Джулия Грегсон

Жасминовые ночи

Julia Gregson

Jasmine Nights

© Julia Gregson 2012. This edition is published by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd, and The Van Lear Agency LLC

© Гилярова И., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Глава 1

Госпиталь Королевы Виктории

Ист-Гринстед

1942 год

Это была всего лишь песня… Так он подумал, когда певица надела шляпку и ушла, оставив после себя легкий запах свежих яблок. Ничего больше, только песня и смазливая девчонка…

Впрочем, благодаря той девчонке он перестал видеть неприятные сны, терзавшие его так долго. И это самое хорошее, что случилось с ним за последнее время.

В первом сне он прыгал с парашютом где-то в Суффолке. До земли оставалось три с половиной мили[1]. Он вцепился в стропы парашюта и орал, бился в панике, потому что понимал, что не сумеет благополучно приземлиться. Он несся к земле, легкий, невесомый, как пух одуванчика или мертвый мотылек. Вот уже видна ярко-зеленая трава, такая мягкая и манящая, все ближе и ближе… Иногда в этом сне появлялась незнакомая женщина; она смотрела на его падение, разинув рот, или махала рукой, а потом ее уносил порыв ветра.

В другом сне он снова летел в своем «Спитфайре»[2]. Рядом с Джеко. Поначалу холодный, чистый воздух, пронизанный солнечными лучами, казался ему приятным, но вскоре, в минуту ужасной, до тошноты, паники, веки смыкались, словно их сшили нитками, и он переставал что-либо видеть.

Он никому не рассказывал про свои сны. Все считали его счастливчиком – еще бы, он вот-вот поедет домой, после четырех месяцев, проведенных здесь, среди темных коридоров и непрерывных стонов. Многим было хуже, чем ему. Каждый день санитарные машины привозили все новых и новых покалеченных, обгоревших летчиков, подобранных на восточном побережье.

Их палата размещалась отдельно от основного здания госпиталя, в длинном и узком строении. В центре палаты стояли пузатая печка, стол и пианино с двумя медными подсвечниками. Вдоль стен – двадцать коек.

В палате витал запах несвежей одежды, немытых мужских тел, едкой мочи, смерти – стариковский запах, хотя почти всем раненым летчикам было чуть больше двадцати лет. В дальнем конце палаты лежал Стоуртон, пилот из Норт-Уилда, летавший на «Харрикейне»[3]. Он ослеп пару недель назад. Его девушка приходила к нему каждый день и помогала осваивать азбуку Брайля. Соседом Доминика (или попросту Дома, как его называли приятели) был краснолицый Сквик Таунсенд, пилот истребителя, хохотавший по любому поводу и без него. У него не раскрылся парашют, и Сквик при неудачном приземлении сломал позвоночник. Несколько дней назад он признался Дому, что теперь и близко не подойдет к самолету.

Да, Доминик понимал, что ему повезло. Он летел на «Спитфайре» над пестрым лоскутным одеялом полей на высоте 20 тысяч футов[4], когда взорвались топливные баки. В считаные мгновения его кокпит превратился в пылающий факел. Дому обожгло лицо и руки – по словам хирурга, типичные травмы летчиков-истребителей. Но он все-таки сумел открыть фонарь кабины, нащупал ярко-зеленое кольцо, раскрывшее парашют, целую вечность болтался в воздухе и в конце концов с криками и проклятьями упал на стог сена, сложенный трудолюбивым суффолкским фермером.

На прошлой неделе доктор Килвертон, новый пластический хирург, ездивший по госпиталям, осмотрел обожженную правую половину лица Дома.

– Превосходно. – Налитый кровью глаз Килвертона смотрел в микроскоп на то место, где на ожог была наложена заплата из кожи, срезанной с ягодицы Дома. – Через шесть-семь недель все полностью приживется, и ты будешь здоров. Хорошая у тебя кожа, – похвалил он. – Ты сам из Средиземноморья?

– Моя мать оттуда, – процедил Дом сквозь сжатые зубы. Килвертон в это время сдирал с его щеки старую кожу. – Она француженка.

– А отец?

«Хоть бы он заткнулся, этот лекарь, – подумал Дом. – Боль легче переносить без этой светской болтовни».

– Он англичанин.

– А где ты летать учился? Наклони, пожалуйста, голову. Вот так. – Перед глазами Дома маячил вздернутый нос доктора.

– В Кембридже, при университете. В авиационном отряде.

– А-а. Мой отец когда-то тоже там летал. Ему очень нравилось.

– Угу.

Потом Килвертон что-то говорил о мышечном тонусе и о том, что на стороне его пациента молодость. Он снова повторил, что Дому здорово повезло.

– К тебе скоро вернутся прежнее лицо и прежняя улыбка, – пообещал он, словно улыбку тоже можно было пришить на лицо, как новую кожу.

Слушая его, Дом вновь испытывал кошмарное ощущение, будто он плавно парит над своим телом, видит внизу приветливые лица, но не в силах подлететь к ним ближе. После травмы внутри его поселилась новая личность, собранная из осколков прежней. Она курила, ела, шутила и даже отпускала циничные остроты, но ощущала себя мертвой. На прошлой неделе доктора уговорили его прокатиться на мотоцикле. Было воскресенье. Он сидел на лужайке возле бара «Маки Дак», глядел на свою руку, державшую пивную кружку, и она казалась ему чужой.

В первые недели, оставшиеся в его памяти как череда капельниц, кислотных ванн и перемещений на каталке, его единственной целью было не опозориться, не проявить свою слабость, не разреветься. Еще в санитарном автомобиле, увозившем его от тлевшего стога сена, он, полностью ослепший, ухитрялся заигрывать с сестрой милосердия, интересовался, красивая ли она.

Позже, в госпитале, он заключил сам с собой сделку: он не станет отрицать физическую боль, которая была постоянной, жгучей и временами такой сильной, что даже удивительно, как такое возможно. Но на людях он ее не показывал. Если кто-то интересовался его самочувствием, он отвечал: «Все нормально».

По ночам, в относительном покое, выныривая из морфийного дурмана, он размышлял о природе боли. Зачем все это? Как справляться с этим? Почему его спасли, а других нет?

Спустя месяцы, когда его руки более-менее зажили, он начал делать записи в своем дневнике, который прислала ему мать. Про Джеко и Коубриджа, погибших в тот день. Написал, но так и не отослал письмо Джил, невесте Джеко. Писал письма своим родителям, предупреждая их, что опять будет летать, как только поправится.

И вдруг вот эта девчонка.

Когда в тот вечер она вошла в палату, больше всего его поразил ее юный вид и одухотворенный, полный надежды взгляд. Лежа на своей койке, Дом жадно пожирал глазами все мелочи в ее внешности.

На ней было приталенное красное платье в белый горошек и черная шляпка с нелепой старомодной вуалью; она выглядела словно пятилетняя девчушка, добравшаяся до нарядов матери. На взгляд Дома, ей было года двадцать два, не больше.

Под шляпкой он разглядел прядь блестящих черных волос. Еще ему сразу понравились ее полные губы и большие карие глаза.

Она остановилась возле пианино и тележки с полками, где хранились ножницы и перевязочный материал. То ли ангел, то ли чертенок. С ее лица не сходила радостная улыбка, словно наконец-то сбылась ее давняя мечта. «Что ж, высокий класс, держит себя профессионально», – подумал Дом, пытаясь сохранить здоровый цинизм.

С сильным акцентом – валлийским, итальянским? – она сообщила, что ее зовут Саба Таркан, что она приехала вместо певицы Дженис Софи и надеется не разочаровать слушателей. При этом она посмотрела в сторону Дома – или ему показалось? – словно подтверждая свои слова.

Толстый человечек в хаки, ее аккомпаниатор, тяжело сел за пианино и заиграл. Она слушала его, чуть покачиваясь, потом на ее лицо снизошел покой, и она запела про лиловые ночи, мерцающие звезды и про девушку, шепчущую имя возлюбленного.

Дом изо всех сил старался не подпускать ее к себе, отгородиться, но песня все равно плыла к нему из темноты. Голос девушки звучал так задушевно и печально, а сам он так давно не испытывал влечения к женщинам, что его захлестнула волна облегчения. «Сквозь туман памяти ты возвращаешься ко мне»[5]. Ведь теперь он столько всего скрывал: свой страх остаться с обезображенным лицом, свой стыд из-за того, что его друзья погибли, а он жив. Потом его разобрал смех, ведь «Темно-фиолетовые сумерки»[6], пожалуй, не самый подходящий выбор для их палаты. Многие парни покраснели от смущения: генциановым фиолетовым антисептиком врачи мазали ожоговых пациентов, после того как те принимали ванну с дубильной кислотой.

На середине песни певица смутилась, словно осознав свою ошибку, но допела до конца и потом не стала извиняться. Дом мысленно одобрил ее – меньше всего им требовались сочувствие и особые песни, щадящие их чувства.

Когда она замолкла, он заметил бисеринки пота на ее верхней губе и влажные пятна под мышками. В их палате было всегда очень жарко.

Потом она спела «Мне хочется любить»[7]. Кертис, паршивец, крикнул ей:

– Глянь в мою сторону, детка! Не пожалеешь!

Дом нахмурился и мысленно повторил Саба Таркан, чтобы запомнить ее имя.

– Еще две песни – и хватит. Пора спать, – сказала сестра милосердия Моррисон, рослая толстуха, и постучала ногтем по циферблату своих наручных часов.

Дом с облегчением перевел дух – слишком много впечатлений. Все равно что ты голодал целый год, а потом съел обед из десяти блюд.

Но Саба Таркан не послушала сиделку, сняла шляпку и положила ее на пианино, словно давая понять: «Я останусь, пока не закончу свою программу». Дом опять одобрил ее. А она откинула прядь волос с разгоряченной щеки, что-то быстро сказала пианисту и унесла Дома на край самообладания, когда запела «Они мне не верили»[8]. Аннабел любила эту песню и, когда они гуляли, держась за руки, тихо напевала ее. В те дни он не сомневался, что у него есть все необходимое для счастья: упоительные полеты в небе, Кембридж, любимая девушка… Да и другие девушки тоже… Когда по его фиолетовой щеке поползли слезы, он отвернулся, злой и сердитый.

Высокая, белокожая Аннабел, эфирное создание с длинными светлыми волосами и милой улыбкой, знала себе цену. У нее были и соответствующие родители: отец – судья в Высшем суде, мать – преподаватель в университете. Поначалу Аннабел, как подобает христианке, исправно навещала его в душной, вонючей палате, с влажным от испарины лбом читала ему вслух умные книги, нервно косясь на других ожоговых раненых.

– Я больше так не могу. Оказывается, я недостаточно сильная, – сказала она через две недели и жалобно всхлипнула. – Да и тебя я не узнаю. Это не ты. И мне тут страшно. – Она посмотрела на раненого парня с соседней койки. Половина его лица и шеи, до самой груди, напоминали грубую поверхность слоновьего хобота.

– Прости. Мне ужасно жалко, – нежно прошептала она, уходя, и ее круглые голубые глаза наполнились слезами. – Давай останемся друзьями.

Она была не первой девушкой, опрометью сбежавшей из этой страшной ожоговой палаты, и не последней. «Поразительно, как легко может выжать слезу дешевая музыка». Что-то в этом роде, циничное и шутливое, он мог сказать когда-то, оправдывая свои эмоции. Недаром в Кембридже пользовалась популярностью его имитация скетчей Ноэла Кауарда[9]. Но сейчас дело было не только в бросившей его возлюбленной. Он потерял все, даже всякие дурацкие мелочи, – пожалуй, это и было больнее всего.

Сверстники из его круга целыми днями валялись на диване с сигаретой и дешевым шерри, элегантно скучали и дико восторгались Чарли Паркером[10], или Эзрой Паундом[11], или Элиотом[12] – в зависимости от того, что их забавляло. Какими наивными юнцами казались они теперь, спустя какой-то год… Первые головокружительные дни вдали от дома, не иссякавший поток хорошеньких студенток в их комнатах в кампусе – только выбирай… Он пытался быть великодушным к Аннабел и заявил после ее слезного признания, что он все прекрасно понимает, ничуть не осуждает ее. Говоря по правде, он всегда испытывал ощущение вины перед ней, потому что не любил ее так же сильно, как она его, и, как говорится, она была для него не «та самая, единственная». Вокруг было много других, не менее привлекательных девчонок.

Напротив него в отделении жил Сметрен; его комната была знаменита царившим в ней хаосом. Он погиб два месяца назад. Клэнси, его лучший друг, тоже фанат авиации и умнейший парень, был сбит над Францией за месяц до своего дня рождения. Ну и, конечно, Джеко… За год все переменилось. Тот парень, каким Дом был прежде, никогда не смог бы даже представить себе ничего подобного – что он будет лежать на койке в пижаме в 8:30 вечера и отчаянно сдерживать слезы, чтобы не опозориться перед красивой девчонкой. И ведь без какого-то особенного повода, только из-за глупой песенки. Дом больно прикусил губу: из-за пары простеньких аккордов, да еще умело подобранных слов. Из-за нехитрой песенки.

Звяканье склянок, перестук колес тележки. Сестры развезли лекарства, которые нужно принять на ночь. Они погасили верхний свет и разожгли бойлер в середине палаты.

Пианист уже убрал ноты, а на голове девушки снова была смешная шляпка с вуалью.

– Последнюю, – сказала певица и запела без музыки, сильным и чистым голосом, серьезно и старательно, «Туман застилает твои глаза»[13].

Потом она обошла раненых, желая всем доброй ночи.

Пожелала доброй ночи Уильямсу, у которого обе ноги были на растяжке, и слепому бедняге Билли в конце палаты, и Фартингейлу, который пойдет завтра в театр, а потом ему опять зашьют веки. Казалось, ее вовсе не пугали их раны. Но, может, она просто была специально натренирована?

Когда она подошла к Дому, проклятый идиот Кертис крикнул:

– Давай, красотка! Поцелуй его на ночь!

Дом отвернулся, но девушка нагнулась к нему, так близко, что он почувствовал щекотанье ее волос, увидел нежную кожу в вырезе красно-белого платья. От нее пахло свежестью, молодостью, а еще яблоками.

Она поцеловала его в щеку, и он буркнул, пытаясь защититься от ее обаяния:

– Если бы ты знала, откуда взята эта кожа, ты бы не стала ее целовать.

Она снова наклонилась и прошептала ему на ухо:

– Откуда ты знаешь, глупый?

После ее ухода он долго не мог заснуть и все думал о ней. Его сердце сжималось от восторга. Он представлял, как мчится летним днем на мотоцикле, а она сидит за его спиной. Как потом они вместе сидят возле таверны, смеются и подшучивают друг над другом. На ней голубое платье, и над их головой самое обычное небо, а не то страшное, с которого он падал с отчаянным криком в горящем «Спитфайре».

Глава 2

Сент-Брайвелс, Глостершир

«Дорогая Саба Таркан…» – первую попытку написать письмо, которое он иронично окрестил «письмом поклонника», он предпринял в Уилтшире, в военном санатории «Рокфилд-хаус». Оно получилось слишком сухим и фамильярным и угодило в корзину. Адрес он выведал у сестры милосердия, отвечавшей за культурную программу для раненых; она обещала передать письмо «в нужные руки».

«Дорогая Саба, мне хочется выразить свое восхищение тем, как замечательно ты пела в госпитале Королевы Виктории…» Ох, еще хуже! Будто его писал, глотнув портвейна, какой-нибудь престарелый поклонник примадонны, подстерегающий ее у служебного выхода. Проклятье! Черт побери! И этот листок оказался в корзине. Прежде чем писать ей, он ждал шесть недель, рассчитывая вернуться в более-менее приличную форму. Что ж, возможно, когда он больше не будет пациентом и приедет домой, восстановится его прежняя уверенность в себе. Тогда письмо сочинится само собой, безо всякого труда. Впрочем, с другой стороны, его и самого удивляли те чувства, которые он пытался выразить в письме; удивляли и злили – прежде их не вызывала ни одна девчонка. В его памяти даже всплыло стихотворение «Erat Hora» – он выписал его из сборника Эзры Паунда, думая о ней.

«Благодарю тебя. А дальше – хоть потоп», —

сказав, ушла и словно растворилась.

Так солнце растворяется в листве,

бездумным золотом пространство осыпая.

А дальше – хоть потоп… но целый час

я в этом золоте ее горел и жил.

Богам на зависть, вечности в насмешку[14].

Еще в госпитале он записал это стихотворение в дневник, точно зная, что никому и никогда его не покажет. Ведь, говоря по правде, поэзия наводит на мысль о мимолетности любви, да еще и вызывает у незнакомых людей подозрения. Нет-нет, ему просто хотелось снова услышать ее пение. Вот и все.

– Дом, милый, хочешь кофе? – донесся из кухни голос матери; когда она нервничала, ее французский акцент звучал сильнее.

Он взглянул на часы. Дьявол! Он рассчитывал закончить письмо до кофе.

– Ма, я в гостиной. Иди сюда, давай вместе выпьем кофе, – отозвался он, скрывая изо всех сил свое разочарование, даже раздражение.

Мать ходила по дому на цыпочках, тонкая как соломинка; с ее лица не сходило выражение тревоги. Вот она принесла поднос, присела возле пианино на краешек крутящегося стула и налила кофе.

– Спасибо, Мису, – поблагодарил он, назвав ее как в детстве.

Мать выглядела элегантно даже в своем стареньком твидовом костюме.

– Все хорошо, не волнуйся, – заверил он. – У меня ничего не болит. Вот, потрогай. – Она нерешительно дотронулась до его щеки, а его захлестнула новая волна раздражения.

Она робко покачала головой, не зная, что ответить. Прежде она так гордилась сыном. Теперь же его травмы, казалось, принесли с собой ощущение некой стыдной семейной тайны.

Все долгие месяцы, проведенные в госпитале, он мечтал, что когда-нибудь окажется вот тут, на этом диване, в этом доме в Сент-Брайвелсе, крошечной деревушке на границе Уэльса и Глостершира. В поезде, который вез его из Чепстоу в Броксвейр, он был полон решимости порадовать мать после всех этих горестных месяцев. Пока что он не станет говорить ей ни о своем желании вернуться в авиацию, ни о погибших друзьях. Пускай она будет счастлива хоть несколько дней. Ну, может, через пару недель он сообщит ей за бокалом вина о предательстве Аннабел.

Со станции он ехал на такси. Река Уай сверкала под весенним солнцем, по ней плыла вереница лебедей, гордых и прекрасных. На другом берегу пасся табун валлийских пони, на крупе одного пристроился воробей.

Дом попросил таксиста остановиться, сказал, что хочет полюбоваться видом. А на самом деле ему стало трудно дышать. Уже привычное ощущение удушья настигло его внезапно, словно выпрыгнувший из темноты хищный зверь. Сердце бешено колотилось, ладони взмокли. Но все это пройдет. Он постучал сигаретой о пачку и сел на траву, стараясь справиться с дыханием и думать только о хорошем.

– Как тут красиво, – проговорил он наконец, когда приступ прошел.

– Подходящее утро для возвращения домой, сэр, – заметил таксист, твердо глядя перед собой. – Поехали дальше?

– Угу. Поехали.

Вот машина одолела крутой подъем. Справа в поле бродили черные валлийские коровы. Возле редких домов ярко пестрели крокусы и примулы. Скоро он увидит мать.

К ферме Вудли вела длинная грунтовая дорога с глубокими колеями. Вдали, подобно изнанке раковины, сверкал эстуарий реки Северн. А вот и сама ферма. На глаза Дома навернулись непрошеные слезы. Прелестный беленый дом, где двадцать пять лет назад поселились родители, когда отец стал хирургом. Приземистый, ничем не примечательный, за исключением больших окон на южной стороне, он стоял особняком среди полей, открытый всем ветрам. За ним начинался небольшой перелесок, где Дом и его сестра Фрейя играли когда-то в ковбоев и индейцев. А вон там, на втором этаже, возле третьего окна справа, Дом появился на свет.

Шины такси захрустели по гравию. По сторонам дороги росли липы; их посадила мать, страстная садовница, в те дни, когда она скучала по родному Провансу и по своей семье. Дождевые капли сверкали на ветках; ярко-зеленую листву еще не припорошила летняя пыль. Все это казалось волшебным миражом. За последние месяцы он успел возненавидеть обкромсанную живую изгородь, окружавшую госпиталь. А тут зеленела молодая трава, на ней паслись ягнята. Вся земля сияла юной красотой.

Мать услышала рокот мотора и выбежала на дорогу. Она стояла под деревьями, прижав ладони к щекам.

– Мальчик мой, – повторяла она. – Поправился. Ты выглядишь как новенький.

Потом они, взявшись за руки, направились к дому. У их ног крутились собаки; старый пони, только что пасшийся на поле, шумно фыркал и бил копытом.

– Как ты жил там, в Рокфилде? – спросила мать. Она знала лишь то, что туда посылали ожоговых раненых, чтобы вытащить их в «реальную жизнь».

– На удивление весело, – ответил он и рассказал ей о симпатичном домике возле Челтнема, который предоставила для поправки раненых некая местная леди, о бочонках пива, хорошеньких сестрах милосердия, нескончаемых вечеринках. Упомянул и про жалобы соседей, говоривших, что они ожидали приезда выздоравливающих героев войны, а не молодых хулиганов. В ответ раздался вежливый и нервный смех матери. Он переборол искушение и не опустил голову, словно виноватый мальчишка. В то утро он уже успел пролететь на высоте десять тысяч футов над Бристольским заливом, над стадами овец, маленькими заплатками полей, школами, церковными шпилями – над спящим миром. И это было чертовски здорово. Малыш Дэниелсон, один из последних уцелевших друзей из отряда, хитростью вывел биплан «Тайгер Мот», стоявший в ангаре возле Глостера. Руки Дома дрожали, когда он впервые за много месяцев застегивал пряжку кожаного летного шлема. С бешено бьющимся сердцем он аккуратно прокатился по взлетной полосе, обрамленной с обеих сторон огнями, и испустил радостный вопль, когда взмыл в ясную и бездонную синеву.

Потрясающе! Замечательно! Чудесно! Он снова в небе! Снова в небе! В госпитале его пробивал пот ужаса при мысли о том, что ему снова предстояло вернуться к сидячей мирной работе. Да и перед полетом он волновался, что не сумеет управлять машиной, что его руки пока еще недостаточно сильные. Но никаких проблем не возникло: маленький биплан был под его руками таким же послушным, как парусная яхта. Воздух обжигал лицо, слева громоздилось кучевое облако. Внезапно Дом почувствовал, как россыпь осколков сложилась в его душе в прежнюю цельную картину.

Услышав его радостный вопль, Малыш Дэниелсон тоже завопил от радости, а через несколько минут похлопал его по плечу:

– Давай, закругляйся, старик, пора – а то попадем под трибунал.

Потом они устроили шумный завтрак – тосты, фасоль, чай кирпичного цвета – вместе с Малышом и еще одним пилотом в новенькой форме, на которой еще виднелись фабричные замятины. Никто не суетился, не спрашивал его про госпиталь – эмоции всегда сводились тут до минимума – это было негласным правилом. Дурным тоном считалось и унылое расположение духа, а уж тем более разговоры на мрачные темы. И это тоже было нормально. Четверо из его друзей уже погибли, пятеро пропали без вести и, скорее всего, тоже расстались с жизнью, а один был захвачен немцами за линией фронта. Через пять месяцев (если он, конечно, доживет) ему стукнет двадцать три…

– Сейчас ты увидишь, у нас тут произошли кое-какие перемены. – Мать, сияющая от счастья, легконогая, почти танцевала. – Там, где росли розы, теперь мы посадили морковь и лук. Ну, ты ведь знаешь, сейчас всех призывают – «сажай для победы» и все такое… Ой, скоро я тебе все это покажу…

Она повела его прямо наверх, в его спальню, чтобы он оставил там чемодан. Кровать заманчиво манила к себе свежими простынями и пухлыми подушками. На ночном столике лежал пучок лаванды. Дом бросил взгляд на свои школьные фотографии; мать повесила их на стену в рамках. Вот он в Винчестере, в своей первой крикетной команде, на нем фланелевый костюм; а вот он стоит, расставив ноги, дурак дураком и с хитроватой ухмылкой щурится в объектив. Рядом с ним сияющий Джеко. Джеко, которого он уговорил присоединиться к нему и мобилизоваться и которого дразнил за легкомысленность. В последний раз он видел его кричащим, в вихре огня, когда его самолет пронесся вниз по спирали и исчез в морской пучине.

Скоро ему придется поехать в Лондон и поговорить с Джилли, невестой Джеко. Он с ужасом думал о том, что этот момент когда-нибудь настанет, но понимал, что это необходимо сделать.

Мать коснулась его руки.

– Пойдем вниз, сынок. Свои вещи ты разберешь потом. Спешить некуда.

Проходя мимо отцовского кабинета, Дом ощутил ноздрями слабый запах формальдегида. На обтянутой кожей крышке письменного стола стоял все тот же ужасный пластмассовый желудок с присоединенным к нему кишечником. Когда-то Дом пугал им сестру: притаскивал макет к ее двери и подсвечивал его зеленым светом фонарика. На полках виднелись все те же медицинские книги, аккуратно расставленные в алфавитном порядке.

– Отец приедет домой поздно, – сообщила мать и слабо улыбнулась. – У него день и ночь идут операции.

– Что, лучше не стало? – невольно вырвалось у Дома. Вообще-то он намеревался спросить об этом потом, за бокалом вина.

– Нет. Не слишком, – тихо ответила мать. – Папа почти никогда не бывает дома – работает больше, чем когда-либо.

В зеркале, висевшем в холле возле входной двери, Дом взглянул на свое лицо. Оно было, в общем-то, прежним; снова отросли и его темные волосы.

Ты везучий малый.

И эгоист. Ведь мог хотя бы ответить на письмо Джилли.

Прежде всего ему повезло, что на нем в тот раз были защитные перчатки. Их полагалось надевать, но он часто пренебрегал этим правилом, чтобы лучше чувствовать пальцами джойстик. Повезло, что его быстро подобрала санитарная машина и что он не обуглился в своем кокпите, пристегнутый ремнями. Но главным везением стало то, что он попал на лечение к Килвертону. Коренастый и короткорукий Килвертон, похожий скорее на мясника, чем на врача, был гениальным пластическим хирургом.

Этому человеку Дом был обязан жизнью. Он попал к нему с обугленными руками и лицом, от которого пахло жареным мясом, – такие ожоги получили название «летных», даже появился такой медицинский термин. Решительный и лишенный сантиментов доктор положил пациента в соляной раствор, а потом в операционной скрупулезно перенес на обожженную половину лица крошечные кусочки кожи, взятые с ягодицы. Теперь у Дома заметна лишь полоска точек длиной в дюйм над левым ухом. Да и то их уже закрыли отросшие густые волосы.

На прошлой неделе Килвертон вызвал его в свой неряшливый кабинет и похвастался своей работой перед двумя робеющими молодыми докторами.

– Вот, взгляните на этого молодого человека. – Он включил на своем столе лампу «Anglepoise»[15], чтобы было лучше видно. Толстые пальцы нежно дотронулись до лица Дома, и, как всегда, эти прикосновения вселили в него уверенность, что все хорошо. Кто-то из ребят в палате сравнил их со стимулирующими таблетками, засунутыми в задницу.

– Теперь никто и не поверит, что на лице был ожог первой степени – никаких келоидных рубцов. Да и под глазами кожа нормального цвета.

– Как же ему так повезло? – поинтересовался один из докторов. От усталости его молодое лицо отсвечивало зеленью. За день до этого им привезли пятерых тяжелых ребят, экипаж бомбардировщика, летавшего на побережье Франции.

– Помогло сочетание разных факторов. – Взгляд хирурга направился на Дома поверх очков-половинок. – К примеру, эластичная средиземноморская кожа, веками получавшая оливковое масло. У пациента мать – француженка, отец – англичанин.

– Я беспородный метис, – улыбнулся Дом.

– А в остальном чистое везение, – продолжал Килвертон. – Просто одни горят лучше, другие – хуже.

При этих словах Дом похолодел.

Томпсон умер в Ист-Гринстеде, когда его обработали дубильной кислотой. Килвертон называл такой метод лечения варварским и пытался его запретить. Бедняга Коллинз сгорел заживо в кабине в первом тренировочном полете. Ему было девятнадцать.

– Примечательно, что в идентичном пламени, – продолжал хирург своим ровным, почти безразличным тоном, – при идентичном температурном воздействии, разрушающем кожный покров и ткани, некоторые пострадавшие становятся монстрами… – Впрочем, он не произнес этого слова, а сказал «искалеченными на всю жизнь» или что-то в этом роде, чуть более тактично. И добавил, что «правильная кожа» – это каприз природы, ее подарок наподобие густых волос или железного желудка.

Как бы в подтверждение своих слов он дотронулся до пыльной герани, стоявшей на подоконнике.

– В общем, дело обстоит так: кто-то полностью выздоравливает, кто-то умирает, и самое досадное – что мы не знаем точно, почему так происходит. Ну, а ты… – он снова посмотрел на Дома, – можешь ехать домой. Покажешься мне через шесть недель.

Дом растянул губы в благодарной улыбке и, конечно, обрадовался. Лишь ночью его прошиб пот при мысли о таком своем везении. Почему он жив, а другие ребята погибли? Мысль эта не давала ему покоя.

– Я смогу летать? – Теперь он хотел только этого. – Вы можете меня выписать?

– Через шесть недель будет видно. – Килвертон выключил лампу, натянул на себя древний макинтош и направился к дверям, готовый встретиться с новыми ранеными.

– Я хочу летать. – За последние недели это желание переросло в одержимость.

– Слушай, парень. – Килвертон сердито нахмурился. – Твой отец хирург, верно? Дай передышку ему и твоей бедной матери. Пускай пока что летают другие. Явишься ко мне через шесть недель.

– Я здоров. У меня сильные руки. Давайте через четыре недели.

– Чертов упрямец! – На этот раз Килвертон даже не удостоил его взглядом. – Если не уймешься, придешь через шесть месяцев.

Мать всегда делала одновременно несколько дел. Вот и теперь она нарезала и обжаривала хлеб для ланча. На кухне витал аппетитный дрожжевой запах. Еще она жарила баранину в печке «AGA»[16]. Недавно мать заглянула в его комнату и спросила, не хочет ли он выпить перед ланчем виски с содовой. Сейчас она стояла перед патефоном и с особым выражением лица, которое он про себя называл «музыкальным», опускала тонарм с иголкой на пластинку.

И вот уже из ящика поплыли нежные и недолговечные, словно мыльные пузыри, звуки моцартовского «Концерта для фортепиано № 9», и у Дона перехватило горло. Он снова дома: музыка, жареная баранина, запах мяты, стук сковородок, пение матери. Сосновый паркет и на нем еле слышный аромат лаванды в том месте, где они с Фрейей иногда катались на трехколесном велосипеде – позволяли себе такую шалость. Ковер перед камином, где они сушили волосы воскресным вечером.

Он заложил руки за голову, вытянул ноги и взглянул на картины, развешенные матерью над камином, – «Звездную ночь» Ван Гога и автопортрет Гвена Джонса.

Он поднялся с дивана и стал смотреть на них, словно мог таким образом лучше понять мать. Как ловко она их повесила – не слишком ровно, без педантизма, но так, что приятно глазу.

Она все делала хорошо: готовила еду, приводила в порядок одежду, ухаживала за садом, вышивала и развлекала домашних. На диване лежали подушки, вышитые ее руками. На его взгляд, их было даже многовато. Он взял одну в руки и полюбовался на тысячи тысяч крошечных, аккуратных стежков, сделанных в послеполуденные часы, на бабочек и единорогов.

Сквозь величественные звуки Моцарта он услышал слабый стук дождевых капель в оконное стекло. Когда-то мать мечтала стать профессиональной пианисткой. В детстве, лежа в постели, Дом любил слушать полонезы Листа, вплывавшие в его комнату словно дым, или отрывистые «там-там-там» ее маленьких рук, когда мать исполняла свою собственную интерпретацию Девятой. Но теперь ее рояль стоял в углу комнаты, будто важный, но забытый родственник, и был завален семейными фотографиями. Роскошный «Steinway»[17], который был когда-то ее жизнью и едва не разорил ее отца.

Конец этому положил отец Дома. Возможно, не нарочно. Он женился на умной, молодой француженке, а через пару месяцев заболел тиннитом[18] и не мог, по его словам, выносить всякие лишние шумы. Потом родились дети – сначала Фрейя, а через два года Дом. Муж успешно продвигался по карьерной лестнице. Наконец, в холодную зиму 1929 года после обморожения рук ей пришлось и вовсе отказаться от своей мечты. Мать больше не развлекала гостей Сен-Сансом[19] или Джоплином[20] и даже не аккомпанировала, когда гости пели дуэтом. Когда-то она учила музыке маленького Дома и утверждала, что при должном усердии он достигнет успехов. То, что когда-то было источником восторга, превратилось в источник стыда, в свидетельство слабости характера. Даже в детстве Дом замечал, как у матери навертывались слезы на глаза, когда ее спрашивали: «Разве когда-то вы не играли довольно хорошо на фортепиано?»

Дом взглянул на лицо Фрейи в серебристой рамке, стоявшей на рояле. Фрейя – веселые, озорные глаза и такие же, как у него, густые темные волосы. Теперь сестра жила в Лондоне, служила в ВААФ[21]; ей нравилось ее занятие – «быстро наносить на карту всякую всячину».

А вот и он сам в лихой позе жокея – призрак, явившийся из другой жизни, – на пляже в Солкоме, в обнимку с кузенами Джеком и Питером (теперь оба служат в армии). В тот вечер они много плавали, жарили на морском берегу колбасу и ушли, когда на небе уже ярко светила луна. Теперь тот пляж усыпан ржавой проволокой и кусками горелого металла. На другом снимке, который особенно нравился матери, он, еще ни разу не брившийся, в своей первой военной форме сидел на крыле «тигрового мотылька», маленького биплана «Тайгер Мот», на котором учился летать.

Тот год был полон замечательных событий: они с Джеко начали летать, получили свой первый комплект летного обмундирования; Треднелл, их первый инструктор, орал на них: «Что ты дергаешь за штурвальную колонку, как за ручку сортира»; первый одиночный полет; даже драма первого в жизни завещания, когда тебе двадцать один год. Все было восхитительно, все вызывало восторг.

Первый полет состоялся тогда, когда Дом освободился от родительской опеки, а заодно от всех других нитей долга и привычки, которые привязывали его к семье. «Наконец-то я свободен, – думал он. – Пугающе и бессовестно свободен, – когда парил над землей, над церквями и городками, школами и пашнями, испуганный и окрыленный. – Наконец-то свободен!»

…Музыка медленно рассыпалась по комнате блестящими бисеринками и чуть не довела его до слез. Он снова вспомнил Сабу Таркан: ее задорную шляпку, нежную выпуклость живота под красно-белым платьем, хрипловатый голос.

Он никогда не верил в любовь с первого взгляда. Ни раньше, ни теперь. В Кембридже, где он разбил не одно девичье сердце и где, по собственным оценкам, вел себя как мелкий подлец, он мог прочесть целую лекцию о том, насколько эти представления нелепы. Его реакция на Сабу Таркан оказалась более сложной – его восхищало, как она вошла в их шумную палату: без извинений и самооправданий, не снисходя до них и не требуя одобрения. Он вспоминал ряды обожженных, изувеченных ребят, лишившихся своей мечты и своего здоровья. Эта девушка унесла их своими песнями за пределы того мира, где возможно быть победителем или неудачником, где господствуют нехитрые человеческие понятия. Какой же силой она обладала?!

– Я принесла тебе сырную соломку, – сообщила мать, входя в комнату с подносом в руках. – Вот посмотри. Я приготовила печенье из сыра, который мы получаем в пайке.

– Присядь, Мису. – Он похлопал ладонью по дивану. – Давай выпьем.

Она налила в небольшой бокал «Дюбонне» с содовой, свою порцию на ланч, а ему – пиво.

– Ах, как приятно. – Она скрестила в щиколотках свои безупречные ноги. – Ой-ой, непорядок! – Она увидела нитку, торчавшую из подушечки, и откусила ее ровными белыми зубами.

– Мису, перестань суетиться и выпей. По-моему, нам с тобой надо как-нибудь напиться до чертиков.

Она вежливо посмеялась. Ей потребуется еще некоторое время, чтобы оттаять. Ему тоже – он снова чувствовал себя уязвимым, хрупким.

– Вот, возьми еще. – Мать протянула ему сырную соломку. – Только не испорти себе аппетит… Ой, прости! – Поднос ударил его по руке. – Больно?

– Нет. – Он поскорее взял две соломки. – Сейчас уже ничего не болит. О, вкусно!

Потом была небольшая пауза. Ее нарушила мать.

– Я вот что хотела тебя спросить: тебе надо принимать какие-нибудь таблетки или…

– Ма, – решительно заявил он. – Сейчас я в полном порядке. Ведь это была не болезнь. Я здоров как бык. Вообще-то, я бы прокатился после ланча на папином мотоцикле.

– Что ж, прокатись. Не думаю, что он стал бы возражать. Сейчас он редко садится на него. – Дом заметил, что мать беспокоится, но не стал придавать этому значения. – Мотоцикл в гараже. Кажется, бензина там достаточно, – храбро добавила она.

– Я ненадолго.

– Так у тебя сейчас ничего не болит?

– Ничего. – Он кривил душой; ему просто не хотелось говорить с матерью – во всяком случае, сейчас, – о том, что беспощадный стальной шар ударил в середину его жизни и едва не забрал у него все: молодость, друзей, карьеру, лицо…

– Что ж, сынок, я могу лишь сказать, – она бросила на него быстрый взгляд, – что выглядишь ты чудесно.

Он внутренне поежился. Мать всегда уделяла слишком большое внимание внешности людей. Упрек в ее голосе, когда она отмечала у кого-то слишком длинный нос или слишком большой живот, говорил о том, что она считала такого человека либо неряшливым, либо глупым, либо тем и другим. Некоторые летчики из их палаты так обгорели, что их едва можно было узнать, но все равно они оставались нормальными людьми.

– Правда? – Он не сумел скрыть горькую нотку в своем голосе. – Что ж, все хорошо, что хорошо кончается.

Он обидел ее и тут же почувствовал себя виноватым. Мать пересела на другой конец дивана и сгорбилась.

– Какая чудесная музыка, – сказал он. – Спасибо за такой выбор. В госпитале мы слушали только трескучий радиоприемник. Правда, несколько раз к нам приезжали артисты.

– Было что-нибудь стоящее?

– Да, пара концертов.

«Певицы?» – Он представил себе, как мать произносит это слово, а потом с мимикой профессионального музыканта спрашивает: «Что, они неплохо пели?»

– В госпитале я понял, – сказал он, – что мне опять хочется играть на фоно.

– Неужели? – Она недоверчиво, даже подозрительно взглянула на сына, словно ожидая подвоха.

– Да.

Она повеселела и взяла его за руку.

– Ты помнишь, как ты играл когда-то? Своими милыми маленькими пальчиками? – Она элегантно взмахнула рукой, сверкнули бриллианты. – Пухлыми, как чиполатас, маленькие колбаски такие в Италии. Сначала у тебя мало что получалось, а потом ты уже исполнял Шопена. Знаешь, ты мог бы добиться огромного успеха, – добавила она, – если бы любил музыку.

– Да-да, непременно, – отмахнулся он. Спор этот был у них давний. – Я оказал огромную услугу Вальтеру Гизекингу[22], не сделавшись его соперником… А помнишь, как ты чуть не отрубила эти милые маленькие пальчики? – насмешливо напомнил он. Однажды они поссорились, когда он слишком громко и быстро играл «К Элизе», упиваясь своим упрямством. Она отругала его и потребовала, чтобы он исполнял пьесу легче и выразительнее, а он заорал: «Я люблю, когда громко и быстро». Тогда мать – ох, какой стремительной и яростной была в те дни ее реакция – так резко захлопнула крышку рояля, что он чудом успел отдернуть руки. У него посинел лишь ноготь на мизинце.

Она прижала ладони к лицу.

– Почему я так злилась?

Ему хотелось сказать: потому что это было для тебя очень важно, потому что тебя страшно задевали некоторые вещи.

– Не знаю, – мягко ответил он и снова вспомнил ее тогдашнее злое лицо, освещенное лампой.

– Слушай, непокорный ребенок, – сказала она, вставая. – Ланч готов. Давай поедим.

– Да, Мису, давай.

Пожалуй, это был самый безопасный выход из ситуации.

Потом они сидели за кухонным столом лицом к лицу. Разговор не клеился, но мать, к счастью, так и не спросила про Аннабел, ведь ответ бы ее огорчил. Ей нравилось, как Аннабел одевалась, нравилась ее изящная фигура, нравились ее родители. Мало того, мать пришла бы в ярость от того, что у какой-то девицы хватило глупости отвергнуть ее замечательного сына. Сам Дом уже приготовил и отрепетировал оптимистичный отчет о том эпизоде. Да, теперь он даже радовался, что Аннабел ушла, – меньше народу будет тревожиться за него, когда он вернется в авиацию.

Мать налила ему бокал вина и положила на тарелку кусок жареной баранины с восхитительным луком, морковью и зеленью – все с собственной грядки. Он жадно ел и знал, что она радуется его аппетиту и постепенно оттаивает.

– Ма, так вкусно я не ел уже давно, несколько месяцев, – сказал он за кофе. – А на фоно мне правда хочется играть.

И тут его ошеломили ее слова.

– Ты ведь хотел летать, правда? Именно об этом ты сейчас и мечтаешь. – Она пристально посмотрела на него, и он не понял, то ли она умоляет его не летать, то ли просто хочет знать правду.

Он поставил чашку на стол и тихо сказал:

– По-моему, нам надо поговорить об этом отдельно. Не сейчас.

Она порывисто встала и пошла к раковине.

– Да. Не сейчас. – Она резко открыла кран. Поднесла к глазам полотенце. – Не сейчас, – повторила она через пару секунд. – Сейчас я просто не выдержу.

Глава 3

Кардифф, Помрой-стрит

1942 год

Письмо Дома прибыло с утренней почтой. Читая его, Саба порозовела от смущения. Этого парня она помнила. Правда, не очень отчетливо.

В тот вечер, перед концертом, она была ужасно взвинчена, боялась, что слишком разволнуется при виде обожженных летчиков и не сможет петь, а потом радовалась, что все прошло гладко.

Но ведь это о чем-то говорило – вернее, говорило о многом: тот вечер показался особенным и раненому парню, запомнился ему. Сабе захотелось сбежать вниз по лестнице с этим письмом в руке, заставить всех домашних прочесть его – «Глядите, я делаю важные вещи; не заставляйте меня все бросить». Но поскольку никто с ней не разговаривал, она убрала конверт в ящик ночного столика. С такой сумятицей в голове ей было не до него; отвечать на письмо она и не собиралась.

В ее семье шла война. За две недели до этого Саба получила коричневатый конверт с надписью «На службе Его Величества». В конверте было письмо из ЭНСА[23], в котором некий Джон Мерретт приглашал ее на прослушивание в Лондон, в Королевский театр Друри-Лейн, 17 марта в 11:30. «С собой иметь ноты и туфли для танцев. Расходы будут оплачены».

Ее семья жила в Кардиффе в террасном доме на Помрой-стрит, возле доков, в нескольких улицах от залива. Здесь, на верхнем этаже маленького и уютного дома с тремя крошечными спальнями, Саба появилась на свет двадцать три года назад, на три недели раньше срока, краснолицая и орущая. «С самого начала у тебя были мощные легкие», – с гордостью говорила мать.

Она жила в доме с матерью Джойс и младшей сестренкой Лу. И, конечно, с доброй Тансу, бабушкой-турчанкой, которая переехала к ним лет двадцать назад. Иногда приезжал и отец, судовой инженер, проводивший большую часть времени в море.

Когда пришло письмо, Саба была одна, если не считать старую Тан, – бабушка спала у камина в передней комнате. Она распечатала конверт, прочла, не веря своим глазам, приглашение, и ее охватил такой восторг, что она буквально взлетела по лестнице наверх, в свою спальню, подняла руки и издала безмолвный вопль. Потом уселась перед туалетным столиком. Из трех зеркал на нее смотрело взволнованное, бледное лицо.

«Ого! Аллилуйя! Хвала Аллаху! Спасена! Чудо!» – Она танцевала на голых досках пола в неистовой радости. Наконец-то в ЭНСА ее оценили! После всех ее выступлений в продуваемых ветрами фабричных цехах перед усталыми рабочими, на наспех сколоченных помостах перед солдатами! В Лондон! Там она еще не была. Это будет ее первое профессиональное турне.

Она металась взад-вперед по комнате. Ей не терпелось поделиться с матерью своей радостью. Мама работала в дневную смену на фабрике, куда предстояло пойти и Сабе, и обычно возвращалась домой в половине шестого. Наконец, хлопнула входная дверь. Саба стремглав бросилась вниз, обняла мать и выпалила ей свою новость.

Только потом она поняла, что неправильно выбрала момент. Нужно было сначала напоить мать чаем. А тогда она была ужасно взвинчена и, мягко говоря, непредсказуема. К тому же ее реакция часто зависела от настроения мужа… Или, пожалуй, Сабе нужно было сначала поделиться с Тансу… Тан, с ее мудростью, помогла бы ей убедить мать.

Мать, в ужасном комбинезоне и зеленом платке, повязанном тюрбаном, выглядела усталой и некрасивой. Она взяла письмо из рук дочери и молча прочла его, сурово поджав губы. Потом прошла в переднюю комнату, сняла обувь и рявкнула: «Почему погас огонь в камине? Куда ты смотрела?»

Все еще держа в руке конверт, она сердито взглянула на дочь и почти с ненавистью заявила:

– Все, мое терпение иссякло. Это была последняя капля.

– Что? – воскликнула Саба.

– Ты никуда не поедешь!

Саба бросилась через кухню на задний двор, где они держали растопку. А когда вернулась, мать сидела у потухшего очага, а бабка что-то бормотала по-турецки, как всегда, когда волновалась или чего-то боялась.

– Дай сюда. – Джойс выхватила из рук дочери щепки и бумагу, бросила их в камин и пошевелила угли кочергой, стоявшей тут же в медном коробе.

– Ты устала, мама. – Саба пыталась прибегнуть к дипломатии. – Сейчас я принесу тебе чай, а потом ты прочтешь письмо еще раз.

– Я не хочу читать это проклятое письмо, – заорала мать. – Ты никуда не поедешь, пока отец не разрешит.

Бумага ярко вспыхнула от спички. Тансу, хмурясь и что-то бормоча по-турецки, заковыляла на кухню. Джойс так и сидела, тяжело дыша. Ее щеки ярко пылали от гнева.

Саба лишь ухудшила ситуацию, заявив, что для нее это шанс чего-то добиться в жизни и что даже мистер Чемберлен сказал по радио: все жители страны должны внести свой вклад в дело победы над врагом.

– Я достаточно делаю ради победы! – заорала Джойс. – Твоя сестра уехала к чужим людям, и неизвестно, когда сможет вернуться домой. Отца мы вообще не видим дома. Я работаю с утра до вечера на фабрике. И тебе тоже пора пойти туда, хватит дома бездельничать…

– Мама, я говорю не о тебе! – взвилась Саба. – Сейчас речь идет обо мне. Ведь ты сама говорила, что надо мечтать и стремиться, чтобы твои мечты сбывались! Разве нет?

– Ох, о чем ты говоришь! – Мать сдернула с головы тюрбан и швырнула на стол. – Я шутила. И вообще, мистер Чемберлен имел в виду другое. Ради победы не обязательно петь глупые песенки и задирать ноги.

Саба ошеломленно глядела на мать. Неужели она искренне верила в то, что говорила? Неужели перед ней та самая Джойс, которая в театре «Гайети» с громким смехом шла с дочкой по проходу зрительного зала, когда на спектакле «Белоснежка» на сцену позвали детей? Джойс возила ее на уроки бального танца, надевала балетки на ее пухленькие ножки. Всего лишь три месяца назад, перед концертом в госпитале, мать не спала до утра и шила красное платье в горошек, а неделю назад со слезами на глазах слушала, как Саба поет «Всю ночь»[24].

– Нет, ты не шутила! – закричала она, давая волю своему гневу. – А если и шутила, то лучше бы ты не говорила об этом сейчас. – Ей вспомнились ее тогдашние мучения – диеты, голод, уроки пения; однажды, когда на репетиции оборвалась трапеция, Саба сломала два ребра.

– Нет, я никогда не думала всерьез о том, что ты станешь артисткой. Все это было забавой, как поход в кино. А теперь наступила реальная жизнь.

И тут Тансу, обычно ее стопроцентная союзница, внезапно зацокала языком, как бы говоря «нет-нет-нет». (Звук этот всегда действовал Сабе на нервы.) Если внучка поедет в Лондон, заявила старая турчанка, ей на голову упадут бомбы. Саба огрызнулась и возразила, что бомбы падали не раз и здесь, на Помрой-стрит. Джойс пригрозила дочери помыть с мылом ее рот, если она еще хоть раз надерзит бабушке. После этого мать с бабкой удалились на кухню. Саба поплелась следом.

– Послушайте, – уговаривала она их. – Ведь я могу поехать куда угодно: в Каир, или в Индию, или во Францию, или куда-нибудь еще. – Сказав это, она представила себе, как поет перед солдатами, стоя на импровизированной сцене на фоне огненно-красного неба.

– Забудь об этом раз и навсегда. – Мать побросала картофелины в кастрюлю и зажгла газ; ее руки покраснели от ледяной воды. – Отец разозлится. И тут уж я буду с ним согласна.

А-а, так вот в чем настоящая причина. Отец разозлится. Мамин эмоциональный флюгер был всегда повернут в отцовскую сторону и чутко улавливал вероятные бури… Саба и ее мать, тяжело дыша, смотрели друг на друга.

– Мне двадцать три года. Он больше не может диктовать мне свою волю.

– Нет, может! – закричала мать. – Он твой родной отец.

Саба смерила ее презрительным взглядом.

– Мам, у тебя когда-нибудь были собственные мысли?

С ее стороны это была подлость: Саба прекрасно знала, что мать жертвовала собой и своими интересами ради семьи.

Голова матери дернулась словно от пощечины.

– А то ты сама не знаешь? – тихо ответила она после затянувшейся паузы. – Глупая, эгоистичная девчонка.

– Чего не знаю?.. – Сабу словно подталкивала нечистая сила.

– Как тяжело твоему отцу в плавании. Ведь на морских путях сейчас очень опасно, там рыщут немецкие подлодки, а над головой летают вражеские самолеты. Моряки живут в постоянной угрозе новых авианалетов.

После этих слов у обеих спорщиц навернулись на глаза слезы.

– Ма, я хочу заниматься тем, что мне интересно. Не хочу работать на фабрике. Я способна на большее.

– У-ух, – только и смогла произнести мать.

Это тоже было обидно. Хуже того, мать, главная ее поддержка, разговаривала теперь с ней с непонятной ненавистью. А ведь все могло сложиться по-другому… Зарыдав, Саба побежала по полутемному коридору, где со стен взирали на нее фотографии суровых отцовских пращуров-турок и материнских предков из долин Уэльса. Хлопнув дверью, выскочила на задний двор и села в сарае.

Только что ей казалось, что перед ней открывается замечательная жизнь – первое турне по южному побережью, уроки пения с профессиональными педагогами в Суонси; свобода и возможность жить так, как она мечтала. И вот все рухнуло. Впереди ее ждала либо работа на фабрике, либо, если повезет, нелепые любительские концерты или записи на радио.

Нерешительный стук в дверь.

– Саба. – В сарай вошла Тансу в своем цветастом фартуке и резиновых галошах, хотя погода была сухая. В руке она держала лейку. – Саба, – она всхлипнула, – не ходи моя дом. «Не ходи моя дом» у Тансу означало «Я люблю тебя, не бросай меня».

– Тансу, я ничего не понимаю, – сквозь слезы проговорила Саба. – Ты приходила на мои концерты. Ты говорила, что я рождена для пения. Мне казалось, что мы все единодушны в этом.

Бабка сорвала увядший листок с жасмина, который когда-то посадила на заднем дворе. Куст упорно отказывался цвести.

– Слишком много людей покинули этот дом, – сказала она. – Твоя сестра ушла в долины.

– Она не ушла, – запротестовала Саба. Восьмилетнюю Лу, любимицу всей семьи, отправили подальше от бомбежек в знакомую семью, живущую в долине реки Рондда. Иногда по воскресеньям Лу приезжала домой со своим маленьким чемоданчиком.

– Твой отец в море.

– Ему там нравится. Это его жизнь.

– Ты не ходи дорога. – Еще один вариант мольбы «Не бросай меня».

– Тансу, я всю жизнь мечтала об этом. Я заработаю для нас деньги. Я куплю тебе большой дом в Ускюдаре. – Тан часто упоминала об этом городке, когда говорила о Турции.

– Нет. – Тансу избегала ее взгляда. Она так и стояла, потупив взор, старая и массивная, как приморская скала.

Саба взглянула на темнеющее небо, на чаек, летящих к докам.

– Тан, пожалуйста, помоги мне, – попросила она. Когда-то они вместе пели детские песенки. Тан учила ее.

– Я говорить ничего, – отрезала Тан. – Говорить с твоя отец.

Ее отец, Ремзи, работал инженером на судах компании «Файффс»[25], которые прежде возили по всему свету бананы, рис и уголь. Черноволосый, с постоянной легкой трехдневной небритостью, он был красивым и энергичным. В детстве он казался Сабе божеством – повелителем волн. Названия судов, на которых он плавал, – «Копакабана», «Такоради», «Матади» – пьянили ее, словно поэзия. Она гордо восседала на его плечах, когда он шел по Помрой-стрит к заливу, а его окликали местные мужчины, здоровались и спрашивали, не может ли он устроить их на хорошую работу.

Что самое смешное (впрочем, сейчас это уже не вызывало у нее улыбку) – талант певицы обнаружил у нее именно отец. Они были на рождественском концерте в храме св. Уильяма, и маленькая певунья встала на стул и спела песенку о британском охотнике Джоне Пиле[26]. Ее пение было принято с бурным одобрением. Лицо отца расцвело от любви и гордости. С тех пор он просил дочку петь на семейных праздниках турецкие, арабские и французские песенки, которые привозил из плавания.

Ее «Архонтисса»[27], исполнявшаяся с пафосом и оживленной жестикуляцией, трогала до слез суровых греков. Отец даже водил ее на конкурсы талантов – она на всю жизнь запомнила, как он чуть не зарыдал от радости, когда она победила. Как потом они шли домой, окрыленные успехом, как зашли в кафе «Плиз» на соседней улице и купили мороженое.

Но потом, лет в тринадцать, у нее стала расти грудь. Еле заметно, в общем-то, но первый тревожный звонок раздался на ее выступлении в здании ИМКА[28], что возле залива. Отец сидел в первом ряду, в его глазах сверкал гнев.

– Мужики – грубые животные, – бормотал он, когда тащил Сабу домой. – Большинство из них не разбирает, кто перед ними. Они лягут в постель с кем угодно. – Он презрительно кривил губы, словно дочь уже опозорила его.

Перепуганная и сбитая с толку, она молчала, еще не понимая, что начиналась ее двойная жизнь. Когда отец уходил в плавание, она иногда пела на концертах – хотя, если бы отец узнал об этом, разразился бы чудовищный скандал. Но кроме тех выступлений все прочее было вполне респектабельным: валлийские эйстедфоды – певческие состязания, сольные выступления в методистской церкви, хотя Саба часто жаловалась матери на смертельную скуку.

Отец рос на окраине городка Ювезли в глубине Черноморского побережья. Когда-то Саба любила слушать его рассказы. В их хозяйстве были ослики, куры, возле дома росли стройные чинары. В дни праздников за столом собиралось человек двадцать, а его мать угощала всех жареными курами, фаршированными томатами, молочной кашей с орехами. При этих воспоминаниях глаза отца наполнялись слезами.

Однажды Саба неосторожно спросила:

– Ты скучаешь по Родине, баба?[29]

Отец взглянул на нее и печально ответил:

– Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал о ней. Я помню каждый камень в нашем доме, каждое дерево в саду… – Тогда Сабе показалось, будто их окутало тьмой, и она подумала, что больше никогда не спросит отца об этом.

Теперь, когда суда, на которых работал Ремзи, возили только уголь для военных нужд, а его маленькая дочка выросла, он постоянно хмурился и сердился. Саба была сыта этим по горло. Отцу ужасно не нравилось, что Джойс работает на фабрике, не нравилось, что три женщины прекрасно справлялись с хозяйством и без него, и он держал себя дома, словно гость. Как-то раз он хмуро сидел у огня в передней комнате, и Саба вдруг заметила в нем сходство с их новым петухом, которого они пустили на задний двор к курам, – тот одиноко и угрюмо сидел на насесте среди квохчущих кур. Старая Тан обожала сына и всячески пыталась ему угодить. Во время завтрака или обеда она стояла возле него, готовая сбегать на кухню за добавкой, если блюдо ему нравилось, одобрительно качала головой, когда он что-то вещал. Видела Саба и то, как мать, такая веселая и уверенная в себе, превращалась в безмолвную тень, когда отец был дома. Каким робким и тревожным делался ее взгляд, как часто она гоняла Сабу наверх за отцовскими тапочками или какой-нибудь книгой. При мысли о том, как много трудились мать и Тан, у Сабы больно сжималось сердце. Почему отец даже не пытался облегчить их жизнь?

Приближалось время решительного разговора. Всю неделю письмо из ЭНСА жгло ее карман, а послание раненого летчика придало ей уверенности. В прихожей стоял отцовский чемодан. Отец приехал из Портсмута в среду, вымылся в передней комнате и молча ушел в свою каморку в задней части дома. Оттуда он выходил лишь к столу.

Мать, бледная от беспокойства, умоляла Сабу не показывать пока что письмо отцу, а сделать это накануне его отъезда.

– Он и так мрачный. Скажешь ему сейчас, и он будет злиться все десять дней.

– Ма, почему ты позволяешь ему так себя вести? – воскликнула Саба. – Ведь для тебя это мучение.

В конце концов, она потеряла терпение и решила действовать. Прежде, до войны, вся семья собиралась по субботам за ужином в передней комнате. Джойс и Тан готовили что-нибудь вкусное, скажем, хумус или курятину с грецкими орехами. На стол стелили бархатную скатерть. Сабе часто вспоминались те счастливые времена, когда в камине горел огонь и его отсветы играли на фарфоровой посуде. Иногда отец даже танцевал, прищелкивая пальцами и обнажая в улыбке великолепные зубы.

Старая Тан пыталась рассеять тягостную атмосферу в доме и оживить семейную традицию. Несколько дней она не ела мяса, чтобы приготовить из него маленькие мясные шарики, любимое блюдо Ремзи. Еще она наведалась к Джамалю, арабу-зеленщику с соседней улицы, и добыла у него уговорами немного булгура и соленые лимоны. Два дня она не вылезала из кухни и стряпала. Все это время по дому разносились завывания знаменитой египетской певицы Умм Кульсум[30]; Ремзи покупал для Тансу пластинки во время рейсов по Средиземноморью. Эти песни вызывали у Сабы сходство с похоронной процессией, где черные лошади тащат черные дроги.

Пока Тан стряпала, Саба репетировала свою речь, подбирала самые убедительные слова.

«Баба, это очень уважаемая организация, сейчас это часть армии. Мы будем под надежной защитой… В ней даже полагается специальная форма, так что это не просто группа актеров и певцов…

Они делают много хорошего для армии. Поднимают боевой дух…

Я многому научусь, эта работа обеспечит мне хорошие перспективы…»

Весь день она поглядывала на часы; все мышцы в ее теле напряглись от нервного возбуждения. В шесть часов она спокойно заняла свое место за семейным столом. Вскоре в дверях появился отец, высокий, хмурый, в длинном халате, который он всегда носил дома. Аккуратная бородка и черные глаза с тяжелыми веками придавали ему сходство с ветхозаветным пророком. Из-под халата выглядывали броги, элегантные ботинки, какие носили английские джентльмены. Джойс начищала их каждое утро перед тем, как пойти на работу.

За ужином разговор касался лишь безобидных тем: погоды – ужасной; войны, на которой не было признаков улучшения. Поговорили о миссис Орестес, соседке, у которой несколько месяцев назад погиб во Франции сын; ее жалели, но считали, что ей пора уже взять себя в руки. Джойс сказала, что соседка с тех пор не вылезала из домашнего халата и не открывала дверь на стук, даже когда Джойс испекла для нее пирог. Когда опустели тарелки, отец ко всеобщему восторгу извлек из складок халата ириски, купленные в Амстердаме. Тан поспешила на цыпочках за мятным чаем для Ремзи. Когда ушла и Джойс, Саба набрала в грудь воздуха и обратилась к отцу.

– Что мне делать? Помочь Тан на кухне? Или мы можем поговорить?

– Присядь, Шоба. – Отец назвал ее ласковым именем, как в детстве, и показал на скамеечку, стоявшую возле его стула.

Она села, стараясь не загораживать тепло камина, согревавшее его ноги. Сердце громко стучало в ее груди, но она прихлебывала воду и старалась казаться спокойной.

– Мы давным-давно не говорили с тобой на серьезные темы, – пробасил отец.

Верно – когда он приезжал домой, Саба старалась держаться от него подальше.

Тан притащила мятный чай и снова засеменила прочь. Отец сделал глоток, и Саба почувствовала его руку на своем плече.

Она протянула ему письмо.

– Мне хочется, чтобы ты прочел вот это письмо.

– Оно адресовано мне?

– Да, – ответила она, а сама подумала: «Нет, мне».

Ремзи начал читать письмо, и между его бровями залегла глубокая складка. Он дочитал до конца и принялся за него еще раз.

– Я одного не понимаю, – мрачно заметил он. – Как эти люди узнали о тебе.

– Сама не знаю, – ответила Саба с дрожью в голосе. – Вероятно, они слышали где-нибудь мое выступление.

Отец поставил чай на стол. Неодобрительно покачал головой. Наступило долгое молчание.

– Ты лгала мне, – сказал он наконец. – Ты опять ездила выступать.

Он произнес это так, словно она пела в стрип-шоу. Саба встала со скамейки, чтобы не казаться себе послушной собачкой у его ног.

– Только пару раз, – ответила она. – В церкви и в госпитале.

Он снова перечитал письмо и яростно поскреб затылок. Джойс, наверняка подслушивавшая за дверью, вошла в комнату с полотенцем в руке. У нее был испуганный вид.

– Ты видела вот это? – Голос Ремзи прозвучал как удар хлыста.

Джойс с паническим испугом посмотрела на мужа. Вероятно, в их отношениях возник кризис, и это было ужасно.

– Да.

– И что ты ей сказала?

– Ничего не сказала. – Еще ни разу Саба не видела, чтобы мать так дрожала от страха. – Вероятно, те люди случайно слышали, как Саба пела в методистской церкви, – пролепетала она.

– Не ври мне! – заорал отец. – Yaa, esek![31]

Вой сирены остановил их на мгновение, но вскоре затих. Все уже привыкли к ложной воздушной тревоге.

– Ты ведь сам говорил, что ей нужно тренировать голос, – храбро возразила мать. – Саба не может вечно сидеть дома.

– Она болела, – закричал отец. Полгода назад у Сабы был тонзиллит.

– Нет, она болела не так сильно. Если бы ты бывал чаще дома, ты бы это знал! – пронзительно закричала мать.

Ремзи швырнул стакан с чаем об стенку. Стекло со звоном разлетелось, женщины закричали от страха, решив, что в дом попала бомба.

– Не смей мне грубить! – Отец вскочил на ноги и замахнулся на жену.

– Прости, прости. – Искорка бунта бесследно погасла; мать снова униженно лепетала. Бросив полотенце на стол, она ползала по полу, собирая осколки, а когда вынырнула с багровым лицом из-под скатерти, весь ее гнев обрушился на Сабу.

– Глупая девчонка! – воскликнула она, кривя в гневе губы. – Все тебе надо сделать по-своему, да?

Спор продолжился за тонкой стенкой, отделявшей родительскую спальню от комнаты Сабы. Отец кричал на Джойс, что по ее вине дочь выросла такой глупой и испорченной. Глухой удар, пронзительный крик матери, перешедший в тонкий вой. Тяжелые шаги вниз по лестнице. Весь дом вздрогнул от стука двери.

На следующий день Саба достала с верха гардероба свой кожаный чемодан и раскрыла его на кровати. Положила на дно свои красные туфли для чечетки, красное платье в белый горошек, чулки, сумочку с туалетными принадлежностями. Конверт из ЭНСА лег на одежду. Она сворачивала листок бумаги с адресом театра на Друри-Лейн, когда услыхала звук открывшейся входной двери.

Не считая Тан, она была одна в доме. Джойс ушла на работу. Саба села на цветастую перину и напряженно прислушалась к скрипу ступенек под мужскими шагами.

Ремзи вошел в комнату. В руке он держал предмет, над которым они часто шутили в ее детстве, – короткую плетку с двумя кожаными ремнями. Как-то Ремзи рассказал дочке, что его отец регулярно драл его этой плеткой. Для Сабы это была лишь восхитительная и пугающая детская игра, которую они затевали вместе с отцом. Ремзи с притворной яростью бегал по заднему двору, размахивая плеткой, а она улепетывала в сладком ужасе.

Но на этот раз отец положил плетку на кровать, на пачку нот, и посмотрел на дочь невидящими глазами.

– Папа! – сказала Саба. – Не надо! Пожалуйста, не делай этого. – Словно могла спасти отца от него самого.

– Я не могу допустить, чтобы ты и дальше противилась моей отцовской воле, – ответил Ремзи. – Перед матерью и бабушкой. Ты навлекаешь позор на наш дом.

«Позор на наш дом! Позор на наш дом!» Отец произнес эти слова так, словно играл роль в мелодраматичной провинциальной пьеске. Словно у него была длинная, как у Синдбада, борода и кривая сабля на поясе. Но прошли времена, когда она могла шутить с отцом насчет этого. Когда она отошла к окну, на пол упал бурый конверт. Отец тут же схватил его и потряс им в воздухе.

– Ты никуда не поедешь, – заявил он. – Хватит с меня и того, что твоей матери приходится работать на фабрике.

Саба посмотрела на отца. В ее ушах раздавался пронзительный звон.

– Я поеду, папа, – спокойно заявила она. – Другого такого шанса у меня не будет.

Его взор потемнел.

– Нет, не поедешь.

Если бы отец не порвал тогда письмо, все могло бы остаться таким, как прежде. Но он порвал его и разбросал обрывки, будто конфетти, по комнате, и тогда разразился ад. Ведь то письмо было для Сабы веским доказательством того, что могут сбываться самые заветные мечты.

Если честно, то она первая ударила его – по руке, и тогда он зарычал как зверь и набросился на нее с кулаками. Бил по голове и плечам. Они орали и ревели. Потом в комнату ворвалась с пронзительными воплями Тансу и, набросив на голову фартук, завизжала.

– Durun! Yapmayin![32]

Отец выпрямился. Саба села на кровать, дрожа всем телом. У нее текла кровь из носа. Еще ей было ужасно стыдно за них обоих.

Отец всегда был строгим, даже грозным, главой семейства. «Твой отец склонен к диктатуре, а не к демократии», – заметила как-то мать не без гордости. Но он никогда не давал волю рукам; во всяком случае, по отношению к ней. Но в тот день ей показалось, что она никогда его не знала либо знала частично, что эта сторона его натуры – настоящее зло.

– Если ты уедешь, – заявил отец срывающимся от гнева голосом, – больше не показывайся мне на глаза. Я не желаю тебя видеть.

– Я тоже, – спокойно парировала она. – Так что все.

Ей хотелось плюнуть в него, ударить его снова. Потом уже она разразилась слезами, потоком слез, но до этого написала свое первое письмо Доминику Бенсону. Это был вызов, акт непослушания, который переменил все.

«Дорогой пилот-офицер Бенсон,

я намерена приехать 17 марта в Лондон, в Королевский театр Друри-Лейн, на прослушивание в ЭНСА. Может, мы встретимся после этого?

С наилучшими пожеланиями,

Саба Таркан».

Глава 4

Впервые в жизни Саба была одна, да еще в Лондоне. Она спустила ноги с кровати на холодный линолеум. Руки дрожали так сильно, что у нее никак не получалось застегнуть платье. На тумбочке, испещренной множеством следов от потушенных сигарет, лежала Библия; рядом стоял пустой графин с дохлой мухой.

Почти всю ночь она провела без сна на неудобной кровати в убогом отеле на Боу-стрит, где поселилась по рекомендации ЭНСА. Она лежала с открытыми глазами под тощей, затхлой периной, вслушивалась в звуки ночного города и старалась не думать о доме, о маме с бабушкой.

Мать отпросилась с работы, чтобы проводить ее на вокзал.

– Когда же ты вернешься? – спросила она. Под зеленым тюрбаном ее лицо казалось мертвенно-бледным.

– Не знаю, мама, – как все сложится. Меня могут и не принять.

– Тебя примут, – угрюмо заявила мать. – Что же я скажу Лу?

– Скажи ей что-нибудь, что считаешь нужным.

– Ведь она ужасно огорчится, если ты уедешь.

– Мам, давай будем честными – ты сама готовила меня к этому. – Да-да, именно так: уроки музыки и пения, мечты, а в награду рыба и чипсы в «Плиз», когда Саба побеждала на конкурсах, – и вдруг такая перемена в настроении матери.

На вокзале они глядели друг на друга словно люди, потерпевшие кораблекрушение.

– Ну, пока, мама, – сказала Саба, когда подали поезд.

– Пока, милая. – Но в последнюю минуту Саба уткнулась в плечо матери, и они крепко обнялись.

– Не сердись на меня, – пробормотала Саба.

– Я не сержусь, – ответила Джойс, сдерживая слезы. – Удачи тебе.

Проводники уже закрывали двери вагонов. Саба вошла в купе, а мать повернулась и направилась прочь, стройная, в зеленом тюрбане; вскоре она скрылась в толпе. У Сабы защемило сердце при мысли о том, что она чудовище, потому что ужасно огорчает своих родных.

Номер обогревался газом. Хозяйка объяснила, как повернуть кран и куда поднести спичку, но Саба боялась, что газ вспыхнет, и предпочитала мерзнуть. Она просто закуталась в перину и пыталась сосредоточиться на предстоящем прослушивании. У нее почти не осталось сомнений, что это будет полный провал, и она жалела только о том, что назначила встречу с летчиком уже после ЭНСА. Он получил ее письмо и написал, что по чистой случайности он будет на той неделе в Лондоне и остановится в доме сестры недалеко от Королевского театра. Что они могут встретиться и выпить либо чая, либо вина в клубе «Кавур». Номер его телефона – «Тейт 678».

Где-то в три тридцать громко забурлила вода в уборной, расположенной в коридоре. Саба села на кровати и решила, что утром она позвонит летчику и отменит встречу. Прослушивание – и так большой стресс, надо беречь силы. Да и летчик может подумать, что она легкомысленная особа, раз согласилась на встречу.

Перед рассветом ее разбудил рокот бомбардировщиков. Около сорока тысяч лондонцев погибли тут во время «блицкрига»; этой информацией «обрадовала» ее напоследок мама. Дрожа в чернильном мраке, Саба включила лампу на тумбочке, сдвинула в сторону Библию, достала из чемодана свой дневник и написала на чистой странице: «ЛОНДОН».

«Я приняла либо самое глупое и неудачное решение в своей жизни, либо самое разумное. В любом случае я должна написать об этом. Возможно, это потребуется мне (ха-ха!) для моей автобиографии».

Она неодобрительно взглянула на ложную браваду своих «ха-ха», словно их писало какое-то постороннее существо.

«Дорогой баба, – добавила она после этого. – Пожалуйста, попытайся простить меня за…»

Скомкав листок, она швырнула его в корзину. Ведь он тоже виноват; она не станет ползать перед ним на коленях, да и не простит он ее, она уже это понимала. Впервые в жизни она жила по своим планам, без разрешения старших, и ей надо держаться своей линии, даже если вся затея закончится катастрофой.

Завтрак – тост и омлет из яичного порошка – она съела в одиночестве в холодном зале, где не горел газовый обогрев. Компанию ей составили лишь бело-розовые фарфоровые куклы из коллекции хозяйки. После завтрака она прошла пару улиц до Королевского театра, дивясь на грохот автомобилей и людские толпы.

На углу улицы она зашла в телефонную будку, сунула монеты в щель, повесила на крюк сумку с платьем и набрала номер Доминика Бенсона.

– Алло? – прозвучал женский голос, удивленный, воркующий.

– Знаете, я Саба Таркан. Мне нужно что-то сообщить пилоту Бенсону. Вы можете передать ему?

– Конечно.

– Мне очень жаль, мы договорились с ним о встрече, но я не смогу прийти – я не знаю, где я буду.

– А-а. – В голосе женщины прозвучало разочарование. Или Сабе это показалось?

– Простите, с кем я говорю?

– Да, конечно. Я Фрейя, его сестра. Я непременно передам ему ваше сообщение.

– Спасибо. – Она хотела добавить, что позвонит позже, но не успела. На другом конце провода положили трубку.

Учащенно дыша, она вышла из будки. Все ее мысли были заняты предстоящим прослушиванием и тем, что она приехала в Лондон, да еще одна. Больше она ни о чем не могла думать.

Первой неувязкой оказалось то, что Королевский театр Друри-Лейн находился на самом деле на Кэтрин-стрит, и Саба немножко заблудилась. Но потом все-таки отыскала театр и была разочарована – театр выглядел обшарпанным и серым – ни ярких афиш со знаменитыми певцами и артистами, ни ярких огней, ни швейцаров в униформе, ни шикарных дам в мехах, оставляющих за собой шлейф дорогих ароматов. Строгая вывеска извещала о том, что здесь размещается штаб-квартира ЭНСА, Ассоциации зрелищных мероприятий для военнослужащих.

Саба поднялась по ступенькам и вошла в фойе, где за столиком сидел хмурый сержант. Перед ним лежали блокнот со списком фамилий и стопка каких-то формуляров.

– Я пришла на прослушивание в ЭНСА, – сказала ему Саба. Она нервничала, неожиданно для себя – ведь она впервые была в таком месте одна, без мамы.

– Местное или заокеанское?

– Я не знаю.

– Фамилия? – Он направил взгляд на список.

– Саба Таркан. – От волнения у нее забурлило в животе, и она пожалела, что съела на завтрак порошковую яичницу.

– Вы явились на час раньше, – сообщил сержант и уже мягче добавил: – Если хотите, можете подождать здесь.

Она уселась в старинное позолоченное кресло и стала разглядывать единственные красивые части интерьера – покрытый позолотой потолок и верхушки коринфских колонн, торчавшие из лабиринта наспех сооруженных кабинетов.

– Потрясающая красота, правда? – Перед ней остановился пожилой мужчина в зеленом вязаном кардигане; в руках он держал ведро и швабру. На его голове была фуражка с козырьком – головной убор швейцара. – Но сейчас мало что говорит о прежней роскоши.

Мужчина представился – его зовут Боб. Больше десяти лет он работал швейцаром в этом театре и любит его. И страшно переживал, когда год назад, во времена «блицкрига», крышу пробила 500-фунтовая бомба.

– Раз – и все, – сказал он. – Угодила прямо в оркестровую яму, пробила балконы. Пожарный занавес был будто смятый платок, кресла намокли, когда пожарники гасили огонь. Теперь мы постепенно наводим порядок.

Он поинтересовался у нее, как называется шоу, куда она хочет устроиться. Она ответила, что не имеет понятия – ее просто пригласили на прослушивание и указали время – половина двенадцатого, вот и все.

Насколько он может судить, сообщил он, понизив голос до шепота, она заменит певицу Эльзу Валентайн. Но пока тут сплошная неразбериха, тем более из-за новых осложнений на фронте. У них в одной Франции выпадают семьдесят пять процентов исполнителей, включая задние ноги пантомимной лошади.

– Так что не волнуйся, милая, – добавил он. – Они действительно скребут сейчас по донышку, ситуация тяжелая.

– Вы не очень деликатны, – обиделась она. Он подмигнул.

– Я пошутил, моя хорошая. Ты маленький бриллиант, не сомневаюсь.

К своей досаде, она смутилась. Младшая сестренка часто говорила, что в минуты обиды Саба напоминает раскаленную кочергу. Краска поползла по ее груди, шее, и вот уже запылало и лицо.

Потом Саба заполнила формуляры, дрожащей рукой написала имя, фамилию и род занятий. Часом позже она уже поднималась вслед за Бобом по мраморным ступеням. Когда они шли по полутемному коридору, старый швейцар знакомил ее с историей театра.

– Тут, милая, находилась комната, где Шеридан написал свою пьесу «Школа злословия». А вон там, – он распахнул тяжелые дубовые двери и показал пальцем на темную сцену, – там выступала Элинор Гвин, та самая «апельсиновая леди», фаворитка короля Карла II, которая поначалу работала разносчицей апельсинов в театре. Считается, что Нелли стала первой в Англии театральной актрисой, до нее женские роли исполняли мужчины.

– Гардеробная, – крикнул Боб, кивая на помещение, где стучали швейные машинки, лежали задники – декорации заднего плана из холста и бархата – и груды париков. – А вон там… – он остановился, приложил палец к губам и показал пальцем на темную комнату, – был найден труп. Самый знаменитый, – добавил он и, округлив глаза, прошептал: – Настоящий труп. Там, за сценой. Его призрак является по сей день и…

Не успел он договорить, как с его головы слетела фуражка.

– Скверный мальчишка! – Перед ними, позванивая браслетами, предстала роскошная блондинка лет тридцати. Она шутливо ударила Боба по затылку и чмокнула в щеку. Воздух наполнился ароматами роз и жасмина.

– Арлетта Сэмсон, провалиться мне на этом месте! – просиял старый швейцар. – Мне никто не сказал, что ты приехала.

– Прослушивание. Им следовало бы знать, что я в превосходной форме. Но, вероятно, слухи об этом еще не дошли до Лондона. – Она взмахнула руками, изображая шутливое удивление.

– Дай-ка мне твой ридикюль, девочка. – С радостной улыбкой Боб забрал у блондинки розовый кожаный чемоданчик для косметики. – Где же тебя носило, дорогая моя?

– Два месяца я работала в «Палладиуме», до этого в Брайтоне. А кто эта бедняжка, которую ты так безжалостно пугаешь?

– Саба Таркан. – Снова звякнули браслеты, когда блондинка пожала ей руку. – Я тоже приехала сюда на прослушивание.

