюсь, не откажетесь?

– Нет, конечно, – ответила она. – Спасибо.

Кухня до сих пор радовала глаз бело-золотистым декором семидесятых. Стол был самый простой, с пластиковой столешницей. Митчелл выдвинул для Грейс стул и занялся кофе. Мистер и миссис Сакс вошли следом. Дэвид сел напротив, а до сих пор молчавшая, но очевидно взволнованная Наоми открыла холодильник и достала сначала молоко, а потом коробку печенья, белую с синим. Кухня была чистая. Даже удивительно чистая, подумала Грейс. Но при этом помещение было не чисто декоративное – было видно, что здесь готовят. На полке над плитой выстроились в ряд специи в маленьких стеклянных баночках. На каждую была приклеена подписанная от руки этикетка. Массивные кастрюли, свисавшие с крючка на одной из декоративных свай, были сделаны из нержавеющей стали и потускнели от частого использования.

Когда свекровь поставила коробку с тортом на стол, Грейс поглядела на нее, но лицо Наоми было непроницаемо. Джонатан постоянно рассказывал, какая она холодная, бесчувственная женщина. Ужасная мать. Похоже, хотя бы насчет этой ее черты он не соврал. Про готовку, правда, ни слова не упоминал.

Митчелл взял нож и принялся резать круглый миндальный торт с белой глазурью. Не спрашивая, будет Грейс кусочек или нет, передал ей тарелку, которую гостья молча приняла.

– Должно быть, тяжело тебе пришлось, – сказал Дэвид, когда Митчелл передал отцу его кусок. – Мы тут часто о тебе вспоминали. Хочу, чтобы ты знала. Пару раз пытались дозвониться, но к городскому телефону в Нью-Йорке никто не подходил. Мы так и поняли, что ты пока уехала. И правильно сделала.

Грейс кивнула. До чего же все-таки странно было сидеть на этой кухне и разговаривать с родными Джонатана, тем более на такую тему. Ведь это касается их сына и того, что он совершил! И как поступил с женой и сыном. Однако близкие Джонатана вели себя так, будто не имеют к случившемуся никакого отношения. Будто эти события их попросту не касаются. Возможно, они до сих пор не понимают, не хотят понимать, что в произошедшем есть и их вина. Дэвид и Наоми с детства пренебрегали Джонатаном. Предавались вредным привычкам, избавляться от которых не проявляли ни малейшего желания (Наоми пила, Дэвид подсел на валиум). К тому же родители Джонатана всегда предпочитали ему брата Митчелла и даже не считали нужным этого скрывать. А ведь Митчелл даже колледж не закончил, не говоря уже о том, чтобы устроиться на постоянную работу и хоть чуть-чуть продвинуться по карьерной лестнице! И вообще, разве это нормально, когда тридцатилетний мужчина проживает в подвале родительского дома? Неужели даже во время этого уютного семейного чаепития Саксы намерены закрывать глаза на данные проблемы? Глядя на всех троих, Грейс на секунду ощутила часть грусти и досады Джонатана. Эти люди так и не сумели стать ему настоящей семьей. Сколько вреда они причинили Джонатану! И тут уж он в кои-то веки ни в чем не виноват.

– Увезла Генри в Коннектикут, – сообщила Грейс после минутной паузы. – У нас там домик. Правда, летний…

– Да, помню, у вас там была свадьба, – оживился Митчелл, разливая кофе по коричневым чашкам.

– Верно. Вы ведь, если не ошибаюсь, приезжали.

– Конечно… Тогда я еще пытался до него достучаться. Кстати, давай перейдем на «ты», мы ведь все-таки родственники.

– «Достучаться»? – переспросила Грейс. – В смысле?

– В смысле – наладить отношения с братом, – пояснил Митчелл. Он по-прежнему улыбался. Видимо, улыбка была для него выражением лица на все случаи жизни. – Я главный оптимист в семье, – прибавил Митчелл, подтверждая догадку Грейс. – Ничего не могу с собой поделать. Такой уж уродился. Увидел, что Джонатан женится на хорошей, умной девушке. Психологией интересуется, психологом стать собирается. Пришел в полный восторг.

Вот уж чего-чего, а восторга по поводу своей кандидатуры в качестве невесты Джонатана Грейс уж точно не ожидала.

– Подумал – теперь жена ему поможет, и Джонатан снова начнет общаться с мамой и папой. Он, конечно, велел нам не приходить на свадьбу…

– Мы вас пригласили, – озадаченно возразила Грейс. Она сама, лично подписывала приглашение.

– Да, но потом Джонатан позвонил и сказал, чтобы носа не казали. Но я, как оптимист, все равно притащился. Жаль, что пришлось уйти так рано. Надеюсь, понимаешь, что с удовольствием задержался бы подольше.

Как Грейс могла это понимать? Откуда она вообще могла знать что-то о чувствах Митчелла? Грейс пробурчала что-то невнятное и отпила маленький глоток кофе. Вкус у напитка был миндальный. От него Грейс почувствовала легкую тошноту.

– Но Джонатан сказал, чтобы я проваливал.

Грейс опустила чашку на стол.

– Что? Так и сказал?

Митчелл кивнул:

– Ну да. Сразу после церемонии. Подошел и сказал: «Молодец. Выступил. А теперь проваливай». Меньше всего хотелось устраивать на свадьбе сцену. Вот и ускользнул потихоньку. – Митчелл насыпал в кофе сахару и принялся размешивать. – Кстати, красивая была церемония. А как твоя подруга произнесла речь про твою маму! Даже прослезился. А ведь я тебя почти не знал, а маму твою вовсе ни разу не встречал. Но как твоя подруга все это говорила… сразу становилось понятно, сколько между вами нежности… и с мамой, и с подругой…

– Ее зовут Вита, – зачем-то пояснила Грейс. Про речь, которую Вита произнесла о маме, она не вспоминала уже довольно давно. Слишком тяжело – сначала потеряла мать, потом подругу. – Да, речь была очень трогательная.

– Значит, в Коннектикуте живешь? С Генри? А он что поделывает? В школу ходит?

– В местную среднюю, – ответила Грейс. – У него все хорошо. По-моему, новая школа Генри нравится даже больше старой. Завел друзей. Играет в оркестре.

– На каком инструменте? – спросила Наоми. Это были первые слова, которые она произнесла с тех пор, как села за стол.

– На скрипке. В Нью-Йорке серьезно занимался с преподавателем, – прибавила Грейс, будто хотела похвастаться, хотя на самом деле такого желания не испытывала.

– Узнаю нашу породу! – обрадовался Дэвид. – Еще один скрипач в семействе Сакс! Дед был клезмером[62] в Кракове. А дядя до сих пор играет, хотя ему уже за девяносто перевалило.

– Нет-нет, – покачала головой Грейс. – Генри играет классическую музыку. У него очень строгий учитель. Принимает только тех, кто… – Тут Грейс сообразила, как ее речи звучат со стороны, и смущенно запнулась. – Надеюсь, Генри не бросит занятия музыкой. Он очень талантливый. Кстати, – прибавила Грейс, – один наш сосед в Коннектикуте предложил научить Генри играть на скрипке что-то наподобие шотландской, англо-кельтской музыки. Вроде блюграсса[63].

– Блюграсс – дальний родственник клезмера! – обрадовался Дэвид. – Выходит, я оказался прав! У Генри будет бар-мицва?

Грейс пораженно уставилась на него. Как они вообще свернули на эту тему? Сидят тут и беседуют с Грейс о совершенно посторонних вещах, когда их сын убил женщину и сбежал, предоставив близким разбираться самим. Собственно, если бы не это, они бы вообще не встретились.

– Нет. Не планируем. Откровенно говоря, мы этот вопрос не обсуждали. А сейчас и вовсе не до того…

– Папа, – укоризненно покачал головой Митчелл. – Подумай сам. Тут такое творится, а Грейс все бросит и начнет готовить бар-мицву? Между прочим, ты очень правильно сделала, что увезла Генри в Коннектикут. И сама уехала. Но как же твоя работа?

– Я приостановила практику. Вполне возможно, открою новую. Я об этом думала. Только не в Нью-Йорке, там теперь ничего не получится.

– А живете, значит, в летнем домике?

– Да. Сразу отвечу на следующий вопрос – действительно, зимой там холодно. – Грейс обвела взглядом всех троих Саксов. Возможно, такого вопроса они задавать не собирались.

– Значит, дом не утепленный? – встревожилась Наоми. – Вдруг Генри простудится?

– Надеюсь, что нет. Надеваем много слоев одежды и ходим, как кочаны капусты. А когда ложимся спать, укрываемся сразу несколькими одеялами. – Грейс вздохнула. – Генри и раньше о собаке мечтал, а теперь еще сильнее. Говорит, эскимосы, чтобы не замерзнуть, спят с собаками.

– Ну так за чем дело стало? – ответил на это Дэвид. – Возьмите мальчишке собаку!

Грейс чуть было не сообщила по привычке, что у Джонатана аллергия. Именно по этой причине собаки у Генри так и не было. Впрочем, имелась и вторая проблема – пес по кличке Ворон, пропавший из этого самого дома, когда Джонатан и Митчелл еще были детьми. А потом родители принялись безо всяких причин винить Джонатана в исчезновении собаки, хотя она, строго говоря, принадлежала не ему, а младшему брату и следить за питомцем должен был Митчелл. С тех пор Джонатан собак недолюбливал. И все из-за некрасивого поведения родителей. Возможно, были и другие неприятные случаи, о которых Джонатан просто не рассказывал.

– У вас была собака, – сказала Грейс таким тоном, будто сообщала семейству Сакс новость. Можно было добавить еще многое, однако она решила воздержаться. – Джонатан рассказывал, что с ней случилось.

Тут все трое Саксов уставились на нее. Наоми и Дэвид переглянулись.

– Джонатан рассказывал про собаку? – растерянно переспросила Наоми.

– Секундочку, – вскинул руку Митчелл. Так бывает, когда водитель резко жмет на тормоза и инстинктивно пытается остановить бегущего у него перед самым носом пешехода. – Подожди… Можно задать один вопрос?

– У нас не было собаки, – упрямо продолжала Наоми. – А Джонатан говорил, что была? И с ней что-то случилось? Какое-то несчастье?

– Не спеши с выводами, этого она не говорила, – возразил Дэвид и внимательно взглянул на Грейс. – Да, собаки у нас не было. С радостью бы завели, но у мальчишек аллергия.

Ну, хоть это правда, с непонятным облегчением подумала Грейс. Джонатан с самого начала предупредил, что у него аллергия.

– И что он рассказывал? – не сдавалась Наоми. – Ну, про собаку?

– Ну… – Грейс умолкла, пытаясь припомнить подробности. Сейчас любая деталь казалась важной. – Говорил, что у вас был пес, которого звали Ворон, и принадлежал он Митчеллу. Как-то Джонатан остался с собакой один дома, и она сбежала. Кажется, вышла за калитку, но что конкретно произошло, выяснить так и не удалось. С тех пор больше пса никто не видел. И вы обвинили в случившемся Джонатана, потому что дома, кроме него, никого не было. – Грейс задумалась, соображая, не забыла ли чего. Но нет, кажется, ни одной подробности не упустила. – Вот и все.

После долгого и крайне неловкого молчания первой заговорила Наоми.

– Нет, это все ложь, – дрогнувшим, прерывающимся голосом произнесла она. – От первого и до последнего слова.

– Милая, успокойся, – произнес Дэвид. – Не злись на Грейс. Она просто повторяет, что ей сказал Джонатан.

– Пожалуйста, – умоляющим тоном проговорила Грейс. Сердце билось так сильно, что она слышала его стук. Грейс не понимала, в чем дело, однако чувствовала, что основания для тревоги есть. – Расскажите, что случилось на самом деле.

– Джонатан говорил не о собаке, – ответила Наоми. Теперь в ее глазах, окруженных темными кругами, стояли слезы. – А о брате. Собаки у него не было, но был брат. Наверное, Джонатан вам про него не рассказывал.

– Конечно же рассказывал! С самого начала знала, что у него есть брат Митчелл, – озадаченно отозвалась Грейс.

– Другой брат, – резким тоном возразила Наоми.

– Нет, речь не обо мне, – почти одновременно с матерью ответил Митчелл. Грейс заметила, что он больше не улыбается. Видимо, в данной ситуации даже его приверженность оптимизму была неуместна. – У нас был еще один брат, Аарон. Ему было четыре года.

Грейс невольно покачала головой, хотя сама не поняла почему.

– Джонатан тебе не рассказывал? – уточнил Дэвид.

Грейс подумала: «А ведь я могу уйти. Прямо сейчас. И тогда мне не придется выслушивать эту историю. Но если останусь, придется слушать. И тогда мне придется узнать, что случилось».

Впрочем, думать и решать тут было нечего. Грейс просто не могла встать и выйти из этой комнаты. Она должна была узнать правду, сказала себе Грейс, когда этот рассказ уже разделил ее жизнь на «до» и «после».

Субботним утром, зимой того года, когда Джонатану было тринадцать, а Митчеллу одиннадцать, четырехлетний Аарон Рубен Сакс сильно простудился. Мать звала малыша Бу, отец – Паровозик, а старшие братья, занятые собственными, куда более интересными делами, никак к нему не обращались. У ребенка поднялась температура. Произошло это в день, когда у дочери самых давних и близких друзей Саксов была бат-мицва. Естественно, всех пятерых членов семьи пригласили и в синагогу, и на последующий прием. Но Джонатан наотрез отказался идти. Он терпеть не мог друзей Дэвида и Наоми, а их дочь, не слишком хорошенькая девочка на два года младше его, Джонатана не интересовала. Поэтому он собирался остаться дома и заняться тем, что обычно делал у себя в комнате, предварительно заперев дверь. Чем именно, никто из домочадцев не знал. Накануне бат-мицвы из-за упорного отказа Джонатана в семье разразился скандал. Закончилось дело тем, что Дэвид категорично заявил: что бы там себе ни думал Джонатан, он отправится на бат-мицву вместе со всей семьей. Однако доводы отца на сына не подействовали. На следующее утро Джонатан как ни в чем не бывало засел у себя в комнате и объявил, что никуда не пойдет.

Но то обстоятельство, что у Аарона была высокая температура, решило вопрос. Наоми рассудила, что из двух обстоятельств, одинаково неприятных и непредвиденных, можно извлечь что-то хорошее. С одной стороны, в этой сложной ситуации Наоми сможет сохранить лицо и авторитет как родитель, а с другой, у Джонатана появится возможность провести время с братом и, возможно, наконец привязаться к нему (по крайней мере, Наоми надеялась, что так и будет). Может быть, еще не слишком поздно, и, несмотря на большую разницу в возрасте, потом у братьев будет что-то общее – не считая того факта, что они выросли в доме одних родителей. Наоми всегда об этом мечтала, хотя Джонатан ни малейших проявлений братских чувств не демонстрировал, даже по отношению к Митчеллу, который был всего на два года младше. А появление на свет Аарона, ставшее неожиданностью для всей семьи, еще дальше оттолкнуло Джонатана от родных.

Рассуждая таким образом, Наоми оделась, чтобы идти в синагогу, и перед уходом еще раз померила Аарону температуру (тридцать восемь и четыре). Подоткнув малышу одеяло, Наоми включила ему кассету «Сказочный лес».

Несколько часов спустя позвонила Джонатану из дома друзей, и тот сказал, что все нормально.

– Потом он сказал, что Аарон хотел поиграть на улице, – продолжил Митчелл. – Несколько раз повторил, но потом сообразил, что ничего этим не добьется. Нехорошо выпускать четырехлетнего брата гулять на холоде, когда у него температура. За это по головке не погладят. Наоборот – скажут, недоследил. И тогда Джонатан изменил показания и начал уверять, будто не заметил, как Аарон вышел из дома. Якобы Джонатан думал, что брат в своей комнате. Сказал врачу, что несколько раз заглядывал в детскую, но нам Джонатан этого не говорил. Знал, что мама с папой все равно не поверят, так зачем стараться?

– Погоди, – вклинилась Грейс и вскинула обе руки, точно защищаясь. – Ты намекаешь, что Джонатан… виноват в… том, что случилось с Аароном?

– А тут и без намеков все ясно, – печально ответил Дэвид. – Мы, конечно, пытались его оправдать, особенно Наоми. Уж как ей не хотелось верить, что сын способен на такое…

Наоми устремила взгляд куда-то поверх плеча Грейс. Заплаканное лицо было исполнено боли.

Митчелл вздохнул:

– Мы точно, на все сто процентов уверены, что Аарон был на улице. Как долго, точно не знаем. Сам он вышел в открытую дверь или Джонатан помог, сказать трудно. Судить не беремся. К тому же в таких случаях люди любят искать себе утешение – так им становится легче. Я, например, представлял, что дело было вот как: Аарону стало лучше, и он захотел покачаться на любимых качелях на заднем дворе. Еще у нас там были лесенка и канат. Вот Аарон и вышел из дома, нарезвился в свое удовольствие, а когда вернулся, сразу лег обратно в постельку и уснул. А потом мы все вернулись с праздника.

– К тому времени температура у Аарона была выше сорока. Сразу повезли его в больницу, – ровным, ничего не выражающим тоном произнесла Наоми. – Но было слишком поздно, врачи ничего не смогли сделать.

– Я, конечно, представлял себе разное, но на деле все было совсем не так, – продолжил Митчелл. – Полиция тоже сразу поняла, что ситуация вырисовывается нехорошая. Снова и снова задавали Джонатану одни и те же вопросы, но всякий раз он отвечал по-разному. То Джонатан знал, что Аарон на улице, то даже не догадывался. То есть да. То есть нет. А главное, никакого аффекта. Никаких переживаний. Ведь, строго говоря, Джонатан Аарону ничего не сделал. Пальцем не тронул. На этом и выехал. Да и полицейские нам, видно, попались сердобольные – понимали, какой это удар для нашей семьи. Если привлечь Джонатана к ответственности по закону, будет только хуже. Кажется, рассудили, что он и так уже достаточно наказан – еще бы, такое чувство вины! А суд ни нам, ни ему не поможет. Вот только насчет страданий Джонатана ошибка вышла. Он не знает, что такое страдать. Не умеет.

Грейс делала судорожные вдохи. Перед глазами все плыло – и стол, и стулья. А кухня вовсе превратилась в белозолотистый водоворот. Но проблема, конечно, была не в кухне, а в ней. Вся жизнь с Джонатаном была обманом, от начала и до конца. И теперь оправданий для мужа больше не осталось. Грейс не сможет винить в случившемся его тяжелое детство. Теперь, когда она узнала историю Паровозика, Аарона Сакса, мальчика, который не дожил до пяти, все стало ясно. Правда была проста и жестока, и Грейс не могла найти благовидного объяснения поведению Джонатана.

Значит, вот таким он был в тринадцать – боролся со всем, чего не хотел. Не хотел идти на бат-мицву, не хотел иметь младшего брата.

– Ни разу не попросил прощения, не сказал, как ему жаль, – продолжил Дэвид. – Даже если все и впрямь было так, как рассказывал Джонатан, мог бы хоть как-то повиниться. Но нет.

– Жаль? Не было ему жаль, вот и молчал, – возразила Наоми, вытирая лицо тыльной стороной руки. – Джонатан больше ни словом об Аароне не обмолвился. Жил с нами, пока не представилась первая возможность уехать, и больше не возвращался. Даже не звонил, а когда звонили мы, говорил только об учебе. Позволил, чтобы мы заплатили за его учебу – тогда это нам казалось большим прорывом. Хоть какая-то связь наладилась. А потом Джонатан начал жить с женщиной намного старше себя, и тогда учебу стала оплачивать она. А потом купила ему машину.

– БМВ, – укоризненно покачал головой Дэвид. – Это меня окончательно доконало. Ни один уважающий себя еврей за руль БМВ не сядет. Всегда говорил.

– Какая разница, что за машина? – отозвалась Наоми.

Казалось, Дэвид хотел ответить, но потом передумал.

– Вообще-то, – продолжил Митчелл, – когда Джонатан решил стать врачом, я подумал: значит, вот как он хочет искупить вину перед Аароном. Надеялся, что так он выплеснет свои чувства, и мы все-таки сможем стать одной семьей. Чего еще ждать от оптимиста? – Митчелл снова улыбнулся. – В детстве души в Джонатане не чаял. И потом тоже, по привычке. Короче, сдался последним. Папа давно на него рукой махнул, через год или два после того, как Аарон умер. Мама дольше держалась.

Митчелл взглянул на Наоми. Та отвернулась.

– А потом Джонатан стал педиатром. Я думал, причина в том, что ему все-таки не дает покоя случай с Аароном. Вот почему Джонатан оборвал всякие отношения с семьей – с домом у него связаны слишком болезненные воспоминания. Аарону уже не поможешь, но теперь Джонатан может спасать других умирающих детей, чьих-то сыновей и братьев. Я его даже зауважал после этого. Только Джонатан по-прежнему с нами не общался. Соответственно, с тобой и Генри отношения наладить тоже не получалось. Но теперь понял – что бы ни двигало Джонатаном, чувство вины тут ни при чем. А что при чем, не знаю. Я его вообще не понимаю. И никогда не понимал.

– Конечно, – кивнула Грейс, сама удивившись, что рискнула высказать собственное мнение. Затем решила высказаться с профессиональной точки зрения. – Ничего удивительного, что тебе трудно его понять. У таких людей, как Джонатан, мозг работает совсем по-другому. И вы не виноваты в том, что Джонатан… такой, – продолжила Грейс, обращаясь к Наоми. – Вы в любом случае не смогли бы это исправить. Никто не знает, почему и отчего так получается.

Разговаривая с Наоми профессиональным, успокаивающим тоном, Грейс понимала, что как ни крути, а Джонатан все же проявил немалое упорство. Конечно, он оказался не несчастным ребенком из неблагополучной семьи, благодаря собственному трудолюбию ставшим гражданином мира и профессионалом высокого класса, исцеляющим детей. Но поражало то, что Джонатан сумел так долго продержаться, не выдавая своей истинной натуры. Должно быть, притворство далось нелегко. Все время играть чужую роль ужасно утомительно. Однако Джонатан, надо думать, что-то со всего этого имел. И Грейс не хотелось даже думать, что именно.

– Даже эксперты, изучающие этот феномен, теряются в догадках относительно его природы, – завершила речь Грейс, когда поток дельных мыслей иссяк.

Наоми, к ее удивлению, закивала:

– Знаю. Знаю. И все равно иногда начинает одолевать чувство вины. Все думаю, где ошиблась, что сделала не так. Выискиваю проблемы в нашей семейной жизни, чувствую себя плохой матерью. Но нет, на самом деле матерью я была хорошей. Во всяком случае, старалась, – прибавила Наоми. Голос ее снова задрожал, и она расплакалась. Митчелл обнял мать за плечи, но уговаривать успокоиться не стал. Наконец рыдания Наоми затихли сами собой. – Конечно, я все понимаю, но все же для меня было важно услышать это от вас.

– Жена говорит: когда попадается человек вроде моего брата, единственный правильный путь – по возможности держаться от него подальше, – сказал Митчелл Грейс. – Специально исследовала вопрос, хотя это и не ее область.

– Жена? – растерянно переспросила Грейс. – Ты разве женат?

– И не говори, вся семья замучилась ждать! – рассмеялся Дэвид. – Нет, ты подумай – двенадцать лет отношения не оформляли, и наконец-то созрели! Долго же думали…

– Но… ты ведь…

Грейс снова вспомнила, что рассказывал о Митчелле Джонатан. Якобы его инфантильный, избалованный младший братец до сих пор живет в подвале у родителей на положении ребенка.

– Где ты живешь? – спросила Грейс.

Митчелл бросил на нее чуть озадаченный взгляд:

– Тут недалеко. Пока в Грэйт-Нэк, но скоро переезжаем в Хэмпстед. Жена физиотерапевт в больнице Святого Франциска, оттуда на работу ездить ближе. Обязательно тебя с ней познакомлю, Грейс. Думаю, вы друг другу понравитесь. Она, кстати, тоже единственный ребенок в семье, – улыбнулся Митчелл.

Ошарашенная Грейс смогла только кивнуть.

– А ты?.. Извини, Митчелл, но не знаю, кем ты работаешь.

Кажется, ее слова его позабавили.

– Ничего страшного. Я директор начальной школы в Хэмпстеде. Большую часть карьеры проработал в сфере среднего образования, но в прошлом году переключился на начальное, и очень доволен. Люблю общаться с маленькими детьми. Наверное, из-за того, что произошло у нас в семье, если понимаешь, о чем я. Когда Аарон был жив, я ведь его почти не замечал, а потом очень из-за этого переживал, когда он умер. Наверное, поэтому меня и тянет работать с детьми, смотреть, как они учатся…

Митчелл потянулся и взял пустую чашку Наоми, потом – свою собственную.

– Хочешь еще чашечку? – предложил Митчелл Грейс, вставая.

Та поблагодарила его, но покачала головой.

– Грейс, – вдруг произнесла Наоми. – Мы бы очень хотели познакомиться с внуком. Это можно устроить?

Наоми говорила очень медленно, осторожно подбирая слова. Чувствовала важность момента и не хотела ошибиться. Или высказаться неясно, чтобы ее неверно поняли.

– Конечно, – закивала Грейс. – Конечно. Что-нибудь придумаем. Я его привезу. Или… можно встретиться в Нью-Йорке. Извините. Мне так стыдно, что я ничего о вас не знала. Даже не подозревала…

Дэвид покачал головой:

– Да брось, ни к чему оправдываться. Джонатан не хотел, чтобы мы общались с тобой и Генри. Очень трудно было с этим смириться, особенно когда Генри только родился. Неудобно получилось, что мы тогда без предупреждения нагрянули к вам в больницу, но Наоми просто не могла удержаться. Думаю, это был последний раз, когда она надеялась, что Джонатан наконец-то изменится. Мол, теперь у него есть свой ребенок, и он поймет… В общем, Наоми надеялась, что Джонатан снова сможет нас принять.

Грейс вздохнула. Пожалуй, в такой тяжелой ситуации она бы чувствовала то же самое.

– Уговорила Дэвида отвезти меня в больницу, – продолжила Наоми. В первый раз с тех пор, как приехала Грейс, она попыталась улыбнуться. – Хотя какое там уговорила! Практически заставила. Сказала: «У нас внук родился. Поедем, и точка». А еще хотела отдать одеяльце. Помнишь, то самое, которое мы привезли для Генри?

До крайности смущенная Грейс кивнула.

– Вы его… сами сшили?

– Нет. Его для меня сшила моя мама. Я им всех троих мальчиков укрывала. И Джонатана, конечно, тоже. Хотела, чтобы у Генри было что-то от нас – пусть даже такая мелочь. Оно у вас еще сохранилось?

Наоми так искренне оживилась, что Грейс почувствовала себя совсем паршиво.

– Н-не знаю, – наконец сумела выговорить она. – Если честно… давно не видела…

Лицо у Наоми вытянулось, но она быстро оправилась.

– Впрочем, теперь не важно. Внук для меня намного дороже и важнее старого одеяльца. Я сейчас все равно новое шью.

И вдруг из угла кухни донесся какой-то звук, похожий на писк. Грейс обернулась. В розетку была включена пластиковая радионяня. У Грейс была такая же, когда Генри был маленький.

– Легка на помине, – проговорила вдруг развеселившаяся Наоми и бодро вскочила на ноги.

– Давай я схожу, – предложил Митчелл.

– Нет, я сама, – отказалась Наоми и вдруг остановилась на полпути. – А ты пока объясни ситуацию Грейс, – велела она.

Тут Наоми вдруг наклонилась и поцеловала опешившую и утратившую дар речи невестку в щеку. Когда Наоми выходила из кухни, вслед ей смотрела вся семья. Она вышла в коридор и стала подниматься по лестнице.

– Грейс… – нерешительно начал Митчелл.

– Значит, у вас с женой недавно родился ребенок? Поздравляю.

– Спасибо. Вообще-то еще не родился. Срок у Лори только в июне. Но ребенок у нас уже есть. У нас – то есть у всей семьи. Понимаю, звучит странно. Может быть, теперь, когда ты знаешь, что у нас произошло, тебе легче будет понять, почему мы приняли такое решение и делаем то, что делаем.

– Хватит ходить вокруг да около! – возмутился Дэвид, не без труда поднимаясь на ноги. – Это же никакого терпения не хватит! Прямо Геттисбергскую речь[64] произносишь!

– Просто хочу, чтобы Грейс нас поняла. Возможно, другие люди, которым не приходилось терять ребенка, повели бы себя по-другому.

– Еще тортика положить? – предложил Дэвид.

Грейс осилившая всего полкуска, и то из чистой вежливости, покачала головой.

– Нам всем было очень тяжело узнать, что совершил Джонатан. Вернее, в чем его обвиняют… Мы, конечно, знали, что у женщины, которую… убили, осталось двое детей. Мы, как и все остальные, конечно, думали, что ее муж возьмет их с собой в Колумбию. Нам и в голову не приходило, что может потребоваться наше участие. Думали, дело ограничится разговором с полицией. Ответили на вопросы, пообещали сообщить, если Джонатан объявится, и все. Я, конечно, сразу сказал, что к нам он ни за что не приедет. Но тут перед самым Новым годом позвонил один из полицейских. Спросил, не слышно ли чего от Джонатана, а заодно сказал, что мальчика отец и правда увез обратно в Колумбию, а вот девочку брать отказался.

– Потому что она не его дочь, – прибавил Дэвид, убрав коробку с остатками торта «Энтенманс» обратно в холодильник. Потом достал бутылочку с молочной смесью и принялся энергично трясти. Подошел к раковине, включил горячую воду, сунул бутылочку под кран и принялся водить под струей туда-сюда.

– Сказали, девочку отдадут в какое-то агентство по усыновлению на Манхэттене. Но сначала свяжутся с близкими родственниками и спросят, не хочет ли кто-нибудь ее взять. Мы все обсудили…

– Долго обсуждать не пришлось! – усмехнулся Дэвид.

– Да. Не пришлось.

– О боже, – только и смогла выговорить Грейс.

– Ты не думай. Мы все понимаем. Прости. Тебе и так тяжело пришлось.

Новость, конечно, ошеломила Грейс, однако она не шла ни в какое сравнение с другими. Услышать, что твой муж убил любовницу и виноват в смерти младшего брата, гораздо тяжелее. Впрочем, эти соображения Грейс не слишком ободрили.

– Но… девочка ведь ни при чем, правда? Мы все на этом сошлись. Просто милая малышка, которой с раннего детства не посчастливилось. Когда станет старше и поймет, что произошло, девочке будет очень нелегко. И мы сделаем все, чтобы помочь Абигайль справиться. Она ведь, в конце концов, моя племянница.

– И моя внучка. А то тебя послушать, так я мимо проходил, – добродушно проворчал Дэвид.

– Можно воды? – попросила Грейс, зачем-то вытянув перед собой обе руки.

Открыв посудный шкафчик, Дэвид достал стакан и, включив вместо горячей воды холодную, сунул под нее руку, дожидаясь, когда остынет. Пока Грейс пила, все молчали. Наконец Грейс спросила:

– Почему Абигайль?..

– В честь Аарона решили подобрать имя на букву «а». Это мы с Лори выбрали. А Элену оставили в качестве второго имени – Абигайль Элена.

– А что, мне нравится, – подхватил Дэвид, снова сунув бутылочку под горячую воду. – Абигайль ведь происходит от библейского имени Авигея. Так звали жену царя Давида. Не то чтобы кто-то спрашивал моего мнения… – прибавил он.

– Но… – Грейс попыталась как можно деликатнее сформулировать вопрос. – Кто из вас собирается…

Митчелл не сразу сообразил, о чем речь, но потом все же понял.

– Мы с Лори сейчас оформляем удочерение. Но пока Абигайль часто остается у бабушки с дедушкой. Мы ведь переезжаем, да еще у Лори сильный токсикоз. Впрочем, бабушка с дедушкой, как ты сама понимаешь, не жалуются.

– Мы ж ее любим, – искренне ответил Дэвид.

Грейс попыталась взять себя в руки, как и подобает хорошему психологу, и кивнула, как часто делала, разговаривая с клиентами.

– Разумеется. Ведь девочка ваша внучка.

– Вот именно. Дочка моего сына, которого я, между прочим, тоже любил. Понимаю, поверить трудно, но все же…

– Нет. Совсем не трудно, – покачала головой Грейс. – Я тоже его любила.

«По крайней мере, я любила того человека, каким его считала», – мысленно прибавила Грейс. Нюанс небольшой, но существенный.

Тут на застеленных ковром ступеньках послышались шаги. Наоми спускалась на первый этаж. При каждом ее шаге сердце Грейс сжималось. Она понимала – сколько ни готовься, отреагировать нормально все равно не сможет. В первый раз Грейс всерьез задумалась о том, чтобы сбежать. Но было в этом что-то некрасивое, унизительное – взрослая женщина спасается бегством от младенца. Грейс покрепче схватилась за сиденье стула и устремила мрачный, решительный взгляд на кухонную дверь.

Казалось, на кухню с ребенком на руках вошла не Наоми, а совсем другая, незнакомая женщина. Темные волосы растрепались, и двигалась она живее, энергичнее – даже при том, что держала девочку на бедре тем самым способом, который заведен у всех матерей. Вот она, Элена. То есть Абигайль. Казалось, даже цвет лица у Наоми Сакс изменился – стал более ярким и здоровым. Наоми стала почти похожа на совершенно счастливую женщину. В дверях она спросила:

– Надеюсь, все объяснили?

Грейс поднялась на ноги. Никто не просил ее о том, что она собиралась сделать. Впрочем, Саксы и не решились бы. Что, впрочем, было совершенно оправданно. Но Грейс все равно протянула к девочке руки. Она вовсе не собиралась так поступать и даже не была уверена, что хочет этого. Но решила не сворачивать на полдороге.

– Можно?.. – спросила она у Наоми.

Та поначалу не ответила, но потом взяла ребенка и протянула Грейс. Грейс взяла девочку на руки. Элена больше не была смуглым младенцем, приведшим в такое замешательство членов родительского комитета, когда Малаге Альвес вздумалось покормить ребенка грудью – обеими грудями. Теперь Элена превратилась в пухленькую девочку, головку которой окружало облачко тонких темных волос. Щечки украшали глубокие ямочки. Ножки были крепкие. А еще девочку почему-то вдруг очень заинтересовало ухо Грейс. Она отдавала себе отчет, что судьба ребенка трагична. Биологический отец убил мать, отец по документам от нее отказался, и брата она фактически лишилась. А ведь крохе всего полгода. Грейс обратила внимание, что у девочки все такие же длинные красивые ресницы, которые женщины обсуждали во время той, первой встречи.

У Генри были такие же – тоже красивые, тоже длинные.

– Кажется, мне пора, – сказала Грейс.

Наоми осталась в доме с ребенком, а Дэвид и Митчелл проводили гостью до машины, а на прощание заключили в крепкие объятия.

– Ну все, теперь вы с Генри от нас не отделаетесь, – бодро объявил Дэвид. – Придется терпеть.

– Папа! Звучит, как угроза! – рассмеялся Митчелл. – Не слушай его, Грейс. Ладно, будем ждать звонка. А если не позвонишь, берегись, из-под земли достанем. Черт, опять какие-то угрозы получаются… И совсем не смешно. Извини.

– Не знаю. По-моему, смешно, – поддержал сына Дэвид.

Грейс заверила обоих, что шутки – просто обхохочешься, села в машину и завела двигатель. Казалось, Грейс приехала в Рослин много часов назад. Только сейчас она сообразила, что понятия не имеет, сколько времени.

Выехав на трассу 495, Грейс достала телефон и позвонила отцу на мобильный. Ответил он сразу. Голос звучал взволнованно.

– Ты где? Получила мое сообщение?

– Нет. Извини. Вы что сейчас делаете? Ужинаете?

– Да. Вернее, кое-кто не ест, но все же… Мы в «Свином раю».

Не удержавшись, Грейс рассмеялась:

– Как же вы уговорили Еву отправиться в заведение с таким названием?

– Генри сказал, что «Свиной рай» – это просто метафора. Представляешь, употребил такое слово!

– Впечатляет, – согласилась Грейс.

– А когда пришли и Ева увидела меню, быстренько заказал ей коктейль «Май Тай», и дело сразу пошло на лад. Теперь сидит вполне довольная. А твой сын уплетает за обе щеки поросенка, да еще с таким видом… как бы это сказать… райского блаженства.

– Дай ему телефон на секундочку, – сказала Грейс и попросила отца взять домой немного утиного салата.

Голос у Генри был веселый, каким он может быть только у двенадцатилетнего мальчишки, после долгого отсутствия снова посетившего любимый ресторан.

– Ты где? – задал Генри тот же вопрос, что и ее отец.

– Давай заведем собаку, – сказала в ответ Грейс.

Глава 22

Что обо мне скажут, когда выйду из комнаты

Генри мечтал об умной собаке. Если верить проведенным сыном тщательным исследованиям, в плане интеллекта на первом месте стояла бордер-колли. Но в приютах Западного Коннектикута этой породы не оказалось. Большую часть составляли питбули либо метисы питбуля. В конце концов выбрали какую-то разновидность гончей. В день, когда Грейс и Генри ехали по трассе 7, эта собака оказалась единственным «непитбулем» в муниципальном приюте Данбери. И Грейс, и Генри решили, что больше искать не будут – они ведь уже готовы заводить собаку (хотя в случае Грейс вернее было бы сказать – настолько готовы, насколько это вообще возможно). Им повезло – пес оказался умным и ласковым. Возраст – один год, среднего размера, окрас – черные и коричневые пятна, а сзади – что-то напоминающее симметричное пятно Роршаха[65]. Не успели отъехать от приюта, как пес расположился на коленях у Генри, вздохнул сразу всем телом и моментально уснул. Убедившись таким образом, что собака и впрямь умная, Генри решил назвать его Шерлок.