– Ну, рада познакомиться. – Рука Арлетты была сильная и жесткая. – Сейчас я покажу тебе нашу гримерную.

Саба шла за Арлеттой в шлейфе ее духов. Ночные страхи постепенно таяли. Вот оно, началось! Знаменитый театр, загадочный призрак, роскошная блондинка с походкой женщины-вамп, шуршание ее шелковых чулок. Она так небрежно, словно нечто само собой разумеющееся, упомянула «Палладиум». И скоро так или иначе решится будущее Сары…

– Вообще-то, Боб прав насчет призрака, – сказала Арлетта, когда они продолжили путь по длинному коридору. – Там был убит какой-то парень, не помню, когда это было… Вроде в шестнадцатом веке… Он крутил любовь с женой директора. Труп обнаружили под сценой во время ремонтных работ. Призрак является только днем и только тогда, когда представление успешное, так что мы все его любим. – Арлетта мелодично засмеялась. Сабе она нравилась все больше и больше.

– Сегодня его видели? – поинтересовалась Саба.

– Пока еще нет, милая, – ответил Боб. – Но еще увидим.

Гримерка располагалась в лабиринте полутемных и пыльных помещений, начинавшихся за сценой. Арлетта поставила перед зеркалом свой чемоданчик, зажгла свет и всмотрелась в свое отражение, проведя пальцами по бровям.

– Сколько они сегодня посмотрят?

– Семь или восемь, – ответил Боб.

– Неужели, милый? – удивилась Арлетта. – В прошлый раз было около сотни. Мы ждали весь день.

Боб заглянул в мятый листок.

– Угу, вот. Две певицы, три акробата, танцовщица и какой-то комик, имя не указано. Хотите чая, девочки? Чайник недавно вскипел.

– Какой ты умник! – воскликнула Арлетта. – Ты читаешь мои мысли.

– Ничего не понимаю, – озадаченно пробормотала она, глядя на дверь, захлопнувшуюся за Бобом. – Обычно на кастинге бывает минимум человек пятнадцать. Но ладно, как есть, так и есть. – Она села за туалетный столик, полный грязных пепельниц и засохших роз из каких-то древних букетов. – Они любят свои маленькие секреты. Значит, я могу спокойно посидеть перед зеркалом, пока не явились остальные. Ты не возражаешь?

– Делай как тебе удобно. – Саба повесила на крючок свое платье и с сожалением подумала, что на этот раз мама не поможет ей с гримом. Если бы не их размолвка, Джойс курила бы свои сигареты «Капстан» и непрестанно шутила. Прежде ей нравилось, что ее дочь – певица, и вот чем все закончилось.

– Тогда ладно. – Арлетта набрала полную грудь воздуха и внимательно вгляделась в зеркало. – Ой, сегодня я страшная, как черт, – бесстрастно заявила она. – Мне нужно основательно привести себя в порядок.

Она раскрыла розовый чемоданчик – там в несколько ярусов разместились стеклянные флакончики с кремами для лица, помада, тональные крем-карандаши, вата, разные щеточки, небольшая палочка для взбивания волос, бигуди. Внизу, на дне, лежал светлый парик, похожий на спящего щенка.

Арлетта взяла крем и впала в легкий транс, нанося его маленькой губкой на высокие скулы.

– Абрикосовый сюрприз, – поведала она Сабе, – лучший из оттенков. Потом она нанесла кисточкой чуть-чуть пудры-румян Лейхнера и легкие блики под бровями и по верху скул. Взяла розовую пуховку из лебединого пуха и слегка припудрила нос, потом – «тьфу» – поплевала на засохшую тушь, раскрыла шире глаза и подчернила ресницы. В напряженной улыбке растянула губы, подвела их контуры карандашом, затем нанесла губную помаду «Макс Фактор».

– Дорогое удовольствие, – сообщила она Сабе все тем же бесстрастным голосом, – но стоит того. – Жирный красный круг, который она оставила на бумажной салфетке, напоминал кровь.

Драматичным жестом Арлетта сдернула с головы повязку, и ее волосы упали на плечи золотистыми волнами. Она что-то замурлыкала, поправляя пальцами кудри. Финальный, надменный взгляд в зеркало – и она прижала ладонью волосы с правой стороны головы и скрепила их золотой заколкой.

– Красивые у тебя волосы. – Саба не могла оторвать глаз от своей новой знакомой. Арлетта была самой шикарной женщиной, каких она видела в своей жизни, а в этой ее пантомиме не было ни малейшего тщеславия.

– Ой, видела бы ты меня в прошлом году! – Арлетта оскалила зубы, проверяя, не окрасились ли они помадой. – В Валетте – это на Мальте – я зашла в салон, и там мне сделали перманент. А утром я проснулась и обнаружила, что половина моих волос осталась лежать на подушке. Представляешь? Я чуть не умерла от разрыва сердца.

Они засмеялись. Тут распахнулась дверь, и в гримерку ворвался толстый старик в белых перчатках, во фраке и больших лакированных полуботинках.

– Что я слышу? Знакомый колокольчик смеха! – Он поднял свои нарисованные брови.

– Боже мой! Малыш! – Арлетта вскочила и крепко обняла старика. – Я и не знала, что ты здесь. Мне никто не сказал.

Это знаменитый Вилли Уайз, – сообщила она Сабе. – Он работал в Брайтоне в группе «Агли Систерс». Мы вместе ездили в Северную Африку и на Мальту. Верно, мой сладкий?

А эту красавицу, – добавила Арлетта, – зовут Саба Таркан. Ты кто, милая? Субретка?

Саба ответила, что ее, возможно, возьмут на место певицы по имени Эльза Валентайн. Ее собеседники вытаращили глаза.

– Ого! – воскликнула Арлетта. – Ну и ну, значит, ты хорошо поешь. До меня дошли слухи, что в Тунисе у нее был срыв.

Саба похолодела.

– Из-за чего?

– Ой, я не помню, – ответила Арлетта. – С такими, как мы, это часто бывает. Многие остаются на обочине. Это…

– Ладно. – Вилли поднял руку, останавливая поток ее слов. – Не надо списывать ее со счетов. Меня послали за вами обеими. Ну-ка, лыжи в руки, коньки под мышку и марш в зал. Скоро ваша очередь.

Они опять шли по полутемному коридору. Впереди них шествовал надменный, щеголевато одетый блондин.

– Да, мой дорогой, я вернулся, – говорил блондин своему спутнику в военной форме. – После ярких огней я чувствую себя кротом, но что поделаешь. – Его спутник что-то промямлил в знак сочувствия, а блондин томным жестом откинул со лба прядь волос. – Ох, она была просто ужасна, – заверил он. – Ежеминутно жаловалась на все. И она отнюдь не настолько талантлива, как о себе возомнила.

Арлетта ткнула Сабу в бок и передразнила манерную походку блондина. Вот он открыл дверь зала. Сердце Сабы лихорадочно заколотилось. Ох, Иисусе Христе, Дева Мария и Святой Иосиф, что сейчас будет?! Ведь это сцена знаменитого Королевского театра! Через считаные минуты ее ждет триумф или позор. Когда ее глаза привыкли к полумраку, она увидела, что сцена, кое-как разгороженная для прослушивания, выглядела до обидного маленькой – не такой, как она себе представляла, а намного меньше. Огни рампы не горели, все казалось призрачным и жутковатым. «Но нет, это не имеет значения! Что бы там ни было, – сказала она себе, – но я до конца жизни буду помнить эти минуты. Сейчас я буду петь и танцевать на этой сцене, и это само по себе уже кое-что значит!»

Блондин чопорно свернул свой плащ и положил на кресло позади себя. Он курил сигарету и что-то настойчиво говорил трем мужчинам в военной форме, которые сидели в партере среди пустых рядов кресел. На многих креслах до сих пор оставались следы той роковой бомбежки – известковая пыль и мелкие обломки кирпича.

В четырех рядах от них сидела бледная девушка в балетных туфлях; ее пальцы судорожно сжимали черную сумку. Возле нее примостился старый комик, молчаливый и задумчивый.

– Ну что? Начинаем? – прозвучал из партера бесстрастный голос. – Сегодня нам нужно много всего сделать. Старина Вилли, ты первый. Давай!

Рядом с тремя мужчинами заняла место стенографистка с блокнотом. Зазвучала музыка – трубы, свистки и нелепые, потешные тромбоны. На сцену выскочил старина Вилли в своих лакированных туфлях и закричал:

– Ну, вот мы и приплыли!

Арлетта крепко стиснула руку Сабы, вонзив ногти в ее ладонь.

– Вилли просто необходимо, чтобы его взяли, – прошептала она в полутьме. – Несколько месяцев назад у него умерла жена. Они прожили вместе тридцать четыре года. Старик раздавлен горем.

Вилли неуклюже опустился на артритное колено и дрожащим голосом запел «Миссисипи»[33]. Молчание аудитории показалось Сабе оглушительным – ни смеха, ни аплодисментов. Не имел успеха в партере и его следующий номер – коронный, как шепотом сообщила Арлетта: безнадежно искаженная версия детских стишков под названием «Крашеная Тапочка и Сорок Разбойников».

Зато Арлетта смеялась от души; к ней присоединилась и Саба. Вилли был действительно забавным.

После следующей шутки, про женское трико до колен и его полезные свойства – «раз – и его уже нет» – за оркестровой ямой встала призрачная фигура и спросила:

– Мистер Уайз, надеюсь, вы понимаете нашу линию в отношении пошлости?

– Простите? – Нервно моргая, старый актер подошел к рампе.

– В случае, если вас утвердят, вам придется давать нам на одобрение все сценарии. Мы четко знаем стандарты, по которым хотим жить. Надеюсь, вы тоже.

– Сэр, все своевременно и правильно. – Вилли стоял в синеватой дымке и напряженно улыбался. – Я понял предупреждение. – Щелкнув каблуками, он отсалютовал; трудно было понять, то ли он сделал это в насмешку, то ли просто от испуга.

Бледная девушка встала с кресла, сняла твидовое пальто и осталась в балетной пачке цвета морской волны. У нее оказались длинные ноги и замечательно красивые руки. Она порхнула на яркий свет и встала на сцене, вопросительно подняв очень тонкие брови. На ее бледном лице застыла напряженная улыбка.

– Янина де Вер. Я из Уэллс-Садлера, может, вы помните? – В ее звучном голосе слышались слабые следы Манчестера.

– Чем вы нас порадуете, мисс де Вер? – прозвучал вопрос из партера.

– У меня обширный репертуар, в нем есть и чечетка, и греческие танцы. Я очень многосторонняя танцовщица.

– Ох ты какая, – пробормотала Арлетта.

– Что ж, пожалуй, что-нибудь короткое. Не будем тратить время.

Мисс де Вер прокашлялась и встала лицом к кулисам. С заискивающей улыбкой кивнула женщине в военной форме, и та опустила иглу на граммофонную пластинку. Зазвучала надрывная и слащавая мелодия. Танцовщица прыгала по сцене, кружилась вихрем, с легким топотом пробежала вдоль края сцены, держа ладони над глазами, словно отчаянно кого-то искала. Руки, длинные и тонкие, шевелились, словно морские водоросли. В завершение своего номера она выполнила серию безупречных сальто, испачкав ладони пылью, села на шпагат и направила полный триумфа взгляд за огни рампы.

– Неплохо. Благодарю вас. Следующий, – прозвучал из партера все тот же бесстрастный голос.

– Саба Таркан. Пожалуйте на сцену. Скорее! Поторопитесь!

Доминик, незаметно пробравшийся на верхний ярус театрального зала, встрепенулся, напряг зрение и направил его на певицу. Сестра передала ему слова Сабы, но он оставил их без внимания – ему хотелось еще раз послушать, как она поет. А еще он хотел доказать себе – кому же еще? – что сможет добиться ее, если захочет.

Он попал в театр, сунув полкроны добродушному швейцару, и тот пожал ему руку и сказал: «Мы многим вам обязаны, парни». В бумажнике лежало ее письмо, в котором она написала, что рассчитывает приехать 17 марта на прослушивание в Королевский театр на Друри-Лейн.

Саба прошла между рядами кресел и поднялась на сцену. Со спины она в своем красном платье казалась очень юной и хрупкой, и Дом снова восхитился ее фантастически прекрасной осанкой и гордой поступью. Такая манера держаться сама по себе говорила о многом – мол, поглядите на меня, я достойна вашего внимания.

Он уже слышал ее смех, громкий и заразительный, когда выступал старый комик. Если она и робела перед своим номером, то явно не хотела это показывать.

Его она не видела. Она стояла в неярком круге света, улыбалась темным силуэтам в партере и думала: «Вот он, этот миг». Хмурый аккомпаниатор взял ее ноты. Она прокашлялась, и в этот момент ей почему-то вспомнился Карадок Джонс, ее старый учитель пения. Он дал ей много советов, как раскрыть глотку, как расслабиться и вытянуть высокие ноты. «Я хорошо тебя учу, – говорил он. – Тебе не придется беспокоиться за свою диафрагму и дыхание, все у тебя получится». Но чаще всего, помимо обучения технике пения, он внушал ей, что певица не должна робеть и что храбрость – залог успеха.

Она пришла к нему в тринадцать лет, хорошенькая и робкая, но уже знавшая себе цену – до этого она уже победила на двух конкурсах пения, которые устраивал молодежный клуб в Риверсайде. Тогда она прощебетала «О, крылья голубки», не сомневаясь, что учитель восхитится ею так же, как и остальные.

Но толстый и неопрятный Карадок, в прошлом, до запоев, знаменитый оперный певец, не выразил ни малейшего восторга. Он немного послушал ее и спросил:

– Знаешь, что общего у всех плохих певцов?

Когда она ответила, что не знает, он захлопнул крышку фортепиано и встал.

– Они поют вот так… – Он сдавленно замяукал, словно тонущий котенок. – А я хочу, чтобы ты делала так… – Он оскалил желтые зубы, раскрыл огромный рот, оттянув назад язык, и испустил такой великолепный рев, что забрызгал слюной и Сабу, и свой клетчатый жилет, вечно посыпанный пеплом. – Ради Христа, девочка, наберись храбрости и исправь свою ошибку, черт побери. – Где-то рядом ахнула мать: «Ругаться! При ребенке!» – Иначе ничего хорошего не получится.

…Пианист заиграл первые негромкие аккорды песни «Господь, благослови дитя». Саба собралась с духом, стараясь не глядеть на бледные и усталые лица сотрудников ЭНСА и на скучающую стенографистку, и запела. На долю секунды она вобрала в себя огромный зал с пробитым бомбой потолком, на котором кое-где уцелела позолота, с рядами пустых кресел, прониклась магией и славой знаменитого театра, а потом вся растворилась в песне.

Допев до конца, она взглянула на аудиторию и не увидела в ней никакого движения. Только Арлетта подняла кверху оба больших пальца и зааплодировала.

Дом, испуганный и сбитый с толку, тоже сидел и слушал. Его сердце учащенно билось. В тот первый раз, когда Саба пела в госпитале, он был страшно уязвим, его жизнь была почти что на нулевой отметке, а от Сабы так приятно пахло яблоками, и вся она была такая юная и красивая.

И вот она снова пела, на этот раз на старинной сцене, рискуя всем, в отчаянном порыве – или, может, так ему почудилось? Такая смелая, такая чистая, она собралась с духом и как бы метнулась в полутемный зал, где с карандашами и блокнотами сидели эти скучающие мужчины в мундирах цвета хаки.

Там, в одиночестве, на темном балконе он испытывал жуткую опустошенность. Как глупо с его стороны, что он написал ей – ведь она принадлежала всем и не принадлежала никому. Но вот опять она затронула в нем какую-то грубую часть его натуры, которую он обычно старался прятать поглубже. И хотя он всегда знал, что не любит Аннабел или любит недостаточно сильно, его все же потрясла ее измена, нанесла удар по его самолюбию. Он остро чувствовал, как все вокруг изменчиво и ненадежно.

– Мисс Таркан, у вас есть что-нибудь еще? – спросил кто-то из комиссии. Тогда она спела «Туман застилает твои глаза» и услышала, как стенографистка тихонько всхлипнула. После этого в ее душе зашевелилась надежда на то, что после всех треволнений, может, все закончится благополучно.

Она исполнила последнюю песню, «Мази»[34], и, допев, со слезами на глазах посмотрела в партер. Этой песне ее научила Тан; они с отцом пели ее во дворе.

Один из безымянных мужчин встал, достал платок и вытер лысину. Потом искоса взглянул на Сабу, словно на неодушевленный предмет.

Пианист улыбнулся впервые за весь день.

– Сейчас перерыв на ланч, – объявил лысый. – В три мы посмотрим «Банановых Братьев», потом Арлетту. В четыре мы опять встретимся с вами и сообщим наше решение.

Они перекусили в «Сиде», скромном кафе с запотевшими окнами, среди посетителей в военных мундирах. Комплексное меню включало в себя крепкий чай в массивной белой чашке, котлету из говяжьей солонины с сероватым картофельным пюре, консервированный зеленый горошек и вместо пудинга слоеное пирожное с кремом. Во время ланча явились «Банановые Братья» – поджарые атлеты лет сорока.

– О-го-го, какие люди! – воскликнула Арлетта; казалось, она знала всех. – Вы только поглядите, кто пришел! – Она расцеловала в щеки всех «братьев» и познакомила их с Сабой.

– Это Лев, а это Алекс. – «Братья» галантно поклонились. – А этого малыша, – она показала на парня помоложе, с крашеными, невероятно черными волосами, – зовут Богуслав. – Он театрально опустил веки и поочередно поднес к губам руки Арлетты и Сабы. – Но ты все равно не запомнишь, – добавила она. – Так что зови его Бога, или Боггерс, или Бога Браш.

Арлетта пояснила Сабе, что они когда-то работали вместе в Бристоле, в пантомиме.

– И они вели себя там кошмарно. – Прищурив зеленые глаза, она взглянула на них словно львица, собирающаяся ударить лапой своих львят. Акробаты усмехнулись, им это нравилось.

Бога был красивым парнем с волевым подбородком и выпуклыми мышцами, какие чаще можно видеть у породистых лошадей. Он сел возле Сабы и заправил за воротник салфетку. Когда подошла официантка, он заказал кусок фруктового пирога, но отказался от говяжьей котлеты, пояснив, что они показывают после ланча свой номер, а он не любит делать что-либо на полный желудок. При этом он заглянул в глаза Сабе, словно намекал на что-то еще.

Арлетта налила всем чай из закопченного эмалированного чайника.

– Я надеюсь, что мы все пройдем, и надеюсь, что нам светит Мальта, – сказала она. – В прошлый раз там было приятно.

– Так вы никогда не знаете, куда вас направят? – Саба положила нож. Она пыталась не подавать вида, что робеет.

– Никогда, – подтвердила Арлетта. – Это всегда полная неожиданность, что мне и нравится.

Акробаты ушли. Арлетта, подлив себе чая, шепотом посплетничала на их счет. Они из Польши. Лев и Бога действительно братья. Почти вся их семья погибла. Иногда они напивались и проклинали немцев, так что при них лучше не вспоминать о семьях, если только они не заговорят об этом сами. Младший из братьев, Богуслав, большой бабник – у него было одновременно две подружки из театрального Пудинг-клуба, она точно знает. Его не забрали в армию из-за молоткообразных пальцев стопы, хотя как можно работать акробатом с таким дефектом – полная для нее загадка. Но они никогда не упоминали об этом, она узнала совершенно случайно. Ха-а-ха! Арлетта весело болтала, откусывая пирожное. Еще она сообщила Сабе, что перед прослушиванием на нее обычно нападает хандра, но это как раз то, что ей нужно.

– ЭНСА – самая замечательная организация на свете, – добавила она. – Тут не соскучишься. Надо работать без дураков.

– Ты нервничаешь? – спросила Саба.

– Не очень, – отмахнулась Арлетта, достала платочек, стерла помаду с края чашки и кокетливо добавила. – Я более-менее знаю, что меня возьмут.

– Откуда ты знаешь?

Арлетта подперла языком щеку и, прищурясь, посмотрела на Сабу.

– У меня есть друзья там, наверху, – скажем так.

Глава 5

Дом провел часа два возле служебного входа в ожидании Сабы. За это время швейцар, сидевший за стеклянной перегородкой, прочел с начала до конца газету «Спортинг Лайф». Мимо проносили ящики с бутафорией, ворох сценических костюмов. Слышались обрывки фраз. «Я работала с Мейбл несколько лет назад, она прелесть, но – увы – любит рукава с пуфами, вообрази!» – громогласно говорила дама средних лет с крашеными волосами. Или: «На твоем месте я бы пошла в костюмерную», – это сказала жеманная коротышка в клетчатом пальто.

И тут появилась Саба. Она словно порхала в воздухе. На ее лице блуждала улыбка, на щеках горели яркие пятна. Начинался дождик. Прохожие, одетые в черные и коричневые пальто, раскрывали зонтики.

Она шагнула на тротуар и очутилась прямо перед Домом.

– Я Доминик, – сообщил он. – Я жду вас.

– Ждете? Меня? – Ничего не понимая, она нахмурилась, но вскоре ее лицо прояснилось.

– Господи, – сказала она. – Я ведь видела вас тогда в пижаме и теперь не узнала. Вы выглядите как новенький.

Такие же слова сказала при встрече и его мать, и так же неискренне.

– Слушайте, мне жаль, что сегодня так получилось, – добавила Саба, краснея. – Слишком много событий для одного дня. Я в первый раз в Лондоне.

– А я в первый раз получил отказ. – Он сказал это как бы в шутку, но так оно и было. Почти что так.

– Вот и поделом вам! – насмешливо заметила она и улыбнулась. Ему снова вспомнился их поцелуй в госпитале.

– Вы торопитесь? Может, я угощу вас чем-нибудь? Например, чашечкой вкусного какао? – Ох, эти правила приличия, никуда от них не деться, даже если твое сердце стучит как африканский там-там. «Спокойно! – сказал он себе. – Попытка не пытка».

Пока она обдумывала его слова, он уловил в ее глазах лихорадочный блеск, словно она плыла над землей и не знала, куда попадет.

– Что ж, ладно, – согласилась она после короткой паузы. – Я умираю с голода. До прослушивания я ужасно нервничала, и мне не лез кусок в горло. – Он коснулся ее руки, предупреждая об автомобиле, который промчался совсем близко и мог ее задеть. Она продолжала тем же мечтательным голосом: – Я просто не могу поверить в свою удачу. Это словно сон. Я честно не знаю, что мне делать.

Им пришлось идти пешком. Был час пик, и автобусы были переполнены. Дом предложил пойти на Стрэнд в клуб «Кавур». Дождик усилился. Дом снял с себя шинель и накинул Сабе на плечи.

Вскоре она захромала – новые туфли натерли ей ноги. На середине Риджент-стрит она села на скамейку и сняла правую туфлю. На пятке вздулась водяная мозоль. Темные волосы Сабы намокли от дождя и прилипли к голове, отчего лицо с высокими скулами и острым подбородком казалось треугольным. Вокруг шумел Лондон. Девушка куталась в массивную шинель и казалась такой беззащитной. Дом рассматривал потертости на ее маленькой ножке. Ох, как ему хотелось поцеловать каждое покраснение, чтобы они скорее зажили! Но вместо этого он лишь слегка дотронулся до ее ступни ладонью.

– Дело плохо, – сообщил он. – Надо срочно лечь в больницу. Для ампутации. Поехали?

Она размахнулась и ударила его по голове сумочкой.

– Идиот! Насмешник! – Его восхитила такая непосредственность. Ему никогда не нравились юные леди с их жемчужными бусами, сумочками на коленях, чинными разговорами о лошадях, мамочках и званых обедах. Откуда у нее такой темперамент? Казалось, из нее било электричество.

– Честное слово, какой день! – сказала она и повторила: – Какой день! Так все замечательно!

Официант принял их заказ: полпинты биттера для него и бокал лимонада для нее, а также любые сэндвичи, какие найдутся на кухне. Дом попросил усадить их как можно дальше от бара, чтобы шум не мешал их беседе.

– Ты точно отказываешься от шампанского? – спросил он.

– Что ж, пожалуй, могу и выпить, – спокойно отозвалась она. – Я ведь устроилась на работу. Завтра у меня примерка военной формы.

После этих слов она, казалось, слегка занервничала. Еще она добавила, что весь завтрашний день у нее занят и что, вообще-то, она никогда еще не ходила в ресторан с незнакомыми мужчинами.

– Я не незнакомец. Не забывай, – весело напомнил он, скрывая разочарование, – что мы уже целовались. Разве не помнишь? В госпитале.

Она мило засмущалась и порозовела. Он заметил, что она на всякий случай отодвинула подальше ноги, чтобы он не начал хватать ее за коленки.

– Где ты живешь в Уэльсе?

Краска сошла с ее щек, они снова обрели свой бледно-медовый цвет.

– В Кардиффе. На Помрой-стрит. Возле знаменитого залива Тайгер-бей. – Теперь она уже дразнила его.

– А твои родители? Они тоже певцы? Они имеют какое-то отношение к вокалу?

– Нет. – Ему показалось, что по ее лицу словно пробежала тень грусти. Еще он отметил, какие у нее красивые брови – темные крылья над черными глазами; таких он не видел ни у кого.

– Я ничуть не удивлен, что тебя приняли, – сказал он, надеясь ободрить ее. – Ведь ты достаточно хорошо поешь… Я и в театр пришел для того, чтобы сказать тебе это.

– Достаточно хорошо. – Она пронзила его взглядом. – Ты просто кривишь душой. И вообще, ты даже не слышал меня толком, так что не можешь судить.

– Слышал-слышал. Я подкупил швейцара. Хотел увидеть твое выступление. – Теперь ему было нечего терять.

Она насмешливо сощурилась и с подозрением взглянула на него.

– Зачем?

– Потому что… – Он сделал глоток пива. – Потому что… – Он закрыл глаза и подумал: «Держись-держись». Меньше всего на свете он хотел утратить контроль над ситуацией. – Потому что ты молодец.

– Ой, ты говоришь как рядовой Джо из Штатов, весь из себя правильный, – фыркнула она.

– Расскажи мне про твою будущую работу, – попросил он. Ему очень хотелось взять ее за руку, хотелось, чтобы она осталась в Лондоне на пару недель. Тогда они могли бы встречаться. – Тебе известно, куда и когда тебя направят?

– Нет. – Она по-прежнему казалась слегка испуганной, словно внезапно проснулась после удивительного сна и ничего не могла понять. – Но если бы и знала, мы все равно не имеем права говорить. Нам лишь сказали, что нужно сделать все прививки – ну, знаешь, от холеры, малярии, лихорадки и тифа.

Сказав это, она испугалась. Ведь она лишь делала вид, что не волнуется. Дом ясно видел, что это не так. У него сжалось сердце. Значит, вероятнее всего, Ближний Восток, где обстановка накаляется, либо Индия, либо Бирма, у черта на куличках.

– Жалко, а я-то надеялся, что ты останешься где-нибудь на пирсе в Саутенде, чтобы мы могли повторить это.

– Повторить что? – Когда она улыбалась, на ее щеках появлялись прелестные ямочки.

– Ну, встретились бы снова, поговорили, посмеялись.

Она задумчиво посмотрела на него и отпила немного лимонада.

– Так ведь мы не…

Он поскорее перебил ее.

– Ты впервые отправишься за границу?

– Да.

– Родители знают?

– Нет. – Она крепко зажмурилась.

После ее слов в нем проснулся заботливый дядюшка. Ему захотелось отругать ее, предупредить об опасностях, подстерегающих ее впереди. О мужчинах, которые захотят ее соблазнить, о скверных кроватях, кусачих насекомых, о рискованных перелетах и вездесущих бомбежках.

– Они против такой твоей работы? – с надеждой поинтересовался он.

– Известие об этом разобьет их сердце, – призналась она и поморщилась, склонив голову над бокалом. – Я думала, что смогу поехать домой и повидаться с ними до отъезда – я обещала маме, – но теперь, похоже, ничего не выйдет. Нет времени. Это ужасно. – Она крепко зажмурилась. – Давай поговорим о чем-нибудь еще.

Бар наполнялся. Бармен перечислял свои коктейли – «Сингапурский слинг», «Белая дама», «Капитанский чай» – группе армейских офицеров. Дом глядел через стол на Сабу, и его мозг силился что-то осмыслить, усвоить. Для него это была незнакомая территория.

– Я знаю, каково это, – проговорил он наконец. – Я опять летаю, а мать еще не знает об этом. На той неделе я съезжу домой и скажу ей.

– Зачем? – Тут испугалась она. – Ведь тебя уже однажды сбили. Ты имеешь право отказаться.

– Я не хочу отказываться.

– Почему? Разве тебе не страшно?

– Нет. – Нельзя признаваться, что ты боишься, даже самому себе. – Я не могу отказаться. Мне кажется, что я рожден для того, чтобы летать, – только пусть это не звучит так пафосно.

Теперь она впилась в него взглядом.

– Нет, не пафосно, – возразила она. – Круто.

Ее руки лежали на столе. Руки школьницы – без колец, без лака на ногтях.

– Ты уже поправился и можешь летать?

– Угу. – Ему не хотелось говорить на эту тему, тем более с девушкой. – Я совершенно здоров.

– Откуда это известно?

– Мне делали рентген, крутили на кресле – проверяли вестибулярный аппарат. Признали меня годным к полетам.

Она пристально смотрела на него.

– Мне понравилось стихотворение, которое ты прислал.

Он ужасно смутился.

– Боже, неужели я отправил его тебе? – В тот день он выписал это стихотворение, а когда Мису вошла в комнату, по-видимому, по ошибке сунул его в конверт.

– «…а дальше – хоть потоп. Но целый час я в этом золоте ее горел и жил…» – мечтательно произнесла она. – Так хорошо сказано. Иногда для радости достаточно и солнышка на час[35].

– Вообще-то, позже автор переделал это стихотворение – написал, что две недели лучше, чем один час.

На ее щеках снова обозначились ямочки.

– Дом, я пошла! – Она сказала это игриво, словно они были детьми и играли в салки.

– Да, я тоже. Позволь мне проводить тебя до дома, – сказал он. – Вообще-то, я мог бы помочь тебе собрать чемодан или пришить к твоей форме знаки различия. Между прочим, я неплохо умею обращаться с иголкой.

– Нет-нет. – Она спрятала лицо в ладонях.

– Ну, тогда можно выпить чашечку кофе. – В кармане шинели лежала початая бутылка виски – на всякий случай.

– Я не могу. – Она дотронулась до его руки. – Я хочу там работать. Я так решила, как только они предложили мне. Теперь меня ничто не остановит.

– Знаю. – Он все понимал. К сожалению.

Она выложила из сумочки ключ от своего номера на Боу-стрит. Он подумал, что хозяйка отеля выказала Сабе доверие, дав ключ с собой, – Лондон есть Лондон. А еще он подумал, что им было бы так легко прокрасться вдвоем по лестнице – ведь с началом войны все старые правила приличия утратили смысл.

– Саба.

– Что?

– Дай мне знать, где ты находишься, когда получишь все допуски.

Она хотела что-то ответить, но ее прервал официант. Он с улыбкой обратился к ним и, посмотрев на крылышки на форме Дома, поинтересовался, из какой он эскадрильи. Официант также сообщил, что администрация заведения сочтет за честь предложить ему и его уважаемой спутнице коктейль за счет заведения. Храбрые летчики заслуживают такой услуги. После беспечного отнекивания Дом, к стыду своему, все-таки был польщен, что оказался в центре внимания в присутствии Сабы, и рад, что избавился от неловкой темы – его состояния здоровья. Ему больше не надо было злиться и оправдываться, словно маленькому мальчику, которому велели снять штаны.

Они заказали «Сингапурский слинг». Она пила коктейль и морщила нос, словно маленький котенок, намочивший в воде лапку. Она и наполовину не была такой умудренной жизнью особой, какой хотела казаться.

Когда ее бокал наполовину опустел, у нее снова зажглись глаза. Возможно, снова подумала о предстоящей работе. Внезапно на него нахлынула грусть. Он встал и, сделав вид, что хочет поторопить официанта, как можно небрежнее направился к бару.

Внезапно из полумрака возникла хрупкая женская фигурка и встала перед ним. Джилли, невеста Джеко. Уже потом он сообразил, что она обязательно пришла бы сюда в поисках забвения или новых страданий, но в тот момент они с удивлением смотрели друг на друга, как актеры из разных пьес. На Джилли было голубое платье с маленькой крылатой брошкой РАФ[36], которую когда-то подарил ей Джеко. Она заметно похудела.

Он ожидал, что она обиделась и сделает вид, что не замечает его, но она крепко его обняла.

– Дом, – она крепко, до боли, сжала его руку, – ты поправился? Как дела?

– Все нормально, – пробормотал он. – А у тебя?

– Ужасно, – призналась она и снова обняла его за шею. – Я пыталась найти тебя на похоронах.

– Правда? – Тогда он весь день избегал ее, ничего не мог с собой поделать. – Я быстро ушел, надо было. Извини, что не подошел к тебе.

После похорон он спрятался в кустах за кладбищем, его рвало. Он не сомневался, что она винит во всем его. Кто еще уговорил Джеко летать, а потом смеялся над ним? Это было за неделю до его гибели. Славная получилась шутка, Дом, одна из самых удачных в твоей жизни.

Джеко отчаянно кричал за прозрачным плексигласом фонаря, когда кабина была охвачена пламенем. Потом его самолет рухнул с высоты вниз.

– Мне так не хватало тебя.

– Правда? А я…

– Но сейчас я не могу долго с тобой говорить. – Она взяла его за руки, и Дом заметил, что она чуточку пьяна, но не осудил ее за это. – Я тут не одна.

Из кабинки вышел высокий парень. Джил дотронулась ладонью до щеки Дома и сказала:

– Как замечательно, Дом, что мы с тобой повидались. Ты выглядишь как новенький. Да, мне было тебя жалко, когда я узнала про Аннабел… Приходи к нам, выпьем вместе. – У нее слегка заплетался язык. Ее новый парень нахмурился и обнял ее за талию.

Дом постоял в нерешительности, а когда повернулся, то увидел, что Саба ушла. Во время разговора Джил обнимала его, и Саба это видела. На их столике стояли недопитые коктейли. Рядом стоял официант.

– Вы видели, куда ушла моя спутница? – спросил Дом.

– Да, сэр. По-моему, она забыла вот это. – Официант наклонился и достал из-под столика синее пальто. Дом схватил его и выскочил на улицу.

Совсем стемнело. Тротуар был мокрым после дождя. Дом рысью одолел весь путь до Королевского театра, волнуясь, как Саба найдет дорогу в незнакомом городе. Он хотел вернуть ей пальто и попрощаться по-человечески. Но ее нигде не было. Мимо текли людские толпы. Ни фонарей, ни звезд. Статуя Эроса на Пикадилли была закрыта от бомб дощатым коробом.

Когда он подошел к театру, знакомый швейцар, которого он подкупил днем, стоял под мокрым брезентом.

– Привет, приятель, – сказал швейцар. – Мерзкая погода, верно? Если хочешь, заходи.

– Мне надо отыскать Сабу Таркан, – сказал Дом. – Сегодня она была на прослушивании. Вот у меня ее пальто.

– Я не знаю ее, сэр. К нам каждый день приходят сотни актрис. Если хочешь, оставь пальто в театре. Может, она спохватится и вернется за ним.

– Нет-нет. У меня есть ее домашний адрес, – внезапно вспомнил он. – Я отправлю пальто почтой.

На поиски Сабы у него не оставалось времени. Утром он уезжал на несколько недель на тренировочные сборы.

– Вы не знаете, куда пошлют труппу? – небрежно поинтересовался Дом, достав из кармана еще полкроны.

– Понятия не имею, сэр. – Швейцар посмотрел на дождь, на мокрых прохожих, на Лондон, готовившийся к очередной ночной бомбежке. – Впрочем, по моим предположениям, я бы искал их в Африке.

Глава 6

У нее не было времени, чтобы поехать домой и попрощаться с матерью и бабушкой. После прививок и трехдневных репетиций Сабе выдали в ЭНСА военную форму. Форма показалась ей ужасной: цвета хаки, как и форма АТС[37] с эмблемой на плече. А к ней три сорочки фирмы «Aertex», два ужасных лифчика и несколько огромных панталон – все тоже цвета хаки.

Когда Саба спросила у Арлетты, куда, на ее взгляд, их направят, та ответила, что такие сорочки означают – в жаркий климат, но трудно сказать, куда конкретнее. Это могут быть аэродром, военная база в пустыне, могут быть Мальта или Каир.

– Отныне, дорогая моя, – сказала она, – считай себя маленькой пешкой в военной игре больших дяденек. Ты ничего не будешь знать до последней минуты, а если попытаешься как-то в этом разобраться, то у тебя быстро поедет крыша.

После томительного ожидания и бесчисленных чашек чая на следующей неделе в четверг Саба, Арлетта и Янина получили приказ собрать легкую сумку и никому не говорить о своем отъезде. Их семьи поставят в известность, когда это будет безопасно.

Они прождали целый день и половину ночи. Наконец, к Королевскому театру подъехал темный автобус, похожий на призрак. В него погрузили коробки с бутафорией и костюмами, потом в него вскочили и актрисы. Саба с удивлением обнаружила, что автобус наполовину пустой. Возле шофера сидел сотрудник ЭНСА – важного вида мужчина с усами, небрежной улыбкой и кожаным офицерским стеком. Он сообщил, что его зовут капитан Кроули и что он отвечает за их безопасность и благополучие. Рядом с ним бледный молодой солдат разглядывал при свете фонарика карту.

Акробаты сели позади, комик Вилли рядом с Арлеттой, бледная как смерть Янина – впереди. Саба устроилась в середине автобуса и положила на сумку ноги, непривычные к новой, грубой обуви. Автобус выехал за город, и вокруг стало совсем темно. Кроули раздал всем по картонной коробке и предупредил, чтобы они не спешили с едой – неизвестно, когда они прибудут на место. В коробке оказались два черствых бутерброда с сыром, крошечная плитка шоколада и бутылка воды.

В четыре часа утра самолет коснулся колесами узкой бетонной полосы на краю пустыни. На темном небе сияли мириады звезд! Таких ярких Саба еще никогда не видела.

– Северная Африка, – шепнула Арлетта еще перед посадкой. – Я слышала разговор пилотов.

Как хорошо было снова вдохнуть полной грудью свежий воздух, хотя он был на удивление холодным и вонял нефтью. Они стояли на краю летной полосы. Ветер гнал по бетону кривые струйки песка. Невесть откуда появился грузовик с брезентовым верхом; в нем сидели два британских офицера с пистолетами в кобуре. Они покрикивали на мужчин, одетых в нечто похожее на длинные ночные рубашки, – те бросились к самолету и проворно выгрузили переносную сцену, генератор и под громогласные инструкции Вилли «Э-э-э… осторожней! Тише!» его футляр с гавайской гитарой укулеле.

Их продержали на аэродроме несколько часов, пока разбирались с документами. Стало совсем тепло, когда грузовик тронулся, подняв тучи пыли. Саба сидела в кузове у заднего борта и смотрела через откинутый брезент на непривычный пейзаж. По ее спине бежали мурашки удивления. Насколько хватало глаз, по обе стороны от дороги простиралась пустыня. На востоке пылала кроваво-красная заря.

Арлетта спала, уронив голову на сумку. Ее волосы рассыпались по плечам, упали на колени Сабы.

– На твоем месте я бы немного вздремнула, – посоветовала она перед этим. – Если мы поедем на юг, то это надолго. Возможно, мы будем ехать несколько дней.

Но Сабе было не до сна, она была слишком взбудоражена. В самолете ее трижды тошнило, а когда они взмывали над облаками и ныряли вниз, когда их трясло и болтало, она ужасно жалела, что не смогла попрощаться с мамой и Тан; у нее внутри поселились пустота и боль, настоящая физическая боль, словно от удара. Но теперь! Ах… в ее душе расцветала надежда. Да, это жизнь! Вот зачем она прилетела сюда. Это самое замечательное приключение в ее жизни.

Грузовик промчался по заброшенному аэродрому, обрамленному колючей проволокой и ржавыми остовами летательных аппаратов. Потом по обе стороны прямой, как стрела, дороги снова раскинулась пустыня. На востоке песок казался темным и волнистым, словно море, а местами напоминал пережаренный омлет. Вот мимо проплыли песчаные дюны, высокие, словно холмы у них в Уэльсе. Потом промелькнуло озерцо, красное, как рубин, в лучах восходящего солнца. Поразительная страна, в которой все съеживается в размерах. Даже их трескучий грузовичок кажется маленьким и несерьезным, будто детская игрушка. Какое облегчение ехать по бескрайнему простору – после тесного самолета.

…Когда Саба проснулась, они проезжали через небольшую деревню с плоскими глинобитными хижинами. Возле одной стоял мужчина и кормил осла пучком ярко-зеленых листьев. Женщина пришла за водой на колодец и, загородив глаза ладонью, глядела на грузовик.

Солнце невыносимо жгло глаза, по телу лился пот. Сиденье нагрелось так, что больно дотронуться. Капитан Кроули, уже переодевшийся в шорты защитного цвета, в этот момент что-то объявлял. Янина, сидевшая справа от капитана, старательно слушала, словно лучшая ученица на уроке хороших манер. Старина Вилли мотал головой и был похож на утомленного бульдога.

– Где мы сейчас едем – вас не касается, – рявкнул Кроули. – Сообщаю следующее: мы рассчитываем прибыть в Каир примерно в тринадцать ноль-ноль. Вы, девушки, разместитесь на улице Шария Ибрагим-паша, прямо за нашей конторой. А вы, парни, – обратился он к мужчинам, – временно поживете в ИМКА.

Те слишком устали от дороги и жары и поэтому воздержались от шуток по поводу разлуки с дамами. Вилли – тот вообще позеленел от изнеможения. Арлетта шепнула Сабе, источая ароматы парфюма, что у старика были проблемы с сердцем к концу его предыдущих гастролей, но он это скрывал. Она добавила, что Вилли – выносливый, как старый ослик, что он признает лишь доктора Огни-Рампы, что он все равно откинет копыта на сцене и для него это, пожалуй, будет лучший вариант ухода в мир иной.

– Приблизительно в шестнадцать ноль-ноль, – продолжал Кроули, – при условии, что нам удастся организовать транспорт, мы снова заберем вас и отвезем в нашу штаб-квартиру на улице Шария Каср-эль-Нил. Если нет, доберетесь туда на такси или извозчике. В штаб-квартире вы прослушаете инструктаж насчет мер безопасности, узнаете расписание репетиций и концертов. Предупреждаю, что отныне у вас начнется тяжелая жизнь, не похожая на пикник, но, по крайней мере, мы какое-то время не будем летать. – Тут он сурово взглянул на Сабу, словно говоря: «Слушай, девочка с тремя пакетами блевотины, я надеюсь, что ты поняла мой намек».

Грузовик замедлил ход; они подъехали к скопищу выгоревших палаток. Это был настоящий маленький город. Несколько британских солдат остолбенели, когда Арлетта, уже причесанная и накрашенная, величественно помахала им рукой. Потом худые лица парней расплылись в улыбке и тут же скрылись в облаке пыли.

– Эти бедняги неважно выглядят, – заметил подсевший к ним Вилли.

– Неудивительно, – спокойно сказал Кроули. – Война тут долгая и тяжелая, а впереди будет еще хуже.

В Каир они приехали, присыпанные тонкой белой пылью. Солнце светило так ярко, что Сабе казалось, будто ее глаза съежились в своих орбитах.

Они разместились на верхнем этаже бывшего отеля, переделанного в квартиры, грязноватого, длинного здания с маленькими ржавыми балкончиками из кованого железа.

– Ну и дыра, – недовольно пробормотала Янина, оглядываясь по сторонам.

Старый египтянин в джеллабе встретил их широкой улыбкой. Его зовут Абел, сообщил он на ломаном английском; если им что-то нужно, он к их услугам. Любуясь на его стоптанные сандалии и треснувшие пятки, они поднялись за ним следом на второй этаж, и там он остановился возле двери с надписью «Для женщин». Зайдя внутрь, он с гордостью показал им крошечную, полутемную ванную с древней водонагревательной колонкой и потрескавшимся унитазом, на крышке которого стояла огромная бутылка средства от насекомых.

Этажом выше располагалась их маленькая квартирка с прохладным кафельным полом. Гостиная с темной старомодной мебелью и выцветшими литографиями выходила на маленький балкончик со ставнями, покрытыми затейливой резьбой. Египтянка принесла стеклянную вазу, в которой лежали три апельсина и три банана. У Сабы потекли слюнки, она не ела бананов с начала войны.

– Шукран, – поблагодарила она женщину. – Какие красивые фрукты. – И по-арабски добавила: – Очень приятное место.

– Провалиться мне на этом месте! – воскликнула Арлетта, когда женщина ушла. – Где ты научилась говорить на языке черномазых?

Янина, усевшаяся на краешке плетеного диванчика, нога на ногу, тоже пораженно взглянула на Сабу, словно та совершила какую-то серьезную оплошность.

– Я выросла в Кардиффе возле залива Тайгер-бей, – объяснила Саба. – На нашей улице жили арабские семьи. Я дружила с девочками. Между прочим, это арабский.

– Что делали арабы на вашей улице? – Янина томно опускала веки, когда говорила.

– У нас жили люди разных национальностей. – Саба уже испытывала к ней неприязнь. – Греки, арабы, сомалийцы. Наши отцы вместе ходили в море. И ходят до сих пор. Мой отец – судовой инженер.

Янина медленно обдумала ее слова.

– Так он образованный человек?

– Да, он много читает и все такое. – Заткнись, идиотка, одернула себя Саба. Она хотела было похвастаться, что ее отец прекрасно разбирается в астрономии и астрологии, говорит на многих языках, а его отец был директором школы. Но передумала. И так она что-то слишком уж разговорилась с Яниной. Столько слов они пока еще не говорили друг другу.

– Надо же, – отозвалась Янина, покачав головой, и приняла очередную элегантную позу. – Чего только не бывает на свете. – В ее тщательно модулированном голосе прорывалась северная гнусавинка. Некоторое время они глядели друг на друга.

– Так. – Арлетта внезапно вскочила на ноги. – Я абсолютно без копыт. Где вы хотите лечь, мои дорогие? Я могу спать где угодно, так что вы можете побороться за отдельную комнату.

– Ну, в таком случае, – заявила Янина, – ничего, если я буду спать одна? У меня чуткой сон – просыпаюсь от малейшего шороха. Иногда люблю читать среди ночи.

– Я ничуть не против, дорогая, – усмехнулась Арлетта.

На секунду задержавшись, чтобы схватить банан, Янина выбежала на цыпочках из комнаты, словно прима-балерина после бурных аплодисментов.

– Ой, слава богу! – пробормотала Арлетта, когда дверь закрылась. – Без нее легче дышится.

– По-моему, она выступала раньше где-то в кордебалете, – шепотом ответила ей Саба. – Она жутко манерная.

– Ох… – Арлетта шутливо наклонилась и замахала руками, передразнивая танцовщицу, но тут же спохватилась. – Извини, нехорошо смеяться над людьми.

– Ну, что? – Она показала на кусок выцветшей ткани на перекладине. – Какую сторону этого прекрасного гардероба ты хочешь занять?

Сабе было все равно. После самолета ее ноги были все еще ватными, а в голове гудело. Пока Арлетта распаковывала свою сумку, она легла на кровать и стала слушать уличный шум, гудки автомобилей и цоканье конских копыт…

Когда она проснулась, Арлетта сидела напротив нее на своей кровати и неотрывно смотрела на какую-то фотографию. Потом убрала ее и вытерла глаза. Саба поняла, что лучше ей сейчас не лезть с расспросами, и сделала вид, что спит, а сама украдкой разглядывала подругу.

Арлетта сидела босая и уже переоделась в шелковую ночную рубашку персикового цвета, которая подчеркивала ее тонкую талию и безупречную грудь.

Она уже достала из сумки розовые шлепанцы с перышками, две спортивные майки – стандартный армейский комплект, изящные серебристые босоножки, шляпу хаки, косметичку с несколькими флакончиками, перочинный нож, светловолосый парик, роскошный корсет с атласными шнурками. При виде такого причудливого разнообразия Саба вспомнила, как в детстве у нее была картонная кукла с набором одежды для разнообразных стилей жизни: гламурной красавицы, женщины-вамп, спортсменки и наездницы.

И вдруг… ох! Какой ужас! Арлетта развязала холщовый мешок и извлекла из него маленького зверька. Услыхав пораженный возглас Сабы, она с улыбкой повернулась к ней.

– Не бойся, он не настоящий. – Она поднесла зверька к Сабе, обдав ее волной дорогих духов. – Разве не прелесть? Подарок от поклонника, абсолютно бесполезный в нынешних условиях, – добавила она. – Но я не могла бросить бедняжку, вот и вожу с собой. – Она проговорила эти слова тихо и грустно, словно речь шла о живом существе.

Сабе стало интересно, кто тот человек, сделавший такой подарок, и не он ли заставил ее плакать. Впрочем, они с Арлеттой были не настолько знакомы, чтобы она могла задать такой вопрос.

В ванной еще пахло терпким мылом, когда в нее вошла Саба. Она вымылась с головы до пят – прежде всего чтобы чем-то заняться, так как у нее почва плыла из-под ног. Она вообще не могла думать о доме. О маме, сидящей в цветастом кресле. Какое у нее лицо? Наверняка печальное… До нее в ванной мылась Янина и выложила свою фланельку для лица, зубную щетку, флакончик аспирина и шампунь – так аккуратно, словно пользовалась для этого специальной рамкой. Саба переоделась в чистую форменную сорочку, причесалась и удивленно посмотрела в зеркало. Неужели это она? Одна, в Каире, в профессиональной труппе?

И вот они вышли на улицу, на ослепительный свет и ужасную жару. Бывалая и опытная Арлетта остановила конный экипаж и велела отвезти их в ЭНСА.

…Кроули уже предупреждал их, что в Каире постоянные проблемы на дорогах: за последние три месяца сюда прибыли более 30 тысяч военнослужащих из Канады, США и Австралии. Когда Лев, акробат, спросил, зачем здесь столько военных, Кроули закатил глаза и ответил с холодной улыбкой.

– Поляк, ты что, всю жизнь провисел вниз головой на своей трапеции и не видишь, что творится вокруг? Война идет, немцы наступают.

Когда он отвернулся, Лев яростно покрутил пальцем у виска и сердито пробормотал: «Ублюдок…»

Невероятный город. Глядя на улицы из-за грязноватых занавесок экипажа, Саба еле дышала от охватившего ее восторга и жадно глядела на лавки, набитые до отказа шелками, одеждой и обувью, на темные пассажи, похожие на отверстые могилы, увешанные сумками и горшками, горками соблазнительных апельсинов и персиков. На узких улицах мелькали солдаты в военной форме, женщины с детьми на руках; мужчина вез на осле огромный канделябр.

На перекрестке их задержал полицейский, чтобы пропустить красный «Студебекер», едва избежавший столкновения с верблюдом, который вез навоз. Когда лошади замедлили шаг возле ресторана под названием «Али-Баба», Арлетта сообщила своим спутницам, что именно здесь гуляли военные.

– Ну… высокого ранга, – добавила она светским тоном.

В это время из ресторана выкатилась парочка вояк, которые явно пили долго и без разбора. При виде Сабы и ее спутниц они оживились. Один из них свистнул и покачал бедрами.

– Ой, честное слово! – Янина, с до смешного постным лицом, спряталась за занавесками. – Если все так будет и дальше, я уеду домой.

– Куда направляетесь, девочки? – с австралийским акцентом спросил Сабу высокий солдат. Правую сторону его лица обезобразил длинный шрам, придававший ему голодное выражение.

– Мы фронтовые артисты, – ответила за нее Арлетта. Ее волосы ослепительно сверкали на солнце. – Приходи на наши концерты, если хочешь еще раз на нас посмотреть.

– О-го-го, придем, – засмеялись гуляки.

– Так где же вас искать? – не унимался второй. Оба бежали трусцой рядом с их экипажем, к удивлению возницы, который пытался в шутку хлестнуть их кнутом.

– Пока еще мы ничего не знаем, – ответила Арлетта. – Следите за афишами.

– Я приду, любовь моя, – заверил Арлетту высокий. – А вот его нельзя пускать никуда. Он настоящий подлец и говнюк. – Янина возмущенно ахнула. – У него во всех карманах по ядовитой змее.

Извозчик хлестнул лошадей и, когда подвыпившая парочка осталась позади, восхищенно закричал:

– Ну и парни! Озорные!

– Бога ради, Арлетта! – пробормотала Янина, поправляя юбку; Саба заметила, что у нее обгрызены ногти. – Зачем ты с ними разговаривала? Зачем их поощрять?..

Они подъехали к штаб-квартире ЭНСА, и тут извозчик узнал, что его пассажиркам нечем заплатить. Радость на его лице сменилась невероятной злостью. Размахивая руками и закатывая глаза, он объяснил им, что они зарезали его без ножа, что теперь его лошадь умрет с голоду вместе с его женой и детьми.

– Прости, – сказала ему Саба на своем ломаном арабском. – Сейчас у нас нет ни пиастра, но, если ты подождешь, я достану деньги.

Рыжеволосый армейский офицер сбежал с лестницы с бурными извинениями. Он представился – капитан Найджел Фернес. Его веснушчатая рука сунула несколько бумажек в протянутую ладонь египтянина.

– Мы собирались заехать за вами, – пояснил он с робкой, неискренней улыбкой, – но нам отчаянно не хватает транспорта. Сегодня прибыли одновременно четыре группы артистов, вот и…

Вилли и акробаты ждали их в тесной комнатке на втором этаже. Рядом стучали на пишущих машинках женщины в военной форме. В углу жужжал огромный вентилятор. На столах лежали скоросшиватели, папки с надписью «Реквизит» и просто стопки бумаг.

Фернес сел под большой картой Северной Африки, испещренной флажками. При виде этой карты у Сабы задрожали от восторга коленки. Она здесь! Ого! Бог знает, куда теперь занесет их судьба фронтовых актеров!

В кабинет вошла Арлетта своей умопомрачительной походкой «от бедра», рассчитанной на демонстрацию безупречной фигуры.

– У нас есть шансы на чашку чая или печенье? – садясь на стул, поинтересовалась она у Фернеса и, пригладив на коленях юбку, жалобно добавила: – Дорогой, я умираю с голода.

Одна из секретарш тихонько хихикнула, а Вилли пробормотал: «Умница».

– Благодарю вас, но не надо меня так называть. – Фернес спрятал довольную ухмылку, но его бледное лицо порозовело. – Мы в армии, так что обращайтесь ко мне по уставу.

– О, небо! Пардон! – Арлетта заерзала на стуле, словно озорная школьница, и пронзила его своим взглядом женщины-вамп. – Я исправлюсь.

Она еле заметно подмигнула Сабе. Фернес повернулся к ним спиной и уставился на карту. Потом сдавленным голосом попросил одну из секретарш принести всем чай.

Чай прибыл в массивных белых кружках, испачканных пятнами от прежней заварки, вместе с тарелкой печенья «Гарибальди»[38]. Актеры жадно набросились на угощенье. Лишь Янина, сидевшая в элегантной позе, соединив колени и слегка наклонив в сторону длинные ноги, заявила: ей только чай, без сахара и печенья. Все вытаращили на нее глаза.

– Ты ведь ничего не ела весь день, – напомнила ей Арлетта, забыв про банан.

– Возможно, потом я что-нибудь поем, – томно ответила Янина. – Я всегда ем как птичка, даже в лучшие времена.

Присоединившийся к чаепитию Фернес сказал, глядя на Арлетту:

– После выступления вы зайдете в какое-нибудь кафе. Невозможно думать на пустой желудок. – И робко улыбнулся.

– Вы ангел, – прошептала Арлетта, заглядывая ему в глаза. Одна из машинисток, невзрачная, с икрами хоккеиста, возмущенно закатила глаза, но Саба была в восторге. Когда-то мать обвинила ее в кокетстве, и Саба обиделась на нее – она считала, что если тебе кто-то нравится, дай ему это понять. Как правило, это происходит само собой, не нарочно. Но тут она с удовольствием наблюдала за Арлеттой – чемпионкой флирта. В ее игре было много юмора и жаркой энергии, а еще ей было плевать на окружающих.

Фернес проворно встал и шагнул к карте.

– Что ж, начнем, – проговорил он, беря в руки указку. – По очевидным причинам мы не можем и не должны рассказывать вам о текущей обстановке в Египте и Средиземноморье. Скажу лишь в самых общих словах – то, что произойдет здесь в ближайшие месяцы, возможно, окажет решающее влияние на весь ход войны – в стратегическом и политическом плане.

Он приколол на висевшую возле карты доску чистый листок бумаги.

– Итак, напоминаю, – продолжал он. – В течение последних трех месяцев в Каир прибыли союзные войска из Канады, США и Австралии. С какой целью? Дело в том, что теперь, после оккупации Франции противником, большая часть Средиземноморья оказалась отрезанной. Почти не осталось плацдармов, где мы и наши союзники могли бы вступить в бой и оказать широкомасштабное сопротивление немецким войскам.

Он изобразил на бумаге большого паука.

– Мы находимся вот тут, в центре. – Он ткнул указкой в брюхо паука, затем наметил контуры Египта с Суэцким каналом по одну сторону и Ливией по другую. – Наши парни будут защищать эти районы, а также Суэц и нефтяные залежи Ирака и Ирана. Здесь, в пустыне, у нас сосредоточены тысячи солдат. – Он показал на пустую стену над картой. – Некоторые из них находятся там с сорокового года, им очень тяжело. Жара, как видите, немилосердная, продовольствия и боеприпасов часто не хватает. Им отчаянно нужны хоть какие-то развлечения.

Янина, закусив губу, не отрывала глаз от карты. Арлетта наматывала прядь волос на указательный палец.

– Я сообщаю вам все это, – все крохи школьного воспитания исчезли, когда Фернес обвел взглядом актеров, задерживая взгляд на каждом лице, – поскольку кое-кто из артистов, побывавших здесь в последнее время, считал Каир чем-то вроде тихой заводи или курорта. Это далеко не так. И очень важно, чтобы вы осознали серьезность нынешней ситуации. Между прочим, – он понизил голос, – в настоящий момент штаб-квартира готова аннулировать это турне. Не исключено, что вас быстро эвакуируют. Я говорю это не для того, чтобы вас напугать, – мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вы были в безопасности. Но я обязан вас предупредить.

– Вы даже не можете сообщить, куда мы поедем? – напряженным голосом спросила Янина. – Нам вообще ничего не говорят.

– В ближайшие недели вам предстоят небольшие поездки, – ответил Фернес. – Вы постепенно привыкнете к такому графику. В данный момент, – он тяжело вздохнул и вытер лоб платком, – я не знаю, на чем вас возить на выступления: на ковре-самолете, грузовике или в скорлупке грецкого ореха.

Арлетта и Саба засмеялись. Янина нервно стучала по полу левой ногой; ее глаза были закрыты, словно во время молитвы.

– На Мальте я ездила на грузовике, на котором возят свиней, – сообщила Арлетта. – Вонь неописуемая! Потом я несколько дней не могла отмыть волосы от мерзкого запаха. – Она взяла волосы в горсть, подняла их, разжала руку, и они упали на ее плечи сияющей волной.

Фернес взглянул на нее с облегчением.

– Замечательно. Значит, вы понимаете, что к чему. – Он посмотрел на часы. – Вам придется заполнить анкеты. – Он раздал семь бланков желтоватого цвета. – Не торопитесь – сделаете это утром во время завтрака.

– Что такое N15? – спросила Янина, заглянув в бланк анкеты.

– Если вы попадете в плен, – сказал Фернес, – вы не должны сообщать врагу, что вы военнослужащие Британских Вооруженных Сил. Будем надеяться, что вам это не потребуется.

Вот еще несколько важных рекомендаций, – добавил он. – Не ешьте продукты из местных лавок, не пейте воду, не вскипятив ее. Насчет свежих продуктов правило такое: вы можете отварить их или очистить? Если нет, тогда забудьте о них. Насчет местных жителей: никогда не гуляйте тут в одиночку, даже возле лагеря. Никогда и ни при каких обстоятельствах не заходите в местные населенные пункты. У некоторых местных мужчин свои представления о наших женщинах, артистках ЭНСА. – Он деликатно кашлянул. – Они считают, будто вы… ну… как бы мне это назвать…

– Доступные, – подсказала Арлетта. – В Западной Африке один мужчина предлагал за меня две тысячи овец. Пожалуй, надо было согласиться.

– Вот такие дела. – Тонкая кожа Фернеса снова порозовела. Он сорвал со стены своего паука и, казалось, уже мечтал отделаться от них.

– Что там насчет жалованья? – напомнила Арлетта. – Или я что-то прослушала?

– А-а… Извиняюсь. – Он отпер свой стол и вручил всем по маленькому конверту. – Это за первую неделю: десять фунтов каждому, авансом. Впредь вы будете получать деньги в НААФИ[39]. Я вижу, что вам сегодня не помешает основательно подкрепиться. Кроме того, на время гастролей вы получаете офицерский статус, а с ним и право пользоваться офицерской столовой.

Когда они спускались вниз по скрипучим ступенькам, он сообщил, что репетиции начнутся на следующий день, а до конца недели они дадут пару концертов.

– Мы надеемся, что сегодня в Каир приедет Макс Бэгли, ваш руководитель, – сказал он. – Если вы будете делать то, что он говорит, у вас не будет проблем. Он опытный человек. На сегодня все. Вы свободны.

Так закончился их недолгий инструктаж.

Глава 7

«Дорогая Саба, – написал он. – мне очень жаль, что тогда все так вышло. Вероятно, я показался тебе ветреным ловеласом, но та девушка – не моя подружка, а невеста моего недавно погибшего друга. Пожалуйста, дай мне знать, куда тебя направляют, когда ты пройдешь все проверки».

Он не мог заставить себя написать подробнее о Джеко, не хотел прикрываться его именем – это казалось ему подлостью.

Джилли обняла его за шею, потом, когда они разговаривали, держала его за руку. Саба это видела. Когда тот ее новый парень подошел к ним, Джил виновато улыбнулась, и Дом, вероятно, ответил ей тем же. Как странно, что печаль можно было принять за флирт.

«Дорогой пилот-офицер Бенсон, – ответила ее мать, – я подумала, что вы можете мне помочь. Я случайно, по ошибке, вскрыла письмо, которое вы прислали моей дочери. Она уехала в … – в этом месте цензор вырезал большую дыру, – и с тех пор мы не получили от нее ни словечка. А вы? Раз вы служите в армии, может, вы располагаете большей информацией? Мы с мужем очень беспокоимся за дочь.

С искренним приветом,

Джойс Таркан».

Когда пришло это письмо, он находился возле Брайз-Нортона, обучал там молодых пилотов и маялся. Теперь было намного спокойнее, чем в дни Битвы за Британию[40]. Когда они не летали, воздух в клубе-столовой делался затхлым от скуки, сигаретного дыма, бесконечной игры в криббедж[41]. Как только он получил увольнительную на день, он сразу уехал, радуясь полулегальному поводу вырваться.

Поезд нырнул в туннель под рекой Северн, Дом погрузился в густой мрак. Заскрежетали тормоза, зашипел пар. Сонный проводник объявил, что они, не исключено, застряли тут надолго.

Эти слова были встречены веселым смехом и возгласами пассажиров – такие происшествия стали уже чем-то будничным, неизбежной частью жизни. Но Дом, обливавшийся потом в душном вагоне, нервничал и злился на самого себя. После ранения он страдал клаустрофобией и прекрасно понимал, что должен перебарывать ее, если снова хочет стать боевым летчиком. Приступы начинались внезапно – у него перехватывало горло, а тело превращалось в бешено работающий насос, который взорвется, если Дом не восстановит нормальное дыхание или не убежит куда-нибудь. Ему было досадно, что даже застрявший в туннеле поезд мог вывести его из равновесия.

Он опустил голову и тяжело дышал, охваченный ужасом, а когда приступ прошел, спросил себя, зачем он вообще затеял эту охоту на диких гусей. Девушка улетела в Северную Африку; во всяком случае, на это намекал швейцар. Ей совсем не нужно синее пальто, которое лежало сейчас на багажной полке над его головой. В правом кармане он обнаружил филигранную золотую ладонь – ее амулет. Он сунул его в карман шинели.

Сейчас он нащупал амулет. В школьные годы он увлекался магическими амулетами, и теперь сразу понял, что это Хамса, или «рука бога», оберегающая от злого, завистливого глаза, от ненависти и зависти окружающих, способных убить в человеке все мечты и желания. Недаром египтянки в деревнях мазали лица своих детей грязью, а в английских семьях детей приучали с малых лет не хвастаться.

Кембридж и Королевские ВВС выбили из него эту магическую чепуху, но его пальцы тем не менее судорожно сжимали во время приступа золотой амулет, словно искали поддержки у крошечной ладони. А когда его пульс вернулся к норме, а едкий пот высох, он с насмешкой сказал себе: Дом, неисправимый циник, ты оказался в поезде, который никуда не идет, – ох, уж эта твоя подсознательная склонность к мелодраматизму!

Напротив Дома сидела хорошенькая девушка из женского корпуса, грациозно поставив ноги в шелковых чулочках и грубых армейских туфлях. Она развернула упаковку бутербродов и предложила ему присоединиться. Он поблагодарил и отказался. Она аккуратно поела и, вытерев губы платочком, поинтересовалась, в какой эскадрилье он служит.

Он ответил, что пока еще ни в какой, и она нерешительно рассказала ему про какого-то своего знакомого, который летал на ночных истребителях во Францию. А ее взгляд обеспокоенно спрашивал: нравится ли ему беседа? Не слишком ли я раскованная? У нее были рыжеватые волосы и остренький подбородок. Ну, и ножки, конечно. В другой раз, в другом настроении он бы ответил ей взаимностью. Они обменялись бы телефонами, посидели бы в ресторане, а то и легли бы в койку. Ведь теперь все стало просто: ты утешался, как только мог, а она, кажется, была приятной, спортивной девчонкой. Но он снова уткнулся в свою газету, и улыбка на ее лице увяла.

Уже в полудреме он слышал, как с ней заговорил какой-то военный с приятным глостерским рыком. Чиркнула спичка, они закурили. Он рассказал девушке, как несколько недель назад на этот самый поезд пикировал немецкий истребитель и как машинист гнал состав со скоростью девяносто миль в час.

– Ох, надеюсь, что сегодня этого не случится, – вежливо ответила она; в ее голосе звучала нотка отчуждения, не располагавшая к продолжению беседы. Как постичь прихотливость человеческих желаний? Почему ей приглянулся именно он, притворявшийся теперь, что дремлет над своей газетой? Почему она не казалась ему интересной?

Он вспоминал глаза Сабы – какого они цвета, темно-карие или посветлее? Они глядели на него, словно зверьки из клетки, сквозь вуаль на той нелепой шляпке; в них светилась, пылала жизнь. А в одной из ее песен, той, что о боге, благословляющем одинокое дитя, звучала мольба о независимости, о жизни и достоинстве. Впрочем, нет, теперь он понял – о мужчине.

Вне всяких сомнений, она хорошенькая, но в госпитале он научился не доверять привлекательности. Сколько девушек на его памяти выбегали с криком из палаты, когда видели новое лицо своего парня. Аннабел хотя бы более-менее соблюдала приличия, заверяя его, что дело не в нем, а «в ситуации в целом», как она неопределенно выражалась, и в ее бледно-голубых глазах светилась искренность. Эта мысль привела его к Питеру, близкому приятелю из Кембриджа, у которого было три страсти в жизни – девушки, Т. Элиот и автомобили. Как-то раз Питер сидел на мосту возле Кембриджа и прочел ему вслух строки из «Четырех квартетов»: «Научите нас вниманию и безразличию». Дом неожиданно вспомнил именно их.

За год до того, как его боевая машина была сбита над Францией, Питер купил за пять фунтов у местного механика ослепительно-зеленый «Остин». Он буквально не верил своему везению, и они гоняли на нем как сумасшедшие по окрестностям Оксфорда, благо дело было летом и погода стояла прекрасная. Автомобиль взорвался через неделю. В последний раз Дом видел Питера сидящим на траве среди обломков железа.

– Во всем виноват я сам, – заявил тогда Питер. – Я вел себя словно идиот – польстился на цвет, словно на красивые глаза девушки. – Чуть помолчав, добавил: – Тачка была безнадежно дрянная.

В туннеле по-прежнему было темно. Чтобы чем-то заняться, Дом перечитал при свете фонарика письмо от матери Сабы. Прочитав его в первый раз, он ощутил укол разочарования – все-таки Саба действительно ушла, бросив ему вызов. Ему, с его нетерпеливым характером, захотелось все исправить. Но потом он почувствовал даже какое-то облегчение.

Ведь что он знал об этой девушке? Только то, что она пела. Да еще он восхитился ее храбростью, ведь когда он сообщил ей, откуда хирург взял кожаную заплату для его лица, она весело расхохоталась.

Бывают в жизни такие моменты, когда ты не можешь ничего толком объяснить или понять, но они все равно падают в лузу с точностью бильярдного шара.

«А птица звала, в такт неуслышанной музыке, скрытой в кустарнике»[42].

В какого идиота он превратился! И все из-за этой проклятой войны.

Над Кардиффским заливом моросило, когда Дом шел к Помрой-стрит. Дождь тихо падал на жемчужное море, где едва виднелась линия, разделявшая воду и небо. Кричали чайки. Из-за дождя расплывались очертания домов. На углу площади Лудон капли барабанили по брезенту, укрывшему овощной стенд возле лавки «Зелень из Среднего Востока». «Так вот где живет Саба», – подумал он.

Дом поднял воротник шинели и взглянул на часы. У него увольнение ровно на сутки. До лондонского поезда оставалось максимум три часа.

Ему улыбнулась женщина в сари, с надетым сверху макинтошем. Мимо проехал мальчишка на велосипеде.

– Где ваш самолет, миста? – крикнул он.

На углу следующей улицы один из домов был разрезан бомбой и так и стоял, бесстыдно обнаженный, будто девушка в спущенном трико или как дешевая театральная декорация – выцветшие розовые обои, зеленая плита, закопченные балки. Бедный дом на бедной улочке.

Вот они какие, улицы Сабы. Пресловутый залив Тайгер-бей. Она тогда дразнила Дома и одновременно предупреждала.

Завороженный ее природным умением держаться с достоинством и неколебимой уверенностью в себе, он почти не думал о ее происхождении. Теперь ему пришлось совместить в своем сознании два ее образа. Родители Аннабел владели в Уилтшире прелестным старинным особняком эпохи Тюдоров, в их домашнем пруду плавали лебеди и утки. Еще у них были апартаменты на Линкольнс-Инн. Его матери эти люди необычайно нравились – их практичность, безупречная мебель, их сезонный билет в Глайндборн[43]. Возможно, она планировала, что свадебные торжества пройдут в их саду. У него пока еще не хватало духа рассказать ей про предательство Аннабел.

Возле входной двери дома на Помрой-стрит висел бронзовый молоток в виде львиной головы. Доминик набрал в грудь воздуха и постучал.

Появилась старуха в черном платье и галошах. В полумраке сверкали ее темные и любопытные глаза.

Всю дорогу, пока он шел по закопченным улицам, спускавшимся к заливу, он вел сам с собой разговор, завершившийся таким решением: он приехал сюда лишь для того, чтобы вернуть синее пальто. Если мать Сабы попросит какой-нибудь помощи, он сделает все, что в его силах, а потом потихоньку улизнет. Никакого намека на то, что он пылкий поклонник молодой актрисы, просто с его стороны это акт доброты, не более того.

Но лицо старушки осветилось радостью при виде него. Она схватила его за рукав и ужасно засуетилась.

– Джойс, скорее сюда! – закричала она через плечо, словно он был библейский блудный сын. – Скорее! Иди сюда! Здесь тот парень!

В конце коридора распахнулась дверь; вышла миловидная женщина лет сорока. С накрашенными губами и свежим перманентом на густых, темных волосах. Женщина явно следила за собой либо специально нарядилась по какому-то случаю.

Она пригласила его в гостиную – уютную, с маленьким камином. В углу стояло пианино с нотами на пюпитре. Старушка перехватила его взгляд и улыбнулась.

– Я уметь играть, – похвасталась она. – Саба меня учить. Она очень любить.

– Тансу, – твердо сказала Джойс, – иди и сними галоши. Я приготовлю мистеру Бенсону чай – или вы хотите кофе? У нас есть и то и другое.

– Пожалуйста, кофе, – попросил он и тут же спохватился: – Если у вас его достаточно. Ну, там, военное время, ограничения и все такое, – смущенно добавил он.

– По-турецки? По-английски? Мой супруг работает на судах, и кофе у нас есть.

Ох, я назвала вас «мистер». – Она осторожно взглянула на него. – Я забыла ваше звание.

– Пилот-офицер, – сказал он. Вообще-то, его скоропалительное повышение в звании не казалось ему реальным – скорее, незаслуженным, как и то, что он уцелел.

Он бросил быстрый взгляд на стену с книгами, на граммофон с аккуратной стопкой пластинок. Эти люди не укладывались в его представления о типичной рабочей семье.

Над граммофоном висела в рамке фотография: солидная женщина в темных очках на фоне Сфинкса.

– Умм Кульсум, – с готовностью пояснила старушка, уже сменившая галоши на пестрые домашние шлепанцы, и с безграничным обожанием взглянула на портрет. – Очень, очень хорошо. – Она жестом показала на пластинки и даже ласково погладила их ладонью. – Красиво.

Пока они ждали кофе, она принесла еще один снимок и осторожно положила ему на колени. На нем была Саба, на сцене, в длинном платье из какой-то атласной ткани, с цветком в волосах, со своей открытой улыбкой. В полутемном зале, похожем на большой ангар, сидели парни с тонкими мальчишескими шеями. Словно морские анемоны, тянущиеся к свету или пище, они подались в ее сторону. Дом представил, какие ужасные мысли бродили в тех коротко стриженных головах, и на минуту ощутил неловкость. Его приезд показался ему нелепым и смешным.

– Саба и «Весенние мелодии», – гордо пояснила старая турчанка и подняла кверху два пальца. – Второй концерт… – Она изобразила бурные аплодисменты и станцевала, шаркая по полу шлепанцами.

Вернулась Джойс с подносом в руках.

– Тансу, – сказала она. – Возьми шинель у молодого человека и дай ему выпить кофе. Пожалуйста.

– Да, кстати, вот пальто… – Он отдал сумку, стоявшую возле его ног. – Саба забыла его, когда мы зашли с ней перекусить.

– Господи. – Джойс поставила на стол поднос и вытащила пальто из сумки. – Господи, какая она беспечная. Типично для нее. Послушайте… Я не хочу быть невежливой, но вы к нам надолго? – Она устремила на него взгляд. – Через час мне нужно идти на фабрику.

– Мой поезд отправляется в четыре, – сообщил он. – Завтра у меня полет. – Он сказал это, чтобы успокоить себя, а не ради хвастовства.

– Вы летаете на «Спитфайрах» или «Харрикейнах»? – К хозяйке снова вернулась вежливость. Она налила Дому кофе из маленького бронзового сосуда.

– Сейчас на «Гарвардах»[44], – ответил он. – Я служу в учебном подразделении. С вашей дочерью я познакомился в госпитале, после того как меня сбили на побережье. Но теперь я в полном порядке.

– Я вижу. – Впервые за все время она улыбнулась.

– Она пела в нашей палате.

– Да, до отъезда она иногда выступала… – Джойс снова нахмурилась и поджала губы. Сделала маленький глоток, поставила чашку и тяжело вздохнула.

Вернулась старушка. На этот раз она принесла на деревянном блюде чашу с турецким горохом.

– Пожалуйста. – Она показала на чашу. – Ешь. Давай.

– Благодарю вас, миссис Таркан.

– Тансу, – твердо заявила она и приложила руку к необъятной груди. – Мое имя Тансу. Ох! – Она увидела синее пальто, и ее узловатые пальцы нежно погладили сукно, словно драгоценную реликвию.

– Расскажите мне подробнее, где вы встретили Сабу, – попросила мать.

При упоминании имени внучки Тансу застонала, а ее старые, печальные глаза впились в Дома. Джойс крутила в руках чашку, так и не сделав больше ни глотка.

– Я лежал в госпитале. В Ист-Гринстеде, – начал он. – Она приехала, чтобы дать концерт, – по ее словам, ее направили к нам в последнюю минуту вместо какой-то другой певицы.

Он взглянул на Джойс, сидевшую на краешке стула. «Спеши, спеши, – говорила птица».

– Я сразу понял, что она замечательная. – В какой-то миг они смотрели в глаза друг друга.

– Да, – согласилась Джойс. Покачала головой и тяжело вздохнула. – И эгоистка.

Ее голос задрожал от сдерживаемого гнева.

– Эгоистка?

– Да. Думает только о себе. – Она нахмурилась и поставила чашку на стол. – После ее отъезда мы ни одной ночи не спали спокойно.

– Где она сейчас?

– В том-то и дело, что мы не знаем.

Старая Тансу, раскрыв рот, слушала их диалог, потом еле слышно застонала и уткнулась лицом в фартук.

– Тансу, ты не принесешь печенье? Принеси с кухни печенье. – Когда старушка ушла, Джойс сказала: – Она не все понимает, но я не хочу, чтобы она это слушала. Она и так плачет каждую ночь.

Тут только Дом заметил темные круги под глазами матери и панический страх в ее взгляде, который она с трудом сдерживала.

– Вы даже приблизительно не знаете, где она?

– Около недели назад мы получили аэрограмму о том, что она в Египте, в Каире, и скоро куда-то уедет. Она пишет, чтобы мы не беспокоились, у нее все хорошо. С тех пор – ничего.

Дом видел, с каким трудом она сдерживала свое отчаяние, и впервые в жизни почувствовал, как тревожатся те, кто остается в тылу. Прежде он не разрешал себе думать об этом – о своей собственной матери, сидящей в холодной гостиной за вышивкой либо лежащей в ночной темноте и вслушивающейся в рокот самолетов – может, и его машины.

– Неделя не срок, – мягко возразил он. – Почта работает отвратительно. А где же?.. – Он замялся. В войну можно ожидать чего угодно.

– Ее отец?

– Да.

Джойс показала на стоявшую на каминной полке фотографию. У мужчины было красивое лицо с волевым подбородком, пронзительные черные глаза, густые темные волосы – он не походил на англичанина.