– Уверен? – уточнила Грейс с переднего сиденья. – Не слишком ли большая ответственность для такой маленькой собаки? Имя ведь надо оправдывать.

– Шерлок справится, – бодро отозвался Генри. – Он собачий гений!

А еще Шерлок был южанином. Работница приюта, просмотрев его документы, объяснила, что южные приюты часто оказываются переполнены, и тогда, чтобы не усыплять животных, собак и кошек отправляют в менее населенные северо-восточные штаты. Шерлока, например, привезли прямиком из Теннесси. Так что не стоит удивляться, если пес будет лаять с южным акцентом.

– Давай заедем в зоомагазин.

– Мы ведь уже купили корм.

– Надо заказать именную миску. А еще ошейник. У Дэнни есть пес Герхард, так у него на ошейнике так и написано – «Герхард».

Собака, о которой говорил Генри, была шнауцером шоу-класса, и хозяева весь год возили его по выставкам. Родители Дэнни оказались на удивление приветливыми и веселыми людьми. Его мать звали Матильдой, но она настояла, чтобы и Грейс, и Генри обращались к ней «Тиль», потому что ее так «все называют». Однажды вечером, приехав забрать Генри, Грейс позволила зазвать себя на ужин и от души насладилась забавными историями с выставок, включавшими описания того, как собакам наводят красоту перед выступлением. К собственному удивлению, весь вечер Грейс смеялась от души – такого с ней давненько не бывало.

И все же Грейс сказала Генри, что равняться на Герхарда – и его семью – они не станут.

– В каком смысле? – уточнил искренне озадаченный Генри.

Грейс объяснила. Глядя в зеркало заднего вида на длинную прядь волос, спадавшую на лоб Генри, она поражалась, каким же взрослым стал ее сын. Когда он еще был младенцем, педиатр сказал Грейс, что ребенок безо всяких преувеличений может вырасти за ночь. Случается, с утра мать замечает, что ножки у сына или дочки стали длиннее, а головка больше. Так бывает. В последующие годы Грейс часто вспоминала эти слова. Особенно в тот день, когда второклассник Генри вдруг окончательно и бесповоротно перестал быть малышом. А то лето два года назад, когда Грейс поехала в Грэйт-Баррингтон покупать Генри кроссовки, причем выбрала те, которые были даже чуть-чуть великоваты. А через неделю Генри принялся жаловаться, что в этих кроссовках у него упираются пальцы. А когда снова поехали в магазин, пришлось приобретать такие же на два размера больше. А теперь Генри снова быстро вырос – но на этот раз речь шла не о росте, размере ноги или обхвате головы. Пока Грейс была занята другими заботами и проблемами, связанными с побегом Джонатана, Генри успел попрощаться со значительной частью детства. Теперь перед ней был уже не ребенок, а скорее подросток. Сын был готов вступить в ту пору, когда мальчишки с длинными вихрами, легкомысленно пренебрегающие личной гигиеной, постепенно начинают замечать, что девочки отличаются от них, и задумываться, что с этим делать. А еще Генри производил впечатление мальчика, довольного жизнью. Даже… может ли такое быть?., счастливого мальчика. Никаких следов переживаний или уныния. Обычный, нормальный мальчишка, живущий обычной, нормальной жизнью – школьные друзья, контрольная по математике в понедельник, принудительная обязанность играть в школьном оркестре и место аутфилдера[66], которое он недавно занял в команде «Лейквиллские львы». Спонсировал команду не кто иной, как пиццерия «Смиттис» в Лейквилле. Та самая, в которой они с Генри ели жирные кушанья в день побега – так его теперь называла Грейс.

Другими словами, Генри совсем не походил на мальчика, отец которого известен миллионам людей – пусть и в другом штате – как Доктор Смерть. Не напоминал Генри и несчастного ребенка, родители которого расстались, после чего мать увезла его от привычной жизни, и теперь мальчику приходится привыкать к другому дому и школе и заводить новых друзей. И собаку, мысленно прибавила Грейс. Неужели возможно, чтобы с Генри и правда было… все в порядке?

– Хотя в зоомагазин, пожалуй, заехать стоит. Купим Шерлоку собачий загончик, или как называется эта штука, про которую говорили в приюте?.. – сказала Грейс.

Только что ей пришло в голову, что пес – первая собака за тридцать лет, которая переступит порог домика на озере, – поначалу вполне может навалить кучу прямо на полу.

– Нет. Хочу, чтобы Шерлок спал со мной, – заявил Генри с заднего сиденья. – Если что, сам за ним уберу. Он же моя собака, а значит, мне о нем и заботиться.

У Грейс даже дыхание перехватило. Как по-взрослому это было сказано! Такого Грейс от сына услышать не ожидала. Да и голос его изменился – стал чуть мягче и ниже, чем у Генри-мальчика. Еще одно свидетельство взросления, которое она пропустила, с сожалением поняла Грейс.

Ведь, перефразируя слова Генри, «он же ее сын, значит, ей о нем и заботиться» – тем более что отца у них в семье теперь нет. Причем по-настоящему осознала она это всего несколько недель назад. Сначала Грейс ощутила сильнейшую ярость, потом грусть и, наконец, глубоко проникающую внутрь боль, потому что после бегства Джонатана семья была разрушена, и вся привычная жизнь перевернулась с ног на голову. Но, даже страдая от этой невыносимой боли, Грейс понимала, что могла бы предотвратить случившееся, и тогда многого просто не произошло бы – а если бы произошло, то по-другому, при других обстоятельствах. Причем речь шла не только о самых серьезных последствиях – убийстве Малаги Альвес, детях, оставшихся сиротами, омерзительной шумихе в прессе и крушении карьеры Грейс как психолога. Было и многое другое, чего можно было не допустить. И тогда Грейс все эти годы общалась бы с Витой, а Генри – с бабушкой и дедушкой. Она поняла бы, что ее идиллические представления о семейном счастье с Джонатаном далеки от истины. Конечно, в случившемся виноват Джонатан, а не Грейс, но ответственность лежит и на ней тоже – за то, что вовремя не проявила бдительности и допустила, чтобы все это произошло. В первые недели совершенно сокрушенная Грейс проводила целые дни в кровати, а в перерывах читала в Интернете о своей предполагаемой осведомленности касательно преступления мужа (в лучшем случае) или даже о возможной виновности (в худшем случае). А потом лежала на причале, выдыхая сигаретный дым в небо, и глядела вверх, будто надеялась по звездам определить, что ей теперь делать. Но сейчас Грейс не больше, чем тогда, понимала, как смогла допустить такое.

Вцепившись в руль, она попыталась взять себя в руки и скрыть свои переживания от Генри. Выходит, живя с Джонатаном, Грейс видела только то, что он сам хотел ей продемонстрировать. Хотя зачем казнить себя? Если подумать, такое поведение было вполне объяснимым. Грейс просто нравилась их семейная жизнь. В те времена Грейс день за днем сидела у себя в кабинете и слушала жалобы сидевших на бежевой кушетке клиентов. Обманутых, несчастных – иными словами, когда-то сделавших неправильный выбор. Конечно же Грейс радовалась, что саму ее вечером дома ждет нечто совсем другое, гораздо более приятное. Джонатан обожал и ценил ее, ободрял и поддерживал, относился с заботой и нежностью, благодаря ему родился Генри. Конечно, звучит как затертое клише, но Джонатан был для Грейс не только мужем, но и лучшим другом. С грустью Грейс поняла, что на самом деле Джонатан тогда был ее единственным другом. Да, об этом ее муж позаботился. Джонатан не хотел, чтобы на ее внимание претендовал кто-то еще. Сначала приложил все усилия к тому, чтобы Грейс перестала общаться с Витой, а потом принимался осуждать и выставлять в неблаговидном свете всех, с кем у Грейс могла бы сложиться дружба. Причем всякий раз пел одну и ту же песню – никто не достоин его Грейс. Никто, кроме самого Джонатана.

Причем Грейс заметила бы все это гораздо раньше, если бы речь шла о постороннем человеке. И не просто заметила бы, а замечала, и не один раз. Такие мужчины нередко оказывались на ее кушетке. Мужья и бойфренды, одни более грубыми, другие более тонкими методами разрывавшие связи своих жен и подруг с родителями, братьями и сестрами, друзьями, даже с детьми. И все для того, чтобы у него не осталось конкурентов в борьбе за ее внимание, а у женщины не было своей жизни, и тогда она вряд ли решится на развод. Прямо как умные собаки бордер-колли, отделяющие нужную овцу от остального стада.

– По-моему, он есть хочет, – сказал Генри.

Шерлок, чуть покачиваясь, поднялся на ноги, потянулся и прижал мокрый нос к окну.

– Скоро приедем домой.

В первый раз собаку завели внутрь на поводке. Шерлок замер возле дивана в гостиной, как будто размышлял, не поднять ли возле него ногу. Но Генри оттащил собаку в сторону и принялся объяснять так, будто пес понимал каждое слово:

– Нет, Шерлок, для этого надо выйти на улицу, на задний двор.

Грейс открыла дверь, ведущую на террасу, потом спустилась по ступенькам к озеру. Она наблюдала, как Генри надевает на Шерлока специальный ошейник, потом застегивает.

– Готов? – спросила она.

Генри безо всякого энтузиазма кивнул. На этой неделе приезжал человек из компании «Невидимый забор» и при помощи специального инструмента зарыл в твердую промерзшую землю провод. Границу он разметил белыми флажками, спускавшимися к воде по обе стороны от дома. Места, чтобы бегать, оставалось более чем достаточно. Как только самая трудная часть останется позади, с Шерлоком все будет в порядке.

– Я не хочу, – сказал Генри. Впрочем, это было и так понятно. Собака рвалась с поводка. Шерлоку не терпелось обследовать окрестности.

– Согласна, приятного мало, – кивнула Грейс. – Но ничего не поделаешь. Шерлок должен узнать, что будет, если он попытается пересечь границу. Один несильный удар током, и больше он туда не подойдет. Ты ведь сам сказал, что Шерлок очень умная собака.

– Не хочу, чтобы ему было больно.

– Подумай, что будет, если Шерлок выбежит на дорогу и попадет под машину. Тогда ведь будет еще хуже.

Генри с несчастным видом пожал плечами.

– Помнишь, что сказал тот мужчина, который приезжал?

– Давай вместе, ладно?

– Конечно.

Они подвели собаку к периметру. За несколько футов от одного из белых флажков ошейник начал издавать тонкий писк. Шерлок склонил голову набок, но в целом звук его нисколько не смутил.

– Нет! – резко сказала Грейс собаке. – Нельзя, не ходи туда!

Генри довольно вяло потянул поводок на себя.

– Нет, Шерлок, не ходи…

Тот спокойно посмотрел на них и сделал еще один шаг в сторону линии.

– Генри, мне очень жаль, но по-другому не получится, – сказала Грейс.

Он кивнул и позволил собаке потащить себя вперед. Грейс невольно восхитилась, какую стойкость проявлял сын. Еще один шаг, и снова раздался предупреждающий сигнал. А еще через два шага Шерлок взвизгнул и отпрянул. Визг был такой жалобный, что даже у гораздо менее впечатлительной Грейс сердце дрогнуло. Похоже, ток оказался не таким уж и слабым.

– Прости, прости, – начал повторять Генри, опускаясь рядом с псом на колени. – Извини, Шерлок. Больше этого не повторится.

Будем надеяться, подумала Грейс. Если он и вправду умный пес.

– Давай попробуем еще раз, – сказала она Генри. – Попробуй еще раз подвести его к границе.

Генри попытался, но на этот раз Шерлок уперся всеми четырьмя. Ошейник даже не начал пищать, но собака уже не двигалась с места. Вид у пса был испуганный.

– Молодец, хорошая собака! – похвалила Грейс.

– Молодец, Шерлок! – подхватил Генри.

Потом они провели собаку вдоль всей границы, дав Шерлоку услышать предупредительный сигнал еще в нескольких местах. А когда пес отскакивал в сторону, принимались гладить и хвалить его. У озера Шерлок зашел в холодную воду и уставился вперед. Потом вскинул голову к вечернему небу и громко, от души завыл. Должно быть, звук был слышен в лесу на много миль.

– Ух ты, – сказал Генри.

Грейс рассмеялась:

– Похоже, наш пес совсем освоился.

Генри отстегнул поводок от ошейника и осторожно шагнул назад. Ничего не произошло. Шерлок не понесся навстречу свободе, а остался на месте. Собака стояла в чернильносиней воде, с любопытством глядя на противоположный берег. Грейс и Генри поднялись на террасу и стали наблюдать за Шерлоком оттуда. Так они сидели несколько минут. Грейс положила руки сыну на плечи.

– Хороший пес, – сказала она.

Генри согласно кивнул.

– Извини, что так долго не брали собаку. Я, конечно, пока не знаю, что это такое – держать дома животное, но думаю, мне понравится.

Генри не ответил. Просто пожал плечами. Казалось, мальчик размышляет о чем-то своем.

– О чем задумался? – спросила Грейс.

– Хочу поговорить… обо всем этом, – произнес Генри. – Ты ведь обещала, что мы обязательно поговорим.

Грейс приготовилась и набрала полную грудь воздуха.

– Конечно, – сказала она.

– А когда? Не нравится мне это – молчать, будто ничего и не случилось. И вообще, не хочу, чтобы ты переживала.

– Генри, ты вовсе не обязан меня защищать и ограждать. А насчет разговора… Почему бы не поговорить сейчас? А что, чем не подходящее время! Если хочешь, конечно. Уверен, что готов?

Генри издал совершенно не веселый смешок.

– Почему бы и нет? Сейчас позвоню своей секретарше, пусть свяжется с твоей секретаршей, и они вместе организуют нам встречу.

Грейс посмотрела на сына. За последнюю неделю немножко потеплело, и они сменили теплые куртки на верхнюю одежду полегче. Вьющиеся темные волосы Генри выглядывали из-под коричневого капюшона спортивной куртки. Поверх нее была наброшена еще и джинсовая куртка, которую Грейс отыскала в одном из шкафов на втором этаже. Раньше она принадлежала Джонатану.

– Я знал, – вдруг сказал Генри.

– О чем?

– Ну, что папа… в общем, я видел его с мамой Мигеля. Один раз. То ли в сентябре, то ли в октябре – точно не помню. Конечно, надо было сразу тебе рассказать. И тогда, наверное, ничего бы не случилось.

Все это Генри выпалил скороговоркой и сразу отвернулся.

А теперь надо соблюдать крайнюю осторожность, решила Грейс. Дело очень важное и серьезное. Она заставила себя говорить ровным, спокойным голосом:

– Милый, очень жаль, что тебе пришлось это увидеть. Понимаю, как тебе тяжело. Но это наши отношения, и ты вовсе не должен улаживать дела взрослых.

– Нет, они ничего такого не делали, – продолжил Генри. – В смысле, не обнимались, не целовались… Но как только увидел их, сразу понял. Сам не знаю, как и почему. Они стояли на крыльце. Вокруг было много народу. Но я их увидел и сразу подумал… В общем, это как будто в глаза бросалось. Но когда папа меня заметил, совсем не смутился, не испугался. Наоборот, вел себя так, будто ничего особенного не случилось. Просто отошел от мамы Мигеля, и все. Даже ничего ей не сказал. Знаешь, как бывает – мол, это мой сын. И мне ничего не сказал. Я тогда тоже не стал ничего говорить.

Грейс покачала головой:

– Генри, ни один сын не должен такое видеть.

– А всю дорогу до дома папа разговаривал со мной так, будто ничего не случилось. Спрашивал, как дела в школе, не помирился ли я с Джоной. Но папа знал, что я их заметил. – Генри сделал паузу, будто задумался. – А еще… в общем, был еще один случай.

– Ты опять видел папу с миссис… с мамой Мигеля? – растерянно спросила Грейс.

– Нет, не с ней, а с другой женщиной. Это давно было.

Грейс сдерживалась изо всех сил. Сейчас речь идет вовсе не о ее оскорбленной гордости.

– Если не хочешь, можешь не рассказывать, – сказала она.

– Наверное, лучше расскажу. Я тогда стоял с Джоной рядом с его домом. Ждали его маму. Она пошла в магазин, а мы стояли на тротуаре. И тут я заметил папу. Джона ведь жил недалеко от больницы.

Грейс кивнула. Насколько она помнила, Хартманы проживали на одной из Восточных Шестидесятых улиц, в нескольких кварталах от Мемориального центра. Но, когда мальчики учились в шестом классе, Дженнифер и Гэри развелись, и мать перевезла обоих детей, Джону и его сестру, в Вест-Сайд. Именно тогда крепкая дружба мальчиков и дала трещину. А до тех пор Генри много времени проводил в районе, где жил Джона – то есть неподалеку от Мемориального центра.

– Папа шел по улице в нашу сторону. Как раз шагал мимо детской площадки. Помнишь площадку на Шестьдесят седьмой улице? Мы там часто играли.

Грейс кивнула.

– С папой была женщина. Врач, тоже из больницы. И они… нет, в тот раз они тоже ничего не делали. Сначала подумал – ну, мало ли. Они же просто шли и разговаривали. У этой женщины была такая же форма, как у папы. Заметил он меня не сразу. Даже когда они перешли на другую сторону. А когда поравнялись с нами, я его окликнул: «Папа!» Тут он прямо подпрыгнул! Повернулся к нам и говорит: «Здорово, сынок! Привет, Джона!» Потом обнял меня и давай болтать о каких-то пустяках. Сейчас уже не помню про что. А я повернулся и посмотрел, куда пошла та докторша. Она ведь не остановилась. Но папа на нее даже не поглядел и прощаться не стал. Мне это показалось странным. Совсем как в другой раз, с мамой Мигеля. Сразу было понятно – как-то это все подозрительно. Так что я все знал. То есть, – исправился Генри, – не то чтобы знал… я вообще-то и сам толком не понимал… Просто чувствовал – происходит что-то не то. У тебя так бывает?

Грейс печально кивнула.

– Наверное, и про этот случай надо было раньше рассказать.

– Нет, Генри. Не нужно было.

– Но вы бы тогда просто развелись, и все.

– В таких делах даже взрослым трудно разобраться, что будет правильно, а что – нет. А ты тем более не в ответе за наши с папой отношения.

– А кто тогда в ответе? – грустным голосом спросил Генри.

Шерлоку наконец надоело стоять в ледяной воде, и пес неспешно направился вверх по склону к дому.

– Взрослые, – ответила Грейс. – Папа и я. Похоже, папа давно уже многое от меня скрывал. Но… – Усилием воли Грейс взяла себя в руки. Конечно, дело было не из легких и не из приятных, однако следовало довести его до конца. – Что бы папа ни сделал, ты всегда должен помнить, что он любит тебя. Ты здесь вообще ни при чем. Я, может, в чем-то и виновата, но не ты.

– Но ты же ничего плохого не сделала! Это он… – заспорил Генри, и тут Грейс заметила, что он плачет. Сердце ее сжалось. Похоже, слезы текли по его лицу уже некоторое время.

Грейс потянулась к сыну, и он позволил себя обнять. Оказывается, даже повзрослев, Генри по-прежнему был ее мальчиком. Но Грейс было грустно, что это проявилось именно при таких обстоятельствах. Тем не менее Грейс радовалась возможности прижать его к себе и мимоходом заметила, что Генри не мешало бы в ближайшее время помыть голову.

Шерлок приблизился к ступенькам террасы и бросил на них призывный взгляд. Но Грейс не выпустила Генри из объятий.

– Я долго думала, – начала она. – Днями и ночами, – сочла нужным уточнить Грейс, вспоминая долгие часы, проведенные под одеялом, пока Генри был в школе. – Все размышляла про папу, про то, где он сейчас может быть. И про миссис Альвес. И про бедного Мигеля. Мальчика можно только пожалеть. Но потом я поняла, что думать про все это можно очень долго, но у меня полно дел и забот, которые требуют моего внимания. И я вовсе не хочу только сидеть и переживать и больше ничем не заниматься. И ты тоже не должен этого делать. Ты заслуживаешь гораздо лучшего, Генри.

Сын отстранился. Грейс сразу обдало холодным воздухом. Воспользовавшись представившейся возможностью, пес осторожно поднялся по лестнице и подошел к Генри. Тот почесал его за ушами.

– Папу называют Доктор Смерть, – сказал Генри. – Когда был в гостях у Дэнни, мы посмотрели в Интернете…

Огорченная до глубины души Грейс кивнула:

– Да. Знаю.

– А еще мы нашли твою фотографию. Ту, что должны были напечатать на обложке книги. Про тебя много пишут. – Генри повернулся к ней: – Ты видела?

Да. Видела. Грейс кивнула. В первый раз прочла эти замечательные заметки пару недель назад. Однажды утром, отвезя Генри в школу, Грейс, как обычно, поехала в библиотеку и, как обычно, села за компьютер. Однако этот день отличался от предыдущих, и отличие было серьезное – Грейс вдруг почувствовала, что готова. И увидела себя, точно в кривом зеркале, через искаженные взгляды людей, которые ни разу ее не встречали и ничего о ней не знали. Комментарии лились бесконечным потоком. Статьи были достаточно плохи, но комментарии оказались одновременно и нелепы, и омерзительны. То Грейс объявляли бессердечной стервой, которая и пальцем не шевельнула, чтобы помочь женщине, которую ее муж использовал, унизил и с которой наконец жестоко расправился, – а ведь бедняжка любила его! То называли лицемеркой, у которой хватает наглости учить других, давать «ценные советы» и, что хуже всего, написать книгу. Нет, вы подумайте, какая возмутительная самонадеянность – захотела поделиться своей так называемой «мудростью»! Этот факт вызывал у общественности особое возмущение. Фотография, которую предполагалось разместить на обложке, была везде. Часто встречались и цитаты из книги, вырванные из контекста и извращенные до такой степени, что приобрели прямо противоположный смысл.

В общем, шумиха была настолько неприятная, насколько представляла Грейс. Оставалось только радоваться, что не хуже.

– Скоро все это закончится? – спросил Генри.

Если бы Грейс хотя бы примерно знала ответ на этот вопрос…

– Главное – помни, все будет хорошо.

– Ладно, – произнес Генри. Сказал он это решительно, но не убежденно.

– У меня была одна клиентка, – проговорила Грейс. – И у нее случилось несчастье…

– Какое? – вполне закономерно поинтересовался Генри.

– Ее сын был тяжело болен. Страдал шизофренией. Знаешь, что это такое?

С верхней ступеньки Шерлок попытался взобраться Генри на колени. Мальчик рассмеялся и подхватил его на руки.

– Это когда человек сумасшедший?

– «Сумасшедший» – неправильное слово. Он был очень болен. У него была очень серьезная душевная болезнь.

– Это и было несчастье?

– Да, и это тоже, но я говорила о другом несчастье. Болезнь привела к тому, что сын этой женщины умер. Ему было всего девятнадцать или двадцать, около того.

– Не знал, что от этого умирают.

Грейс вздохнула. Не хотелось бы вдаваться в подробности, но похоже, что придется.

– Из-за болезни он совершил самоубийство. Это и было несчастье. Конечно же моя клиентка, его мать, очень сильно горевала. Ее нужно было как-то утешить, сделать так, чтобы она смогла примириться со случившимся. Однажды эта женщина сказала: «Теперь это будет первое, что обо мне скажут, когда выйду из комнаты». И я подумала – да, это правда. Но мы ничего не можем поделать с тем, что люди говорят про нас в наше отсутствие. Мы ведь не можем за этим проследить. Не стоит и пытаться. Лучше всего просто… пока ты в комнате, делать то, что считаешь нужным, и не думать, что о тебе будут говорить, когда из этой комнаты выйдешь. Что бы ни происходило, – неловко закончила речь Грейс.

На Генри ее рассуждения, похоже, особого впечатления не произвели, да это и понятно. Что такого сказала Грейс, кроме набора абстрактных слов? И вообще, двенадцатилетние мальчики смотрят на жизнь совсем по-другому, чем их матери среднего возраста. К тому же Грейс и сама толком не знала, что с ней сейчас происходит. До недавнего времени Грейс размышляла только о том, что подумала, сказала или сделала, а не о том, как себя чувствует. Мало того – значительная часть того, что подумала, сказала или сделала Грейс, была одинаково неприятна. Но сейчас Грейс просто сидела на террасе вместе с Генри и смотрела на знакомое с детства озеро, а еще они оба гладили не слишком чистую гончую родом из Теннесси. И во всем этом ничего неприятного не было, даже наоборот. А Генри? Разве у него все плохо? Учитывая все обстоятельства, можно сказать, что нет. Хорошо, пусть эта история будет первым, что начнут обсуждать люди, как только они выйдут из комнаты. Что и говорить, перспектива не самая радостная. С другой стороны, ничего с этим не поделаешь, и при мысли, что даже пытаться бесполезно, Грейс испытала облегчение.

Генри прижался лицом к собачьей морде. Шерлок радостно лизнул хозяина прямо в губы. Грейс постаралась воздержаться от комментариев.

– А папа тоже сумас… больной, как сын той женщины? – вдруг спросил Генри.

– Нет. Во всяком случае, этой болезни у него точно нет. Папа ничего с собой не сделает, я уверена.

Снова похолодало, да и солнце село. Грейс придвинулась поближе и к Генри, и к Шерлоку. От собаки исходило приятное тепло. Тут Генри спросил:

– Как думаешь, где сейчас папа? Его поймают?

Грейс покачала головой:

– Не знаю. Даже не догадываюсь. А насчет поимки… Если честно, иногда даже надеюсь, что его найдут. Так злюсь на него, что хочу, чтобы он понес наказание. А в другой раз наоборот – надеюсь, что так и не найдут, потому что тогда не придется мучиться вопросом, виновен он или нет.

Только договорив, Грейс сообразила, что произнесла эти слова вслух, да еще и в присутствии сына. Какой ужас.

– Как думаешь, папа правда убил эту женщину? – спросил Генри.

Грейс зажмурилась. Она медлила с ответом сколько могла, но к сожалению, долго тянуть тоже не получится. Сын задал вопрос, а значит, придется отвечать.

Глава 23

На край света

Приглашение Лео зайти в гости вместе с Генри и познакомиться с группой «Дом ветра» Грейс приняла только в конце февраля, хотя к тому времени они успели стать добрыми друзьями и виделись не реже одного-двух раз в неделю. Причем теперь речь шла не о случайных встречах в библиотеке. Лео говорил, что работа над книгой об Эшере Леви продвигается успешно, и был уверен, что полностью допишет черновой вариант до конца академического отпуска, срок которого истекал в августе. Правда, Лео так и не удалось доказать, что Леви и другие переселенцы, сразу после прибытия обосновавшиеся в Ресифи[67], были первыми евреями, приплывшими в Новый Свет. К сожалению, их опередил торговец из Бостона, чья нога ступила на американскую землю еще в 1649 году – то есть на пять лет раньше.

– Этот человек нанес мне удар в самое сердце, – не слишком печально сокрушался Лео и сам смеялся собственной шутке.

Собираясь в гости, Грейс хотела внести свой вклад и приготовить что-нибудь к ужину, но в тот день у нее была назначена встреча с риелтором в Грэйт-Баррингтоне, с которым они ездили смотреть офисы. Грейс планировала арендовать себе кабинет. Много свободных вариантов обнаружилось в перестроенном амбаре, который теперь превратился в офисное здание. Здесь принимали клиентов юристы, консультанты и терапевты всех мастей и направлений. Окна выходили на зимнее поле. По словам риелтора, живший здесь фермер раньше выращивал на нем кормовые травы и кукурузу. А еще внутри бывшего амбара было тепло и светло, даже в такое не радующее погожими деньками время года. Грейс попыталась представить здесь свою бежевую кушетку, стол и стул из нью-йоркского кабинета. Кожаный держатель для коробки с бумажными платками, турецкий ковер… Но тут Грейс поняла, что в этом уютном кабинете старые вещи ей не нужны. Только все новое – новый диван, новый держатель, все новое. Единственное, что Грейс хотела оставить из прежней обстановки, – белая керамическая кружка, изготовленная Генри в летнем лагере. Та самая, где она держала ручки. Нет, от этой вещи Грейс не откажется, потому что ее она по-настоящему любит. Зато наконец представится возможность избавиться от постера Элиота Портера. Давно пора.

Затем Грейс поехала вместе с риелтором в его офис, после чего заезжать домой и готовить уже не было времени. Поэтому Грейс ограничилась тем, что по пути в школу купила большую порцию курицы «Марбелья» в «Гвидо», местном аналоге нью-йоркского гастронома и кафе «Дин энд Делука». Ассортимент в «Гвидо» нравился Грейс. Курицу «Марбелья» тамошние повара готовили лучше, чем она, – впрочем, этот факт скорее раздражал, чем радовал. Самое досадное, что Грейс пробовала ее шесть раз, но так и не поняла, в чем секрет.

Вита бывала в Грэйт-Баррингтоне каждый четверг – приезжала на собрания, проводившиеся в одном из филиалов «Портер-центра». Если Виту не задерживали никакие чрезвычайные обстоятельства, они с Грейс встречались в кафе или ресторане где-нибудь в городе. Грейс понимала, что вновь обрела не только подругу, но и значительную часть собственной жизни. Многие воспоминания стерлись или скрывались в таких дальних уголках памяти, что извлечь их оттуда было трудно. И все потому, что, когда они с Витой перестали общаться, Грейс было слишком грустно вспоминать о славных временах, проведенных вместе. А теперь воспоминания вдруг выскакивали на поверхность сами собой, причем совершенно неожиданно, без предупреждения. Например, когда Грейс ехала по трассе 7 или ждала Генри около спортзала, где в зимнее время года тренировалась бейсбольная команда. Грейс вдруг вспоминала книги, которые они читали, и одежду, которую покупали вместе и давали поносить друг другу, – а иногда чуть ли не дрались из-за приглянувшейся обеим вещи. Иногда приходили воспоминания о маме или тете Виты. Последняя была женщиной со странностями – как Грейс теперь понимала, она, видимо, страдала легкой формой биполярного расстройства. Время от времени тетя оставалась присматривать за девочками, когда мама и папа Виты куда-то уходили по вечерам. Как только за ними закрывалась дверь, тетя тайком угощала подопечных не одобряемым родителями лакомством «Шугар Дэдди». Теперь к Грейс вернулась эта и многие другие подробности, сами по себе незначительные, но вместе образующие кричаще пестрое лоскутное одеяло ее жизни. И Грейс это нравилось. Она была искренне благодарна судьбе за такой подарок.

Теперь четверг стал любимым днем в неделе Грейс.

После встречи с риелтором и похода в «Гвидо» она отправилась забирать Генри с репетиции школьного оркестра. Вид у сына был немножко усталый. Он поначалу даже забыл, что сегодня они едут в гости, а не домой, как обычно, однако приободрился, почуяв долетавший с переднего сиденья аромат курицы «Марбелья».

– А другие ребята будут? – спросил Генри, заранее не веря, что услышит положительный ответ.

– Вряд ли.

Тут Грейс вспомнила про падчерицу Лео. Но когда они встречались на этой неделе, Лео ничего не говорил о том, что девочка тоже приедет.

– Но у него есть падчерица, – прибавила Грейс. – Примерно твоего возраста. Разве что чуть-чуть постарше.

– Отлично, – с неприкрытым сарказмом в голосе отозвался Генри.

Для двенадцатилетнего мальчика единственное, что может быть хуже вечера, проведенного в обществе взрослых, – вечер, проведенный в обществе взрослых и девочки чуть-чуть постарше.

– Мне ведь не придется играть там на скрипке?

– Нет, нет, – поспешно ответила Грейс. Этого они не планировали. Но разве Лео еще в январе не приглашал Генри присоединиться к группе? Однако сын заставил Грейс пообещать, что скрипка останется в машине.

Возле каменного дома она протиснулась на единственное свободное место с краю круто уходящей вверх подъездной дорожки. Прямо перед ней стоял «субару» с наклейкой «Сборная по квиддичу[68], колледж Бард». Вторая наклейка гласила: «Блюграсс жив».

– Можно взять с собой книгу? – спросил Генри.

Грейс на секунду задумалась.

– Ладно, бери. Только, прежде чем уткнешься в нее, дай хозяину шанс и хотя бы попытайся получить удовольствие от вечера, договорились?

– Договорились…

Генри вылез из машины. Грейс взяла поднос с курицей и последовала за сыном. Вместе они подошли к черному ходу. Из дома доносилась музыка, причем играли так громко, что, когда Грейс постучала, открывать никто не спешил. Она постучала еще раз. Потом пожала плечами, повернула ручку и зашла с подносом в руке. Генри захлопнул за ней дверь.

– Привет! – радостно воскликнул Лео. Музыка затихла. Он вбежал на кухню. – Грейс! Молодец, что пришла!

Подавшись вперед, Лео поцеловал ее – очень скромно и целомудренно, но с искренним пылом.

– А ты, должно быть, Генри, – продолжил хозяин, обращаясь к ее сыну, – тот самый новый скрипач, которого мы так долго ждали.

– Э-э… нет, – возразил он. – В смысле, я играю классическую музыку, а не блюграсс.

– Ну, это не проблема, – отмахнулся Лео. – Проходите, огонь в камине уже развел. Не желаете чего-нибудь выпить?

Генри сразу попросил газировки. Уловка явно была продуманная – дома Грейс газировку ему пить не разрешала.

– Извини, приятель. Не держим. Против клюквенного сока не возражаешь?

– Нет. Спасибо.

Грейс приняла из рук Лео бокал вина и стала пить короткими, нервными глотками. До этого она и сама не замечала, что нервничает. Причина беспокойства заключалась в том, что в соседней комнате ждали трое лучших друзей Лео, и Грейс было не совсем все равно, что эти люди о ней подумают.

Внутрь этого дома она заходила всего один раз, много лет назад. Тогда из-за грозы в коттеджах на берегу озера два или три дня не было электричества. Трудности неожиданно сплотили местных жителей. Такой добрососедский дух не царил в здешних местах ни до, ни после. Оставшееся содержимое холодильников собирали и делили на всех. Грейс не помнила, видела ли в тот день Лео, но воспоминания о доме сохранились достаточно ясные. Вернее, не обо всей обстановке, а о самой примечательной ее части – массивном камине, выложенном речным камнем, который занимал почти всю стену. Когда Грейс зашла в комнату сейчас, взгляд ее снова первым делом упал на камин. Оказалось, в своих воспоминаниях она не преувеличила ни размер конструкции, ни производимый эффект. Камин возвышался до потолка, а в ширину имел размеры большие, чем требовалось, как будто мастер увлекся, завороженный красотой камней. Одни были коричневыми, другие серыми, третьи бледно-розовыми. Между ними был втиснут длинный горизонтальный кусок полена, служивший каминной полкой.

Казалось, добавили ее уже потом, в качестве завершающего штриха, который в первоначальные планы не входил.

Грейс заметила, что Генри тоже первым делом уставился на камин и принялся с интересом его разглядывать, совсем как она сама в детстве. «Да-да, я тебя понимаю», – мысленно произнесла Грейс.

Огонь тоже горел весьма эффектно. Языки пламени взмывали вверх, громко трещали поленья, а жаром от камина пыхало таким, что все трое музыкантов, расположившиеся на диване и креслах, сидели от него на почтительном расстоянии. Один из друзей Лео, мужчина плотного телосложения с залысинами на лбу, встал при их появлении.

– Это Колум, – представил его Лео.

Тот самый, который родом из Шотландии, вспомнила Грейс, пожимая ему руку.

– Здравствуйте. Меня зовут Грейс, а это Генри.

– Здравствуйте. – Генри тоже пожал Колуму руку.

Остальные помахали руками с дивана. У Лирики, дочери хиппи, были длинные черные с легкой проседью волосы. Зрелище непривычное – на Манхэттене обладательницы черных волос не седели никогда. Нос у Лирики был с горбинкой, а на коленях лежала большая стопка нот. «Только не вставай, только не вставай», – мысленно взмолилась Грейс. Иначе придется подбирать их по всему полу. Сидящий рядом с Лирикой подросток – очевидно, сын – встал, держа в руках скрипку. Звали парня Рори.

– Простите, что прервала репетицию, – извинилась Грейс.

– Ничего страшного, – ответил Колум. Даже эти два коротких слова были произнесены с заметным шотландским акцентом. – Перерывы на обед всегда приветствуются. Вернее, на ужин.

– Сегодня у нас курица, – возвестил Лео. – Сейчас разогреем в духовке.

– Я как раз проголодался, – оживился Рори. Он был немного похож на мать – такой же выдающийся римский профиль и черные волосы. Правда, фигура у молодого человека отличалась некоторой рыхлостью и округлостью. Должно быть, пошел в отца.

– Ты всегда голодный, – рассмеялась Лирика и, обращаясь к Грейс, прокомментировала: – Кормить Рори – это работа. Давно пора зарплату требовать.

Рори между тем снова сел и принялся наигрывать на скрипке тихую мелодию – почти неслышную, чтобы не мешать разговору. Рука его двигалась будто сама собой, словно жила своей жизнью и не принадлежала телу. Грейс обратила внимание, что Генри во все глаза наблюдает за музыкантом.

– Иногда сижу на причале и слушаю вашу музыку. Рада, что наконец довелось увидеть исполнителей, – сказала Грейс.