– Его имя Ремзи, – сказала она. – Он работает инженером на судах компании «Файффс». После случившегося он вообще не разговаривает со мной и винит во всем меня. – Она зябко передернула плечами.

Тансу вернулась с кухни. В одной руке она несла жестяную коробку с печеньем, в другой – музыкальный инструмент, похожий на лютню.

– Это мой. Тамбур. – Она с гордостью подняла кверху инструмент.

– Ах, вы все музыканты, – вежливо заметил Дом.

– Она не играет на нем; играл ее муж, – пояснила Джойс. – Но тут, у залива, всегда было много музыки. До войны к нам даже приезжал Хоуги Кармайкл[45].

Старушка поставила печенье на стол и взяла новую фотографию.

– Мой сын, – сообщила она. – У меня четверо сыновей: трое финиш. – Ее лицо дрогнуло. – Его нету сейчас. Когда он…

– Тан, предоставь это мне! – Джойс почти кричала. – Пожалуйста!

– Когда она уехать… – продолжала Тансу, игнорируя ее слова, – когда она уехать, – она ткнула пальцем в фото Сабы, – он… – Она замахнулась воображаемой палкой, потом сердито покачала головой. – Очень, очень плохо…

Все молчали. Джойс крутила в пальцах чашку.

– Это правда, – проговорила она наконец. – Он спокойный, добрый, но очень рассердился, когда узнал, что Саба выступает с концертами. И ЭНСА стала последней каплей. Но что она могла поделать? Она не может не петь, а мы поначалу ее поддерживали – отец и сам страшно гордился ее успехами. Да ведь вы ее слышали.

– Да, слышал, – подтвердил Дом. – И я вас понимаю.

Тансу снова устремила на них свои старые глаза, потом вскочила и стала возиться с граммофоном.

– Не сейчас, Тан, – остановила ее Джойс. – У меня мало времени. Мне нужно еще кое-что рассказать.

Внезапно она улыбнулась.

– Послушайте. Я ведь даже не спросила, зачем вы к нам приехали.

– Ну… вообще-то… – Он покосился на синее пальто и устыдился своей лжи.

– Но вы можете нам помочь? Ведь вы теперь знаете нашу ситуацию? – В глазах матери вспыхнула искорка надежды.

– Пожалуй… я не знаю точно… Вас еще что-нибудь беспокоит?

– Ну… может, я скажу глупость. Но мой муж предполагает, что готовится что-то серьезное.

– Почему?

– Обычно в ЭНСА принимают с двадцати пяти, а ей двадцать три, да и уехала она очень поспешно; по его словам, обычно отводится несколько месяцев на прививки от малярии, проверки и прочее. С чего бы такая спешка?

– По-видимому, там срочно потребовались артисты – ведь, кажется, в Северную Африку переброшены три с половиной тысячи союзников в помощь Восьмой армии. Разворачивается война в пустыне. – Его мозг лихорадочно работал.

– Я вообще не понимаю, что мы делаем в Африке, – грустно сказала Джойс. – Ведь это так далеко от нас.

– Да, – осторожно согласился он и хотел было объяснить стратегическую важность этого региона, но решил, что сейчас не время. При этом он уже подумывал о 89-м авиакрыле, дислоцирующемся в Северной Африке. Он уже побывал там однажды во время учебного полета, просидел две недели в пустыне возле вади. Там они пили дрянной джин и ждали жарких боев.

– Возможно, у меня что-нибудь получится, – сказал он вслух. Да, ему хорошо запомнились те полеты в бескрайней пустыне под огромным, синим небом; там он больше всего чувствовал себя птицей.

– У вас там есть знакомые? – спросила она.

– Ну, немного, но есть. – Не стоило будить в ней надежду. – Но давайте вернемся к вашим словам. Почему ваш муж считает, что там срочно понадобилась именно Саба?

– Не знаю, – сухо ответила Джойс. – Его надо спросить. Возможно, он все преувеличивает. У него остались в памяти ужасные воспоминания о Турции и вообще об этом регионе. Во время Первой мировой в его деревне пропали многие жители. Сам он плавал в это время в море. Он считает, что его братья были казнены. Бедняга. – Она тяжело вздохнула. – Неудивительно, что он так напуган.

– Саба знает об этом?

– Нет. Она для него всегда как солнечный лучик – вернее, раньше была. Ему хотелось, чтобы она всегда оставалась такой.

– Какой она была? – вырвалось у него. – Ну, в детстве.

– Прелестной озорницей! Моя тетка говорила: «Я еще не видела такого ребенка – когда она входит в комнату, все озаряется светом». Но одновременно и упрямицей. Иногда мы ездили в Долины к моим родителям; у них была лошадь и повозка, и Саба всегда требовала, чтобы ей дали в руки вожжи, даже в четыре года. «Дай мне, мама! Я умею! Ведь это не твоя лошадка». Однажды, когда мы сидели в повозке, лошадь понесла. Дочке ужасно понравилась быстрая езда; она говорила, что это был лучший день в ее жизни.

Джойс засмеялась, и Дом отметил, что она красивая женщина.

– Еще Сабе с детства нравились разные исполнители: Билли Холидей[46], Дина Шор[47], Хелен Форрест[48]. Когда мы купили пластинку Дина Мартина[49], на которой записана «Deep Purple», она слушала ее миллион раз, мы просто с ума сходили, так нам надоело, а она часами сидела в своей спальне и учила слова песен.

Но она еще и беззаботная. – Мать снова недовольно покосилась на пальто дочери. – Все время думала о песнях, поэтому… – Она внезапно впилась взглядом в Доминика. – Слушайте, так вы нам поможете?

– Пока не знаю. Скорее всего, у нее все нормально. Просто почта там фантастически медленная. После моего отъезда вы наверняка получите письмо.

– Я не знаю, что и думать, – вздохнула Джойс. – Кажется, она там от всего в восторге. Она всегда радуется, когда работает. Но ведь она слишком доверчивая и простодушная.

– Если я попаду туда, – сказал он, обдумывая свои планы, – что мне передать Сабе? Ведь я посторонний человек и не могу приказать ей вернуться домой. – Внезапно его поразила нелепость его слов.

– Нет! Нет! Нет! Не надо этого делать. – Лицо Джойс внезапно оживилось, и она помолодела лет на десять. – Для Сабы это замечательный опыт. Вы просто повидайте ее. Ну, не знаю… передайте ей, что я ее понимаю, но… Я просто хочу убедиться, что она в безопасности.

Она покосилась на часы, стоявшие на камине. Три двадцать.

– Мне пора на работу, – сказала она.

– Мне тоже пора.

– Если хотите, можем пойти вместе.

– Последний вопрос. – Он понял, что ему важно это знать. – Вы вскрываете все ее письма? То есть те, которые ей присылают незнакомые люди?

– Чаще всего. – Она с вызовом посмотрела на него. – Я не хочу, чтобы ее отец разозлился еще сильнее. Если бы вы знали его, вы бы меня поняли.

– Ей пишут?

– Только молодые люди. Такие, как вы.

Он ощутил укол ревности, такой острый, что даже удивительно. Он не имел на это права, но испытывал.

– Молодые люди, которые слышали ее пение?

– Да, и, конечно, Пол.

– Пол?

– Ее жених, бывший, – с горечью ответила Джойс. – Приятный молодой человек, из хорошей семьи, будущий школьный учитель. Он точно бы женился на ней. Она бросила его перед тем, как уехала в Лондон, – выскочила из машины и убежала. Так разозлилась. Я до сих пор не знаю толком, что у них произошло, – но он страшно переживал. Такие, как она, чуточку похожи на электричество – не понимают, что могут сильно ранить.

Дом не понял, что это – предостережение или угроза.

Но потом, когда они вместе шли по Помрой-стрит, он неожиданно понял, что его переполняет огромный восторг.

Он испытывал прилив сил, он снова хотел летать, хотел сражаться. По разным причинам, не только чтобы отомстить за Джеко. Присутствие Сабы добавит остроты и интереса этому приключению, поможет быть осторожнее – и веселее. Дом был уверен, что на этот раз не будет гореть в самолете.

Глава 8

Каир

Прошло две недели после их приезда в Египет. Девушки завтракали в ресторане при маленьком отеле под названием «Минерва», по соседству с их жильем. Дворик ресторана был симпатичный: на его стенах цвели жасмин и бугенвиллеи, в центре плескался фонтанчик. В шелковистом шелесте его струй было что-то гипнотическое. В то утро Саба сидела там одна. И тут в ресторан вошел долговязый англичанин.

– Меня зовут Дермот Клив, – представился он с широкой улыбкой. – Я делаю армейские сюжеты для Би-би-си. Надеюсь, что скоро запишу передачу с вами. – Он словно пытался ее заверить, что это не обычное заигрывание с красивой девушкой.

Он был молодой, симпатичный, с орлиным носом и голубыми глазами, очень умными. Она сняла темные очки – они были первые в ее жизни и очень ей нравились, – и сунула их в очечник из свиной кожи.

– Мои коллеги немного задерживаются, – сообщила она. В самом деле, Арлетта с Яниной задерживались из-за ванной. Саба прикинула, не закурить ли ей сигарету; это была еще одна ее новая привычка, хоть иногда это вызывало у нее кашель.

– Можно я составлю вам компанию и выпью с вами кофе? Вам это не будет очень неприятно? – спросил Клив. – Когда придут ваши подруги, я удалюсь.

– Конечно, – ответила она. Наступила небольшая пауза. Он сел за столик и положил на соседний стул свою панамскую шляпу.

Самир, смазливый официант, выбежал из кухонной двери, раздвинув занавеску из бусин. Над головой он нес блюдо со свежими персиками, дынями и бананами. Он с восторгом узнал, что Саба наполовину турчанка, и всегда уделял ей особое внимание.

– Ваш обычный завтрак, мадам? – спросил он. Каждое утро Саба и ее спутницы наслаждались настоящим кофе, настоящими яйцами, настоящим сливочным маслом и маленькими бананами Moza cavendishii, самыми вкусными в мире.

– Я подожду остальных, – ответила она, надела темные очки и вставила сигарету в мундштук. – Тут все так вкусно, просто не верится, – сказала она Кливу. – После карточек. Только мне стыдно.

– Ох, совершенно напрасно. – Он щелкнул зажигалкой и поднес ей огонь. – Наслаждайтесь, пока есть такая возможность. Вот отправитесь на гастроли, и вам придется сидеть на сухарях и консервах. Кстати, вам уже известно, когда вы уедете?

– Пока нет.

– Очень скоро. – Он вытянул ноги. Две пташки, клевавшие под столом кусочек хлеба, вспорхнули и улетели.

Самир суетился возле них, поправлял салфетки и наливал кофе. Когда Саба поинтересовалась, как у него дела, он лучезарно улыбнулся и ответил: «Il-hamdu li-llah».

– Что он сказал? – с ленивой улыбкой спросил Клив.

– «Il-hamdu li-llah» означает «Слава богу» – выражение на все случаи жизни, от «хорошо» до «я умираю, но должен с этим смириться».

– Вы всегда разговариваете с официантами на их языке?

– Нет, – засмеялась она, – я знаю лишь несколько слов. Меня научил папа – он турок. – Она погасила сигарету: фу, гадость! Сколько пройдет времени, прежде чем она научится получать удовольствие от курения?

Клив взял два куска сахара и положил в кофе.

– Так вы говорите по-турецки? – Он откинул со лба прядь волос и с любопытством посмотрел на нее, щурясь от солнца.

– Да, более-менее. Мы разговариваем дома.

Вернулись воробьи и снова набросились на хлеб.

– Хитрые паршивцы, – усмехнулся Клив. – Должно быть, это самые жирные воробьи в Каире. Они арендуют эту площадку.

В дверях ресторана раздался легкий шум. Вошла Арлетта – ремень туго затянут, волосы блестят на солнце.

Клив быстро вскочил.

– Все-все, я удаляюсь и оставляю вас с вашими подругами, – сказал он. – Приятного аппетита.

Да, я вот что хотел у вас спросить. – Он взял шляпу и повернулся к Сабе. – Где вы репетируете?

– В старом кинотеатре на улице Шария Мансур, – ответила она. – Сегодня у нас первая серьезная репетиция с Максом Бэгли.

– Нервничаете? – В его улыбке было что-то загадочное.

– Чуточку.

– Возможно, я загляну туда, – сказал он. – Мы с Бэгли знакомы еще с Оксфорда. Делали совместно несколько программ.

Она надеялась, что он добавит: «Вы должны спеть в одной из них», но он ничего не сказал.

– Да, кстати, не бойтесь Бэгли, – сказал он напоследок. – У него ужасная репутация, но на самом деле он овца в волчьей шкуре и очень-очень талантлив. Вы многому у него научитесь.

– Приятный мужчина, – одобрила Арлетта, глядя на элегантную спину уходившего Клива. – Что он хочет?

– Он сказал, что делает тут радиопрограммы для армии, – ответила Саба. – Ты его знаешь?

– Нет, тут все время меняются режиссеры. Но он интересный.

– Да, обаятельный и очень дружелюбный, – добавила Саба. – Ох, если я буду и дальше так питаться, то скоро не влезу ни в одно из своих платьев, – посетовала она, намазывая маслом второй горячий круассан. – Я еще никогда в жизни не завтракала так вкусно.

– Сегодня все нормально? – Арлетта ласково посмотрела на нее, взяв за руку. Накануне вечером она застала в ванной отчаянно рыдавшую Сабу и крепко ее обняла, отложив свой мешочек для мыла и губки.

– Да, все хорошо, – ответила Саба. – Понимаешь, просто… – Тоска по дому нападала на нее словно дикий зверь; она сама не ожидала, что так будет. То отчаяние на лице мамы, когда поезд тронулся. Как мама махнула ей рукой в последний раз. Как жалко, что накануне отъезда у нее вырвались подлые слова о том, что мама никогда не могла постоять за себя… Да и кто бы смог на ее месте? А вдруг на нее упадет бомба? И на Тан, на них всех?

Арлетта похлопала ее по руке.

– Да, часто бывает больно, словно от удара под дых. Но у тебя все будет замечательно, детка. Скоро начнем работать.

– Ты права, тогда у нас будет веселее на душе. Работа – лучшее лекарство, – согласилась Саба. Но в тот момент ей снова стало грустно, и ей захотелось, чтобы Арлетта занялась своим завтраком и перестала ее уговаривать. Самир как раз принес новые порции кофе и еще одну корзинку с горячими круассанами.

– Пожалуйста, кушайте-кушайте, – сказал он. – А то вы слишком… – Он свел пальцы, изображая тонкую талию, и неодобрительно опустил уголки губ.

– Почему-то они так любят здесь пингерок, – сказала Арлетта, когда он ушел.

– Что такое пингерка? – Саба надела темные очки.

– Жирная тетка, которая издает звук «пинг», если ткнуть ей в бок вот так. – Арлетта ткнула пальцем в бок Сабы.

Они засмеялись. Во дворик вошла Янина. На ярком солнце она казалась прозрачной. Когда она садилась за столик, над их головой с оглушительным ревом пролетел самолет. Ах, она отвратительно спала, спасибо за внимание. Ужас, сколько мух, ужасный шум с улицы. Когда появился Самир с блюдом фруктов, она отмахнулась – от фруктов у нее пучит живот; ей нужны только черный чай и кусочек тоста.

В тени сидел кот. Он подошел к Янине и потерся спиной о ее ноги.

– Ни в коем случае нельзя дотрагиваться до кошек, гладить их. – Янина не отрывала глаз от чая. – В Западной Африке мою подругу – она работает в «Садлерс Уэст» – укусил кот. В итоге ей пришлось пройти курс в двадцать восемь инъекций. Она до сих пор не поправилась. Кыш! Кыш! Пошел прочь, негодник! – Она элегантно пнула кота. – А еще одна моя подруга, бедняжка, – продолжала Янина, тщательно вытерев губы салфеткой, – заблудилась в Западной пустыне, когда ехала на джипе. Во время песчаной бури. У них закончилась вода, и им пришлось пить собственную жидкость, ну, вы понимаете какую. Их нашли полуживыми, но все-таки спасли.

– Ты всегда была такой оптимисткой? – поинтересовалась Арлетта, когда Янина попросила еще горячей воды, ну, и, пожалуй, ломтик лимона.

– Вода не должна быть слишком горячей, – сказала Янина, когда Самир ушел. – Они ничего не делают правильно. Я реалистка, – продолжала она. – Вы ведь слышали слова капитана Фернеса – мы не должны находиться здесь. Большинство компаний уже эвакуированы. Нет смысла изображать из себя страусов и прятать голову в песок.

У Сабы сжалось сердце. Да, тут был совсем другой мир, не такой, к какому она привыкла, – сумрачный, непонятный, даже опасный. И он находился совсем близко, как эта темная кухня за занавеской из бусин.

Из-под куста жасмина вышла собака. Она легла возле Сабы и поглядела на нее своими янтарными глазами. Саба машинально погладила ее по голове.

– Не гладь! Я же сказала, тут никого нельзя трогать! – закричала Янина, но тут же спохватилась. – Ой, простите! Вот мы начнем работать, и я приду в норму. Сейчас я слишком напряжена.

Арлетта пожала плечами и покачала головой за спиной Янины, но Сабе впервые стало ее жалко. В такой ситуации страх – самая нормальная вещь.

Репетиция проходила на улице Шария Мансур в бывшем кинотеатре, пропахшем турецкими сигаретами и – еле заметно – мочой. Не работали потолочные вентиляторы, сцена была шаткая и грозила занозами. Но, как терпеливо втолковал им Фернес, еще повезло, что есть хоть такая студия, – в тот месяц в Каире отчаянно не хватало помещений, так как прибывали все новые и новые войска.

Макс Бэгли, их режиссер, низенький, пухлый человечек, неряшливо одетый, зато при галстуке, стоял в дверях. За его спиной раздавались надрывный стон трубы и пиликанье скрипки.

– Опаздываете. – Он постучал пальцем по часам, надетым на волосатое запястье. – Я сказал в девять тридцать, а не сорок пять. Если такое повторится, я урежу вам жалованье. Музыканты заждались.

От Арлетты, которая слышала об этом от какой-то подруги, а та от своей подруги, они уже знали, что до войны Бэгли, когда-то учившийся на органиста в колледже Гонвилль и Кай в Кембридже, считался в Лондоне восходящей звездой в жанре музыкальных комедий и затейливых музыкальных ревю. По словам все той же подруги, половина из работавших с ним девушек рано или поздно оказывались в его постели, несмотря на его невзрачную внешность. Его секрет был в том, что он заставлял тебя верить, что он, как никто другой, понимал твой талант и мог извлечь из тебя все лучшее. «А на это способны лишь немногие мужчины», – подчеркивала Арлетта.

Во время первой взбучки Янина клокотала от гнева. Она всегда возила с собой два будильника, на случай если один сломается, и уговаривала Арлетту и Сабу выйти пораньше. Но Арлетта отмахивалась и говорила, что у них полно времени. Так и было, но впереди сломался автомобиль, и дорогу загородили орущие водители, бешено лупившие кулаком по клаксону.

– Дорогой, мы тут абсолютно не виноваты, мы… – заворковала Арлетта, но Бэгли рявкнул:

– Мистер Бэгли, а не дорогой. Я дам тебе знать, когда захочу, чтобы ты так обращалась ко мне.

– Оп-па, – вполголоса сказала Арлетта Сабе, когда они шли в свою уборную, – вот я и схлопотала от этого грубияна. – Но Сабу восхитило, что она не возмущалась грубостью Бэгли, но и не выглядела слишком удрученной. У Арлетты был стальной характер.

Стояла оглушительная жара. Липкими от пота пальцами Саба возилась с крючками и петлями черной юбки, натягивала трико и туфли для чечетки. Туго стянула на затылке волосы, слегка подкрасила губы. Янина, все еще паниковавшая из-за выговора, делала какие-то нелепости – встала с голым задом у окна и со словами «не смотрите» натягивала на себя розовое трико.

– Твоя задница никого не интересует, – хмыкнула Арлетта, проводя языком по ярко-красным губам.

– Готовы, девочки? – спросила она, когда, одетые, они встали у двери. – Шагнем в пасть дракона.

Они вышли на сцену, где Бэгли беседовал с Вилли и польскими акробатами, которые тоже опоздали, а также с потрепанным секстетом «Джой Бойз», которые жили в Каире уже три месяца. Вилли послал Арлетте воздушный поцелуй и, прижав руку к груди, отвесил восточный поклон.

– Ладно, хватит. Начинаем, – распорядился потный и свирепый Бэгли. Он посоветовал им не считать себя – по крайней мере, в ближайшие недели – полноценной труппой. Мол, сейчас они пока еще одно название, а не артисты. Их слишком мало, и весьма возможно, что всех скоро эвакуируют из Каира. Еще он предупредил их, что работа предстоит трудная, изматывающая, и если они не рассчитают свои силы, тогда беда. По его словам, одна из певиц так перенервничала во время переездов и концертов, что в конце своего выступления в Асуане громко послала всех в одно место и на глазах у публики убежала в пустыню в сценическом костюме и гриме.

– Ну и ну, – пробормотала Янина, ненавидевшая грубые слова.

– Это была Эльза Валентайн, – шепнула Арлетта. – Твоя предшественница.

Шоу, сценарий которого он пишет в данный момент, продолжал Бэгли, поставив ногу на стул, носит условное название «Кутерьма». Он планирует, что премьера пройдет в Каире, в спортивном клубе «Гезира», а потом они поедут с ним туда, куда им скажут, – по базам ВВС, госпиталям и прочим объектам, названия которых они никогда и не узнают.

– Как вам такая перспектива? – На лице режиссера внезапно появилась озорная мальчишеская усмешка.

– Мило, мистер Бэгли, сэр, – ответила за всех Арлетта.

Саба почувствовала, как возле нее вздрогнула Янина. И, хотя не могла ее терпеть, была в этот момент на ее стороне. Временами Арлетта выглядела слишком самоуверенной, хотя на деле боялась не меньше остальных.

С десяти до часа они работали над новой программой, новыми номерами, песнями, новыми вступлениями и завершениями. Сначала шли акробаты; они с глухим стуком прыгали по сцене и жаловались на занозы.

У старшего, Льва, была жилистая юношеская фигура и самые печальные глаза, какие Саба встречала в своей жизни. После серии великолепных сальто он неожиданно остановился у рампы и задал Бэгли вопрос, словно он только что пришел ему в голову.

– А другие сольные номера будут? В Лондоне нам говорили, что нас объединят с другой труппой.

– Ну, они могут приехать, кто их знает, – вот и все, что мог ответить Макс Бэгли. – Мы ведь скоро уедем.

По городу уже бродили слухи, что войска Роммеля[50] стремительно наступают и что скоро в Каире будет введен режим полного затемнения и начнутся учебные воздушные тревоги, как в Лондоне.

– Но во время репетиций никаких разговоров о войне, – прикрикнул на них Бэгли. – Раз уж я взялся с вами работать, спуску вам не будет. – Он воздел руки к потолку, и в ноздри Сабы ударил резкий запах пота.

Вот в неяркий круг света вышла Арлетта – ремень туго затянут, на голове лихо заломленное кепи.

– Так, правильно, голубушка. Начинай, – крикнул Макс.

Сначала она спела игривую песенку под названием «Парни с корабля», хлопая в ладоши, с дерзкой ухмылкой, а потом «Раскрепостись»[51].

– Все хорошо. – Бэгли легко вскочил на сцену. – Но, на мой взгляд, когда ты поешь морскую песенку, нужно добавить чуточку мелодрамы, совсем слегка, а потом снова – оп-ля. – Он схватил Арлетту за руку и подтолкнул к заднику. – Вот так, и оттуда ты выходишь почти на цыпочках, перед тем как споешь «ля-ля-ля». – Он уверенно пропел фразу. – В остальном все идет в правильную сторону.

Вилли – с мокрым от пота брюшком, на голове носовой платок с узелками по углам – спел «Когда я увидел под руками водоросли, то понял, что скоро промокну» и выпалил несколько гэгов в своем духе, с невозмутимым лицом. Надел феску и исполнил танец живота, выставив над головой руку, словно рог Единорога.

– Все, – сообщил он в конце с мрачной усмешкой. – Можете меня пороть.

Макс сказал, что для начала сойдет, но когда они вернутся из турне, им нужно будет сделать вместе что-нибудь поновее.

– Рад служить. – Вилли уселся на стул прямо на сцене и мрачно уставился на свои ноги.

– И давайте не делать шутки еще пошлее, чем они есть, – добавил Макс. – Например, с «Заклинателем змей».

– Провалиться мне на этом месте! – возразил Вилли слабым, дрожащим голосом. – Я говорю и более соленые шутки, чем эта.

– Не надо, – предостерег Макс. – Наши надзиратели из ЭНСА падают в обморок, будто свора старых дев, и от менее двусмысленных вещей. Мы вынуждены с ними считаться. Ничего не поделаешь.

Вилли сидел с красным лицом, отрешенно глядел в пол и тяжело дышал.

– Ты в порядке, старина?

– Лучше не бывает, – просипел Вилли. – А ты?

Теперь была очередь Сабы. Когда она вскочила на сцену, отворилась дверь, в зрительный зал хлынул ослепительный солнечный свет. В его лучах появился высокий блондин, разговаривавший с ней за завтраком, и уселся в последнем ряду. Поймав ее взгляд, он улыбнулся и выставил ладони, как бы попросив не обращать на него внимания, что она и сделала. Она всецело, на сто процентов, сосредоточилась, намереваясь хорошо спеть и произвести впечатление на мистера Бэгли, стоявшего рядом с ней.

– Так, – пробормотал Бэгли, прищурив глаза, – позволь мне сказать, чего я хочу от тебя. Ты боишься высоты?

– Нет. – Она удивленно посмотрела на него.

Для важного номера, открывающего программу, сказал он, ему нужно, чтобы она и Арлетта спустились на сцену на золотом канате. Свои слова он подкрепил взмахом пухлых рук. Саба споет песню «Сфинкс это Минкс (кокетка)», которую он недавно сочинил. Арлетта и Янина будут танцевать вокруг нее. Арлетта, одетая Клеопатрой, будет держать слова этой песни на древнеегипетских табличках-картушах (ну, разумеется, из картона), чтобы солдаты подпевали.

– Но сейчас я ищу песню, которой мы завершим наше шоу… – Макс как бы размышлял вслух, глядя на Сабу. – Сегодня мне нужно протестировать тебя. Пожалуй, это главная моя задача.

– Меня? – удивилась Саба.

– Мне нужно знать твои вокальные возможности. Во время гастролей тебе придется петь по два раза в день, а то и больше. Это нелегко.

Где-то за кулисами одобрительно замычала Янина. Саба набрала для храбрости полную грудь воздуха и посмотрела на режиссера.

– Вам не кажется, что для начала вам нужно просто послушать, как я пою?

Он сжал пальцами кончик носа.

– Справедливое замечание. Я пока не знаю, чего хочу от тебя. Слушайте, все остальные свободны, – обратился он к Арлетте и Янине.

– Можно мы останемся и подождем? – сказала Янина. – Мы приехали сюда втроем на такси.

– Как вам угодно, мне все равно. – Макс снова направил взгляд на Сабу. – Просто вам, возможно, придется долго ждать. Мне надо выяснить чего я могу ожидать от этой исполнительницы.

У Сабы тревожно забилось сердце. Блондин сидел в конце зала, вытянув ноги, и был похож на футбольного болельщика, пришедшего на матч.

Музыкантов тоже отпустили, на сцене остался лишь пианист Стэнли Маар, унылый человечек с желтыми от курева пальцами. Он закурил очередную сигарету и оставил ее, дымящуюся, в пепельнице на фортепиано.

– Чего изволите? – спросил он.

– Пока не знаю. – Бэгли скрылся за собственной дымовой завесой и размышлял.

Саба заметила неприятный холодок возбуждения, пробежавший по кинотеатру; из-за кулис на нее смотрели глаза коллег. Она попала под пресс, и это их радовало.

– Давай для начала «Странный фрукт»[52], – сказал, наконец, Бэгли. – Знаешь эту песню?

– Да, знаю. Там на другой стороне «Хороший и нежный»[53]. – Когда в продаже появилась эта пластинка, Саба крутила ее до бесконечности, а потом пела эти песни, держа возле губ вместо микрофона перевернутую молочную бутылку. Тан хохотала до слез и говорила, что ее внучка – вылитая Билли Холидей.

– О’кей. Тогда поехали, – тихо сказал Макс. – Начни в ре, Стэн.

Стэнли легонько пробежал пальцами по клавишам. Если его и удивил странный выбор шефа – ведь в этой мрачной песне говорилось о суде Линча, о повешенном на дереве негре, о смерти, – то он не показал этого. Саба закрыла глаза, радуясь, что Макс выбрал знакомую ей вещь, и хотела продемонстрировать все, на что способна.

Она вложила в песню всю душу и, когда допела, услышала искренние аплодисменты.

– Эта песня сотрет улыбку с лиц, – громко заметил Вилли. – А я думал, что мы должны развлекать публику.

Макс ничего не ответил. Он надел темные очки, и было трудно понять, что он думал.

– В программе этой песни не будет. – Он слышал замечание Вилли. – Я ищу… – Он тяжело вздохнул. – Впрочем, неважно. Следующая песня – как насчет «Над радугой»?[54] Но не так, как поет ее Джуди.

– Я пою ее не так, как Джуди. Я пою ее так, как я! – возразила Саба. Макс начинал ее сердить.

Она была уже на середине песни и наслаждалась звуками собственного голоса, печальными, взмывавшими ввысь, к небу, когда Макс выставил руку.

– Стоп! Стоп! Стоп!

Он снял темные очки и холодно посмотрел на нее.

– Так пели раньше. Позволь мне объяснить, чего я жду от тебя, но пока не получаю. – Он слегка задумался. – Ты знакома с таким течением в поэзии… ну, пожалуй, с Кольриджем[55]… где говорится о том, как «я вижу, но не чувствую» красоту звезд. Мне нужно, чтобы ты чувствовала больше, а пела об этом меньше. Не надо петь так, как в опере.

– Но ведь я действительно чувствую. – Его слова задели ее за живое. Ей ведь хотелось продемонстрировать всем свои вокальные возможности, а не получать публичную выволочку.

– Ладно, тогда я сформулирую это по-другому, – проговорил он мягко и внятно. – На мой вкус, ты поешь чересчур жизнерадостно, ты щебечешь. – Саба увидела, что Янина прикрыла глаза и согласно качала головой, и ей захотелось врезать изо всех сил по ее лицемерной роже. – Ты попробуй чувствовать по максимуму, а потом немного отступай назад.

Саба уже раскрыла рот, чтобы запеть снова, но он взглянул на часы.

– Проклятье, время вышло – завтра продолжим.

Когда все собрались уходить, Бэгли повернулся к Сабе и проговорил без улыбки, серьезно:

– Не беспокойся, мы подыщем для тебя что-нибудь. – От его слов ей стало еще хуже. – Некоторые песни, – продолжал он, – обладают естественной ритмикой, более подходящей для молодых девушек. Тебе будет легче расставлять в них акценты.

Как будто она ничего не смыслила в пении.

Она безмолвно и жалобно смотрела на него, мечтая лишь об одном – чтобы он замолчал. Блондин с радио куда-то поспешно исчез. Вероятно, понял, что ей не до него. Ужасный, ужасный день…

Когда Саба вышла на улицу, ее ослепил солнечный свет. Мимо ехал армейский грузовик с солдатами. Раздался бешеный свист, словно в небо взлетела стая обезумевших птиц.

– Ты явно произвела на них впечатление. На меня тоже, – раздался за ее спиной негромкий голос. Дермот Клив ускорил шаг и поравнялся с ней. – Между прочим, – добавил он, – мне понравилось, как ты поешь.

– Спасибо, – недоверчиво буркнула она. Знай она его лучше, она бы объяснила, что вовсе не возражает против критики режиссера – ну, не очень возражает. Ей нравятся умные люди. Нравится преодолевать трудности. Только обидно, что все это происходило под усмешки ее коллег, особенно Янины.

– Ты не соблазнишься на порцию мороженого у «Гроппи»? – предложил Клив. – Это недалеко отсюда.

Она отказалась, объяснив, что слишком разгорячена и что, кажется, вот-вот состоится примерка костюмов.

– Что ж, тогда хотя бы возьми мою визитную карточку. – Он извлек из элегантной серебряной коробочки карточку и положил на ладонь Сабы. – До встречи. – Он приподнял шляпу и, к облегчению Сабы, скрылся в толпе.

Глава 9

В ту ночь Сабе не спалось. В ее душе все еще бурлило разочарование, и она написала письмо тому, кто в прежние годы мог избавить ее от всех горестей.

«Дорогой баба,

возможно, ты уже знаешь от мамы, что я приехала в Каир и что у меня все в порядке. Но мне хотелось сообщить тебе об этом самой. С работой у меня тоже все нормально. Все ко мне добры, мы заботимся друг о друге. Скоро мы отправимся в турне, и я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь мной гордиться. Мне можно написать на адрес п/я НААФИ. Я очень хочу получить от тебя письмо, но, возможно, тебе пока еще трудно меня простить.

Люблю тебя, твоя Саба».

Потом, после некоторых дебатов с внутренним цензором, она написала письмо Дому – высокопарное, оправдывающееся. В нем она выражала сожаление, что неожиданно сбежала в тот вечер, но у нее было много дел, а он встретился с подружкой. В тот вечер она тоже случайно встретила своего друга. Между прочим, сейчас она в Каире. В заключение она выразила надежду, что у него все в порядке и он уже получил назначение, которого добивался.

Конечно, с ее стороны было глупо и по-детски наивно приплести воображаемого друга, но в тот вечер она и вправду была удивлена и разочарована. Ведь ей казалось, что Дом был рад встрече с ней, да и сам вечер обещал закончиться чем-то чудесным, и вдруг… Впрочем, теперь это уже не имело значения.

Разговор с Арлеттой на эту тему – Саба завела речь как бы невзначай – тоже не принес ничего утешительного. Все эти молодые летчики одним миром мазаны, заявила Арлетта; они незрелые, самонадеянные молокососы – считают себя бесценным подарком для женщин.

Через пару недель она подошла к окошку НААФИ.

– Для меня точно ничего нет? – спросила она у солдата. Тот дважды порылся в большом синем мешке. – Я давно к вам не заходила.

– Точно нет, милая. – На усталом лице солдата она увидела сочувствие. – Недавно мы потеряли несколько почтовых самолетов. К тому же мы на Востоке, где вообще мало порядка.

Арлетте он вручил два письма с надписями СВАЛК[56] и И.Т.А.Л.И.[57], сделанными размашистыми лиловыми буквами. Янина получила две аэрограммы – она выхватила их из рук солдата и поспешно удалилась, словно собака с костью.

Они подошли к столику возле окна, на котором висели поношенные ротанговые жалюзи. Термометр, привязанный к пыльной пальме, показывал 41 °C. Арлетта налила себе лимонада, вскрыла первое письмо и прочла его со стонами и оханьем. Одновременно с этим она хлопала Сабу по руке и уговаривала ее не огорчаться – со следующим почтовым самолетом она непременно получит целую охапку писем.

Но Саба ужасно расстроилась. Ее все бросили, ясное дело. Дом тоже ей не ответил, да и глупо было с ее стороны вообще писать ему.

Ни от мамы, ни от отца тоже никаких писем. По спине Сабы ползли струйки пота. Репетиции немного помогли ей унять тоску по дому, но мысли о семье всегда жили в ее сознании, хоть и приглушенно. Что, если теперь все домашние ее ненавидят? Может, отец просто рвет ее письма. Ведь он заявил тогда, что не желает ее видеть. Что, если ее больше не пустят в родной дом?

Услышав ее вздох, Арлетта нахмурилась и крепко сжала ее руку.

– Ты слишком много фантазируешь, дорогая моя. Вот о чем ты сейчас думаешь?

– Что я свихнусь, если мы в скором времени не отправимся в поездку, – без колебаний ответила Саба. – Честное слово.

Когда они уедут из Каира и начнут давать концерты в госпиталях и военных лагерях, станет легче. Это прогонит ее страх, который сейчас прилип к ней, словно вторая кожа. Глупо сидеть здесь и бездельничать. Зачем тогда они вообще сюда прилетели?

Возвращаясь на квартиру, они наткнулись на Фернеса. Капитан шел к своему офису, опустив голову и размахивая рукой.

– Так-так, замечательно, – сказал он при виде них. – Я как раз искал вас. – Он порылся в портфеле, что-то бормоча про приглашение на прием, который состоится следующим вечером в отеле «Мена-Хаус». – Если, конечно, его не отменят, – добавил он. – Сейчас военная обстановка меняется с каждым днем.

– Она что, ухудшается? – спросила Янина.

– Мы сообщим вам об этом, если будет необходимость, – отрезал Фернес. – А пока вам надо подготовиться к завтрашнему вечеру – такие мероприятия играют тут важную роль.

– Я уже почти ненавижу этого высокомерного карлика, – заявила Арлетта, глядя ему в спину. – Он ничего не говорит: когда мы поедем в турне, какова обстановка на фронте. А теперь сообщил нам о приеме так, словно это очередная китайская пытка! Между прочим, отель «Мена-Хаус» божественно красив, вы сами увидите. В общем, поднять все паруса!

На языке Арлетты эти слова означали шикарное платье, полный макияж, духи «Шалимар» – с ног до головы и походку как у модели на подиуме.

– Не переживайте, подруги, – добавила она. – Наслаждайтесь жизнью, пока есть возможность. Скоро мы уедем в пустыню и будем вздыхать, вспоминая эти дни.

На следующее утро они обнаружили под дверью квартиры письмо от Макса Бэгли. В нем говорилось, что им нужно поехать на улицу Шария Мааруф в отдел реквизита и гардероба и выбрать платья для вечера. Им надо выглядеть как можно гламурнее.

– Для нас это сказочный шанс. – Арлетта выхватила письмо из рук Сабы. – Я знаю человека, который решает участь всех талантов в «Мене». Это Зафер Озан! Он абсолютно замечательный и очень-очень богатый. Ты можешь не беспокоиться за свое будущее, если он обратит на тебя внимание.

– Откуда ты его знаешь? – Янина подозрительно сощурилась.

– У нас был бурный роман, – ответила Арлетта, не упускавшая случая подразнить Янину. – Он был божественно щедрым. От него пахло сандалом. Мы ездили в пустыню, в его шатер. Как-то он подарил мне бриллиантовое колье за миллион фунтов, – добавила она, обращаясь к Сабе.

– Ох, не слушай ее. – Янина устало прикрыла веки. – Она просто шутит, вот и все.

Мадам Элоиза, строгая и элегантная особа лет сорока, встретила их в дверях отдела реквизита, расположенного в трех кварталах от Нила в подслеповатом и ветхом строении. Когда-то она была манекенщицей у Жана Пату[58], знаменитого парижского модельера.

Ее внушительный рост и скульптурное совершенство шиньона поначалу казались пугающими, но потом ее лицо озарила теплая улыбка. Мадам Элоиза провела девушек через комнату, где стояли ряды вешалок с одеждой, а по стенам тянулись аккуратные полки с париками и коробками.

– Ах, как приятно, – сказала она. – Три красивые девушки. Мне надо подумать.

В дальнем конце комнаты она остановилась возле большого, в пол, зеркала и впала в легкий транс.

– Платья. – Она постукивала пальцем по зубам и бесстрастно глядела на артисток. Доска рядом с ней была заполнена таинственными записями: «Десять париков, Тобрук, свернутый задник и переносной генератор Исмаилия. Десять таитянских юбок, номер 32. «На цыпочках», пять розовых шляп».

Саба стояла в душной комнате, и ее била легкая дрожь. Она слушала рокот пролетавшего самолета, смотрела, как сливаются и отделяются в зеркалах три их отражения цвета хаки и думала о том, что волею судьбы попала в безумный-безумный мир. Три девушки ищут красивые платья, в то время как в Каир, по слухам, вот-вот войдут танки Роммеля или город разбомбит до руин немецкая авиация. Фернес уже обещал, что они скоро уедут из этого города с его неоновыми огнями, ночными клубами и дорогими магазинами. Их вынут из сказочного города и забросят в пустыню, словно конфетки в яркой обертке.

– Вот ты. – Мадам обратила свой взор на Сабу и снова постучала яркими ногтями по зубам. – Темные волосы, оливковая кожа, – бормотала она. – Держи! – Она метнулась к вешалкам, сняла белый чехол для одежды. – Фантастическое платье, сшито из божественной ткани. Я скопировала старый дизайн от Эльзы Скиапарелли, и это… – Она скромно потупилась. – Ну, увидишь сама.

Она извлекла платье на свет.

– О-ох! – Они ахнули, будто дети. В струях воздуха, которые текли от вентилятора, ткань затрепетала точно бабочка; лиф был расшит серебряными нитями, такими тонкими, что они походили на паутинку… Тут рокот самолета усилился до невыносимого грохота, и все поморщились.

– Нечестно, это нечестно. – Арлетта в шутку толкнула Сабу. – Я хочу надеть это платье. По старшинству.

– Его брали в турне «Шехерезады». – Мадам приложила платье к Сабе. – Я сшила его из шали, принадлежавшей дочери магараджи. Между прочим, в лифе чистое серебро. Какая у тебя талия?

– Двадцать четыре дюйма[59].

– Превосходно, надень. Только сначала вымой, пожалуйста, руки. – Она ткнула пальцем в угол комнаты, на таз и кусок мыла.

Саба стянула с себя пропылившуюся форму, оторвав от потной спины блузку. Из окна веял легкий ветерок с запахом бензина.

– Так. – Мадам побрызгала ее духами из флакона с кисточкой. Потом над головой Сабы зашелестело платье. – Встань сюда, перед зеркалом. Держи. – Мадам застегнула на ее талии нежный серебряный поясок. – Опусти волосы. – Она заправила волосы Сабы за уши.

– Теперь смотри. – Она порылась в комоде, достала маленькую бриллиантовую брошь и приколола ее на лиф платья. – Больше никаких украшений, – приказала она. – Волосы волной, брошь и платье – ça suffit[60].

– Боже мой. – Широкий солнечный луч упал на Сабу, и она замерла, пораженная. Платье волшебным образом превратило ее в сказочную принцессу; на ее глаза навернулись слезы – она представила себе, что рядом с ней стояла мама, такая поклонница роскоши.

Но потом ей на ум пришла другая мама, недобро прищуренная, с сигаретой в зубах. Однажды они страшно поскандалили, когда Саба отказалась надеть жуткое платье, которое мать сшила на машинке. Сколько тогда было криков и ругани! Саба оглушительно хлопнула дверью, взбежала к себе и бросилась на постель, а мама с сарказмом кричала ей снизу: «Ох, какая капризная! Ничем ей не угодишь! Ничем!»

Постепенно Сабе стало ясно, что некоторые платья, сшитые матерью, не соответствовали тем стандартам, которые неуклонно повышались в последние годы. Так, у ее любимого красного платья в горошек, задуманного с таким апломбом, был неровный подол и наспех обшитая горловина. Хочешь – не хочешь, а все меняется. Как менялась мама в зависимости от того, был отец рядом или нет.

– Неужели я могу это надеть? – спросила она у мадам Элоизы.

– Конечно. Но если ты испортишь платье, придется его оплатить. – Они разговаривали, глядя друг на друга в зеркало, и было трудно понять, шутка это или нет. – Сколько тебе сейчас платят?

– Десять фунтов в неделю! – Сабе до сих пор не верилось в такую удачу. – Четыре фунта за хор, стандартная плата для всех артистов. А вам? – не удержалась она. – Если честно?

– Тебя это не касается. – Мадам сделала жест гейши, прячущейся за веером. – Недостаточно для того, чтобы остаться здесь, если война слишком разгорится, а я слышала… Ой, неважно. – Она шутливо шлепнула себя по лицу. – Перейдем к делу. Арлетта, теперь твоя очередь. Выбери себе платье.

Арлетта уже разделась и стояла в нижнем белье персикового цвета, расчесывая волосы и наслаждаясь игрой света в золотых прядях. Когда мадам спросила, выбирала ли когда-либо Арлетта свой цвет, она ответила, небрежно пожав плечами, что пару раз это был цвет таитянского заката от Коти, но в остальном ей все равно.

Мадам сказала, что они просто роскошные девушки, и перешла на доверительный тон. У нее есть еще ателье по пошиву мужской военной формы; мужчины такие же капризные, как и женщины, – уж как они привередничают при примерке брюк или когда надо правильно разместить «яичницу» (кокарду) на плече старшего офицера. Она предложила им кофе с куском халвы и предупредила, чтобы они вели себя осторожнее с местными мужчинами. Они жадные до секса, хуже диких зверей. Она не станет сейчас пересказывать истории, которые слышала. Потом она пообещала сводить их на каирский базар, когда они вернутся из турне, и показать, где продаются лучшие шелка. А еще поинтересовалась, есть ли у них здесь бойфренды.

– Нас уже предупредили, чтобы мы не ходили в туземные кварталы, – перебила ее Янина. Она задумчиво сидела у окна, сложив руки на коленях.

– Ах, как скучно! – воскликнула мадам. – Непременно сходите туда, не пожалеете! Там много интересного. В Британии гораздо опаснее ходить мимо рабочих бараков. Вообще, мне нравятся египтяне, они такие занятные, такие умные – это я серьезно говорю, поверьте! Они создали пирамиды, замечательное искусство, первый телескоп, а мы смотрим на них как на… – она скривила уголки губ в шутливом неодобрении и махнула рукой, – как на цыган или папуасов. Как глупо!

– Хм-м. – Янину не убедили ее слова.

– Итак, – обратилась мадам к Арлетте, – для тебя я нашла нечто сенсационное. – Она вернулась с перекинутым через руку платьем, покрытым цехинами старинного золота.

– Ох, динь-динь! – воскликнула Арлетта, мигом надела его и взглянула на себя в зеркало. Чмокнула в щеку мадам и объявила, что чувствует себя русалкой. Кто бы мог подумать, что ей надо было приехать в Каир, чтобы найти приличное платье. И добавила с заискивающей улыбкой: – Можно я возьму его с собой в турне? Я буду его беречь.

Саба знала, что это неправда. Арлетта по вечерам стягивала с себя одежду и, к неодобрению Янины, так и оставляла ее на полу. Янина не раз возмущалась, почему Арлетта не может потратить лишние пять минут и повесить платье на вешалку.

Янина получила бледно-зеленое шифоновое платье и серебряные туфли, а вдобавок длинную нитку искусственного жемчуга, которую мадам завязала на ее груди элегантным узлом.

– Вуаля. – Она выстроила девушек перед зеркалом. – Дайте-ка взглянуть на вас, красавицы. – Она переколола брошку Сабы, изменив ее угол наклона. – Да, вот еще что. – Она метнулась к бархатной подушечке и вытащила из нее три шляпные булавки. – Вот, положите в ваши сумочки, на всякий случай.

– На какой такой случай? – не поняла Саба.

– На случай нападения, конечно, – ответила мадам. – Я уже вам говорила, что тут мужчины живут далеко от дома, а некоторые из них очень возбудимые и агрессивные. Не думаю, что нарочно, – поспешно сказала она, услыхав испуганный возглас Янины. – Просто тут, особенно в пустыне, они страдают от одиночества, от которого их может спасти только женщина. Все просто, и нельзя их за это осуждать.

У тебя такой испуганный вид, дорогая. – Она легонько похлопала Янину по руке. – Но ведь ты танцовщица и должна знать такие вещи. Некоторые профессии особенно сильно возбуждают мужчин.

Кстати, – спокойно обратилась она к Сабе, когда Янина скрылась за занавеской, – у входа тебя ждет такси. Смотри, опоздаешь.

– Такси? Для меня одной? – удивилась Саба.

– Для тебя, – ответила мадам. – Распоряжение поступило из штаб-квартиры ЭНСА, так что все в порядке – ступай.

Глава 10

Саба села в такси возле отдела реквизитов и поехала в студию звукозаписи Британских Вооруженных Сил. Но потом, к ее недоумению, машина свернула с шоссе Шария Порт-Саид, запрыгала по неописуемо разбитой улице и остановилась возле серых домов, где на натянутых между окнами веревках сушилось белье. Таксист протянул ей записку, напечатанную на машинке: «Поднимись на третий этаж; тебя заберут через час».

Она шагнула в древний, скрипучий лифт и нервно покосилась на грязный потолочный светильник, полный песка и дохлых мух, на свое волнистое отражение в зеркале. Все это мало походило на студию звукозаписи.

На площадке третьего этажа стоял Дермот Клив. Он открыл сетчатую дверь лифта.

– Прелестно, – он подал ей руку, – какой подарок. Любезно, что ты приехала. – На этот раз он был в элегантном тропическом костюме и пятнистом галстуке-бабочке. Тонкие светлые волосы падали на глаза, а широкая, искренняя улыбка придавала ему сходство с непоседливым школьником.

Они прошли в маленькую, полутемную квартиру, где витал легкий запах шамбалы – эту специю она знала от Тан; бабушка любила добавлять ее в блюда, так пахла вся ее одежда.

– Надеюсь, вы не возражаете против того, что мы встречаемся здесь, а не в студии, – тут проще говорить, – сказал он.

Она успокоилась и присела на краешек дивана, на котором лежали пластинки и ноты. Неопрятная комната с полками, заваленными книгами и бобинами, с бутылками джина «Гордон», с граммофоном показалась ей знакомой и даже уютной.

Дверной проем в конце комнаты вел в маленькую кухню. Дермот готовил там чай на газовой горелке и непринужденно болтал, словно они были давние друзья. Он сказал, что пьет слишком много чая и что тут можно купить восхитительные смеси, если знаешь, где искать. Потом перешел к приготовлению пищи. Его слуга, Бадр, убирал квартиру и выполнял разные поручения, но вечно спорил с ним, так как хотел готовить на свой лад. Но это ничего, хуже нет, когда перед тобой пресмыкаются. Да и проще готовить самому, особенно во время работы.

К чаю он принес тарелку восхитительного печенья.

– Обязательно попробуй вот это, – посоветовал он. – От «Гроппи». Они выходцы из Швейцарии. У них самые вкусные штрудели и миндальное печенье, какие мне приходилось есть, – абсолютно божественные.

Она хрустела печеньем, когда Клив сказал, что, на его взгляд, Макс Бэгли был слишком резок с ней.

– По-моему, ты пела потрясающе, а от твоего исполнения песни «Странный фрукт» у меня волосы зашевелились. – Он вскочил и заглянул в зеркало. – Вон, парочка волос так и торчит до сих пор.

Его слова рассмешили ее. Ей было интересно с ним, и она испытывала странное возбуждение.

– Вообще, хорошая песня – такая мощная штука, да еще в таком исполнении. – Он глядел на нее с искренним восторгом. – Я люблю наблюдать, как меняются лица людей, когда они слышат приличную песню. По-моему, в них пробуждается человечность. Знаешь, чего не понимает наше военное командование? – Он размешал сахар в чашке и сделал небольшой глоток. – Что вся болтовня о свободе и демократии нашим парням по фигу. Ой, пардон. Как правило, они идут на войну драться за своих подружек, матерей, за своих детей. Только им нужно об этом напоминать, что ты и делаешь. И это гораздо, гораздо важнее, чем думают многие.

Он говорил верные слова, и они падали в подготовленную почву. Жара, тоска по дому изматывали. Саба стала плохо спать, она подолгу лежала без сна, и в те унылые ночные часы жалела, что вообще приехала в Северную Африку. Ты нехорошая, испорченная девчонка, твердили ей ночные демоны; твоя душа почернела от грехов и гордыни; ты плохая дочь. Твоя бедная мать плачет по тебе, отец тебя проклял. Неудивительно, что тебе никто не пишет.

Он подлил ей чая. Внезапно она поняла, что проголодалась, и налегла на миндальное печенье. А он продолжал с восторгом рассуждать о блестящем вкладе некоторых певиц в дело победы.

– Конечно, я не могу назвать имена, но эти певицы стали неотъемлемой частью военного механизма. Сами того не сознавая, они обладают огромной властью; они свободно ездят всюду, не вызывая подозрений, и, конечно, заставляют людей забыть о себе, о своих мелких интересах. Ты понимаешь, на что я намекаю? – Он пристально посмотрел ей в глаза, а потом неожиданно и заботливо стряхнул крошки с ее рукава.

Она не знала, что и ответить, – все, что пришло ей на ум, казалось самонадеянным, даже невероятным.

– При определенной ситуации… – его длинные пальцы крутили авторучку, – ты согласилась бы сыграть роль приманки?

– Как это – приманки? – насторожилась она.

Он быстро поправился.

– Ну, помочь нам. Тебе это было бы интересно?

– Возможно, но я не совсем понимаю, что конкретно мне нужно делать.

– Сейчас я приведу маленький пример, – ответил он. – Сегодня, на этом приеме в «Мена-Хаусе», ты будешь в основной группе. Но ты могла бы кое-чем нам помочь, если согласишься.

– Но как? Как я могу вам помочь?

– Ну, ты сделаешь дополнительно одну маленькую работу, – сказал он. – Но если не хочешь, можешь отказаться. Ты ведь, по твоим словам, немного говоришь по-турецки. Меня это заинтересовало, потому что на приеме будет очень интересный для нас человек, влиятельная фигура на Ближнем Востоке. Он турок, его зовут Зафер Озан. Ты могла бы спеть для него по-турецки пару песен?

– Только и всего?

– Только и всего. – Он усмехнулся и заглянул ей в глаза. – Он обожает европейских певцов, но при этом страстный патриот. Поэтому я уверен, что ты ему понравишься, а если так, то после войны у тебя благодаря этому появится масса работы.

– Ого, – оживилась она. – Заманчиво.

Он снял колпачок с золотой авторучки и что-то нацарапал в записной книжке.

– Вот только я не понимаю… Я думала, что приехала сюда на запись радиопередачи. – Она посмотрела на магнитофон, стоявший на тумбочке.

– Да-да, конечно, я очень хочу записать несколько песен в твоем исполнении. Я только что начал программу «Солдатская любовь» – ну, там будут популярные песни, звуковые письма солдат домой, все очень-очень трогательно. Но вот сейчас неожиданно возникло это новое обстоятельство, и, честно тебя заверяю, – если ты откажешься, то это тоже нормально. Впрочем, по-моему, ты из тех, кто любит работать, – добавил он с приятной улыбкой.

– Нам всем не терпится приступить к работе, – сообщила она и чуточку заерзала. – Нам обещали на этой неделе рассказать про наш маршрут.

– Я видел его, – бесстрастным тоном сообщил он. – Скоро вы все узнаете. – И добавил, чуть понизив голос: – Мне нужно было поговорить с тобой отчасти и поэтому. Давай-давай, угощайся. – Он подвинул к ней блюдо с печеньем.

– Нет, благодарю. – Возможно, он все-таки попросит ее спеть, а как она это сделает с набитым животом? – Так ты видел наш маршрут? А я думала, что это страшная военная тайна.

– Так и есть. Хотя ты, вероятно, уже поняла, что здесь ничего не может долго держаться в секрете. Как говорится, сплетни тут единственный надежный источник… Саба. – В его бледно-голубых глазах читалась усталость, белки были испещрены красными прожилками. Вообще, он показался ей старше, чем она думала. – Времени у меня немного, – он обвел взглядом комнату, – и у тебя тоже, так что я перейду к делу. Здесь я не только записываю передачи, кроме этого я работаю в другом, ключевом отделе британской администрации, который время от времени делает более секретные вещи. Ты понимаешь, на что я намекаю?

– Кажется, да. – В ее душе затрепетала легкая тревога, смешанная с восторгом, словно ее внезапно ввели в серьезный, взрослый мир.

Он почесал нос. Кожа на нем была бледная и тоже с сеточкой тоненьких прожилок.

– Так вот. Насчет сегодняшнего вечера. – Он встал, поправил занавески и снова сел. – Не беспокойся, работа пустяковая. – Он покровительственно, как добрый дядюшка, похлопал ее по коленке. – Тебе будет интересно. Мы вовсе не намерены бросать тебя в какие-либо авантюры. Если хочешь, это маленький тест – мы посмотрим, насколько ты готова с нами сотрудничать. Он абсолютно безопасный. Я буду рядом, но разговаривать со мной ты не должна. Там будет обычный, пестрый набор людей – несколько оставшихся британцев, парочка бизнесменов, армейских офицеров, а также важные местные персоны, с которыми мы хотим вести дела. На такие сборища часто приглашают девушек, так сказать, для украшения. Так что твое присутствие никому не покажется странным. Тебя попросят спеть.

Клив перешел на шепот. Его взгляд стал сосредоточенным и серьезным.

– Этот человек, Озан, невероятно богат. Он один из самых богатых людей на Ближнем Востоке и, между прочим, очень приятный и культурный человек с неплохим чувством юмора. Не знаю, насколько ты осведомлена в нынешней турецкой политике, но сейчас в стратегическом и политическом плане Стамбул стал одним из наиболее важных городов мира, соблюдающих нейтралитет. Как союзники, так и страны германской оси стремятся наладить с ним прочные отношения. Так что любая крупица…

– Но ведь…

Клив сжал ее руку и тотчас отпустил.

– Позволь мне договорить. Я знаю, что ты хочешь сказать: «Что я-то могу сделать?» Объясняю. Страсть Озана – музыка, а значит, и его слабое место. До войны он возил сюда всех великих музыкантов. Тут побывали Бесси Смит, и Элла, и Эдит Пиаф, и ряд превосходных певцов из Греции, о которых ты, возможно, и не слышала. Сейчас он разочарован из-за действующего ныне запрета – сюда нельзя привозить зарубежных артистов, если только, конечно, они не приезжают с ЭНСА или из США. Даю гарантию, что он, услышав твое пение, заинтересуется; у него превосходное чутье на таланты.

Саба нервно облизала губы. Ох, как заманчиво все звучало! Тем более после ее конфликта с этим проклятым Бэгли.

– Война закончится, и он тут же вернется к своему любимому занятию – станет устраивать турне по Средиземноморью. Рынок очень богатый, и дружить с Озаном очень полезно. Он отзывчивый и добрый.

– Так что же сегодня? – прошептала она.

– Ну, у них в «Мене» прекрасные музыканты, египтяне, которые знают, как играть по старым стандартам. Поэтому мне хочется, чтобы ты удивила его, спев одну песню по-английски, а другую по-арабски или по-турецки, неважно. Ты можешь это сделать?

– Да, мы с бабушкой всегда пели их дома. Но что потом?

– Ничего. Разве что господин Озан пригласит тебя выступить в его клубе. Впрочем, мы на это и надеемся. Ты просто пришли мне открытку со словами «Шоу прошло успешно». Я пойму, что ты имеешь в виду. Без подписи. Вот по этому адресу. – Он написал его на листке. – Вот, взгляни и запомни. Тебе все ясно? – Он улыбнулся. – Не очень сложно, правда?

– Кажется, ты сказал, что тоже будешь там.

– Да, буду, но еще раз повторяю – со мной не разговаривать. – Он откинул со лба прядь волос и снова подмигнул Сабе – мрачно, зловеще, как бандит.

Она взглянула на адрес, скомкала бумажку и вернула ее собеседнику.

– Или я должна ее проглотить?

В ответ он лишь усмехнулся.

– Другие вопросы есть?

– Скажи, Арлетта, или Макс Бэгли, или капитан Фернес, или кто-нибудь еще знают об этом?

– Макс Бэгли знает ровно столько, сколько должен знать, – ответил Клив. – Больше – никто, так что не обсуждай это ни с кем. Что касается девушек, скажи им как бы невзначай, что ты, возможно, споешь для меня пару песен в программе вещания на Ближний Восток. Моя программа передается по египетскому радио. И все. Есть еще вопросы?

– Только один. – Она посмотрела на Клива. – Когда ты сказал, что я, возможно, подружусь с мистером Озаном, ты действительно имел в виду обычную дружбу? – Если он предполагал, что она готова пойти и дальше, то он ошибался.

– Ох, ты бы видела, как сверкнули твои глаза, – усмехнулся он. – Твоя мать может гордиться тобой. «Я, мол, не такая», – насмешливо пропищал он. – Итак, повторяю. Все, что от тебя требуется, – спеть пару песен и раскрыть свой слух. И тогда, не исключено, ты сделаешь что-то, чем сможешь гордиться до конца своей жизни… но если не хочешь, то не надо… подумай еще раз хорошенько… – С этими словами он разжал пальцы и отпустил ее руку.

– Нет-нет, я хочу! Я готова! – воскликнула она. В ней бурлил восторг. Она уже представляла себе, как когда-нибудь расскажет об этом отцу, как смягчится его строгое лицо, а в глазах вспыхнет гордость, когда она скажет: «Вот видишь, папа, я не просто пою – я помогаю британскому правительству».

– Хорошо. – Длинные пальцы Клива сжали ее руку. – Ты вступаешь в игру.

Глава 11

Когда она вернулась, никто, казалось, и не заметил ее отсутствия. В основном из-за жуткого спора между Арлеттой и Яниной. Арлетта буквально рвала и метала.

– В такси, – объяснила она, – когда мы ехали домой, я сказала, что слова мадам Элоизы насчет острых заколок для шляп, которые надо всегда иметь при себе для самозащиты, полная чепуха. Половина женщин из ВААК[61] и ВААФ, которых я встречала здесь и в Лондоне, буквально набрасываются на все, что носит брюки. И правильно делают, – продолжала она. – Война принесла свободу для женщин и мужчин – свободу от лицемерия. Каир для молодых женщин словно кондитерская для ребенка – вокруг такой огромный выбор, так много одиноких парней. Да еще если у партнера или партнерши есть талончики на обед в столовой – вообще красота! Тогда она сказала: «Ты что, совсем утратила приличия? – Арлетта мастерски передразнила Янину, закрыла глаза и томно покачала головой. – Лично мне не нужна свобода от всяких приличий! И мне жалко девиц, которые идут на это, – мужчины понимают, когда им продают испорченный товар».

– Испорченный товар! – возмущенно фыркнула Арлетта. – Вот дура! Но я ей перышки-то опалила. Сейчас она удалилась к себе и нюхает соли. Слишком уж она правильная для этой жизни. – И Арлетта комично поджала губы.

Она попросила Сабу отнести Янине ее вечернее платье. Сама она хочет принять ванну и полежать с закрытыми глазами: «Просто невыносимо видеть эту глупую корову!»

После таких чрезмерных эмоций Саба остро ощутила хрупкость мира, в котором они жили. Что там говорить о парнях и нарядах, когда за грязноватым окном к обычному каирскому уличному шуму – воплям торговцев, клаксонам, громким разговорам прохожих на дюжине различных языков – добавился непрерывный рокот самолетов и танков?

Когда Саба вошла к Янине, та спала, надев на глаза зеленую шелковую повязку и заткнув уши ватными тампонами. На комоде стояла фотография ее родителей, живущих в Гилфорде, – они взирали на мир со строгой улыбкой. Рядом стояла баночка крема «Пондс» и бутылочка «Гат Ривайвера»[62]. Будильник в кожаном футляре показывал четверть шестого. До приема оставалось три с лишним часа.

Саба посмотрела на нее. Бедная Янина! Она похожа на восковую куклу – и никому-то не нужна! Вилли как-то сказал, что Янина старше, чем выглядит: ей лет тридцать, и она никогда не была замужем. Узость интересов, ее странная, одержимая натура привели к тому, что в танце она была лучше, чем в реальной жизни. Впрочем, не такая уж она и плохая – просто не вызывала к себе симпатии. Вчера, сплетничая на ее счет, Вилли намекнул, что она, вероятно, до сих пор девственница, – первая и единственная за всю историю ЭНСА.

Арлетта тоже заснула – ее светлые локоны разметались по подушке и слегка шевелились под струями вентилятора, полные губы приоткрылись, руки раскинулись, словно она принимала весь мир. Как несправедливо, подумала Саба: в Арлетте было все, против чего предостерегала Сабу ее мать, – немыслимая смесь гламура и порока. Мужчины боготворили ее за это! Женщинам она тоже нравилась. Арлетта, при всей ее экстравагантности, была добрая: ее раздражали только такие узколобые существа, как Янина. Но людской характер всегда сложен, неоднозначен, и недавно Саба впервые уловила в глазах Арлетты обиду и зависть – в момент, когда сообщила ей, что, возможно, запишется у Клива для радиопередачи. Многие актеры ничего не могут с собой поделать. Это как в эксперименте с шимпанзе: когда одной самке дали лишнюю связку бананов, всех других стошнило.

Проснувшись, Арлетта выключила вентилятор и встала с постели. На ней были лишь шелковые пижамные штаны и кружевной лифчик – форменное нижнее белье она выбросила в первый же вечер, когда они прилетели в Каир, со словами «Рада была познакомиться».

– Можно я первая займу ванную? – зевая, попросила Арлетта. – Мне надо помыть голову.

– Только недолго, на десять оборотов, – предупредила Саба.

Она имела в виду таймер для варки яиц, который Янина возила с собой, утверждая, что он абсолютно необходим и хорошо дисциплинирует тех, кто любит подолгу намываться.

В ванной, под раковиной, стоял треснувший таз, в нем было замочено трико Янины. А на раковине флакон шампуня, где Янина пунктуально помечала карандашом уровень оставшейся жидкости. Саба слышала, как Арлетта открыла краны, и из них мучительно медленно потекла ржавая вода. Пока подруга плескалась и стонала, Саба беспокойно мерила шагами комнату и обдумывала свой странный разговор с Кливом, пугавший ее и одновременно приводивший в восторг.

Ее роскошное платье висело на дверце гардероба, обещая начало новой, красивой жизни. Тени на улице делались длиннее, а под ложечкой поселился неприятный холодок. В этот момент все в ее жизни казалось ей шатким и непрочным.

Чтобы успокоиться, она мысленно перебирала песни, которые могла бы спеть для мистера Озана, шевелила губами и напевала первые строчки «Мази», любимой песни отца. Давным-давно она ничего не пела по-турецки, и всякий раз, когда пела, ее захлестывала волна горя и злости. Ни словечка от отца! Как нечестно с его стороны и какая потеря для них обоих, ведь когда-то они были так дружны. Следующий куплет она спела для него, спела от души, и ей показалось, что песня захватила ее. Такой странный эффект она замечала и раньше, особенно когда пела по-турецки. Закончив песню, она утерла слезы. Эх, баба, эх!.. Ведь ты первый сказал мне, что я умею хорошо петь. Почему я должна теперь отказываться от своего призвания?

Когда настала ее очередь идти в ванную, ее настроение опять переменилось. Теперь ей вспомнился Дом. Ее гордость была задета, когда она увидела его в «Кавуре» с той девушкой, но она все равно вспоминала его. Сейчас ей захотелось, чтобы он оказался вечером на том приеме, увидел ее в шикарном платье, понял, как сильно она изменилась и какое сокровище он тогда потерял. Намыливая подмышки, она мысленно прокручивала такой фильм: Закат. Дом стоит на террасе в смокинге, с буйной шевелюрой, за его спиной пальмы. Она идет к нему, роскошная женщина в платье от Скиапарелли, с сигаретой в перламутровом мундштуке, на ее губах играет загадочная улыбка – ведь теперь ей поручена важная работа, вклад в дело победы…

– Саба! – раздался за дверью раздраженный голос Янины. – Пожалуйста, перестань так жутко завывать. И вообще, ты занимаешь ванную слишком долго, на двадцать оборотов.

Потом закричала Арлетта:

– Выходи! Такси придет через полчаса!

Когда они вышли на улицу, даже Янина невольно согласилась, что вечер был чудесный, с легким, приятным ветерком. Они проехали мимо бронзовых львов, украшавших мост Хедива Исмаил-паши; в водах Нила отражались красные и золотые огни речных барж. На горизонте, подобно крыльям бабочек, трепетали паруса фелук[63].

Еще когда они садились в такси, мимо проехал армейский грузовик. При виде девушек сидевшие в кузове солдаты разразились восторженными воплями, замахали руками, стали делать неприличные жесты.

– Я терпеть их не могу, – процедила сквозь зубы Янина, вцепившись пальцами в вечернюю сумочку. В бледно-зеленом вечернем платье она напоминала молодую королеву. – Зачем мне все это?

Такси везло их по каирским улицам, наполненным трескучей музыкой. По тротуарам шли мужчины в белых джеллабах, часто с фонарем в руке. Иногда между домов открывался вид на Нил, где возле берега кое-где плавали туши мертвых ослов.

– Фу! – Янина скривилась и зажала нос. – Какой ужас!

– Ничего ты не понимаешь, – пошутила Арлетта. – Ведь это священные воды Нила.

Саба громко засмеялась. Еще утром она пребывала в глубокой депрессии и вся жизнь казалась ей роковой ошибкой. А теперь она с восторгом ехала в восхитительном платье по кривым улицам огромного, странного города навстречу новым впечатлениям.

За городом их взорам открылись новые картины – большие, богатые дома среди деревьев; старик, спокойно сидящий у костра; худая лошадь, терпеливо ждущая хозяина; стайка уличных мальчишек. Самир, чья жена убиралась у них по утрам, уже говорил им про ужасный неурожай этого года, катастрофический для деревни. И все-таки при виде этих случайных сцен возникало впечатление обычной, мирной и спокойной жизни, которая течет тут много веков и не иссякнет, несмотря на войну в пустыне.

Минут через сорок они прибыли в Гизу и увидели цепочку фонарей, освещавших дорогу к отелю. Арлетта повернулась и торжественно объявила:

– Девочки, послушайте меня. Сегодня ночь голубой луны – наслаждайтесь каждой ее минутой.

Янина, стонавшая, что ее укачало, лишь удивленно скривила бледное лицо. Но Саба все поняла и согласилась со словами подруги. Так Арлетта называла самые восхитительные моменты жизни, какие вообще бывают; ночи голубой луны бывают очень редко – лишь несколько раз в жизни. И важно понять, что это именно такая ночь, насладиться ею и потом жить этими воспоминаниями, когда будешь коротать свои дни в какой-нибудь дыре на английском побережье.

Такси затормозило у ярко освещенного фасада. Швейцар в униформе, с огромной декоративной саблей помог гостьям выйти из машины.

Прямо перед собой Саба увидела три древние пирамиды. Они уходили в ночное небо, окруженные мириадами ярких звезд. Ее поразила их красота – до этой минуты пирамиды представлялись ей чем-то наподобие русалок и единорогов, персонажами сказочного мира, и она никак не ожидала, что они могут служить декорацией для вечеринки.

Проняло даже Янину.

– Вот это да, – пробормотала она (это была ее высшая оценка). – В самом деле впечатляет.

Отель «Мена-Хаус» стоял на гребне невысокого холма. Пламя в дюжинах фонарей трепетало от легкого ветерка, и казалось, что дворец парил в кобальтово-синем воздухе, словно сказочный воздушный корабль. Кусты жасмина, цветущего на террасах, источали сладостное, неземное благоухание.

– Готовы, девочки? – спросила Арлетта. – Тогда вперед!

Арлетта обладала необыкновенным умением – величественной и вкрадчивой поступью, какой ходят кинозвезды по красной ковровой дорожке, – и в особых случаях демонстрировала его по максимуму. Ради смеха они с Сабой иногда упражнялись у себя в комнате, в пижамах. «Ты выставляешь вперед бедра и небрежно покачиваешь ими, вытягиваешь шею и устремляешь свой взор куда-то вдаль, словно тебе наплевать на всех и вся», – учила Арлетта.

Теперь они развлекались и демонстрировали свои навыки, спускаясь по короткой лестнице. На первой террасе группа молодых людей в смокингах застыла при виде их, словно статуи в Помпеях. Наступила драматическая пауза; потом оркестр грянул джазовую мелодию. Навстречу своим подчиненным устремился Фернес; на нем был полковой мундир, выставлявший напоказ обширный, на удивление женственно округлый зад капитана.

– Пока вы тут все в сборе, – сказал он, положив на локоть Сабы свою потную ладонь, – я хочу познакомить вас кое с кем. – Потом, словно вспомнив о хороших манерах, добавил: – Девочки, вы хорошо выглядите. Молодцы!

На нижней террасе краснолицые слуги подбрасывали в огонь ветки розмарина, на котором жарились два барашка. На длинном столе стояло угощение: яркие салаты, дрожащие террины, огромная индейка, горы креветок и устриц. Саба, успевшая проголодаться, глотала слюнки, но на нее тут же нахлынуло привычное чувство вины – здесь много еды, а там, дома, ее так мало, и это несправедливо.

– Вы только поглядите! – с детским восторгом воскликнула Арлетта. В отблесках пламени ее волосы казались золотыми. Она привела Сабу к другой лестнице, спускавшейся к бассейну, – там горели сотни свечей, они мерцали, напоминая огромный сапфир.

Саба пыталась отыскать среди моря лиц знаменитого мистера Озана. В ее представлениях он был старый, смуглолицый и толстый, типичный восточный богач, но не обнаружила никого, кто бы соответствовал такому описанию. Лица мужчин были в основном европейские, белокожие.

– Девочки, не отставайте. – Фернес, казалось, собирался представить их всем гостям.

– Приятно видеть свежую кровь, – прорычала одна из англичанок, вероятно, жена высокопоставленного военного; ее красное, некрасивое лицо не выразило никакой радости. – Как видите, многие из нас уже уехали домой.

Фернес подводил их все к новым группам; их бесцеремонно разглядывали с головы до ног и задавали почти те же самые вопросы: как они прибыли в Египет, морем или самолетом? Они поют или танцуют? Ах, как замечательно, как чудесно! Что за дисциплина! Кто-то добавил, что мужчинам нужны такие красотки. А что, они играют на музыкальных инструментах? Да, конечно, весело ответила за всех Арлетта: она сама играет на ксилофоне, а ее подруга – она больно щипнула Сабу – прекрасно играет на валлийской арфе. Кто-то восхищался их платьями и спрашивал про новости с родины. Некоторые говорили, что им стыдно за такое изобилие, но что поделаешь – нет смысла морить себя голодом в знак солидарности. Одна дама сказала, что, когда они год назад сошли с супругом в Дурбане, ее поразили две вещи: яркое солнце и обилие продуктов. Но теперь она тоскует по серому небу и дождю – по дому. Она страдает из-за разлуки с детьми, тем более в такое опасное время.

– Ладно-ладно, – перебил ее супруг. – Ты забыла о наших правилах? Никаких разговоров о войне в такой вечер. – Он обнажил зубы в улыбке. – Надо наслаждаться жизнью, пока есть возможность. Правда, девушки?

– Скорее всего, вы тут долго не задержитесь, – пробормотала женщина, прежде чем ее увели прочь. – Большинство семей военнослужащих уже перевели в Южную Африку или в Судан, где немного безопаснее. – На ее узком, типично английском лице блестел пот. Она показала им молодую вдову морского офицера, который скончался в здешнем госпитале. Невероятный храбрец. Вдова держала в руке маленькую рюмку шерри и вежливо слушала пожилого мужчину, который наклонился к ней и что-то рассказывал.

Луна поднялась выше и осветила вершины пирамид. На темном бархате неба зажигались все новые и новые звезды. Девушек передавали от группы к группе, словно редкое угощение. Потом окончательно стемнело, и лица на террасе стало трудно различать.

– Ого! Сколько же времени? – стали спрашивать пожилые гости. Горячими, липкими руками они пожимали руки актрисам и говорили, что были рады с ними познакомиться и непременно придут на концерт. Но мистера Озана по-прежнему не было видно, как и мистера Клива. Саба не знала, то ли радоваться этому, то ли огорчаться, хоть и испытывала облегчение.

Когда старшее поколение удалилось, молодежь сняла смокинги и развязала галстуки-бабочки. Оркестр заиграл неторопливый джаз, и все двинулись к небольшому танцполу, оборудованному среди стройных пальм возле бассейна.

Мистера Озана не было. Чтобы скоротать время, Саба танцевала с долговязым молодым шотландцем, который наступал ей на ноги и тут же пускался в бурные извинения. Он сообщил, что он хирург, работает в Триполи и оперирует по шесть дней кряду.

– Какой приятный вечер! Жалко, что я такой никчемный танцор. – От его общества ее спасла группа пилотов из Королевских ВВС Западной пустыни. Парни упали перед ней на колени и стали клясться в любви до гроба.

Ей хотелось спросить, знают ли они Доминика Бенсона, но она побоялась нарваться на насмешки или, хуже того, объяснять их отношения, которых, по сути, и не было. И все-таки – какая идиотка! – она мечтала, что он вот-вот появится на террасе и увидит, как шикарно она выглядит в этом зеленом платье.

Она смеялась, танцевала и что-то говорила, когда вдруг наступила тишина. Резко оборвалась джазовая мелодия, стихли смех и разговоры. Все направили взоры на лестницу, по которой неторопливо спускался осанистый мужчина в поразительном смокинге цвета бургундского. Он любезно улыбался, пожимал руки, и вот уже джазисты заиграли «Ведь он такой хороший парень»[64]. Когда мужчина подходил к танцполу, возле Сабы появилась Арлетта; при лунном свете она казалась золотоволосой русалкой.

– Минуточку, дорогой. – Она обворожительно улыбнулась хирургу, ждавшему следующего танца, и отвела Сабу в сторону.

– Зафер Озан, – шепнула она с лукавой усмешкой в глазах. Ее волосы щекотали ухо Сабы. – Тот самый, о котором я говорила. Офигенно богатый.

Озан заметил их; он смотрел на них с другой стороны танцпола.

– Тебе не кажется, что он по-своему очень симпатичный? – Арлетта послала ему воздушный поцелуй. – В стиле Бунтера[65]. – И она помахала ему рукой.

Саба взглянула на Озана и отвела глаза. Лишь успела увидеть, как сверкнули его зубы, когда он жал руку своему очередному собеседнику.

– Его все любят, – сообщила Арлетта. Теперь она подняла руку и шевелила пальцами, посылая привет, словно робкая девочка.

– Ты откровенно флиртуешь, – сказала ей Саба.

– Конечно, – весело согласилась Арлетта. – И он не против, уверяю тебя.

Когда он направился к ним, Арлетта торопливо сказала:

– Дорогая, давай порадуем его. Я попрошу музыкантов сыграть «Ночь и День»[66]. Может, ты споешь? Он любит эту песню.

– Может, ты сама споешь? – Саба внезапно смутилась: может, Клив хотел, чтобы Арлетта тоже спела, или это чистое совпадение?

– Да ладно тебе, милая. Я танцую. Это ты у нас с голосом. Даже чертова Янина это признает.

– Неужели? – удивилась Саба. – Она ни разу мне не говорила об этом.

– Конечно, не говорила – ведь она себе на уме. Я тоже, но ловко это скрываю. – Она в шутку щипнула Сабу за руку. – Давай, прыгай на сцену, пока он не подошел.