– А у нас наконец-то появились зрители! – улыбнулся Лео.

– Погоди, ты ведь, кажется, что-то говорил про «скромную аудиторию», – напомнила Грейс. – Значит, фанаты все-таки есть?

– Вот именно – аудитория очень скромная, – проговорил Колум и потянулся за гитарой. Инструмент стоял прислоненным к креслу. – Исчисляется… дайте подумать… десятком человек.

– Всего десять? – нахмурился Генри.

– Точно.

Колум положил гитару на колени.

– Да, не много.

– Верно, – согласился Лео. – Но теперь, когда нас посетили ты и твоя мама, наша популярность сразу выросла – подсчитай сам! К счастью, толпы орущих поклонников нам и не требуются. Музыкой мы занимаемся совсем не для этого.

– Да, повезло, – рассмеялась Лирика.

– Мы играем из любви к искусству.

– А некоторые из нас – для того, чтобы нравиться девушкам, – прибавил Рори.

Похоже, последний пункт Генри по-настоящему заинтересовал.

– Не хочу огорчать, но девушки, которые нравятся тебе, на выступления струнных коллективов не ходят, – возразила Лирика.

– Значит, вы квартет? – уточнил слегка удивленный Генри.

– Скорее группа, – ответил Лео. – Строго говоря, любую группу, играющую исключительно на струнных инструментах, можно считать струнной. Таким образом, квартет тоже можно считать струнной группой.

– Ну да, конечно, – со свойственным только подросткам презрением бросил Рори.

– Но мы, конечно, играем блюграсс, ирландскую и шотландскую музыку. Иногда ее еще называют этнической музыкой. Генри, ты когда-нибудь играл этническую музыку?

Генри покачал головой. Грейс представила, что сказал бы на это Виталий Розенбаум, и едва не рассмеялась в голос.

– В Нью-Йорке этника сейчас не в моде, – вместо этого сказала она. Грейс расположилась в свободном кресле рядом с камином и, отодвинувшись подальше от камина, положила ногу на ногу.

– Ничего подобного, – возразил Колум. – Как раз таки в Нью-Йорке этника сейчас очень популярна. В основном, конечно, в Бруклине, но наши уже начинают понемногу захватывать Манхэттен. Взять хоть музыкальный бар «Пэдди Рэйлли’с» на Двадцать девятой улице. А «Брасс Манки»? Когда бываю в Нью-Йорке, в воскресенье вечером непременно захожу в один из них. У них там полная свобода, любой может выйти на сцену и сыграть.

– Правда? – произнесла Грейс. – А я и не знала. Наверное, просто не слежу за новостями в мире этнической музыки.

Лео, направлявшийся на кухню, на ходу прокомментировал:

– Этника сейчас попала в струю.

– Тогда понятно, почему я не в курсе. Сама, к сожалению, отнюдь не в струе.

– Что значит – «попала в струю»? – озадачился Генри, и Рори весьма любезно принялся объяснять ему значение этого выражения.

Грейс пошла на кухню и помогла Лео расставить на столе блюда для ужина. Вместе с курицей «Марбелья» предполагалось подать большую порцию салата, запеченную желудевую тыкву, в половинках которой виднелись маленькие лужицы расплавленного сливочного масла, и две буханки хлеба «Анадама».

– Хороший у тебя сын, – сказал Лео.

– Спасибо. Полностью согласна.

– По-моему, наше направление его заинтересовало. А тебе как кажется?

– Мне кажется, вы ради третьего скрипача в группу на все готовы.

Лео отложил нож, которым резал хлеб, и улыбнулся Грейс.

– Может быть, – произнес он. – Но даже если не сумею уговорить твоего сына забросить классическую музыку и перейти на сторону зла, от своих слов все равно не отказываюсь – он у тебя отличный парень.

– Да, – снова подтвердила Грейс. – Это даже не обсуждается.

Наконец угощение было готово. Гости пришли на кухню, положили себе полные тарелки и вернулись обратно к камину, где осторожно устроились рядом со своими инструментами. Генри не смог удержать ровно тарелку с запеченной тыквой – впрочем, это было несложно – и масло перелилось через край. Грейс поспешила за бумажным полотенцем.

– Курица – объедение, – сказал Колум, когда она вернулась. – Сами готовили?

– Нет. Купила в Грэйт-Баррингтоне, в «Гвидо». Я, правда, тоже умею готовить это блюдо, но в «Гвидо» туда кладут какой-то особый ингредиент, но мне так и не удалось разгадать какой. У них курица получается гораздо вкуснее. Вот бы и мне узнать секрет. Наверное, используют какую-нибудь приправу.

– Может, душицу? – предположил Лео.

– Нет. Я тоже добавляю душицу.

– Знаю – рисовый уксус, – сказала Лирика. – Совсем чуть-чуть, но чувствуется. Точно, тот самый вкус.

Грейс замерла, не донеся вилку до рта, и уставилась на свою порцию.

– Правда?..

– Попробуйте сами, – предложила Лирика.

Грейс попробовала, стараясь при этом поточнее припомнить вкус всех блюд, куда добавляют рисовый уксус, – суши, пекинская капуста нала, маринованные огурцы по-японски. Не успев взять в рот вилку, Грейс сразу почувствовала этот характерный привкус, на который раньше не обращала внимание.

– Надо же! – восхитилась Грейс. – В самую точку!

По непонятной привычке это маленькое открытие привело ее в восторг. Обрадованная Грейс окинула взглядом собравшихся.

– Значит, работаете в Грэйт-Баррингтоне? – спросил Колум.

– Я психолог. Сейчас собираюсь перенести практику в Грэйт-Баррингтон.

– А сейчас в Портер-центре работаете? – поинтересовалась Лирика. – У одной моей коллеги дочка лечилась там от пищевого расстройства. Специалисты ей жизнь спасли.

– Нет, у меня частная практика, – возразила Грейс. – Но моя подруга из Нью-Йорка там большая начальница. Мы с ней вместе выросли. Сейчас живет в Питтсфилде. Зовут Вита Кляйн.

– Как же, знаю Виту Кляйн! – оживился Лео. – Несколько лет назад выступала с лекцией в Барде. Говорила о влиянии социальных сетей на подростков. Потрясающая женщина.

Грейс кивнула, ощущая нечто вроде гордости, хотя речь шла не о ней. Как приятно снова гордиться Витой.

– А что ты делал на лекции про подростков и социальные сети? – подозрительным тоном уточнил Рори.

Лео пожал плечами и принялся намазывать масло на хлеб.

– Между прочим, у меня тоже ребенок подросткового возраста. И этот самый ребенок недавно заявил, что, если я хочу с ней общаться, лучший способ – разместить сообщение у нее на стене, или что-то в этом роде. Причем сообщение мое смогут прочитать ее так называемые «друзья» – всего триста сорок два человека. Ничего не скажешь, хорошенький разговор по душам получится. А еще, когда в последний раз проверял, у Рамоны там было семьсот лайков… Или эти штуки как-то по-другому называются? Запутался.

– Ну и как, помогла лекция Виты? – спросила Грейс.

– Да, очень. Твоя подруга объяснила, что не надо думать, будто «Фейсбук» заменяет детям нормальные отношения – даже если они сами так думают. На то они и дети, а мы – взрослые. Что бы там подростки ни твердили, общение в социальных сетях – это одно, а взаимоотношения, особенно с родителями, – совсем другое. Меня такие новости очень порадовали. А главное, до чего приятно, что не придется самому заводить аккаунт на этот самом «Фейсбуке»! Социальные сети и я – вещи несовместимые.

– У нашей группы есть аккаунт на «Фейсбуке», – заметил Рори.

– Конечно. Только это совсем другой случай. Он нам нужен для дела и приносит большую пользу.

– Помогает общаться со всеми десятью фанатами? – хитро прищурился Генри.

– Не с десятью, а с двенадцатью, – поправил Лео. – Думаешь, зачем мы бесплатно кормим тебя и твою маму? Чтобы завоевать вашу преданность и зазвать в свои ряды.

Генри, не сразу распознавший шутку, немного напрягся, но потом заулыбался.

– Сначала дайте музыку послушать, а там решим, – справедливо заметил он.

После ужина группа устроила для гостей выступление. Исполняли мелодии, которые Колум помнил со времен проведенного в Шотландии детства, а также произведения собственного сочинения. Создавалось впечатление, что за последние в основном отвечал Рори. Запястье руки, в которой он держал смычок, гнулось, точно пластилиновое. Виталий Розенбаум такой расхлябанности точно не одобрил бы. Смычок подпрыгивал и танцевал на струнах, а Генри, как заметила Грейс, не мог отвести от него завороженных глаз. Мелодии двух скрипок сначала текли параллельно друг другу, потом словно бы внезапно распадались, а потом начали прихотливо пересекаться. Наверное, существует музыкальный термин, описывающий эту технику исполнения, но Грейс его не знала. Мандолина и гитара же, в свою очередь, благодаря своей ровной игре служили крепкими берегами этой бурной реки. Названия у песен были географические – например, «Инишмор»[69], «Лох-Оссиан»[70] и «Лейкслип»[71]. Третье слово гостям пришлось растолковывать. Оказалось, это ирландский городок, название которого означает «прыжок лосося». Грейс сидела, потягивая вино, и чем больше ее окутывало приятное тепло, тем более необъяснимо счастливой она себя чувствовала. Некоторые фрагменты мелодий показались Грейс знакомыми – видимо, эти аккорды донеслись до ее берега, когда она лежала на холодном причале, глядя в зимнее небо. Впрочем, на самом деле разбирать музыку на ноты не было ни малейшего желания – она текла вперед, гармоничная, точно единый поток, и звучала достаточно приятно для слуха. Генри давно уже сидел в полном молчании, хоть это и было не в его привычках, и ни разу не попросил взятую с собой книгу.

Около восьми музыканты сделали перерыв на кофе с принесенным Колумом пирогом. Пока тот был на кухне, Рори вдруг развернулся на диване и протянул свой инструмент Генри. Сын растерялся.

– Давай, попробуй, – подбодрил Рори.

К большому удивлению Грейс, Генри не стал отвечать решительным отказом. Вместо этого сказал:

– Я не умею.

– Разве? А Лео говорил, ты играешь.

– Да, но только классическую музыку. Занимаюсь с преподавателем. То есть занимался – в Нью-Йорке. А здесь просто играю в школьном оркестре. – Генри запнулся. – Я вроде неплохо играл, но в консерваторию поступать не собирался. А другие ученики собирались и готовились. Некоторые уже были профессиональными музыкантами.

Рори пожал плечами:

– Понятно. Но ты все равно попробуй.

Генри покосился на Грейс.

– Почему бы и нет? – разрешила она. – Если Рори не против…

– Конечно, не против, – подтвердил Рори. – Люблю свою скрипку, но ее ведь не Страдивари делал.

Генри взял инструмент в руки и некоторое время разглядывал с таким видом, будто первый раз в жизни увидел такую диковину, а не участвовал только сегодня в длившейся час генеральной репетиции перед зимним концертом. Затем прижал скрипку к подбородку и принял позу, которой его учили.

– Тебе так точно удобно? – с сомнением уточнил Рори. – Можешь держать ее, как хочешь.

Генри немного расслабил левую руку, и головка скрипки сразу опустилась. Грейс представила, как сейчас рявкнул бы на ученика Виталий Розенбаум. Генри, видно, подумал о том же.

– Перед тем как играть, потряси рукой, которой держишь смычок. Как следует потряси, – велел Рори. Генри подчинился. – В блюграссе никого не волнует, как ты держишь смычок, хоть в кулаке. Главное, чтобы самому было удобно играть.

– Нет, в кулаке не советую, – возразил из своего кресла Лео. Он тоже внимательно следил за мальчиками. – Спина потом болеть будет.

– Короче, расслабься, – завершил лекцию Рори и вложил смычок в руку Генри. – А теперь сыграй нам что-нибудь.

Грейс уж думала, что сын сейчас исполнит «Ты поднимаешь меня ввысь» – песню, по ее мнению, крайне неудачно выбранную в качестве центральной композиции для приближающегося концерта. Но, к удивлению Грейс, Генри сыграл несколько нот, чтобы прочувствовать инструмент, а потом принялся исполнять сонату № 1 Баха – соль минор, сицилиана. Ту самую, которую разучивал в Нью-Йорке до того, как произошло убийство, а главным подозреваемым стал Джонатан. И хотя Генри играл совсем не так уверенно, как тогда, получалось неплохо. Очень даже неплохо. Откровенно говоря, Грейс была очень рада снова слышать эту мелодию.

– Красиво, – задумчиво произнесла Лирика через некоторое время после того, как Генри закончил играть.

– Давно скрипку в руки не брал. Если не считать оркестра, – как бы оправдываясь, произнес Генри и, осторожно опустив инструмент, протянул его Рори.

– А джигу играть умеешь? Или шотландский эйр? – спросил хозяин скрипки.

Генри засмеялся:

– В первый раз слова такие слышу.

– Жаль, еще одной скрипки нет, – вздохнул Рори. – Учиться легче всего, когда играешь вместе с другими. В смысле, если ты не новичок. А ты ведь не новичок.

– Вообще-то скрипка у меня с собой, – сообщил Генри. – В машине.

Лео вопросительно взглянул на Грейс.

– По пятницам после уроков у Генри репетиция в оркестре, – пояснила та, чтобы хозяин не обольщался. – Скоро большой концерт.

– Давай вместе сходим за инструментом, – предложил Лео.

Когда они вышли на свежий воздух, с озера дул легкий ветерок, но холодно не было. Самые сильные морозы закончились неделю или две назад. Казалось, даже земля под ногами немного прогрелась и стала более податливой. Грейс ни разу не случалось жить в домике у озера в период весенней распутицы, поэтому она не знала, как быстро стоит ждать ее начала. Но, когда она шагала по двору, возникало ощущение, будто ноги уже увязают в земле.

Как только за Лео захлопнулась дверь, Грейс ощутила в воздухе что-то особенное, а потом сообразила, что именно. Сама мысль была настолько необычайна, что Грейс даже забыла прийти в смятение. А когда вспомнила, подумала – а по какому поводу она, собственно, должна приходить в смятение? И улыбнулась этой мысли.

– Что такое? – спросил Лео.

Грейс открыла пассажирскую дверцу машины, и внутри автомобиля зажегся свет.

– Я тут подумала… почему бы нам не поцеловаться? – ответила она.

– А-а, – кивнул Лео с таким видом, будто Грейс предложила что-то сложное, чего он на самом деле не понял. Но потом прибавил: – Да! Ну конечно!

И без лишних раздумий поцеловал Грейс. Впрочем, какой смысл откладывать, когда оба так долго ждали? У Грейс не было первого поцелуя уже девятнадцать лет.

– Погоди, – проговорила она, как только вернулся дар речи. – Не хочу, чтобы они узнали…

– А они уже знают, – ответил Лео, глядя на Грейс сверху вниз. – Чтобы мои друзья – и не поняли, что к чему? Ни разу никого не приглашал на репетицию. Слышала бы ты, как они меня дразнили, пока ты не приехала. Детский сад! А еще взрослые люди… – Лео рассмеялся. – Грейс, – прибавил он, решив выразить очевидное. – Ты мне нравишься. Очень, очень нравишься.

– Прямо-таки очень-очень? – спросила она.

– Я тебе не рассказывал, но как-то видел тебя на причале в голубом купальнике.

– Когда, на днях? – пошутила Грейс.

– Нет. Мне тогда было тринадцать, но такие вещи не забываются.

– Извини, – засмеялась Грейс. – Боюсь, этого купальника у меня больше нет.

– Ничего страшного. А воображение на что?

Засмеявшись, Грейс достала из машины футляр со скрипкой Генри.

– Не возражаешь, если ненадолго заскочу домой? – спросила Грейс, передавая скрипку Лео. – Хочу посмотреть, как там наша собака. Пса ведь и покормить надо. Бедный, почти весь день один просидел. Но ты не волнуйся, я скоро вернусь.

– Можешь не спешить. У нас есть чем заняться – будем приобщать к делу нового скрипача. Когда вернешься, сына не узнаешь – будет вовсю наяривать «Дьявол в Джорджию пришел души грешников искать».

– И это… наверное, ты хочешь сказать, что это хорошо, да? – нерешительно произнесла Грейс.

Вместо ответа, Лео поцеловал ее в лоб. Действительно ли разучивание этой песни можно считать показателем успеха, не объяснил. Впрочем, Грейс это было и не нужно.

Она влезла на водительское сиденье и, отъехав от дома Лео, покатила по дороге мимо темных домов. Грейс открыла окно, впустив внутрь свежий влажный воздух. Решила не слишком задумываться о том, что произошло между ней и Лео – во всяком случае, сейчас. В дом к нему она приехала чисто по-соседски, а уезжала уже в качестве женщины, которая ему «очень, очень» нравится. Уже сам по себе этот факт означал, что Грейс достигла какого-то важного Рубикона – если не пересекла его. Но произошло это так… на ум просились слова «плавно» и «мягко». Грейс снова подумала о вечере, когда впервые встретила Джонатана. Тогда мгновенно возникшее взаимное чувство «вот он, мой человек» послужило для Грейс доказательством, что она и впрямь встретила вторую половинку. А теперь, конечно, ясно, что она ошиблась. Но сегодняшние чувства нравились Грейс больше: никаких громких, категоричных заявлений – пусть даже в уме. То, что происходило между ней и Лео, было не столько судьбоносным, сколько приятным. Очень приятным.

Из почтового ящика выглядывала корреспонденция, поэтому Грейс остановилась рядом с ним и достала большую стопку газет, каталогов и всевозможных конвертов. Потом вошла вместе со всем этим в дом. На заднем дворе приветственно залаял Шерлок. Собака встретила хозяйку на задней террасе, поставив ей на колени две измазанные в грязи лапы. В остальном манеры у пса были безупречные, но на радостях он забывал все приличия. Грейс покормила Шерлока и, отряхивая землю с джинсов, вернулась обратно в дом. Включила свет, вместе с охапкой почты подошла к мусорному ведру и принялась просматривать корреспонденцию, сразу выкидывая ненужное. Если повезет, в этой огромной кипе должна обнаружиться предварительная оценка ремонтных работ. На прошлой неделе приезжал подрядчик, с которым Грейс обсуждала вопрос переоборудования дома к зиме. А заодно заикнулась насчет выравнивания подъездной дорожки. Зимой одной из самых серьезных трудностей было парковать машину у края дороги и, поскальзываясь на каждом шагу, кое-как добираться под горку до собственной двери. Конечно, одна мысль о таких масштабных работах не внушала оптимизма, тем не менее Грейс понимала, что без них не обойдешься.