Саба поднялась на маленькую сцену. Джазисты – пианист, тенор-саксофон и контрабас, – вероятно, знали, что она придет. Они заиграли мелодию песни, пианист кивнул ей, и Саба запела, поначалу нервничая из-за непривычной обстановки. Но вскоре забыла обо всем, ведь песня есть песня. Отгородилась ото всех, закрыла глаза и пела для жасминовой ночи. Счастье золотистым медом растекалось по ее телу. Вот что ей нравилось. Вот в чем она сознавала свою силу.

Когда песня закончилась, раздался рев одобрения. Озан подошел к сцене, остановился перед Сабой и смотрел на нее. У него были черные глаза, и в них отражалось пламя костра.

– Ты знаешь другие песни? – спросил он. – Спой что-нибудь для меня.

Понимая, что это, возможно, ее единственный шанс, она запела турецкую песню «Нежная роза моих мыслей»[67]. Когда-то ее пел отец и перевел ей слова: «Ты навеки поселилась в моем сердце, словно нежная роза; ты живешь в моем сердце, словно любимый соловей». Гости озадаченно переглядывались, но Саба заметила, что у Озана загорелись глаза, а суетившиеся вокруг него официанты удивленно поглядывали на нее. Потом – ах, как она наслаждалась этой ночью, этим выступлением! – музыканты поддержали ее и заиграли «Ozkorini», популярную арабскую песню из репертуара великой певицы Умм Кульсум. Как когда-то объяснял ей отец, «Ozkorini» означает «думай обо мне», «помни меня». Официанты с восторгом бросились к сцене и бурно хлопали, когда Саба спела отрывок из знакомой им песни.

Она опять занервничала, отправившись по стезе этой песенной богини, но снова отдалась во власть надрывной мелодии, и, когда допела, из темноты раздались крики «Аллах!» и «Ya Hayya!». На ее глаза навернулись слезы. В эту минуту ее любимый, ненавистный отец был рядом с ней. И все-таки он осудил бы ее.

Мистер Озан молчал; лишь глядел на нее и качал головой.

– Тут слишком шумно, – крикнул он и кивнул на толпу. – Завтра. Мы увидимся завтра.

Он зашагал прочь под аплодисменты джазистов, словно это он был настоящей звездой вечера. Тут же нарисовался капитан Фернес – вероятно, он стоял где-то по соседству.

– Что ж, было интересно, я даже не ожидал, – крикнул он на ухо Сабы. Хотя его губы улыбались, он сильно, словно тисками, сжал ее руку и сообщил, что он позволил себе вольность и вызвал для них такси. Рявкнул на Арлетту, чтобы она надела туфли – в щелях пола и в трещинах мостовой могут прятаться скорпионы. Янина тут же подтвердила его слова и добавила, что одна ее подруга попала вот так в больницу с опасным укусом. А Клив так и не показался.

Глава 12

Домой они возвращались в четыре часа утра. Звезды побледнели, а над Нилом появилась бледная полоска зари – недолгое затишье перед безумной дневной сумятицей Каира.

– Вот самое лучшее время для вечеринки, правда? – Арлетта вытянула ноги. – Когда ты снимаешь с себя маску женщины-вамп, надеваешь пижаму и больше не выпендриваешься.

Воздух был как парное молоко. Янина, как всегда, плеснув на себя пятьдесят раз водой, легла спать. Арлетта и Саба сидели в пижамах на балконе, накрывшись простыней.

Где-то в переулке кричал осел. Продавец мухобоек спал на циновке возле своего товара.

Арлетта решила приготовить чай, а Саба осталась сидеть. Ее ноги все еще болели от танцев, а музыка пульсировала в венах словно сильный наркотик. Она испытывала облегчение, словно дайвер или скалолаз, когда опасный отрезок пути уже позади. Но ведь «Ночь и День» она спела хорошо, да и с «Озкорини» не опозорилась, несмотря на расшалившиеся в тот момент нервы.

– На, пей. – Арлетта вложила в ее руки чашку чая и бисквит. – Не зря этот час называют l’heure bleue, верно? – Она завязала волосы на затылке старым шарфиком и набросила шелковое кимоно. – Время, когда не совсем светло и не совсем темно. – Она закрыла глаза. – Когда люди умирают или влюбляются.

Ну, сегодня у тебя был успех, большой успех, – продолжала она тем же сонным голосом. – Прямо-таки изюминка вечера. Озан был впечатлен.

– Где ты познакомилась с ним? – спросила Саба. Вопрос этот вырвался у нее против воли, и ей тут же стало неловко. Она не хотела шпионить за Арлеттой, но любопытство пересилило.

Арлетта зевнула.

– Во время моего первого турне с «Merrybelles». Тогда все было не так строго, и нам разрешили выступить пару вечеров в «Золотой Лошади», его ночном клубе в Александрии. Все было приятно, он мне очень нравился и… – Она закурила и щелчком выбросила спичку. – Какое-то время мы были любовниками, но недолго. Он женился, кажется, в третий раз.

Сигарета плохо горела. Арлетта достала новую спичку. Хотя Саба испытывала шок от признаний подруги, она невольно подумала, что Арлетта самая откровенная и чуждая лицемерия женщина, каких она встречала в своей жизни. Она любила секс, любила мужчин без всяких разговоров о том, что она была обманута и брошена коварным соблазнителем, без слов о своей вине. Какое откровение!

– Я с самого начала понимала, что это ненадолго, – рассуждала Арлетта, пуская колечки дыма. – Но все было очень занятно. Потом я утешалась с настоящим Ледяным англичанином, и это было то, что мне в тот момент требовалось. В общем, если честно, у меня сейчас к нему меркантильный интерес. – Тон Арлетты стал деловым. – Он самый крупный продюсер и собиратель талантов на Среднем Востоке, а я хочу продолжать работать после войны. Саба, он хороший контакт для тебя. Он любит девушек из Англии, и его очаровали те дикие песни, которые ты пела. – Так ее подруга оценила восточную музыку. – Но ты мне вот что скажи, дорогая, – продолжала Арлетта. – Я давно хотела тебя спросить – ты когда-нибудь влюблялась? – Она стиснула руку Сабы. – Только не пугайся так – обычно это первое, что женщинам интересно знать друг о друге.

– Я не уверена.

– Если, хм-м, не уверена, значит, не влюблялась.

– Ах, сложный вопрос.

– О-о, расскажи! – Голос Арлетты звучал томно и лениво. – Уф, противный чай! Это жуткое молоко буйволиц всегда его портит. Там, в холодильнике, полбутылки шампанского, Вилли поставил – оно чуточку выдохлось, но лучше, чем чай. Давай, не скрывай ничего – я хочу все знать о тебе. Готова поспорить, что у тебя куча поклонников. – Арлетта зашлепала босыми ногами к холодильнику и вернулась с бутылкой и двумя бокалами: – Ты такая хорошенькая.

– Я была помолвлена, но недолго, – начала свой рассказ Саба. – Жених нравился моему отцу, и поэтому я должна была выйти за него замуж. Его имя – Пол Левеллин. Он учился на класс старше меня. Очень милый и добрый. Посвящал мне стихи. Не знаю, почему я говорю о нем в прошедшем времени. Он жив-здоров, служит в армии и хочет после войны стать школьным учителем. В его семье все учителя. Ему ужасно не нравилось, что я певица. – Она наклонила голову, вспоминая их жуткую ссору. – Ему нравились eisteddfods[68] и певческие состязания, но когда он увидел, как я пою на сцене, а в зале сидят мужчины, он взбеленился. Мой отец был тоже категорически против моих выступлений.

Неожиданно для себя она выпалила всю свою подноготную. Вероятно, под действием шампанского в поздний – или ранний – час.

Арлетта покачала головой и сделала еще глоток.

– Неплохо, даже пузырьки остались… Ну, а дальше что?

– Ну, я выступала на фабрике в Бристоле. Это было мое первое большое выступление. Среди зрителей было много мужчин, но все очень приличные. Я поднялась на сцену и спела «Где или Когда»[69]. Ну, как это бывает, некоторые зрители засвистели. Но это было так восхитительно, Арлетта! Ведь это был мой первый концерт! Даже была артистическая гримерная, хотя на самом деле – всего лишь каркас с занавесками. Пол взял напрокат машину и приехал, смотрел, послал мне цветы, пытался радоваться вместе со мной. Но на обратном пути он угрюмо молчал. А когда я поинтересовалась, в чем дело, он внезапно заорал. – Саба поставила бокал и изобразила мужской голос. – «Ты! Дело в тебе – сегодня ты устроила настоящее позорище». Он сказал, что сидел в зале «как идиот и сгорал со стыда».

– Господи, ну и выдумщик! Конечно, он не мог этого выдержать. Твой отец тоже.

– Что выдержать?

– То, что ты находишься в центре внимания. Я на своем опыте знаю, что это нормальное мужское поведение. И что было дальше?

– С моим отцом было по-другому, Арл, все слишком глубоко и больно. Но когда мне сказал это Пол, я моментально поняла, что так дело не пойдет. Я не могу отказаться от пения. – Боль снова клокотала в ней, а душевная рана была совсем свежей. – Я понимаю, это не то, чего хотят некоторые мужчины. Но я-то хочу петь! Я велела ему остановить машину и вышла.

Тогда они были в миле от дома. Она побежала через канал в доки, рыдая как сумасшедшая. Мать в это время ждала ее в дверях, ей не терпелось узнать, как прошел концерт. А она явилась зареванная, в заляпанном грязью платье, которое мама специально сшила для этого случая. Мама выслушала ее с каменным лицом и отправила спать. Саба лежала всю ночь без сна. Ее сердце наполнилось мраком и ужасными предчувствиями.

– На следующее утро я отправила ему по почте обручальное кольцо. Пол уговаривал меня, говорил, что я слишком драматизирую случившееся. Но я-то уже знала, что у нас ничего не получится. Мои родители так и не простили мне этого. Ведь он был подходящий, нравился им и вообще…

– Господи! – возмущенно перебила ее Арлетта. – Слово-то какое выбрали – подходящий!

У Сабы до сих пор стояло перед глазами его искаженное злостью лицо. Тогда ей было ужасно скверно, и одновременно она ощущала невероятную решимость… Но говорить об этом больше не хотелось.

– А ты девственница? – В вопросе Арлетты не было ничего грязного.

– Нет.

– По-моему, девственность – предрассудок, – сказала Арлетта, делая очередной глоток из бокала.

Саба молча согласилась с ней. Свою девственность она потеряла в Кардиффе, в спальне Пола. Его родители уехали на выходные к родным. Он тогда завернул одеяло на своей узкой подростковой кровати и оставался в пижамных штанах, пока они не выключили свет. Потом это и произошло – среди его школьных фотографий и хоккейных клюшек. Но она почувствовала себя спокойнее и свободнее. До этого она ужасно беспокоилась, как все будет. В ту ночь, когда она уже благополучно спала в своей постели, она проснулась с ощущением легкой вины (неизвестно, что сказал бы по этому поводу ее отец), но счастливая, словно у нее упала с плеч огромная тяжесть.

– Конечно, – Арлетта задумчиво посмотрела в бокал, – не все так просто. Можно и залететь.

– Залететь?

– Забеременеть. Так случилось с одной девчонкой во время моих последних гастролей с «Merrybelles». Ее немедленно отправили домой, ничего не заплатили. Поразительное лицемерие. Наши генералы жеманятся как целки, а половина расквартированных здесь парней уже заработала триппер.

– А ты? – спросила в свою очередь Саба. – Ты любишь кого-нибудь?

– О-о, любила много раз. – У Арлетты уже заплетался язычок.

– Нет, ты честно скажи. – Саба глотнула шампанского. – Давай.

– Ну… – Казалось, Арлетта не знала с чего начать. – Отвечаю – нет, – сказала она после паузы. – Но у меня есть один мужчина, моряк-подводник, Билл. Только я совершенно не знаю, где он сейчас. Он подарил мне вот это. – Она звякнула браслетом. – У него совсем нет денег. Вообще-то, меня это чуточку напрягает. Мы с ним увлеклись накануне моего отъезда, потому что он жутко боялся, что его убьют в очередном рейде. Теперь он думает, что мы поженимся. А я немного боюсь этого… Хотя он такой лапушка, – добавила она с легкой улыбкой. – Знаешь, я не умею рассказывать о себе… это безнадежно.

– Так он не из тех, кто дарит дорогие меха?

Неосторожный вопрос нечаянно сорвался с ее губ. Арлетта ее удивила. Саба думала, что у подруги полно богатых поклонников.

– Нет-нет. – Звякнул бокал. Арлетта сделала большой глоток. – Это был другой. Вот у него их полно! Просто с Биллом мне весело, мы много смеемся – вернее, смеялись. Но с тех пор столько всего произошло, что я с трудом вспоминаю его лицо. – Она внезапно замолчала и склонила голову на плечо Сабы. – Разве это не ужасно? Ужасно, но правда. – Она вздохнула. – Лучше я покажу тебе любовь всей моей жизни. – Она зашла в комнату и вернулась с маленькой, помятой папкой. В папке лежала цветная фотография маленького мальчика с сонными голубыми глазами и светлыми кудряшками. Его губы были такие же красиво вырезанные, как у Арлетты. Он весело смеялся. – Это Джордж, ему три года, но в ЭНСА об этом не знают.

– Арли! – Саба взяла в руки фото. – Ты, наверное, ужасно скучаешь без него.

– Да, конечно, – я без слез не могу его вспоминать. – Арлетта забрала у Сабы снимок и вгляделась в него. – Сейчас он живет у моей мамы в Кенте. Я откладываю для него все свои деньги. Только не говори никому, ладно? И ты обязательно роди ребенка, Саб, – неожиданно сказала она. – Часто женщины жалуются, что рожать больно, что все ужасно. Но все забывают о том, какое это огромное удовольствие. Я так люблю возиться с Джорджем – он такой проворный, веселый и умненький! А уж как смеется – с ума можно сойти! Если хочешь, я расскажу тебе потом о нем. – Ее лицо озарилось нежностью. – Только если тебе скучно слушать, то не надо, – добавила она.

– Он замечательный малыш, Арли, и мне интересно послушать о нем, – заверила ее Саба и, к своему удивлению, добавила совершенно искренне: – Ты счастливая.

Если честно, то ей всегда было скучно слушать рассказы людей о своих детях: все это сюсюканье насчет маленьких пальчиков и розовых попочек. Но, очутившись в этом непонятном мире, она впервые поняла, что дети – это замечательно и что родить ребенка – само по себе храбрость.

– Да, я счастливая, – согласилась Арлетта. – Пока я могу обеспечить крышу над этой прелестной головкой, я горжусь собой. И пока что у меня… потому что я… – Ее голос дрогнул, оборвался. Ее одолевал сон. – Что я… когда-нибудь… – Она уже спала.

На следующее утро Янина разбудила их в девять часов. Она стояла, поставив ноги в третью позицию. Безупречная дуга ее бровей указывала на пустую бутылку, переполненные пепельницы и самый главный грех – что они спали, не сняв с лица грим. Она ритмично топала ногой, пока они не открыли глаза.

– Прошу меня извинить за то, что я пришла к вам с плохим известием, – сообщила она, хотя в ее глазах читалась легкая усмешка, – но мы завтра уезжаем в пустыню. Макс Бэгли заходил сюда и был в ярости, что вы до сих пор спите. Надеюсь, что я просто неправильно расслышала, но он что-то пробормотал насчет того, что отправит вас домой. Через час он вернется.

Глава 13

– Тупая корова! Она все придумала. Не обращай на нее внимания, – заявила Арлетта, когда Янина, бросив бомбу, удалилась поступью балерины. – В любой компании найдется вот такая гадюка. В «Merrybelles» мы называли таких ЗЯЗками – Зависть, Язвительность, Злоба. На Янине прямо-таки написаны эти буквы. И все, вероятно, из-за того, что вчера ее не пригласили выступить.

Но Янина ничего не придумала. В одиннадцать тридцать за дверью послышался мужской голос.

– Вы в приличном виде, девочки?

– Ох, дьявол его принес! – Арлетта, у которой закончилась краска «Закат на Таити», вылила на голову полфлакона пергидроля. – Подождите-подождите! – закричала она, когда стук возобновился.

Она обернула голову полотенцем и открыла дверь.

– Мистер Бэгли! – Она зажгла на лице свою профессиональную улыбку. – Какая приятная неожиданность! Но почему так рано?

Бэгли выглядел помятым, словно не спал ночь; помятым был и его льняной костюм.

– Не заговаривай мне зубы, Арлетта! – отрывисто сказал он. – Я страшно зол на вас обеих, но сейчас некогда говорить об этом. Все каирские концерты отменяются. Я всю ночь готовил новый график гастролей. Завтра мы уезжаем.

– Ах, господи! – Арлетта сдернула с головы тюрбан. – Дорогой, дайте мне пару секунд. Мне надо смыть с головы эту гадость.

– У меня нет ни секунды. – Бэгли выпучил глаза и сопел как паровоз. – Я должен бежать дальше и оповестить остальных.

– Почему нас так быстро отправляют? – Янина вошла в комнату – ее лицо блестело от крема.

– Вероятно, ждут наступления немцев. Нового. – Бэгли зловеще усмехнулся.

– Я уже собрала «паническую сумку» со всем необходимым. – Янина торжествующе взглянула на девушек. – Дело в том, что я знала, что такое случится.

В комплект первой необходимости Янина включила запасные юбки, пижаму, лекарства, зубную щетку, косметику и «Гат Ривайвер». Когда Арлетта впервые услыхала про это средство, она заинтересовалась. «Вообще-то, это для теннисных струн из натуральных материалов, но продлевает жизнь моих балеток», – сообщила ей Янина без тени улыбки.

– Да, по-моему, «паническая сумка» – неплохая идея, – одобрил Бэгли. – Все, что не очень необходимо, оставьте в штаб-квартире ЭНСА. При определенном везении мы скоро вернемся, мне так обещали.

– Вы поедете с нами? Точно? – Янина смотрела на него как ребенок, у которого отбирают любимую игрушку.

– Да, поеду. Капитан Фернес будет дергать за веревочки из Каира. Ну, а теперь мне пора. – Он направился к двери. – У меня много дел. Саба, надевай туфли, пойдешь со мной. Мне надо сказать тебе пару слов.

– Она вернется часа через полтора, – сказал он остальным. – А пока собирайте вещи и готовьтесь к отъезду.

– Что ты вчера вытворяла? – взорвался Бэгли, когда они оказались вдвоем. Он ловко вел машину, держа руль одной рукой – другая была сжата в кулак. – Кто просил тебя подниматься на сцену и петь? Кто просил тебя петь по-арабски, скажи на милость? Насколько я знаю, ты могла бы спеть «Эскимоска Нелл»[70]. Мне вообще следовало бы немедленно отправить тебя домой, детка. – Он повернул к ней лицо, искаженное яростью. Ей даже показалось, что он готов ее ударить.

Саба остолбенела. Она-то думала, что Клив предупредит его. А теперь что ей сказать в свое оправдание?

– Простите, я просто не подумала, – пролепетала она. – Это была маленькая шутка.

– Ничего себе шутка. – Бэгли возмущенно нажал на газ; автомобиль взревел и рванулся вперед, лавируя в потоке машин. – Ты хоть понимаешь, как глупо это звучит? Да еще в такое время. – Он отрывисто ронял слова.

– Понимаю…

– Ничего ты не понимаешь. Нет, – он снова газанул, – конечно, не понимаешь. Ты ничего не соображаешь, потому что у тебя не голова, а… потому что у тебя страусиные мозги. Ты не знаешь, что военное командование считает нас чаще всего досадной помехой, потому что мы не можем подчиняться их приказам. Да и в последнюю ночь, когда ты позволила себе «маленькую шутку», капитан Фернес повозил меня мордой по столу.

– Простите, – пролепетала она. – Мне правда стыдно.

У нее внутри все бурлило от несправедливости.

– Во-вторых… – Он остановил машину у обочины, чуть не задавив старика, торговавшего арбузным соком. Выключил зажигание и рванул ручной тормоз. – И это более важно, по крайней мере для меня, – ты пела не очень хорошо.

Ох, вот это уже обидно.

– Но джазистам, кажется, понравилось.

– Заткнись! – заорал он. – Какого черта ты равняешься на джаз? Вероятно, ты считала себя неотразимой, но это не так. А мне это важно. Речь идет о моей репутации.

У нее участилось дыхание. Он нападал на нее, и не в первый раз.

Два дня назад они провели, по его просьбе, индивидуальные занятия, якобы для того, чтобы выбрать новые песни, и у них тоже возник конфликт. Она спела без аккомпанемента «Человек, который ушел»[71]. Он остановил ее на середине, выставив руку.

– Нет-нет, это безнадежно, – заявил он. – И сейчас я точно скажу тебе причину – ты хочешь послушать? – Он дернул ее за руку, чтобы она встала перед ним.

– Конечно, хочу, – ответила она, чувствуя себя совершенно беззащитной.

Он закурил сигарету, снял с языка табачную крошку и снова взглянул на нее.

– Ты эффектная девушка, – сказал он, выпуская дым. – Мужчины находят тебя привлекательной. Ты можешь выйти на сцену, пошевелить плечами, сверкнуть улыбкой и что-то спеть, не сфальшивив, – и нет вопросов! Все будут прыгать до потолка, потому что у тебя от природы хороший голос. Моя проблема в том, что я не чувствую тебя, не получаю тебя. Пока еще мне это не удается.

– Как это – не получаете меня? Что вы имеете в виду? – Ей хотелось двинуть его по физиономии, но она сдерживалась. Как он смел так с ней обращаться?

– Пойми меня правильно. – От его мягкого тона ей стало еще больше не по себе. – Твой голос теплый по тональности, и иногда у тебя все складывается чудесно; в такие моменты передо мной возникает образ ребенка, прыгающего в море со скалы. Но пока что я вижу только девушку, позирующую фотографам. – Он вздохнул, не обращая внимания на слезы, набухавшие у нее на глазах, к ее невероятной досаде. – Когда я получаю то, что мне надо, это мощная штука. Например, когда ты вчера пела «Темно-фиолетовые сумерки», у меня волосы встали дыбом на загривке. Но когда ты запела «Сент-Луис Блюз»[72], будто старая, усталая негритянка, собиравшая целый день хлопок, я увидел, что Саба прилично имитирует Бесси Смит[73]. Ты использовала все ее фразы и интонации – почему бы и нет, она блестящая исполнительница. Но это – удел ленивых. Тебе нужно рано или поздно спросить себя: хочу ли я быть второсортной имитацией Бесси Смит, или Хелен Форрест, или другого своего идола, или я хочу быть собой?

Ее гнев утих, и ей тут же стало стыдно; в его словах была доля правды. Она осваивала стандарты джаза по пластинкам; она дышала так, как те знаменитые певицы, просила аккомпаниаторов играть как можно ближе к их аранжировке. Зачем она так делала – из лени или неуверенности в себе? До сих пор она никогда не задавала себе этот вопрос, и уж тем более никто не спрашивал ее об этом.

Но, что обиднее всего, ей хоть и не нравился Бэгли, но она очень высоко его ценила – как и все. За ним даже закрепилось прозвище БГ – «Бой-гений». На репетициях она видела, с какой молниеносной быстротой он интерпретировал мелодию в разных тональностях или улавливал гармонию и пел с тобой. Как он умел мгновенно сочинить слова. Когда он говорил, что подыскал для нее подходящие песни, она ликовала, понимая, что может многому у него научиться. Теперь она видела, что ужасно разочаровала его.

Она не сразу осознала, что он возил ее по кругу. На улицах прибавилось солдат и летчиков. Ей даже показалось, что небо сделалось темнее.

– Пожалуйста, не отправляйте меня домой, – попросила она. – Я хочу петь, я этого не перенесу. – Возвращение домой стало бы для нее величайшим поражением в ее жизни.

– Я и не смогу, даже если бы хотел, – мрачно ответил он. – Тебя некем заменить. Но если ты еще раз позволишь себе такой фокус, то не успеешь оглянуться, как окажешься в самолете. Ясно тебе?

Внезапно он сунул руку в вырез ее платья и стиснул ее грудь.

– Понятно?

– Что вы делаете? – Она отшатнулась от него с пунцовым лицом.

– Ничего, – холодно ответил он. – А ты как думаешь?

– Нет, вы делаете! – возмущенно воскликнула она. – Только попробуйте еще раз, и вы получите от меня.

Он наклонил голову и искоса взглянул на нее, словно она говорила на каком-то непонятном языке.

– Господи! – пробормотал он. – Не слишком ли мы много о себе воображаем?

– Не слишком, – огрызнулась она, – но я не люблю такие поступки.

– Ну, есть еще одна вещь, которую, возможно, тебе было бы интересно узнать, – бесстрастно продолжал он как ни в чем не бывало. – Возможно, более важная, – добавил он с саркастической улыбкой. – Мы поедем в очень опасные места. На прошлой неделе одна наша группа, выступавшая в полевом госпитале под Александрией, попала под сильную бомбежку. Ну и, соответственно, кровь, раненые, убитые. В новостях этого еще не было, но скоро ты услышишь. Так что праздник точно закончился. Понятно?

– Понятно. Почему вы не сказали нам об этом?

– Не хотел вас пугать. Но ты, если хочешь, можешь вернуться домой.

– Я не могу, – заявила она. – И не хочу.

– Молодец, – сказал он. Пристально взглянул на нее, потом взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. – Извини. Ну что, дружба?

Еле слышно, одними губами она сказала «да», а сама чувствовала себя жалкой лгуньей и ненавидела его за покровительственную усмешку. Еще она решила, что впредь будет с ним осторожнее.

Потом они приехали на улицу Шария Каср-эль-Нил, в штаб-квартиру ЭНСА. Бэгли велел ей сидеть в машине, а сам поспешил в офис, чтобы поговорить с Фернесом о переносной сцене.

Через пару минут по ступенькам сбежал сержант с ключами от машины.

– Мистер Бэгли сказал, что они получили сообщение от радиожурналистов. Я отвезу вас на улицу Порт-Саид.

Это был адрес Клива.

– Точно? – Теперь она боялась что-то сделать без разрешения Бэгли.

– Мисс, вот тут все написано. – Сержант показал ей официальное письмо. – После этого вы отправитесь к себе и соберетесь в дорогу. Завтра в шестнадцать ноль-ноль вы уезжаете из Каира.

– Саба, успокойся, – сказал Клив, когда она рассказала ему обо всем. Они сидели в двух кварталах от его квартиры в маленьком безымянном кафе. Кроме них, там не было никого. – Я знаю твое расписание, и у нас есть время для кофе, мороженого и дружеской беседы. Выше нос, старина, – он протянул ей вазочку с мороженым. – Ничего плохого не случится.

– Почти что случилось, – вздохнула она. – Мистер Бэгли слышал, как я вчера пела в «Мена-Хаусе». Он в бешенстве. Вроде ты собирался сказать ему об этом? Слушай, я не заказывала мороженое, ешь сам, я не буду.

Он зачерпнул ложечкой соблазнительно мерцавшее лакомство.

– Ах, – сказал он, – ты только попробуй, как вкусно. Тут и изюм, и ликер – гораздо вкуснее, чем клубничное. Неужели не хочешь?

Она промолчала.

– Саба, послушай. С Бэгли еще будет разговор, а ты вчера ночью была великолепна – ты так хорошо выступила. – Он постучал по ее руке ложечкой. – Озан наверняка пригласит тебя на гастроли.

Она слабо улыбнулась.

– Неужели?

– Точно. Ну, я не очень-то владею арабским, но ты выглядела и пела так, как надо. Платье у тебя тоже было шикарное.

– Я люблю эти песни, – робко сказала она. – Они напоминают мне о доме. – Ее гордость, съежившаяся после разговора с Бэгли, снова оживала и расправлялась. – Я не видела тебя вчера в «Мена-Хаусе», – неожиданно сказала она.

– А я и не хотел этого, – спокойно ответил он. – Между прочим, я не ожидал, что Макс туда приедет, так что извини, что так вышло. Но ты ничего ему не сказала?

– Ты ведь предупредил меня.

– Хорошо, – одобрил он. – В следующий раз, когда мы попросим тебя что-то сделать, мы обсудим это с ним. Но не забывай, что для него я – радиожурналист, и только.

Помолчав, он небрежно добавил:

– А ты умница.

В окно они увидели, что к ним направляется сержант.

– Скоро вы поедете в зону канала, а потом дальше, – быстро проговорил Клив – он тоже увидел его. – Но до отъезда ты выполнишь мое маленькое поручение.

– Откуда ты знаешь, куда мы поедем? Нам ничего не говорили.

– Знаю. – Он слизнул с верхней губы капельку мороженого и допил кофе. – Я свяжусь с тобой, возможно, через неделю.

– Как?

– Я ведь делаю радиопередачи. Наши войска в Исмаилии давно не слышали ничего про себя по радио.

Сержант остановился и скрестил на груди руки.

– Он ждет меня, – сказала Саба.

– Прежде чем ты уйдешь, – осторожно сказал он, – последний вопрос.

– Какой?

– У тебя есть парень?

– Нет.

– Хорошо. Так лучше для всех. Если кто-нибудь появится, будь осторожнее с ним в письмах.

– Ладно. – У нее учащенно забилось сердце, словно оно знало что-то, чего не знала она.

– И желаю тебе удачи, там, в пустыне. – Рука Клива была влажная, когда он пожал ее руку. – Такое приключение запомнится тебе на всю жизнь.

Вилли репетировал в своей комнате в здании ИМКА, когда мимо его окна полетели первые клочки сгоревшей бумаги.

За два дня до этого в баре «Дельта» пьяный солдат предупредил его, что когда в Британском посольстве начнут жечь деловые бумаги, это верный знак того, что немцы близко. Ах, значит, так… Внезапно он почувствовал себя спокойным и смелым. Снял с головы феску, сел на кровать и обулся. Его первая мысль была об Арлетте – ведь он давно ее любит и теперь должен оторвать от кровати свой старый, жирный зад и спасти ее и других девочек.

Поймать такси не удалось, и он тяжело ковылял три квартала. Там, дыша со свистом, долго поднимался по темной узкой лестнице. На втором этаже, возле ванной, согнулся пополам, чтобы отдышаться.

Дверь открыла Янина.

– Девочки, у вас все нормально? – прохрипел он. На его пижамной куртке расстегнулись три пуговицы, выставив на обозрение потное брюхо.

– Да, – сухо ответила Янина, неодобрительно глядя на старого комика. – Но нам абсолютно некогда. Мы ведь завтра уезжаем. Саба скоро вернется.

Он тяжело опустился в плетеное кресло.

– Я знаю, – сказал он. – Но ты погляди в окно. – Он тяжело поднялся и распахнул жалюзи. В воздухе пахло дымом, летали обгорелые клочки бумаги.

– Боже мой! – У Янины вздрогнули плечи. – Что это такое?.. – Она закашлялась, но старалась делать это элегантно.

Из ванной появилась Арлетта, свежая и восхитительная в своей шелковой ночнушке.

– Что такое?

Вилли за руку подвел ее к окну. Черные хлопья грозили влететь в комнату. Янина поскорее захлопнула жалюзи.

– Нечем дышать, – сказала она.

– Что такое, лапуля? – Арлетта сжала руку старика, и его сердце затрепетало от любви и желания ее защитить.

– Ситуация следующая. – От страха Вилли говорил ужасно медленно и невнятно. – Позавчера я пил в баре с одним солдатиком… не пехотинцем, а из других… Ну, ты знаешь это место… Черт побери, как там?.. Да, площадь Сулеймана-паши. Ну вот, я пил пиво с парнем либо из Королевской Шотландской гвардии, либо…

– Дорогой мой, попробуй упаковать свои слова в маленькую коробку. – Арлетта стянула с головы полотенце. – Нам не обязательно знать все подробности. – Она ласково погладила Вилли по голове, и он обмяк и почти упал в ее объятия.

– Ну… – взор старика затуманился. – Он сказал, что в посольстве жгут все деловые бумаги, что на прошлой неделе из города уже уехали все гражданские, и какой позор, что нас оставили тут. Три другие группы переехали в Александрию. – Последнюю фразу он сумел выпалить залпом.

– Ох, проклятье! Этого еще не хватало! – в отчаянии воскликнула Арлетта и выбежала из комнаты. Из ванной донеслись приглушенные стоны.

– Переживает, – вздохнул Вилли, когда дверь захлопнулась. – Но нам главное – не раскисать. Наша задача… – из тумана возникла строгая версия старого комика, – сохранять спокойствие и идти вперед.

– У нее проблемы с краской, – пояснила Янина. – Первая попытка не удалась.

– Боже. – Вилли, у которого была капризная жена, прекрасно понимал драму Арлетты. Он засобирался. – Я покидаю вас, леди. – Он сообщил, что идет домой собирать вещи и что им придется ждать, когда организуют транспорт. – Мне наплевать, на чем нас повезут по пустыне, – добавил он с хриплым смехом, – меня сейчас устроит и повозка, запряженная ослом.

Когда он ушел, появилась Арлетта. Ее волосы были бледно-зеленого цвета.

– Ну, это катастрофа, – объявила она. – Ума не приложу, что и придумать, ведь уже два раза не получилось.

– Немцы идут. – В тихом голосе Янины звучал горький сарказм. – Интересно, есть ли для тебя что-нибудь чуточку более важное, чем твои волосы?

Их молчание напоминало затишье перед бурей. Потом Янина небрежно добавила:

– Даже если они выпадут… Конечно, дорогая, надеюсь, что этого не случится.

Арлетта заранее предупредила их о своей вспыльчивости. Фальшивая забота Янины воспламенила ее, словно спичка сухую солому.

– Что? Что ты сказала? – Арлетта прищурила зеленые глаза и, казалось, приготовилась внимательно слушать.

– Я сказала, что, надеюсь, они не выпадут, – дрожащим голосом повторила Янина.

Арлетта шагнула к ней и ткнула пальцем ей в лоб.

– Ты, – сказала она, – тупая корова, и мне надоело твое вечное жеманство, нытье, плескание в ванной. – Она резко повернулась. – Мне надоели проклятые немцы: они помешали мне участвовать в замечательных гастролях в Саутенде, сорвали мое выступление в «Палладиуме». Из-за них меня увозят из Каира, да еще я скоро облысею по их вине.

– У меня тоже была успешная карьера, – завизжала Янина. – С трех лет я училась на балерину и практически разорила семью. Меня едва не приняли в труппу «Sadler’s Wells», и вообще, не преувеличивай, ты сама глупая женщина! – Ее лицо исказилось злобой. – Подумаешь, волосы чуть позеленели.

Когда Саба вбежала в комнату, Арлетта с горящими глазами орала на танцовщицу. Все было бы даже забавно, но Арлетта уже балансировала на цыпочках и занесла руку, готовая влепить Янине затрещину.

Саба встала между ними.

– Эй! Эй! Эй! Эй! Перестаньте! Успокойтесь! Тише, Арли! У тебя нормальный цвет!

От вздувшихся вен бледное лицо Янины походило на анатомическую карту.

– Что ты говоришь? Как это успокойтесь? Город горит, немцы наступают.

– Город не горит, – возразила Саба. – Я только что ехала по улицам, никаких немцев там нет. Все в порядке. – Она подошла к окну, распахнула жалюзи и испытала шок при виде летящих в небе хлопьев сгоревшей бумаги и красноватых отблесков огня.

На лестнице послышался тяжелый топот. Все застыли от страха. Повернулась дверная ручка – и они перевели дух. Это был Бэгли. Он был возбужден, ко лбу прилип кусочек горелой бумаги.

– Девочки, паника отменяется, – объявил он. – Никаких немцев. Произошел взрыв на бумажной фабрике на улице Муски, вот все и перепугались. Приказ остается прежний. В посольстве нервничают. Все делается на ходу. Нас хотят выпроводить из города как можно скорее. Завтра после полудня за вами приедет транспорт.

Значит, мы начинаем работать. – Казалось, Бэгли видел себя в роли Ричарда Третьего и смаковал этот момент. Он взглянул на Арлетту и Янину, усевшихся как можно дальше друг от друга. – Сейчас нам важнее всего работать дружно. Собирайте вещи, девочки! Проверьте, чтобы у вас было все в порядке с документами. Не оставляйте ничего, что можете взять с собой. Да не оставит нас всех наша британская удача! Прихлопнем немцев рано или поздно.

Глава 14

С тяжелым сердцем он сообщил матери, что отправляется в Северную Африку. Несколько дней он носил этот секрет и чувствовал себя призраком и обманщиком, который лишь притворялся сыном своих родителей. Хуже всего было то, что мать сияла от счастья и радовалась приезду сыночка, готовила его любимые блюда. Они вместе смотрели семейные альбомы. Как-то вечером она даже сыграла для него Джоплина и Листа, а также трепетный этюд Шопена, от которого сжалось его сердце. Мать разочарованно вздохнула: «Когда-то я так хорошо это играла».

В ту минуту она стояла в холле в старом пальто и собиралась гулять с собакой. Бонни, их старый лабрадор, нетерпеливо натягивал поводок. Сначала Дом сообщил хорошую новость, что его, возможно, скоро повысят в лейтенанты. Потом она спокойно и покорно выслушала остальное – что он зачислен в группу Королевских ВВС Западной пустыни и отправится в Северную Африку. Их эскадрилья дислоцируется в пустыне, на полпути между Каиром и Александрией. Она сборная, и кроме британцев там воюют пилоты из Австралии, США и Канады. В основном они будут сопровождать бомбардировщики средней дальности, атакующие аэродромы противника.

– Ма, там не хватает людей, – сказал он ей. – А я освою полеты на «Киттихауках»[74], я еще не летал на них. – Все так и было; лгать ей не было смысла: она была умная женщина и регулярно читала газеты. – Там сейчас собирается мощная группировка. Планируется массированный удар.

Она наклонилась и погладила собаку по голове.

– Я так и знала, что ты скоро уедешь.

В последние месяцы она выслушивала его сетованья, что ему скучно на новом месте службы в учебной части в Астон-Дауне. Что у них там только учебные полеты, а доверять свою жизнь рукам легкомысленного или азартного молодого пилота не менее рискованно, чем сражаться в воздухе с противником. Отчасти это было справедливо.

Бонни заскулил. «Пора с ним гулять», – сказала мама. Дом смотрел в окно, как она быстрым шагом шла к лесу. Она сильно похудела и в резиновых сапогах, которые надевала в слякоть, казалась почти девочкой.

Ее не было дольше обычного, а вернулась она с покрасневшими, опухшими глазами и сразу поднялась наверх, в свою спальню. Вышла лишь к ужину в красивом платье, со свежей помадой на губах.

Они столкнулись на лестнице.

– Какой приятный вечер, – проговорила она как ни в чем не бывало. – Давай покушаем на террасе.

К огромному облегчению местных фермеров, дождь, весь день грозивший пролиться на лежавшее на лугах сено, так и не пошел. На западе, над эстуарием реки Северн, небо расчистилось, и его украсил невероятно живописный закат.

– Великолепная мысль, ма, – сказал Доминик. – Спасибо. – Словно вечер преобразился благодаря ее магии.

– Сейчас мне трудно это говорить… – Голос матери дрогнул, она коснулась ладонью его щеки. – Но я горжусь тобой. Правда горжусь, только, может, мало это показываю.

– Пока что нечем гордиться, – пробормотал он и не кривил душой.

На кухне он помог маме размять картошку. Она дала ему поднос со столовыми приборами и попросила накрыть на стол.

– На двоих или на троих? – по привычке спросил он, хотя уже знал ответ.

– Ну, накрой и на него, хотя едва ли можно его ждать. – Она стояла в облаке пара, проверяя шпинат.

На террасе было тепло. Темнело. Мать зажгла свечу. Пахло свежескошенной травой. Вдали прыгали огоньки – это трактор ездил по лугу, торопясь сгрести сено до дождя.

Они ели ее замечательное жаркое из дичи, когда до их слуха донесся хруст шин по гравию – это приехал отец на своем маленьком «Остине». Большую машину, «Ровер», он поставил на колодки в бывшей конюшне – она жгла слишком много бензина.

– Он уже знает, – быстро сказала мать. – Я сообщила ему. Пожалуйста, не заводи об этом разговор, пока мы не поужинаем.

При свете пламени ее лицо казалось изможденным. Она еле сдерживала слезы.

Отец остановился под фонарями, высокий и худой, в темном костюме и темной шляпе. В руке он держал толстый портфель.

– Ох, эти мужчины, честное слово! – Неожиданно рассердившись, мать встала со стула. – Почему они всегда опаздывают?

Она удалилась на кухню. Ее порция рагу остывала на тарелке.

– Так-так, старина. – Отец неловко похлопал его по плечу. – Я слышал, что ты снова отправляешься на фронт? В Северную Африку?

– Да, – ответил Дом. – Я…

– Господи, Фрэнк, зачем говорить об этом? Давайте для разнообразия послушаем тебя. – Мать со стуком поставила на стол поднос с новыми порциями рагу. Старый пес испуганно вскочил и вопросительно поглядел сначала на хозяйку, потом на хозяина.

– Я голоден, дорогая, – напряженным голосом ответил отец. – Может, ты позволишь мне сначала снять шляпу и поесть? Я оперировал с девяти утра.

Мать прерывисто вздохнула и села на краешек стула, не притрагиваясь к еде. Когда Дом увидел, как отец сжал под столом ее руку, он почувствовал одновременно облегчение и вину. Эстафетная палочка передана. Слишком долго он выступал в роли ее защитника и вот теперь выходит из игры. Но все-таки ему было грустно смотреть на слезы матери, которые она сдерживала весь день и теперь смахивала со щек, словно сердитая девчушка.

На десерт были тушеные терносливы, которые мать законсервировала в прошлом году, а затем настоящий кофе – подарок отцу от благодарного пациента. Мама снова взяла себя в руки, и, хотя была чуточку резковата, Дом восхищался тем, как она говорила о погоде, о терносливах, о чудесном концерте, который недавно слушала по радио, словно больше у нее не было никаких проблем. Отец сидел молча и лишь иногда украдкой ковырял палочкой в зубах. В десять часов, полуживой от усталости, он удалился спать.

– Знаешь, он хороший человек, – сказала мать, когда в верхней ванной зажегся свет. – Когда мы познакомились, меня больше всего восхитила его бесхитростная прямота. – Она закурила сигарету и испытующе глянула в глаза сына. – И сейчас я не могу осуждать его за это, верно?

И это все, что она когда-либо говорила о своем браке.

Они наблюдали, как прыгающие огни фар ползли по дороге к ферме Симпсонов, их соседей. Потом долго сидели за столом, пока их одежда не отсырела от ночной росы, а на востоке не забрезжила полоска зари.

Пламя свечи задрожало и стало гаснуть. Мать потушила огонь, сжав пальцами, и тогда Дому захотелось поделиться с ней своими проблемами. Прежде они благополучно обходились без этого; каждый говорил то, что ожидал услышать от него другой. Они никогда не смеялись от души, не говорили друг с другом откровенно, начистоту.

– У меня есть еще одна причина лететь в Северную Африку, – нерешительно сообщил он матери. – Ну, пожалуй… Во всяком случае, я надеюсь… Хоть это, наверно, и смешно.

– Ну-ну, выкладывай.

Она вошла в дом и взяла плед. Закуталась и стала внимательно слушать.

– Ма, за последние два года я сильно повзрослел, – сообщил Дом, вызвав у нее улыбку – а то она не знала! – Прежде я был самодовольным болваном и на многое смотрел так, будто это было само собой разумеющимся: на тебя, на все это, – он поднял бокал и показал им на дом, теперь совсем темный, – на Кембридж и на друзей. – Он внезапно замолчал, и мать сжала его руку.

– Расскажи мне об этом, – попросила она. – Если тебе поможет. Всегда надо кому-то рассказывать о том, что тяготит.

– Нет! Нет-нет. – Он покачал головой. – Я не хочу. Я не рассказываю об этом.

У него заколотилось сердце, и он уже хотел прекратить разговор, смирившись с одиночеством своей души. Зачем огорчать бедную маму?

– Пожалуйста, Дом, продолжай. Извини. – Она нерешительно убрала свою руку.

Он допил виски.

– Я говорю о ком-то еще… я… слушай, это неважно.

Он собирался рассказать ей, как пела Саба, но внезапно понял, что это смешно, ведь и говорить-то нечего – он будет похож на влюбленного идиота.

– Что случилось с Аннабел? – осмелилась мать. – Мне она казалась такой симпатичной. – Ее лицо напряглось; она готовилась услышать от него неприятный ответ.

– Ничего.

– Не может быть – она ведь была без ума от тебя.

– Ма, я уже говорил тебе – ей не понравился госпиталь, и она сказала, что больше не может ко мне приезжать. Я не виню ее за это.

– Я не согласна. – Мать неодобрительно поморщилась. – На мой взгляд, это огромная подлость с ее стороны. Дорогой мой, прости, я знаю, что тебе не нравятся такие разговоры, но ты опять выглядишь так же замечательно, как прежде. – Бедная, запуганная мать куталась в плед. – Может, ты сделаешь еще одну попытку? Напишешь ей или встретишься лично?

– Нет, – отрезал он. – Категорически нет.

– Почему?

– Потому что я не хочу.

Воцарилось молчание, тяжелое, полное невысказанных слов, и он подумал, как и много раз до этого, в госпитале, а честно ли с его стороны было грузить родителей своими проблемами?

– В госпитале… была одна девушка, – выпалил он. – Вероятно, это прозвучит очень глупо и смешно… но мне она очень понравилась. – Он сказал и сразу пожалел о своих словах.

– Нет! – Мать повернулась к нему, ее глаза сияли. – Нет! Это не смешно и не глупо. Кто она?

– Певица, приезжала к нам с концертом.

– Хорошая? – На лице матери появилась профессиональная строгость.

– Да.

Она очень странно поглядела на него.

– Я счастлива за тебя, – сказала она наконец, – потому что я… – Она с трудом сглотнула, а он подумал, что прежде никогда не видел ее слез, а за этот день это случилось дважды. – Потому что я… думаю… даже знаю, что… ну, я думаю, что каждый человек должен умирать, зная, что в его жизни была большая страсть.

– Мама… – Он хотел остановить ее, хотел, чтобы она замолчала.

– Может, это покажется глупым и детским, но я верю в это. Сознание этого дает тебе огромную уверенность! Сознание того, что ты не была обманута, даже если все ничем не закончилось; и не надо никому позволять тебя разубедить, – решительно добавила она. – Если у тебя что-то не получится, то в этом и твоя ошибка.

Она сильно сжала его руку. Он почувствовал какую-то огромную тайну, замороженную в ее душе, и искренне понадеялся, что она не станет ничего рассказывать ему. Он слишком хорошо ее знал и не сомневался, что позже она пожалеет о своей минутной слабости.

– У нас еще ничего не… – пробормотал он.

– Она правда хорошая? – снова переспросила она. – Ну, я имею в виду, хорошая певица?

Он сардонически улыбнулся резкости ее тона. Ей нравились люди с внутренней «изюминкой», и до Аннабел она встретила пару хорошеньких девушек, которых он привозил домой, если не холодно, то с определенной сдержанностью, и тогда это страшно его злило.

– Очень хорошая. – Он был не в силах остановиться. – Ее пение мне очень понравилось.

– Теперь послушай, – предостерегла она. – Не впадай в глупую романтику. Если она такая, как ты говоришь, то ее жизнь так же важна, как и твоя. Тебе придется это понять, и для тебя это будет очень и очень трудно. Боюсь, ты слишком привык быть в центре внимания.

– Спасибо, мам, – насмешливо сказал он. – Я, по-твоему, хвастун и эгоцентрик, верно? Но, вообще-то, мне нравится ее страстность. Я не боюсь этого. – Час был слишком поздний, и было бы жестоко и немилосердно рассказывать матери о том, как неудачно закончилось их первое и последнее свидание.

Глядя на сына, Элис Бенсон остро чувствовала, как много уже отобрала у него война: его юность, двух лучших друзей. Она решила запомнить его таким, как в эту ночь, с влажными от росы темными волосами и горящими глазами.

– Вообще-то, – он взял у матери сигарету и закурил, – сейчас все главные события разворачиваются в Северной Африке, и я, – он тряхнул головой, – теперь я боец. – Он сжал кулаки и принял позу Тарзана, снова превратившись в глупого подростка. – Тут мы не делали ничего вообще. Я просто с ума сходил от тоски и скуки.

– Могу себе представить, – согласилась она, а сама подумала: «Ненавижу полеты; жалко, что отец когда-то рассказал тебе об этом».

А он подумал: «Нет, ты не можешь себе это представить». Лишь боевой летчик знает азарт полетов и воздушного боя. Именно поэтому Дом подружился с другими пилотами, и их дружба была намного прочнее, чем все, что он знал прежде. Лишь теперь он мог по праву считать себя мужчиной. Способна ли это понять любая женщина? Трудно сказать, хотя Саба, наверное, поняла бы… Он написал ей еще одно письмо, но ответа не получил… Будь она с ним, он бы такое совершил…

Глава 15

С каждым часом волосы Арлетты делались все зеленее, а настроение все мрачнее и, наконец, подошло к опасной черте. Стало ясно, что до отъезда из города ей категорически необходимо попасть к парикмахеру.

Вилли, отчаянно стремившийся помочь, бросился в «Сикурел», так называемый «каирский Хэрродс», узнать, есть ли там так называемый «Закат на Таити» либо какое-то средство от зеленых волос, но миниатюрная француженка, державшая отдел косметики, ничем ему не помогла. Не повезло ему и с чопорной, густо напудренной англичанкой, стоявшей за прилавком в «Чемла», еще одной империи роскоши. Она заявила ему с фальшивым английским произношением, какое это безумие – красить волосы самой, тем более здесь. В отчаянии он бросился в парикмахерскую на базар и вернулся с баночкой какой-то черной дряни, которую ему расхвалил цирюльник. Арлетта подозрительно покосилась на нее, особенно когда узнала про ее происхождение, потом рявкнула:

– Похоже, это тот самый идиот, продавший мне это дерьмо. – Вилли поник и забился в угол, словно побитый пес, который все же мечтает угодить своей хозяйке.

Тут Арлетту осенило. И как она не подумала раньше?

Роясь в своей сумке, она сказала, что ее подруга по последним гастролям с «Merrybelles» очень рекомендовала ей парикмахерский салон на Шария Каср-эль-Нил, недалеко от их офиса. Вот только где точно? Арлетта лихорадочно листала записную книжку. Ага, вот: «Салон Вог», дом 37, владелица Митци Дуринг.

– Иди с ней, Саба, – тихо взмолился Вилли. – Я бы и сам пошел, но она сейчас готова меня убить. Да ты и сама сделаешь себе что-нибудь.

Уговаривать Сабу не пришлось. Ей было жалко Арлетту, внезапно она оказалась такой невезучей. К тому же и у Сабы сильно отросли на жаре волосы, а она совсем не уделяла им внимания, да и стриглась в последний раз еще у Памелы на Помрой-стрит. Ведь Вилли сказал, что у них еще полно времени до отъезда.

Через час с небольшим они уже сидели, обернувшись в полотенца, и пили чай в мягко освещенном салоне с элегантной мебелью, больше напоминавшем гостиную. Хозяйка салона, спокойная, строго одетая дама, похожая скорее на доктора, чем на парикмахера, размотала тюрбан Арлетты и внимательно рассматривала ущерб: терла волосы в пальцах, подносила пряди ближе к свету и бормотала гортанным голосом: «Боже правый, боже мой! Что они с вами сделали?»

Саба и Арлетта быстро переглянулись. Не может быть, неужели она?.. Конечно, нет – даже в перевернутом, сумбурном мире Каира. Но хозяйку звали Митци Дуринг, а это звучало по-немецки. У Сабы заколотилось сердце. Если она сообщит об этом Кливу, то, возможно, просто насмешит его – мол, не успел ее завербовать, а она уже тянет руку в воздух, словно прилежная ученица. Но она непременно должна сообщить ему об этом.

В тишине, подозрительно лишенной обычных фраз, типа «Откуда вы приехали» и «Хорошо ли провели вчера день», Митци велела своей помощнице четырежды тщательно промыть волосы Арлетты. Сама она молча стригла Сабу – ее худые, ловкие руки сверкали бриллиантами, а ее лицо, отражение которого Саба видела в зеркале, было частично скрыто в тени.

Саба делала вид, что читает старый номер «Вог», а сама, когда представлялась такая возможность, внимательно разглядывала Митци и прикидывала, будет ли у нее после салона время взять такси, заехать к Кливу, а потом вернуться на квартиру и окончательно собраться.

Арлетта, заметно успокоившись в уверенных, профессиональных руках фрау Дуринг, моргнула Сабе, поймав ее взгляд. Она стала ей рассказывать, что, по словам Митци, она снова могла облысеть, как тогда на Мальте. Вдруг над дверью зазвенел медный колокольчик, и в салон вошла поразительно красивая молодая египтянка – белолицая, с миндалевидными глазами, на высоких каблуках, в прекрасно сшитом синем шелковом костюме и шелковых чулках. Две длинных косы покачивались при ходьбе, как и ее бедра, делая ее похожей на школьницу, которая уже знает жизнь и провоцирует мужчин.

При виде ее помощница, мывшая волосы Арлетты, громко ахнула: вероятно, в салон зашла важная особа. Девушка извинилась перед Арлеттой, ополоснула руки и усадила немыслимо надушенную незнакомку в кресло возле Сабы.

Саба смотрела в зеркало на лицо Митци. Та приветствовала женщину сначала по-французски, потом по-английски. Ей расплели косы, расчесали густые черные волосы и обсудили их состояние с той же немногословной серьезностью, как и проблемы Арлетты. Через пять минут женщина снова села возле Сабы – ее мокрые волосы были обернуты в тюрбан. Когда Саба встретилась с ней глазами в зеркале, экзотическая незнакомка ей улыбнулась.

– Не возражаете, если я закурю? – спросила она и достала перламутровый портсигар.

– Нет-нет, конечно. – Саба подвинула ей пепельницу.

Саба навострила уши, когда помощница Митци накручивала волосы женщины на изысканный набор бигуди. Митци официально называла женщину мадам Хекмет. Она восхитилась красотой ее кожи, на что женщина улыбнулась, показав ямочки на щеках, и сказала, что благодарна за это своей матери. Та с детства возилась с ней, давала очень много свежих овощей и фруктов, орехов и семечек.

– А еще, конечно, помогает танец, – добавила она. – Сохраняет мне здоровье.

Значит, египтянка. Танцовщица. Успешная, судя по безупречной сумочке и бледным замшевым туфлям. Интересно, может, она исполняет танец живота? Таких танцовщиц Вилли называл цыганскими животиками.

Теперь Митци расчесывала тяжелое облако черных волос – они доставали мадам Хекмет почти до талии.

– Что, все отрезать? – улыбнулась Митци. Очевидно, это была их давняя шутка.

– Пока оставим. – Голос женщины был хриплый и самодовольный. – Я устраиваю прием для кое-кого из ваших.

Рука Митци замерла и перестала щелкать ножницами.

– А-а. – Она вскинула брови и быстро глянула на Сабу.

В тюрбане, с зачесанными назад волосами, танцовщица выглядела старше. Она пригладила пальцем брови.

– Ну, я хочу чего-нибудь особенного.

– Секундочку.

Митци подошла к Сабе, с профессиональной улыбкой проверила пальцем, насколько высохли ее волосы, пересадила ее под сушилку и щелкнула тумблером.

Саба, оглушенная шумом, подумала, не перегрелась ли ее собственная фантазия. Если хозяйка салона действительно немка, неужели ей здесь позволили вести свой бизнес? А если она немка, почему тогда танцовщица сказала «прием для кое-кого из ваших» так открыто и по-английски? Непонятно.

Через полчаса Митци выключила сушилку и опять молча расчесала волосы Сабы. Они упали блестящей, замысловатой волной в духе Вероники Лейк, американской актрисы, на правый глаз Сабы – сплошной восторг. Митци определенно знала свое дело.

Арлетта, тоже сидевшая под колпаком, в шутку застыла, изображая восторг, и показала оба больших пальца.

– Сколько ты еще тут пробудешь? – спросила губами Саба и постучала пальцем по циферблату.

– Где-то час, – ответила Арлетта. Рядом с ней стоял поднос с кофе и птифурами.

– Я вернусь домой и буду собираться. – Саба показала на настенные часы.

Арлетта подозвала ее к себе.

– Каков твой вердикт? – Она приподняла край сетки для волос. – Все еще жуть?

Саба присмотрелась. Новый цвет Арлеты был намного светлее прежнего, знойная платиновая блондинка.

– Сенсационный цвет, – одобрила Саба. – Тебе понравится.

– Слушай. – Через полчаса Саба сидела на диване у Клива и никак не могла отдышаться: в доме сломался лифт, пришлось подниматься пешком. – Я не имею понятия, важно это или нет, но подумала, что все равно должна тебе сообщить.

Она рассказала ему про зеленые волосы, про салон и его, возможно, немецкую владелицу.

– По крайней мере, я почти уверена в этом, хотя она говорила в основном по-английски.

Клив потянулся и сцепил пальцы на затылке. Одобрительно посмотрел на нее.

– Замечательно, что ты вышла на Митци. Я хорошо ее знаю – ее все знают – она заметная фигура на социальной сцене Каира.

Саба зарделась от смущения – она попала в нелепую ситуацию, решив, что это свежая новость.

– Нет-нет, ты мыслила правильно, – сказал Клив. – А Митци Дуринг – интересная аномалия. Леди Лэмпсон, супруга посла, одна из ее клиенток, а как я слышал, и путешественница Фрейя Старк, если только она не едет где-нибудь далеко отсюда на своем ослике. Но самая знаменитая клиентка, которой Митци обязана своей неприкосновенностью, – королева Фарида, супруга короля Египта.

Саба была в полном недоумении – как, жена английского посла стрижется у немки? Как-то непонятно все это.

– Дело вот в чем, – пояснил Клив. – Посольство с удовольствием согласилось бы на то, чтобы фрау Дуринг интернировали вместе с остальными немцами из Каира, но никто не смеет посягнуть на женскую красоту, потому что королева Фарида обожает свою парикмахершу. Забавно, если подумать, что судьба нации зависит от кудрей королевы.

– Но она за наци? – По спине Сабы ползли мурашки.

– Нет. Она и ее муж отказались вступить в нацистскую партию и стали изгоями в немецкой общине. Но у Митци непростая ситуация. Ее муж уже интернирован, а сэр Майлз Лэмпсон, ужасный идиот, готов выслать и ее; ему не нравится, что немка слушает все свежие сплетни в своем салоне. Но он не может себе этого позволить – в настоящий момент мы и так ужасно непопулярны у египтян, а это, как бы нелепо ни звучали мои слова, может оказаться соломинкой, переломившей хребет верблюда. Мы просто не можем себе позволить сердить Фариду – король ее обожает; по слухам, он каждый месяц дарит ей новые бриллианты.

Ты видела еще что-нибудь интересное, пока там сидела? – небрежно поинтересовался он, заваривая чай.

– Ну, возможно… Не знаю… Вообще-то, ничего особенного.

– Говори-говори.

– Там была еще одна женщина, очень красивая танцовщица, ее называли мадам Хекмет. Она устраивает вечеринку для немцев. Мне показалось, будто Митци знала, кто туда придет, но их дальнейший разговор я не слышала – Митци посадила меня под сушилку.

– Хм-м… – Клив забарабанил пальцами по губе. – Больше ничего?

– Нет.

– Может, тут что-то и есть, а может, нет – просто никогда не знаешь.

Саба ничего не поняла. О чем он говорил?

– Она сказала, где состоится вечеринка?

– Нет.

– Почти наверняка в районе Имбаба, где швартуются каирские экскурсионные суда – поблизости от клуба «Кит-Кэт-Клаб», где она вроде танцует. Вообще-то, – отрывисто добавил он, – мы легко это выясним.

– Как?

– Я знаю как, а тебе знать не обязательно. – Он игриво улыбнулся. – Чай?

– Нет, спасибо, мне надо спешить. Мы скоро уезжаем. Я получу нагоняй от Бэгли, если задержусь.

Лифт снова заработал, скрипя и стуча; в его грязном потолочном светильнике накопилось еще больше дохлых мух.

– Ну, ты молодец, – мягко заметил Клив, захлопывая за ней дверцу лифта. Потом посмотрел на нее сквозь сетку и улыбнулся. – У меня появилось ощущение, что ты станешь ценной находкой для нас, ведь сейчас надвигаются важные события.

Она нажала на кнопку и, когда лифт пополз вниз, увидела, как скрылись его лицо, колени, башмаки, и потом слышала только его гулкий голос, проникавший в темную шахту. Он говорил что-то вроде «прощай», либо «удачи тебе», либо «ни пуха ни пера». Внезапно она ощутила невыносимый восторг – ее жизнь действительно начинала меняться. Они уезжали. Завтра.

Глава 16

Следующий день был полон безумной суеты. Грузовик ожидался в 16:00. Артисты собирали свои вещи. Наконец-то Фернес сообщил им, что они едут в Абу-Суэйр, на авиабазу в зоне Канала, которая находится в 75 милях к северо-востоку от Каира.

Перед отъездом Саба написала письмо отцу.

«Дорогой баба,

Сегодня мы уезжаем из Каира. Начинается наша работа. Я хочу, чтобы ты знал – если со мной что-нибудь случится (нет, конечно, все будет хорошо!), я делала то, что, на мой взгляд, должна была здесь делать. Мне очень жалко, что тебя так огорчает то, что приносит мне большую радость. Я надеюсь, что когда-нибудь мы лучше поймем друг друга. Где сейчас плавает твое судно? Пожалуйста, сообщи мне, пожалуйста, напиши. Письмо ты можешь послать мне по адресу: ЭНСА, Шария Каср-эль-Нил. Почта работает ужасно плохо и медленно, но мне очень хочется когда-нибудь получить от тебя весточку. Саба».

Ей хотелось написать ему и про другие события в своей жизни, и мелкие, и важные: например, что она чувствовала в ту ночь, когда пела «Мази» в «Мена-Хаусе» на фоне гигантских пирамид, или каким волшебным Каир бывает во время лучистых закатов, когда по Нилу плывут фелюки, похожие на гигантских бабочек. Написать про потрясающие магазины – некоторые намного превосходили все, что она видела в Кардиффе, про то, какой это ужасный город, с его жарой, шумом и вонью от сточных канав и верблюжьего помета. Хотя ей очень нравился запах специй на базарах, аромат гирлянд из жасмина, которые вечерами продают в ресторанах, и даже запах местной египетской пыли. Она хотела написать, что боится за него. (Янина, у которой муж сестры работал в торговом флоте, как-то раз описала ей во всех подробностях мясорубку, которая творится на морских путях в Северном море.) Хотела сказать, что скучает по нему и одновременно ненавидит за его детский взгляд на жизнь. В общем, в ее голове творилась невероятная мешанина.

Сжав ручку в мокрых от пота пальцах, она написала адрес. Помрой-стрит, Бьюттаун, Кардифф, Великобритания. Родные места были в миллионе миль от нее. Накопив чуточку влаги в пересохшем рту, она лизнула края желтой аэрограммы и с тоской подумала, увидит ли она когда-нибудь отца.

Через несколько часов они выехали из Каира не в грузовике, а в стареньком автобусе, который, судя по дырам и вмятинам на его боках, уже попадал под обстрел. Бэгли с группой солдат уехал раньше, чтобы установить переносную сцену.

Саба сидела отдельно – в такую жару тело соседа кажется раскаленной печкой, а в салоне было достаточно места, и каждый мог при желании занять целый ряд. Арлетта и Янина, все еще не помирившиеся, сидели в противоположных концах, акробаты позади. Вилли, глухой ко всему, заливисто похрапывал под листом газеты НААФИ, а капитан Фернес угрюмо сидел позади водителя, выставив в проход толстые колени. Рядом с ним на кресле лежал его офицерский стек.

Саба свернула форменный китель и положила под голову – стекло было слишком горячее, а ей хотелось опереться на что-то головой – и, хотя уже чувствовала дурноту от тряски и бензиновой вони, стала внушать себе, что начинаются настоящие приключения. За окном миля за милей тянулись песчаные равнины, испещренные волнистой рябью; иногда мелькали скелеты сухих деревьев да кости животных.

Она уже задремывала, когда к ней притопал Вилли и положил ей на колени какой-то листок.

– Это тебе, дорогуша. Их принесли из НААФИ, когда ты спала. А потом я запамятовал в суете.

Два письма! Для нее! Сон как рукой сняло. Одно, со штемпелем Южного Уэльса, было написано стремительным почерком матери. Почерк на другом конверте был незнакомый, и у нее все сжалось внутри. Она покрутила конверт в руках и сунула в холщовую сумку, лежавшую возле ее ног.

«Дорогая Саба, – писала мать. —

На Помрой-стрит все нормально. Вот только миссис Прентис ездила две недели назад к сестре в Суонси и попала под бомбежку. Я по-прежнему работаю все часы, которые Бог посылает мне, а где – ты сама знаешь. Тансу немного раскисла без тебя, но теперь ходит в группу вязания в Морской холл и очень увлеклась этим. Малышка Лу ходит в новую школу в Понтии, ей там нравится. По выходным приезжает домой. Ты получила ее письмо? Твой отец опять в отъезде, он сейчас работает на … (ножницы цензора вырезали в этом месте неровную дыру), но мне кажется, что он написал тебе. Не знаю, что и сказать по этому поводу, так что предоставлю это ему. Но если и не написал, знай, что почта сейчас работает ужасно, и постарайся не беспокоиться.

Любящая тебя мама

XOXO[75]

Post Scriptum (у Джойс была привычка писать эти слова полностью).

Я достала выкройки из старого номера журнала «Уиманс Френд» и сшила тебе платье из кремового парашютного шелка. Его продавали в «Хоуэлле», и очередь была длинная, на квартал. Я пришла туда пораньше и все купила. Я отправила тебе платье вместе с этим письмом».

Мама. Мамочка. Саба прижала письмо к щеке и едва не разрыдалась от радости.

Перечитала еще раз – ей стало больно при мысли о том, что мама стала теперь посредником между ней и папой, словно Швейцария; еще представила, как Джойс выстояла многочасовую очередь за парашютным шелком, как шила платье на швейной машинке «Зингер», которой так гордилась. Скиапарелли с Помрой-стрит. Сабе захотелось, чтобы мама сшила что-нибудь красивое и себе. Платье она так и не получила, а если бы это и случилось, Саба все равно не стала бы его носить. Ну, разве что из сентиментальности надела бы его разок. Она с ужасом подумала, как все переменилось за кратчайший срок – даже то, что хотелось бы оставить без изменений. Теперь она мечтала лишь об одном – чтобы все остались живы и чтобы мама жила нормально и без нее – неужели это так ужасно? Она вздохнула и посмотрела в окно. Да, она оказалась никудышной дочерью.

Теперь другое письмо. Из сумки торчал конверт цвета буйволиной кожи, темно-желтый. Она поддела ногтем клапан и наполовину открыла его, когда перед ней снова появился Вилли. Рубашку хаки он сменил на полосатую пижамную куртку сомнительной свежести.

– Ничего, если я чуточку посижу с тобой? – Он тяжело плюхнулся на соседнее кресло. – Прости за то, что разбудил, но я испекся. Вижу, что ты потеряла свою подружку. – Он махнул рукой на крепко спящую Арлетту.

– Да, но… Я только что прочла первое письмо и вот думаю… – Она показала ему второй конверт, надеясь, что он поймет ее намек. Но Вилли не отличался чуткостью к таким вещам.

– Я слышал, что у вас случился большой конфликт. – Он показал на Янину, сидевшую возле водителя с высоко поднятой головой, будто удивленный страус, и придвинул к Сабе лицо так близко, что торчавшие из его ушей волосы защекотали ее подбородок.

– Эта заносчивая мадам нуждается во внимании, – шепнул он, – если ты понимаешь, на что я намекаю. Один из акробатов, кажется, Лев, сказал, что он этим займется. Молодец.

– Вилли! – Саба нахмурилась. – Это нехорошо.

– Это поможет ей танцевать, да и для здоровья тоже полезно. Арлетта чуть не осталась без волос, это ведь ужас какой-то. – Вилли обхватил свою лысую голову и пожал плечами. – По-моему, она чуть не сошла с ума. – Он хрипло засмеялся, взглянул на Арлетту и вздохнул. – Она ведь очень тонкая натура.

– Надеюсь, они помирятся, – сказала Саба. – Так скучно, когда они не разговаривают.

– Арлетта золото, – сказал Вилли. – Она справится с такой ситуацией. Если люди не могут ладить друг с другом, это плохо для компании, – убежденно добавил он и вытер взмокшее лицо. – Мы должны быть сплоченными. Никто не знает, что подстерегает нас за ближайшим поворотом, правда, девочка моя?

– Верно, Вилли, ничего-то мы не знаем, – подтвердила Саба. Они замолчали. Внезапно водитель резко вывернул руль, чтобы не врезаться в верблюдов, переходивших дорогу. Египтяне, гнавшие животных, равнодушно смотрели на автобус. На их покрытых пылью бесстрастных лицах тускло мерцали черные глаза. Горячий воздух дрожал над бескрайними песчаными просторами. – Конечно, мы больше не будем ссориться. Спасибо, что ты сказал мне об этом.

Когда Вилли поплелся на свое место, она снова достала из сумки второй конверт. Жара в автобусе теперь зашкаливала. Первая строчка письма расплылась под потной ладонью Сабы.

«…гая …аба». – Проклятье! Бдительный цензор так постарался, что письмо обрело сходство с карнавальной бумажной гирляндой. Саба даже не смогла прочесть дату. Она приложила тонкую аэрограмму к стеклу и при ярчайшем свете дня разобрала часть надписи наверху письма: …юль …42. Над числом зияла очередная дыра – вероятно, на месте адреса. Его адреса или это лишь ее фантазии? Тем не менее частица ее души загорелась, когда она подробнее рассмотрела письмо. Теперь Саба даже сердилась на себя за то, что испытала такое разочарование и досаду. С чего бы ему понадобилось писать ей сейчас?

Им раздали еду в картонных коробках: сэндвичи с говядиной и теплую воду, а еще почерневшие и подкисшие бананы. После еды, спасаясь от жары, все снова пытались дремать, а когда Саба проснулась, пыль рассеялась и до горизонта, словно бескрайнее море, простирались новые пески. При определенной склонности к фантазии от такого обилия песка их маленький автобус мог показаться пушинкой, которую гонял озорной ветер, а вся их поездка бессмыслицей на фоне вечной пустыни.

Фернес встал с места и стал рассказывать им о том, что их ожидало в ближайшие дни. По его лицу лился градом пот, в уголках губ засохла слюна. Он сообщил, что их будут перебрасывать с места на место; они выступят с концертами в госпиталях, на авиабазах и в других подразделениях на территории, которую он неопределенно назвал зоной Канала. После этого они двинутся на запад, вслед за Восьмой армией. Некоторые из подразделений будут секретными или слишком мелкими, чтобы иметь название. Арлетта шепнула Сабе, что часто им не говорили, где они находились. Особенно если рядом шли боевые действия.

Когда Фернес замолчал и сел на место, Саба улеглась на двух креслах, ощущая боками и спиной все неровности дороги. Ей вспомнился Дом и тот восхитительный и обидный вечер в клубе «Кавур». Она злилась на себя, что до сих пор не может это забыть, но тот вечер, его неудачное завершение застряли в ее памяти словно фрагменты разрозненного пазла, который ей хотелось собрать.

Она вспоминала его ласковую руку, обхватившую ее ступню, когда проклятые туфли натерли ей водяную мозоль. Он растирал ей пальцы ног, и хотя она была страшно смущена и боялась, что после прослушивания и танца от ее ног пахнет потом, ей хотелось замурлыкать от удовольствия – такой неожиданной и поразительно интимной была та сцена. Мокрый асфальт, Дом на коленях, его карие глаза, смотревшие на нее из-под пряди темных волос, а в глазах безграничная нежность… Казалось, тот эпизод разгладил все острые углы нелегкого дня, и Саба была готова ему поверить…

Но потом все рухнуло. Саба ясно видела, как он поцеловал ту девицу. Они долго и горячо о чем-то говорили, как это бывает у влюбленных, и, глядя на них, она подумала, что ее безнадежно подвело собственное чутье. Она обиделась на него и рассердилась на себя за то, что позволила ему испортить такой замечательный день….

Боже мой! Она проснулась в ярости, тяжело дыша и страдая от невыносимой жажды, потому что уже выпила свою пинту тепловатой воды с химическим привкусом. Пот тек по ее груди и спине. Автобус прыгал по выбоинам. Открыв глаза, она увидела лишь все тот же песок и костлявую козу, объедавшую колючий куст. Испугавшись треска автобуса, коза куда-то убежала.

– Можно присесть? – Мускулистые бедра опустились на пустое кресло рядом с ней. Это был Богуслав, акробат.

Бога, Боггерс, Бога Браш – он отзывался на все эти имена – принес щекочущую нервы новость. Пока она спала, планы начальства переменились. Нынешним вечером, вместо планировавшегося небольшого концерта, они будут выступать перед тысячей военных – личным составом Королевских ВВС и медиками в транзитном лагере в Абу-Суэйре. Переносная сцена, реквизит, фортепиано и костюмы уже на месте.

– Слава богу, никто там и не рассчитывал на приезд большой труппы и на большое шоу, – сказал Богуслав. Действительно, ведь Макс Бэгли не делал секрета из того, что артисты мало репетировали и надеялись на день отдыха перед выступлением.

В последние дни Саба не видела Боггерса. Акробатов поселили в другой части города, и Арлетта – главный знаток темной стороны жизни – сказала, что парни ударились в загул.

– Я не хочу вас шокировать, – сообщила она своим хрипловатым, сексуальным голосом, – но наши ребята – азартные игроки, а в Каире есть улица под названием Ваг-аль-Биркат, где найдутся развлечения на любой вкус: маленькие девочки, собаки, овцы, куры. Я расскажу вам подлинную историю, – добавила она, прищурив свои зеленые глаза. – В начале года молодого морского офицера застукали голого в отеле «Шеферд». Его привлекли к ответственности за неприличную оголенность и уволили со службы, ссылаясь на устав: «Офицер должен быть в военном мундире, соответствующем его порту приписки». Ха-ха, замечательно, не так ли?

Красиво выщипанные брови Янины взметнулись кверху.

– Видишь ли, – заявила она, – я не нахожу в этом ничего забавного. – Ее брови взметнулись еще раз, когда Арлетта парировала, что, на ее взгляд, британская армия должна сделать то, что сделали французы и итальянцы, и создать для своих военнослужащих легальные бордели. Ребята молодые, в них бурлит страсть – негуманно считать, что они смогут долго обходиться без плотских утех.

Тогда Янина вытащила влажную фланель, которую носила с собой в сумочке, и демонстративно вытерла руки…

– Я наблюдал за тобой. – Богуслав подвинулся, и его левая нога оказалась совсем близко от ее ноги. – Тебя расстроило письмо? – Он тяжело вздохнул.

– Чуточку, – призналась она.

Он еще ближе подвинул ногу, теперь жесткие волоски щекотали голень Сабы.

– Ты слишком хорошенькая, чтобы грустить, – сказал он. – Письмо от парня?

– Да. Нет.

– Он сильный? – На его руке, похожей на гигантскую кобру, заиграли могучие мышцы. – Такой же, как я?

– Очень сильный, очень. – Для флирта было слишком жарко. Когда автобус замедлил ход, Саба, пытаясь отвлечь акробата, показала на стоявший возле дороги лоток торговца. Сам мужчина привязывал осла. Его жена, одетая в хиджаб, понуро сидела возле горки сухой фасоли, клубней сахарной свеклы и кучки фиников и отгоняла мух от спящего на ее коленях младенца. Рядом в пыли играли еще два ребенка.

– Бога, ты женат? – спросила она. До сих пор они толком не разговаривали, хотя она иногда шутила с ним и учила петь разные песни.

– Сейчас нет. Я был женат. – Он прерывисто вздохнул. – Они все умерли, – проговорил он и отодвинул от нее ногу. – Жена, дочка, мать… Вся моя семья. – Он снова вздохнул. – До войны мы жили в Варшаве. Мать, отец, жена, дети, цирк. – Он взмахнул руками, изображая сальто. – Всегда работали, всегда. Нехорошо, нехорошо. Однажды мы уехали выступать, а когда вернулись домой, там уже были немцы. – Он горько сморщился. – Вся моя семья погибла. – Он щелкнул пальцами. – Теперь мне некуда возвращаться… Я ненавижу этих чертовых немцев, этих ублюдков, – воскликнул он после короткой паузы, – и этих чертовых русских тоже. Никогда им не прощу.

Саба сжала его руку, с ужасом вспомнив, что Арлетта предупреждала ее о трагедии парней и просила не спрашивать их о семье.

– Прости, Богуслав, – пробормотала она. – Я… никогда…

– Нет-нет, все о’кей. – Он стоял над ней, полуприкрыв глаза. – Я хотел рассказать тебе об этом, ты не виновата. – По его лицу текли струйки пота. – Ладно, пойду к братьям.

Они прибыли на место назначения к вечеру, покрытые с ног до головы пылью. Угрюмый сержант провел их по пыльной дороге и показал четырехместную палатку в женской части лагеря. При виде нее Янина тихо застонала. В палатке чем-то воняло, а койки стояли почти вплотную. Для одежды в шест были вбиты три ржавых гвоздя; треснувшее зеркало не улучшило их настроения. Арлетта немедленно сняла его со словами, что это плохая примета, и повесила на гвоздь декоративный листок клевера, который всегда возила с собой.

В маленькой будочке за палаткой стоял биотуалет «Элсан», а на гвозде висел рулон туалетной бумаги, ломкой от жары. Стояла там и металлическая канистра с водой, которая была в отчаянном дефиците – пинта[76] в день на питье, пинта на помывку. Когда Арлетта пошутила, что тут нечем плескать себе на лицо, Янина сердито поджала губы.

– Ладно, дорогая, – Арлетта мягко похлопала Янину по руке, – давай мириться. Я не умею долго дуться.

– Мне тоже жалко, – напряженным от эмоций голосом заявила Янина, – жалко, что я приехала сюда. – У нее задрожал подбородок. С внезапным приступом откровенности она рассказала, что ее бросил жених накануне их отъезда и она была так убита, что ей до сих пор нелегко об этом говорить. Она сожалеет, что так себя вела. Она надеялась, что гастроли помогут ей забыть обиды, но пока это не очень получается.

– Ох, дорогая! Не рассказывай, нам все понятно!