Никакой предварительной оценки среди почты не оказалось, однако Грейс наткнулась на кое-что другое – белоснежный конверт, на вид совершенно обычный. И марка самая стандартная – развевающийся американский флаг. Адрес же (ее адрес, ее адрес в Коннектикуте) был написан в любимой всеми врачами манере – человек непривычный ни слова не разберет, но Грейс сразу узнала почерк мужа, Джонатана Сакса. Глядя на конверт, Грейс забыла, как дышать. На некоторое время она просто застыла. Потом способность дышать и двигаться вернулась снова, да так резко, что Грейс мгновенно рванулась к кухонной раковине, куда ее незамедлительно стошнило. И курица «Марбелья», и душица, и лавровый лист, и рисовый уксус – для нее, увы, весь ужин пропал даром.

До чего же не вовремя, мелькнула нелепая мысль. Как будто такое письмо вообще могло прийти вовремя. Но сейчас время было совсем уж неудачным. Всего несколько минут назад Грейс была по-настоящему счастлива – гордилась Генри (очень гордилась!) и радовалась, что встретила Лео, которому она очень (очень-очень!) нравится. Еще Грейс была счастлива, потому что скоро у нее появится работа, благодаря которой она сможет помогать людям. И потому, что снова наладила отношения с самой близкой подругой – а если между ними с Витой еще и оставалось легкое отчуждение, то они, во всяком случае, были на верном пути. Не говоря уже о том, что у Генри теперь появились бабушка и дедушка, и – немаловажная подробность – дом скоро станет теплым, и не придется трястись от холода еще одну зиму. Возможно, все эти мелочи не тянули на гордое звание «большого» счастья, к которому Грейс, пожалуй, была еще не готова. И вообще, пока непонятно, можно ли говорить о большом счастье после всего, что произошло с Джонатаном. Впрочем, сейчас Грейс к таким высотам и не стремилась и чувствовала себя вполне комфортно. Она просто была довольна жизнью. Счастье, конечно, скромное, но даже на такое Грейс еще недавно не осмеливалась даже надеяться.

«Я не обязана открывать конверт», – подумала она. А потом, будто решив закрепить урок, отчетливо произнесла вслух:

– Да. Не обязана.

Внутри обнаружились два листа нелинованной бумаги, покрытые жмущимися друг к другу строчками и аккуратно сложенные три раза, чтобы поместились в конверт. Грейс развернула их и принялась просто смотреть на листы, не в силах распознать значения слов. Казалось, перед ней иероглифы, смысл которых еще только предстоит разгадать. Не письмо, а Розеттский камень[72]. Лучше всего этот текст и не расшифровывать, подумала Грейс. Пусть так и остается загадкой. Так ей будет спокойнее. Но тут Грейс предали собственные глаза, вдруг начавшие выхватывать из мешанины строчек конкретные слова. Текст стал ясным и понятным. Ну ладно, решила Грейс. Раз уж придется читать, ничего не поделаешь.

Здравствуй, Грейс!

Не могу передать, как тяжело мне далось это письмо. Но каждый день я ужасно страдал оттого, что не решаюсь написать тебе. Конечно же для тебя случившееся было потрясением. Не буду делать вид, будто хоть в малой степени могу понять, что тебе пришлось пережить. Но я знаю, какая ты сильная, поэтому уверен – ты справишься и все преодолеешь.

Пожалуй, все, что я хочу сказать, сводится к одному – к сожалению, я слишком мало ценил и тебя, и нашу семью, и все, что у нас было. Хотя почему «было»? Вернее, что у нас есть. Что бы ни случилось, мы по-прежнему остаемся одной семьей, и этого никто не изменит. По крайней мере, хочется в это верить. Когда становится особенно тяжело, только эта мысль меня поддерживает.

Я совершил ужасную, непростительную ошибку. До сих пор не могу поверить. Как я мог? Это была какая-то болезнь, наваждение. Я просто потерял контроль над собой. Думал, что та женщина отчаянно нуждается в моей поддержке, потому что ее сын очень болен, а я могу его вылечить. К сожалению, для меня это было достаточной причиной, чтобы дрогнуть и поддаться соблазну. Я просто откликнулся на ее призыв. Инициатива была не моей. Понимаю – по большому счету это не имеет значения, но мне бы очень хотелось, чтобы ты поняла. Мне стало искренне жаль бедняжку, но в своем желании помочь я, увы, зашел слишком далеко. А когда она сказала, что беременна, подумал – ну что ж, надо только проследить, чтобы эта женщина была всем довольна и сидела тихо. Тогда ни ты, ни Генри ни о чем не узнаете, все у нас в семье будет по-прежнему. Поначалу так и было, хотя эта двойная жизнь оказалась ужасно нервной и давалась мне очень нелегко. До сих пор удивляюсь, как удалось добиться, чтобы правда так долго не выплывала наружу. Но какую благодарность я получил за все затраченные труды? Эту женщину, похоже, не волновало, на что мне пришлось пойти ради нее. Я столько сделал для нее и ее сына, который благодаря мне снова стал здоровым мальчиком! И что в ответ? Она заявила, что снова беременна. Хотела разрушить нашу семью, но я просто не мог этого допустить. Я должен был защитить тебя, оградить. Ты и Генри всегда стояли для меня на первом месте. Надеюсь, ты знаешь, что я говорю правду.

Не могу даже писать о том, что произошло в декабре. Скажу только, что это было самым худшим из всего, что со мной когда-либо случалось. Каждый раз, думая о том ужасном дне, испытываю глубочайшие страдания. Нет, больше я не в силах писать об этом. Но когда-нибудь, если мне выпадет такое незаслуженное счастье, хочу поговорить с тобой обо всем начистоту – если ты, конечно, будешь в состоянии выслушать мои признания. Грейс, ты самый прекрасный слушатель из всех, кого мне доводилось встречать. Сколько раз думал – до чего же повезло, что рядом женщина, которая умеет так слушать! И так любить… При одной мысли разрывается сердце.

Помнишь вечер, когда мы в первый раз встретились? Впрочем, глупый вопрос. Но сейчас поймешь, к чему я веду. Вспомни книгу, которая была у меня с собой, и место, где я мечтал побывать, – я упомянул о нем при нашем знакомстве. Еще шутил, что отправлюсь туда прямо среди зимы, а ты говорила, что ни один человек в здравом уме не поедет на край света. Так вот, именно там я сейчас и нахожусь. Действительно, ты оказалась права – больше всего это унылое место напоминает край света. Зато здесь безопасно. Во всяком случае, пока. Но надолго задерживаться не собираюсь. Понимаю, что засиживаться нельзя – в моем нынешнем положении долго оставаться на одном месте рискованно. Но прежде чем уехать, хочу дать тебе возможность оказать мне огромную услугу, которой я конечно же не заслуживаю. Хочу сказать одно – сам не верю, что ты приедешь. Но если я ошибся… Грейс, ты просто не представляешь, как я буду счастлив! Стоит только вообразить, что ты приедешь ко мне, одна или с Генри, и мы снова будем вместе, начнем новую жизнь… От одной мысли слезы на глаза наворачиваются! По-моему, это вполне возможно. Я все продумал. Кажется, должно получиться. По крайней мере, непреодолимых препятствий не вижу. Выбрал одну страну, куда мы сможем въехать безо всяких проблем. Там до нас никто не доберется. Будем жить нормальной жизнью, я смогу работать, а Генри – ходить в школу. Сама понимаешь – подробности изложить не имею возможности, вдруг письмо перехватят?

Сам удивляюсь, как вообще могу надеяться, что ты бросишь все и прилетишь по моему зову? Но я слишком люблю тебя, чтобы не предпринять хотя бы одну попытку. Просто приезжай, и давай поговорим. А если откажешься, не захочешь ехать со мной, я пойму. Но так я хотя бы смогу попрощаться с тобой и Генри. По крайней мере, вы оба будете знать, что я боролся за вас.

Прямым рейсом не лети. Впрочем, ты у меня умница, сама догадаешься. В нескольких часах езды от того места, где я прячусь, можно взять напрокат машину. Пожалуйста, убедись, что за тобой никто не следит. Я снимаю дом за городом. Вернее, почти в городе – оттуда до окраины можно дойти пешком. В моем случае это насущная необходимость – машины у меня нет. К счастью, люблю ходить пешком. Впрочем, об этом ты знаешь. Почти каждый день прогуливаюсь вдоль реки – да, даже в такую погоду. Зимой дни тут, конечно, темные, но климат гораздо более мягкий, чем ожидаешь, – вот увидишь. А еще здесь стоит корабль, в котором теперь открыли музей. Название у него такое же, как у книги, которую я хотел почитать в тот вечер, когда мы влюбились друг в друга с первого взгляда. Я буду ждать тебя. Пожалуйста, сделай это для меня. А если не захочешь или будешь не в силах – хочу, чтобы ты знала: никого не любил так сильно, как тебя. И не полюблю. Но ты не беспокойся, все со мной будет хорошо.

Подписи не было. Хотя зачем она нужна?.. Как будто такое письмо требовалось подписывать! Грейс не замечала, как крепко сжимает бумагу, пока она не порвалась. Грейс ахнула и уронила письмо на пол. Практически отбросила. Поднимать его не хотелось. Каждое слово было отравлено ядом. Но через минуту-две Грейс поняла, что не хочет, чтобы оно валялось у нее на полу. Грейс наклонилась, подняла письмо и положила листы на деревянный стол, будто это было совершенно безобидное послание.

А потом, не зная, что еще предпринять, она снова прочла письмо. Представила, как Джонатан в куртке с плотным капюшоном продирается против ветра по глубокому снегу, низко опустив голову и поглубже засунув руки в карманы. На нем одежда, которую Грейс ни разу не видела. Волосы, наверное, отросли, не говоря уже о бороде. Джонатан прокладывает себе путь по заледеневшей реке, мимо корабля, где теперь находится музей под названием «Клондайк». Вот Джонатан выглядывает из-за отороченного искусственным мехом капюшона. Глядит по сторонам, высматривая женщину маленького роста. Растерянную, замерзшую – сразу видно, что не местная. Вдобавок озирается по сторонам, будто тоже кого-то ищет. И что же будет, когда эти двое заметят и узнают друг друга? Неужели почувствуют то же самое, что и тогда, при первой встрече в подвале общежития? Там эта женщина когда-то встретила совсем другого молодого человека, с корзиной одежды, предназначавшейся для стирки, в руках, и книгой о Клондайке сверху. Они шли друг другу навстречу, точно искали друг друга. Посетит ли ее облегчение, которое так хорошо когда-то описала клиентка Грейс – «Ну слава богу, больше не надо бегать на свидания»? Появится ли приятное чувство узнавания, нахлынет ли порыв страсти, пробудится ли глубоко укоренившаяся любовь, от которой нельзя просто отмахнуться? Подумает ли она – разве можно отвернуться после стольких лет, после всего, что их связывает? И что будет потом? Возвратятся ли они в номер отеля, где ждет их общий сын? Поедут ли в страну, о которой он писал? Ту самую, до которой доберутся безо всяких проблем? И где до него не доберется закон?

Грейс зажмурилась. Да-да, надо продумать все до конца. Однако в голову приходили совсем другие мысли, отогнать которые не удавалось. Невольно Грейс снова подумала о подвале в гарвардском общежитии. Вспомнила, какой бардак царил в комнате наверху, где они с Джонатаном впервые занялись любовью (студенты-медики – существа примитивные, как он тогда сказал в качестве объяснения беспорядка). Потом Грейс попыталась припомнить другие комнаты, где они занимались любовью, однако их оказалось слишком много, и все разные. Одна в штате Мэн, другая в Лондоне, третья в Лос-Анджелесе. Не говоря уже о первой квартире рядом с Мемориальным центром и о второй, на Восемьдесят первой улице – той самой, где Грейс выросла. И конечно, здесь, в этом самом доме, на втором этаже. Как Грейс теперь знала, зимой в этой спальне царит жуткий холод. А Париж?.. За все годы в Париже они с Джонатаном побывали трижды, и каждый раз останавливались в другом отеле. Да, комнат много, не сосчитаешь.

Потом Грейс вспомнила, как была беременна, как родился Генри. Очень долгое время мальчик плохо спал, Грейс приходилось часто вставать к нему по ночам, а Джонатан брал сына на руки и говорил: «Ложись и спи, справлюсь сам». А детская площадка на Первой авеню, где летними днями Грейс сидела с коляской! Иногда Джонатан, улучив минутку, сбегал из больницы на полчасика и присоединялся к ним. На этой же площадке Генри позже играл с Джоной, другом, который в один прекрасный день просто прекратил с ним разговаривать. Там же Генри окликнул отца, а незнакомая женщина продолжила идти дальше как ни в чем не бывало. А когда сыну пришло время поступать в подготовительную школу, Грейс таскала его на собеседования по всему Манхэттену. По глупости боялась – вдруг Генри не примут в Реардон? Но на этих собеседованиях Джонатан с такой теплотой и нежностью говорил о сыне и о том, как ему важно, чтобы мальчик получил хорошее образование, что все были просто очарованы. В результате Генри готовы были с распростертыми объятиями принять в почти любую школу.

Потом Грейс подумала, как вежливо и сдержанно Джонатан всегда вел себя на ужинах у Евы. Следом на ум невольно пришли мысли о домашних ужинах – в столовой, на кухне, и за тем самым столом, за которым она сейчас сидела. А однажды Джонатан пришел к ней в кабинет с бургерами в русском стиле из «Уэйлс», но до угощения дело дошло не сразу. Сначала они занялись любовью на кушетке. Надо же, а Грейс совсем забыла тот случай…

Дальше пришли мысли о всех до единой комнатах в квартире на Восемьдесят первой улице. Ее квартире. Той самой, где Грейс выросла, где была женой и матерью, а потом – несчастной, брошенной мужем, испуганной женщиной, ожидающей, что сейчас на нее обрушатся новые невзгоды. Грейс вспомнился паркетный пол в коридоре и ставни в столовой, которые мама всегда закрывала, а она, наоборот, держала открытыми. И комната Генри, когда-то бывшая ее детской. И кабинет Джонатана, в котором любил укрываться отец. И кухня, перешедшая от мамы к ней. Ванна, кровать, флакончики с образцами «Марджори 1», «Марджори 2», «Марджори 3», которые Грейс вылила в раковину. И конечно, украшения – подарки неверного мужа, компенсация за каждую измену от человека, который все еще любил жену, но не мог быть с ней счастлив.

В этот момент Грейс впервые со всей ясностью поняла, что больше там жить не будет. Теперь эта квартира не ее дом. То же самое можно сказать про Джонатана – теперь у них нет семьи. Муж Грейс прячется в холодных местах за много тысяч миль отсюда и просит ее о прощении.

Хотя секундочку. На самом деле прощения Джонатан не просил. Грейс была в этом совершенно уверена, но на всякий случай взяла письмо еще раз и принялась внимательно просматривать. Этот вопрос казался очень важным – просит Джонатан прощения или нет? Вот он пишет о том, как хотел оградить Грейс, как ситуация вырвалась из-под контроля. Рассказывает о собственных страданиях. Выражает уверенность, что Грейс сильная и все преодолеет. Но… ни намека на просьбу о прощении. Возможно, Джонатан рассудил, что его вина слишком велика для обыкновенного «прости», вдобавок изложенного в письменном виде – пусть даже в таком важном письме. А может, Джонатан считает, что в случившемся виноват не он, а стечение обстоятельств, и прощения просить не за что.

Тут Грейс поняла, что наступило время обдумать всю ситуацию как следует. Причем речь шла не только об их семейной ситуации, но и о других обстоятельствах. О том, что произошло до их знакомства, и о том, что скрывал Джонатан. Стоило добавить к общей картине эти фрагменты, и она начала медленно меняться, пока не стала выглядеть по-другому. Все предстало совсем в другом свете, чем пару минут назад. На этот раз Грейс включила в картину не только самого Джонатана, но и его маленького братика, который заболел и остался дома, когда вся семья отправилась на бат-мицву. А вот отец и мать, с которыми Джонатан оборвал всякие отношения. Брат, которого он небрежно окрестил неудачником. Якобы Митчелл ни разу в жизни не работал и, будучи взрослым мужчиной, ведет беззаботную жизнь избалованного мальчишки в подвале у родителей. Потом Грейс подумала о «женщине постарше» из Балтимора, с которой Джонатан некоторое время жил, будучи студентом. Чего в этих отношениях было больше – чувств или расчета? А те три дня, когда Джонатан вдруг исчез? Где он был, если не в больнице? Не говоря уже о деньгах, одолженных Джонатаном у папы – вне сомнения, чтобы оплатить обучение сыну любовницы. В школе, где учился их с Грейс общий сын.

Было и многое другое. Врач, которого Джонатан избил, – Росс Уэйкастер. Специалист в области трудового права, к которой он обратился, стремясь замять скандал и которую оскорбил неприличными словами, когда ему не понравились данные Сильвией советы. А в день, когда была убита Малага Альвес… Сколько вранья! Срочный вызов в больницу, похороны восьмилетнего пациента… Потом невольно вспомнилась хвалебная статья в «Нью-Йорк мэгэзин», вышедшая только благодаря тому, что редакторша оказалась тетей одного из больных детей. И другие обманы – медицинская конференция то ли в Кливленде, то ли в Цинциннати, то ли где-то еще на Среднем Западе. Рена Чанг, которая теперь, по всей вероятности, живет в Седоне и воспитывает ребенка, отцом которого, скорее всего, является Джонатан. Ребенка, которого Грейс никогда не увидит. Впрочем, встречаться с ним ей и не хотелось. Достаточно того, что придется встречаться с еще одним ребенком – девочкой, которая теперь живет на Лонг-Айленде. Тут уж ничего не поделаешь.

И наконец Грейс подумала о Малаге Альвес – женщине, которая была жестоко убита.

Затем она встала, приблизилась к задней двери, вышла на террасу и вдохнула прохладный воздух. Шерлок, вытянувшись в струнку, стоял на причале. Должно быть, заметил среди деревьев в лесу какого-то зверька. Услышав, как открывается дверь, пес рассеянно вильнул хвостом, но покидать наблюдательный пост не пожелал. Грейс спустилась по ступенькам и, подойдя к собаке, постояла рядом с Шерлоком несколько минут. Все-таки любопытно, что он такого увидел? Или учуял. Наверное, и вправду какое-нибудь мелкое животное. Конечно, еще рановато, но возможно, они уже начали понемногу выходить из спячки. Летом лес кишел зверями, а коттеджи у озера – людьми. Казалось, само озеро пробуждалось от зимнего сна. Скоро эта пора наступит, и прилетят птицы. Они всегда прилетают весной. Грейс наклонилась и погладила Шерлока по голове.

Вдалеке послышались звуки скрипки, долетавшие на этот берег озера лишь обрывками. Ветер доносил их от коттеджа Лео. Теперь, когда Грейс точно знала, откуда играет музыка, она различала ее гораздо явственнее, отчетливее, чем в первый раз, на причале. Но сейчас исполнитель был не очень уверен в себе и играл осторожно, медленно. Мелодия была робкая, но вне всякого сомнения, красивая. Грейс закрыла глаза, и тут поняла, что это играет Генри. Не Рори, не Лео, а ее сын. Генри играет на скрипке – но на этот раз по-другому, по-новому.