– Нет-нет, не надо меня жалеть! – Янина не была готова к бурному сочувствию Арлетты и даже попятилась от нее, деликатно выставив перед собой ладонь. Она не умела делать грубые и неловкие жесты, даже в двух шагах от биотуалета. – Да, я все хотела тебе сказать, – нерешительно осмелилась она, – что у тебя милая прическа. Твои волосы стали еще симпатичнее, чем прежде.

В самом деле – Арлетта превратилась в ослепительную платиновую блондинку, очень эффектную. Все парни замирали при виде ее и присвистывали; Арлетту это бесконечно забавляло.

– Нам не везет, – вздохнула Янина. – Тут все ужасно плохо организовано, я не привыкла жить в таких условиях. – Она брезгливо покосилась на узкие койки, на грязноватые москитные сетки. – Нам надо регулярно проверять, нет ли в палатке змей и скорпионов, – сказала она и, присев на корточки, заглянула под койку. – Вот уж не ожидала, что так будет. Я больше никогда в жизни не поеду в такое турне!

Через некоторое время возле палатки раздался озабоченный голос Макса Бэгли.

– До выступления остался час, – сообщил он. – Если с музыкой ничего не получится, не обращайте внимания – инструмент был поврежден при перевозке. Да, вот еще что – не разувайтесь и смотрите под ноги, – добавил он бесстрастным голосом. – Сцена очень неровная, а переднее освещение не удалось наладить. Будьте осторожнее, не свалитесь на головы зрителям, силь ву пле!

– Будет катастрофа, – мрачно пробормотала Янина, когда он ушел. Она уже лежала, накрывшись простыней и надев на глаза повязку. – Ни приличного аккомпанемента, ни костюмов, ни аплодисментов…

Грузовик с реквизитом ломался по дороге – еще неизвестно, смогут ли они вовремя подняться на сцену. Чтобы отвлечься, Саба поплевала на губку – после торопливой чашки чая у них уже осталось мало воды – и занялась макияжем перед зеркалом Арлетты. Внезапно ее отражение с испуганными глазами заколыхалось, пожелтело и исчезло – вырубились генераторы.

– Проклятье! – Арлетта снова зажгла ацетиленовую лампу.

– Леди, осталось тридцать минут, – снова послышался голос Бэгли. – Уже все готово.

– Хорошо, – рассеянно ответила Саба. Она мысленно прокручивала свои песни.

– Дорогая, – сказала Арлетта, садясь рядом с ней; на ее лбу выступили бисеринки пота. – Будь ангелом, поправь мою тиару. – Ее лицо заметно побледнело. – Спасибо, лапушка. – Она чмокнула ее в щеку. В ее дыхании присутствовал слабый запах алкоголя.

– Все в порядке? – спросила Саба.

– Да. Только я в сильном мандраже, – ответила Арлетта. Ее первым номером была пародия на Жозефину Бейкер[77], и она надела на голову бутафорский ананас. – Старый приступ медвежьей болезни; у меня так бывает, особенно в начале турне.

– Crepi il lupo! – сказала Саба, сжав ее руку.

– Что-что?

– Мой старый учитель пения любил так говорить перед тем, как поднимется занавес, – пояснила Саба. – Это лучше, чем традиционное пожелание сломать шею или ногу[78]. Сначала он говорил мне «in bocca al lupo», то есть «в волчьей пасти» по-итальянски, потом мы стали говорить «Crepi il lupo» «Да сдохнет волк!».

– Ну, мой волк жив! Он чертовски брыкается, но я тряхну его за загривок. – Арлетта обняла Сабу за шею и проговорила сдавленным от волнения голосом: – Спасибо тебе.

– За что?

– За то, что ты такая замечательная подруга.

Через полчаса послышался голос:

– Готовы, девочки?

– Готовы.

– Янина готова?

– Надеюсь, что готова. – Янина натирала туфли мелом.

Арлетта стояла с ананасом на голове, прикрепленным двойным рядом заколок-невидимок.

– Crepi il lupo! – Она направилась к шаткой сцене. Началось их первое настоящее выступление.

Если сделать скидку на условия пустыни, переносная сцена выглядела совсем неплохо. На ней пульсировали красные огни, и она казалась сказочным островом среди рядов палаток, грубо сколоченных бараков и ангаров, бочек с горючим и забора из колючей проволоки. Саба поднялась по ступенькам в заднюю часть сцены, выглянула из-за пропыленного занавеса и увидела ряды за рядами солдат, терпеливо сидевших под звездным небом. Были там и сестры милосердия в военной форме; они стояли в проходах возле своих пациентов, привезенных на каталках.

За кулисами на доске был написан порядок номеров. «Банановые Братья», потом Вилли, потом Янина и она. У нее бешено колотилось сердце, а на зубах скрипел песок. Вот он, долгожданный момент. На другой стороне сцены стоял Бэгли. Когда он посмотрел на нее, она вскинула подбородок, выпрямила спину и выбросила из головы все, что он говорил о ее недостатках, – сейчас нельзя было думать ни о них, ни о пакетике с рвотой в самолете, ни о чем другом, кроме предстоящего выступления.

Бэгли поднял руку и одними губами сообщил – «пять минут». Потом улыбнулся ей и с непринужденной грацией прошел между генератором, прожекторами и занавесом. Подошла Арлетта, встала, скрестив руки, потом что-то станцевала на одном месте.

Бэгли резко опустил руку. Заиграла какая-то залихватская, крякающая мелодия. Вилли выскочил с сачком на сцену и стал ловить в огнях прожекторов пляшущих насекомых. Концерт начался.

«Леди и джентльмены, держитесь за ваши шляпки и шляпы, потому что мы здесь, несравненные и великолепные, собственной персоной, из Каира и Орпингтона. Сегодня нас немного… но хорошего понемножку, так что приготовьтесь к чудесам и востооооргам!!!!»

На сцену выскочил Богуслав в голубом блестящем наряде и сделал сальто в двух кругах янтарного света. В зале раздались рев и хохот, когда Вилли, пытаясь ему подражать, сделал шаткую стойку на руках. А Богуслав сделал сальто за сальто – одно, второе, третье, четвертое, пятое. Появился Лев и подбросил его в воздух, словно легкий мячик. Эй! И вот уже сияющий Боггерс балансировал наверху пирамиды, тряс коленками и изображал испуг, чтобы показать, какие они блестящие артисты. Взглянув на стоявших за кулисами девушек, он подмигнул им, и они подмигнули ему в ответ.

– Браво, Боггерс! – крикнула Саба и послала ему воздушный поцелуй. – Магнификато!

Теперь смеялись и больные на каталках; на их лицах играли отблески красных огней. Неистово аплодировали и ходячие раненые, сидевшие на неудобных складных алюминиевых стульях. В воздухе уже повисла синеватая дымка от сигаретного дыма.

На сцену снова выскочил Вилли и отбарабанил несколько шуток. Появилась Янина, и он бегал за ней с сачком, когда она порхала под небом пустыни зеленой бабочкой, металась по сцене, словно отчаянно искала бабочку-самца, чтобы спариться с ним под хор из «Шахерезады». Мужчины с тоской смотрели на нее.

Саба услышала гаснущие звуки скрипки, и ее сердце застучало еще сильнее. Из-за кулис она видела, как Янина, взмахивая тонкими руками, грациозно убежала со сцены, и поразилась, насколько та преображалась на сцене – совсем другой человек. Ее имя уже стерли с доски.

– А-а тепеееерь выыыступит нааашаа крааасааавицааа… – Вилли появился на сцене в мешковатом костюме, пошатываясь и держась за горло. Бросил быстрый взгляд за кулисы, чтобы убедиться, что она там. – Пугггающщще пррреееелестная, нашшша маленькая певчччая птичка, мисс Саба Таркаааан!!!

Арлетта стояла рядом с ней и теперь стиснула ее руку и легонько подтолкнула к сцене.

– Давай, детка, срази их наповал, – прошептала она.

Саба почувствовала легкое дуновение ветерка, когда Богуслав и Лев подняли ее, пронесли сквозь красные и желтые огни и поставили в центре сцены. Потом простерли к ней руки, словно тычинки к пестику. Бэгли уселся за пострадавшее фортепиано – в направленном на него прожекторе роились тучи темных насекомых. Он поднял руку, сыграл пару аккордов, и они вместе запели «Будьте счастливы»[79].

Со сцены столько всего видно: коричневые от загара лица солдат; вот раненый приподнялся на каталке, сияет и машет рукой. Саба опрометью бросилась в глубину песни, ей нравился ритм с синкопами, которые лукаво вводил Бэгли, чтобы мелодия не звучала слишком скучно и незатейливо, нравился и ее собственный полнозвучный финал, когда она запрокинула голову и, глядя на Млечный Путь, громко завершила песню. К концу выступления от нее шел пар, а зрители орали и топали. Она взглянула на Бэгли и, когда тот выставил вверх оба больших пальца, с облегчением перевела дух. Тут же ее захлестнула жаркая волна триумфа. Неплохо, а?

Когда Бэгли заиграл игривую версию песни «Вероятно, ты была прелестным ребенком»[80], зрители застонали, заревели, затопали, а она танцевала и пела о том, как любовь сводит с ума юных девушек. Бэгли, несмотря на его личное неприятие сахарина, постоянно напоминал им, что надо подчеркивать сентиментальность этой песни.

– Эти парни сражаются не за демократию и свободу либо подобную чушь. Она сражаются за матерей или за девчонок, и ты олицетворяешь их в течение тех десяти минут, которые они видят тебя на сцене.

Ночной воздух приятно охлаждал разгоряченное лицо Сабы. Макс сказал ей, что, если все пройдет хорошо, она споет третью песню. Она переждала, когда затихнет рокот самолета. Зрительный зал погрузился в тишину. Тогда она объявила, что споет свою любимую песню «Ты для меня все»[81].

Насекомые окутали Бэгли густой завесой. Он сыграл вступление, а когда Саба запела, ей вдруг стало ясно, что ее голос звучит слишком тихо. Бэгли предупреждал ее – когда поешь на открытой сцене, надо учиться по-другому управлять своим голосом. В общем, в медленной песне ей было труднее держать мелодию, чем в маленьких и задорных песенках, с которых она начала выступление. Но она так любила эту песню и после мгновений нерешительности вошла в норму и вспомнила про микрофон. Бэгли учил ее – микрофон для нее лучший друг, которому она поверяет свои секреты. Наконец она и песня соединились, Саба почувствовала, как в ее теле пульсирует глубокое, бархатистое удовольствие, и в конце песни буквально пережила шок, когда вспомнила, где находится. Она посмотрела в зал и увидела слезы, сверкавшие алмазами на глазах многих солдат. Когда она уходила со сцены, зал неистовствовал, свистел, ревел.

– Ах ты, моя овечка. Молодец, дорогая. – Арлетта, скользкая от пота и духов, обняла ее. – Блестяще! Блестяще! Ты нервничала, и это тебе помогло.

Она добавила что-то еще, но Саба не расслышала из-за аплодисментов и криков. Арлетта махнула рукой в сторону темной пустыни.

– Дорогая, сделай мне огромное, огромное одолжение, – попросила она. – Принеси мне пудру из нашей палатки. Я потная, как свинья. Скорее! Скорее! Мой номер следующий.

Окрыленная своим успехом, Саба схватила фонарик и побежала по дороге, ведущей к их палатке. Издалека сцена казалась гигантским крылом огненной бабочки, магнетическим центром в ночном мраке. До нее доносился грохочущий голос Вилли; старый комик был в своей стихии.

– Вы довооольннныыы?

И ответ:

– Дааааа!

Пустыню освещал свет звезд. Когда Саба подошла к палатке, внутри ее горел слабый огонек, а на стенке вырисовывался темный силуэт. Она приподняла полог. На стуле сидел Доминик и ждал ее. Увидев его, она споткнулась и почти упала в его объятья.

Глава 17

Он встал, и ему на глаза упала прядь темных волос.

– Ты! – воскликнула она. – Как же ты…

– Я потом тебе расскажу. – Он озорно улыбнулся.

– Ты знаком с Арлеттой? – Ей не хотелось услышать от него, что они давно знакомы. Ее сердце снова бешено колотилось, в который раз за тот вечер.

– Теперь знаком.

– Господи, – внезапно вспомнила она. – Арлетта просила меня…

– Не беспокойся, – сказал он. – Это был только предлог – извини.

– Через несколько минут я должна вернуться. Там будет мой выход…

– Конечно. – У него очень красивые губы, изогнутые точно лук. Саба долго твердила себе, что у нее нет никаких привязанностей, но теперь испытывала новый шок, поймав себя на мысли, что ей очень хочется поцеловать эти губы.

– Я взял у наших парней джип, – сказал он. – Давай поедем после концерта в город и поужинаем в ресторане. Согласна?

– Да. – Она испытывала огромное облегчение. – Но мне пора.

Он сказал, что будет ждать ее здесь. Спросил, не влетит ли ей, если она уедет из лагеря.

Она ответила, что нет, хотя не была в этом уверена.

Пробежав по пыльной дороге, она выскочила на сцену под пронзительный свист зрителей, улыбалась, махала, посылала воздушные поцелуи. Арлетта ждала ее за кулисами.

– Он здесь, – прошептала Саба.

– Я знаю. – Объятье Арлетты окутало ее «Шалимаром». – Да еще какой красавчик, скажу я тебе!

– Могу я сегодня уехать из лагеря без разрешения, как ты думаешь?

– Никто не говорил, что нам нельзя уезжать, – с бесстрастным лицом ответила Арлетта. – Я не знаю никаких запретов на этот счет. И, сладкая моя, послушай меня, держи его крепче.

– Он пилот истребителя, – прошептала Саба, проведя пальцем по горлу. Ведь еще недавно Арлетта предостерегала ее, чтобы она опасалась пилотов как чумы. Мол, они ненадежные и слишком о себе много понимают, да при этом многие не возвращаются из полета. Словом, неудачный выбор.

– Ну и ну, старушка! Да ты, оказывается, темная лошадка. – Арлетта дернула ее за прядь волос и поцеловала в лоб. – Не говори, что я тебя не предупреждала.

Они мчались по пустыне в побитом джипе. Взошла луна, такая яркая, что ночь превратилась в фотонегатив дня. Это поразило Сабу.

– Что случилось с тобой в тот вечер в Лондоне? – немедленно спросил Доминик. – Когда я вернулся к нашему столику, тебя уже не было, ты ушла. Потом я долго тебя искал.

– Ой, у меня была куча дел. – Ей не хотелось, чтобы он узнал, как она тогда обиделась и как глупо себя чувствовала. – А ты… кажется, тебе было с кем общаться и без меня. – Она подняла на него глаза.

– Это не то, что ты подумала. – Он не отрывал глаз от дороги, его голос звучал ровно. – Это была подружка парня из нашей эскадрильи. Я впервые встретился с ней после его гибели. Конечно, очень некстати. Мне жаль, что так вышло.

Она вспомнила, как тогда по-детски капризно топнула ногой, и ей стало неловко. Хорошо хоть, что он не видел ее в тот момент. Но к этой неловкости примешивались и другие чувства – облегчения и радости.

– Я и сама была не в своей тарелке, – сказала она. – Слишком много событий обрушилось на меня.

– Да, – тихо подтвердил он. – Слишком много.

– А тот парень погибший – он был твоим другом?

– Угу. Мы вместе учились в школе и университете.

– Сколько ему было лет?

– Двадцать два.

Он вдавил в пол педаль газа. Фары джипа выхватывали из темноты лишь песок и камни. Внезапно Сабе сделалось жутковато от огромности пустыни, и она обхватила себя руками за плечи, сдерживая дрожь. Какими маленькими и хрупкими кажутся люди в этих лишенных милосердия просторах. Как бы они ни храбрились, все может закончиться для них в одно мгновение.

– Наша езда напоминает игру в жмурки, – сказала она. – Куда мы едем?

– Я Элиш Барбур, работорговец, специализирующийся на поставках белых рабынь в восточные гаремы. Я уже потерял свою карту и еду наугад. – Она с облегчением увидела, что он снова улыбается и шутит.

Он вел джип легко и быстро, положив руку на руль.

– Я знаю место в Исмаилии, где мы можем неплохо поужинать. Минутах в двадцати езды отсюда.

Он повернул к ней лицо и улыбнулся. В лунном свете сверкнули его белые зубы.

– Ты есть-то хочешь? – спросил он.

– Просто умираю с голода, – ответила она, хотя была слишком возбуждена и не испытывала настоящего голода. Рядом сидел Доминик, сильный, красивый… долгожданный. «Успокойся, успокойся», – уговаривала она себя.

– Где ты был? – спросила она, надеясь, что он поймет ее вопрос. – Я имею в виду, до твоего приезда сюда.

Он ответил, что две недели находился в Абу-Суэйре. Они проходили тренинг на истребителях «Киттихоук». Потом улетели в Луксор, и там он даже плавал несколько дней на старинном пароходе.

– Ты могла бы поехать со мной, – добавил он, бросив на нее быстрый взгляд.

– Могла бы, – согласилась она, – но я работала.

Из узкой улочки на окраине Исмаилии вырывалась бурная музыка. Еще там пахло жареным картофелем, углем и сточной канавой. В кафе при свете ацетиленовых ламп сидели мужчины; они курили, пили и играли в шахматы.

Дом въехал на соседнюю улицу и остановил там джип. Взял Сабу за руку и повел в знакомый ресторан «У Анри». Они остановились перед тяжелой резной деревянной дверью с декоративной решеткой над ней. Дверь открылась, они вошли в небольшой полутемный скромный зал, не более шести-семи столов, накрытых белой скатертью. На каждом столе стояла баночка из-под джема, а в ней веточка жасмина.

– Исмаилия – город военнопленных, – сказал Дом. – Тут и немцы, и тысячи итальянцев, но, к счастью, не Анри – он бежал из Парижа. Там у него был до войны ресторан.

– Здесь мило. – Внезапно ее захлестнула волна невероятного счастья. Саба закрыла глаза и вдохнула запахи ресторана – жареного мяса, жасмина и сигаретного дыма.

Перед ними возник Анри, осанистый, вкрадчивый, на лице профессиональная улыбка.

– Месье, мадам, добрый вечер! – Если бы они были детьми, он, вероятно, поцеловал бы их и ущипнул за щечку. Потом отвел их к угловому столику и зажег две свечи в бутылках[82].

Когда пламя разгорелось, Саба увидела, что это не традиционный ресторан, а скорее обычная гостиная с простой мебелью, удобным диваном и семейными фото на стенах. Дверь была распахнута в ночь. В ветхом домике на другой стороне переулка заплакал ребенок, в окне возник силуэт женщины, она глядела на них. Когда Саба направила на нее взгляд, женщина задернула занавеску.

Анри принес графин с вином. Сделав глоток, Саба спросила:

– Как ты здесь оказался? Как ты меня нашел?

– Элементарно, любезный Ватсон. Я приехал в Каир, нашел контору ЭНСА и спросил у девушки, где вы выступаете. – Он невинно улыбнулся, как человек, уверенный в своей правоте. – И я написал тебе письмо.

– Вот это? – Она вытащила из сумочки искромсанные остатки письма и показала ему. – Я даже не поняла, что оно от тебя.

– А-а, теперь загадка разрешилась. Ты надеялась, что я тебе напишу? – Он поднял брови и взглянул на нее.

Она сделала вид, что внимательно изучает меню. «Они все уверены в своей неотразимости, – предостерегала ее Арлетта, – девушки штабелями ложатся у их ног».

– Возможно. Я и сама пока не понимаю, – честно призналась Саба. Его рука, державшая меню, была загорелая и красивая, с длинными пальцами. – Что ты делаешь в Северной Африке?

– О, все просто, – ответил он. – Тут нехватка пилотов, а мой друг служит в Королевских ВВС Западной пустыни. Он устроил мой перевод. Мы базируемся между Каиром и Александрией.

– Ты доволен? Ну, после всего, что с тобой случилось? – Он еле заметно отшатнулся от нее и перевел взгляд на дверь, за которой темнела ночь.

– Да. – Это утверждение прозвучало вежливо и как-то официально. Саба явно вторглась на запретную территорию. – Доволен. В Англии мне стало ужасно скучно. Там мы целыми днями сидели в клубе-столовой и играли в шахматы, и больше ничего.

Внезапно на обоих напала робость. Дом машинально водил пальцем по белому узору на скатерти, а Саба, еще не опомнившаяся после концерта и встречи с Домом, внушала себе, что нельзя терять голову.

– Где ты сегодня ночуешь?

– Тут наверху есть номера, – ответил Дом. – Я переночую здесь, конечно, после того, как отвезу тебя назад. – Он вопросительно посмотрел на нее.

– Конечно, – застенчиво ответила она. Его красивые пальцы играли с солонкой. У Сабы внезапно участилось сердцебиение, и она прерывисто вздохнула.

Снова появился Анри, с ним толстый мальчуган лет пяти, в пижаме. Анри поставил на стол два стакана с водой, в которой плавал лед, и тарелку с лепешками. С торжественным видом, с каким служка ставит чашу для причастия, малыш водрузил на стол закусочные тарелки и получил в награду смачный отцовский поцелуй.

– Что желаете покушать? – с улыбкой спросил Анри.

– Она умирает с голоду, – сообщил ему Дом. – Что у вас сегодня хорошего?

– Я бы рекомендовал жареную утку с медом, лавандой и тимьяном. Восхитительное блюдо, – сообщил Анри. – Еще у нас есть барашек, приготовленный с солеными лимонами, тоже неплохое блюдо.

Они заказали барашка, и, пока ждали, Дом налил полбокала вина и подвинул его к Сабе.

– Сколько у нас времени? – спросил он, явно волнуясь. В эту минуту он выглядел совсем мальчишкой.

– Можем не торопиться, – ответила она. И так было уже очень поздно, да и плевать она хотела на все.

Он коснулся ее руки.

– Я хотел тебе сказать… ты была так хороша сегодня.

– Когда? – Она смутилась.

– На концерте.

– Ты слышал меня? – Она не ожидала этого.

– Да. – У него были расширенные зрачки, как у ребенка. А в них мелькали пестрые огоньки. Он взял ее за руку и больше не отпускал. – Расскажи мне. На что это похоже? Как ты это ощущаешь?

– Что ощущаю?.. – Сначала она подумала, что он спрашивает, хорошо ли ей с ним, и пыталась придумать подходящий ответ.

– Когда ты так поешь.

Она убрала свою руку. Об этом ее еще никто не спрашивал.

– Ну… не знаю… трудно объяснить. Сначала паника. Особенно сегодня вечером. Мы поздно приехали, это был наш первый настоящий концерт, а все те люди ждали нас… Когда я пела, какое-то насекомое чуть не влетело мне в рот. Да и музыка звучала странно, потому что фортепиано было повреждено при перевозке, но потом… Я не знаю… Когда я пела «All the Things You Are», был момент, когда я… ну, трудно даже описать, какое блаженство я тогда испытала, – будто волна прошла сквозь меня.

Она уже не пыталась говорить логично; ее захлестывали эмоции. Сейчас ей нравилось все, буквально каждая минута ее нынешней жизни, находившейся далеко за пределами прежней, протекавшей на Помрой-стрит. Теперь она тоже сражалась с врагом. Теперь она могла регулярно заниматься тем, к чему так долго готовилась, что у нее хорошо получалось, что ей всегда хотелось делать. Все ее тело, позвоночник, кончики пальцев, живот, голова были до сих пор полны блаженства, захлестнувшего ее во время выступления.

– Ты поймала волну?

– Да.

– О-о, это очень интересно.

– Ты смеешься надо мной. – Она крепко сжала его запястья.

– Нет, не смеюсь, честное слово. – Он серьезно глядел на нее.

– В такой момент возникает ощущение собственного совершенства, словно в тебе воплотилась вся полнота жизни. Тебе мои слова кажутся безумными?

– Нет. – Он выпил вина. – Когда я лечу в небе, я чувствую примерно то же самое.

– Правда?

– Да. Но рассказывай дальше. Ты первая.

Они глядели друг на друга почти настороженно.

– Парни аплодировали и свистели, приветствуя тебя, – продолжал бодрым тоном Доминик. – Что ты чувствовала в это время?

– Я пою не ради этого, – ответила Саба.

Правда была в том, что в тот вечер она испытывала не восторг от всеобщего обожания, а что-то другое, что трудно облечь в слова, не впадая в то, что мама называла самовлюбленностью. Она чувствовала боль парней, пришедших на концерт, их тоску по дому, по погибшим друзьям, их усталость и непрерывный страх. И она, словно по волшебству, превращала эти эмоции в восторг и облегчение. Все равно что превратить воду в вино. Но, разумеется, она не могла высказать это вслух, не рискуя вызвать у своего собеседника по меньшей мере недоуменную улыбку.

– Ты производила впечатление уверенной в себе певицы.

Она даже растерялась. Он застиг ее врасплох, угадал ее мысли.

– Да-да, и это нормально. – Его умные темные глаза глядели на нее в упор. – Я подумал… – Он тщательно подбирал слова. – Я подумал, что ты ужасно… честное слово… – Он хотел сказать что-то еще, но замолк.

Вернулся Анри, торжественно неся над головой поднос. Он принес ассорти из крошечных блюд, которые называл «mizzi’at», – пряные овощи, хумус и оливки. По его словам, оливки привезены контрабандой из Франции.

– Ответь мне честно и прямо, – сказал Дом, когда они остались одни. Он наклонился к ней через стол и пристально посмотрел на нее. – Это самое лучшее, что ты видела в своей жизни?

– Не знаю. – Неужели он все-таки прочел ее самодовольные мысли? – Да, пожалуй… – подумав, добавила она. – То есть мне все это нравится. – Она разломила пополам кусочек хлеба и макнула его в оливковое масло. – Я пока еще не поняла, лучшие ли это дни в моей жизни или нет, но тут я максимально могу быть самой собой. – Она заметила, что его глаза стали колючими.

– Что значит «максимально быть собой»? Ты считаешь, что у тебя есть твоя собственная суть, твоя настоящая, а не отражение того, какой хотят тебя видеть или сделать другие люди?

– Не знаю… – Она снова оказалась на опасной территории. – Но мне надо многому учиться, – как бы оправдываясь, сказала она. – Макс Бэгли, наш музыкальный режиссер, считает, что некоторые песни я пою неправильно.

– Почему?

– Он считает, что я копирую других певцов. – Это признание было для нее по-прежнему болезненным. Она приблизила к Дому лицо и тихонько напела знакомую мелодию. – Когда я недавно пела эту песню, он сказал, что я подражаю Бесси Смит и пою как усталая, старая негритянка, собирающая хлопок. А я должна научиться петь эту песню по-своему.

– Если ты еще раз напоешь этот мотив, я утащу эту старую негритянку в постель, – шепнул он, касаясь губами ее волос. Они удивленно переглянулись и расхохотались.

– Нет-нет! – Она испугалась собственного восторга и почувствовала, как по ее лицу от корней волос поползла краска. – Я серьезно тебе говорю! – Но как хорошо смеяться вместе с ним! Он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал в раскрытую ладонь. Она не отдернула руку.

– Я вот что могу возразить твоему мистеру Багвашу, или как там его. – Теперь их руки лежали рядышком на столе. – Конечно, его слова не совсем справедливые. Как ты можешь научиться чему-то, не слушая, не подражая, не упражняясь? Извини, но он сказал чушь. Не обращай внимания.

Потом он страстно и серьезно рассказывал ей о Пикассо, который понемногу брал что-то у многих художников; о Т.С. Элиоте, который учился в Кембридже, постоянно оттачивал свое мастерство, тоже брал многое у собратьев по перу и, наконец, соединил в единое целое все эти влияния. Еще он добавил, что Чарли Паркер неудачно выступил на своем первом концерте, его дружно освистали.

– Кто-кто?

– А-а, ты не слышала о Паркере? Я куплю тебе его пластинку. Он долго репетировал после той неудачи, прежде чем снова рискнул выступить на публике. Сразу редко что-то получается, точно тебе говорю. Не позволяй этому режиссеру втоптать в грязь твою мечту.

Жареный барашек был нежным и сладким, а после него мальчуган, совсем сонный, принес в стеклянной вазочке домашнее мороженое, политое розовой водой, а потом еще бутылку сладкого фирменного вина.

– Попробуйте. – Анри улыбался им, словно они безмерно его восхищали. – Вино из Александрии, называется «Забиб», по-арабски «изюм». – Он налил полбокала Сабе. – Оно лучше, чем знаменитый мускат «Бом де Вениз».

– Да, восхитительное вино, – искренне согласилась Саба, наслаждаясь его сладостью и цветочным букетом. – Так я напьюсь, – сказала она Дому.

– Я позабочусь о тебе, – пообещал он. – Мне надо увидеться с тобой еще раз. – Он серьезно взглянул на нее. – У меня есть для тебя важная посылка.

– Посылка? – Она прищурилась, изображая подозрительность. – А что в ней?

– Ну-у, тебе придется подождать.

– Почему?

– Некоторые вещи нужно заработать.

– Да?

– Да. Она от твоей матери.

– Врешь!

– Увидишь сама – и тогда я потребую от тебя извинения.

За кофе Дом снова посерьезнел. Он рассказал Сабе о музыкальной карьере своей матери, талантливой пианистки, и о том, как злился на это его отец. Вот печальное детское воспоминание – мать одна вернулась после концерта – ее первого концерта, – а отец не пришел на него, то ли из-за загруженности, то ли просто не одобрял занятия жены музыкой. Дом до сих пор помнил красивый костюм матери, такси, кожаный чемоданчик с нотами. Какой одинокой показалась она ему тогда! Вскоре после этого она распрощалась с музыкой. Тогда Дом был еще мал, чтобы понять причину ее поступка, но это было неправильно, и он это чувствовал, – нельзя запирать в своей душе такую большую страсть, как та.

– По-моему, в жизни каждого человека есть река, текущая сквозь него, допустим, такая, как Нил. – Сверкая глазами, он обосновывал свой тезис. – Эта река дает тебе твою особенную жизнь. Если ты преграждаешь ей дорогу, тебе же хуже.

– Вся эта вода льется из твоих ушей, – насмешливо отозвалась Саба. Но ей понравились его слова, он был самым интересным парнем из всех, кого она встречала в своей жизни.

– Ну, а ты? – поинтересовалась она, допивая второй бокал вина «Забиб». Когда свечи ярко загорелись, она увидела шрам на его виске и вспомнила госпиталь, молодых парней с обожженными лицами, с кожей как поверхность слоновьего хобота. – Ты много летаешь?

– Да.

– Там жарко?

– Тебе честно сказать?

– Да.

– Там сейчас жарко. – Он поерзал на стуле.

– Жарче, чем во время Битвы за Британию? – Она прищурилась. – И никаких Бигглов[83], которые являются на помощь, словно добрые ангелы?

– Ну… – Он закурил. – Там достаточно жарко. – Он не стал вдаваться в подробности, только сказал, что их аэродром находится в пустыне, недалеко от позиций противника. Что он живет в палатке вместе с Барни, парнем, с которым дружит еще со школы. Это Барни помог ему перевестись в Египет.

– Что ты там делаешь?

Он ответил, что они иногда сопровождают бомбардировщики или автоколонны с боеприпасами, а иногда сами дерутся с немцами. Он взглянул на Сабу и хотел добавить что-то еще, но она его перебила.

– Зачем ты перевелся в Египет? Тебе это было нужно?

– Да, – спокойно подтвердил он. – Мне это было нужно. Меня огорчила в Лондоне одна капризная девчонка.

– Я серьезно спрашиваю. Почему?

На его лице отразились разные эмоции.

– Ответ получится слишком сложный. Я расскажу тебе как-нибудь в другой раз.

– Назови мне хоть одну причину, – настаивала она. Пока они разговаривали, ресторан опустел. Сынишка Анри свернулся калачиком на диване и спал, сунув в рот большой палец. Сам Анри закрывал жалюзи, свертывал салфетки. Дом заткнул пробкой бутылку «Забиба».

– Ладно, – согласился он. – Причина номер один – летать. Вот ты сказала только что, что чувствуешь свою суть, себя, когда поешь. То же самое я испытываю в самолете. Свободу.

Она представила, как он летит над пустыней на высоте нескольких миль, и ей стало нехорошо. Если бы она не приехала тогда в госпиталь, она никогда бы не узнала, что может случиться потом так легко… У нее крутились на языке и другие вопросы, но она побоялась его сглазить.

– Так что мы с тобой непутевые, – пошутила она. – Не умеем твердо стоять на земле.

– Антигравитация, – сказал он. – Ну, такой риск есть всегда. Боже!

Анри задул свечи, положил счет на стол и виновато пожал плечами. Их ужин закончился.

Когда он вез ее домой через пустыню, она заснула, да так крепко, словно упала в яму. Открыв глаза, она увидела его загорелые пальцы на руле, темный контур его шевелюры, прямой нос и немного обрадовалась, что едет домой. Он нравился ей так, что ее это пугало: все было чрезмерно и случилось слишком быстро. Ей еще предстоит все серьезно обдумать.

Во сне она прижалась к нему всем телом, словно к магниту; голова лежала на его плече. Она снова ощутила его запах – свежий, древесный, но на этот раз с примесью пыли и бензина. Окончательно проснувшись, она поскорее отодвинулась на респектабельное расстояние и посмотрела на звезды. Высоко в небе, словно гроздь сапфиров, сверкали Плеяды, а по соседству туманный Млечный Путь. Ее отец, знавший все звезды как своих старых друзей, учил когда-то и ее различать созвездия. Через пять минут впереди завиднелись темные очертания ангаров и палаток, огоньки световой сигнализации.

– Саба, – донесся из темноты его голос. – Мы почти приехали. Я вот что подумал. В конце месяца мне полагается увольнительная. Тебе известно, где ты будешь в это время?

Мимо прогромыхал конвой британских военных грузовиков – длинная, слабо освещенная змея, поглотившая ее ответ. При свете габаритных огней она увидела колючий куст, груду камней. «…Вся надежда и безнадежность – в горсти праха, которым станешь»[84], – как-то процитировал он стихи Т. Элиота. То, что он знал такие строки, знал про Чарли Паркера и многое другое, произвело на нее впечатление. Они молоды, они могут вместе всему учиться. За ужином он сообщил ей, что после войны надеется стать писателем, а еще продолжит летать.

В полумиле от транзитного лагеря он остановил джип и повернулся к ней. Потом убрал обеими руками ее волосы с лица и, придерживая их на шее, поцеловал ее.

– Мы могли бы встретиться в Александрии, – сказал он. – Или в Каире.

– Господи, – пробормотала она. – Я не знаю.

– Не бойся, – сказал он.

– Я не боюсь, – ответила она, покривив душой, и пролепетала: – Вот только я не знаю, где мы будем. – Ее тело наполнилось нежностью, сделалось податливым – она с испугом чувствовала, как оно само по себе тянется к Доминику. – Мы никогда не знаем этого. Нам не говорят.

Дом удивленно посмотрел на нее и выпрямился.

– Так ты напиши мне, когда узнаешь.

– Дело не в этом… – Ее голос дрогнул. – Конечно, я так и сделаю… но… – Она подумала о Кливе, о его предупреждении насчет бойфрендов.

– Если у тебя есть еще кто-то, – он отодвинулся и заглянул ей в глаза, – скажи мне прямо. – Конечно, мне придется его убить, но я по крайней мере буду знать, что у меня есть соперник.

– Дело не в этом, – повторила она. Ее переполняли эмоции – ведь Доминик тут, рядом, и сколько хорошего ждет их впереди.

Когда он снова обнял ее и поцеловал, она почувствовала, как между ними пробежал легкий холодок разлуки.

Они подъехали к высокому забору из колючей проволоки и остановились у КПП. Солдат проверил документы Доминика. Сабу он даже не стал проверять.

– Приятный концерт, мисс Таркан, – обратился он к ней. – У нас он первый за весь год. Могу я попросить у вас автограф?

Она нацарапала свою фамилию на листке бумаги. Солдат бережно свернул его и спрятал в нагрудный карман.

– Вы будете выступать завтра? – поинтересовался он.

– Пока еще мы ничего не знаем, – ответила она. – Когда все решится, возле НААФИ вывесят объявление.

Солдат еще раз поблагодарил ее и сказал, что его направили сюда через три недели после свадьбы и его первенец появился на свет уже без него. Жена жалуется на трудности.

– Я надеюсь, что она не сбежит с кем-то другим к тому времени, когда я вернусь домой, – уныло добавил он. – Ой, подождите, – окликнул их солдат, когда они поехали дальше. – Забыл сказать: капитан Болл интересовался, когда вы вернетесь. Говорил что-то насчет вечеринки в офицерской столовой. Кажется, ему хотелось, чтобы там были все девушки из ЭНСА. – Он прищурил правый глаз, как бы подмигивая, но сделал это деликатно, из уважения к Дому.

Нелепо так моментально краснеть, но она стала пунцовой.

– Это часть нашей работы, – сообщила она Дому, пожав плечами. – Такие вечеринки.

Выражение его лица не изменилось.

– Не нужно ничего объяснять, – сказал он. – Я не сомневаюсь, что у тебя много поклонников.

Потом он попрощался с ней, быстро чмокнув в щеку и взъерошив ей волосы, отчего она почувствовала себя его младшей сестренкой. Сказал, что будет ей писать, нажал на педаль газа и умчался в облаке пыли.

Позже, лежа на своей койке, она перебирала в памяти все подробности минувшего вечера и злилась на себя за его неудачное завершение. Ее торопливое «до свидания», ее неясный ответ на его вопрос, когда они снова увидятся, – все это звучало неискренне, уклончиво. Нет, она с самого начала не хотела иметь никаких секретов от него.

Глава 18

Он взлетел в сумерках на «Спитфайре», который перегонял на ЭлДжи-39, временный аэродром их эскадрильи в пустыне. Перед стартом, как обычно, проверил показания приборов: топливо, подачу кислорода, атмосферное давление, проверил, лежит ли парашют под сиденьем. Топливный бак был почти полный, на часовой перелет бензина хватит.

Уже темнело, когда самолет набрал высоту. Песчаная буря, до этого державшая самолеты на земле, прекратилась, оставив в воздухе мерцающую бронзовую патину. На высоте 20 тысяч футов[85], когда Дом летел в облачном коридоре, он неожиданно для себя рассмеялся и запел. Безумие, немыслимая глупость, но он впервые в жизни влюбился, окончательно и бесповоротно.

Он представил себе, как она стоит в круге света, в своем красном платье в белый горошек, и поет «Ты для меня все»[86], и с тревогой понял, что в нем бурно, словно в пустыне после дождя, оживают все эмоции, которые он немилосердно подавлял весь год. Саба казалась ему магнетическим центром всего вечера. Когда в ресторанчике она призналась, как многому ей еще предстоит научиться, он уже чувствовал себя ее защитником – ведь в жизни так много неприятностей, которые так и норовят обрушиться на тебя и прихлопнуть, а Саба этого не заслужила, ведь она такая свободная, необычная… Он увеличил скорость, поднял маленький истребитель еще выше, пролетел над ватными клоками облаков, потом нырнул в них, а когда вылетел на чистое пространство, то все еще думал о ней. Как Саба заснула в джипе, прильнула к нему во сне, как ее волосы темным водопадом упали на его плечо.

Затем, в разгар всей этой эйфории, так же внезапно, как остановка двигателя во время полета, он обнаружил в себе новое чувство, связанное с этой женщиной: она пугала его. Словно ему подарили странное, прекрасное, полудикое животное, а он не имел понятия, как с ним обращаться. Она сильная. Если сравнивать эмоции с погодой, то она могла вызвать торнадо.

Он понял это в первый же вечер их знакомства, когда увидел ее в госпитале. Вчера это проявилось еще сильнее. Он даже затаил дыхание, когда она вышла на сцену, – боялся за нее, переживал, вдруг у нее что-то не получится. Она стояла в луче прожектора, рассекавшего ночной мрак, стояла с бесшабашной бравадой, трогательной и восхитительной. Когда она запела, все парни, сидевшие вокруг него, подались вперед и разом, дружно выдохнули. Кто-то тихонько застонал, некоторые бормотали непристойности. Он понимал это – конечно же, понимал: сдери с них всю браваду и деланое веселье, и увидишь, что все они одинокие люди, застрявшие неизвестно где. Им тут тоскливо и страшно, они скучают по своим подружкам, по женам. Но его тогда уже беспокоило, что они вот так думают о Сабе. И вообще, если признаться, он уже боролся в своей душе с подспудным неодобрением ее выступлений. Это смущало его и огорчало. Он ревновал.

На потемневшем небе зажглись звезды. Внизу, на земле, мерцали огни. Одна из опасностей ночного полета заключалась в возможности ошибки: неопытные летчики принимали звезды за огни аэродрома. Превосходная метафора, внезапно подумал он: вот так же можно ошибиться и с девушкой.

Через полчаса он вообще перестал думать о Сабе; он смотрел на альтиметр, потом вниз, на аэродром. Взлетно-посадочная полоса была короткая и освещалась лишь жидким светом газовых фонарей, да еще и замаскирована. Внимание, сосредоточься!

Одной из многих вещей, которые он любил в авиации, было то, что они прогоняли из твоей головы все будничные мысли. В небе, в милях от житейской суеты, воспринимаешь все, что тебя окружает, быстро и прямо: вот образуются облака, вот пошел дождь, вон там видны глубокие горные долины. А эта пушистая тучка, мимо которой он только что пролетел, в каком-то другом месте может прятать за собой отвесные скалы, о которые разобьется твоя машина. А здесь из нее может внезапно показаться крыло «Мессершмитта 109»[87], одного из тех, которые регулярно прилетают сюда с сицилийских аэродромов.

Сейчас, заходя на посадку, он обшарил взглядом небо. Три дня назад его командир Пол Риверс предупредил, чтобы он ни в коем случае не ввязывался в бой, если по пути попадет в переделку, а постарался благополучно уйти.

– Самолеты для нас сейчас гораздо важнее, чем ты сам, дружище, – пошутил он. – Мы больше не можем позволить себе дальнейшие потери. И вообще, я хочу домой. – Он сунул палец в рот, словно маленький ребенок. – Я скучаю без мамочки.

Риверс, как и Дом, участвовал в Битве за Британию. Они планировали, что Дом сменит его, как только освоится с новой обстановкой.

Несколько недель назад, во время их краткой экскурсии по аэродрому, Риверс, чей короткий нос был густо намазан каламиновой эмульсией (средством от ожогов), рассказал Дому, как тяжело было здесь совсем недавно и как он чертовски рад, что кончается срок его службы в Африке. Хватит с него проклятого песка в трусах, в кофе и в ушах. Он наглотался его на всю оставшуюся жизнь. У него остались дома жена и маленький ребенок, родившийся без него. Они ждут его в имении родителей в Квинсленде.

– Йе-е, хотелось бы поскорее увидеть моего маленького спиногрыза, – проговорил Риверс с таким неумелым цинизмом, что Дом улыбнулся. На краткий миг он даже позавидовал своему боевому товарищу, что у того все уже было решено и расписано.

За чашкой отвратительного кофе, пахнувшего хлоркой, Риверс сообщил, что на данный момент немцы в четыре раза превосходят их по численности, что у них лучше самолеты и хорошо налажено снабжение с греческих и сицилийских авиабаз. И что молодые пилоты, такие как Дом, прилетевшие сюда с разных континентов, помогут союзникам нанести решающий удар по врагу.

– По нашим расчетам, – сказал австралиец, – здесь скоро развернется вторая Битва за Британию, только еще более жаркая и ожесточенная.

Об этом Доминик умолчал в разговоре с Сабой. Еще одно генеральное наступление? Через пять дней? Через месяц? Два месяца? Слухи ходили разные, но толком никто ничего не знал.

С воздуха короткая взлетно-посадочная полоса напоминала ноготок на пальце ноги. Дом осторожно снизился, а после благополучной посадки сунул руку под кресло и вытащил свой ранец. Примерно через час он шагал к своей палатке. Увидев его, молодой, широкоплечий парень двинулся навстречу ему с грацией атлета. Это был Барни.

– Дом, старик, где ты был?

Барни протянул ему банку пива «Стелла», которую только что достал из песчаной ямы, где лед растаял еще несколько часов назад. Ему не надо было и спрашивать, ведь они из одной школьной банды. Барни был капитаном крикетной команды и готовился к играм на первенство Англии, да вот помешала война. Именно Барни помог Дому перевестись в ВВС Западной пустыни. Когда-то они вместе учились летать в Брайз-Нортоне. Теперь казалось, что это было совсем в другой жизни.

В тот день, когда они оба совершили одиночный перелет из Коггерсхилла в Тейм, по их нынешним меркам пустяк, они вместе отправились в местный паб под названием «Квинс Хед» и оттянулись по-королевски. Если бы тогда кто-то из них заявил за кружкой пива, что они будут драться за Англию, они бы со смеху умерли. Главное для них было летать. Теперь, впрочем, тоже, но уже по-другому. Дом видел во взгляде Барни такую же опаску и суровость, какие замечал и у себя. Оба они уже были сбиты и серьезно покалечились, оба убивали врагов и хотели убивать еще и еще. Такими были многие пилоты из их эскадрильи: яростно состязательные на свой ленивый лад – мол, плевать мне на все. Кто-то застыл в шоке. Они потеряли половину друзей, и самой тяжелой была для них потеря Джеко. Они никогда не говорили о нем, разве что косвенно, не напрямую.

Возле своей палатки они выпили по паре банок «Стеллы», а потом Барни, не уличенный в сентиментальности, посмотрел на Дома и сказал:

– Старик, ты как-то переменился. У тебя все в порядке?

Дом ответил, что лучше не бывает.

Барни сообщил, что он летал утром с ребятами из воздушной разведки. Они посмотрели немецкий аэродром в Зиди Нисре и пытались определить, как там расположены взлетно-посадочные полосы. Вернулись целые и невредимые, а остаток дня провели в Каире, поплавали в клубе «Гезира», пообедали и вернулись домой. Вот какая странная сейчас у них жизнь: утром война, вечером развлечения.

– Старик, так как же ты съездил?

– Неплохо. Вообще-то, даже забавно.

Он не мог сказать Барни про Сабу, еще рано. Ему хотелось сохранить в себе как можно дольше это лучезарное чувство, иначе начнется неизбежный треп – мол, певица из ЭНСА, господи, да мы все в них влюблены…

В их палатке пахло карри и грязными носками Барни, горел газовый фонарь, и было оглушительно жарко.

– Ого, попался, гад. – Барни прихлопнул своей грязной подушкой таракана, сидевшего на стенке палатки. – Ну, я рад, что тебе было хорошо, потому что прошел слух, что на ближайшие десять дней все увольнительные отменяются.

Дом бросил на пол ранец и устало растянулся на койке.

– Нас посылают на широкомасштабные учения куда-то далеко в пустыню. Сегодня утром у нас был инструктаж от генерала Дэвиса. По слухам, наступление планируется в ближайшие десять дней.

– Когда мы узнаем точно?

– Не знаю, когда они соизволят нам сообщить.

Барни произнес это в своей забавной манере, растягивая гласные, а в его глазах сверкал потаенный восторг. Дом испытывал то же самое: прилив чистейшего адреналина, не дававший ему спать еще час-другой, несмотря на сильную усталость. Он уже ждал дребезжание телефонного звонка, который вытащит в ранний час из коек его и остальных парней, и все побегут к уже рокочущим боевым машинам. Одновременно он слушал фрагменты песни «Ты для меня все», звучавшие в его памяти. Это неясное, смутное чувство было для него новым. Словно он упал в пропасть с края знакомого ему мира.

Когда сон наконец пришел, ему снилось, что они с Сабой лежат в объятьях друг друга на теплом песке. А по спокойным, голубым водам залива тарахтит моторная лодка с парусами, наподобие фелюки. Саба любила его; он ощущал это как волны света, пронизывавшие его тело. Они плавали вместе в каком-то теплом месте, похожем на материнскую утробу. И все было так просто.

Он заснул прямо в одежде, не раздевшись, сунув под голову свой ранец. Над ними пророкотал «Юнкерс Ju 88»[88] и скрылся в облаке.

Глава 19

На следующее утро после концерта Сабу отвезли в Исмаилию, в мрачноватый многоквартирный дом, где остановился Дермот Клив. Они сидели в ротанговых креслах в маленькой комнате с трещинами на потолке и голой лампочкой над головой. Клив, с розовым свежевыбритым лицом, подливал ей из бутылочки сок лайма. Прежде чем сесть в кресло, он сложил пополам кухонное полотенце и аккуратно постелил его на сиденье, чтобы не испачкать свои льняные брюки, явно новые. Саба поняла, что в этой комнате он бывает редко. Клив сообщил, что он ездил всю неделю по пустыне и составлял программу для армейского контингента. До улучшения ситуации начальство запретило привозить в Каир артистов ЭНСА, а сложности с организацией концертов на удаленных объектах среди пустыни настолько, по его словам, увеличились, что теперь основная ставка делалась на радиопередачи.

– Впрочем, хватит нам говорить об ужасах. – Он вытянул ноги и заложил руки за голову. – Я узнал парочку интересных вещей о прошлом вечере. Первое, что ваш концерт прошел хорошо, и это замечательно. А еще то, что ты после этого уехала и вернулась за полночь. Могу я поинтересоваться, кто тот счастливчик? – игриво добавил он.

У нее возникло детское желание сказать «не твое дело».

– Он мой друг.

– Красавчик, как я слышал, – лукаво сказал он. – Но если он часом станет тебе больше, чем друг, могу я напомнить тебе, что ты не должна рассказывать ему о наших беседах?

Она чуть не подпрыгнула от возмущения.

– Ты следил за нами?

Он достал из нагрудного кармана серебряный портсигар.

– Позволь? – Он закурил, глотнул сок и хмуро уставился на стекло стакана. – Нет, я не следил. Но ты помнишь, что я говорил тебе в Каире? – Он понизил голос. – Никому ни слова. И в следующий раз получай пропуск или спрашивай устное разрешение. Иногда я могу и наказать, если хочешь знать.

– Нам никто не запрещал выходить из лагеря, – прошептала она в ответ. – Я не владею никакими секретами, и нас никто не предупреждал, что мы должны получать увольнительную, чтобы поужинать после концерта в ресторане.

– Ох, темпераментная ты девушка! – Он выпятил губы. – Конечно, вам позволено уезжать из лагеря. Конечно, иначе вы сойдете с ума. Просто у меня есть для тебя две интересные новости, и я бы предпочел, чтобы ты не попала до этого под военный трибунал.

Он узнал, что в ближайшие две недели их группа отправится на запад вслед за Восьмой армией. В начале августа несколько групп артистов объединятся в большую труппу под названием «Ужасные глупости», а потом, если на то будут божья воля и приказ британского командования, они проведут неделю в Александрии, в «Гайети», прелестном маленьком театре с потрясающей акустикой. Слышала ли о нем Саба?

Нет, не слышала.

Клив разгладил складки на брюках и огляделся по сторонам.

– Если все будет так, как я тебе рассказал, ты сделаешь два концерта со всеми, а потом мы найдем тебе другую работу – ту, о которой я тогда говорил. – Он многозначительно посмотрел на нее. – Между прочим, очень важную, если все получится. Зафер Озан хочет предложить тебе в конце августа короткий, на два вечера, ангажемент в «Золотой Лошади» в Александрии. Ты, конечно, слышала об этом клубе?

– Да, – ответила она. Арлетта как-то упоминала о нем.

– Ну, так вот. Это невероятная честь. Я, к примеру, не помню больше никого из артистов ЭНСА, которые бы удостоились такого предложения.

Клуб, объяснил он, находится на приморском проспекте Корниш в очень выгодном месте, рядом с отелем «Сесиль». До войны там выступали знаменитые артисты: Джанго Рейнхардт[89], Морис Шевалье[90], Асмахан[91]. Слышала ли Саба про Тину Roje? Нет, не слышала, но все равно ее сердце учащенно забилось от восторга.

– У кого я должна получить разрешение?

– Ни у кого, – ответил он. – Предоставь это нам. Все улажено. Но в какой-то момент, если все пойдет так, как мы надеемся, тебя попросят пойти на банкет в дом Озана. Он любит устраивать банкеты и вечеринки и захочет похвастаться тобой. Как я слышал, у него потрясающий дом, прямо как из «Тысячи и одной ночи». К нему на ужин явятся важные персоны, и ты споешь пару песен.

– Пару песен? – переспросила она. У нее похолодело под ложечкой. – Там будет кто-то еще? Я имею в виду, из наших артистов. – Они стали для нее уже как родные.

– Нет, только мадам Элоиза – хозяйка гардеробной из Каира. Она временно переехала в Александрию. Кажется, она держит или держала маленький бутик в районе Корниш. Я договорился, чтобы какая-нибудь из ее подруг стала тебе на это время компаньонкой. Мадам Элоиза – прелестная дама и позаботится о тебе. Она знает и мистера Озана, только не очень хорошо.

– А она в курсе? Ну, про меня?

– Нет. Твоя легенда такова: тебе дали двухнедельный отпуск для работы на радио и попросили спеть для мистера Озана. Я уже рассказывал ей, какая ты талантливая. – Он искренне улыбнулся; казалось, он был в таком же восторге, как и она.

– Спасибо. – Она почти не слушала его. – Значит, мне просто надо будет спеть в клубе и на этом ужине?

– Да, это все. – Он допил сок и поставил стакан на стол. – Для нас в данный момент важнее всего ужин – на нем будут присутствовать люди бизнеса, политики, родственники королевской семьи, сильные мира сего. Твоя задача – разбросать свои сети и спеть.

– Разбросать сети? Как это?

– Ну, знакомиться с гостями, очаровывать их. Мужчины любят распустить хвост перед красивыми девушками. Мы не просим тебя, чтобы ты стала такой, как Мата Хари, но если кто-то из гостей обронит полезную для нас информацию… Асмахан, великолепная сирийская певица, по слухам, связана с двумя немецкими офицерами высокого ранга. Конечно, у Озана ее, скорее всего, не будет.

– И это все?

– На данный момент да. – Он стал убирать бумаги в портфель. – Позже может появиться еще одна работа, более сложная. Пока я не хочу о ней говорить, так что… – На его лице снова включилась веселая улыбка. – У тебя есть еще какие-то вопросы ко мне?

– Да. Можно со мной поедет Арлетта? Она очень преданная и трудолюбивая. Ведь это будет выглядеть более естественно, тем более что она знакома с мистером Озаном.

По лицу Клива пробежала тень – то ли раздражения, то ли нетерпения, Саба не поняла.

– Мы уже обсуждали это, – напомнил он. – Арлетта не умеет петь по-турецки, верно? Ведь ты подкупила Озана именно этим, – шепнул он с озорной улыбкой. – Если честно, то, на мой вкус, она вообще не умеет петь.

– Я не согласна, – возразила Саба, но в душе с болью поняла, что он имел в виду. – Мужчины любят ее.

– Даже слишком любят, – ухмыльнулся он. – Дело в репутации, если ты понимаешь, о чем я.

– Как это?

Он пристально посмотрел на нее.

– Ну, ты уже должна понимать.

– Я не понимаю.

– Не смотри на меня так сердито. Жизненный факт, что такие красивые девушки, как ты, получают больше предложений. Это не означает, что они там какие-то порочные, развратные, просто им больше везет. Кто-то из них способен устоять против соблазнов, кто-то нет, но в нашем случае… – его игривый тон исчез, голос перешел почти на шепот, – очень важно рискнуть.

Он поморщился, потому что прямо над ними низко пролетел бомбардировщик, заглушив его следующую фразу.

– Я считаю, что из вежливости надо поскорее дать ответ Озану. – За окном пролетела стая птиц. – Кажется, это коршуны, – сказал Клив. – Отвратительные существа. Бог знает, что они тут делают… Да, кстати, мадам Элоиза опять согласилась дать на вечер свои платья, а Бэгли порепетирует с тобой и поставит тебе мелодии. Он с восторгом узнал о твоем возможном выступлении в «Золотой Лошади». В нашем маленьком мирке такие чудеса случаются редко.

– Да, верно. – Ее захлестнула новая волна восторга – что ж, может, все не так плохо? – Значит, вопрос улажен?

– Да. Могу ли я предположить, что ты согласна?

– Конечно, – ответила Саба, пытаясь казаться спокойной и собранной. Но в этот момент одна из птиц пронзительно заорала, и Саба вздрогнула. – Когда мы с тобой увидимся?

– В августе. В Александрии. Иншалла[92].

Он попрощался с ней, вежливо прикоснувшись к своей шляпе, и сказал, что будет в этот день записывать для потомков замечательного композитора и музыканта Мохаммеда эль-Касабги. Конечно, добавил он с сожалением, это не та музыка, которую можно транслировать для армии, – там предпочитают сентиментальные песенки. Но такая музыка помогает не сойти с ума.

Саба вернулась в лагерь и шла к своей палатке, размышляя, можно ли умереть от восторга. Клив намекнул, что ее выступление на вечеринке у Озана, возможно, поможет изменить ход войны. Какая мысль! Она представила, как радостно засмеется ее мать, а отец извинится со слезами на глазах… Да, на ее месте любая певица гордилась бы таким успехом!

А еще Дом. Ведь он тоже находится рядом с Александрией. Во время беседы с Кливом она постоянно думала об этом. Надо только сообразить, как им встречаться, чтобы это не было слишком опасно для них обоих.

В таких раздумьях она почти дошла до палатки, когда увидела, как в небо взлетела хищная птица, унося в клюве связку украденных сосисок.

Потом ей снова стало тревожно.

Клив предупредил ее, чтобы она никому не говорила, зачем поедет в Александрию. Так что же ей сказать Дому? Она не из тех, кто любит или умеет лгать, – мама как-то даже пошутила, что Саба всегда сигналит о своем обмане, потому что загораживает в это время правой рукой правый глаз, как одна из тех обезьянок – мол, «ничего не вижу». Но ведь она дала Кливу слово. Значит, будет стараться.

Глава 20

Арлетта стирала в брезентовом тазу голубую шелковую ночнушку.

– Дорогая моя девочка! – Она заключила Сабу в свои мыльные объятья. – Где тебя носило? Я уже начала волноваться. У меня кошки на душе скребли.

– А ты их накорми, и они успокоятся, – пошутила Саба, чмокнув подругу в лоб.

Ночью, когда она попрощалась с Домом и вернулась в палатку, там была лишь Янина. Лишь часа в три ночи Арлетта тихонько заглянула внутрь, потом почистила зубы и расчесалась. Саба слышала, как потрескивали от расчески ее волосы. Вскоре в палатку хлынула нежная волна жасмина и роз от Герлена – Арлетта уверяла, что без «Шалимара» она не может заснуть, как бы глупо это ни звучало. Щелкнул и погас фонарик. Наконец, блаженный вздох сообщил, что подруга неплохо провела первую половину ночи.

– Так! Поговорим о вчерашнем вечере. – Арлетта перестала стирать и выпрямилась. – Где ты была?

– Ну, кажется, концерт прошел хорошо, – неопределенно отозвалась Саба, не зная, как ей поступить. Ведь они с Арлеттой ничего не скрывали друг от друга.

– Ой, не заговаривай мне зубы. Кто тот красавчик?

– Ну… он неожиданно приехал повидаться со мной.

– Глупая, это понятно и так.

– И он… – Саба закрыла глаза. – Слушай, я не знаю, не знаю… ох. – Ее счастливый настрой испарился, ей казалось подлым что-то утаивать от подруги. – Я встретилась с ним в Лондоне, а перед этим в госпитале. Да, вот еще что – он пилот истребителя! – Она согнула пальцы, изображая рога дьявола. – И, пожалуйста, не говори, что ты о них думаешь – я уже слышала. – Она пощекотала Арлетту. У той загорелись глаза.

– Раз уж тебе есть что рассказать, тогда не трать время даром. Давай, выкладывай. А про то, что он пилот, ты уже говорила.

Саба не могла устоять и кратко рассказала, как Дом пришел на прослушивание в театр, как они шли потом по улицам Лондона, как прошлой ночью он вез ее через пустыню. У нее снова поднялось настроение.

– Понимаешь, он такой красивый! И мне с ним интересно разговаривать, мы много смеялись и… ох, черт побери, и с ним все так просто и легко… словно он специально… Я говорю как дурочка?

– Ох, господи-господи. – Арлетта хорошенько вытерла руки, села на постель и, схватив Сабу за руку, посадила ее рядом на складной стул. – Она, кажется, влюбилась. Кстати, это никогда не бывает просто и легко. Вы уже переспали?

– Нет, но вчера я ужасно этого хотела. Такого со мной еще не было… – Она огляделась по сторонам и прошептала: – Я совершенно потеряла над собой контроль.

– Надо же! – Даже Арлетта была поражена. Она в шутку упала на пол, встала и обняла Сабу. – Ах ты, моя маленькая овечка. Только будь осторожнее. Да, все восхитительно, но он все-таки пилот истребителя, а это говорит о многом.

– Но мы тут все рискуем жизнью, – горячо возразила Саба. – И я точно знаю, что буду с ним встречаться.

А сама подумала: боже, какая она никудышная шпионка – и так уже рассказала про Дома больше, чем одобрил бы Клив.

– Конечно, мы все рискуем, и конечно, ты будешь с ним встречаться. – Арлетта похлопала ее по коленке. – Конечно.

Она шумно выдохнула и вскочила на ноги. Протянула бечевку и повесила на нее голубую ночную рубашку и парочку кружевных панталон такого же цвета.

– А ты как провела ночь? – Саба ткнула ее в бок.

Арлетта прищурила свои кошачьи глаза.

– Ну, я внесла свою лепту в англо-американский альянс, – сказала она. – Потом я тебе расскажу про него.

– Хм, интересно.

– Да, интересно, но я чуточку встревожилась. Сейчас я слишком устала, чтобы крутить роман на всю катушку. Ну, потом расскажу.

На ланч были сандвичи с консервированной говядиной и сливы. После этого Сабу, Арлетту, Янину, Вилли и акробатов посадили в «драндулет для черномазых», как называл его Вилли, – маленький автобус с обжигающе горячими металлическими сиденьями в форме сковородок.

Второй грузовик вез свернутые декорации, переносную сцену, сумки артистов, а также реквизит Вилли – феску, куриные лапы и усы Гитлера. Артистов сопровождали Макс Бэгли, капитан Кроули и два солдата с пистолетами в кобуре. Им кратко сказали, что их везут в полевой госпиталь в Западной пустыне – за пятьдесят миль от лагеря.

Солнце ползло по безоблачному небу и жгло глаза. Поверхность пустыни плыла, текла от миражей и больше походила на море. Температура в несуществующей тени поднялась до 52 °C. В автобусе все угрюмо молчали.

Через два часа пути они остановились в селении, где единственными признаками жизни было скопление домов с плоскими крышами и источник с ржавой водой возле дороги. Они зашли в дом из красной глины, внутри которого стояло несколько деревянных столов. Босой парень подал им плоские лепешки, крошечный кусочек белого сыра, похожего на жевательную резинку, и горячий и сладкий мятный чай. Вилли тут же сообщил всем радостным шепотом, что чай на вкус напоминает верблюжью мочу. Не любившая грубостей Янина недовольно фыркнула.

– Ох, какие мы нежные, – усмехнулся Вилли, когда она пересела за другой стол и заснула, подперев обеими руками голову, словно увядший бутон.

Парень подливал им чай. Внезапно с улицы донеслись громкие крики: у их грузовика сломалось шасси – теперь обломки висели до земли, словно овечье вымя. Кроули, любивший похвастаться, что он служил во многих странах, орал на двух растерянных египтян в промасленных робах на языке, который все называли «линго-бинго» и пытались имитировать.

– Ну-ка, ублюдки, джалди-балди, чоп-чоп. Под грузовик банг-банг.

– Боже, какой грубый скот, – пробормотала Арлетта. – Когда-нибудь доорется, что его застрелят.

Но египтяне лишь улыбались. Они легли под грузовик, вооружившись гаечными ключами, а актеры отдыхали. В тот вечер им предстояло дать два концерта.

Акробаты взяли свои спальники, немного повозились, изображая борьбу, и заснули под колючим деревом возле источника. Янина, не терпевшая прямого солнца, портившего ее белую кожу, так и спала за столом, положив голову на руки. Арлетта и Саба улеглись под можжевельником, глядя на небо сквозь его ветки. Осел, привязанный к соседнему дереву, поднял крик.

– Бедняжка. – Саба протянула ему кусочек хлеба; он взял хлеб своими лиловыми губами и кротко посмотрел на нее. – Почему тут так плохо обращаются с животными? – спросила она у Арлетты. – Ни воды им не дают, ни еды и даже не могут привязать в тени.

Арлетта ответила, что у этих людей тоже нелегкая жизнь: во время прошлых гастролей она видела, как мужчины ходили целый день по кругу под палящим солнцем и крутили круглый ворот, качая воду из колодца.

– Наверное, они думают, что ослу нравится и так.

– Ну, едва ли. – Саба вскочила. – Бедняга даже голову не может повернуть. Думаю, его хозяин не будет против, если я привяжу его подлиннее.

– На твоем месте я не стала бы лезть в чужие дела, – посоветовала Арлетта, но Саба не послушалась. Она вскочила, перевязала веревку, похлопала ослика по шее и дала ему еще хлеба.

– Кушай, малыш, кушай.

– Ты до ужаса нежная, – сонно пробормотала Арлетта. – Когда-нибудь ты получишь жестокую душевную травму, а сегодня ночью не заснешь от блох.

Арлетта заснула, а Саба с любопытством разглядывала осла. Потом достала из сумки блокнот и вытряхнула из него песок.

«Дорогой Дом, – написала она, —

Я в августе собираюсь в Алекс. Мы могли бы там встретиться?»

Теперь ей надо было поразмыслить, как передать ему эту записку; придумать надежный способ, такой, какой одобрил бы Клив.

Закрыв глаза, она живо, будто в кинохронике, представила, как Дом в одиночку летит над пустыней, над всеми таящимися в ней опасностями, над всеми секретными аэродромами, нефтебазами и минами.

Она тряхнула головой. Нет, он не погибнет, она должна верить в это, иначе ей не будет покоя.

Арлетту разбудила назойливая муха.

– Отстань, мерзкая! – Она замахала руками. – Я долго спала?

– Двадцать минут.

– Yalla, yalla[93], девочки. – Кроули махнул им своим офицерским стеком, потом сложил ладони рупором и заорал: – Машину починили, через десять минут уезжаем. Ничего тут не забывайте. Вилли, малыш, тебе понятно? – обратился он к Вилли, которого считал выжившим из ума. – Через десять минут. Шляпу свою не забудь. – Вилли дремал на веранде; его скомканный носовой платок валялся в пыли.

– Саб, – быстро проговорила Арлетта. – Перед тем как сядем в автобус, я хочу тебе рассказать про прошлую ночь. Мне будет не по себе, если я умолчу об этом.

Оказывается, пока Саба ездила с Домиником в Исмаилию, Арлетту и Янину пригласили в офицерскую столовую – выпить с местным начальством. Там был коммодор авиации, прилетевший из Туниса, военврач с такими жуткими тропическими язвами, каких Арлетта в жизни не видела, и священник, что-то неодобрительно бубнивший про грубые шуточки Вилли, – в общем, ничего примечательного. И тут она увидела американского полковника – настоящего, заметь, и ужасно красивого, светловолосого, широкоплечего, с кожей медового цвета; в общем, это был настоящий джентльмен-южанин, несмотря на яркую внешность. В голосе Арлетты появилась знакомая Сабе хрипотца.

– А мне нравятся американцы. – Она откинула назад волосы, и Саба увидела на ее шее следы страстных поцелуев. – Сначала мы мило беседовали, потом он провел меня в свои комнаты. И мы любили друг друга. По-моему, он пережил сразу все праздники от Рождества до Дня Благодарения.

Как всегда, Арлетта была поразительно откровенна насчет таких вещей, а если и испытывала угрызения совести, что изменила своему Биллу, то не показывала виду. Однажды Саба спросила ее об этом, и она ответила, что они с Биллом заключили «арранжеман»[94] – она так и произнесла это слово по-французски, что было еще забавнее. Он написал ей, чтобы она получала удовольствие всегда, когда будет возможность, потому что он намерен делать то же самое.

– Ох, дорогая моя, пора бы тебе повзрослеть, – сказала она, увидев ужас на лице Сабы. – Сейчас идет война. Я не хочу, чтобы он жил монахом, а он знает, что я тоже не гожусь для монастыря. Так что мы поступаем наиболее разумно.

– И вообще, – продолжала она, – помолчи немного, потому что я хочу тебе вот что рассказать. Потом, гораздо позже, когда мы курили и пили бренди, этот замечательный Уэнтуорт-младший-третий – так его звать – сообщил мне кое-что под большим секретом. Он занимается разведкой и считает, что война тут закончится очень-очень скоро. – Арлетта вздохнула и энергично тряхнула головой.

– Закончится! Ты уверена? – Саба поймала себя на том, что она слегка разочарована, и пришла в ужас.

– Нет, глупая, конечно, я не уверена, никто не скажет этого точно. Но главное вот что: по его словам, тут скоро начнется такое сражение, каких еще не видел мир.

– Но они всегда так говорят.

– Он уверенно это сказал и пришел в ужас, что нас до сих пор не отправили домой.

– Где будет сражение? В каком месте?

– Он не сказал, не имеет права. Но оно будет где-то вблизи побережья, где находятся все немцы и где есть различные пути доставки. Там, где они в основном сбрасывают бомбы.

– Возле Александрии? Возле Каира?

– Александрии. По его словам, уже всем известно, что сражение начнется там в ближайшие недели. И если нас туда пошлют, нам надо прыгать на первый же пароход и сматываться, потому что там будет слишком опасно.

Еще Арлетта сказала, что их только что передали другому филиалу ЭНСА, актеры которого работают от Алекса до Палестины. Она точно это знает.

– Я работала с одной танцовщицей из этого филиала – Берилл Найт; у нее ужасно курчавые волосы, а так она очень приятная.

– Ну, так мы скоро уедем?

– Нет, в том-то и дело. Капитан Фернес – приятель Уэнтуорта. – Арлетта перешла на неубедительный американский акцент. – Сегодня утром я поклялась ему, что буду молчать как рыба, но очевидно, что нас никуда не отошлют – мы будем следовать по пустыне за Восьмой армией.

– Господи, помилуй!

Они посмотрели друг на друга.

– Тебе хочется этого? – спросила Саба.

– Девочки, поторопитесь! Jaldi jow[95]. – Капитан Кроули уже перешел на крик. Его лицо побагровело от злости.

– Ты имеешь в виду новые переезды и концерты?

– Да.

– Я хочу. А ты?

– Я тоже, – призналась Саба. – Мне невыносимо даже подумать, что я вернусь сейчас домой.

Арлетта загадочно смотрела на нее.

– Вероятно, мы с тобой сумасшедшие, – сказала она и сжала руку Сабы. Обе неуверенно засмеялись.

Бэгли пересел к ним в автобус. Он сообщил, что у них пройдет еще одна репетиция песни в стиле «ду-воп». Он уже объяснил им, что «ду-воп» – это африканская музыка, он слышал ее еще до войны в клубе Гарлема. Песня называется «My Prayer» – «Моя молитва». Он не помнил точно слова, но они о тех искренних обещаниях, которые дает влюбленный.

– Припев песни просто сказочно хорош! Давай, Бога, попробуй, и ты, Арлетта, тоже. Мелодия приблизительно такая: умба-думба, умба-думб, уммма-ббуумм. Надо просто представить негров, поющих эту песню, – они смеются, они пританцовывают, они трясут своими цепями. – Он встал и изобразил несколько танцевальных движений. – Так – ты, Саба, напеваешь мотив, остальные подпевают – «умба-умба».

В этой новой для нас музыке слышится отчетливое эхо мадригалов, – продолжал Бэгли. – «Наступил месяц радости, когда все ликуют»[96], – спел он своим чистым, высоким голосом. – Фа – ля ля ля ля ля ля – вот так – ду-у воп ду-у ва-а, – закончил он хриплым голосом негра.

Кроули сидел рядом с ним, оцепенев от тревоги и смущения. Он всегда терялся, когда вокруг него творилось такое.

Но Бэгли был полон энтузиазма, остальные тоже. Песня преобразила их. Все закончилось взрывом хохота. Тогда Бэгли велел им заткнуться и поберечь голоса до вечера. Саба, сидевшая рядом с Вилли, с ужасом увидела, что по щекам старого комика текут две крупные, словно горошины, слезы. Она пристальней посмотрела на него – белки его глаз покраснели от слез. Вилли, с мятым носовым платком на голове, снова был похож на ребенка, на грустного, толстого ребенка.

– Что с тобой, Вилли, тебе плохо? Опять моторчик шалит? – шепнула она и взяла его за руку. Он крепко вцепился в нее. Обычно он злился, когда кто-то интересовался его самочувствием – боялся, что его отправят домой. Но тут оказалось, что дело не в его сердце.

Он тихонько всхлипнул и прерывисто вздохнул.

– Вообще-то, – пробормотал он после долгой паузы, – ты в этом виновата. Лучше не пой «Мою молитву» солдатам: они обрыдаются, клянусь тебе.

– Ладно тебе, Вилли, – не притворяйся, у тебя какая-то другая причина.

Он огляделся по сторонам, проверяя, может ли говорить свободно.

– Выкладывай. – Она крепче сжала его руку. – Я никому не проболтаюсь.

Он посмотрел на Арлетту – она спала, ее светлые волосы свесились с кресла.

– Вот мой моторчик, но только не в медицинском смысле. – Он шумно сглотнул. – Она.

Автобус подпрыгивал на выбоинах. Волосы Арлетты покачивались, переливаясь в лучах солнца.

– Арлетта?

– Да.

Они оба замолчали.

– Ты помнишь тот замечательный сюрприз, – продолжал Вилли, – когда мы встретились на прослушивании в Лондоне? А как мы с ней работали вместе на Мальте и в Брайтоне! Ну, это не было совпадением – я старался попасть на все гастроли, где она выступала. Но она убивает меня, Саба. – Блеклые глаза Вилли спрятались под веками, а по щеке покатилась новая слеза.

Саба снова сжала руку Вилли. Вероятно, он видел, как Арлетта ушла накануне вечером с тем белокурым американцем.

– Вилли, разве она давала тебе когда-нибудь повод?..

– Ну, понимаешь… она всегда твердит, какой я великолепный, как она меня любит и что я самый забавный из всех, кого она знает. Она такая красавица… – уныло закончил он.

– Да, но, Вилли…

– Знаю-знаю, мы все так льстим друг другу, и я просто старый осел, раз поверил, что она говорила это всерьез. – Он внезапно замолк. Теперь слезы лились градом. Он громко высморкался в платок. – Прости, милая, я что-то раскис, верно?

– Нет-нет, все в порядке, Вилли. Только не надо грустить. Я думала, что ты такой грустный из-за твоей недавно умершей жены. Так мне сказала Арлетта.

– Ну, это другая бочка с червяками, – ответил Вилли, – как говорится. Мило со стороны Арлетты. Честно признаться, мы были женаты тридцать четыре года, но я почти не виделся с женой. И в этом тоже моя вина. Я слишком люблю все это, – он взмахнул рукой и показал на пыльный автобус, – эти поездки, концерты; я люблю и не могу без этого жить. – Еще он добавил, что у него две дочки, теперь уже взрослые, и сейчас он почти ничего о них не знает.

– Мой отец тоже такой же, – сказала Саба.

– Артист? – оживился Вилли. – Если да, то он должен гордиться тобой, очень и очень гордиться.

– Нет, не то и не другое. Он возненавидел меня за то, что я стала певицей. Мы с ним даже не попрощались.

– Ой, моя милая, как все серьезно! И ты ничего не могла исправить?

– Не могла, – вздохнула она. – Он ушел в море.

– Так напиши письмо домой, – посоветовал Вилли. – Ведь он иногда приезжает из плавания.

– Хм-м, пожалуй, напишу. – Ей было стыдно говорить об этом.

Вилли, чтобы рассеять грусть, вытащил из кармана две мятные конфеты. Они всегда его успокаивали.

Еще он сказал, что она совсем юная и ей, возможно, пригодится его совет. В жизни часто хорошее переходит в плохое, и наоборот. Восторг от выступлений может обернуться злом и куснуть тебя сама знаешь куда. Чрезмерно предаваться восторгу неразумно, это может погубить много другого, важного, в твоей жизни.

– Я расскажу тебе короткую историю, – сказал он. – Как-то раз я приехал к себе домой в Кроуч-Энд – долго там не был, работал в Блэкпуле, там у меня была потрясающая пантомима, и я был весь из себя гордый и довольный. Но когда приехал, моя женушка была в ярости! Я не виделся с ней два месяца и даже забыл сообщить, когда вернусь. Она оставила в двери записку: «Я ушла. Бобы и хлеб в буфете». Но она забыла положить под коврик ключ. Я попытался залезть в дом через маленькое окошко кладовки, а я толстый и застрял. И вот я глядел на свое жилище с такого ракурса и думал: «Я больше так не могу, тут слишком тесно, не могу». Но ведь все равно иногда приходится быть обычным человеком, и ты даже находишь в этом удовольствие…

На закате песок пустыни казался ярко-красным, как цветок герани.

– Ты уже привыкла, милая? – поинтересовался Вилли. – Арлетта говорила, что ты сначала сильно тосковала по дому.

– Вилли, я потихоньку тоже становлюсь зависимой от такой жизни, – ответила Саба, огорченная слезами Вилли и завороженная красочным закатом. – Но по дому все-таки скучаю. Ведь я в первый раз в жизни поехала дальше Кардиффа, да еще одна, без мамы.

Он ласково похлопал ее по руке.

– Если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, я тут, рядом, – не забывай об этом, девочка.

– Спасибо, Вилли.

– Сегодня у нас два концерта. Надо чуточку подремать.

– Ты сейчас в хорошей форме, Вилли? – Она торопливо чмокнула его в щеку.

– А как же! – Он подмигнул. – Вот видишь, как полезно петь песенки старым дуракам. – Он схватил пальцами свой кадык, потряс его и запищал: «Потому что я люб-лю-ю те-е-е-бя-я-я».

Последнюю ноту он провыл по-собачьи, и весь автобус расхохотался, кроме Арлетты, все еще спавшей, и Кроули, который снова хмуро изучал свои карты.

Глава 21

Доминик никогда и не подозревал, что любовь и страх – близкие соседи. Но в ту ночь он лежал в своей палатке, вспоминал ее лицо, тяжелые, блестящие волосы, игривый изгиб ее губ в те минуты, когда она его дразнила. Вспоминал, как в ресторане, во время их беседы, она устремила на него свои большие карие глаза и, казалось, выпила его до дна. Но у него ничего не получалось, и он был уже на грани бешенства. Внезапно он почувствовал физические признаки страха – у него тревожно застучало сердце, руки-ноги сделались ватными, ладони вспотели.

Вот он представил себе, как она вместе с крошечной труппой артистов разъезжает по пустыне, по военным аэродромам и базам. Он увидел, как они превратились в подсадных уток для немцев, сжимавших свое кольцо окружения. В пустыне полно мин – парню из их звена на той неделе оторвало ногу. Уже чувствуются серьезные перебои в поставке провианта. Вдруг их грузовик или автобус сломается где-то по дороге? Кроме того, никто не исключал внезапного налета немецких, а в последнее время и итальянских самолетов.

Саба рассказывала ему, что под Суэцем во время концерта другой труппы ЭНСА немецкий пикирующий бомбардировщик разбил полсцены, и там даже зенитки не помогли. Артисты в это время пели хором «На площади Беркли пел соловей»[97], и вдруг – бу-у-ум!!!! У комика прострелили его мешковатые штаны, висевшие за сценой, – Сабу эта деталь ужасно смешила.

Конечно, они продолжали петь – назло врагу! – но Дом не хотел, чтобы Сабе тоже пришлось проявлять такой героизм, и он страшно злился на командование за то, что артистов не отправили в безопасное место, хотя не посмел бы сказать ей об этом.

И вот, уже в полудреме, когда ты волен думать о чем угодно, он молился: «Господи, отправь ее домой. Пусть действующая армия поживет без музыки и песен. Саба слишком юна для такой опасной работы».

Шесть утра на следующее утро. Его разбудил полевой телефон. Обычная мгновенная побудка, выпучив глаза.

Пол Риверс вызвал Дома и Барни после завтрака в штаб. Прибыли четверо новых пилотов для летной переподготовки накануне большого удара. Надо днем взять их в небо и устроить бой с тенью.

Они познакомились с двумя новичками. Двое других должны были присоединиться к ним после ланча. У Скотта, неловкого, добродушного канадца, рука была мокрая от пота и издала чавкающий звук, когда они с Домом обменялись рукопожатием. У его друга Клиффа, молчаливого парня со Среднего Запада, было массивное и бесстрастное лицо, словно высеченное из гранита. Скотт сказал, что он учился летать в Штатах на легком самолете, на каких обрабатывают посевы от вредных насекомых.

Была сплошная облачность. Летчики до последней минуты не влезали в летные комбинезоны, в которых потеешь как свинья. Потом вшестером направились на песчаный аэродром, где механики готовили их технику.

Разрешения на полет они ждали в металлической будке в конце взлетно-посадочной полосы.

– Какая тут ситуация, парни? – спросил Скотт. – У нас есть хоть маленький шанс победить, хотя бы такой, как у комочка снега в аду?

– Ну, в общем-то, снежки тут долго не живут, – вежливо отозвался Барни.

– Ох, очень английский ответ, без конкретики. – Канадец нахмурился и взглянул на Дома. – Но все-таки каков расклад?

Что ж, вопрос разумный.

– Ну, у гуннов есть аэродромы в Тунисе, Ливии и еще несколько в Западной пустыне. Их войска продвигаются на восток. Во всяком случае, пытаются это делать. Если они займут Александрию и Каир, мы окажемся в заднице. Так что наша главная задача – не допустить этого.

Тут он замолк и сплюнул попавший в рот песок. Разговор продолжил Барни.

– Бои тут не такие, как в Битве за Британию, не один на один, – сказал он. – В основном в наши задачи входит прикрытие бомбардировщиков, охрана нефтебаз и путей подвоза. Пока еще у нас не было боев, то есть прямых столкновений, но все может измениться с минуты на минуту… У них, как и у нас, одна из главных проблем – нехватка воды. Возможно, вы уже заметили это.

Он потер свой небритый подбородок. Потом, щурясь, посмотрел на выглянувшее солнце и на мили, мили и мили окружавшей их пустыни. Он уже злился – пора прекращать болтовню и начинать учебу.

Дому тоже не терпелось оторваться от земли.

Через полчаса он забрался в тесную кабину «Киттихаука», убрал под кресло парашют, надел кислородную маску, подключил штуцер подачи кислорода, повернул на полный объем его подачу и проверил, поступает ли он. В радиотелефоне прозвучала команда «так, парни, поехали», и летчики взмыли в воздух.

Дом и Барни летели строем, элегантно, как Джинджер и Фред, знаменитая танцевальная пара из американских фильмов, и слегка выпендривались перед новичками – ныряли вниз, выполняли «бочку», скользили низко над пустыней. Тени их машин метались по песку, словно гигантские чернильные кляксы.

Как обычно, в металлическом мирке под плексигласом было жарко, как в кипятке. Но зато все ночные страхи и дневные неурядицы остались позади. Он снова летал.

– ОК, теперь внимание! Внимание! Мы приступаем, – сказал Дом новичкам по радиотелефону.

А потом – бум-бум-бум-бум! Каждой машине выдали по три комплекта боеприпасов. Дом услышал хохот Скотта, а бесстрастный американец выл и ревел, выпуская заряды в черные тени.

Когда-то такие минуты были в жизни Дома главными, и тогда он забывал все и вся – любимых девушек, родителей – и играл в самую опасную и восхитительную игру, созданную человеком или дьяволом. Ему нравилось все: возможность быть хозяином ситуации, свобода от земных мелочей, опасность, страх; но теперь к восторгу примешивалась капля стыда. И он не мог ничего и никому рассказать – ни родителям, ни приятелям, ни женщинам.

Это началось в первые дни Битвы за Британию. Он летел на «Спитфайре», невнимательно прочел показания альтиметра, и машина нырнула на предельной скорости вниз, к побережью Норфолка. Земля стремительно мчалась на него. Желудок сжался от ужаса, мозги отключились. Лишь в самый-самый последний момент Дом все-таки ухитрился избежать катастрофы и взмыть в небо.

В тот день он поклялся себе, что если вернется целым на аэродром, то пойдет прямиком к командиру и скажет, что больше никогда не будет летать. После посадки он ненадолго потерял сознание и очнулся от вкуса собственной блевоты в радиошлеме. Но пока брел на ватных ногах до клуба-столовой, шатаясь под тяжестью парашюта, снова передумал. Он просто не мог не летать. Ему было это необходимо, чтобы чувствовать себя живым.

А потом, гораздо позже, все было страшнее. Он уговорил Джеко подняться в небо, хотя знал, что у друга проблемы с математикой полета. Точнее, проблемы с координацией руки, глаза, ноги, карты, приборов и альтиметра. Джеко пытался сказать Дому, что он боится, а Дом высмеял его – эта минута невольной жестокости так и останется в его памяти черным пятном на всю жизнь.

Потом было залитое солнцем море и торчащие из него скалы… Но хватит об этом думать, ведь их предупреждали. «Не разбрасывайтесь эмоциями, – сказал им как-то командир авиакрыла в летной школе. – Посмотрите на вашего соседа справа, потом на соседа слева; скоро одного из них не будет в живых».

Надо забыть эту жестокую шутку; забыть лицо Джеко в горящей кабине; забыть самолет, неуклюже падающий в море, словно бесполезная игрушка.

Его нынешние приоритеты ясны: летать, воевать и снова увидеться с Сабой.

Глава 22

Когда десять дней спустя Вилли упал на сцене, жизнь ему спасла Янина. Они выступали на нефтебазе возле Бург-эль-Араб перед пехотинцами. Арлетта имитировала Жозефину Бейкер и исполнила ее знаменитый танец в банановой юбочке, который свел с ума tout Париж, а Вилли изображал озорного мальчишку, который ел ее бананы, пока она прыгала по сцене и ничего не замечала. Все было очень забавно; Саба корчилась от хохота за кулисами. Внезапно она увидела, что глаза у Вилли сделались бессмысленными и закатились. Сначала она приняла это за очередную шутку. Но тут старый комик тяжело рухнул на сцену. Занавес поспешно опустили.

При падении Вилли наткнулся на ржавый гвоздь, хлынула кровь. Янина быстро сдернула с себя трико, скрутила импровизированный кровоостанавливающий жгут и помчалась на быстрых ногах за своей пресловутой «панической» сумкой, где лежали йод и бинты. С ледяным спокойствием, ловко и быстро сделала перевязку.

Причиной его обморока врачи назвали желтуху. Возможно, Вилли заразился, когда покупал еду на уличных лотках, над которыми вечно летали мухи. При этом он упрямо настаивал, что такие продукты намного безопаснее, чем заливной угорь в лондонских магазинах. Так он, пожелтевший и растерянный, но все-таки живой, попал в военный госпиталь. Саба и Арлетта навещали его каждый день вместе с Яниной, которая неожиданно сделалась героиней. Но потом Арлетта тоже пожелтела и заболела желтухой. С Мальты ожидался приезд комбо из восьми музыкантов, но они так и не прибыли. Янина, которой предложили гастроли в Индии, отсрочила свой отъезд и иногда читала Вилли вслух. Как-то раз, когда Саба заглянула к нему, Янина сидела у него и расчесывала ему волосы. Увидев Сабу, она смутилась и густо покраснела.

Бэгли получил официальный запрос на перевод Сабы в Александрию, где она будет работать неделю на радио.

– Ты хочешь туда поехать? – спросил он. – Вилли и Арлетта выбыли из игры, делать тут абсолютно нечего, а парочка вечеров в «Золотой Лошади» станут эффектным перышком в твоей шляпке. – Наморщив лоб, он еще раз перечитал запрос. – Только я слышал, что там скоро будет жарко. По-моему, тебе лучше всего было бы поехать домой. Я помогу тебе добиться этого.

Она удивленно вскинула брови. Домой? Он что, с ума сошел?

Но через четыре дня, когда она вышла из самолета в Александрии, ее переполняли смешанные чувства: сиротливого одиночества – от разлуки с друзьями (Вилли и Арлетта прослезились, а Бога заявил, что женится на ней хоть сейчас); восторг – от перспективы выступить в «Золотой Лошади»; отчаянное желание сообщить Дому, что она в городе. Если у них есть хоть какой-то шанс увидеться, то только здесь.

– Дорогая… – Из толпы солдат в форме мышиного цвета возникла мадам Элоиза и шагнула к ней. В белом льняном платье и бледно-розовой шляпке она напоминала холодный, экзотический цветок.

– Мадам. – Саба попробовала уклониться от торопливых поцелуев в обе щеки. Ее опять тошнило в самолете, а мадам источала восхитительный запах – терпкий, что-то вроде смеси сладких роз и грейпфрута.

– Ой, не утруждай себя этими «мадам». Это для моих клиентов. – В голосе мадам Элоизы звучал легкий акцент кокни, которого Саба прежде не замечала. – Зови меня просто Элли.

По дороге Элли объяснила, какое счастливое совпадение привело ее сюда.

– Я оказалась тут по своим делам, – сказала она, – и вдруг мне позвонил капитан Фернес, мой давний знакомый, и попросил помочь. Другая компаньонка застряла в Каире, там не ходят чертовы поезда. Так что мы осиротели. Прямо и не знаю, что делать. – Она перестала улыбаться и нахмурилась; от этого она выглядела старше – Саба дала бы ей не меньше сорока.

– Честно говоря, Элли, я тоже ничего не знаю, – сказала Саба. – Утром меня забрали из пустыни и сказали, что все распоряжения я получу после прибытия.

– Ну, значит, скоро все выяснится. – Элли раскрыла зонтик. – Надеюсь.

Они ехали в такси по пустой дороге; по обочинам стояли искореженные танки и сгоревшие джипы. На подъезде к городу Саба пережила шок. Арлетта, когда-то гастролировавшая в Александрии, с восторгом описывала роскошные пляжи, превосходный климат и шикарные магазины, не хуже лондонских. Но вместо этого Саба видела разбитые мостовые, остовы разбомбленных домов, старуху с забинтованной головой, рывшуюся в отбросах.

– Похоже, тут опасно жить, – пробормотала Саба. Сейчас ей было трудно представить, что где-то в городе открыт ночной клуб.

– Не волнуйся, лапочка. – Элли похлопала ее по руке. – Мы будем жить в Рамлехе, в восточной части города, далеко от всего этого. В доме, принадлежавшем полковнику Паттерсону. Боже, какое сегодня яркое солнце!

Черные тени цветов легли на ее лицо, когда она задернула в такси доморощенные занавески, сделанные для затемнения.

– Конечно, после удара немцев люди тут находятся на грани выживания, – беззаботно продолжала она. – Но жизнь не стоит на месте, и люди снова купаются в море, загорают, устраивают вечеринки. Ходят слухи, что немцы обойдут Александрию стороной.

– В последние недели мы жили практически без новостей, – сказала Саба, думая о том, как легко немецкие танки могут окружить этот разбитый город, – и очень много ездили. – Выглянув из-за занавески, она увидела мужчин, беспомощно глядевших на разбитую витрину, в которой осталось несколько перепачканных в грязи платьев и картонных коробок. – Нелегко разобраться, кому можно доверять.

– Опусти занавеску. – Элли дернула за ткань, и в салоне снова стало полутемно. Она похлопала Сабу по руке, положила ногу на ногу. – Я слышала, что вы, девочки, героически работали в пустыне, но, если ты позволишь мне высказать свое мнение, ты выглядишь абсолютно никакой. Ты погляди на себя! – Ноги Сабы были покрыты пылью, шнурки на туфлях грязные. – Сначала ванна, потом приличный ужин. Завтра ты приглашена на ланч к Заферу Озану, и это будет интересно. Ты видела когда-нибудь его дом?

– Я видела только один раз его самого. Он слышал мое выступление в Каире.

– О, славно. Он хочет «угостить» тобой публику. Как я слышала, ты чудесно поешь.

– А ты пойдешь к нему? – с надеждой спросила Саба.

– Пока не знаю, – неуверенно ответила Элли. – Поживем – увидим.

Такси остановилось возле прелестной виллы с коваными решетками на окнах. Подбежавший слуга достал из багажника пропыленную сумку Сабы и понес ее к дому.

– Спешу тебя порадовать – здесь мило и прохладно, – сказала Элли. Они вошли в холл. Каблуки Сабы гулко зацокали по плиткам пола. В гостиной пахло мебельным лаком, и она напоминала скорее приемную дантиста – полупустые книжные полки и старые номера журнала «Кантри Лайф». На окнах темные шторы и жалюзи.

– Мы держим шторы закрытыми весь день, а ночью включаем вентиляторы, – сообщила Элли.

Паттерсоны, по-видимому, отбыли надолго. На стенах виднелись пустые места, откуда сняли картины. В середине комнаты на тиковом полу остался светлый квадрат – где раньше лежал ковер. Слуга отвел Сабу в гостевую комнату на втором этаже. При виде чистых, белых простыней, москитной сетки и мягкой кровати ее захлестнула головокружительная волна усталости. Ужасно устала вся их труппа, а сама Саба даже не помнила, когда в последний раз нормально спала ночью. Возле кровати на небольшом блюдце слегка курились зеленые кольца репеллента «Лунный Тигр», отпугивавшего насекомых.

– Сначала ванна, потом постель. – Мягко ступая, Элли вошла в комнату. На ее ногах были лишь тонкие носки. В одной руке она несла полотенца, в другой – кувшин с лиловой солью для купания. Она отвела Сабу в ванную, где уже набиралась вода, и вручила ей шелковое зеленое кимоно, сказав, что Саба может его носить, пока живет в этом доме.

– Вы очень добры, – поблагодарила Саба. Ей ужасно не терпелось нормально помыться впервые за весь месяц.

– Нет, я не добра, а очень рада тебя видеть. – Элли раскрыла рот и хотела добавить что-то еще, но не стала. – Ну, прыгай в ванну. Увидимся за ужином.

Вода была восхитительно горячая и благоухающая. Саба старательно намылилась и была поражена, сколько на ее коже было пыли и песка. За день до этого они вышли из репетиционной палатки и попали в песчаную бурю. Минут десять ветер и песок хлестали по ним. Когда все закончилось, они поглядели друг на друга и расхохотались – с головы до ног они были густо покрыты пылью. Саба даже пошутила, что теперь им место в витрине Каирского музея. Литра воды, который они с Яниной поделили между собой, чтобы мало-мальски смыть пыль, разумеется, не хватило. Песок хрустел на зубах, остался в волосах и нижнем белье, вызывая дискомфорт и раздражение…

Лучики солнца отражались от воды. Какое блаженство! Целая ванна воды в ее распоряжении, без проклятого таймера Янины и без ее громких вздохов за дверью. Саба ощутила укол одиночества, лишь когда помыла голову шампунем. Обычно Арлетта помогала ей ополаскивать волосы, а потом сушить, и это было необычайно приятно – Саба чувствовала себя в это время любимым ребенком заботливой мамочки. Перед отъездом Арлетта крепко обняла ее, ущипнула за щеку и наказала скорее возвращаться – ведь они теперь одна семья. Даже Янина нерешительно чмокнула ее.

Когда она пришла в госпиталь к Вилли, тот в шутку надул губы и стал тереть кулаками глаза – ну, прямо-таки капризный толстый ребенок.

Проснувшись, Саба не сразу сообразила, где находится. Вода почти остыла. Над домом пророкотал самолет. Внизу, вероятно, на кухне, булькала в трубах вода.

Саба оделась и пошла вниз.

Элли переоделась в бледно-серую шелковую пижаму, на шее была завязана узлом длинная нитка жемчуга. В руке она держала высокий бокал.

– Ну, ты хорошо поспала, – улыбнулась она. – Хочешь джина с тоником? Вскоре нам предстоит развлечение – мы будем примерять платья.

Элли подошла к окну и проверила, плотно ли задернуты темно-синие маскировочные шторы.

– Говорят, Озан намерен закатить грандиозный прием. – Она опустила веки и восторженно покачала головой. – Волшебная музыка, реки игристого вина «Bollinger»… Жалко, что я когда-то забросила занятия вокалом.

– Чем ты занималась до войны? – поинтересовалась Саба. Ей стало не по себе от намеков Элли – ведь она по-прежнему не очень понимала цель своего приезда и не знала, безопасно ли ей идти к Озану. Ей хотелось спросить об этом Клива, но он пока не объявился.

– Долгая история, – ответила Элли, сделав глоточек. Саба обратила внимание, что она держалась как-то напряженно и, возможно, нервничала, но старалась не подавать вида. – Совсем юной девчонкой я приехала в Париж и тут же влюбилась в этот город – это была внезапная страсть, coup de foudre. В те дни у меня не было ни малейшего интереса к нарядам – я ходила в джодхпурах (брюках для верховой езды) и двойках (кардиган и джемпер из одинаковой шерсти). Но в один прекрасный день, когда я пришла на рынок за какой-то мелочью, меня, долговязую и нескладную, увидел один человек и предложил стать манекенщицей у Жана Пату. Меня заставили похудеть килограмма на три, научили правильно накладывать косметику, и после этого я участвовала в показе трех коллекций одежды.

Она встала с кресла и величественной походкой прошлась по гостиной.

– Вот так нас учили ходить по подиуму. Голова гордо поднята, на шляпке перо, юбка-колокол или заужена… Numero un – une robe blanche[98], – изобразила она бесстрастный голос продавца, и потом – плям-плям – сыграла на воображаемом фортепиано. – Numero deux – une robe noire[99]. Скука смертельная, но все-таки начало чего-то. Главное, что я впервые стала жить независимо. Это было замечательно.

Они вместе поужинали в скудно меблированной столовой, которая освещалась лишь лампой с бахромой, стоявшей на серванте.

Блюдо было местное, египетское, под названием «кушари» – смесь чечевицы, лука и овощей, приправленная пряным соусом с запахом кумина. Элли извинилась за то, что угощает Сабу крестьянской едой.

– Египтяне называют ее пестрой смесью, – сказала она, – а я ее обожаю; это намного лучше, чем жуткие мясные консервы непонятного происхождения.

Чечевицу они запили бокалом французского вина. Элли сообщила, что это подарок ее нового поклонника, местного виноторговца с французскими корнями.

– Он свободно говорит по-французски! Как же это чудесно! – В ее глазах вспыхнула искорка. Саба удивилась – неужели в сорок лет еще возможна страсть?

Саба с аппетитом поужинала; блюдо ей понравилось, и она похвалила его Элли. Тансу готовила нечто похожее. Саба рассказала внимательно слушавшей Элли про Тан: как они вместе лежали в постели и слушали музыку по радиоприемнику, как Тан приехала в Уэльс из Турции, одна, с маленьким чемоданом, не зная никакого языка, кроме турецкого.

– Элли, вообще-то я сильно нервничаю, – призналась Саба, когда они ели крошечное печенье и пили кофе по-турецки. – Я еще никогда не пела в настоящем ночном клубе или на шикарных приемах, вот как у мистера Озана. Я даже не знаю, какие песни им нравятся.

Элли наклонилась к ней и, взяв за руки, заглянула ей в глаза.

– Ты им понравишься. Дермот Клив считает, что ты настоящая находка.

Саба удивленно вытаращила глаза. Так, значит, Элли знакома с Кливом?

– Я думала, что увижу его сегодня и все спрошу, – вздохнула Саба. Ее голос гулко звучал в полупустой комнате. Почти как на сцене.

– Не волнуйся, – заверила ее Элли. – Все будет нормально. Пока ты была в ванной, мне позвонил Фернес. Ты будешь репетировать с певицей по имени Фаиза Мушавар; ее супруг когда-то владел «Кафе де Пари» – конечно, не тем самым, а здесь, на улице Корниш. Сама она – неплохая певица, хотя поет в арабском стиле, на мой вкус, слишком заунывно. Дорогая, ты когда-нибудь была на их концертах? Нет? Ну и не ходи. Это ужас! Они бесконечно длинные и нудные. Впрочем, я слышала, что у них тут есть первоклассный джаз. – Когда она похлопала Сабу по руке, на ее пальце сверкнуло бриллиантовое кольцо. – После ваших концертов в пустыне для тебя это будет приятным разнообразием. Ведь это наверняка было утомительное занятие.

– Нет-нет, – возразила Саба. Как ей объяснить, какую гордость она испытывала от сознания, что тоже вносит свой вклад в победу, как рассказать про ощущение восхитительной полноты жизни? – Когда мы начнем репетировать? – Ей не терпелось, тогда она перестанет нервничать.

– Послезавтра, в десять.

Деловая часть их беседы подошла к концу, и теперь, когда в доме сгущались сумерки, Элли проворковала, какие прелестные платья она привезла и что при необходимости она поможет Сабе с макияжем. У Пату она потом готовила манекенщиц к выходу на подиум, и до сих пор у нее всегда наготове чемоданчик с любимой косметикой. При искусственном освещении сказочно хорошо смотрится «Тангиз Рэд Рэд»[100]. Саба ее не слушала. Она думала о своих песнях. Наклонив голову, она мысленно запела «Штормовую погоду»[101]; может, потом для разнообразия «ду-воп» и обязательно «Мою смешную Валентину»[102] – она любит это петь. С какой радостью она отдохнет от того щебетанья, которое по настоянию ЭНСА ей приходилось петь даже для полумертвых от усталости солдат.

Вдалеке раздался грохот взрыва, за ним последовал дробный треск зениток. Кофейные чашки запрыгали на подносе, который держал в руках слуга. Он остановился и замер. Элли вслушивалась в эти звуки, широко раскрыв глаза; ее ноздри нервно трепетали.

– Тут возле здания суда есть бомбоубежище, – сказала она. – Если хочешь, можем пойти. Лично мне лень туда бегать. Уверяю тебя, здесь все не так страшно, как было в Лондоне. – Пламя спички осветило ее напряженную улыбку, и Сабе снова сделалось не по себе. В Кардиффе, когда бомбили совсем близко, а они с Тан не успевали убежать в укрытие, они ложились под стол в передней комнате и, обнявшись, пели песни. Бабушка лежала рядом с ней мягкой горой, надежная и прочная, как диван или дом.

Зенитки смолкли, раздался пронзительный вой ракеты. Чтобы как-то отвлечься, Саба взяла с серванта забытую в спешке фотографию практичных Паттерсонов, вовремя отбывших из прифронтового города. Они стояли возле флага под серым английским небом на фоне большого серого здания. Полковник наклонил свое длинное лицо к миссис Паттерсон, и они оба напряженно улыбались в объектив.

– Поразительно, правда? – Элли взяла у нее фото. – Как быстро люди пугаются из-за всяких пустяков. Сколько я живу тут в Египте, – она вытянула изящную ногу и полюбовалась ею, – все только и говорят о решающем ударе по врагу. Если бы я верила таким разговорам, меня бы давно тут не было. А что там, в Англии? Какая-нибудь жуткая и тесная квартирка в Лондоне, где уже убиты бомбами тысячи жителей.

– Так ты останешься здесь после войны? – спросила Саба.

– Ну, если кто-нибудь захочет, чтобы я осталась, – с лукавой улыбкой ответила Элли, – то я непременно останусь. – И тихо добавила: – Мне нравится Египет. Правда нравится.

Бомбежка прекратилась. Слуг отпустили. Двери заперли. Саба решила рискнуть.

– Элли… – начала она, – помнишь, в Каире ты спросила нас о… ну… о наших бойфрендах? – Она неуверенно произнесла последнее слово (а как правильно – «мужчинах», «поклонниках», «друзьях»?) – Знаете, есть человек, с которым мне хотелось бы повидаться, пока я здесь. Он служит в Королевских ВВС Западной пустыни, и скоро у него будет небольшой отпуск.

– А Дермот знает о нем? – вкрадчиво спросила Элли и подвинула к Сабе тарелку с турецкими сладостями. – Угощайся, рахат-лукум восхитительный.

– Нет.

– Хм-м. – Элли надкусила лукум и тут же положила его на краешек тарелки. – Эге. – Задумчивость на ее лице сменилась оживлением. Она сжала руку Сабы. – Забавно, что ты спросила меня об этом.

Она встала и налила им обеим по маленькой порции бренди, хотя Саба не просила ее. Потом походила по комнате с бокалом в руке, сделала пару глотков и села.

– Саба, – проговорила она. – Слушай.

Она допила свой бренди и, понизив голос, сообщила, что ее новый друг, Тарик, о котором она уже упоминала, приехал на этой неделе в Александрию, и ей ужасно хочется с ним встретиться. Конечно, раз надо, так надо, она не возражает, но ей пришлось отменить из-за Сабы их свидание, так как ее попросили стать компаньонкой. Он очень страстный мужчина, и они даже чуточку поссорились из-за этого, но теперь, пожалуй…

– Саба, – добавила она страстным шепотом, – обещай мне, что не скажешь об этом ни словечка ни капитану Фернесу, ни Дермоту Кливу, ни кому-нибудь из ЭНСА. Но я не хочу потерять этого мужчину и не уверена, что у меня будет еще время повидаться с ним. На следующей неделе он улетает в Бейрут. – Она осторожно взглянула на Сабу. – Скажи мне толком, как зовут твоего знакомого.

– Доминик. Пилот-офицер Доминик Бенсон.

– Значит, я должна подумать, как тебе помочь?

Саба в шутку опустилась на колени и молитвенно сложила руки.

– Пожалуйста.

Элли закусила губу и задумчиво посмотрела на Сабу.

– Если я это сделаю, ты должна молчать как рыба. Тут все ужасные сплетники – и очень легко испортить свою репутацию. Чем меньше будут знать об этом, тем лучше. – Из этих слов Саба заключила, что Элли вообще не советует ей говорить об этом кому-либо. Ее это вполне устраивало.

Глава 23

На следующий день к дому подъехал «Бугатти», самый красивый автомобиль, какие только Саба видела в своей жизни, с раскосыми, зловещими голубыми глазами.

Шофер в униформе вручил Сабе приглашение, написанное на бумаге с причудливым тиснением. В нем говорилось, что мистер Зафер Озан просит мисс Сабу Таркан оказать ему честь и посетить его дом в Монтазе в час дня. Он выражал надежду, что она останется на ланч.

Если Элли и была разочарована тем, что не получила приглашения, то она великодушно это скрыла. После завтрака она позвала Сабу в спальню и предложила подыскать себе что-нибудь из множества красивых и дорогих платьев, висевших в ее гардеробе в белых хлопковых мешках, благоухавших дорогими духами. После долгих раздумий они выбрали изысканно простое платье из голубого шелка. По словам Элли, она приобрела его в Париже, на распродаже коллекции Кристиана Диора. Еще она настояла, чтобы Саба взяла подходящую сумочку – нечто ярко-голубое, в перьях; эта сумочка лежала, словно мертвая птичка, в обувной коробке, выстланной тонкой бумагой, на дне гардероба.

Во время этих хлопот от Элли било током восторга. Еще она настояла на утягивающем талию корсете и накидке. Потом бросилась к своей шкатулке, извлекла из нее жемчужные серьги и тут же вдела их в уши Сабы, приговаривая «конечно-конечно», словно достигла конца какого-то затянувшегося религиозного кризиса. Потом схватила щетку и провела ею по волосам Сабы, сказав, что у нее сказочно красивые волосы и она должна благодарить за это свою счастливую звезду. Едва ли можно сейчас найти в Алексе приличного парикмахера.

Саба даже забыла ее поблагодарить. Она снова обдумывала свой репертуар, и ей даже немного мешала веселая болтовня Элли. И чуточку раздражало, что та обращалась с ней как с куклой.

– Великолепно! Роскошно! – Элли, прищурясь, поглядела на нее в зеркале. – Теперь вот что. – Она открыла стеклянный флакончик с кисточкой и слегка мазнула по запястьям Сабы. – Эти духи называются «Джой»; одним из плюсов работы у Пату были такие «ничейные» флакончики. Теперь я пристрастилась к другим духам. Если тебе нравится, я могу с тобой поделиться.

Саба понюхала свое запястье и наморщила нос. Глаза Элли закрылись, на лице был написан театральный экстаз.

– Пускай запах проявится, – скомандовала Элли. – Каждая унция этих духов изготовлена из двадцати восьми дюжин роз и десяти тысяч шестисот цветков жасмина. Ты можешь себе представить?

С тем же благоговением она сообщила, что после того, как в Америке лопнула биржа, Пату создал парфюм для женщин, которые больше не могли себе позволить покупку его платьев.

– Он назвал это «подарком на память», – сказала она. – Так мило с его стороны. Это были самые дорогие духи в мире.

Саба все меньше понимала мир Элли. Подарок для обедневших клиенток и одновременно самые дорогие духи в мире? Стоившие жизни двадцати восьми дюжинам роз и десяти тысячам шестистам цветков жасмина? Что-то слишком высокая цена даже для приличного запаха.

Через несколько часов элегантное авто Озана снова подъехало к дому, и Сабе показалось, будто она уезжает в какую-то другую жизнь, и уж точно не в ту, какая ей нужна. Если они с Арлеттой и посмеивались над военной формой ЭНСА с ее смешными женскими трико и лифчиками цвета хаки, все равно она была уверена, что делает правильные вещи, участвует в правом деле. А тут она стояла возле дома Паттерсонов на пыльной улице – напудренная, надушенная, в шелках и с птичьей сумочкой и казалась себе чьей-то куклой.

Шофер, красивый египтянин, сидел за стеклянной перегородкой. Когда машина сорвалась с места, Саба заметила, как он посмотрел на нее в зеркало заднего вида – после предыдущих поклонов и улыбок это был жесткий, голодный взгляд самца. В его собственном мире женщины не ездят вот так, одни.

За окном проплывал европейский пригород Эль-Рамль – аккуратные дома, зеленые газоны, ровные бетонированные дороги, ухоженный морской берег с чистым пляжем. Но вот по другую сторону дороги начался грязноватый туземный квартал, где на улицах, в песке оставались глубокие следы ослов и мулов, словно дорога разделяла два столетия.

Город кончился. Теперь их красивый автомобиль мчался мимо мужчин, ехавших на велосипедах или ослах в белых балахонах, мимо семьи бедуинов с верблюдами, привязанными цепочкой, нос к хвосту. Слева, словно разбитые осколки голубого стекла, сверкало Средиземное море. Справа начиналась империя песков, усеянная остовами джипов и самолетов.

Возле сломавшегося танка стояли голые до пояса английские солдаты. Загородив глаза ладонью, они поглядели на проезжавшее мимо роскошное авто. Когда один из парней послал Сабе воздушный поцелуй, глаза шофера в зеркале сузились в злые щелки.

– Мадам, мы почти прибыли, – впервые заговорил он и нажал на педаль газа.

Она поглядела на яркое море и кольцо зеленых деревьев, за которыми, вероятно, и стоял дом. Накануне вечером за ужином она спросила у Элли, что та знает про мистера Озана.

– Что до меня, – ответила Элли, – то я знаю о нем очень мало, только то, что рассказывал мне Тарик.

– Что же он рассказывал?

– Ну, он только поставляет ему вино; он не знаком с ним близко.

– И все-таки, а?

– Я знаю лишь то, что известно всем: что этому человеку принадлежат ночные клубы, что он крутит самый разный бизнес, что у него хорошие связи и он необычайно богат. Мне было бы любопытно взглянуть на его дом.

Элли закинула ногу на ногу и добавила заговорщицким шепотом:

– Говорят, у него всюду есть дома – в Бейруте, Стамбуле, Каире. Забавно, что какой-то турок так преуспел… хотя, кажется, он наполовину египтянин, но я точно не знаю. Тебе налить еще бренди, дорогая?

Элли подошла к серванту и налила себе.

– Мне не терпится узнать, каковы будут твои впечатления. – Она снова села и гоняла пальцем лед в бокале. – Тарик говорит, что его вечеринки – нечто потрясающее. И что у Озана есть соперник в Каире, другой импресарио, и каждый стремится перещеголять другого, как дети. Озан, – продолжала Элли, – входит в число крупнейших коллекционеров исламского искусства. Самое ценное, вероятно, хранится сейчас где-нибудь в надежном месте, но все равно… Боже, как бы мне хотелось взглянуть на все это. – У Элли засверкали глаза, а Сабе вспомнился их разговор с Домиником о людях и их страсти – как страсть течет по тебе подобно незримой реке и как ты на свою беду преграждаешь ей путь дамбой. Для Элли – это наряды, фарфор, драгоценности; для Дома – авиация, для его матери – музыка. Он считал, что страсть матери не умерла, а направилась, к несчастью, в другую сторону: на достижение недостижимого совершенства в ведении домашнего хозяйства, – и это было утомительно и смехотворно. Например, если жареный картофель получался недостаточно золотистым, она выбрасывала его и начинала готовить заново. А фотографии в семейных альбомах были тщательнейшим образом рассортированы и надписаны.

Саба вспомнила неуверенные попытки своей матери что-то сшить на машинке, коробку с неразобранными фотографиями под кроватью рядом с ночным горшком и неожиданно ощутила прилив благодарности. В таких «высоких стандартах» всегда есть что-то тревожное и жутковатое.

Саба погрузилась в размышления и не глядела на дорогу. Вскоре шофер постучал в стекло и сообщил, что они подъезжают к дому мистера Озана.

Честно говоря, она была слегка разочарована. Издали дом казался самым обычным – с плоской крышей и коваными решетками на окнах. А сами окна, частично загороженные перьями пальм, придавали ему подслеповатый вид.

Вооруженный охранник махнул им рукой, пропуская сквозь железные ворота, и вскоре автомобиль уже ехал в гору по импозантной аллее, по обе стороны которой раскинулся ухоженный сад. Вокруг сада шла высокая стена с кольцами колючей проволоки по верху. У шофера вспотела спина. Он подъехал по гравию к парадному входу, раздвинул стеклянную перегородку и отрывисто сообщил:

– Приехали.

Слуга в мундире неведомой страны распахнул дверцу машины и провел Сабу в просторный мраморный холл, в котором висел удушающе-сильный запах чего-то среднего между углем и одеколоном. Лишь внутри дома Саба поняла, что он похож на дорогой шоколад и внутри впечатляет сильнее, чем снаружи. В великолепном зале с мраморным полом и украшенным золотыми листьями потолком стояли по углам, на арабский манер, низкие бархатные диваны с горками подушек, расшитых золотыми нитями и дорогими камнями. Одна стена зала была целиком закрыта расписными шкафами, на которые падал мягкий свет. На полках стояли, как показалось Сабе, сокровища Востока: маски, мраморные яйца, шкатулки с затейливой инкрустацией.

Саба присела на краешек дивана, стараясь не слишком таращить глаза на все это великолепие. Тут появился еще один слуга и сообщил, что мистер Озан готов с ней встретиться. Он ждет ее в саду.

Они прошли по мраморному коридору к тяжелой резной двери. Прежде чем открыть ее, слуга улыбнулся ей, почти украдкой, словно хотел сказать: «Не пропусти этот момент – такое не забывается». Так и было. Она шагнула через порог и оказалась в саду, прекрасном как библейский Эдем, полном сладких ароматов. Струились и журчали извилистые, словно лабиринт, ручьи, цвели розы и сирень, за ними росли пышные деревья, из знакомых Сабе были миндаль, кипарис и арабский жасмин.

В центре этого великолепия, казалось бы, нехитрого, но блестяще спроектированного, притягивал к себе взоры огромный и прекрасный фонтан, украшенный резными изображениями птиц и рыб. Его струи взлетали так высоко в голубое небо, что, казалось, они смеялись над окружающей пустыней и стремились взглянуть на сверкавшее, как аметист, море.

Саба села у фонтана на мраморную скамью. После прохлады дома тут было жарко, несмотря на холодные струи воды. В кусте жасмина надрывалась какая-то птичка. Где-то вдалеке, совсем в другом мире, послышался звонок телефона, потом дробный топот ног.

– Мисс Таркан! – господин Озан стремительно вышел из дома, полноватый, пышущий здоровьем, элегантный, в прекрасно сшитом европейском костюме и дорогих ботинках. Легким шагом он направился по дорожке, лучась добродушием, словно любимый дядюшка. – Какое удовольствие для меня! – Когда он жал ей руку, она уловила дуновение какого-то пряного парфюма. – Я счастлив снова встретиться с вами. Но, увы, я только что получил неприятное известие. – Он посмотрел на часы. – Случилось нечто неожиданное. Сегодня днем я должен лететь в Бейрут. Но сейчас вы моя гостья, и я могу поговорить с вами. Надеюсь, что вы останетесь на ланч, а потом я должен буду уехать. – Его улыбка была теплой и доброй.

На столике возле фонтана лежал поднос, на нем чай в маленьких стеклянных стаканчиках, тарелочки с финиками и печеньем.

Мистер Озан отпил немного чая.

– Так вы действительно запомнили меня? – Он лукаво поглядел на нее. У него были такие густые ресницы, что глаза казались подведенными. – Мы с вами встречались в «Мена-Хаусе».

– Конечно, – ответила она.

– Вот и хорошо. – Он засмеялся. – И вы пели что-то из репертуара Умм Кульсум. Я тогда подумал, что с вашей стороны это необычайно смелый шаг. Ведь она наше национальное сокровище.

– Я не знала об этом, – улыбнулась Саба. – Я услышала о ней от моего отца. Он судовой инженер. Среди команды всегда было много египтян. Вероятно, я не все слова произносила правильно, да?

Он ласково покачал головой.

– Да, не все, но это было трогательно, – подтвердил он. – Поэтому мне и захотелось встретиться с вами. А теперь перехожу к делу – простите меня за такую поспешность, но самолет не станет меня ждать. Скоро я устраиваю несколько больших банкетов и вечеринок. Там будут важные персоны. Мы предлагаем хорошее угощение и вина, у нас всегда выступают лучшие танцоры, музыканты, певцы, каких только мы можем найти. – При мысли об этом у него заблестели глаза. – И мне бы хотелось, чтобы вы тоже спели. Вы согласны? Если у вас все получится и вы хорошо выступите, я приготовлю для вас соответствующий ангажемент в одном из моих клубов.

Она была польщена. Да и могло ли быть иначе? Арлетта говорила ей, что до войны Озан часто посещал в Париже знаменитый ночной клуб «Le Grand Duc», где выступали талантливые артисты, – Элли считала это причудой богача. Но было в Озане и нечто другое, что тронуло ее до глубины души, – его черные глаза с лукавыми искорками напомнили ей отца. Не недавнего сердитого отца, а того баба из прежних дней, который бегал с ней по двору и весело смеялся.

– Я знаю и турецкие песни, – объявила она, превратившись в этот момент в ребенка, стоящего на стуле перед зрителями. – Я наполовину турчанка.

Его глаза потеплели.

– Я тоже с долей греческой и египетской крови. Но какая у тебя часть турецкая? – спросил он, переходя на «ты».

Не раздумывая, она положила руку на сердце.

– Вот эта.

Озан захохотал, показав прекрасные белые зубы.

– Я имел в виду, кто у тебя из Турции, мать или отец? – Его английский был превосходный, только звук «р» он произносил мягко и раскатисто – Турррция, так же как и папа.

– Отец.

– И откуда он?

Она кратко рассказала ему про ферму, про чинары, про деда, школьного учителя, в очередной раз удивившись, как мало она знала об этом. Озан увлеченно ее слушал, потом закрыл глаза, словно от боли.

– Им пришлось бррросить ферму?

– Да.

– Ты знаешь, что там случилось?

– Нет. – У нее навернулись слезы на глаза. – Папа не любил говорить об этом.

– Очень тяжело покидать свою стрррану. – Он печально посмотрел на нее. – Но лучше мы поговорррим об этом потом. Тема слишком серррьезная. – Он снова проурчал свое «р» как кот.

Машинально кроша пальцами липкое печенье, он рассказал ей, что получил образование в иезуитской школе Каира и один год учился в Лондоне. По его словам, хотя он и успешный бизнесмен, но в душе музыкант, хотя, увы, никудышный, который не может зарабатывать себе на жизнь этим ремеслом. До войны он больше всего любил – тут его глаза сверкнули – ездить в какой-нибудь большой город, скажем, Париж или Лондон, и слушать там лучших певцов.

– Все думают, что люди на этом континенте любят только свои «аааааа», – он покрутил запястьями и завыл, как арабский певец. – Но я слышал Эдит Пиаф и Эллу Фицджеральд[103], Сару Вон[104], Жака Бреля[105], всех великих – я люблю их не меньше, чем Умм Кульсум.

Он сказал, что любит открывать хороших молодых певцов – это одно из самых приятных занятий в его жизни. Он перечислил несколько незнакомых ей имен и стал заманчиво рассказывать о турах по Средиземноморью, которые он устраивал для них; они выступали в его собственных ночных клубах Стамбула, Каира, Бейрута и Александрии.

– Всем большим певцам необходима практика, – сказал он. – Не просто певческая практика, но и актерская. Для многих из этих людей мои клубы – превосходное место для обучения… Но теперь, – он выразительно развел руками, – в Египте возникла огромная нехватка талантливых артистов. И когда я услышал, как ты поешь, я очень обрадовался. Я увидел в тебе нечто восхитительное. На нашем языке тебя назвали бы «мутриба» – то есть, «та, которая создает своими песнями «тара», в буквальном переводе «очарование».

Голубое шелковое платье заставляло ее чувствовать себя холодной и умудренной жизнью. Но теперь ее губы невольно расплылись в улыбке.

– Какие песни мне спеть на ваших вечеринках? – Теперь она точно знала, что согласна.

– Я думал над этим. – Он шумно вздохнул. – Тут мы должны проявить такт. Вечеринки я устраиваю в Бейруте, где некоторые из моих гостей очень не любят западную музыку. Их пристрастия тоже приходится учитывать. Так что две, может, три арабские песни. Ты сможешь выучить?

– Мне нужно репетировать, – сказала она. – Я не хочу ударить в грязь лицом перед важными гостями.

– Я уже распорядился, чтобы Фаиза поработала с тобой в клубе. Она уже в возрасте, но до сих пор принадлежит к числу лучших египетских певиц. Тебе это тоже будет интересно.

– Можете на меня рассчитывать. – Она протянула ему руку, и он ее пожал.

– Итак, договорились, – сказал он. У него уже горели глаза, и она поняла, каким милым ребенком он был когда-то.

Слуга принес в ведерке со льдом бутылку «Боллингера» и два изящных узких бокала для шампанского. Саба еще никогда не пила вино днем, но нынешний повод был таким особенным и необычным, что она позволила ей налить.

Озан щелкнул пальцами; из дома рысью выбежал слуга и поставил на стол много маленьких белых тарелочек. Когда он снял крышки, Саба увидела маленьких птичек, не крупнее волнистых попугайчиков, покрытых кулинарными травами и апельсинами, а также немного риса, посыпанного миндалем. Слуга танцевал вокруг них, ставил полукругом маринованные овощи, небольшие салаты, оливки и хлеб.

– Сегодня у нас пикник. – Озан заправил салфетку за воротник. – Когда ты придешь на мою вечеринку, я приготовлю для тебя подходящее угощение.

Он положил Сабе птицу и с нежностью наблюдал, как она ела. Блюдо оказалось таким восхитительным, что она с трудом сдерживалась, чтобы не застонать от удовольствия. Особенно после той ужасной пищи, которой их кормили в пустыне.

Господин Озан тоже оказался хорошим едоком. Он иногда кряхтел от наслаждения, облизывал пальцы, шумно жевал, разгрызал мелкие косточки. В это время его взгляд делался рассеянным, устремленным внутрь тела.

Он вытирал подбородок салфеткой, когда слуга принес ему телефон. Последовала краткая беседа, после которой он сорвал с себя салфетку и тяжело вздохнул. В холле послышались тяжелые шаги, в дверях возник мужчина в темном костюме. Увидев его, Озан встал.

– Извини меня. – Он пожал ей руку. – Мне жаль уходить, но надо срочно ехать в аэропорт. Самолет уже подан, произошла какая-то ошибка. Я свяжусь с тобой, когда прилечу из Бейрута. Прости за спешку. Пожалуйста, будь моей гостьей и оставайся столько, сколько желаешь. – После легкого поклона он скрылся в доме.

Почти тут же в сад вышла миловидная женщина в зеленом шелковом платье. Она робко улыбнулась Сабе.

– Я Лейла, жена мистера Озана, – представилась она.

Лейла была классической турецкой красавицей с высокими скулами, густыми черными бровями и блестящими волосами, падавшими на ее плечи. При виде ее – прохладной, словно горный поток, – даже не верилось, что вокруг этого дома простиралась суровая пустыня или что в сорока километрах отсюда стояла армия генерала Роммеля.

– Зафер очень сожалеет, что ему пришлось так быстро уехать, – сказала она на превосходном английском. – Пожалуйста, подождите здесь; машина придет через десять минут. – Она поклонилась и с улыбкой покинула сад.

От шампанского и успокаивающего плеска фонтана Сабу стало клонить в сон. После ухода Лейлы она закрыла глаза, радуясь этим минутам покоя. Уже в полудреме она услышала тяжелые шаги по мраморному полу, тихий женский голос и звук закрывшейся двери.

– Мадам, – сказал слуга, подойдя к ней. – Машина уже здесь.

Сабе очень не хотелось покидать чудесный сад, но делать нечего. Она вошла следом за слугой в резные двери, миновала мраморный холл и уже подходила к двери, и вдруг – проклятье! – вспомнила, что оставила голубую сумочку Элли на диване в зале.

– Минуточку, – сказала она слуге. – Я забыла мою… – Она показала на дверь, за которой заманчиво мерцали в витринах бесценные сокровища.

Войдя в зал, она увидела двух гладко выбритых и коротко остриженных мужчин в серых мундирах. Они сидели у окна, непринужденно вытянув ноги, и явно чувствовали себя здесь как дома. Когда тот, кто был ближе к ней, встал, она ощутила страх – она глядела в глаза немецкого офицера. Он стоял лишь в футе от нее. Немец щелкнул каблуками и поклонился.

– Das Mädchen ist schön, красивая девушка, – сказал он своему другу, окинув ее с ног до головы одобрительным взглядом.

Саба на миг застыла, потом улыбнулась им, а ее мозг в это время лихорадочно работал. Она изобразила жестами дамскую сумочку и беспомощно пожала плечами.

Немец порылся среди подушек, вытащил за ремешок сумочку и с любезной улыбкой отдал ее Сабе.

– Шукран, – пробормотала она.

– Ила ллика[106].

Она ответила на его поклон и с учащенно забившимся сердцем поспешила к машине.

Глава 24

Когда Саба подъехала к дому, Элли встречала ее в дверях. Ее лицо казалось бледнее обычного.

– Мистер Клив здесь. – Она показала пальцем на гостевую спальню на втором этаже. – Он неожиданно приехал с каирским поездом и решил немного отдохнуть. – В ее голосе звучала нотка предостережения. – Не забудь про наш уговор – ему ни слова, – шепнула она, провожая Сабу в гостиную. – Иначе все испортишь, а у меня есть для тебя неплохие новости. Тебе большой джин или чуть-чуть? – Элли ласково толкнула ее в кресло, задернула темные шторы и зажгла маленькую лампу. – Я выпью большой – день был тяжелый, и я устала. Еще я умираю от любопытства и хочу послушать твой рассказ, – добавила она светским тоном.

Саба смотрела на нее и торопливо размышляла. Раз Клив тут, безопаснее всего рассказать про немцев ему и никому больше. Все-таки Элли она почти не знает.

Элли глотнула джина.

– Саба, слушай меня скорее, пока он не пришел. – Она понизила голос и подняла глаза к потолку. Сверху донесся звук передвинутого кресла. – Проклятье! Ладно, расскажу тебе потом. Дермот хочет поговорить с тобой о песнях, записи на радио и прочих вещах, а я пока что испарюсь. – Она встала. – Мне не терпится узнать твои впечатления о доме Озана, – громко сказала она, когда в гостиную вошел Клив с портфелем в руке.

– Боже мой. – Клив склонил голову набок в шутливом восторге и улыбнулся Сабе. – Какое потрясающее платье! Как я вижу, мадам Элоиза способна творить чудеса не только в Каире.

– Что-нибудь выпьешь, Дермот? – быстро спросила Элли. – А потом, чтобы не мешать вам, я поднимусь к себе и переоденусь к ужину.

– Джин с этим самым, золото мое, – ответил он. – Ах, божественное наслаждение! Как хорошо вернуться в цивилизацию. – Он тяжело рухнул в кресло и пожаловался: – Я просидел четыре часа в проклятом каирском поезде. В него все грузили и грузили автомобили для генералов. В одном из них случайно включили радио, и мы слушали музыку. Иначе я бы вообще свихнулся. Да, кстати о музыке. – Он глотнул джина и раскрыл портфель. – Это для Сабы. Пластинка Хоаги Кармайкла[107]. Привезли контрабандой из Нью-Йорка. Супер!

Он положил конверт с пластинкой на колени Сабы.

– Ну, открой, – сказал он, прищурив глаза.

– Спасибо, – неуверенно поблагодарила она. Элли все еще стояла в дверях. – Я потом посмотрю.

– Дорогие мои, я ухожу, – быстро проговорила Элли. – Увидимся за ужином. Дермот, я рада, что тебе понравилось платье. – Ее легкие шаги послышались на лестнице.

– Мадам Элоиза ничего не знает, – вполголоса сообщил Дермот, когда закрылась дверь. – Она занимается гардеробом, и все. Нашу сегодняшнюю встречу я хотел назначить где-то в другом месте, но возникли сложности с транспортом. Ты голодная? – спросил он своим обычным голосом. – Что до меня, то я жутко проголодался. Сейчас попрошу, чтобы мне что-нибудь принесли.

Саба подвинула кресло, чтобы сидеть лицом к Кливу.

– Нет, я не голодная. И я не хочу разговаривать ни о платьях, ни о Хоаги Кармайкле, – заявила она, глядя ему в глаза. – Я хочу знать, почему ты отправил меня одну в дом Зафера Озана, если знал, что там творится.

– Ты о чем?

– Нет, не притворяйся, ты все знаешь, – взорвалась Саба; она бурлила от злости. – Там были два немецких офицера. Один из них держал себя очень развязно. Меня могли там запереть, изнасиловать. Почему меня никто не предостерег?

– Дорогая моя. – Клив произнес это едва ли не с мольбой. – Какие ужасные опасения! Извини, что так получилось. Подожди… – Он встал, приложил палец к губам и поставил пластинку «Stardust» – «Звездная пыль» на хозяйский граммофон. – Мне так нравится этот певец, – сообщил он, опуская иглу. – Он грамотно, профессионально поет, но, главное, умеет выигрышно подать мелодию.

И шепотом добавил:

– Пускай она думает, что мы репетируем.

Теперь слушай. – Он наклонился к Сабе. – Важно, чтобы ты поняла следующее: такие люди, как Озан, не смотрят на немцев как на врагов. В отличие от нас. В Александрии половина лавочников уже заготовили таблички с надписью «Willkommen», что в переводе с немецкого означает «добро пожаловать», и держат их под прилавком. На случай, если события развернутся соответственным образом. Такова человеческая природа, дорогая моя. И вот что еще: Озан турок, хоть и нечистокровный. Турция – нейтральная страна. – На мизинце Клива блеснуло кольцо с печаткой. – Озан крупный бизнесмен и вправе приглашать к себе кого угодно. А в гостях у него ты в полной безопасности.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Откуда?

– Знаю – и все. – Клив глотнул джина и покрутил в пальцах бокал. Лед застучал о стенки. – Теперь слушай. Успокойся и расскажи мне, что тебе сказали те немцы. Только кратко – мне скоро надо будет уехать.

– Не знаю – я не понимаю по-немецки.

– А ты что ему сказала?

– Кому? – Саба удивленно подняла брови.

– Тому, кто заговорил с тобой. Немцу.

– Ничего. Я ответила ему по-арабски.

Он шумно выдохнул, надувая щеки.

– Молодец, девочка. Быстро сориентировалась. А ты хорошо говоришь по-арабски?

– Совсем чуточку, в том-то и дело, я знаю лишь десяток слов. Выучила их от моей школьной подружки. Если бы тот немец хорошо знал арабский, он бы сразу меня разоблачил. И убил бы или посадил под замок.

– Успокойся-успокойся, милая моя. – Он похлопал ее по руке. – Иначе мы устроим тут мелодраму. Сейчас я объясню тебе кое-что.

Он подпер кулаком подбородок и сказал, что такие богачи, как Озан, обычно не обращают внимания на войны и делают то, что выгодно для их бизнеса. Они продадут что угодно, лишь бы цена их устраивала.

– Слов нет, он приятный человек, – тут же добавил он. – Страстно любит музыку. Но при всем этом… – Он раскрыл портсигар, закурил и, казалось, подбирал слова с той же тщательностью, с какой курил сигарету. – Вообще-то, я был очень удивлен, когда услышал, что наши немецкие друзья так непринужденно держат себя в его доме. Я намерен обсудить это с моим начальством. Мы должны выработать правильную стратегию.

– Кто твой начальник?

– Пока я не могу тебе этого сказать. – Под абажур лампы залетела муха, и он тут же отвлекся от разговора, схватил журнал «Парад», свернул его пополам и прихлопнул насекомое. – Нет-нет, я не пытаюсь уйти от ответа. Просто мне требуется время, чтобы доложить ситуацию. О чем попросил тебя Озан?

– Я расскажу тебе о сегодняшнем дне, если ты объяснишь мне толком, зачем я здесь, – заупрямилась она.

Он вздохнул и бросил мертвую муху в пепельницу.

– У нас появились подозрения, что Озан изменил место своей вечеринки с Александрии либо на Бейрут, либо на Стамбул. Нам важно как можно скорее узнать, какое место он выбрал. Если Стамбул, тогда мы попросим тебя оказать нам небольшую помощь, хотя она может оказаться довольно важной. Сейчас я не могу тратить время на детали.

– А те вечеринки важны?.. – Она не собиралась сдаваться.

– На них бывают некоторые ключевые фигуры Ближнего Востока, и ты можешь там узнать что-то очень важное для нас, даже жизненно важное. Дело в том, что… – Он наклонился к ней ближе, по его лицу катился пот, – что в руках тех людей ключи от победы.

– Как это? А наша армия?

– Я говорю о поставщиках. У Озана – благодаря его вечеринкам и ночным клубам – образовалась большая сеть друзей и партнеров по бизнесу. Некоторые из них контролируют поставки нефти, а теперь и воды. А без горючего и воды нам хоть сейчас пришлось бы убираться восвояси.

– А что еще?

– Господи, ну ты прямо-таки терьер. – В шутку он изобразил на лице панику. – Не хотел бы я оказаться твоим подследственным.

Высокомерный идиот! Ей захотелось треснуть его по голове.

– Радары, – кратко ответил он и, помолчав, объяснил: – Британия хочет использовать турецкие авиабазы. В стратегическом плане они нам жизненно необходимы. Случилось так, что семья Озана владеет землей вокруг одной из баз, в четырнадцати милях от Анкары. Было бы полезно узнать, в какую сторону Озан намеревается прыгнуть.

Где-то далеко гудел самолет. Наверху лилась вода – это Элли совершала свой вечерний туалет.

– Слушай, Саба, – сказал Клив и раскрыл ладони, словно выпуская птиц. – Если тебе очень не хочется в этом участвовать, ты можешь хоть завтра поехать домой. В Англию.

Она молчала; в ее голове крутились противоречивые мысли, миллион мыслей. Потом она подняла голову, посмотрела на Клива и прочла в его глазах – кроме обычной легкой усмешки – понимание и интерес. Или ей показалось?

– Я согласна, – заявила она.

Глава 25

Как только за Кливом защелкнулась входная дверь, Саба побежала наверх.

– Элли, – с волнением прошептала она в замочную скважину спальни. – Он уехал. Что ты хотела мне сказать?

– Заходи и закрой за собой дверь. – Элли сидела перед овальным туалетным столиком. На Сабу глядели три улыбающихся отражения. – Ну, так вот… Полагаю, ты будешь мной довольна. Я разыскала его. – Она замолчала и неторопливо припудрила нос. – Твоего пилот-офицера Бенсона.

У Сабы подкосились ноги, и она села на пол.

– Ты шутишь?

– Нет. – Элли повернулась на крутящемся табурете и серьезно сказала: – Но это мой секрет. Поклянись, что никому не расскажешь.

Саба увидела в одном из зеркал свое пунцовое лицо.

– Как ты нашла его?

– Хотела бы я подать тебе это как свою большую победу, – ответила Элли, – но это не так. Просто я заехала сегодня днем в кафе «Паструдис», чтобы выпить что-нибудь, увидела там компанию летчиков и поинтересовалась, знаком ли им такой пилот. Разумеется, они его знали.

– И что? – Саба буквально вибрировала от восторга.

– Они обещали передать ему мои слова и сказали, что он, возможно, сейчас в городе. Если все пойдет по плану, сегодня вечером он будет в «Золотой Лошади». В девять тридцать Тарик пришлет за нами такси, так что у тебя есть время. Отдохнешь, примешь ванну и оденешься.

– Ты не говорила об этом мистеру Кливу? Он не должен знать.

– Глупая, что ты? Конечно, нет. – Элли встала и поправила на себе платье. – Слушай, я вроде как твоя компаньонка – но сколько можно жить по правилам, установленным мужчинами? – Она лукаво подмигнула. – Ладно, у нас мало времени, поговорим об этом потом, за бокалом шампанского в клубе… На твоем месте я бы сейчас искупалась, – продолжала она тоном старшей подруги. – День был ужасно долгим, и кто знает, какой сюрприз тебе приготовит вечер?

Она встала, распахнула дверцу гардероба и, роясь среди нарядов, сообщила, что сегодня они увидят певицу Фаизу Мушавар, с которой Сабе предстоит репетировать. Фаиза хоть и старая, как пирамида Хеопса, но будет одета шикарно, «мама не горюй» – в Египте так полагается.

– Как тебе это маленькое платье? – Элли бросила на кресло черное с блестками платье для коктейля. – Или вот это? – Рядом с платьем легла зеленая атласная юбка.

– Нет, – твердо заявила Саба. Она уже решила – раз в клуб придет Дом, она хочет быть самой собой.

Она стояла перед зеркалом в нижней юбке, похудевшая, загоревшая на жарком солнце. Ее волосы уже отросли и падали ниже плеч. Когда она пыталась застегнуть на запястье свой любимый серебряный браслет, у нее так дрожали руки, что она не могла справиться с хитрым замком.

После некоторых раздумий она остановилась на платье из красного шелка, которое было на ней в тот вечер в Исмаилии. Оно чуточку помялось, но она всегда любила его, а теперь вдвойне.

Возле дома остановилось такси. Приехал Тарик, бойфренд Элли, невысокий, плотный мужчина. Очки в металлической оправе и безупречный костюм придавали ему серьезный, даже профессорский вид. Он протянул Элли, от которой явно был без ума, гирлянду жасмина и пояснил, что в Египте жасмин считается цветком любви.

До этого Элли уже сообщила Сабе, что ее поклонник не был, как она выразилась, «типичным туземцем» (она старалась это подчеркнуть); что он наполовину француз, наполовину египтянин, цивилизованный «гражданин мира», которым управляют четыре страсти: вино (свое детство он провел на маленькой ферме в Бордо), музыка, женщины и египтология. В Александрию он приехал, чтобы вести раскопки, но обнаружил, что археология – занятие недешевое, и теперь занимается импортом хороших вин и делает это вполне успешно.

В его присутствии Элли переменилась и стала похожа на игривого котенка. Обнявшись, словно не могли дождаться вечера, они направились к такси и прыгнули в него. Воздух в салоне наполнился всевозможными ароматами – от Тарика пахло сандаловым деревом, все пульсирующие точки на теле Элли источали аромат духов «Джой». Даже шофер такси, с его медной коробкой «амбергриса» (амбры серой) и ладана, что-то добавил к этим насыщенным и действительно впечатляющим запахам.

Тарик извинился за потрепанное такси и за краткость поездки.

– Я бы с удовольствием показал вам ночную Александрию, – сказал он, – но сейчас в городе очень плохо с бензином, так что покатаемся как-нибудь в другой раз.

Саба немного приподняла темную занавеску и посмотрела на город. Пустые улицы освещались затемненными фонарями; по изрытым выбоинами улицам громыхал к морю пустой трамвай. В темных кафе, уцелевших между выгоревшими зданиями, виднелись людские тени – мужчины пили при свечах кофе или арак. С улыбкой, смягчавшей горечь слов, Тарик сказал, что люди в его любимой Александрии ничего не получили от войны, кроме темноты и инфляции.

– Сейчас вы видите Алекс в ее вдовьем трауре, – сказал он. – Тут были жуткие бомбежки. Но все пройдет. Она восстановится.

Он рассказал Сабе, что его любимый город был спроектирован самим Александром Македонским и что он задуман в виде огромной шахматной доски. Много столетий его называли жемчужиной Средиземноморья. До войны, по его словам, таверны и кафе были повсюду, а также самые шикарные магазины одежды на всем Ближнем Востоке.

– Вон там находятся несколько замечательных магазинов на любой вкус. Некоторые очень дорогие и почти не хуже парижских. Там, – он показал в сторону моря, – рыбный рынок. А там банки. А вон там, в улочках, – он сделал неопределенный жест, – там живут все плохие девушки.

– Их тут прорва, – добавила Элли.

Тарик стал рассуждать, можно ли найти город, настоящий город, без разных там греховных, злачных мест. Тогда молодым людям было бы незачем вообще выходить из дома.

– Ты его не слушай. – Элли с громким смехом закрыла руками уши Сабы, сидевшей впереди. – Он вообще испорченный и развращенный тип, а ты юная и чистая девушка.

– Мои любимые улицы, – продолжал свои объяснения Тарик, – находятся там, внизу, у моря. Обычно на них всегда торгуют арахисом, всегда открыты магазины и кафе, доступны различные развлечения. Но теперь люди нервничают и стараются не выходить из дома после наступления темноты.

– Лично я не нервничаю. – Благоухающая ароматами Элли выпрямилась и сжала руку Тарика. Ее дыхание участилось. Чуткая Саба увидела это и услышала.

– Я тоже не нервничаю, – сказал Тарик. – Сейчас на Ближнем Востоке всюду опасно, так что уж лучше я останусь в Александрии с двумя красивыми женщинами.

– Льстец! – В хрипотце Элли прозвучала страсть, затем последовала россыпь поцелуев, шорох одежды, вздохи. Тарик замолчал, а Саба сидела так близко от влюбленных, что чувствовала одновременно смущение, возбуждение и легкий шок. Неужели Элли не слишком старая для любви? Ведь ей больше сорока!

Минут через десять такси замедлило ход. Тарик сообщил, что они приехали на Корниш. Жаль, что Саба не может его увидеть во всем великолепии. Летними вечерами тут все сверкает, словно гигантское ожерелье, и полно народу, не только солдат.

Саба опустила стекло, вдохнула ноздрями свежий запах моря, услышала плеск волн. Мимо процокала черная лошадь, и Саба вздрогнула от неожиданности. Единственный свет исходил от маленькой угольной жаровни на дне повозки, рубиновое пятно двигалось во мраке. За полузадернутыми занавесками обнималась парочка.

Откуда-то возник мальчишка с лотком, где лежали дешевые ручки и браслеты.

– Добро пожаловать, миссис королева. – Он сунул лоток прямо в окно медленно двигавшегося такси. – Инглиш корошо. – Худенькие пальцы, унизанные дешевыми кольцами, изобразили знак «V». – Немец плоко. Черчииил корошо. Гитлер очень плоко. Пожалуйста, поглядеть. – Склонив голову набок, он с мольбой глядел на них.

Тарик засмеялся и дал ему монету.

– Превосходный дипломат, знает, что надо говорить. Знает реальную мировую экономику.

– И очень разумный, – добавила Элли. – Когда абсолютно не имеешь представления, с какой стороны твой хлеб намазан маслом… Ну вот, дорогая, ты видишь? – Элли шутливо ущипнула Сабу. – Вон там… Клуб, – шепнула она и показала на слабую полоску света среди темных построек.

– Я стараюсь никогда не смотреть на корабли, – сказала Элли, когда они шли к клубу. – Слишком уж они вгоняют в депрессию. Мужчины и их чертовы войны. – Грубое слово выскочило из темноты, поразив Сабу. Оно так не вязалось с тщательной косметикой Элли, с ее преклонением перед Пату.

– Извиняюсь за французский. – Элли слегка коснулась локтя Сабы. – Выскочило случайно. Я хотела сказать другое – давай радоваться жизни и брать от нее все, пока есть возможность. Тут нет ничего плохого.

По телу Сабы, словно электричество, пробежала дрожь предвкушения. Элли права: тут нет ничего плохого. Страх вернется, и довольно скоро.

…Ей улыбнулся швейцар-нубиец, когда она входила в двери клуба; его зубы казались синими в свете покрашенных в синий цвет ламп. Саба услышала вой джазовой трубы, звяканье стекла, непрерывный гул разговоров. Она посмотрела на часы. Девять тридцать пять.

– Он приедет к десяти, – шепнула Элли. – По крайней мере, мне так сказали.

– Кто? – С ее стороны было наивно делать вид, что она не поняла, но мысль об ожидании была невыносимой.

– Не прикидывайся дурочкой. – Элли в шутку щипнула ее. – Он.

– Ах, он. Что ж, это будет приятно. – Словно он был обычным парнем, а этот вечер тоже был самым обыкновенным. Все-таки некоторые эмоции были слишком сильными, чтобы ими делиться. Особенно теперь и, возможно, не с Элли. С кем угодно, только не с ней. Ведь Саба знала ее совсем мало.

Тарик шагал впереди, разгребая руками, словно волны, сигаретный дым. В зале стояло много столов, освещенных крошечными свечами, горевшими в стеклянных чашах. За столами сидели в основном военные, часто с подружками на коленях. Звучали всевозможные языки – американский, французский, австралийский, греческий.

В углу был бар. Рядом небольшая сцена, где, обмотавшись проводом микрофона, извивался египетский певец; он не пел, а буквально рыдал песню «Поспешишь – людей насмешишь»[108] с таким ужасным акцентом, словно пел на другом языке. За сценой сидела пожилая леди. Половина ее лица была выхвачена из темноты слабым светом. Она глядела на певца с явным неодобрением.

– Фаиза, – шепнул Тарик.

На Фаизе было лиловое вечернее платье, сверкавшее и переливавшееся в неярком свете. Ее волосы были окрашены хной в ярко-рыжий цвет, на губах кроваво-красная помада. На ее коленях возлежал великолепный серый персидский кот, такой же холеный, как и его хозяйка. На его шее сверкал камнями поводок. Он с презрением взирал на пары, танцевавшие щека к щеке.

Еще в машине Тарик рассказывал, что Фаиза была почти так же знаменита, как его обожаемая Умм Кульсум. Как и Умм, она родилась в бедной семье и, чтобы петь, одевалась мальчишкой. Фаиза была, по его словам, настоящей артисткой: она пела суры Корана, долго и упорно училась. Еще она была в большой дружбе с мистером Озаном.

Когда певец в последний раз мучительно взвыл и замолк, Фаиза огляделась по сторонам и, заметив их, царственным кивком подозвала к себе.

– Я знаю, кто ты, – сказала она Сабе и пристально посмотрела на нее. Ее огромные черные глаза были подведены углем и чуточку слезились от жары. Потом она махнула рукой, зазвенели браслеты. – Пойдешь со мной наверх. А вы ступайте танцевать, – сказала она Тарику и Элли.

Она взяла с края сцены керосиновую лампу и уверенно направилась через небольшой клуб, набитый посетителями.

– У меня наверху апартаменты, – сообщила она Сабе. – Там и побеседуем.

Кот бежал впереди Сабы, когда она поднималась по ступенькам следом за знаменитой певицей. Один раз она ощутила кожей ноги прикосновение его пушистого хвоста. Наверху Фаиза вставила ключ в замок и открыла дверь. Они вошли в комнату, где стояли пианино и несколько уютных диванов с шелковыми подушками.

– Вот где мы устраиваем теперь настоящие вечеринки, – сказала Фаиза. – Пожалуйста, садись. Ты хочешь что-нибудь выпить?

– Нет. Нет, благодарю. – Над головой певицы висели часы. Они показывали уже девять сорок пять.

Кот замурлыкал, как маленький мотор, когда Фаиза провела пальцами по его спине.

– У нас немного времени, мне скоро выступать, – сказала Фаиза. – Так что давай сразу перейдем к делу. Мистер Озан не смог приехать сюда, но он мне сказал, что ты очень хорошо поешь. В последние два года власти запретили нам приглашать иностранных певцов; говоря по правде, это очень и очень скучно. – Она тепло улыбнулась. – Мы артисты, мы хотим все слышать и все видеть. – Она взмахнула руками под звон браслетов. – Так что запрет властей – это досадная проблема. – Они улыбнулись друг другу, как люди, владеющие общим секретом.

– А вы хотите, чтобы я здесь пела?

Фаиза пожала плечами.

– Не исключаю. Мы не можем зарабатывать, не приглашая новых исполнителей. Но пока что нам нужно действовать почти что в тайне. До войны мой супруг работал с мистером Озаном, и мы всюду искали таланты. Тут у нас были аргентинские танцоры, французские певцы, немцы, итальянцы. Все было так замечательно. Теперь же… – Певица пожала плечами.

– А ваш супруг?

– Умер. В прошлом году от сердечного приступа. – Она взяла кота на руки и прижала его к груди.

Внизу музыканты играли арабскую музыку: барабаны, скрипка, лютня, табла[109]; их дикие, навязчивые ритмы нарушали ночную тишину. А еще рокот самолета, пролетавшего совсем близко.

Фаиза замолкла и тоже прислушалась. Самолет стал удаляться, и она небрежно пожала плечами – мол, ничего особенного.

– Так вот, – заключила она. – Мистер Озан хочет, чтобы я занималась с тобой.

– Вы против? – спросила Саба. – Я знаю, что вы очень долго учились петь.

– Нет, что ты? – удивилась Фаиза. – Конечно, нет. Наоборот, я очень рада. Мистер Озан удивительный человек. Мы устраиваем для него милые вечеринки – когда он хочет, конечно.

– Понимаете, я тут ненадолго, – объяснила Саба. – Я работаю в компании ЭНСА. – Фаиза удивленно подняла брови. – Мы поем песни солдатам. В пустыне. Я служу в армии.

– Наши песни непросто заучивать. – Пожилая певица просто не понимала ее. – Они очень красивые, но тебе придется освоить новую технику исполнения. – Она показала пальцем на свой нос, потом на грудь. – Мы поем и отсюда тоже.

– Я знаю несколько песен, – сказала Саба. – Моя бабушка родом из Турции. Она любит старые песни.

Она тут же спела куплет из «Ах, Мустафа»; Фаиза засмеялась и подпела ей.

– Йаллах![110] – воскликнула она. – Я буду тебя учить. Приедешь сюда завтра? Сначала попьем чай, потом проведем наш первый урок.

– С удовольствием, – совершенно искренне ответила Саба. – Тарик рассказал, какая вы знаменитая. – Певица скромно наклонила голову набок, но не стала ничего отрицать. – Я люблю учить новые песни.

– Я уже немолода, и мой голос… – Фаиза сдавила себе горло рукой. – Но мы придумаем что-нибудь интересное. Приходи сюда завтра к десяти тридцати. Только не опаздывай, потом ко мне придет парикмахер.

Она посмотрела на часы, Саба тоже и едва не подпрыгнула. Десять минут одиннадцатого.

– Постой! Постой-постой. – Фаиза взяла Сабу за руки. – Пойдем со мной. Я хочу тебе кое-что показать.

Они шли по комнате, и Саба чувствовала, как ее ступни вибрировали от ритмов танго. Хриплые крики, аплодисменты, топот ног… Она прошла за певицей в маленькую комнату и при свете керосиновой лампы увидела висевший на крючке костюм с блестками и туалетный столик с валявшейся на нем косметикой. На стуле возле окна сидел Доминик.

– Саба! – Он шагнул из темноты и обнял ее.

– Господи! – Они оба были близки к слезам.

Фаиза стояла в дверях и улыбалась.

– Сейчас я вас оставлю, – сказала она. – Если я понадоблюсь, ищите меня внизу. Я буду там петь.

Когда дверь закрылась, они стали страстно целовать друг друга. Саба заплакала от радости. До этого момента она и не понимала, как ей было страшно.

Она отошла на шаг назад и посмотрела на него. Казалось, они уже вышли за пределы самоконтроля и ей было уже все равно.

На Доминике были грязноватая рубашка и брюки цвета хаки. Волосы отросли и нуждались в стрижке. Кожа загорела почти до черноты. Доминик был красив: после долгого, медленного поцелуя он взял Сабу за плечи и отстранил от себя.

– Дай-ка поглядеть на тебя. – Он сел на диван и посадил ее рядом. С его лица не сходила улыбка. – Какого черта ты здесь делаешь? Ты хоть понимаешь, что творится вокруг?

– А ты? – спросила она, пытаясь тянуть время. Может ли она рассказать ему все начистоту? Безопасно ли это?

Он ласково гладил ее волосы.

– Ты получила мое послание… ну… мое письмо? Я отправил его больше недели назад.

– Нет. А ты мое?

– Нет. Я получил записку от твоей знакомой мадам… как там ее? Она сообщила, что ты сегодня вечером будешь здесь. Вот и все.

Они опять поцеловались. Все это мелочи. Война продолжалась, письма часто не доходили до адресатов.

Когда они прервали поцелуй, он обнял ее обеими руками и крепко прижал к своей груди. Она услышала, как бьется его сердце, и счастье разлилось по ее телу светлой рекой: каждая клеточка благодарила судьбу за такое чудо – он здесь, и он жив.

Он рассказал, что последние десять дней они выполняли тренировочные полеты в пустыне южнее Алексы. В чем состояла тренировка и для чего она делалась, он не уточнил, лишь сказал, что теперь все закончилось, по крайней мере на ближайшее время, и что всей эскадрилье дали неделю отпуска. Ведь ребята выдохлись, живя в пустыне, и командованию нужно, чтобы они отдохнули. А на следующий месяц все отпуска отменяются.

Он черпал горстями ее волосы, потом пригладил их, убрав от ее лица, и заглянул ей в глаза.

– Мне до сих пор не верится…

Он потрогал пальцем ямочку на ее щеке.

– Знаешь что? – Она погладила его по плечу. – Нет, правда, знаешь что? Насколько мне известно, я останусь здесь минимум на неделю и в основном буду свободна. Мне придется сделать одну работу, но это займет не так много времени. Мы сможем встречаться.

– Какую работу? – В его глазах светилось недоумение. – Я ничего не понимаю? Где остальные? Где твоя подруга Арлетта? Акробаты?

– Они не здесь. – Ей не нравилось, что их разговор начался так неудачно. – Вероятно, они скоро приедут. – Она прикрыла глаза правой рукой. – Я должна сделать пару радиопередач. Я не написала тебе об этом, потому что не знала, что буду делать их здесь. Все очень неожиданно… – Слишком много; она говорила слишком много.

Он убрал руку от ее лица, повернул ладонью кверху и поцеловал.

– От кого это зависит? – спросил он. – Ну… долго ли ты здесь будешь?

– Честное слово, не знаю.

– Ты не знаешь! – Ох, плохо, все еще сильнее запутывается… – Но ведь тут чертовски опасно, многих уже эвакуировали. Еще не хватало, чтобы тебя ранило!

Он хотел добавить что-то еще, но тут завыла сирена воздушной тревоги.

Музыка оборвалась. Гул голосов вылился на улицу и направился в сторону бомбоубежища. Они решили остаться.

– Моя бабушка никогда не ходит в убежище, – сказала Саба, – и я уже привыкла лежать рядом с ней под обеденным столом. Она весит 90 кило. – Он засмеялся, и его дыхание пощекотало ее щеку. – А потом мы с ней забирались в постель и слушали радио.

– Я схожу с ума от ревности. – Он обнял ее еще крепче. – Слушай, в нашей постели не будет ни бабушки, ни радио.

В нашей постели: он так и сказал.

Из их уст вырвался замечательный, чудесный смех – так смеются те, кто молод, кто знает, что сбывается их долгожданная мечта.

В нашей постели: это случится сегодня, она знала точно. Сияя счастьем, она стояла рядом с ним у окна. Ей понравилось, как он это сказал – просто и прямо. Их захлестнула волна, и они прокатятся на ней.

Он чуточку отодвинул темную штору, и Саба увидела на стене его профиль, ясный и четкий, – прямой нос, непослушные волосы, тень от его руки, обнимающей ее. По заливу и по темно-синему морю ползло световое пятно, потом – пам-пам-пам – заработали зенитки. В краткий миг тишины он еще сильнее прижал ее к себе. Внизу опять зазвучала музыка, веселая и беззаботная, в двух шагах от войны.

– Пойдем отсюда, – сказал он.

Глава 26

Бывают места, которые не забудешь никогда в жизни; они, словно песня, становятся частью тебя.