«Мне было хорошо в браке», – вдруг подумала Грейс, хотя сама не понимала, почему для нее было так важно в этом признаться. «Я любила свой брак», – повторила Грейс. Именно так – в прошедшем времени. А теперь пришла пора перевернуть страницу.

Грейс вернулась в дом и принялась искать визитку, которую давным-давно вручил ей детектив Мендоса.

Глава 24

Кто-то совсем другой

– Не прошло и года! – воскликнула Сарабет, ответившая на звонок Грейс всего через какие-то пять секунд, побив таким образом предыдущий трехминутный рекорд – именно столько Грейс пришлось висеть на линии даже в то время, когда за ее книгу боролись несколько издательств. – Ты хоть знаешь, сколько я тебе сообщений оставила? – продолжала бушевать Сарабет.

– Извини, – ответила Грейс, хотя сама понимала, что в этом случае простыми извинениями не отделаешься. Впрочем, ничего более весомого она предложить не могла.

– Нет, серьезно! Двадцать раз позвонила, не меньше! Надеюсь, ты понимаешь, что я вообще-то на твоей стороне!

Грейс кивнула, будто Сарабет могла ее видеть.

– Пришлось уехать, – просто ответила она. – Нужно было отсидеться.

– Это понятно, – нетерпеливо бросила Сарабет. И вдруг ее тон изменился. – Но все-таки могла бы дать о себе знать. Я очень за тебя беспокоилась. Обрати внимание – за тебя, а не за книгу. Чисто по-дружески.

– Спасибо, конечно, – вздохнула Грейс. – Еще раз извиняюсь. Очень жаль, что поставила тебя в трудное положение. Обещаю, больше такого не повторится.

Конечно, не повторится, подумала Грейс. После этого звонка всякие отношения между ними прекратятся – рабочие и не только. Вряд ли Сарабет и дальше будет способна испытывать к Грейс дружеские чувства.

– Погоди секунду, – попросила Сарабет и велела кому-то: – Скажи ему, что перезвоню чуть позже. – Слушай, – продолжила она, – давай встретимся, поговорим с глазу на глаз. Думаю, лучше всего будет обсудить проблему и всем вместе найти решение.

Нахмурившись, Грейс уставилась на деревянную столешницу. Она стояла на своей кухне на Восемьдесят первой улице. Стол давно не протирали, поэтому поверхность была тусклая от застарелой пыли.

– Если честно, лучше воздержусь. Могу себе представить, что будут говорить на этой встрече, и я их прекрасно понимаю. Просто перескажешь мне общий смысл, хорошо? А что касается финансовой стороны вопроса, я в состоянии заплатить неустойку. Точную сумму, конечно, не помню, но от обязательств уклоняться не собираюсь.

Тут случилось редкое чудо – Сарабет надолго замолчала. А когда наконец обрела дар речи, произнесла:

– Вот что бывает, когда люди не перезванивают после двадцати звонков. Сами все додумывают, причем додумывают неправильно. Мод вовсе не собирается требовать с тебя неустойку, да и с какой стати? Конечно, выпуск твоей книги пришлось отложить, но они по-прежнему хотят ее напечатать.

Грейс услышала шум дождя, подняла голову и посмотрела в кухонное окно. Капли барабанили по висевшему снаружи кондиционеру. Небо заволокли темные тучи. Грейс толком не понимала, о чем говорит Сарабет.

– Послушай, я, конечно, щажу твои чувства, но давай уж называть вещи своими именами. Раньше ты была никому не известным автором очень интересной, умной книги. А теперь твоим произведением заинтересуется куча народу. Перемена очень серьезная, нужно как следует позаботиться о твоем имидже и действовать осмотрительно. Только не подумай, будто Мод хочет нажиться на твоей семейной драме…

Не удержавшись, Грейс рассмеялась.

– Что ты, – ответила она. – Мне такая мысль даже в голову не приходила.

– Вот пусть и дальше не приходит. Учти – с Мод я знакома десять лет. Раз двадцать вместе работать приходилось, не меньше. Мод – женщина умная, и в деле толк знает, но не будь она порядочным человеком, я бы ей твою книгу не доверила. А теперь, когда такое случилось, остается только порадоваться нашей удаче. Попали в хорошие руки. Если бы ты сегодня ко мне обратилась, только к ней бы тебя отправила, и больше ни к кому.

Грейс продолжала хранить молчание. Но теперь она, во всяком случае, задумалась.

– Эй, ты где? – позвала Сарабет. – Кстати, до сих пор понятия не имею, откуда ты звонишь. Ты где пропадала три месяца?

– Уехала с сыном в Коннектикут. У нас там домик. Правда, летний – зимой туда никогда не ездили. Но устроились нормально. Собираемся и дальше там оставаться. А сейчас я в Нью-Йорке, приехала за вещами.

– Как же твоя практика? – спросила Сарабет.

– Открываю новую, в Грэйт-Баррингтоне. Это в штате Массачусетс, – пояснила Грейс.

– Секундочку! Значит, сейчас ты в Нью-Йорке? – уточнила Сарабет. – Можешь заехать ко мне в офис?

– Нет, – ответила Грейс. – Только соберу вещи – и сразу обратно. Я ведь продала квартиру. Через три дня приедут вывозить мебель. Извини, встречи не получится. И вообще, мне надо подумать. Я ведь была уверена, что теперь… книга не выйдет. Даже думать о ней перестала.

– Тогда советую начать снова, – засмеялась Сарабет. – Наверняка Мод попросит тебя изменить предисловие. Не говоря уже о некоторых местах в самой книге. Знаешь, я думаю, теперь она станет еще более глубокой, более сильной. Это будет произведение о по-настоящему важных вещах, которое прочтет куча народу. Грейс, я тебе от всей души сочувствую, но, как говорится, когда жизнь подсовывает одни лимоны, постарайся сделать из них лимонад. Если сегодня подъехать не сможешь, давай договоримся на другой день.

Грейс назвала было свободный день на следующей неделе, но потом передумала и предложила встретиться через две недели. Ей все равно надо будет в Нью-Йорк по делам, связанным с продажей квартиры. Грейс еще раз извинилась – теперь за то, что встречу приходится переносить. Сарабет ответила – ничего страшного, и на этой оптимистичной ноте обе положили трубку.

Между тем дождь полил еще сильнее. В квартире было холодно. Март вообще достаточно серый месяц. Даже здесь, в Нью-Йорке, где ей одинаково нравились все времена года, февраль и март были для Грейс исключением из этого правила. Хотя она любила Нью-Йорк слишком сильно, чтобы осесть в Коннектикуте насовсем – об этом речь не шла, – но по мартовской погоде точно скучать не станет.

Грейс приехала два дня назад, и все это время собирала вещи. Паковала, сортировала, а многое вовсе выбрасывала. Конечно же такая сложная задача поначалу пугала Грейс, однако были и плюсы – она оказалась слишком занята решением чисто практических вопросов, чтобы предаваться грусти. Каждый из тысяч предметов в этой квартире имел свою историю – обычную или примечательную, веселую или печальную. Но нужно было решить, что с ними со всеми делать до того, как в четверг прибудет специальная служба, занимающаяся вывозом вещей и мебели. Грейс было почти сорок лет, и она наконец уезжала из родительского дома.

К счастью, Грейс заранее, еще за несколько недель начала обдумывать, что возьмет с собой. Таких вещей набралось достаточно много, и почти все принадлежали Генри. Грейс собиралась увести в Коннектикут все его имущество, кроме одежды, из которой сын вырос. Из своих вещей она тоже отобрала многое, но не все, потому что теперь Грейс в основном ходила на работу в джинсах. В Нью-Йорке ей бы такое с рук не сошло, но клиенты в Грэйт-Баррингтоне, общее число которых пока составляло три человека, не возражали.

Кроме того, нужно было забрать книги, а еще кое-что из мебели и картины – этими вещами Грейс слишком дорожила, чтобы их оставить. А любимой кухонной утвари ей и вовсе не хватало.

Впрочем, это была самая легкая часть сборов. Предметов, которые Грейс не собиралась брать с собой, тоже набралось немало. Чтобы удобнее было все запомнить, Грейс представляла, будто складывает их в большую комнату, которая вскоре забилась целиком. В эту категорию, разумеется, входили все вещи, имеющие отношение к Джонатану. Все, что ему принадлежало, все, что он купил, все, что ему особенно нравилось. Еще Грейс не собиралась брать вещи, которые принадлежали обоим, но словно бы напоминали об их браке – набор кофейных чашек, телефоны, подставка для зонтиков. Больше Грейс на них смотреть не хотелось.

Откровенно говоря, разбирать их тоже оказалось совсем не так тяжело, как ожидала Грейс.

Оставалась еще красивая сумка «Биркин», единственная откровенно статусная вещь, о которой Грейс когда-либо мечтала. Она бережно хранила ее в гардеробной и с собой брала редко. Это был подарок Джонатана, поэтому теперь сумка Грейс не радовала. Но и расставаться с ней тоже было грустно. Грейс осторожно положила ее в специальный оранжевый мешочек, отнесла в магазин «Энкор» на Мэдисон-авеню и морально приготовилась вернуть сумку за маленькую часть стоимости. Но вещь не приняли.

– Подделка, – вынесла вердикт француженка, отвечавшая за отдел, где продавали «Луи Виттон», «Хлоэ» и «Гермес». Потом поджала губы, будто даже дотрагиваться до этой вещи для нее – страшное оскорбление. – Качество неплохое, но все же подделка.

– Нет-нет… – начала было спорить Грейс. Уж в этом она была уверена на все сто процентов.

Грейс стояла на втором этаже, окруженная дизайнерскими нарядами и покупательницами, и вспоминала свой день рождения – как она открыла большую оранжевую коробку, как они с Джонатаном смеялись над тем, что ему хватило наглости сунуться в «Гермес». Подумать только, думал, что можно просто заскочить в магазин и уйти с сумкой «Биркин», не записываясь в очередь! История была забавная, Джонатан так трогательно смеялся над собственным промахом, а Грейс испытывала к мужу еще большую нежность за его очаровательную наивность. А сильнее всего грело душу то, что Джонатан готов был сносить высокомерие и насмешки продавцов, лишь бы порадовать ее. Но оказалось, что эту милую историю Джонатан тоже выдумал. Грейс вышла из магазина вместе с сумкой и, не вынимая из оранжевого мешочка, так и оставила в большом мешке для мусора на углу Восемьдесят первой улицы и Мэдисон-авеню.

И это действие тоже оказалось совершенно безболезненным.

А вот что далось труднее, чем все остальное, вместе взятое, так это разбор фотографий. Целые альбомы. Не говоря уже о снимках, висящих в рамках на стенах и просто стоящих на полках. Муж, сын, Грейс – то вместе, то по отдельности. Грейс просто не могла выбросить эти фотографии – они являются частью их с Генри истории, в которой Джонатан принимал непосредственное участие. Однако держать снимки в доме Грейс тоже не улыбалось. Поэтому на семейном совете их решено было отвезти не куда-нибудь, а в дом Евы на Лонг-Айленд. Ее отец любезно согласился специально заехать за ними завтра. Пусть увезет, чтобы не мозолили глаза. А Генри сможет на них посмотреть, когда будет готов. И возможно, Грейс когда-нибудь тоже будет готова.

Еще отец собирался привезти мамин сервиз, все двадцать предметов. Лиможский фарфор в стиле ар-деко из «Хэви-ленд», упакованный лично Евой. Их Грейс тоже заберет в Коннектикут и уж как-нибудь найдет подходящую причину использовать сервиз даже в маленьком загородном домике. Что ж, хоть один повод для радости. Грейс пыталась – хотя и подозревала, что, увы, безуспешно – показать Еве, как ценит ее жест. Однако Еву данная тема смущала не меньше, чем Грейс.

– Что ты, это же такой пустяк, – отмахивалась она. – Я и не догадывалась, что тебе нужен этот сервиз. Ты ведь ни разу не говорила. А посуды у меня даже больше, чем достаточно. Сама знаешь.

На этом тему решено было закрыть.

Грейс доставала из сушилки простыни и старалась сложить их как можно ровнее, как вдруг зазвонил стационарный телефон. Консьерж сообщил, что к Грейс пришел детектив. Возник большой соблазн притвориться, будто она не понимает, о чем речь, – видимо, возникло недоразумение. Простыня, которую Грейс держала в руках, была теплой. Вещь качественная и достаточно дорогая. Кажется, этот оттенок называется цветом яичной скорлупы. Или небеленой шерсти?.. В прежние времена простыню назвали бы просто «бежевой», но сейчас без красивого названия оттенка не обойдешься.

Что и говорить, вещь была хорошая и в совершенном порядке. Не считая того, что на ней Грейс спала и занималась любовью с Джонатаном. Какая же новая жизнь со старыми семейными простынями?..

Детектив поднялся наверх через несколько минут. Грейс встречала его в дверях, сжимая в руках другую простыню, на резинке. Такие простыни складывать у нее никогда толком не получалось, и сейчас выходило не лучше. О’Рурк вышел из лифта с рассеянным видом, будто уже обдумывал следующее дело, которым ему предстоит заняться после разговора с Грейс.

– Здравствуйте, – поздоровалась она. – А где ваша вторая половина?

О’Рурк оглянулся. Лифтер как раз закрывал двери.

– Простите, что помешал, – вместо ответа, сказал он. – Что делаете? Стирку затеяли?

– Не совсем. Вообще-то собираю вещи. Хочу отдать простыни в благотворительный магазин. Но сначала решила постирать.

– Понятно. – О’Рурк заглянул в квартиру поверх плеча Грейс. – Ух ты. Значит, все-таки съезжаете?

– Да.

Грейс почувствовала нетерпение. Скорее бы переходил к делу! Дальше держать себя в руках не было никаких сил.

– Можно зайти на минутку?

– А можно вы уже скажете, зачем пришли? – не выдержала Грейс. – Вы же не просто так заглянули? Наверняка хотите что-то мне сказать.

О’Рурк с мрачным видом кивнул.

– Да. Должен сообщить, что мы нашли вашего мужа. Мой напарник сейчас в отъезде, улаживает вопрос с экстрадицией. Не хотите присесть? – поинтересовался О’Рурк так, будто он был хозяином, а Грейс – гостьей.

Плохо слушающейся рукой она открыла дверь шире.

– Для вас это тяжелая новость, – продолжил О’Рурк. Можно подумать, Грейс без него не знает! – Лучше присесть.

Они прошли на кухню. Грейс сунула кое-как сложенную простыню в коробку к остальным. Потом послушно села напротив О’Рурка за пыльный стол.

– Куда едете? – поинтересовался тот.

– В Коннектикут.

– Хорошее место. Помню, как-то бывал в городе Мистик.

– Нет, у нас домик в другой части штата. На северо-западе. С декабря там живем. – Грейс запнулась. Конечно же О’Рурку и так известно, где она была начиная с декабря. – Где его поймали? Где Джонатан? В Канаде, да?

– Нет. В Бразилии.

Грейс ошеломленно уставилась на него. Что за глупости? Как Джонатан мог добраться до Бразилии?

– Не понимаю. В письме же было написано, что…

– Да, письмо действительно от вашего мужа, и пришло оно из города Мино в Северной Дакоте. Однако отправлял его не мистер Сакс. Должно быть, заплатил кому-нибудь. Или просто попросил под благовидным предлогом. Как вы уже знаете, этот человек ловко умеет находить к разным людям подход и добиваться, чего хочет.

– Но… – Грейс покачала головой, опершись ладонями о липкую столешницу. – Зачем Джонатан соврал? Мог бы вообще не указывать место.

– Ну… – деликатно произнес О’Рурк. – Мино меньше чем в часе езды от границы. Там очень большой участок незащищенной, неохраняемой границы – тысяча миль, не меньше. А еще неподалеку находится индейская резервация Чиппева. Проводника там нанять – как нечего делать. В общем, для преступника в бегах самое лучшее место, чтобы тайком пересечь границу. Я бы и сам на его месте туда отправился, – прибавил О’Рурк, будто это обстоятельство окончательно решало вопрос.

– Но Джонатан пошел другим путем. Подумать только – Бразилия! – продолжала удивляться Грейс. В последний раз она представила успевшую стать привычной картину – Канада, Юкон, город Уайтхорс. Джонатан бредет вдоль обледеневшей реки мимо восстановленного судна под названием «Клондайк», где теперь находится музей. Бредет и глядит по сторонам, высматривая Грейс. Только сейчас она заметила, что в своем воображении одела мужа по собственному вкусу – плотная фланелевая рубашка, шерстяная шапка, из-под которой выглядывают успевшие отрасти волосы… Вот он идет против ветра, опустив голову и сунув руки в карманы. Скучает по Грейс, мечтает о встрече… Увы, эта фантазия никак не шла из головы.

– Но зачем тогда Джонатан написал мне это письмо?

– Кто ж его знает? Может, решил, что так эффектнее будет. А может, ему просто нравится вам врать, – просто ответил О’Рурк. – Есть такие люди. Пользы им от этого никакой, выгоды тоже. Просто нравится, и все. Удовольствие получают, кайф ловят, что ли… Я вот тоже раньше ломал голову, почему да зачем? А теперь понял – да какая разница? Все равно не поймешь. Поэтому просто делаю свою работу и борюсь с последствиями. – О’Рурк задумчиво пожал плечами, будто они с Грейс вели отвлеченные рассуждения, а не обсуждали конкретный вопрос. – Впрочем, что я вам говорить буду? Вам лучше знать, вы же психиатр.

На этот раз Грейс даже поправлять его не стала.

– Вон, целую книгу про таких обманщиков написали.

Нет, подумала Грейс, книгу написала не я, а совсем другая женщина.

– Короче, мистер Сакс и вас обдурил, и полицию. Одним выстрелом двух зайцев. Послали людей и в Мино, и в Уайтхорс. Канадскую полицию к делу привлекли. В общем, следили за всеми тропами, и возле корабля-музея дежурили. Проверили все дома, где начиная с декабря постояльцы останавливались. Но никаких следов. И тут звонят из Интерпола. Нашелся Сакс – в Бразилии. Мендоса уехал пару дней назад, надо же оформить официальный запрос об экстрадиции. Дело, конечно, небыстрое, но в конце концов отдадут его нам как миленького. Обычно упираются, только когда арестованный – бразилец. А вообще-то у нас с Бразилией договор о передаче преступников.

О’Рурк помолчал.

– Вы как, нормально?

– Да, но…

Грейс не смогла договорить. Лишь покачала головой.

– Подумали – пусть лучше вы от нас услышите. Все равно через день-два новость в газеты попадет. А может, и раньше. И кстати – спасибо, что хотели помочь. Очень ценим ваши намерения.

Грейс кивнула.

– Где его арестовали? В Рио-де-Жанейро? Наверное, рассудил, что в большом городе легче затеряться.