Таким местом стал для Сабы дом на Рю Лепсиус, 12: старинный дом с импозантным балконом, висевшим над улицей. Подходя к нему, она увидела при свете луны, что стены украшены изображениями грифонов, львов, дельфинов.

По дороге Дом объяснил Сабе, что их эскадрилья снимает здесь три комнаты для ночевки в городе.

– Жилье очень скромное, – предупредил он, – но тут все тихо и безопасно. Ты как, не боишься?

– Нет.

– Я буду тебя защищать.

– Да.

На нижнем этаже было темно и пусто.

– Сюда. – Он щелкнул зажигалкой и повел ее по лестнице. На площадке второго этажа он нежно поцеловал ее и, повернув ключ, повел за руку в комнату с белеными стенами и высоким потолком. В окно сквозь стекла, заклеенные крест-накрест бумажными полосками для защиты от бомбовых ударов, лился лунный свет. При этом неярком свете Саба увидела в середине комнаты белую кровать с москитной сеткой. Еще там были комод, гардероб, умывальник и ванна за полузадернутой занавеской. Увидела она и одежду Дома – гимнастерку, брюки, – небрежно брошенную на плетеный стул.

Дом зажег две свечи и вставил их в чаши из красного стекла, висевшие на стене. Закрыл деревянные ставни. Ветерок, прилетевший от окна, шевелил ее волосы. Без слов, без сомнений Саба сняла с себя одежду, легла в постель и ждала Доминика, словно молодое голодное животное. Он тоже разделся – пламя свечей осветило его мощную, темную от загара грудь – и лег рядом.

Он привлек ее к себе, возобновились поцелуи, а когда он стремительно вошел в нее, она успела подумать: «Слава богу, слава богу, наконец-то». Она словно летела куда-то на гребне волны. Ничто в ее жизни не казалось ей таким же абсолютно правильным и неотвратимым.

Потом они лежали в обнимку, тяжело дыша, и смеялись.

– Наконец-то, черт побери, – сказал Дом, и они опять засмеялись. И это был смех триумфа и близости.

В девичестве она читала всякие описания влюбленности: слезы, горящие глаза, безумная ревность, беспричинный смех, яростные ссоры и нежные примирения – и беспокоилась, потому что ни разу в жизни не испытывала ничего подобного. Но, проснувшись на следующее утро, она сразу подумала: «Вот оно и случилось. Мое первое чудо».

Дом все еще спал, лежа на спине и закинув руку за голову. Саба глядела на него; ее тело все еще пело после ночных ласк. Глядела на пучок темных волос под мышкой, на его губы, красиво вырезанные и такие нежные; под ними виднелся маленький шрам. Надо спросить, откуда он. Дом вздохнул, приоткрыл рот; блеснули белые зубы, на фоне загорелой кожи они казались еще белее. Под глазами кожа была чуть бледнее, вероятно, из-за летных очков. Левое ухо было чуть крупнее, чем правое, а под ним Саба увидела почти незаметные, аккуратные стежки хирурга; шрам, который шел от левого уха вниз, к ямке на шее, сгладился, но был все же чуть-чуть различим, если приглядеться. Она глядела на стежки, думала о госпитале и поймала себя на том, что у нее участилось дыхание. Выдержит ли она, если это случится снова? Она погладила ладонью его ребра, изгиб бедра, увидела линию, где заканчивался загар и начиналась белая кожа.

– Хм-м. – Он пошевелился, затрепетали его ресницы. – Мило, – пробормотал он и снова заснул, и спал, и спал. Он вымотался, она это видела. Ночью они почти не спали, а перед этим у него были бесконечные ночи в пустыне.

Проснувшись, он посмотрел на часы и застонал.

– Зачем зря тратить время? Ну-ка, быстро в постель. – Она уже оделась и собиралась написать записку.

– Не могу, – ответила она. – Меня ждут дела.

– Я умираю с голода. – Его голос звучал сонно, волосы были всклокочены. – Ты уже оделась. Давай позавтракаем. Тут рядом отель, там можно купить яйца, кофе, фалафель, омлет. Я моментально оденусь.

– Сказала тебе – не могу. – Она присела рядом с ним. – Я поеду работать.

На его лице появилось недоумение.

– Работать? – Он уронил ее руку. – Ничего не понимаю. Где? Зачем? Ведь ты сказала, что тут у вас не будет концертов.

Она села на плетеный стул и закрыла правый глаз ладонью.

– Там, в клубе. Мне надо разучить новые песни.

– Разве нельзя это отложить?

– Нет. Скоро я должна буду участвовать в радиопередаче.

– О-о, когда ты вернешься? Мы пообедаем с тобой?

– Конечно. – Она встала на четвереньки и уткнулась лицом в его грудь. – Прости.

Она записала номер телефона, установленного в холле, чтобы позвонить Дому, как только освободится. Еще взяла с него слово, что он никуда не уйдет, пока она не вернется.

– Нет, я сделаю иначе. – Он вскочил с постели, ловкий и гибкий. – Сейчас я найду тебе такси, чтобы ты была в безопасности, и заплачу шоферу, чтобы он заехал за тобой. Саба, – он посмотрел на нее, – я не собираюсь говорить как твой прадедушка Сид, но я не уверен, что ты действительно понимаешь, как опасно сейчас оставаться в Александрии.

Она возразила, что нет, она все понимает, но на деле понимала очень смутно. Ей все больше и больше казалось, что она живет и движется в каком-то пузыре, изолированном от всего, что творилось вокруг. Да, конечно, она видела жертв этой войны – изуродованные шрамами лица мужчин, носилки с ранеными, – но все это скользило мимо ее сознания. А в это утро, когда Дом еще спал, распахнулась дверца гардероба, где висела его одежда. Саба слезла с кровати и, словно сомнамбула, направилась туда и заглянула внутрь, на пропыленный ранец, испачканный машинным маслом, на полоску ржавого цвета на комбинезоне, похожую на засохшую кровь…

Она положила голову ему на грудь.

– Давай я отвезу тебя в клуб. – Он гладил ее волосы. – Пожалуйста. Потом мы вернемся сюда.

– Нет, – сказала она, взъерошив его волосы. – Я уже большая девочка. – Слишком велик был риск, что в клубе могли появиться Озан или Клив, если он не уехал в Каир. – Я ведь уеду часа на два, не больше. Порепетирую и вернусь на такси. Потом мы с тобой где-нибудь поедим.

Он улыбался ей, а сам думал: «Черт побери! Черт побери! Целый день пропадет – какая расточительная трата времени!»

«Господи, пожалуйста, – думала она, слыша, как ее собственный голос так уверенно отвечает Дому, – лишь бы обошлось без каких-либо осложнений или событий, о которых меня просто не потрудились известить. Сейчас я не выдержу этого».

– Ох, слава богу! Ты вернулась, цела и невредима!

Час спустя Саба вошла в дом полковника Паттерсона. Элли вскочила с кресла. Она сидела в гостиной, по-прежнему одетая в вечернее платье; при утреннем свете ее лицо выглядело уставшим, под глазами залегли темные круги.

– Вчера я пыталась тебя отыскать, но воздушный налет нарушил все планы. Просто бедлам, правда? Я знала, что ты встретилась со своим бойфрендом, так что предположила, что ты где-то в безопасности. В общем, вчера мы обе немного рисковали.

Она говорила сбивчиво, а в ее глазах мелькала тревога.

– Я была в безопасном месте. – Саба улыбнулась почти против воли. – И у меня все в порядке.

Она отказалась от предложения Элли что-нибудь выпить и от завтрака. Внезапно у нее иссякли все силы.

– Значит, ты хорошо провела время? – По лукавому взгляду Элли было ясно, что она ждет подробностей.

– Да, – ответила Саба. – Очень приятно. – Если бы даже она и хотела, то все равно не смогла бы описать, как чудесно все было. Ее тело казалось легким, даже невесомым, а мозг лучился блаженством.

Элли удивленно подняла брови. Она рассчитывала услышать больше.

– Очень приятно?

– Да. – Саба посмотрела ей в глаза. – Спасибо. Слушай, извини, что тебе пришлось меня ждать. Надеюсь, ты не слишком утомилась. – Элли вздохнула и обмякла. Теперь Саба могла бы спросить, как она провела время с Тариком, но было ясно, что такой разговор не предусмотрен в сценарии действий добросовестной компаньонки, по которому должна была действовать Элли.

– Если ты не возражаешь, – сказала Саба, – я сейчас поднимусь к себе, приму ванну и переоденусь. Фаиза ждет меня в десять тридцать; опаздывать мне нельзя – потом к ней придет парикмахер.

– Мне заехать за тобой после репетиции? – Элли, казалось, прощупывала почву. Как там у Сабы? Но было ясно, что ей не терпится снова увидеть Тарика.

– Нет-нет, не нужно, мы с Домом уже договорились, что вместе поедим где-нибудь. Он приехал сюда всего на пять дней.

– А тебе полагаются выходные дни? – Элли что-то обдумывала.

– После приезда сюда ни у кого из нас еще не было ни одного выходного.

– Настаивай на этом – в конце концов, заключи контракт с клубом. – Лицо Элли снова обрело деловое выражение. – Ты ведь должна быть в хорошей форме и для радио, и для вечеринки у мистера Озана. – Они вернулись к предписанному сценарию. – Так, ладно. – Элли скинула с ног туфли и прошлась по гостиной. Ее чулки оставляли на полу следы, похожие на следы чьих-то лап. – Если быть осторожными и держать язык за зубами, то, полагаю, мы с тобой сможем неплохо расслабиться несколько дней. Намек понятен? Если хочешь, ты можешь остаться здесь. Вы оба, – добавила она, понизив голос.

– У Доминика есть комната на Рю Лепсиус, – сообщила Саба. – Он позаботится обо мне. Там тихо и спокойно, близко от клуба и вообще – не на виду. Будем экономить бензин. – Они многозначительно переглянулись.

– Да, мы все стараемся экономить бензин. Но обещай мне, что не скажешь Кливу ни слова. Знаешь, он забыл мне заплатить за последние две недели; не знаю, о чем он думает. Я ведь не могу питаться воздухом и утренней росой. Если бы не Тарик, я была бы без гроша, честное слово. Если он что-то пронюхает про меня, так ему и скажи.

– Разве тебе не платит правительство, как нам?

– За какую-то работу да… зависит от… ну, тут все сложно. В общем, Кливу ни слова, а если ты увидишь в этом доме Тарика, о нем тоже ни слова. – Элли опять подмигнула. – Впрочем, скоро он опять уедет.

Она дала Сабе соли для ванны и чистое полотенце, потом обняла ее и сказала, что иногда будет сидеть на репетициях Сабы со строгим видом, словно это единственная цель в ее жизни. Да, кстати, Фаизе лучше не рассказывать про Доминика: египтяне – жуткие сплетники. Мол, просто старый знакомый.

Лежа в теплой и душистой ванне, Саба снова думала об Элли. Непонятная особа, и ее присутствие в городе было, пожалуй, не менее загадочным, чем ее собственное. Но тут же забыла обо всем – ведь она была влюблена и невероятно счастлива.

Глава 27

Когда Саба вернулась с репетиции на Рю Лепсиус, Дом ждал ее. Она буквально вспорхнула наверх и влетела в их комнату, чуточку робея и полная восторга, что увидит его. Прежде она никогда еще не была с мужчиной так долго, и теперь ей казалось, будто она, как в детстве, играет в семью.

При виде ее раскрасневшихся щек и развевавшихся от спешки темных волос Дом подумал: «Ну вот, я пропал окончательно». Все утро он скучал, считал секунды и ненавидел стрелки часов за их медлительность. И теперь обнял Сабу и сообщил, что может напоить ее чаем – в углу комнаты, за цветастой занавеской, он обнаружил крошечную керосинку. На его вопрос, голодна ли Саба, последовал ответ, что она просто умирает с голоду и что она вообще ничего не ела с вечера.

– Тогда пойдем в «Дилавар», – заявил он, радуясь, что может снова взять инициативу в свои руки. – В округе это лучшее кафе; там нормальная еда и спокойно.

Они вышли на улицу, держась за руки.

По обе стороны узкой улочки стояли столики, высыпавшиеся из почти незаметного, без всякой вывески, кафе; люди мирно пили чай и ели всевозможную выпечку. Теплый воздух благоухал жасмином, росшим возле шпалер. Плескался маленький фонтан. Внутри кафе на мраморном столике стоял огромный русский самовар.

Дом выбрал место за шпалерой, чтобы не сидеть на виду, и заявил, что не хочет ни с кем общаться, кроме Сабы.

Для ланча было уже слишком поздно, для обеда рано. Они заказали сыр и лепешки, к которым были поданы крошечные порции хумуса и острых овощей. Пока ждали, Дом держал в ладонях руки Сабы и покрывал их нежными поцелуями.

– Скучала? – Он дотронулся пальцем до ее щеки. – Как я люблю твои ямочки.

– Даже и не вспоминала, – ответила она, хотя ей мучительно хотелось его поцеловать. – Мне было не до тебя. Такой был восхитительный день!

– Восхитительнее, чем ночь? – поинтересовался он с хрипотцой в голосе. Ее захлестнула гигантская волна страсти.

– Почти такой же.

– Правда? – Он вопросительно посмотрел на нее.

– Правда. – Она поцеловала его ладонь. – Почти.

День и вправду получился замечательный во всех отношениях. Ее тело помнило их любовь, и эта память звучала под поверхностью событий и делала еще интереснее замечательный урок, который дала ей Фаиза.

– Расскажи мне, чем ты занималась. – Он наклонился к ней. – Рассказывай мне все про себя.

– Это еще зачем?

– Потому что тебе самой хочется так делать. – Он прищурил глаза, а на нее нахлынула новая волна желания. «Тормози, будь осторожной, в ближайшие недели может случиться что угодно», – одернула себя Саба.

Она вздохнула.

– Ну… Фаиза забавная старая птичка, но чудесная и потрясающая. Ты ведь видел ее вчера. Она похожа на маленький рождественский пудинг: огромные кольца в ушах, длинное, сверкающее платье. Нет, не смейся, такой она была вчера. Сегодня она была одета просто, даже строго, – но она страстно любит музыку и пение.

«Я не хочу, чтобы ты пылала страстью к чему-либо или кому-либо, кроме меня». – Такая мысль возникла в нем инстинктивно, и ему стало стыдно.

Глаза Сабы сверкали восторгом, когда она рассказывала, что Фаиза бегло говорит на французском, английском, арабском и греческом, а перед войной работала в Париже на Елисейских полях, в кабаре «Жернис». Ее пригласил туда месье Лепле, человек, открывший талант Пиаф, когда услышал ее на улице и сделал первые записи. Потом его убили. В этой истории была еще одна интересная деталь, которую утаила Саба. По слухам, – Фаиза сообщила ей, сверкнув угольно-черными глазами и сжав ее запястье, – Пиаф сотрудничала с французским движением Сопротивления, хотя часто выступала на вечеринках у немецких военных.

– Вы верите, что это так? – спросила Саба.

Фаиза лишь пожала плечами, но явно не сомневалась в Пиаф.

– А потом что? – Дом заправил ей за ухо прядь волос.

– Потом она мне показывала, как надо петь, и это было замечательно. Она спела вот это… – Она подвинулась ближе и спела ему на ухо «Ya Nar Fouadi». Эта песню они разучивали все утро, много смеялись, но ей все-таки было трудно. – Ведь она еще и джазовая певица, как Элла Фицджеральд и Дина Вашингтон. Блестящая артистка, Дом, такая живая! Я могу многому научиться у нее.

– Что она тебе говорила? Чего ты не слышала от других? – Дом перестал ехидничать и радовался за Сабу.

– Она сказала, что в молодости у нее был безупречный голос, дар небес; она без труда охватывала пять октав. Теперь ее певческий диапазон уменьшился, ей приходится менять регистры.

– Как грустно – сознавать, что когда-то ты была гораздо лучше. – Он уже не испытывал ревность, ему было интересно.

– В том-то и дело – она не грустит из-за этого! Представляешь? По ее словам, если ты слышишь свой подлинный голос, то с возрастом становишься только лучше. Но найти свой подлинный голос непросто, нужно упорно работать и искать его в себе. Тебе скучно?

– Нет, нет и нет. – Он переплел их пальцы. – Продолжай, мне нравится.

– По ее словам, теперь ее голос стал лучше, потому что она уже не так хочет всем нравиться и потому что она много страдала: у нее умерли муж и двое детей, причем один сын погиб десять месяцев назад во время бомбежки. Даже рождение ребенка понижало ее голос на октаву. К тому же она последовательница суфизма[111]. Все это она первым делом мне объяснила и добавила, что мне очень важно это понимать, если я хочу постичь секреты ее пения. Что у каждого человека есть своя песня, посланная ему Богом, который разговаривает с ним напрямую, и что главная задача певца – найти свою песню. Это звучит смешно, да?

– Нет, – запротестовал он, хотя в дни учебы в Кембридже посмеялся бы над такими словами, – вовсе нет. Но ты-то сама веришь в это? Вот, давай, ешь. – Пока она рассказывала, он сделал ей сэндвич.

– Да, верю. – Она взяла лепешку и заглянула ему в глаза. – Честно признаюсь – я не до конца понимаю, что она имела в виду, но некоторые ее песни пронзают тебя насквозь. Даже страшно становится.

– А-а, теперь я верю, – спокойно сказал он.

– Дома Тансу все время пела турецкие песни: сначала с сигаретой в зубах, потом вынимала ее изо рта и пела от души. С этими песнями она как бы переносилась к себе домой, на родину, в свою прежнюю жизнь. Я радовалась за нее.

– Знаешь, я чувствовал примерно то же самое, – признался Дом. – Фортепиано моей матери находилось прямо под моей спальней. Ребенком я часто лежал в постели и слушал ее. Она играла хорошо, очень хорошо, и для меня, ребенка, это было утешением – я чувствовал, что она возвращалась в свою стихию, что это подкрепляло ее силы.

– Неужели она перестала играть?

– Да, перестала, – вздохнул он. – В моем детстве она все время пела, но потом бросила и это. Много лет я не понимал почему. Как-то даже спросил ее об этом. Она ответила, что никогда не хотела заниматься тем, в чем чувствует себя второсортной. На мой взгляд, это плохо, неправильно, в этом мне чудится трусость и ложное самолюбие. Надо быть скромнее, быть готовым жить в неизвестности. Но ладно, что тебе еще рассказала Фаиза?

Он подумал о том, что последнее время разговорился. У него никогда не было такой девушки. Со своими прежними подружками он ограничивался краткими фразами – перед началом самой главной и интересной части общения.

– Много всего: как ей пришлось бороться за возможность стать певицей, как была недовольна ее семья, ведь поначалу ей приходилось одеваться мальчишкой. Еще она сказала мне, чтобы я никогда не боялась выглядеть некрасивой, когда пою.

– Некрасивой? Странно даже слышать такое. Как это ты можешь выглядеть некрасивой? – Он удивленно посмотрел на нее. – Когда ты вошла в мою палату, я подумал, что предо мной прекрасное видение. Может, Фаиза неправильно употребила слово?

– Нет-нет! Она имела в виду не это. Да, конечно, я должна красиво одеваться и хорошо выглядеть, но тут другое… – Подыскивая нужные слова, она сморщила лицо. – Надо забыть себя и стать песней – вот чему надо научиться.

– Забыть себя… Трудная задача. – Он взял ее за руки. – По крайней мере, для меня.

– Ты дразнишь меня.

– Нет. Просто я подумал, как мило ты бы выглядела в очках.

– Ты дразнишь меня, но мне плевать. – Она в шутку потрепала его за ухо. – По-моему, ты считаешь себя слишком умным для меня.

– Нет, не считаю.

– Нет, считаешь.

Она поймала себя на том, что никогда так себя не вела. С Полом, ее последним бойфрендом, разговоры походили на тяжелую работу, вроде уборки дома, или на рычаг, которым надо было обдуманно управлять, а при определенных темах резко опускать вниз, после чего наступало мучительное молчание.

– Лучше давай поговорим о тебе, – сказала она, когда они перестали возиться. – Как ты думаешь, сколько мне надо времени, чтобы как следует тебя узнать? Я серьезно спрашиваю.

– Десять минут, максимум пятнадцать. – Он налил ей вина. – Ты ведь знаешь, как говорят про парней, которые мажут волосы помадой «Брилкрим»?

– Нет, – ответила она, хотя Арлетта говорила ей, что это самовлюбленные эгоисты, каждый считает, что он пуп земли, и пр. – О-о, они очень циничные. – Она дернула Дома за ухо.

– Что ж, пожалуй, но тут присутствует стремление к маскировке. Ты знаешь поэму Йейтса[112] «Маска»?

– Нет.

– Женщина просит мужчину, чтобы он снял с себя сверкающую золотую маску с изумрудными очами. Ей хочется узнать, что скрывается под ней, любовь или обман. А мужчина ей возражает, что именно эта маска заставляет ее сердце учащенно биться, а не то, что за ней. По-моему, он в чем-то прав.

– Мне плевать на этого допотопного проклятого Йейтса, – заявила она. – Я хочу знать, что с тобой случилось.

– Ты о чем? – Он заморгал и отвел глаза.

– О госпитале. Мы еще не говорили об этом.

– А-а, о госпитале. – При мысли об этом он вспоминал запах гниющего мяса, живой и умирающей плоти, теплый, липкий, сладковатый, сдобренный антисептиком «Деттол», чтобы не шокировать окружающих. Иногда вспоминал слова Аннабел: «дело не в тебе, дело во всем этом», ее виноватую улыбку, влажную, ласковую руку на его лбу. Он не мог шутить по этому поводу, не мог ни с кем делиться своими мыслями об этом.

– Ты была ангельским видением, – сказал он и сделал вид, что захвачен воспоминаниями. – Красное платье, темные волосы. Мне прямо там захотелось утащить тебя в постель.

– Я говорю сейчас не об этом. – Она коснулась пальцами его губ и тихо сказала: – Что случилось с тобой?

– Что со мной случилось? – Он на мгновение задумался, и она почувствовала пальцами, как он стиснул зубы. – Когда-нибудь я тебе все расскажу, – проговорил он наконец. – Я доверяю тебе.

Он понял, что ему нужно скорее рассказать ей, – несколько раз он был на грани этого, – что ему так отчаянно хотелось увидеться с ней, что он даже сел в кардиффский поезд, был у нее дома на Помрой-стрит. Но его всегда что-то останавливало – может, гордость или воспитание, сознание того, что он вторгается в ее секреты. Ведь жизнь – не детская игра «Покажи и назови», не легкие признания, которые делаются новой подружке перед тем, как лечь с ней в постель. Ему казалось, что рисковать еще рано.

– Я хочу, чтобы ты доверяла себе, – сказал он. – Имею я на это право?

– Да. – Она закрыла ладонью свой правый глаз. – По-моему, имеешь.

– Ты так думаешь? Но не знаешь?

– Ну…

– У тебя очень серьезный вид, – сказал он. – В чем дело?

– Не знаю. Просто так. Ведь идет война.

– Что ж, я могу тебе предложить три разных способа лечения. А – мы заказываем мороженое. Б – выпьем еще одну бутылку вина и споем арабские песни. В – вернемся на Рю Лепсиус и займемся страстной любовью.

– Я очень жадная сегодня, – усмехнулась она, – и хочу мороженого на Рю Лепсиус.

– Я тоже жадный. Я хочу, чтобы ты лежала в моих объятьях и что-нибудь спела.

– Какая-нибудь конкретная заявка?

– Да, «Туман застилает твои глаза»[113].

Она часто пела ему в постели все те четыре дня, которые оказались самыми восхитительными на ее памяти, хотя к счастью любить и быть любимой примешивался болезненный холодок опасности и предстоящей разлуки. Сквозь закрытые окна проникали звуки войны, вой сирен, рокот самолетов, низко пролетавших над городом. От этого каждый час, проведенный вдвоем, обретал для них невероятную, немыслимую ценность. Они понимали, что могут погибнуть в любой момент, и хватали от жизни все, что могли. Да, они любят друг друга, а значит, у них есть будущее, хоть и очень короткое.

Они совсем не говорили о войне, но знали, что рано или поздно им предстояло вернуться к действительности. Тотальная амнезия была невозможна. Но в эти четыре дня, в этой комнате с белеными стенами, смятой постелью под москитной сеткой, успокаивающим звяканьем домашней утвари за цветастой занавеской все казалось ясным и понятным. Эта временная комната стала их любимым домом; у них даже завелось хозяйство – керосинка, чайник, чашки, а также авторучка небесно-голубого цвета, которую Саба купила для Дома на базаре.

После долгих часов любви на них нападали приступы яростного голода, который они могли утолить, лишь сбегав в «Дилавар», теперь их любимое кафе. По вечерам там горели свечи в маленьких стеклянных чашах. В темных углах сидели группы немолодых мужчин с чеканными лицами; они курили кальяны или ели фалафель, который жарил во фритюре Измаил, хозяйский сын, красивый, улыбчивый парень; все подшучивали над ним из-за противогаза, который он надевал, чтобы дым не попадал ему в нос.

Когда дым от жарки рассеивался, узкую улочку снова наполнял аромат жасмина. Его крепкие, узловатые стебли карабкались по прибитым к стенам шпалерам все выше и выше. После заката, когда аромат делался особенно сильным, Измаил срывал цветки и плел длинные гирлянды. Саба и Дом покупали их и уносили домой.

По утрам они устраивали чаепитие в постели, словно старые добрые Дарби и Джоан[114].

– Пожалуйста, миссис Бенсон, – говорил Дом со старческим дребезжанием в голосе и с поклоном протягивал Сабе чай. – Вот ваша чашка.

Он выбегал из дома и приносил от булочника свежие рогалики, еще теплые. Они ели их, лежа рядышком в постели, а если утро было жарким, сидя на полу.

После завтрака Саба принимала душ и одевалась, потом бежала на трамвайную остановку и ехала в клуб. Занятия с Фаизой шли успешно: Саба выучила три арабские песни и уверенно их пела, а Фаиза учила ее, как двигать языком, чтобы добиться необходимой вибрации; еще она учила Сабу дышать – скорее мелко, верхней частью груди, чем диафрагмой. Возвращаясь к Дому, Саба пела для него, то стоя, то лежа рядом с ним, щека к щеке. А он молча обнимал ее и прижимал к себе.

– Мне очень нравится песня «Озкорини», – сказал он как-то.

– Я знаю только несколько строк из нее.

К этому времени Умм Кульсум выслали из Каира – обе стороны опасались, что противник использует ее в своих пропагандистских целях. Саба не сообщила ему об этом. Только сказала, что «озкорини» означает в переводе «думай обо мне, помни обо мне». По словам Фаизы, это одна из немногих арабских песен, которая адресуется прямо к женщине; в других чаще всего поется о боли и любовном томлении.

– Что это за томление? Чего они жаждут? – спросила она у Фаизы.

– Они томятся по Богу, – последовал простой ответ. – Либо по другой стране, либо по утерянному счастью. Жизнь тут тяжелая для многих бедолаг. – Тут Саба вспомнила, что Озан тоже любит «Озкорини», и пожалела об этом. Ей захотелось, чтобы песня принадлежала только ей с Домиником. Она любит его. Она осознала это с легким испугом. Дело не в его привлекательной внешности, есть и другие вещи, менее осязаемые: например, у них общие вкусы, словно они настроены на одинаковую волну. Они наперебой рассказывали друг другу о запомнившихся моментах из своей жизни, и важных, и мелочах. Так, теперь она знала, что у него был однажды приступ ярости и он швырнул лампу в голову сестры, когда она бросила в унитаз его медвежонка; что он испытывал вину за то, что пугал свою мать; что он жалел ее, чувствуя ее одиночество. Что он и его школьные приятели однажды дразнили мальчишку из их класса за то, что какая-то девочка посвятила ему стихи, где была строчка: «Я люблю твою длинную белую шею». Теперь она знала, каково ему было отправиться в свой первый ночной полет, представляла ужас и магию того почти слепого полета над землей.

И пока это было все, что он рассказал ей о полетах: словно по негласному уговору они не касались этой темы. В их комнате не было радио, да им оно и не было нужно. На несколько драгоценных дней они отгородились от окружающего мира. Но каждое утро, когда она шла по Рю Лепсиус, потом по Рю Массалла к сверкавшему невинной синевой морю, все больше мешков с песком лежало на полуразрушенных улицах, все больше самолетов пересекало чистое голубое небо.

Как-то днем, когда Дом беззаботно плескался в ванне, она подошла к шкафу, открыла и посмотрела на его содержимое. В углу стояли его дезерты, покрытые пылью, с ободранными мысками. На мыске левого башмака она увидела карту Северной Америки, на мыске правого очертания револьвера. Под ботинками валялись два комбинезона, тоже пропыленные и покрытые машинным маслом. Все эти вещи принадлежали к другому миру, и при виде их у нее под ложечкой затрепетала тревога.

– Что ты делаешь? – послышался из-за занавески его голос; плеснула на пол вода.

– Заглянула в шкаф.

– Да, там лежат мои вещи, – сказал он, как будто она не знала. – Ведь я приехал сюда прямо с аэродрома.

Когда он вышел из-за пестрой занавески, у него были влажные волосы, а вокруг бедер обернуто полотенце. В нем было столько жизненной энергии, что от страха за него она на какой-то миг едва не лишилась рассудка.

Взглянув на ее лицо, он без лишних слов потащил ее в постель, и они любили друг друга. Позже в тот вечер, когда они сидели в своем любимом кафе, он сказал ей, что она самая интересная, самая замечательная девушка, каких он встречал в своей жизни, и что, когда закончится война, он научится курить трубку, они купят дом с розарием и вместе наделают кучу детишек – и все это между концертами, с которыми она будет разъезжать по всему миру.

– Весьма амбициозные планы, – усмехнулась она, скрывая охватившую ее радость. Он впервые заговорил с ней об этом. – А ты чем будешь заниматься – хлопотать по хозяйству?

– Я хочу летать и писать книги, – быстро ответил он, – но пока что не могу загадывать так далеко вперед.

– Из суеверия?

– Нет. Или да.

Белая кровать, багряное небо, виднеющееся в щелках ставень, прежде чем будут задернуты темные шторы. Неяркое пламя двух свечей, пока их не погасит дыхание дня. По утрам его великолепное, загорелое тело рядом с ней. Его тепло, жизнерадостность, его ясный ум. Прежде она не могла и мечтать об этом.

Четыре дня, три, два, а потом и ужасный последний день, когда все, что еще вчера казалось замечательным, пошло наперекосяк. Все началось со звонка дежурного офицера, сообщавшего, что Дом должен явиться в Вади-Натрун. На следующей неделе они возобновят полеты.

Глава 28

В их предпоследний день в клубе неожиданно появилась бледная и взъерошенная Элли. Без всяких украшений, а на ногах туфли на плоской подошве.

– Дорогая, слушай, – сказала она. – Срочное дело. Только что позвонил из ЭНСА какой-то Уильям Мак-Фарлейн и оставил для тебя сообщение. Он живет в отеле «Сесил». Ты ведь не скажешь ему про наш уговор, правда? – Она ужасно нервничала, у нее даже дрожали губы. – Они хотят, чтобы ты вернулась в Каир поездом. Прислали для тебя билет. Кажется, там реформируют компанию.

У Сабы упало сердце.

– Когда?

– Пока не знаю. Не исключено, что мне придется ехать с тобой, – мрачно добавила она. – Обещаешь, что ни словечком не обмолвишься про Тарика?

Саба кивнула.

– Как же с Озаном? С его вечеринкой?

– Он просил дать тебе пару вечерних платьев, так что, вероятно, тут ничего не изменилось. Я решила дать тебе голубое и то зеленое платье, расшитое золотом, в котором ты была в «Мена-Хаусе». Ты согласна?

– Да… но… они ведь твои… Я не могу просто так взять их. – Она лихорадочно обдумывала ситуацию. Как быть с Домиником? Как объяснить это ему?

– Об этом не беспокойся, я не разорюсь, – уверенно заявила Элли. – Давай точно выполнять их приказы.

– Это все? – спросила Саба.

– Все, что мне известно. Не забывай, – почти рявкнула она, – что я всего лишь распоряжаюсь гардеробом.

Через полчаса она вернулась с новым сообщением. Сотрудник ЭНСА просил Сабу явиться в студию звукозаписи на улице Шария Махмуд завтра в семь часов вечера для участия в программе «Голос Александрии».

– Прекрасно! Ты очень популярная девушка, – обрадовалась Фаиза.

– Да, – уныло согласилась Саба. У нее от отчаяния сжималось сердце. Ситуация – хуже не бывает.

Сначала Доминик решил, что это шутка.

– Запись на радио? – переспросил он. – В наш последний вечер? Но ведь ты наверняка можешь что-то переменить?

Она помолчала, потом сказала, что не может.

Видя ее отчаяние, он поверил ей и подумал: это будет доводить тебя до бешенства; брось ее, пока еще можешь.

– Что ж, спасибо, что ты хотя бы ставишь меня в известность. – Он расслышал холодок в собственном голосе.

– Я сама услышала об этом несколько часов назад.

– Правда?

– Правда.

День клонился к вечеру. Они лежали, обнявшись, усталые и скользкие от пота. Ванна наполнялась водой. Они только что шутили по поводу его носков – она настояла на их стирке и повесила сушиться. Глядя, как неумело она их прополаскивала, он почувствовал, что погружается в темную воду печали – ведь они пытались уместить в несколько коротких дней их будущее, которому, может, и не суждено наступить. В этом-то и проблема – все кажется надрывным и болезненным.

Он высвободился из ее рук.

– Значит, ты не можешь ничего изменить? – А сам с негодованием думал: неужели это так трудно?

– Нет.

– Это смешно. – Он соскочил с кровати и закричал: – Это ведь радиопрограмма. Ты будешь петь песню. Это тебе не церемония открытия сезона в театре «Ла Скала».

– Да, песню. – Она оперлась на локти и сердито посмотрела на него. – Ничего особенного, всего лишь глупую песенку. Чепуха, сахарная вата. Давайте все отменим, лишь бы не нарушились планы у Дома.

– Мои планы? – Он нахмурился. А-а, вот и случилось то, чем он мог бы пугать ее, если бы хотел.

– Да, твои планы.

У обоих был взрывной характер. Они уже смеялись над этим и предостерегали друг друга от конфликтов, которые будут неизбежно возникать. Он признался, что в шестилетнем возрасте пнул мать ногой, когда она слишком долго заставляла его играть на пианино. Она тоже пнула его в ответ. Саба посмотрела на шрам на его коленке и сказала: так ему и надо. У нее тоже нашлись драматичные эпизоды – еще в раннем детстве она обиделась на домашних, собрала сумочку и ушла из дома.

Теперь он наблюдал, как взорвалась бомба, которую он запалил. Саба металась по комнате, словно игрушка с механическим заводом, обвиняла его в эгоизме, подлости и отсутствии чуткости, кричала, что он давит на нее, что она сыта по горло мужчинами, которые говорят ей, что она должна делать. Она топнула ногой, а через минуту уже заливалась слезами, сидя в ванне за цветастой занавеской.

Он приготовил эту ванну для себя. Свою последнюю ванну перед возвращением в пустыню; возможно, вообще последнюю в его жизни. И он пришел в ярость, услыхав, как она бесцеремонно плещется в ней.

– Это я-то эгоист? – заорал он сквозь занавеску. – Не слишком ли много ты на себя берешь? Сама такая!

– Я не эгоистка! – закричала она в ответ.

А потом слова сами вылетели из его искривленного яростью рта.

– Значит, я должен тебе позволить уйти в наш последний вечер и петь для тысяч парней, которые даже не слышали о тебе.

– Ты. Позволишь. Мне. Уйти?! – Голос за занавеской звучал тихо и удивленно. – Что за наглость! Я не твоя собственность. Ведь ты меня почти не знаешь.

– Да, не знаю! И слава богу! Испорченная, эгоцентричная особа, типичный нарцисс, – пробормотал он. – Идиотка.

– Что ты сказал?

– Ничего.

Он услыхал, как она всхлипнула, потом долила воды и стала плескаться, как пойманная в сеть рыба. Тяжело дыша, он натянул на себя шорты, сел у окна и уронил голову на руки. Через несколько мгновений отчаянной жалости к себе злость прошла так же быстро, как летняя гроза, а плескание за занавеской продолжалось. Потом снова послышались тихие рыдания.

– Саба. – Он не знал, что говорить, и закурил.

– Извини, не слышу, – ответила она. – Я слишком эгоцентричная.

– Ты рассуждаешь совсем как взрослая. – Его голос потеплел.

Тогда он нацарапал ей записку: «Ben bir eşeğim», «Я осел» по-турецки. Недавно она написала эту фразу на салфетке, когда он попросил научить его ругаться. В записку он завернул кусочек рахат-лукума – ее любимого, бледно-розового, с фисташками. Обычно она его ела, закатив от наслаждения глаза, и это очень его забавляло. Он привязал к записке нитку и перекинул ее через занавеску.

Рыдания прекратились – она читала записку. Потом он услышал хихиканье и ужасно обрадовался.

– Иди сюда, – позвала она, и это были самые сладостные звуки, какие он только слышал.

Он отодвинул занавеску и даже удивился своей черствости. Она была такая юная, с мокрыми волосами и опухшими от слез глазами. И очень красивая – ее смуглая кожа блестела, черные волосы плыли по воде словно водоросли. Он взял полотенце и обтер ей лицо, плечи, живот. Потом поднял ее на руки, и они вместе упали в постель, заливаясь слезами и говоря, какие они глупые, как жалеют о своих словах и что вообще не хотели обижать друг друга и больше никогда этого не сделают.

На следующее утро, когда она еще спала в его объятьях, он лежал, напряженно вслушиваясь в рокот «Спитфайров», пролетавших над домом, и впервые в жизни не был ему рад.

Он открыл ставни. В синем небе летела стая птиц. Перед ним лежала Александрия, покинутая, размолоченная, и ему стало страшно за нее. Никто не мог с уверенностью сказать, что останется от нее через месяц и даже через неделю. Все вокруг только и говорили, что о решающем ударе по врагу.

– Их там много? – Саба проснулась и наблюдала за ним.

– Много чего? – осторожно спросил он.

– Аэропланов.

– Нет, немного, – ответил он и подумал, как непривычно видеть самолеты, низко летящие над городом. Интересно, вдруг и их эскадрилье дадут новые машины? Сейчас их отчаянно не хватает.

– Ты обеспокоен?

– Нет. – Он колебался, понимая, что она будет долго вспоминать его слова. – Пожалуйста, не волнуйся за меня. Эти дни были просто волшебные. Прости, что вчера я чуть все не испортил. – Он закрыл ставни и лег к ней в постель.

– Саба, не надо! – Она рыдала, но почти беззвучно, лишь хватала воздух и всхлипывала, а ее глаза были полны отчаяния.

Уголком простыни он вытер ей слезы.

– Это была лучшая неделя в моей жизни, – сказал он и уткнулся лицом в ее волосы. Потом они любили друг друга, страстно, отчаянно, словно в последний раз.

Завтракали они на удивление спокойно, словно все страсти остались там, в той комнате. Они пришли в «Дилавар» и заказали кофе и круассаны. Саба крутила хлеб в руках и почти ничего не ела. Они условились встретиться между ее репетицией и «проклятым радио».

– Я уверен, что тебе все понравится, как только ты включишься в дело, – сказал он, проявив на этот раз потрясающую дипломатию. – Да и для армии это хорошая поддержка – повышает боевой дух.

– Надеюсь, – кротко согласилась она и посмотрела на часы. – Ну, мне пора. Я приеду сразу после окончания репетиции.

Перед уходом они попрощались с Измаилом, красивым парнишкой, который часто глядел на них из-за занавески, отделявшей кафе от кухни. Глядел голодным, откровенным взглядом. Как-то они разговорились с ним о войне, о Египте, и Измаил сказал, что они счастливые. Он до сих пор не может позволить себе жениться и живет с родителями.

После таких слов Саба и Дом переглянулись, довольные, что их принимают за супругов.

Они пожали Измаилу руку и вышли на залитую солнцем улицу. Потом Саба села в трамвай, и он тронулся, а Дом стоял на углу улицы и махал ей рукой. На остаток утра у него не было никаких планов, только ждать, когда она вернется. Каждый раз, когда она уезжала, он холодел от страха за нее.

Глава 29

Саба шла по приморскому проспекту Корниш, лавируя между торговцев сувенирами, и думала о Доме и всех гранях его личности. Она знала загорелого красавца, чье тело, хищное и нежное, доводило ее до исступления; знала глупого подростка, который распевал песни, сидя в ванне, и смешил ее до потери сил; знала заботливого мужчину, который приносил ей утром чай, ловко чистил апельсины и разламывал их на аккуратные дольки. Она знала умного Доминика, который высмеивал ее необразованность и заставлял думать, а сам часто погружался в какие-то свои непростые размышления, пугавшие ее. А еще был призрак, обитавший в шкафу, – он носил комбинезон, испачканный машинным маслом и кровью; он умел стрелять из пистолета – а разговаривать категорически не любил.

Доминик так до сих пор и не рассказал ей, как его сбили, и она терялась в догадках – то ли тогда же были сбиты и погибли его друзья, то ли он совершил какую-то непоправимую ошибку, не дававшую ему покоя. Иногда она думала, не пострадало ли его мужское самолюбие из-за того, что она видела его тогда в госпитале, в той ужасной палате. Определить было трудно. Когда их разговор касался этой темы, Дом сразу замыкался.

Но в последний вечер, когда они сидели за столиком в кафе «Дилавар», а их колени соприкасались под столом, она подумала: «Ты не умрешь, ты не можешь умереть, я слишком сильно тебя люблю» – как будто сила любви и сила этой мысли была способна преградить дорогу смерти. Потом ее захлестнула странная злость на него за то, что он так ее пугает. После этого внутри ее сделалось ужасно пусто – ведь он скоро уедет, она тоже. Но было во всем этом что-то еще, с трудом поддававшееся осмыслению или просто заблокированное инстинктом самозащиты – почти машинальная, неуверенная и наверняка ложная мысль о том, что после их расставания она сможет работать нормально. Смогут ли когда-нибудь объединиться в ее душе такие противоречия? Что-то сомнительно. Даже в это утро разлуки ей было приятно войти в полутемный клуб и знать, что в ближайшие часы в ее голове будет только урок пения с Фаизой.

Стулья в клубе лежали на столиках, перевернутые кверху ножками. Воздух был застоявшийся и прогорклый от сигаретного дыма. Сверху доносились приглушенные звуки танго, чинного европейского танго, которое нравилось Фаизе, а не темпераментного южноамериканского. Танго сменила Элла Фицджеральд. Музыкальные пристрастия Фаизы были очень широкими. Можно сказать, что ее душа принадлежала Востоку, а голова и все, что касалось стиля, – Западу; так что Элла была ее любимой джазовой певицей. Фаиза любила посплетничать и охотно рассуждала об ужасном жизненном старте великой певицы – приюты, бордели, – словно они были близкими подругами. Именно Фаиза обратила внимание Сабы на музыкальность негритянской примы, на ее безупречное чувство ритма.

Открывая дверь, Фаиза приплясывала и напевала песенку о корзинках «A-Tisket A-Tasket», за ее ухом торчал карандаш. Днем она носила линялое платье и большие, немодные очки и выглядела как чья-нибудь тетушка из Александрии. Лишь по вечерам появлялись блестящие платья, яркий макияж и рыжие от хны волосы (как оказалось, парик).

Теперь Саба знала больше о планах Фаизы, а они были амбициозными. До войны и благодаря Озану она сделала успешную карьеру певицы в регионе Средиземноморья – в Италии, Греции, Франции и Стамбуле. Теперь, видя восторженную реакцию Джи-Ай и английских военных, она мечтала отправиться в турне по Америке. Возможно, что там она споет в «Аполло» и встретится с Эллой Фицджеральд… Фаиза загоралась, как девочка, когда они говорили об этом. И хотя в душе Саба была уверена, что в пятьдесят пять лет человек уже стоит одной ногой в могиле, она помогала Фаизе улучшать ее английское произношение в ответ на ее помощь с арабскими и турецкими песнями.

После репетиций они пили чай и беседовали на всевозможные темы – о музыке и еде, поэзии и мужчинах. Фаиза призналась, что в молодости муж бивал ее, и не раз. Как многие египетские мужчины, он был убежден, что честные девушки не поют перед публикой – это неприлично, даже стыдно. Из-за этого у нее много лет болела душа. Но в конце концов она заявила, что имеет право делать то, для чего рождена. Теперь ей наплевать – пардон за грубое слово, – что думают или говорят о ней другие. Со временем – она повела плечом, и в ее глазах мелькнула искорка цинизма – она стала зарабатывать столько денег, что муж и дети ее простили.

Другой большой любовью в жизни Фаизы был отец мистера Озана, тоже богатый торговец. Он открыл ее, девчонку из небогатой семьи, когда она пела на свадьбе бедуинов. Сразу услышал в ней что-то особенное, а позже помог купить одежду, необходимую для выступлений, помог выучить языки и слушать певцов всего мира. Благодаря ему она и стала жить такой жизнью, о какой прежде не смела и мечтать: у нее появилось достаточно денег, чтобы купить себе и своей овдовевшей матери очень симпатичный дом в Александрии и даже машину.

Сегодня они работали над словами «Озкорини». Эта песня в исполнении Умм Кульсум покорила весь арабский мир. Делая ужасные, преувеличенные гримасы, Фаиза показала Сабе, как использовать в пении фронтальные кости лица. Надо научиться пропускать звук через нос (Фаиза называла это ghunna) и нарочно добавлять в голос хрипотцу (bahha). Это трудная вещь, но она помогает выражать сильные эмоции.

– Слушай, как надломится ее голос в конце этой песни, – сказала Фаиза и бросилась к граммофону, полная молодого энтузиазма.

По ее оценке, Умм – великая певица, более крупная, чем Пиаф, Фицджеральд и Вашингтон вместе взятые. Она уже намекнула, что Саба рискует быть освистанной, исполняя песни из ее репертуара. Саба никогда в жизни не освоит это искусство – даже если бы у нее был хороший арабский, все равно англичане не так слышат музыку. В Египте музыка равноценна молитве. В классическом арабском исполнении, опирающемся на древние традиции, певец часто повторяет и повторяет одну строку и, делая это, доводит слушателей почти до экстаза, до оргазма. Один концерт может длиться по пять-шесть часов. Когда Умм Кульсум пела по радио, пекари бросали печь хлеб, банкиры забывали о деньгах, а матери о детях. Люди съезжались со всего арабского мира, чтобы послушать певицу; и союзники, и страны оси[115] использовали ее в своих радиопередачах. Такова ее сила воздействия на слушателей.

Такой панегирик Саба слышала уже не в первый раз и очень надеялась, что сегодня обойдется без него. Фаиза села в круге слабого света за фортепиано, а Саба ждала ее кивка, чтобы запеть. Они работали над серединой «Озкорини», и эта песня уже пустила свои щупальца глубоко в ее душу. Зазвучала музыка, Саба запела, и ее голос пульсировал от боли. Она умоляла Дома остаться в живых.

– Сегодня ты спела лучше всего, – одобрила Фаиза. – Ты пела вот отсюда. – Она взмахнула рукой, словно что-то извлекала из груди или живота. – Ты почти готова ее исполнить.

Они вздрогнули от раздавшихся аплодисментов.

Это была Элли, в белом платье и с обычной безупречной прической. Когда она шла к ним, сбоку бежала ее тень.

– Саб, прости, что помешала, – сказала она, – но мне надо быстро сказать пару слов. Кстати, великолепная музыка. И ты пела по-настоящему хорошо.

Саба, все еще погруженная в песню и поэтому беззащитная, растерянно моргала. Под столом зашевелился кот Фаизы, послышалось его громкое мурлыканье.

Фаиза кисло улыбалась – она не любила, когда ей мешали репетировать, и не любила показываться перед посторонними в таком домашнем виде.

– Пять минут, – сказала она. – Я поднимусь наверх и оденусь.

– Саба, ради бога, где ты была? – спросила Элли, когда они остались одни. Из рукава ее платья торчала прокладка против пота, какие носят под мышкой. Она выдернула ее и сунула в сумочку.

– Ты сама прекрасно знаешь. – Саба была сыта по горло этими шарадами. В доме Паттерсонов она видела чемодан Тарика и знала, что он жил там во время ее отсутствия. – Ты ведь сама мне сказала, что запись на радио будет сегодня вечером.

– Но ты должна была мне сказать, честное слово. – Элли беззастенчиво гнула свою линию. – Да, этот новенький из ЭНСА звонил сегодня утром. Он хочет немедленно встретиться с тобой. Он будет в своем офисе на улице Кармуз. У входа ждет такси. Шофер знает, где это. Я заплатила ему, даже с чаевыми, так что смотри не плати второй раз. Когда побываешь в ЭНСА, поезжай сразу в дом Паттерсонов, я серьезно говорю. Больше никаких самовольных отлучек. Я строго предупреждаю!

Но на улице Кармуз не оказалось никакого офиса ЭНСА, а если и был когда-то, то давно сгорел вместе с другими жалкими строениями. Вместо этого шофер быстро проехал двести ярдов дальше по немыслимо раздолбанной улице и остановился возле уличного ларька, торговавшего нанизанными на нитки сладостями, вокруг которых летали мухи.

Он знаком велел ей выйти из машины, повел по заваленной обломками мостовой и стукнул кулаком в дверь квартиры с зеленой задвижкой, закрытой на висячий замок.

Звякнули несколько запоров, и дверь открыл Клив. Он носил очки, покрасил волосы в более темный цвет и был одет в блестящий костюм, какие носят коммивояжеры.

– Прошу прощения за комедию в духе Чарли Чаплина, – сказал он. – От него пахло сигаретами, мятой и чем-то несвежим. – На этот раз я путешествую инкогнито.

Он быстро окинул взглядом оба конца пустой улицы.

– Пойдем наверх. У меня есть новости.

Он привел ее в замызганную комнату с переполненными пепельницами и грязной кофейной кружкой на столе. На полу лежал полураспакованный чемодан.

– Садись. – Он кивнул на продавленный диван. – Сейчас я быстро сообщу тебе новости. Да, кстати, как у тебя дела, дорогая? Ты выглядишь прелестно. – Он задернул темные шторы, включил лампу, и его лицо окрасилось в странный зеленый цвет, отчего он стал похож на призрака.

– Спасибо, – поблагодарила она, подумав, что избыток событий в твоей жизни иногда раздражает.

– В общем, дела такие. – Клив закурил сигарету и вытянул ноги. – Сегодня вечером я возвращаюсь в Каир поездом, так что долго тебя не задержу. Но позволь ввести тебя в курс дела. – Озан уже решил выбрать местом для своей вечеринки Стамбул – у него там дом на Босфоре, – поскольку это намного безопаснее и приятнее. Он хочет, чтобы ты поехала с ним туда и спела несколько раз в его клубе. Честно говоря, там тебе будет намного безопаснее – да и вообще, вполне естественно, что девушка, наполовину турчанка, побывает в стране своих предков и там споет. Ты рада такой возможности?

В ее голове крутились противоречивые мысли – желание проявить храбрость и принести пользу своей стране, восторг от перспективы спеть в другой стране, страх оттого, что между ней и Домом проляжет Средиземное море. Правда, в его эскадрилье отменены на месяц все увольнительные, но все равно…

– Надолго я уеду?

Клив любезно улыбнулся.

– На неделю, не больше. Это максимум. Озан обещал хорошо тебе заплатить, тебя поселят в хорошем отеле, а мы будем присматривать за тобой издалека.

– Зачем мне плата? По-моему, это неправильно.

– Там безопаснее. Если он не заплатит, это будет выглядеть подозрительно.

– Что я должна там делать?

Он дружески взглянул на нее.

– Опять же, ответ тут может быть разный. Возможно, что ничего; возможно, много всего. Просто мы пока еще не знаем.

Он расстелил карту.

– В данный момент Стамбул – самый важный в мире из городов, принадлежащих к нейтральным странам, потому что он равноудален (приблизительно, конечно) от Германии, России и западных держав. Сейчас Турция очень популярна у агентов германских спецслужб. Многие из них бывают в клубах Озана. Некоторые из них просто статисты. Как пошутил кто-то из них, они просто пригнулись и ждут, когда закончится война. Но есть там и серьезные люди, обладающие жизненно важной для нас информацией. В Стамбуле сейчас находится молодой парень, пилот; мы предполагаем, что он может представлять для нас большой интерес. Мы надеемся, что ты встретишься с ним, – инструкции ты получишь потом. – Клив застучал ногой по полу. – Нам надо собрать любую информацию, какую сможем, насчет того, каким образом немцы готовятся нанести удар по войскам союзников. Британцы намерены войти в оккупированную Германией Грецию. Если это случится, они захотят использовать турецкие аэродромы, а это значит, что Турция не сможет долго оставаться нейтральной страной.

Он постучал сигаретой о портсигар и пристально посмотрел на нее.

– Ты сможешь нам в этом помочь?

– Да, смогу. – Она твердо выдержала его взгляд, хоть и была уверена, что не сможет. Но она решила не показывать этого.

Он раскрыл блокнот с крышкой из свиной кожи.

– Озан хорошо заботится о своих артистах. Вероятно, тебя поселят в «Пера-Паласе», очаровательном отеле, или в «Бюйук Лондра». Стандартный контракт в клубе – две недели. Если в какой-то момент ты захочешь вернуться или тебе нужно будет что-то нам сообщить, позвонишь мне в Каир. Все очень просто. Мой номер такой… – Он нацарапал его на листке. – Позвонишь и скажешь: «Вы можете забронировать мне номер в отеле «Гезира» на следующей неделе?» Я пойму, что ты имела в виду. В Стамбуле я буду второго сентября и остановлюсь на улице Истикляль под именем Уильяма Мак-Фарлейна. У администратора отеля я оставлю для тебя записку и подпишусь «Твой кузен Билл». Поняла?

– Поняла.

Он улыбнулся ей. В его глазах сверкнула неподдельная симпатия.

– Знаешь, по-моему, спецслужбы ошибаются, считая, что актеры из шоу-бизнеса ненадежные; ты замечательно работаешь с нами – ты бесстрашная патриотка. Люди восхищаются тобой, хотят общаться, или, может, ты им помогаешь почувствовать то, чего они не чувствовали до тебя… – Он почти с грустью закончил свою фразу и выключил зеленую лампу. Потом посмотрел на часы. – Мне пора идти, извини. У меня мало времени.

Ей неожиданно пришло в голову – почти все, с кем она теперь встречалась, либо скучали, либо куда-то бешено торопились.

Перед уходом он предостерег ее: в Стамбуле ей нельзя встречаться с незнакомыми людьми нигде за пределами ее отеля. Он дал ей конверт с пачкой турецких лир и пояснил, что эта сумма эквивалентна 100 фунтам. Ей придется тщательно записывать все траты, а если мистер Озан тоже ей заплатит – кто против? Она много и упорно работала, а он богат как Крез. К тому же такие, как он, охотно помогают талантам.

Потом, после некоторых колебаний, он сунул руку в портфель и извлек оттуда маленький пистолет.

– Тебе он, конечно, не понадобится, но всегда полезно иметь его при себе.

– Я даже не умею им пользоваться, – возразила она.

– И не надо, – усмехнулся он. – Он совсем простой. Тебе достаточно лишь прицелиться и нажать на курок, совсем как водяной пистолет. Пули заряжаются вот сюда.

Она взяла оружие и подержала на ладони. Впервые за это время ей вдруг стало страшно.

Она еще раз спросила его, когда ей надо лететь в Стамбул. Он ответил, что не знает. Скорее всего, где-то в конце недели. Ей сообщит об этом мистер Озан.

– Только не нервничай, – добавил он напоследок. – Все будет интересно и увлекательно.

Глава 30

Пока Саба репетировала, Дом бродил по улицам, перебарывая неприязнь к той, другой жизни Сабы, которая отрывала ее от него. Он уже смирился с тем, что во время выступлений она становилась пугающе чужая. Он делил ее с другими, делил в том числе и свое благоговение перед ее пением. Еще ему казалось не совсем нормальным, что она ухитрялась держаться так живо и естественно перед тысячами незнакомых людей. Он радовался, что за эти четыре дня исчезло легкое недоверие к Сабе, он понял ее до конца и их совместная жизнь стала простой.

Не зная, как скоротать эти два часа, он прошел по Рю Фуад и наткнулся на маленькую ювелирную лавку. Неторопливо созерцая изящные вещицы из эмали, он заметил в полутемной витрине голубой браслет в тонкой серебряной оправе, с изображениями египетских божеств, причем каждое было помещено в свое изящное звено.

Хозяин лавки, волоокий и экспансивный толстяк, притащил стул, похлопал Дома по коленке и настаивал, чтобы они выпили по чашке мятного чая или, может, по кружке пива «Стелла». Браслет он выложил на бархатную подушечку и стал объяснять значение каждого символа с азартом человека, знакомящего своего нового друга со старыми и очень любимыми друзьями. Вот это Гор – он ткнул пальцем в фигуру с головой сокола – бог неба и царственности. Это Осирис, бог плодородия и возрождения. Вот Изида с ее магическими чарами, и ах, вот она, – толстый палец ласково коснулся стройной талии богини, увенчанной серебряными рогами, – Хатхор, богиня любви, музыки и красоты. А еще она была посланницей мстительного ока бога Ра, богиней пьянства и разрушения. Торговец громко захохотал.

Ох, как обрадовался Дом, что он наконец-то нашел превосходный подарок для любимой – и нашел вовремя! До сих пор он не заходил дальше шоколадок и цветов и теперь был невероятно доволен. Он попросил ювелира выгравировать внутри браслета ее имя, а потом, со вспышкой вдохновения, слово «Озкорини» – «Помни обо мне». После того как подарок был упакован в симпатичную коробочку, Дому захотелось немедленно вручить его Сабе, однако до их встречи оставалось еще время, которое надо было как-то убить. Он решил выпить пива в расположенном неподалеку Офицерском клубе, хотя, странное дело, сейчас ему как-то не хотелось туда идти. Обычно он с радостью присоединялся к своим однополчанам. Но сегодня скоро перейдет в завтра, а завтра вокруг него будут парни и только парни, не считая странноватой девушки из ATS. А еще песок, палатки, вонючие сортиры с роем мух, телефонные звонки, выдергивающие из постели в самое немыслимое время суток, и все такое… усталость до мозга костей, отупение чувств и эмоций. Ужас при мысли о том, что в какой-то из дней его полет внезапно оборвется.

Размышления неизбежно привели его к Джеко. К его кричащему рту на искаженном ужасом лице в фонаре его «Спитфайра» за секунду до того, как его поглотило пламя.

Шагнув из тени на сокрушительную жару, он вспомнил тот ужасный обед с родителями Джеко после похорон – внезапный злобный взгляд его матери, когда она протянула ему соус, мгновенно преобразившийся в любезную улыбку хозяйки дома. Если бы не Дом, Джеко никогда бы не стал летать, и она это знала.

– Простите. – Он наткнулся на пожилую египтянку, шедшую навстречу, и та сердито сверкнула черными глазами.

Будь внимательным. И перестань думать об этом! Идет война. Чего от нее ждать?

– Эй, Дом! Старик! – Когда он вошел в бар, с кожаного табурета поднялась высокая фигура Барни и двинулась к нему. Дом был так рад его видеть, надежного и сильного, что едва не разрыдался. «Люди ведь не рассказывают о том, какой изматывающей бывает новая любовь, – думал Дом, садясь рядом с приятелем. – О том, какую тревогу она несет с собой».

– Где ты пропадал?

– Не могу говорить! – Дом схватил себя за горло и закатил глаза. – Умираю от жажды.

Барни с готовностью отправился за пивом.

«Когда-нибудь, – думал Дом, глядя вслед своему другу, – мы с Сабой будем со смехом вспоминать ночную ссору – ее бурную ярость, мою собственную глупость…»

В тот день в середине ночи, часа в три, он встал попить воды, а когда вернулся в постель, долго лежал, опершись на локоть, и глядел на нее. Пламя свечи мерцало на ее лице, по-детски беззащитном, – и он ругал, корил себя. Он любил ее – он знал это без тени сомнения. Любил ее талант, ее жизнелюбие и темперамент. Он хотел беречь ее, быть ей верным. И он должен сдерживать свой резкий язык, вспыльчивый и нетерпеливый нрав. Чтобы не обижать ее.

– Увы, старик, у них закончилось «Бичерс», только «Гиннес» осталось. – Барни со стуком поставил на стойку бутылки и ухмыльнулся. – Господи, как хорошо, что ты здесь.

Он шумно хлебнул из кружки и, когда в ней осталась только пена, рассказал, что большинство ребят из их эскадрильи решили провести последнюю увольнительную в Каире, там безопаснее. А сам он умирал от скуки и даже играл в бридж с бригадиром и матроной из местного госпиталя.

Он открыл вторую бутылку.

– Ну, привет! – Они чокнулись кружками. – Наслаждайся жизнью, пока можешь, – сказал Барни. – Вчера я наведался в «ЭлДжи39» – узнать, что новенького. Вести менялись, как трусы на шлюхе.

– Сегодня я видел над городом самолеты, – сказал Дом. – Еще подумал, не нам ли их прислали.

– Будем надеяться, – серьезно ответил Барни. – Тут на днях я разговаривал с механиком – несколько наших машин уже все, капут. Песок в фильтрах воздухозаборников.

Во время их разговора в бар вошли четыре «осси», австралийских пилота; на них были новые мундиры, чистые, отглаженные. По контрасту с ними остальные летчики в их пропыленной одежде защитного цвета выглядели неважно. На стойке появились новые бутылки. Парни небрежно расселись на кожаных табуретах. Последовал обмен именами, биографиями, эскадрильями, и все с подчеркнутым равнодушием, которого на деле никто из них не испытывал. Такой была их бессознательная реакция: страх, притворство. По словам одного из австралийцев, в Египет прибывало все больше и больше войск. Они слышали, что большой удар произойдет где-то через неделю. После такого сообщения парень вздохнул, словно говоря, что нет ничего восхитительнее железнодорожного расписания.

Эта новость ударила Дому в голову словно алкоголь и вызвала восторг и смятение. Всего лишь час назад, сидя в ювелирной лавке, с подарком в руке, он чувствовал себя таким кротким и мирным… И тут на него снова нахлынуло стремление летать, драться, и он не мог его контролировать, как не мог держать под контролем и желание любить Сабу, стать ее защитником.

Он съел отвратительный сэндвич с сыром и выпил еще бутылку пива. В каком-то смысле, да, после изнурительных высот последних дней для него стало определенным облегчением вернуться, так сказать, в базовый лагерь и в мужскую компанию. Теперь он снова мог посмеяться, например, над «ювелирно точной» посадкой Бастера Картрайта – так близко от ангара, что он сбросил тюрбан с головы стоявшего там механика-индуса. Или даже послушать пространный рассказ одного из «осси»: высокого, рыжего парня с белесыми ресницами, который всегда прикреплял зеркало от своего авто на самолет, – это обеспечивало его лишней парой глаз.

Но на середине второй бутылки Дом с нежностью подумал о Сабе: как она сидит в ванне, как отливает медью ее тело, как извиваются в воде ее темные волосы. Сейчас она поет, счастливая и сосредоточенная. Несмотря на ее ночные слезы, у нее крепкая сердцевина. Вот и хорошо. Ей это пригодится.

Еще после пары бутылок он положил коробочку с браслетом в нагрудный карман и решил пойти прямо к «Золотой Лошади», чтобы сделать Сабе сюрприз после репетиции. Когда три дня назад Саба предупредила его с неожиданной решительностью, чтобы он не приходил туда без ее разрешения, он был удивлен и обижен. Он не привык к тому, чтобы им командовали женщины. Но сегодня, в их последний день перед разлукой, все наверняка будет иначе. Самое главное, рассуждал он, шагая по приморскому проспекту Корниш, – не испортить их прощальные часы слишком грустным или мрачным видом, ведь и он сам, когда она рыдала минувшей ночью, чуточку прослезился, а это не дело для боевого летчика.

Надо им искупаться и поплавать, подумал он, когда перед ним появилось сверкающее, бирюзовое море. Отличная мысль! Они спустятся на Стэнли-Бич, возьмут напрокат купальник и плавки, потом что-нибудь выпьют в пляжном кафе и поймают такси. После этого у Сабы еще будет время принять ванну, одеться и поехать на эту чертову звукозапись. Хоть он теперь и был готов на поправки в своей программе взаимоотношений с Сабой, хитроватый задний ум по-прежнему бубнил про «проклятое радио». Сегодня Дом хотел, чтобы она принадлежала только ему одному. И точка.

Вероятно, она поехала прямо на запись, размышлял он, небрежно стоя у фонарного столба через дорогу от «Золотой Лошади». Либо это, либо репетиция слишком затянулась. При ярком свете дня клуб с его выцветшими маркизами и пыльными ставнями казался на удивление негламурным. Дом напрягал слух, пытаясь услышать ее пение, но слышал лишь обычный уличный шум на Корниш, цоканье копыт худых кляч, удаленный гул голосов, плавившийся на жарком солнце. При виде собаки, яростно выкусывавшей блох на сточной решетке, радость от встречи с Сабой растаяла, и Дом почувствовал свою уязвимость – это была ее территория, и он был на ней чужой. Он стоял на палящем солнце, в нем нарастало раздражение. Хватит стоять тут за мешками с песком, словно какой-нибудь захудалый шпион. Возвращайся на Рю Лепсиус и жди ее там. У нее будет больше времени на сборы.

Он зашагал назад; дома расплывались и кривились в его боковом зрении; по спине текли струйки пота. Отныне, предупредил он себя, нужно держать под замком свои эмоции. Он знает почти наверняка, что после возвращения в эскадрилью его повысят в звании до командира эскадрильи. Об этом ему сообщил измотанный Пол Риверс, мечтающий вернуться домой. Теперь от него будут зависеть жизни многих ребят, и он не должен вести себя как истеричная девица.

К тому же Александрия, по официальным оценкам, была сейчас самым опасным городом Египта. Это было заметно – испуганные люди, сожженные дома, одичавшие собаки и кошки на улицах. Правда, некоторые чудаки отказывались уезжать и по-прежнему купались в море возле пляжа Клеопатра-Бич и пили «Сингапур-Слингс» в опустевших отелях, однако в скором времени возле посольств и банков выстроятся очереди охваченных паникой людей. Безумием было встречаться с Сабой здесь, когда Роммель планировал со дня на день захватить город. Дом должен настаивать, чтобы она уехала.

К нему бросилась стайка уличных мальчишек. С преувеличенным американским акцентом они клянчили жвачку, сигареты и «первосортный уиски».

– Мистер, хотите мою сестру? – спросил один из них с противной ухмылкой. У него только начал пробиваться пушок на верхней губе.

На другом углу мимо него прошествовал крестьянин с ослом, нагруженным связками сахарного тростника.

В их комнате на Рю Лепсиус он сначала сидел и курил, ожидая, что на лестнице вот-вот послышатся ее легкие шаги или ее песня. Но он слышал лишь чужие голоса, доносившиеся с улицы. Так прошел первый час ожидания.

Потом он начал собирать свои вещи: ботинки, пистолет, рубашки; снял свои носки с плечиков, куда она их повесила. Выкурил еще одну сигарету, а когда почувствовал голод, оставил ей записку, сбегал на улицу и купил у уличного торговца невкусный фалафель. И уже тогда, при виде оранжевого солнца, клонившегося к горизонту, его охватила паника. Вдруг она не добралась до студии звукозаписи? Или задержалась там и не может с ним связаться? Вдруг возле нее разорвалась случайная граната и Саба лежит, истекая кровью, на какой-нибудь пыльной улице? Или, может, их глупая ссора расстроила ее сильнее, чем она показала, и теперь она наказывает его, заставляя ждать?

Он искал ее несколько часов. Сначала возле конторы ЭНСА, где записка на запертой на замок двери сообщала, что все переехали в Каир. Потом в кафе «Дилавар», совершенно пустом, не считая трех стариков, регулярных посетителей.

Он бродил по узким улочкам, засыпанным щебнем; с кованых фонарных столбов жутковато светили голубые тени. Бродил и думал, не свихнулся ли он от ревности. (А ведь он точно испытывал ревность почти что с первой минуты их встречи, хотя не очень понимал ее причину.) Еще он думал о миражах. Во время учебных полетов им рассказывали, как мираж способен создавать на горизонте оазисы и реки, даже горы, хотя на самом деле там только бесплодные пески. Искажение перспективы, стремление к чему-то, чего нет. Он видел, что пение Сабы оказывало такое же магическое действие на мужчин, для которых она пела, – на их усталых лицах загорались надежда и счастье; ее песни служили зеркалом, в котором отражалась их жизнь. Да поможет ему бог, если он ошибочно принял четыре дня физического удовольствия за нечто прочное и реальное.

Теперь он был уверен, что она ушла. В шесть часов он снова помчался к клубу. Ведь кто-то там должен был знать, где она.

День заканчивался, над гаванью расплавленной магмой разлился закат, окрасив облака в багряные и лиловые цвета. Кричали чайки и, казалось, смеялись над ним. Глупец, идиот, ты думал, что можешь удержать ее! Подбежав к клубу, он остановился, жадно глотая воздух. Минут пять барабанил в запертую дверь, потом пнул ее ногой. Наверху открылось окно, выглянула немолодая женщина, которую он уже где-то видел; сквозь ее мокрые волосы просвечивала розовая кожа головы.

– Где она? – крикнул он. – Где Саба?

Она велела ему подождать, сбежала вниз и после бесконечного скрежета замков открыла дверь. Теперь он узнал ее – это была Фаиза Мушавар минус ее макияж. В сумерках ее кожа казалась желтой, как пергамент. Брови неровно подведены коричневым карандашом.

– В чем дело? – сердито спросила она. – Кто вы?

– Доминик Бенсон, – ответил он. – Помните, я был здесь с Сабой? Мы встретились с ней в вашей комнате.

Она пристально посмотрела на него своими выпуклыми глазами.

– Нет, не помню. – Зеленоглазый кот пытался пролезть мимо ее ног в дверь. Она преградила ему дорогу. – Сюда приходит много мужчин.

– Пожалуйста, – взмолился он. – Где Саба?

Он сообщил ей, что утром уезжает, возвращается в пустыню, что они с Сабой условились встретиться во время ланча, что он прождал ее весь день. Пока он говорил, Фаиза качала головой.

– Я не знаю, куда она уехала. – Фаиза глядела куда-то мимо него. – Другой город, другой концерт. Артисты долго не задерживаются на одном месте. – И она пожала плечами, как бы говоря: «А чего ты ждал? Она певица, сейчас война. Может случиться что угодно».

– Вы хоть знаете, когда она вернется? – спросил он как можно спокойнее.

Она опять пожала плечами.

– Она работает, поэтому никогда не знаешь… – Ему показалось, что ее акцент усиливался с каждой фразой. – Спрашивай у англичан, а я не знаю. – Ему показалось, что скоро она вообще заявит, будто не знакома с Сабой.

– Вы можете мне сказать, у кого она остановилась в Алексе?

Он весь день ломал голову, злясь на себя. Петерсон? Пальмерстон? Матиссон? В своей эйфории от встречи с Сабой он не обратил на это внимания.

– Нет. – Фаиза покачала головой.

«Хватит прикидываться, старая дура. Я знаю, что ты нормально говоришь по-английски».

– Послушайте, – негромко взмолился он, хотя ему хотелось заорать на всю улицу. Кот глядел на него, в его глазах отражалось огненно-красное небо. – Миссис Мушавар, пожалуйста, помогите мне. Вы учили ее. Она уважает вас. Вы должны знать. – Через несколько часов грузовик увезет его в пустыню. Возможно, он больше никогда не увидит Сабу. – Пожалуйста.

Ее нарисованные брови поползли кверху. Казалось, она была готова что-то объяснить, но потом снова замкнулась.

– Извини за это, но я не знаю. Она здесь этим утром, очень хорошо. Сейчас ее нет. – И Фаиза захлопнула дверь перед его носом.

Короче, все его старания ни к чему не привели. Следующие несколько часов он провел, слоняясь по обычным для англичан злачным местам, надеясь, что каким-то чудом она окажется там. В баре «Сесил» было полно девушек из АТС[116]. Одна или две с надеждой улыбнулись, увидев его. Еще одна сказала, что если эта Саба еще в Александрии, то она ненормальная. Это страшно глупо, увези ее в Бейрут, да поскорее.

Поздно вечером Дом вернулся в свою комнату, сел на стул и уронил голову на руки. На душе у него было тоскливо. Из гавани доносился протяжный и печальный рев корабельной сирены. В семь утра они встретятся с Барни возле офицерского клуба. Барни договорился со снабженцами, что они подбросят их до аэродрома на своем грузовике. Он должен ехать, он хотел этого. На следующий день эскадрилья получит приказ, и начнется то, что они в шутку называли «большой бемс». Отпусков и увольнительных долго не будет; зато будут бои, яростные и нескончаемые. Возможно, он погибнет в одном из них, так и не попрощавшись с ней.

Он сходил с ума от злости и разочарования. Что зря потратил драгоценное время. Потом приказал себе успокоиться. Побрился, приготовил постель и стал складывать в ранец оставшиеся вещи – защитные брюки, карту и носки, которые она постирала. И тогда увидел ее записку.

«Неожиданно уезжаю на концерты. Так жалко. Я люблю тебя. Надеюсь, что скоро вернусь. С любовью, Саба».

Не веря своим глазам, он перечитал записку несколько раз. Такая короткая, такая небрежная. Ни адреса, ни толковой информации, почти что отписка. Да, она возвращалась сюда, теперь он это заметил; нет ее расчески и мыла, да и вся одежда исчезла, кроме красного платья, оно висит в шкафу. Он снял платье с плечиков и положил на кровать. Вдохнул слабый запах роз и жасмина и издал тоскливый стон. Он никогда и не думал, что любовь способна так больно ранить – он чувствовал себя раненым, искореженным, словно кто-то ударил его ногой в живот.

Глава 31

Самолет с рокотом летел сквозь ночь в Стамбул. У Сабы возникло кошмарное ощущение, что она скользила куда-то в бездонную пропасть, что все происходит слишком быстро и хаотично. Озан спал впереди, в трех рядах от нее, со своим обычным самодовольным видом. Она и не думала, что окажется вот так вместе с ним. Где его жена? Его помощники? Что сейчас делает Дом? Ей было страшно даже подумать, что она так его обидела.

Перед отъездом из Александрии она поругалась с Элли.

– Я не могу уехать, не сказав ему, – объявила она. – Он ждет меня – завтра он вернется в свою эскадрилью… Я хочу забежать к нему.

Элли занималась «голливудской упаковкой», как она это называла, – бросала одежду в раскрытый чемодан, не складывая ее и не упаковывая в бумагу, как делала это обычно. После слов Сабы она широко раскинула руки, изображая удивление.

– Сейчас нет времени, – сказала она. – Я знаю, это безумие, но они заедут за тобой через двадцать минут, а твой самолет улетает сегодня вечером, и тут я ничего не могу поделать. – Без обычной, тщательной косметики глаза Элли казались голыми. – У меня тоже тяжелая ситуация. Теперь у меня нет работы и мне негде жить. Ох, как мне надоело, что за меня все решают другие… и Тарик злится, а я надеялась, что он проведет эту неделю со мной… Так что все сплошной мрак, правда?

В конце концов, они нашли компромисс.

– Слушай, дорогая, – взмолилась Элли. – Напиши ему письмо – я отвезу его в ту же минуту, как ты уедешь, и тогда он хотя бы будет знать, где ты.

Саба растерялась от волнения. Учитывая предостережения Клива, что могла она сообщить Дому, чтобы это было безопасно? В конце концов, у нее получилась унылая записка, торопливая и холодная. Ее мозг ежился от стыда, когда она представила, как ее будет читать Дом. И что он теперь подумает о ней.

Зафер Озан, одетый сегодня особенно элегантно, в светлый костюм и жемчужно-серый галстук, стряхнул с себя дремоту и настроился на общение. Покачиваясь, он прошествовал по проходу и сел рядом с ней.

– Можно я немного посижу рядом с тобой? – прокричал он, перекрывая шум двигателей. Его небольшое, сильное и полноватое тело оказалось в неприятной близости – а Саба как раз ощутила приближение тошноты.

– Ты довольна, что летишь в Стамбул? Ты была прежде в Турции? – Он повернулся к ней, наблюдая ее реакцию; вероятно, он ожидал, что для нее это будет большим подарком. – Ведь ты сказала, что там родился твой отец.

– Они уехали, когда он был мальчишкой. – Ей тоже пришлось кричать в ответ. – Отец хотел путешествовать… хотел путешествовать. – Она надеялась, что теперь он замолчит.

– Напомни мне, из какого города… из какого города он уехал? – не унимался Озан.

– Из маленькой деревни Ювезли, – ответила Саба. – Они почти ничего о ней не рассказывал.

– Кажется, я знаю ее – это на дороге между Ускюдаром и побережьем Черного моря, – сказал он. – Симпатичное место, мы можем показать его тебе. И не смотри с такой тревогой, – весело добавил он, – у тебя будет лучшая жизнь твоего времени… – Он поправился: – Лучшее время в твоей жизни.

Теперь двигатели гудели ровно. В круглых окошках Саба видела облака; на мили и мили внизу пространство спокойно наполнялось багряными и золотыми красками закатного солнца.

– Я забыл спросить, – сказал Озан, – про твои занятия с Фаизой. Тебе они понравились?

– Очень, – оживилась Саба. – До этого я пела только несколько турецких песен, в основном детских, а по-арабски вообще не пела.

Озан заерзал в кресле. Покачал головой.

– В Стамбуле эти песни не понадобятся. Арабский – официальный язык в Бейруте, и там мои друзья ревностно относятся к тому, чтобы песни звучали на арабском. В Стамбуле, – с гордостью заявил он, – люди больше открыты Западу. Там мы смотрим на вещи шире.

Она почувствовала странную смесь облегчения и разочарования – как ученица, которая долго готовилась к экзамену, а потом узнала, что его в последний момент отменили. Прежде Озан с такой страстью говорил о песнях, а теперь у Сабы закралось подозрение, что они для него важны примерно так же, как сырная соломка или арахис на его вечеринке.

– Значит, в Стамбуле есть и джаз?

Она предупредила себя: держи язык за зубами. Она летит туда с определенной целью, чтобы выполнить некую работу. Если она не будет твердо помнить об этом, у нее пропадет концентрация, и тогда ничего не получится. К тому же она будет еще и невыносимо скучать по Доминику.