– Нет, – возразил О’Рурк. – Ваш муж был не в Рио, а в Манаусе. Это такой город на Амазонке – Манаус. Сам в первый раз услышал – даже не уверен, правильно ли ударение ставлю. Наверное, название испанское.

Скорее португальское, подумала Грейс, но вслух ничего говорить не стала.

– Представляете, город прямо посреди тропического леса стоит. На машине не подъедешь, надо лететь или плыть. Мы подозреваем, что ваш муж по воде туда добрался, но точно пока не уверены. Ладно, постепенно разберемся. Надо еще узнать, каким путем он из Штатов сбежал. Может, тоже по воде. В этом Манаусе находится большой порт. Мендоса там уже с субботы. Звонил сегодня утром. Рассказывает, там даже оперный театр есть. Большое такое розовое здание посреди города. Доставили из Англии по частям лет сто назад. Мендоса, конечно, в восторге. – О’Рурк издал короткий, совершенно неуместный смешок. – Такой уж напарник попался – обожает оперу. Ни одной не пропускает. Обычно с женой ходит, но как-то она приболела, вот и потащил в Линкольн-центр меня. Четыре самых скучных часа в моей жизни. Еле высидел.

К собственному удивлению, Грейс тоже засмеялась:

– На какую оперу ходили?

– Да не помню я. Там еще на сцену живую лошадь выводили, но, скажу я вам, от этого занятнее не стало. Но все-таки, в Амазонии меньше всего ожидаешь наткнуться на оперный театр… Интересно, правда?

Грейс откинулась на спинку кресла. От таких новостей голова шла кругом – Джонатан посреди амазонских джунглей… Грейс почти не терпелось снова вернуться к стирке и укладыванию вещей в коробки. Приятное, успокаивающее занятие. Скорее бы О’Рурк ушел.

– Есть такой фильм, – сказала Грейс. – Про то, как в джунглях строили оперный театр. Называется «Фицкарральдо». Я смотрела.

– Фиц… как?

Грейс произнесла название по слогам. О’Рурк записал его в блокнот.

– Надо Мендосе сказать. Он, наверное, тоже посмотреть захочет. – Детектив окинул взглядом кухню. – Я смотрю, собираетесь не просто так, а по системе – все так аккуратно разложено…

– Да. Некоторые коробки увезу в Коннектикут, но большую часть отдам в благотворительный магазин, в «Хаусинг воркс». Вам ведь больше ничего не нужно?

О’Рурк, кажется, не понял вопроса и недоуменно взглянул на Грейс.

– В смысле, из вещей Джонатана. Ну, для следствия, для суда… Если хотите что-то забрать, скажите сразу, я отдам.

– Нет-нет, ничего не надо. Конечно, если вдруг наткнетесь на что-нибудь подозрительное и захотите нам показать – тогда пожалуйста…

Грейс кивнула, но про себя решила, что в полицию обращаться больше не станет. Она достаточно для них сделала, пусть теперь разбираются сами.

– Ну ладно, – произнес О’Рурк, поднимаясь. – Я, наверное, пойду.

Грейс вскочила с плохо скрываемым облегчением.

– А где ваш мальчик? В Коннектикуте остался? – спросил О’Рурк, когда она провожала его до двери.

– Нет, гостит у бабушки с дедушкой. У них в школе весенние каникулы.

– A-а. Помню вашего отца. Мы с ним в декабре разговаривали.

– Нет, – поправила Грейс, – у других бабушки с дедушкой. Родителей Джонатана. Генри на Лонг-Айленде.

О’Рурк остановился и повернулся к Грейс.

– Правда? Надо же… А мистер и миссис Сакс говорили, вы с ними не общаетесь.

– Месяц назад мы с ними встречались в Нью-Йорке. Вроде знакомство прошло хорошо, вот они и пригласили Генри погостить на несколько дней. И сын согласился, даже с радостью.

О’Рурк кивнул. Шея его, как всегда, была так неровно выбрита, что казалась пятнистой.

– Вот и правильно, вот и отлично. Саксы – люди хорошие. И очень много пережили. Нелегко им пришлось.

Нам всем пришлось нелегко, мысленно добавила Грейс. Но какой смысл произносить вслух очевидные вещи?

Грейс открыла дверь. О’Рурк вызвал лифт. Грейс в нерешительности замерла на пороге, не зная, как себя вести в подобной ситуации – дождаться, пока лифт приедет, или сразу попрощаться и закрыть дверь? Этот порог Грейс помнила с раннего детства. На нем она стояла с тех пор, как вообще научилась стоять. Ждала, пока ее гости зайдут в лифт – товарищи детских игр, няни, родственники. А потом пришла пора провожать бойфрендов. Тогда Грейс не просто стояла, а перегибалась через порог, чтобы можно было целоваться, пока не приедет лифт.

Вообще-то надо было что-то говорить, а не молчать, но что сказать О’Рурку, Грейс понятия не имела. Однако и просто захлопнуть дверь казалось нелюбезным.

Но первым нарушил молчание О’Рурк.

– Извините, – вдруг сказал он, – но если не спрошу, потом ругать себя буду.

Грейс покрепче схватилась за косяк и приготовилась к неприятному вопросу. Стремительно, словно ртуть, в голове пронеслись варианты, и все одинаково нежелательные.

Что бы О’Рурк ни считал нужным ей сказать – заявить, что в случившемся есть ее вина, поблагодарить за помощь или изречь какой-нибудь «мудрый» совет – Грейс его слушать не желала. Впрочем, пусть лучше говорит сейчас, чем звонит или приходит потом.

– В общем, знаю я одну семью в Браунсвилле[73]… Это в Бруклине.

О’Рурк нерешительно покосился на нее. Грейс нахмурилась:

– Да, я в курсе.

– Познакомились-то, откровенно говоря, при неприятных обстоятельствах. В прошлом году арестовал одного из сыновей. Но сразу было видно – на самом деле парень хороший, просто связался с плохой компанией. Вот мы и «потеряли» бумаги. – О’Рурк усмехнулся. – Мы ж не звери.

Недоумевающая, к чему ведет полицейский, Грейс ждала продолжения рассказа.

– В общем, сначала эта семья в приюте жила, но пару недель назад наконец получили от города квартиру. Субсидированную. Сами понимаете, большая радость, но есть одна проблема. У них ведь ни вещей, ни мебели. На полу спят. Я эту семью хорошо знаю. Успели за год познакомиться. Хорошие люди, ручаюсь за них.

Наконец Грейс услышала, как с первого этажа поднимается лифт.

– «Хаусинг воркс», конечно, дело хорошее. Но я подумал – вдруг будете не против, если?.. Раз уж все равно отдавать.

– Ах вот оно что, – наконец Грейс поняла, к чему О’Рурк завел этот разговор. – А я думала… Конечно. С удовольствием! Пусть берут все, что нужно. У меня тут много – кровати, простыни, полотенца, кастрюли со сковородками…

Лицо О’Рурка озарила по-детски счастливая, открытая улыбка, и он сразу преобразился. Только сейчас Грейс заметила, что офицер О’Рурк, хоть и напускает на себя важность и серьезность, на самом деле еще совсем молодой человек. Вот так. Хватило одной улыбки.

– Представить не можете, как они обрадуются!

Грейс и О’Рурк быстро договорились, что послезавтра полицейский приедет вместе с отцом семейства и двумя сыновьями на одолженной у знакомых грузовой машине.

– Не сомневайтесь, семья хорошая, – повторил О’Рурк. – Уж поверьте, много плохих семей повидал. А эта – хорошая.

– Даже не сомневаюсь, – ответила Грейс, хотя понимала, что теперь просто не может судить, какую семью считать хорошей, а какую нет. А вот О’Рурку в этом вопросе, кажется, можно доверять. – Ради кого попало вы документы терять не станете.

– Да… – Тут О’Рурк отчего-то снова засмущался. – И вот еще что сказать хотел. Мы ведь с самого начала поняли, что вы ничего не знаете, и вообще ни при чем. После первого же разговора. Простите, что… огорчили. Сразу было видно, вы женщина хорошая.

Грейс почувствовала, как щеки заливает краска. Кивнула, но поднять глаза на О’Рурка не осмелилась.

– Совсем как тот парень, да? Просто связалась с плохой компанией.

– С плохим мужчиной. Но вы не расстраивайтесь, это со многими случается.

«Уж мне ли не знать», – подумала Грейс. Лифт уже почти подъехал. Вот дверцы открылись, и О’Рурк, помахав на прощание, зашел внутрь. Грейс стояла на пороге, пока лифт не поехал обратно вниз, но даже тогда в квартиру вернулась не сразу. Некоторое время просто стояла, слушая знакомые щелчки и скрипы – кабина постепенно спускалась. Наконец дверцы открылись, и О’Рурк вышел на серую, залитую дождем улицу, где когда-то жила Грейс.

Примечания

1

Медиатор – психолог-конфликтолог, выступающий как посредник в урегулировании конфликтов.

2

Пак-Билдинг – историческое здание в районе Нолита на Манхэттене. Северная часть здания была построена в 1885–1886 гг., южная пристроена в 1892–1893 гг. В настоящее время используется как офисное здание. Также в Пак-Билдинг на верхнем и нижнем этажах размещены залы для проведения торжеств.

3

Ктуба – иудейский брачный договор.

4

Келлская книга – богато иллюстрированная рукописная книга, созданная кельтскими монахами в 800 г. После того как монастырь был разгромлен норманнами, спасшиеся монахи перевезли ее в Келлское аббатство в Ирландии, откуда книга и получила свое название.

5

Трайбека – микрорайон, расположенный в Нижнем Манхэттене.

6

Методика доктора Сузуки – программа раннего музыкального развития ребенка. Рассчитана не на то, чтобы отыскивать среди учеников одаренных детей, а на то, чтобы раскрыть способности каждого ребенка посредством игры на музыкальном инструменте.

7

Бат-мицва – в иудаизме: достижение девочкой религиозного совершеннолетия (у мальчиков – бар-мицва).

8

Штетл – еврейское местечко.

9

Уильямсбург – район Бруклина.

10

Шива – семидневный период глубокого траура в иудаизме.

11

Солидная опухоль – плотная опухоль.

12

Сондхайм Стивен – американский композитор, поэт и драматург, автор многих бродвейских мюзиклов.

13

Вассерштейн Вэнди – американский драматург.

14

Бихевиоризм – направление в психологии человека и животных, буквально – наука о поведении.

15

Храм Дендур – был построен в XV в. до н. э. в Древнем Египте и подарен музею Метрополитен в 1965 г., где был сложен заново.

16

Мистер Чипе – прозвище старого учителя мистера Чип-пинга, героя романа Джеймса Хилтона «До свидания, мистер Чипе» и снятого на его основе одноименного фильма.

17

Миньян – в иудаизме: кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для ряда религиозных церемоний.

18

Кадиш – здесь: поминальная молитва.

19

Во время шивы принято прикалывать кусок ткани, из которой шили погребальную одежду – тахрихим.

20

Овальный кабинет – кабинет президента США.

21

«Портной из Глостера» – сказка писательницы Беатрикс Поттер.

22

Лхасский апсо – порода собак, выведенная в Тибете.

23

Диджериду – музыкальный духовой инструмент аборигенов Австралии.

24

Элисон Краусе – американская скрипачка и исполнительница в стиле кантри.

25

Параюрист – лицо, как правило, не имеющее законченного юридического образования и бесплатно оказывающее первичную юридическую помощь.

26

Паллиативная помощь – оказание медицинской помощи или лечения с целью облегчения и предотвращения страданий пациентов путем снижения тяжести симптомов заболевания или замедления его хода, а не предоставления лечения.

27

Марта Стюарт – американская бизнес-леди, телеведущая и писательница.

28

Гринвич-Виллидж – один из самых престижных районов Нью-Йорка.

29

Шаббат – в иудаизме: суббота, день, в который предписано воздерживаться от работы. Согласно традиции, Шаббат наступает с заходом солнца в пятницу. Встреча Шаббата отмечается традиционным праздничным застольем.

30

Кидуш – молитва, произносимая в честь Шаббата над бокалом вина.

31

Асклепий, или Эскулап, – в древнегреческой мифологии бог медицины и врачевания.

32

Сол Стейнберг – американский художник-карикатурист.

33

Форте (муз.) – громко, в полную силу музыкального звука.

34

Песах – иудейский праздник в память об исходе из Египта.

35

Пост Эмили – автор книги о правилах хорошего тона «Этикет», изданной в США в 1922 г.

36

Плимутская плантация – американский «живой» музей под открытым небом, где воссоздан быт поселения XVII в.

37

Прием Геймлиха – прием, используемый для удаления инородного тела из дыхательных путей, когда человек подавился.

38

Паркер Дороти – американская писательница, известная саркастическим юмором и остроумием.

39

Скиннер Беррес Фредерик – известный американский психолог, лидер современного бихевиоризма.

40

Уортон Эдит – первая женщина-писательница, удостоенная Пулитцеровской премии.

41

Эдвардианская эпоха – время правления короля Эдуарда VII в Великобритании (1901–1913).

42

Гериг Лу – защитник первой базы Главной лиги бейсбола. На протяжении всей своей 17-летней карьеры (1923–1939) он играл за «Нью-Йорк Янкиз». За выносливость получил прозвище Железный Конь.

43

Цитаты из романа «Возвращение в Брайдсхед» Ивлина Во. Перевод И. Бернштейн.

44

Научно-фантастический фильм Стэнли Кубрика 1968 г.

45

Луддиты – участники стихийных протестов, проходивших в конце XVIII – начале XIX в. против внедрения машин в ходе промышленной революции в Англии, которые считали, что из-за нового оборудования потеряют рабочие места. Часто протест выражался в погромах и разрушениях машин и оборудования.

46

Вальс Иоганна Штрауса-сына, написанный в 1866 г.

47

Эстер Принн – главная героиня романа Натаниэля Готорна «Алая буква». Действие происходит в пуританском Бостоне XVII в. В те времена виновные в супружеской измене должны были носить на одежде позорный знак, красную букву «А» («адюльтер»).

48

Дик и Джейн – мальчик и девочка, герои книг, по которым маленьких детей учат читать. Первая книга про Дика и Джейн вышла в 1930-х гг.

49

Мид Маргарет – американский антрополог. В 1925 г. отправилась в Полинезию, на остров Самоа, где собрала большой материал о процессе социализации детей и подростков в самоанское общество.

50

Гражданская война в США – гражданская война 1861–1865 гг. между нерабовладельческими штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга.

51

Джем Финч – один из героев романа Харпер Ли «Убить пересмешника».

52

Леви Эшер – один из первых еврейских поселенцев в голландской колонии Новый Амстердам на острове Манхэттен.

53

К л у б «Га р м о н и я» – один из старейших и самых престижных частных клубов Нью-Йорка, основателями которого были евреи немецкого происхождения.

54

Квакеры – члены религиозной христианской общины, основанной в середине XVII в. в Англии. Отвергают институт священников, церковные таинства, проповедуют пацифизм, занимаются благотворительностью.

55

Намек на схожее с именем Пруди (Prudie) слово «prude», которое значит «ханжа».

56

Вольтерьянство – направление общественной мысли второй половины XVIII – первой половины XIX в., основоположником которого является французский философ-просветитель Вольтер. Рассуждая о революциях, говорил о нежелательности кровопролития и пагубных последствиях гражданских войн и возлагал надежду на постепенные реформы сверху.

57

Кейп-Код – полуостров на северо-востоке США в 120 км от Бостона, самая восточная точка штата Массачусетс.

58

Психологическая интервенция – психологическое вмешательство в личностное пространство для стимулирования позитивных изменений.

59

«Детский час» – драма 1961 г., в которой ученица школы для девочек из мести обвиняет двух учительниц в лесбийской связи, а потом одна из учительниц понимает, что действительно неравнодушна к другой.

60

Комплекс бога – совокупность различных характерологических и поведенческих черт, среди прочих включающих такие наклонности, как существенно завышенную самооценку и непомерную гордыню, вплоть до мании величия.

61

АП (англ. АР) – сокращенно от Associated Press. Одно из крупнейших международных информационно-новостных агентств мира.

62

Клезмер – исполнитель музыки в стиле клезмер, традиционной народной музыки восточноевропейских евреев.

63

Блюграсс – жанр музыки, происходящий из региона Аппалачей, в первую очередь штата Кентукки. Корни этого стиля уходят в ирландскую, шотландскую и английскую традиционную музыку.

64

Геттисбергская речь – одна из известнейших речей в истории Соединенных Штатов Америки, произнесенная президентом Авраамом Линкольном 19 ноября 1863 г. при открытии Национального солдатского кладбища в Геттисберге, штат Пенсильвания.

65

Тест Роршаха – психодиагностический тест для исследования личности. Испытуемому предлагается назвать ассоциации, возникающие у него при взгляде на симметричные чернильные кляксы.

66

Аутфилдер – игрок в дальней части поля в крикете и бейсболе.

67

Ресифи – город и муниципалитет в Бразилии, столица штата Пернамбуку. В XVII в. был частью Голландской Бразилии.

68

Квиддич – вымышленная спортивная игра, в которую играют персонажи романов Дж. К. Роулинг о Гарри Поттере.

69

Инишмор – наибольший из ирландских островов Аран, расположенный в заливе Голуэй.

70

Лох-Оссиан – озеро в Шотландии.

71

Лейкслип – город в Ирландии.

72

Розеттский камень – плита, найденная в Египте возле города Розетта (теперь Рашид) с выбитыми на ней тремя идентичными по смыслу текстами, в том числе одним, начертанным древнеегипетскими иероглифами. Сопоставление трех текстов послужило отправной точкой для расшифровки иероглифов.

73

Браунсвилл – считается самым неблагополучным и опасным районом Бруклина.

Content

Джин Ханфф Корелиц
Ты должна была знать

Часть первая До

Глава 1 Ты просто почувствуешь

Глава 2 Мама – лучшая работа

Глава 3 Не мой город

Глава 4 Даже слишком добрый

Глава 5 Доступ к широким возможностям

Часть вторая Во время

Глава 6 Это ненадолго

Глава 7 Букет бесполезных фактов

Глава 8 Кто-то отправил твоему мужу имейл

Глава 9 А ты не слушай

Глава 10 Больничная территория

Глава 11 Белая полоса, черная полоса

Глава 12 Хлоп-хлоп

Глава 13 Пространства между домами

Глава 14 Автомобиль, мчащийся в тупик

Глава 15 При проведении обыска и производстве выемки

Часть третья После

Глава 16 И всем этим великолепием я обязан жене…

Глава 17 Нет времени удивляться

Глава 18 Рождество в штетле

Глава 19 Большая ошибка

Глава 20 Не хватает двух пальцев

Глава 21 Паровозик

Глава 22 Что обо мне скажут, когда выйду из комнаты

Глава 23 На край света

Глава 24 Кто-то совсем другой

Примечания