– Да, джазисты у меня первоклассные, – заверил ее Озан. – Всякий раз, когда в Париже или Лондоне появляется хорошая новая пластинка, я привожу ее, и они быстро учатся играть новую композицию или песню.

Он усмехнулся, глядя на Сабу.

– Я с восторгом предвкушаю, как тебе будет интересно в Стамбуле. А ты?

Да, частично это чувство передалось и ей тоже – это был какой-то болезненный восторг, от которого напрягались все мускулы в ее теле.

– И, конечно, другой плюс твоей поездки… – Озан посмотрел на потемневшее море, покрытое морщинами волн, – в том, что приятно хоть ненадолго оказаться подальше от того ужаса. Ситуация в Александрии поистине жаркая. Так что мы счастливчики.

Проснувшись на следующее утро, Дом по привычке протянул руку туда, где все эти дни лежала Саба, но там было пусто. Внизу, в холле, звонил телефон. Полуодетый, он помчался туда и получил, как обычно, слабый удар током, когда схватил трубку. В зеркале отражалось его лицо, такое мрачное, что он с трудом себя узнал.

– Ах, хорошо, что вы здесь, – послышался сквозь треск слабый голос. – Ну, с вами говорит подруга Сабы, мадам Элоиза. Черт побери, ужасная связь, извините. – Снова треск и слабый, пропадающий голос. – Вы получили записку от Сабы? Да… хорошо, ей пришлось уехать довольно внезапно. Но вообще… Как я поняла, вы уезжаете завтра или сегодня? Вообще… да. Нет… простите, что? Ох, этот чертов… – На несколько секунд полная тишина.

– Она слишком спешила, чтобы рассказать мне подробности – что-то насчет вечеринки где-то там или еще одного концерта, – но она хочет, чтобы вы знали, что она в безопасности, у нее все хорошо и что она свяжется с вами, как только узнает, где будет. Ну, прямо Алиса в Стране чудес. Ее адрес? Нет, простите, даже понятия не имею. Я просто отвечаю за гардероб актрис. Думаю, надежнее всего отправить письмо на каирский адрес ЭНСА; они… ох, черт, ужасная связь… они перешлют. У меня впечатление, что она уехала ненадолго. До свидания. Удачи вам. Извините, что так вышло.

На аэродром они ехали в грузовике, везшем туда провиант. Барни сидел у заднего борта и что-то сердито бормотал. Как-то раз он сказал Дому то ли в шутку, то ли всерьез, что умеет хорошо делать только три вещи: есть, летать и убивать, и вот теперь все они будут востребованы. Обстановка накалялась до предела, и Дом понимал, что должен надежно запечатать все мысли о Сабе и отодвинуть их куда-нибудь в дальний угол памяти, словно неисправный мотор, иначе они его уничтожат.

После приезда он несколько часов играл с парнями в футбол на пыльной площадке и радовался, что наконец-то погрузился в спокойное, вязкое безмыслие.

Потом пил пиво со своим командиром эскадрильи Риверсом. Как и ожидалось, тот заявил, что уже отлетал положенные две сотни часов и больше не может, выдохся[117]. Его усталое лицо, опухшее от солнечных ожогов, все в розовых пятнах каламина, не могло скрыть облегчения.

– Дом, командование хочет, чтобы ты взялся за это, хотя бы на время, так что давай, старик, – сказал он и угрюмо добавил: – Получишь кучу удовольствия.

Чувство, которое при иных обстоятельствах можно было бы назвать гордостью за свои достижения, пробилось сквозь все неурядицы, словно яркая рыбка сквозь темную воду. Это была честь, нечто такое, чего стоило добиваться, чем он мог бы похвастаться перед ней.

Мимолетный миг удовольствия разрушил Барни, отмечавший с ним это назначение тепловатым пивом «Уортингтон». Они играли в шахматы, и Барни, держа в руке ферзя, поинтересовался:

– Я все хотел тебя спросить – ты слышал что-нибудь о той девчонке из ЭНСА?

Дом напряженно улыбнулся.

– Нет, не слышал.

Партию они доиграли в угрюмом молчании. Дом когда-то немного рассказал Барни о Сабе после их встречи в Исмаилии. Тогда он был на седьмом небе от счастья и не мог удержаться. Барни, немного под градусом, тут же запел: «Я мечтаю о белой любовнице»[118], потом положил руку на плечо Дома и мрачно заявил: «Теперь послушай! Слушай… слушай важную вещь, я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушал: в этих куколок из ЭНСА влюбляются все, так что будь осторожен». Короче, он превратил их восхитительную встречу с Сабой во что-то тривиальное, обычное, и Дом злился на себя за то, что поделился с ним.

Когда к восьми вечера стемнело, они молча убрали шахматы и легли спать. Барни устал, Дом тоже. Он лег на отсыревшую койку, натянул на себя одеяло и, прежде чем закрыть глаза, почувствовал ее отсутствие – оно отозвалось в нем физической болью, словно удар. Он был слишком уязвлен, чтобы злиться, слишком взрослый, чтобы зарыдать, но от обиды у него перехватило горло. Она уехала, просто взяла и уехала, и он даже не знал куда.

На следующее утро состоялся брифинг. Важный: коммодор авиации Бингли, солидный, с осанкой директора школы, прилетел из штаб-квартиры Королевских ВВС с сообщением, что долгое ожидание закончилось. Учебные и разведывательные полеты, бои с тенью, вынужденные посадки, долгое сидение в пропитанных потом летных комбинезонах в ожидании взлета были отменены в последнюю минуту. Теперь эскадрилья была в полной боевой готовности.

Двадцать семь парней, среди них Дом, сидели на стульях в жарком до умопомрачения командном пункте аэродрома, не проявляя ни интереса, ни энтузиазма, но у каждого бешено колотилось сердце.

Бингли призвал их быть внимательными. Британская разведка выяснила важный факт. В ночь на 30 августа, в полнолуние, генерал Роммель планирует нанести удар по южной части союзного фронта в районе Эль-Аламейна. Предполагается, что он нанесет его ночью между Мунасибом и Карет-эль-Химейматом, в месте, по его представлениям, слабо защищенном минными полями. Если немцы прорвутся, будет открыта дорога на Александрию, и тогда бог весть что может случиться.

– Наша задача, грубо говоря, разбить «Люфтваффе» в ближайшие десять дней.

Глядя на молодых парней, Бингли со страхом думал, кто же из них уцелеет после этого, а кто погибнет. Он выразил строгим тоном искреннюю надежду, что все достаточно отоспались, так как в обозримом будущем им предстояло эскортировать бомбардировщики «Виккерс Веллингтон»[119], базирующиеся на ЭлДжи91. Летать придется часто. Все отпуска отменялись до особого распоряжения, добавил он, и Дом по сложным мотивам испытал облегчение.

– Вопросы есть?

– Сколько дней это продлится, по вашим оценкам?

– Надеюсь, эта миссия будет короткой, – ответил Бингли. – Несколько дней, и все. Но может и затянуться. – Он обвел взглядом ряды усталых парней. – Если Роммель сумеет прорвать нашу линию обороны и захватит Египет, он получит превосходную площадку для новых атак в Средиземноморском регионе. Если мы его остановим, думаю, у нас будет очень хороший шанс закончить эту войну.

– Благодарю вас, сэр. Мы приложим все силы, – сказал Дом, когда брифинг подошел к концу.

Когда они шли в клуб-столовую, Бингли сообщил по секрету Дому, что до него дошли тревожные слухи, будто у некоторых «Киттихауков» встречается эксплуатационный изъян – у них неожиданно открывается система подачи кислорода, а иногда она забивается песком. Еще он сказал, что у них осталось только десять исправных «Спитфайров», шесть из них на передовой, а у двух уже заканчивается срок эксплуатации.

Когда он спросил у Дома, готов ли он лететь с ним и забрать из ремонта «Спит», Дом сразу согласился. Он был готов на что угодно, лишь бы отвлечься от невеселых мыслей.

Глава 32

На бетонном шоссе их ждал еще один красивый автомобиль. Зафер Озан сообщил Сабе, что это «Роллс Бентли» 1934 года, с алюминиевым корпусом, очень редкая модель, и пухлой рукой погладил элегантный изгиб крыла машины. Он предложил сначала совершить краткую экскурсию по Стамбулу, а потом поехать в Арнавуткёй – это в семи милях от города по живописной дороге.

Уже темнело. Золотой Рог окрасился в цвета заката. Саба смотрела с заднего сиденья «Бентли» на качавшиеся на волнах лодки, на мечети, дворцы, затейливые деревянные дома, и ей казалось, что все это – странные галлюцинации.

Они проехали мимо крепостных стен, и машина замедлила ход, объезжая многочисленные ямы на разбитой дороге. Две женщины чистили овощи на полутемной улице, их окружили тощие кошки; старик торговал под керосиновой лампой кунжутными лепешками.

В центре Стамбула Сабу поразили элегантность и западный облик горожан: мужчины были в строгих темных костюмах и белых рубашках, женщины в модных шляпках и шелковых чулках. Она-то ожидала увидеть толпы бесхитростных людей вроде Тансу, а тут прохожие были одеты лучше и дороже, чем на улицах Кардиффа. Озан с улыбкой наблюдал за ее реакцией.

– Ну, каков будет твой вердикт? Что скажешь о нашем городе?

– Тут красиво, – тихо ответила она, думая про себя: «Только не волнуйся, только не волнуйся». Ведь она приехала в мир ее отца и внутренне не была готова к такому потрясению. За окнами автомобиля она видела мужчин с такой же горделивой осанкой, с таким же пронзительным взглядом черных глаз. Когда они смотрели на нее, она внутренне съеживалась, словно это отец увидел ее здесь и готов взорваться от негодования.

Они снова вернулись к Босфору и поехали вдоль берега. Высоко в небе светила яркая луна; она плыла впереди них, иногда скрываясь в кронах деревьев, и лила свой свет на воды Босфора и спящие берега.

Озан сказал, что его дом в Арнавуткёй был реликтом из той прежней жизни. В 1923 году, когда Турция стала республикой, из страны были изгнаны все члены османской имперской династии – сыновья и дочери султана, их супруги, дети. Многие из богатых соседей семьи Озана бежали в Ниццу, Бейрут, Египет. Его родственник – Озан сообщил это, гордо скривив губы, как делал всегда, когда хвастал, – женился на девушке из египетской королевской семьи, поэтому некоторым людям, в том числе и его отцу, позволили остаться в Египте и вести там бизнес. Саба не знала, верить ему или нет, но одно ей было ясно: Озан был из тех, кто очень любит аудиторию, слушателей, и теперь эта роль выпала ей.

…Сабу разбудило деликатное прикосновение к ее руке.

– Мы приехали, – сообщил Озан. – Вот мой летний дом.

Она выглянула из машины и увидела самый красивый дом, какие ей доводилось встречать в своей жизни; он показался волшебным кораблем из детской сказки или резной деревянной шкатулкой. Особняк стоял прямо у воды, купаясь в серебристом лунном свете, и в его высоких окнах отражалось море. Свет и тени ритмично чередовались на бесчисленных балкончиках, карнизах и башенках. Стены были покрыты затейливой резьбой.

В ночном воздухе пахло жасмином, лимоном и чуть-чуть морем, терпким и соленым. Озан вышел из «Бентли», вдохнул полной грудью и развязал галстук.

– Красиво, правда? – Он довольно хмыкнул. – Такие дома, – сообщил он, – стамбульцы называют «яли»; они очень дорогие, потому что расположены прямо на берегу Босфора. Вон там, под большим балконом, – он махнул рукой в сторону воды, – пришвартованы мои лодки.

Он сказал, что она проведет здесь два дня, а потом переедет в номер отеля «Бююк Лондра», это рядом с клубом, где она будет репетировать.

– Но сегодня не думай об этом. – Он видел, как она позевывала украдкой, прикрывая рот ладонью. – Сегодня тебе следует хорошенько выспаться – мы приготовили для тебя одну из передних комнат, где ты сможешь слушать плеск волн.

Лейла встретила их в мраморном холле. Ее лицо озарилось светом при виде супруга, и, хотя она не поцеловала его, а лишь ласково положила ему на плечо ладонь, атмосфера между ними была заряжена током. У трех малышей, выглядывавших из-за ее юбки, были черные глаза Озана, обрамленные густыми ресницами, и крупные отцовские носы. Робко улыбнувшись Сабе, они бросились обнимать отца.

– Мисс Таркан, для меня большое удовольствие снова встретиться с вами, – сказала Лейла, протягивая ей прохладную руку. – Надеюсь, что вам у нас понравится. Мой супруг, – она направила в его сторону лукавый взгляд, – говорит, что он намерен сделать из вас звезду.

На следующее утро Лейла показала ей сад и дом. В эти минуты Сабе ужасно хотелось поделиться увиденным с матерью, во многом такой непредсказуемой, но постоянной в своей страстной, тоскливой любви к роскоши. «Невероятно! – бормотала бы она, разглядывая роскошный дом, который, казалось, плыл в это утро по спокойным волнам. – Ой, ради бога – ты только взгляни на это!» – восхитилась бы она при виде нежного мрамора в холле. Саба, вбирая в себя впечатления от этого дома, от его освещенных солнцем ковров, изысканных стен и распахнутых над морем окон, надеялась, что она унесет хоть что-то из этого с собой. Конечно, она не утолит этим голод матери, но все-таки ей будет приятно.

Что ее особенно поразило, когда она шла за хозяйкой по солнечным дорожкам, так это немыслимая аккуратность этих очень богатых людей, их внимание к деталям. Прекрасные террасные сады были разбиты в виде шахматной доски, где на клетках росли душистые травы и кустарники; маленький виноградник был посажен с математической выверенностью; в опрятнейшей конюшне, где Озан держал пони для детских прогулок и своих чистокровных арабских скакунов с милыми, вздернутыми носами и лукавыми глазами, возле каждой двери висели веревки с одинаково завязанными узлами, а каждая веревка была привязана к красным недоуздкам на медных крюках.

Когда они вышли из конюшни, под кипарисами появились три павлина. Саба вздрогнула, когда они заорали пронзительно, словно кошка, которой наступили на хвост.

Лейла засмеялась и впервые за все время немного «оттаяла». Безупречно вежливая, как и подобало хозяйке, она тем не менее держалась напряженно. Саба решила, что ей просто хотелось побыть наедине с супругом, который, вероятно, редко задерживался на одном месте дольше пары дней. Или, может, она думала обо всех вечеринках, которые он планировал устроить в ближайшие недели, может, она устала от его обычая собирать у себя людей.

– У нас тут останавливались многие певцы, – сообщила она Сабе и добавила: – Со всего мира. – Как и Озан, она старалась подчеркнуть их космополитизм.

После ланча Сабе сказали, что она может отдохнуть в своей большой и светлой комнате, выходившей окнами на Босфор. Высокая бронзовая кровать, накрытая шелковым с золотым шитьем покрывалом, стояла так, что Саба видела море, не отрывая головы от подушек, – и чувствовала себя как в каюте океанского лайнера. Над кроватью висел канделябр из розового стекла, дверь в конце комнаты вела в роскошную ванную комнату из каррарского мрамора, с медными кранами и душем. За ланчем Озан похвастался, что в свое время нанял во Франции архитектора «высшего класса» для модернизации дома и установки сантехники и что его дом намного более современный, чем многие замечательно красивые, но обветшавшие дома, где когда-то жили первые лица Османской империи.

Опершись на локоть и глядя в дремотной неге на море, Саба словно перенеслась на страницы «Тысячи и одной ночи». Все это было так далеко от Помрой-стрит с линолеумом и покрывалом из шенилла, с папиными чемоданами на узком гардеробе. На краткий миг песня показалась ей волшебным ковром-самолетом, способным перенести тебя в такие места, о которых ты не смела и мечтать. Но и свалиться с такого ковра-самолета тоже можно запросто…

Единственным ее огорчением были мысли о Доминике – у нее сразу холодело под ложечкой.

Она проспала два часа. Когда проснулась, луна лила свой свет на черную воду, а вдалеке виднелся темный азиатский берег со светящимися точками окон. Плескались волны, звучала музыка на паромах, возвращавшихся к Галатскому мосту. Она оказалась так далеко от своей нормальной, привычной жизни, что словно повисла на тонкой нитке между мечтой и кошмаром. Ей вспомнились истории Тан о трупах убитых женщин из гарема султана, плававших в заливе Золотой Рог. Потом она снова думала о Доминике и о несметных морских милях, разделявших их сейчас. Он снова летал, снова подвергал свою жизнь опасности.

Теперь ей было мучительно больно вспоминать их комнату на Рю Лепсиус. В то последнее утро она открыла глаза и обнаружила, что он не спал, что он целовал ее волосы. Она повернула к нему лицо, и они удивленно и серьезно поглядели друг на друга, без шуток, глаза в глаза. А потом был долгий, медленный поцелуй.

Что теперь он думает про нее?

На следующий день, после вкусного завтрака, состоявшего из свежих фруктов, йогурта, круассанов, яиц и горячего кофе, ее пригласили наверх, в кабинет Озана – на их первое «совещание». Озан сидел за большим мраморным столом, на нем были очки в массивной роговой оправе, укрупнявшие его черные глаза. За окнами сверкали воды Босфора. Комнату наполнял резковатый лимонный запах лосьона после бритья.

– Садись, – сказал он. Саба отметила, как переменилось его поведение. В Александрии он был шумный и радушный: хлопал по спине знакомых, наливал до краев вино и щипал детей за щеки. Здесь он с головой погрузился в бизнес и думал только о делах.

Он раскрыл ежедневник.

– Сегодня мы отвезем тебя в отель в Бейоглу, – сообщил он не то чтобы жестко, но и не ожидая ее согласия. – Это симпатичный район Стамбула. Через три дня мы устраиваем здесь, в этом доме, вечеринку для моих друзей по бизнесу и, может, их подруг. – Он бросил на Сабу краткий взгляд. – Я хочу, чтобы ты спела для них. Что-нибудь бодрое. После этого ты споешь в клубе под названием «Мулен Руж», а потом, пожалуй, в Анкаре – там у меня есть бизнес. Сегодня я уточню все даты. – И он что-то нацарапал в ежедневнике золотой ручкой.

Значит, не неделя максимум, как предсказывал Клив. У нее снова появилось жутковатое ощущение, что она куда-то скользит и ничего не может с этим поделать.

– Сколько будет репетиций? – спросила она. Ей не нравилось, что Озан распоряжался ею, будто механической игрушкой. – Я не могу петь холодно и скучно для ваших друзей. Я хочу, чтобы все получилось хорошо.

– Знаю-знаю. – Его строгое выражение смягчилось – он хотел показать, что понимает и уважает правила, действующие в искусстве. – Об этом не беспокойся – у музыкантов уровень очень высокий, сама увидишь, так что дай-ка мне подумать… – Выпятив губы, он снова заглянул в свои записи. – Сегодня ты репетируешь с ними, но до этого Лейла пройдется с тобой по магазинам – она знает все лучшие места в Бейоглу. Ты можешь купить себе платья, я оплачу.

– У меня есть платья, – заявила Саба.

– Знаю. – Он снял очки и взглянул на нее. В его глазах впервые сверкнул интерес. – Но ты можешь добавить к ним новые, если захочешь, – мягко сказал он, уселся поудобнее и продолжал что-то писать. – Вечеринок и приемов будет много. Я хочу, чтобы ты хорошо выглядела.

– Спасибо, у меня все в порядке, честное слово, – сказала она и подумала: «Черт побери, Клив, ты говорил, что такого не случится». – Я привезла платья с собой.

– А-а. – Он откинулся назад, наклонив стул под рискованным углом, и направил на нее оценивающий взгляд, словно участник аукциона, прикидывающий, какую сделать ставку. – Ты что, из этих новых женщин? – Он загадочно улыбнулся. – Как они там называются… суфражистки?

– Не такие уж они и новые, – возразила Саба. – С тех пор мы все немножко продвинулись вперед. – Она улыбнулась, чтобы не задеть его. – Да и не обязательно быть суфражисткой, чтобы предпочитать свои собственные вещи.

Он игнорировал ее заявление.

– В общем, если увидишь что-то подходящее, скажи Лейле. Она тоже свободомыслящая женщина, – добавил он. – Но при этом счастлива здесь. – Он раскинул руки, как бы охватывая кабинет, вид из окон, сверкающие стекла шкафов с коллекцией восточного искусства. Снизу послышался заливистый детский смех.

– Неудивительно, – заметила Саба. – Тут потрясающе красиво.

Снова его губы странно скривились – почти с ухмылкой.

– А когда все твои выступления закончатся, – продолжал он уже серьезно, – я с большим удовольствием свожу тебя в деревню, где жила твоя семья. Она недалеко – может, ты найдешь кого-нибудь из твоих родственников. – Когда он это сказал, она представила себя в виде дерева – например, одного из древних кедров, росших вокруг яли. Может, правда в земле остались родные корни? Мысль показалась ей маловероятной, но, как ни странно, утешала.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Я бы с удовольствием там побывала.

Вернувшись в свою комнату, она обнаружила там граммофон из орехового дерева и радиоприемник – огромный, с гофрированной тканью на передней стенке и зелеными огнями на шкале. Рядом с ними Озан оставил стопку пластинок, которые привез из разных стран, – он часто упоминал об этом. Там были Фэтс Уоллер[120], Дюк Эллингтон, Билли и Элла, Дина Вашингтон[121]. А еще две турецкие певицы, о которых Саба никогда не слышала. Когда она включила приемник, сначала раздался треск, будто пламя пожирало сухой хворост, а потом хлынула мелодия танго.

Саба с волнением крутила ручку, и, наконец, в арабское завывание вклинился английский диктор: «…это Бела Барток[122], «Румынский танец». Пока она одевалась, приемник был настроен на ту же станцию, звуки приплывали и удалялись. Наконец, в начале нового часа радио пикнуло, и спокойный голос сказал: «Би-би-си передает из Северной Африки. Сегодня Королевские ВВС и пять пехотных подразделений вступили в бой с «Люфтваффе» в шестидесяти милях к западу от Александрии, на краю Западной пустыни. Данными о потерях мы пока не располагаем».

Она затаила дыхание, боясь что-то пропустить. Но вот эти слова: «Данными о потерях мы пока не располагаем». То, что погибшие были, само собой подразумевалось.

Когда кошачьи завывания возобновились, она выключила радио и легла на кровать. Впервые в жизни она испытывала неприязнь к самой себе и своему ремеслу певицы. Когда-то пение казалось ей таким простым, чистым и естественным занятием. Теперь же оно превратилось в каннибала, пожиравшего ее сердце. Она уже понимала, что последствия неизбежны. Ее увлечение заставляет страдать окружающих, разбивает ее собственную жизнь. Глупо, что она не понимала этого прежде.

Прогоняя невеселые мысли, она снова включила приемник. Опять зазвучали турецкие танго – дерзкие и вкрадчивые, с лихими ритмами, с долгими синкопами. По словам Озана, в Стамбуле все сходят по ним с ума, и скоро она тоже споет несколько песен в ритме танго. Она выключила радио, пошла в ванную и разделась.

Встав под струи воды, она прижала лоб к холодному мрамору и закрыла глаза. К черту все, сейчас нужно работать и работать. Без работы, без песен она никому не нужна.

В тот день Лейла отвезла ее на первую репетицию. Они приехали рано. В элегантном вестибюле отеля «Пера Палас» они пили кофе и ели легкое, как пух, миндальное печенье, а шофер в униформе терпеливо дожидался их на улице.

Лейлу, одетую сегодня в строгий костюм от Шанель, с двойной ниткой жемчуга на шее, администратор встретил поклонами и угодливыми улыбками.

В середине ни к чему не обязывающего разговора о нарядах и туристических достопримечательностях, которые надо посмотреть Сабе, Лейла вдруг выпалила:

– Тебе нравится твоя жизнь?

Она вытерла салфеткой уголки губ и ждала ответа, пристально глядя на Сабу.

– Моя жизнь? – удивилась Саба. В машине их разговор не выходил за рамки вежливых формальностей. – Ну да, нравится. Во всяком случае, я так думаю.

– И у тебя не было никаких проблем с твоей семьей?

– Ты о чем? – Саба уже ловила на себе озадаченные взгляды Лейлы, словно была для нее загадкой, которую та хотела, но никак не могла разгадать.

– Ну… в общем… ну… они не возражали против того, чтобы ты пела? – Лейла достала из жемчужного портсигара черную сигарету «Sobranie». – Или чтобы ты ездила одна? Вот, бери, пожалуйста! – Она подвинула к ней сигареты.

– Нет, спасибо. – Саба бросила курить, потому что кашляла от сигарет. – Мы живем в Уэльсе. – Она тут же решила ничего не говорить Лейле об отце; она недостаточно хорошо ее знала и опасалась, что расстроится и начнет нервничать. – Там люди любят песни, любят петь.

– Мы тоже любим. – Лейла похлопала ее по руке своими холеными пальцами с маникюром. – Женщины у нас молчали до Ататюрка. – Она рассказала Сабе, что Ататюрк, умерший четыре года назад, был их вождем, при нем начались демократические перемены и модернизация Турции. До него женщины могли петь и танцевать только друг для друга, в хамамах, турецких банях, но он выпустил их из клеток – после многовекового запрета они могут петь и танцевать публично. Какое это было облегчение! Какая радость! Теперь лишь в некоторых бедных деревнях жизнь течет по старому обычаю. – Извини, я не хочу тебя обидеть, но там поющая девушка вызывает возмущение. Отцы бьют за это дочерей. В Анатолии есть целые деревни, где разрешено петь только мужчинам.

– Господи! – Саба густо покраснела. Ее отец, казалось бы, пропустил эту революцию, но после слов Лейлы ей стало многое понятно.

– А как ты познакомилась с мистером Озаном? – спросила она, желая нарушить неловкое молчание.

– В Лондоне, перед войной. – Лейла вытянула ноги и разглядывала свои безупречные туфли. – Вообще-то, я училась на врача.

Саба постаралась скрыть удивление.

– Врач! Как замечательно – и теперь ты лечишь людей?

– Нет, я никогда не работала.

Они настороженно посмотрели друг на друга.

– Тебе понравился Лондон? – через некоторое время спросила Саба.

– Нет, извини, совсем не понравился. – Лейла улыбнулась и покачала головой. – Я была ужасно одинокая, и мне было так жалко хозяйку дома, в котором я жила. Она англичанка, знакомая моего отца, такая занятая! Все время – цветы, прислуга, кухня, ни минуты покоя! По-моему, она тоже была одинокая – дети в интернате, муж постоянно на работе, дома никого из близких, ни бабушек, ни тетушек – никого. Кажется, она не знала, что и со мной-то делать.

– Наверно, ты была счастлива, что встретилась с мистером Озаном?

– Это было словно чудо. Он ходил в театры, делал сотню дел одновременно, как и теперь. – Она нежно улыбнулась. – Я училась на первом курсе в госпитале Святого Фомы. В моей семье я первая поехала учиться в Англию. Мой дед был ужасно недоволен и не разговаривал со мной, но зато мой папа очень прогрессивный.

После этих слов Саба с огорчением подумала, что ей следовало бы обратить внимание на эти признания жены мистера Озана – записать, потом приколоть булавкой к своим панталонам. Но она уже начинала понимать, что шпион из нее никудышный.

– Мы встретились с Зафером на вечеринке у лондонских друзей моих родителей. У нас начался роман, а через год мы сыграли свадьбу… Нет, нет, благодарю, – остановила она официанта, который принес новое блюдо с пирожными.

– Ты огорчилась? Ну, из-за того, что не закончила учебу.

– Нет, ничуть. – Лейла ответила так быстро, что Саба испугалась, не перешла ли она границу допустимого. Они обе вздохнули и опустили глаза.

– Ну… впрочем, вспоминаю очень редко… пожалуй, не слишком. – Лейла добродушно улыбнулась собственной непоследовательности. – Правда-правда, мне нравится медицина, но мои родители были очень довольны, ведь Зафер такой хороший человек, да еще такой успешный. Теперь у меня есть семья, дети. – Ее глаза сверкнули. – Я еще ни разу не пожалела о своем выборе… Теперь вопрос к тебе: мы сейчас, перед твоей репетицией, выпьем еще кофе или пройдемся по магазинам? Кстати, – пробормотала она, когда они встали, – мне кажется, тебе не нужно рассказывать мистеру Озану, что я откровенничала с тобой о таких вещах.

Они многозначительно переглянулись.

– Не думаю, что он стал бы возражать, – продолжала Лейла, стряхнув с юбки крошки, – но мы с ним никогда не говорили на эту тему, да я почти и не думала об этом.

После кофе они пошли в отель «Лондра», где Фелипе Ортиз, руководитель джаз-банда, ждал Сабу в холле под огромной пальмой. Фелипе, маленький, щеголеватый, с зачесанными назад и смазанными бриллиантином волосами, сообщил Сабе, когда они поднимались по мраморной лестнице, что он наполовину испанец и наполовину еврей и, как многие евреи, бежал два года назад из Германии. До этого он выступал по всей Европе – во Франции, Италии, Испании. Наверху зазвучал саксофон, и Фелипе ускорил шаг.

Несмотря на свою тщедушность, он излучал уверенность, как лампа излучает свет. Он сказал Сабе, что они будут репетировать по два часа в день, утром. Им предстоит много чего сделать. На вечеринках и в клубах Озана публика бывает самая разная: испанцы, евреи, греки, русские эмигранты и французы из свободной территории Франции. Турки, обожающие танго, не слишком жалуют новый джаз, французы обожают его; немцы сентиментальны и любят музыку типа «умпа-умпа» и, конечно, – тут Фелипе неумело передразнил акцент кокни – «бессмертную «Лили Марлен». Потом он вручил Сабе для ознакомления пачку нот, и они кратко обсудили темп и регистры, назвали песни, которые им нравились. Саба спела ему a capella несколько песен.

В комнату вошел, шаркая, толстый барабанщик с сонными глазами. Его звали Карлос. Фелипе кратко представил ему Сабу, музыканты сыграли бодрую версию «Ты у меня в душе»[123], и дело пошло.

Когда песня закончилась, Фелипе, кажется, был доволен: «очень хорошо» – говорили его безупречные брови. Далее последовало залихватское турецкое танго под названием «Mehtaph Bir Gecede», что, по словам Карлоса, означало «В лунную ночь». Саба пыталась подпеть, но не смогла. Успех к ней пришел после паузы, когда Фелипе, спокойно перебирая струны гитары, сыграл джазовую версию композиции «Штормовая погода»[124].

– Давай. – Он взглянул на Сабу, и она запела под гитару. Пианист Клод добавил несколько мягких штрихов.

Не впервые Саба поразилась облегчению, которое ей приносило пение. Иногда только оно, и больше ничего.

– По-моему, в конце песни, – сказал Фелипе пианисту, – когда она поет про дождь, ты должен постепенно наращивать драматизм, вплоть до последнего такта. – Он продемонстрировал это на гитаре – шелковистую прогрессию нот, от которой у Сабы поползли мурашки удовольствия. Озан прав, музыканты великолепные. Фелипе остался доволен ею. В этот момент все остальное не имело значения.

После репетиции они спустились в помпезный бар, пили из маленьких стаканчиков турецкий чай и смеялись над двумя древними попугаями, которые сидели в клетке и, словно нищие старухи, бормотали турецкие ругательства. Фелипе курил сигариллу. Он сказал Сабе, что после войны их джаз-группа надеется снова поехать на гастроли и им понадобится вокалист. Северная Африка, Европа, может, Америка; они тут получили предложение от отеля «Тропикана» на Кубе, где играли до войны; сказочное было время, добавил он с печальной и мечтательной улыбкой. Названия стран пьянили ее, как наркотик.

– Мистер Озан нам очень помогает, – добавил Фелипе.

И вот теперь, вдобавок ко всем сложностям этого дня, она поймала себя на том, что с дрожью восторга ждет, когда начнутся концерты.

Глава 33

Он перечитал письмо, порвал его пополам и сжег эти половинки на пламени зажигалки.

«Дорогой Дом, – писала Арлетта своим детским почерком, – я надеюсь, ты не возражаешь, что я так к тебе обращаюсь. После того как Саба уехала, я не слышала о ней ничего, ни единого слова, и я волнуюсь. Может, она перешла в другую группу, или уехала куда-нибудь на другой фронт, или вернулась в Англию. Ее направили в Алекс записываться для какой-то там радиопередачи. Я написала ей, но она мне не ответила, а наша маленькая группа распалась из-за болезней, несчастных событий и пр. Думаю, она даже не знает, что наш бедный старина Вилли, комик, умер прямо на сцене. Впрочем, он всегда хотел умереть именно так. Я пыталась найти Янину, нашу танцовщицу, но она уехала, думаю, что в Индию. Сейчас, как ты понимаешь, трудно поддерживать связи.

Мне жаль, что я ничем не могу тебе помочь. Если я что-то услышу о Сабе, я обязательно сообщу тебе об этом. Мне ужасно ее не хватает, она веселая и очень талантливая. Если ты что-то узнаешь о ней, пожалуйста, сообщи мне.

Всего тебе хорошего,

Арлетта Сэмсон».

Его немного утешили (хотя он понимал, что это нехорошо и высокомерно) школьный почерк и грамматические ошибки Арлетты. Актеры – публика поверхностная, необразованная, ненадежная и легкомысленная. Он заблудился, словно человек, попавший в зеркальный лабиринт. Мечты никогда не сбываются, если они слишком нереальные.

Летный опыт научил его видеть изъян в мышлении большинства людей. Люди видят фрагменты реальности и строят на их основе общую картину мира. Когда они с Барни и Джеко учили первые правила навигации, их инструктор проревел им пять слов – компас, магнитный, девиация, вариация, точный – и они проорали в ответ мнемоническую фразу «Коровье молоко дает вкусный творог». Не очень понятную посторонним, но принцип разумный: то, что кажется реальностью, может тебя обмануть. Гора, которая прячется за пушистым облаком, грозит тебе гибелью – нырнув в него, ты разлетишься на миллион кусочков. Цепочка звезд по правому борту может прикинуться желанными огнями аэродрома, а может танцевать, словно туземные девушки с гирляндами белых цветов. Никогда не принимай желаемое за действительное – как это случилось в их отношениях с Сабой.

Поэтому он написал небрежный, вежливый ответ Арлетте:

«Спасибо за письмо. Сообщи мне, если что-нибудь узнаешь. В обозримом будущем я буду находиться в тех районах, где размещены Королевские ВВС, так что письма лучше посылать либо в НААФИ в Вади-Натрун, либо в Веллингтонский клуб в Каире.

Желаю удачи,

Доминик Бенсон».

Вот и все.

Глава 34

Когда Саба вошла 1 сентября в вестибюль отеля «Бююк Лондра», клерк вручил ей конверт с нотами песни «Ночь и День». Под обложкой нот лежала записка, написанная карандашом.

«Мы можем встретиться завтра по адресу улица Истикляль, 43. Я живу на втором этаже рядом с французской кондитерской. Поднимись по лестнице и сверни направо. Я буду там с 10:30.

Кузен Билл».

Она с облегчением прочла эти строчки. Значит, она находилась тут не зря и скоро вернется в Северную Африку, а там все объяснит Дому. В это утро, лежа в благоухающей роскоши своего номера, она затаила дыхание, услыхав спокойный голос диктора Би-би-си: «Сегодня в Западной пустыне, где действуют Королевские ВВС, снова продолжались сильные авиационные бомбардировки».

Как всегда, сводки были намеренно туманными, но мозг Сабы быстро заполнил пробелы. Дом мог быть сейчас где угодно: страдающий, отчаявшийся получить помощь, а она тут нежилась в роскошном номере с розовым канделябром над кроватью, персидскими коврами и пушистыми белыми полотенцами в ванной. Из окна открывался вид на бухту Золотой Рог с плывшими по ней пароходами, на стройные минареты на горизонте. На завтрак она пила свежий апельсиновый сок и ароматный кофе со свежими круассанами, а еще она все время – что уж тут лукавить – с восторгом думала о репетициях со своей новой джаз-группой.

Если бы она могла забыть про Дома (чего она, конечно, не могла) и про войну, то эта неделя была бы в профессиональном отношении одной из самых интересных в ее жизни. Это ее немного смущало.

Фелипе, несмотря на сонный взор, щегольские усы и пьяноватую манеру держаться, был самым интересным музыкантом, с каким ей доводилось петь. Когда-то он начинал с фламенко в баре на задворках Барселоны и мог исполнить буквально все – старинные народные мелодии, джазовые стандарты и популярные эстрадные песни – с элегантной небрежностью, за которой скрывались точность и «нерв» его техники исполнения. Все музыканты в группе боготворили его, старались ему понравиться и прощали ему взрывы ярости, когда недотягивали до его требований. Перед войной, сообщил он ей своим надтреснутым от постоянного курения голосом, он жил в Германии, и у него была там семья. Озан услышал его впервые в Париже в казино «Гран Дюк» и потом задействовал свои связи, чтобы вытащить Фелипе из немецкой оккупационной зоны. Отсюда у них такая взаимная приязнь.

Общаясь с ним, Саба чувствовала прилив уверенности в себе, особенно после придирчивого Бэгли. Она обнаружила, что Фелипе доволен ею и принимал ее почти как равную, как певицу, способную учиться и далеко пойти. Никаких слов на этот счет не говорилось, но она видела подтверждение в его глазах, когда они пели дуэтом, и чем чаще она это видела, тем лучше пела.

Вчера, на их последней репетиции, он аккомпанировал ей на фортепиано. Она пела «Почему ты не можешь жить нормально?»[125], и у нее возникло очень странное чувство, знакомое, вероятно, только музыканту. За четыре-пять тактов они вошли в ритм, такой совершенный, что ей казалось, что она танцевала с умелым партнером. Всегда сдержанный, Фелипе закрыл глаза и завопил от удовольствия, а у нее потом еще долго ликовала душа. Ей ужасно хотелось повторить это вечером на концерте.

После завтрака она перечитала записку Клива, запомнила номер дома на улице Истикляль, а потом, понимая некоторую нелепость своих действий, принесла в свой номер коробок спичек и сожгла записку над унитазом. При виде исчезавших в водяной воронке черных хлопьев ее настроение улучшилось, но холодок под ложечкой так и не прошел. Неожиданно для себя она занервничала при мысли о том, что увидит Клива, да к тому же меньше чем через девять часов (она сосчитала это по своим наручным часам) начнется их первый концерт в доме Озана, и она будет там петь. Даже Фелипе вроде бы волновался. Его губы дергались, когда он пытался улыбнуться, – сейчас у него не было ни дома, ни другой работы. Вчера он предупредил всех, что Озан при всей его демократичности отчаянный перфекционист, и если концерт ему не понравится, он просто выкинет их из своего списка.

Днем она бродила по узким улочкам Бейоглу. Ей нравился этот старый район, его сумрачные переулки, где в мясных лавках лежали бараньи головы и аккуратно заплетенные в косичку потроха, где на прилавках овощных лавок красовались красные помидоры, темные баклажаны, толстые пучки зеленой петрушки, а в больших стеклянных банках, словно драгоценные камни, сверкали консервированные фрукты.

Она немного постояла, глядя, как две старушки щупали картофель и разглядывали яблоки с тем же суровым вниманием, как и Тан на Кардиффском рынке, а потом направилась на Истикляль, широкую торговую улицу с толпами модно одетых горожан, и там вскочила на трамвай. Вышла она не на той остановке, шагала пешком полмили, но потом нашла то, что искала: временное пристанище Клива – узкое, обветшавшее здание оттоманской постройки с витражными окнами, разместившееся между обувной лавкой и элегантной французской кондитерской. Она не представляла, что скажет ему завтра и чего ожидал от нее он. Эта часть ее нынешней жизни казалась ей фантастической, сомнительной. «Мне не нравится быть такой, какой я стала для Клива, – внезапно подумала она. – Меня это не устраивает – я не люблю оттенки серого».

На ланч она зашла в одно из скромных уличных заведений, где продавались лишь бёреки – мягкие пирожки с мясной, овощной или сырной начинкой, любимая отцовская еда. Сейчас она часто встречала на улицах, в трамваях смуглые, красивые, как у отца, лица с густой растительностью, которую требовалось брить дважды в день. Вчера она видела, как мужчина играл на улице с маленьким сынишкой, и почувствовала острый укол сожаления. Вот и у нее были когда-то счастливые времена: они с папой распевали песни, бегали украдкой за мороженым на Анджелина-стрит, но все закончилось постыдной и громкой потасовкой. Ее пощечиной – ведь она ударила его первая! – когда он порвал письмо из ЭНСА. Ее до сих пор пробирает ужас при воспоминании о том позоре. Конечно, она не простит себе этого до конца жизни. Вместе с тем ей надоело ждать его одобрения, его писем, которые она никогда не получит. Иногда ей казалось, что надо просто остановиться и перевести дух.

Стамбул, нравилось ей это или нет, снова вызвал в ее памяти образ отца, поставил перед ней вопросы, ответа на которые она не знала. Почему отец покинул этот прекрасный город с его мечетями, с бойкими, пахнущими пряностями базарами, с яркими картинами синего моря? Почему сменил его на холодные, серые улицы Кардиффа, где никто не говорил на его родном языке? Почему он не вернулся на родину? Что за источник кипящей злости чувствовала она в нем и боялась?

Позже, вернувшись в отель, она снова превратилась в певицу, а отец был изгнан из ее мыслей. Она стояла перед зеркалом в голубом платье, позаимствованном у Элли, и с дрожью думала о том, что до вечеринки у Озана оставались считаные часы. Какой ужас, зачем ей понадобилась вся эта нервотрепка? Зачем?

Она растягивала губы, чтобы лучше легла помада, румянила щеки, а в голове роился калейдоскоп мыслей. Сегодня вечером ее ждет позорный провал, она уже не сомневалась. Ведь она мало репетировала, да еще разволнуется. И набор песен странный, разнородный. Он удивит слушателей, о вкусах которых она не имела ни малейшего представления… Нет! Сегодня ее ждет триумф, ее пение понравится Озану, а потом будут Париж и Нью-Йорк. Дом тоже удивит ее сегодня – неожиданно появится во время ее концерта.

Потом она ехала на заднем сиденье машины, которую прислал за ней Озан. Сидела, закрыв глаза, и не видела ни луны, всходившей над заливом, ни рыбаков, ловивших рыбу с темных мостов, ни верующих, направлявшихся в мечеть, ни чистильщика обуви у ворот британского консульства, собиравшего свои щетки, чтобы идти домой. Она настраивалась на свои песни.

На площади Таксим к ней присоединились Фелипе и остальные – в элегантных смокингах, свежих белых сорочках, с бриллиантином на волосах. Фелипе поцеловал ей руку и объявил, что она выглядит сенсационно. Автомобиль спустился с крутой горы, повернул и помчался вдоль Босфора. Слева от них тянулся темный лес, где, по словам Фелипе, водились волки. Справа в сгущавшихся сумерках море отсвечивало медью, а огни паромов рассекали волны.

Дом Озана был великолепен – казалось, что он плыл по залитым луной водам пролива, сверкающий и величественный, словно океанский лайнер. Из него доносились мерные ритмы танго.

Лейла, обворожительно красивая, в изумрудах и бледно-зеленых шелках, приветствовала их у входа. Озан, сообщила она, весь день носился по дому и контролировал все: еду, сцену, гостевой список. Глядя в спину супруга, она закатила свои большие, черные глаза: что за человек! Чудовище!

Она отвела их в маленькую комнату на втором этаже, где музыканты сложили свои инструменты, а потом на кухню, где пять нанятых поваров и четырнадцать официантов ощипывали перепелов, рубили кориандр и укроп, толкли грецкие орехи и готовили для гостей дюжины восхитительных маленьких «мезе», закусок.

Повара засуетились вокруг Сабы, улыбались, кланялись и предлагали попробовать то и другое. Но Саба съела только маленькую пиалу риса и божественно вкусное рагу из цыпленка. Она снова нервничала, да и вообще очень редко ела перед выступлением.

– Пойдем! Пойдем! – Лейла тоже была возбуждена. Она за руку отвела Сабу наверх. В большом зале, обитом дубовыми панелями, было полно гостей; они разговаривали, смеялись. Свет дюжин маленьких свечей лился золотистым медом на шелка и атлас, на элегантных женщин с бриллиантами на лебединых шеях. В открытые окна светила луна.

Официанты сновали по залу с подносами. Звучал мужской смех, звенели бокалы. Горки розовых сигарет «Sobranie» лежали в хрустальных лотках. «О таких вечеринках мечтаешь в юности, – подумала Саба. – Мама бы упала в обморок от восторга».

– Кто эти люди? – шепотом спросила она у Фелипе.

– Да кто угодно, – шепнул он в ответ, и его усики пощекотали ей ухо. – Друзья Озана по бизнесу, киношники, писатели и оптовики, журналисты и дипломаты из посольств – по словам Лейлы, где-то сто пятьдесят гостей.

Появился Зафер Озан, осанистый и учтивый, в бархатном смокинге рубинового цвета, с галунами. Он двигался по залу, сканируя взглядом толпу, даря улыбки и поцелуи, пожимая руки, с чинным и сдержанным кивком принимал бесчисленные комплименты, словно говоря: а вы чего ожидали?

Он строго-настрого приказал Фелипе не начинать, пока гости не пообщаются между собой и не выпьют по паре рюмок. Ровно в десять часов он многозначительно взглянул в их сторону и постучал пальцем по циферблату. Гул толпы сменился полной ожидания тишиной. Открылся занавес, на сцену упал луч софита.

– Приготовились, – спокойно произнес Фелипе, обводя взглядом музыкантов, и, подняв красиво выщипанные брови, посмотрел на Сабу.

Дыши глубоко. Расправь плечи. Crepi il lupo!

И они начали. Первая песня, «Зу Зу Газу», была абракадаброй, сочиненной Фелипе для затравки. Карлос взял быстрый темп, пальцы Фелипе летали над гитарой, Саба прыгала, пела, приплясывала, растворяясь в экстазе; наконец, песня закончилась, зрители заревели и захлопали. Улыбка Фелипе сказала – сработало! Все незначительные, постепенные усилия на репетициях, когда накапливалась техника, делались и исправлялись ошибки, когда исполнители определяли, где придержать, а где отпустить темп, сделали свое дело. Песня прозвучала без всяких усилий, а вечер сразу сделался волшебным. Саба поняла, что не променяла бы даже на миллион фунтов стерлингов этот восторг от их безупречной работы.

Далее последовала «Извечная черная магия»[126]; Фелипе сложил губы трубочкой и выдал имитацию Сэчмо[127] и дувапбабаббинг. Потом была красивая турецкая песня «Прощальный поцелуй»[128] и, наконец, «Две любви»[129]. Сплошное удовольствие – Сабе нравилось все.

Свечи догорали, и зал погрузился в туманный полумрак; луна, похожая на гигантский спелый персик, висела над темной полосой азиатского берега. Рыбаки, наслаждавшиеся в своих лодках бесплатной музыкой, отправились по домам. С верхнего этажа доносился приглушенный смех. Фелипе сказал, что там для гостей приготовлены кальяны и полоски кокаина. Он и сам пару раз поднимался туда во время их перерывов. После полуночи джаз-группа, работавшая теперь как хорошо смазанный механизм, исполнила попсовые хиты: «Голубая луна» и «Ты сегодня прелестна»[130].

А Саба, глядя, как танцующие пары все теснее прижимались друг к другу, как целовались украдкой, почувствовала, как переполнявшее ее счастье в один миг перешло в тоску и тревогу. Каждой клеточкой своего тела она хотела танцевать с ним, чтобы его мягкие, блестящие волосы касались ее щеки, а сильные руки держали ее за талию.

Боже, прошу тебя! Сохрани его! Не дай ему погибнуть!

– «Эти нелепости»[131], – шепнул Фелипе. Она любила эту песню. На репетиции он показал ей, как на полтакта сокращать некоторые ноты, пояснив: – Иногда, чтобы зритель заплакал, надо заставить его ждать.

Когда песня закончилась, многие танцующие замерли в трансе и смотрели на Сабу. Потом захлопали. Она посылала в зал воздушные поцелуи с ладони. Фелипе улыбался ей, выставив оба больших пальца.

– Машаллах![132] – закричал Озан, поднимая на сцену. – Мисс Саба Таркан, моя певчая птичка. Между прочим, наполовину турчанка, – негромко сказал в микрофон Озан. Публика устроила ей громкую овацию, свистела и хлопала.

– Что ж, отлично, отлично. Потрясающе! – Клив довольно потирал руки, когда на следующий день Саба рассказала ему про вечеринку у Озана. – Первый барьер ты взяла чисто. Музыканты тебя приняли, Озан доволен, остальное будет уже легко и просто.

Они сидели в его квартире – безликой комнатке, такой же ободранной, как и в Александрии. В углу его чемодан, на шатком столе недоеденный кебаб, под ножку стола подложен выцветший экземпляр «Ле Монд».

– Но я перебил тебя, извини. – Он подался вперед. – Продолжай. Что было дальше?

Они пили турецкий чай из разрозненных стаканов. Саба посмотрела на часы. Одиннадцать.

– Я ненадолго, – предупредила она. – Мистер Озан хочет прокатить нас с Лейлой на машине. Он обещал показать мне деревню, где когда-то жила семья моего отца.

– В самом деле? – Клив вяло улыбнулся – это его не интересовало. Он отодвинул от себя кебаб. – Извини, тут беспорядок. Я снял эту квартиру пару дней назад – тут удобнее встречаться, чем в отелях.

– Это было еще до моего рождения, – продолжала Саба. – Пока я не приехала сюда, меня мало интересовало, где жили в Турции отец с бабушкой.

– То же самое можно сказать про большинство людей. – Клив выплюнул жесткий кусочек мяса на бумагу, скомкал ее и бросил в корзину. – Всех мало интересует, где жили и чем занимались родители до их рождения. – Он закурил сигарету.

«О тебе я тоже ничего не знаю, – подумала Саба. – Кроме широкой улыбки, шуток и задушевных разговоров о музыке».

– Итак, – сказал он, – расскажи о вечеринке.

– Подобного шика и блеска я не видела в своей жизни, – призналась она. – Мне просто глазам не верилось, что такое бывает.

– Некоторые из явившихся туда людей зарабатывают на войне колоссальные деньги, – сообщил Клив. – Главным образом за счет поставок сахара, соли, горючего. Прежде у них никогда не было столько денег, и они не стесняются их тратить. Так что там было?

– Мы выступали в общей сложности больше часа, – продолжала Саба, – а в перерывах мистер Озан просил меня, чтобы я танцевала с некоторыми гостями. По-моему, он гордился, что я турчанка и что я приехала на родину. Он всем рассказывал, как мне понравился Стамбул.

– Город в самом деле тебе понравился?

– Да, гораздо сильнее, чем я ожидала.

– А ты возражала? Ну, против танцев?

Саба замялась.

– Мне не нравилось, что Озан говорил мне, с кем танцевать, – от этого я чувствовала себя дешевой девкой… Но я не должна была обращать на это внимания, верно?

– Ты что-нибудь говорила?

– Нет – я слушала, что говорили мне.

– Молодец, умница. Ах да, когда ты вернешься, тебя наградят за это медалью.

Самодовольный болтун!

– И коробкой конфет?

– Не груби, Саба, и продолжай, пожалуйста. Все это чудовищно интересно. С кем ты танцевала?

– С торговцем табаком по имени Некдет из Леванта; от него пахло миндалем, и он говорит на семи языках. Еще был Юрий, жизнерадостный толстяк. По его словам, большинство пароходов, курсирующих по Босфору, принадлежат ему. Еще я танцевала с русским эмигрантом по имени Алексей, а фамилия что-то вроде «Белой»; он пишет тут книгу по экономике. Все ухаживали за мной.

– Серьезно?

– Нет. Он сказал, что Стамбул набит шпионами; все ждут, куда метнется Турция. И говорил это вроде как в шутку.

– Что ж, так и есть. Что-нибудь еще?

– Да. Там были четыре немецких офицера. Я танцевала с двумя. Это было ужасно, но я не подавала вида. – Она с беспокойством посмотрела на Клива и, видя его бесстрастное лицо, продолжала: – Я привыкла смотреть на них как на убийц, сбрасывающих бомбы на мирных жителей… И вообще, мне хотелось плюнуть им в глаза. Но вместо этого я мило улыбалась, и они тоже улыбались в ответ. Одного звали Северин Мюллер; он чем-то занимается в посольстве, но не уточнил чем. Он хотел говорить только о музыке.

– А-а. – Клив вскинул голову. – Сейчас он очень важная для нас фигура – новый атташе из посольства в Анкаре. Почему ты оставила напоследок самое важное? Ты разговаривала с ним?

– Так, я сказала лишь пару слов. Боялась – вдруг они поймут, что я англичанка.

Клив удивленно посмотрел на нее.

– Саба, тут полно вечеринок и официальных приемов, где под одной крышей с англичанами встречаются крупные немецкие военные. Я не хочу сказать, что они испытывают нежную любовь друг к другу, но они общаются, холодно улыбаются и все такое. Кроме того, у Озана ты в полной безопасности. Что-нибудь еще?

– Нет, это все. К концу вечера некоторые гости напились. Просили меня спеть «Лили Марлен». Я репетировала ее с Фелипе на немецком. Но Дермот… – Она решила высказать ему все, что накопилось у нее на душе. – Тут, конечно, хорошо, но я не хочу долго торчать в Стамбуле. Когда я вернусь в Северную Африку? – Она едва не перешла на крик, но заставила себя сдерживаться. – Ты понимаешь, что я говорю? Если у тебя есть для меня какое-то задание, я его выполню. Но я не шпионка, я певица.

Он крепко сжал ее руки и с осуждением посмотрел на нее, словно она без всякой причины впала в истерику.

– Милая моя! Дорогая Саба! – Он отечески поцеловал ее в лоб. – Кто спорит? Конечно, ты певица. И мы скоро отвезем тебя назад. Но прежде тебе нужно сделать кое-что очень важное. Вот почему я прошу тебя довести нашу операцию до счастливого – я очень на это надеюсь – финала.

Он наклонился к ней так близко, что Саба ощутила в его дыхании слабый запах сигарет.

– Слушай меня.

Где-то в доме стонал и скрипел древний лифт.

Клив сцепил пальцы и взглянул на нее.

– Саба, дорогая, ты стала участницей операции, которая проходит в Турции уже несколько месяцев. Фелипе – ключевая ее часть. Пока ты танцевала с немцами, Фелипе немного пошарил в гостевых комнатах Озана.

– Фелипе?

– Да, он один из моих ключевых агентов в Стамбуле. Вчера вечером он проверил, не оставили ли гости Озана по легкомыслию что-нибудь важное.

– Почему ты не сказал мне об этом раньше?

– Я говорю тебе сейчас. Сначала я должен был увидеть тебя в работе.

Она ощутила одновременно удовлетворение и страх: значит, у них были основания не доверять ей.

– Другие музыканты из группы знают об этом?

– Нет, никто не знает. А теперь, – Клив понизил голос, – вот следующее задание. Слушай меня внимательно. Год назад немецкий летчик Йозеф Йенке был сбит над Черным морем. Его подобрала турецкая полиция, привезла в Стамбул для допроса, и в соответствии с международным правом он не был отправлен в тюрьму, а попал в маленький пансионат под Стамбулом. Там с ним очень неплохо обращались – отпускали под честное слово на прогулку, нормально кормили и даже позволили встречаться с девушкой, впрочем, довольно странной. Через считаные месяцы Йозеф стал завсегдатаем германского клана. Немцев тут не очень много, и по очевидным причинам они держатся сплоченно. Он обаятельный парень, красивый, бравый, нравится женщинам, часто бывает тайком в ресторанах, а вообще мечтает снова летать и сражаться с Джонни из Британии. Такие вот дела. Теперь его приглашают на вечеринки, и он очень сблизился с неким Отто Энгелем, членом организации под названием «Остминистериум» – «Министерство Востока». Насколько мы можем судить, основная сфера их активности – черный рынок и прожигание денег.

Теперь перехожу к сути. – Клив поглядел вниз, словно кто-то мог сидеть на корточках под шатким столом. – Поскольку сейчас Стамбул стал самым важным в мире нейтральным городом, нам необходимо срочно поговорить с Йенке – он превосходно работал на нас, но мы думаем, что его дни сочтены. Мы подозреваем, что кто-то внутри «Министерства Востока» заподозрил неладное. Уже направлены запросы в его эскадрилью. Возможно, в скором времени выяснится, что он дезертир. Нам нужно как можно скорее вывести его из игры.

Клив опередил ее вопрос.

– Йозеф любит музыку и женщин. Он регулярно наведывается на домашние вечеринки в некий частный дом, который немцы арендуют в Тарабье, по соседству с их летним филиалом консульства. Один из знакомых Озана поставляет туда музыку, припасы и девочек, но сам бывает на вечеринках очень редко. Те междусобойчики очень неформальные, и трудно узнать точно, когда там появится Йенке, но он уже знает о тебе и знает, что ты там будешь выступать. Ты споешь там и, может, потанцуешь с кем-то из гостей, а в какой-то момент Йенке попросит тебя с ним сфотографироваться. И, если ты согласишься, это будет самой естественной вещью на свете – так поступают все звезды. Потом мы отрежем Йенке со снимка, – Стив пошевелил пальцами, изображая ножницы, – изготовим фальшивый паспорт и как можно скорее вывезем его из страны.

– Все за один вечер?

– Фелипе уверен, что это возможно. Ну, максимум за два вечера.

– Как я узнаю, что это он?

Клив достал из портфеля нотную тетрадь.

– Йенке захочет пофлиртовать с тобой и в какой-то момент поднимется на сцену. Ты дашь ему вот эти ноты, чтобы он мог спеть с тобой несколько строк. Это ноты к «Моей смешной Валентине». – Он полистал страницы и нашел зажим и отдельный листок. – Все инструкции написаны здесь невидимыми чернилами. Тебе надо лишь раскрыть тетрадь на нужной странице – он опытный и знает, что делать. Он заберет листок, когда будет готов к этому. Это не составит труда – все будут пить, а в зале будет полутемно.

С карниза взлетела чайка и скрылась в дымке. В доме по-прежнему стонал надрывно лифт. Где-то стукнула дверь.

– Я могу это сделать, – решительно заявила Саба, хотя в душе, как всегда, совсем не была в этом уверена.

– Саба, ты любишь свою страну? – тихо спросил Клив, пристально наблюдая за ее реакцией.

Она ненадолго задумалась. Любит ли она ее настолько, чтобы умереть за нее? Вообще-то, она никогда не задумывалась над смыслом слова «патриотизм», только знала – когда толпа поет «Пусть всегда будет Англия»[133] или «Иерусалим», ее сердце наполнялось гордостью. Но когда немцы сбросили бомбы на ее зеленую, милую родину, то ее реакция была вполне естественной.

– Да, – ответила она наконец. – Да.

– Молодец, хорошая девочка. – Он похлопал ее по руке. – Только я должен тебя предупредить, что вечеринки в Тарабье иногда бывают излишне раскованными. – Клив втянул щеки и испытующе посмотрел на нее. – Немцы там расслабляются. Но Фелипе будет присматривать за тобой, и, конечно, никто из немцев не захочет огорчить Озана, он слишком важен для них.

– А что потом? Ну, после этого задания? Я не хочу задерживаться здесь непонятно насколько.

– Что ты! Конечно, нет, – возразил Клив. – Мы вовсе не хотим, чтобы ты тут оставалась. Как только Йенке получит фотографию и бумаги, он уедет, а ты на курьерском самолете полетишь в Каир. Если ты захочешь вернуться в Стамбул после войны, я не сомневаюсь, что Озан предоставит тебе работу – к вашей обоюдной выгоде. Но слушай, Саба. – Его улыбка исчезла, он слегка нахмурился. – Решай сама. Ты уверена, что сможешь это сделать?

Она молча кивнула. В детстве ее самым страшным кошмаром был сон, в котором она выходила на сцену перед огромной аудиторией и обнаруживала, что забыла слова, забыла, в какой пьесе она играет и вообще кто она такая. Но сейчас уже невозможно было выйти из игры – и слишком поздно. Она уже приняла решение, поднялась по ступенькам и теперь стояла высоко на площадке вместе с Фелипе и остальными и глядела вниз. Она вздохнула полной грудью и взглянула на Клива.

– Я сделаю это, – сказала она.

Глава 35

Дом проснулся оттого, что огромная нога Барни двинула ему в ухо. Дождь размеренно барабанил по палатке. Ночью, проснувшись, он сонно отметил это. Но теперь дождь лил ровно и неустанно, и вода просачивалась под палатку. Одежда отсырела и даже намокла, а когда они выйдут наружу, там будет море грязи.

Он посветил фонариком на часы – 4:30, – закрыл глаза и попробовал вернуться в сон. Мальчишкой ему удавалось это без труда даже в холодных школьных спальнях, но теперь – нет. Во сне у него родилась двойня. Его сердце разрывалось от любви к этим младенцам с пухлыми, как у Будды, животиками, с глубокими ямочками на щеках и толстенькими, в складках, ручками. Он намыливал эти ручки, закрывая глазки младенцев от попадания мыла. Он вынимал их из ванночки и вытирал их нежную кожицу, обрабатывал их присыпкой, кутал в теплое одеяло и передавал их женщине, которая надевала на них пижамы и сажала к себе на колени. Когда малышей щекотали ее волосы, они фыркали и гулили, словно горный ручеек. Потом он усадил их на подушки перед камином. Их ясные голубые глаза устремились на него. Мы доверяем тебе, говорили они. С тобой мы в безопасности.

Ох, что за ерунда! Он вздохнул, открыл глаза, вышел, зажег сигарету и стал курить под брезентом снаружи, у входа в палатку. Глядя на море грязи вокруг, на серое небо, на немытые тарелки с засохшими остатками бобов, он с усмешкой вспомнил свой романтический сон.

Толстенькие детишки, толстый шанс. Смешно и стыдно, что он так мечтал о ней или о каком-то ее подобии. Не надо быть Фрейдом, чтобы понимать, что близнецы – это расставание, и он просто не мог себе позволить, чтобы все продолжалось в том же духе. С начала октября круглосуточные бомбежки велись с регулярностью прибытия пригородных поездов. Вчера, пролетая от Сиди-Баррани к их авиабазе, он, обалдевший и усталый до галлюцинаций, увидел пустыню как огромный лист гофрированной бумаги, на которой его самолет чертил длинные линии – туда-сюда, туда-сюда. Потом он спохватился, что, глядя на все это, совсем забыл следить за показаниями на приборной доске, больно ущипнул себя и запел, чтобы благополучно долететь до лагеря.

За последние недели, во время бесконечных боевых вылетов, они потеряли пять «Спитфайров» и двух пилотов; один механик разбился на джипе во время песчаной бури. Сегодня, если позволит погода, он планировал слетать в одиночку во временный ангар под Марса-Матрух и посмотреть, удается ли отремонтировать старые, латаные-перелатаные «спиты» и не станут ли они смертельной ловушкой для пилотов.

Вчера за ужином, когда Барни узнал про его планы, они яростно поспорили и, злясь друг на друга, легли спать. Такого Дом не мог и припомнить – ни в школе, ни в университете старина Барни не выходил из себя, нормально разговаривал, прямо не человек, а золотистый ретривер по кротости. Но усталость добралась и до самых стойких и уравновешенных, сделала их вспыльчивыми, лишила чувства юмора.

– Дом, брось ты это, – уговаривал его Барни. – Ведь за столько недель у нас первый день отдыха. – Приятель искушал его замечательной каирской альтернативой – холодным пивом вместо теплой бурды, которую они пили в пустыне; Дороти Ламур в «Сфинксе» (Барни покачал бедрами и очертил руками огромный бюст). Возможно, это их последняя увольнительная на долгий-долгий срок.

Все верно.

– Нам нужны «спиты», – мрачно возразил Дом.

Тоже верно – сейчас на счету был каждый борт. Уверенное заявление коммодора Бингли, что в сентябре они прогонят «Люфтваффе» из Африки, оказалось несбыточной мечтой, и теперь планировался новый «решающий» удар. Официального приказа пока еще не поступало, но в офицерских столовых и каирских барах только и говорили, что союзники высадят в Северной Африке самый масштабный морской десант, какие только знает история, а когда будут захвачены порты и побережье, быстро оборудуют аэродромы и базы наземного базирования. И тогда – чик-чик-чик, как в китайских шашках, – Италия окажется открытой для союзников, они получат превосходство в воздухе, и проклятая война скоро закончится. У Дома было сложное отношение к этому. Он и хотел, чтобы войне настал конец, и боялся этого. Как сможет он выйти из этой заварухи – из этой изматывающей нервы жизни, где тебя каждый день подстерегает смерть и уносит твоих товарищей? Жизнь после Африки. Жизнь после Сабы, пусть даже, как он часто себе напоминал, теперь он редко думал о ней.

Услыхав ответ Дома, Барни прервал свой глупый танец.

– Неужели ты серьезно думаешь лететь?

– Я не думаю, я полечу.

Последовало долгое, напряженное молчание.

– Ты глуп как пробка, Дом, – буркнул наконец Барни. – Ты ведь вымотался донельзя.

– Нет, я в норме. – Хотя он ужасно спал – ему постоянно чудилось, что он летит в своей боевой машине, его тело постоянно чувствовало вибрацию и сотрясения.

Сморщив лицо, Барни предпринял еще одну попытку.

– Не знаю, Дом, помнишь ли ты, что мой отец когда-то тренировал скаковых лошадей. Однажды он мне сказал, что существует очень тонкая черта между лошадью, которая замечательно прыгает, и абсолютной бездарью. Ты перешагнул через эту черту. – В глазах Барни вспыхнула злость.

Тяжело дыша, они смотрели друг на друга.

– Уж кому, как не тебе, это знать, – сказал, помолчав, Барни.

Он тоже видел, как падал Джеко. Перед полетом он отвел Дома в сторону и шепнул: «Скажи ему, чтобы он остался на земле, – сейчас он слишком несобранный». Он тоже слышал затихающие крики, когда машина крутилась в воздухе, как клочок обгорелой бумаги, и упала.

Они никогда не вспоминали об этом.

– Если ты хочешь обвинить меня в гибели Джеко, – сказал Дом, – не трать зря силы. Я и так делаю это каждый день.

– Дом, это глупо. – Лицо Барни стало грустным и озабоченным. – Он сам распоряжался своей жизнью – как мы все.

И Дому, глядя на Барни, чья огромная ступня свисала теперь с края койки, от всего сердца захотелось согласиться со словами друга, но это было невозможно.

– В общем, чего там говорить. – Лицо Барни стало холодным и мрачным. Он полез в карман за сигаретой. – Лети на чертовой машине.

В такие минуты Дом видел, как постарел его друг, как мало походил на прежнего веселого Барни. Теперь это был человек, на долю которого выпало много страданий.

– Вот и хорошо, – сказал Дом. – Привет от меня Дороти.

Прилетев в Марса-Матрух, Дом кратко переговорил с девятнадцатилетним механиком. Лицо парня было зеленым от усталости, он всю ночь ремонтировал «спит». Они быстро перекусили тем, что оставалось в открытых консервных банках. Доев последнюю ложку бобов, Дом натянул на себя сырой комбинезон, сунул под сиденье фонарик, карту, парашют и револьвер и полетел назад, надеясь засветло добраться до базы.

Серый свет дня, внизу пустыня, превратившаяся в кашицу навозного цвета. Гряда кучевых облаков на западе грозила новым дождем.

Он летел на высоте 15 000 футов[134], сосредоточившись на шуме мотора, когда услышал новый звук, поначалу еле различимый, – словно удар мухобойкой по картонке. Поглядев через фонарь вбок, он увидел черную тень «мессера». Тут же застрекотали выстрелы «та-та-та». Немец улетел.

Сначала он выругался, от души, но тут же пришла будничная, усталая мысль: «Ох, черт побери, опять». Сильно ли он пострадал на этот раз? Потом услышал свой голос, орущий: «Нет, не надо!» Челюсти разорвало рвотой, она забила маску. Кокпит наполнило едким дымом, от которого потекло из носа и глаз. «Восемь секунд, восемь секунд», – звучали в ушах слова. За восемь секунд надо отстегнуться, сорвать кислородную маску, достать парашют, перевернуть самолет и выпрыгнуть.

Пару секунд он возился с приборной доской, потом понял, что зря. Тогда он выдернул из-под сиденья парашют, сбросил фонарь и выпал в никуда, крича от отчаяния, так как парашют застрял между ног и не хотел раскрываться. Потом он долго-долго падал на накренившуюся землю.

Глава 36

Саба и Фелипе ехали на первый ангажемент в дом немецкой общины.

– Ты удивилась, когда мистер Клив сказал тебе про меня? – неожиданно спросил Фелипе.

– Да, очень, – призналась Саба. – Но одновременно испытала облегчение. Ведь я еще никогда не делала ничего подобного.

– Ты не нервничай. – Он похлопал ее по руке, слегка оцарапав длинными ногтями. – Люди там не хотят никаких конфликтов. Им надо развлечься, натрескаться жареными колбасками, выпить пива и забыть на вечер о войне. Так что тебе нечего бояться. И я не думаю, что наш пилот появится сразу. Придется подождать несколько дней.

Во время этих объяснений превосходный английский Фелипе слегка захромал. На красной атласной рубашке выступили пятна пота, от которых пахло спелыми фруктами.

Саба смотрела на мелькавшие мимо них темные деревья, на вечернее небо с первыми звездами и думала: «Вот бы его слова оказались правдой».

– Мистер Озан хорошо знает тех людей? – спросила она, хотя на самом деле ей хотелось узнать, доверяет ли ему Фелипе. Позаботится ли Озан об их безопасности?

Фелипе бросил на нее быстрый взгляд.

– Он знает здесь буквального каждого – всех полицейских, большинство немцев. Он очень влиятельный.

– Как вообще добиваются такого влияния?

– В Турции, если ты хочешь стать очень, очень влиятельным, я имею в виду действительно могущественным, ты должен крутить дела с политиками, только так, – пробормотал Фелипе. – На этой войне многие зарабатывают миллионы.

– Но ведь… – Саба опять встревожилась, но Фелипе перебил ее:

– Ладно – он очень хороший человек. Он хорошо к нам относится, а у нас есть и другие причины находиться здесь.

Автомобиль сбросил скорость, объезжая большую выбоину.

– Теперь, пожалуйста, слушай меня внимательно, – сказал Фелипе. – Я хочу еще раз пробежаться по нашему плану. Для них ты молодая турецкая певица, подружка Озана. Твои родители жили в деревне возле Ускюдара. Ты новенькая в моем ансамбле. Как называлась родная деревня твоего отца?

– Ювезли.

– Ювезли. Если кто-то спросит, нам надо это знать. Впрочем, не думаю, что это кому-нибудь интересно. Сегодня вечер знакомства с тобой – музыка, релакс. Мы неплохо проведем время. – Фелипе неуверенно улыбнулся. – Итак, мы выступим с двумя или тремя паузами – я сам решу по обстоятельствам, – а в перерывах сядем за столик, будем есть и пить. Возможно, тебя будут приглашать на танец, и это хорошо. Когда будешь танцевать, больше улыбайся и меньше говори, как можно меньше. Никто не удивится твоей робости, это нормально.

В салоне пахло потом и одеколоном Фелипе. Он потянул за свой галстук-бабочку.

– Сегодня что-то жарковато. Для осени жарковато – обычно в это время из России уже дует холодный ветер, он режет будто нож.

Он опустил стекло; в салон ворвался душистый ветерок, и Саба с удовольствием подставила свои разгоряченные щеки.

Фелипе сказал ей, чтобы она не впадала в панику, если он будет иногда исчезать. У него есть еще одна задача – составить детальный план дома и проверить, найдутся ли в той компании офицеры, небрежно хранящие вверенные им документы. Во время пауз он будет подниматься наверх под предлогом, что ему надо покурить или отлить. Если она увидит, что он ведет наверх женщину или перебрасывается солеными шутками с немцами, пусть не пугается. Ему надо казаться там своим парнем.

Маленькие огоньки, на которые они ехали, превратились в небольшую деревню. В машину вплыли запахи жареного мяса и специй, такие аппетитные, что у Сабы потекли слюнки – в суете и волнении она забыла поесть.

На краю деревни, возле кафе, освещенного керосиновой лампой, группа пожилых мужчин пила кофе. Чуть дальше, под шпалерой, увитой виноградом и жасмином, ужинала семья. Молодая женщина держала на коленях ребенка. Возле молодого мужчины стоял карапуз. Ослик жевал с довольным видом пучок свежих зеленых листьев. Эти люди жили в мире друг с другом и с окружающими.

– У них счастливый вид, – сказала она Фелипе. В этот момент семейное счастье показалось ей самой завидной вещью в жизни.

– Да. – Он нажал на педаль газа.

Внезапно она сообразила, что ничего не знает о личной жизни Фелипе. Обычно он не распространялся о себе, и они говорили о других вещах – о музыке, которая им нравилась, о планах на будущее, о музыкантах. Минуты настоящей близости наступали, когда он аккомпанировал ей на гитаре.

– Фелипе, тебе нравится такая работа? – спросила она. – Ну, понимаешь… та, другая работа в доме немцев… не музыка.

Она до сих пор не могла произнести слово «шпионить» – оно казалось ей надуманным, словно детская игра «понарошку», или, пожалуй, слишком пугающим, чтобы произносить его вслух.

– Нет. – Огоньки на приборной доске окрасили его лицо в зеленый цвет. – Нет! Мне это очень не нравится, но я все равно делаю. Мистер Клив сказал, что наш агент Йенке располагает важной информацией – и мне этого достаточно. Мы… – Внезапно он замолчал, потом тихо пробормотал: – Ненавижу я проклятых наци – я бы всех их перевешал.

В машине воцарилось гнетущее молчание. Саба не знала, что и думать. Потом Фелипе опять заговорил.

– У меня была жена… в Берлине… ее звали Рахиль. Красавица. Еврейка. У нас была дочка Наоми – такая же милая, как и мать, очень музыкальная. Ты чуточку похожа на нее.

– Пожалуйста, не надо… если тебе тяжело… Прости.

– Нет. Нет. Все в порядке. Надо было рассказать тебе об этом раньше. Я уехал на полгода на гастроли с ансамблем. Барселона, Франция, Мадрид. Все замечательно, ну, ты понимаешь. Вернулся в Берлин. Привез много подарков. – Он отпустил руль и развел руки, показывая, сколько всего привез. – Моя семья исчезла, квартира была разгромлена.

– Извини, я… – Она была готова убить себя за свой глупый вопрос. Фелипе был еще одним бродягой с разбитой жизнью, как Богуслав и акробаты. Ее просто черти толкали под руку: она задавала, казалось бы, невинные вопросы, а те детонировали словно бомба.

Салон наполнился сигаретным дымом.

– Не извиняйся. – Он тяжело вздохнул. – Не надо. Тебе нужно было знать, почему я это делаю – зря я не рассказал тебе. После всего случившегося у меня не осталось выбора. Если бы я остался в Берлине, меня бы арестовали – ведь я наполовину еврей. Тогда я поехал в Стамбул. Не уверен, что это был правильный выбор, но я только знаю, что без этого, – он похлопал по гитаре, – я бы свел счеты с жизнью.

Он что-то тихонько запел – то ли чтобы закончить тягостный разговор, то ли испытывал облегчение оттого, что чуточку излил душу. Когда они подъехали к белому дому в Тарабье, на его лицо снова вернулось деловое выражение.

Фелипе стал искать место парковки, а Саба оглядывалась по сторонам. Дом стоял на поляне среди сосен и был обнесен высокой деревянной оградой, за которой росли невзрачные кипарисы, какие-то кустарники, иудины деревья и куда-то уходила грунтовая дорога. Никаких соседей, ни шумных, ни тихих. Вероятно, поэтому немцы и выбрали этот дом. По словам Клива, их официальная летняя резиденция находилась где-то недалеко, поэтому дом мог служить как бы неофициальным офицерским клубом, куда можно было привозить женщин, играть в азартные игры и неформально, без сковывающего протокола, общаться с местной бизнес-элитой.

Возле дома уже стояли автомобили – «Бьюик» с германскими номерами и «Опель». На высоких окнах с белыми переплетами были задернуты шторы; сквозь них чуть просачивался красноватый свет.

Фелипе выбрал место возле железных двустворчатых ворот, поставил машину на ручной тормоз и посмотрел в зеркало заднего вида.

– Если что-то пойдет не так, я попрошу тебя спеть «Может быть…»[135]. Это старая испанская песня, ее никто не знает и не закажет. После этого мы спокойно свалим отсюда. Скажем, что нам захотелось подышать воздухом или выкурить сигарету. Никакой паники, никаких криков. – Еще он сказал, что всегда ставит автомобиль как можно ближе к воротам. – Я говорю это тебе так, на всякий случай. Все будет нормально.

Его атласная рубашка намокла от пота – он надел смокинг, чтобы это прикрыть, и взял с заднего сиденья гитару и пачку нот. Его спокойствие казалось неподдельным, и Саба старалась брать с него пример. У нее пересохло во рту, когда они шли по хрусткому гравию на первый маленький концерт перед врагами. Когда она думала о немцах, ей представлялись монстры – садисты, насильники, убийцы, – и, несмотря на заверения Фелипе, ей было очень страшно.

Дверь открыл Отто Энгель, улыбчивый мужчина с бычьей шеей, в атласном домашнем жакете, на котором виднелись винные пятна. Фелипе уже сказал Сабе, что Энгель – сотрудник немецкой секретной службы, что у него есть прозвище – Министр развлечений. Он и его приятели держали любовниц и, конечно, устраивали вечеринки. Германская секретная служба, в отличие от британской, по слова Фелипе, не была централизованной, а состояла из множества отделов, которые плели интриги и воевали между собой.

При виде артистов цветущее лицо Энгеля озарилось радостью. Он хлопнул в ладоши и издал громкий, гулкий смех, какой стирает улыбку с твоего лица. Фелипе, бегло говоривший по-немецки, представил Сабу с видом мага, извлекающего из шляпы нечто заманчивое для зрителей. Он сказал, что в ближайшие вечера они будут выступать вдвоем – из-за желудочного недомогания остальных. Немец прикрыл глаза, приложился губами к руке Сабы и одобрительно посмотрел на Фелипе, словно говоря «молодец, правильно».

Мысленно повторяя присловье Элли: «Перо на голове, хвост позади, без паники», она вошла в дом.

Что-то громогласно вещая, Отто вел ее под руку через синюю от дыма комнату с низким потолком. Там смеялись, пили, разговаривали около двадцати молодых людей. Ей показалось, что они выше ростом, чем многие из ее знакомых парней; некоторые были очень хороши собой, с сильными, атлетичными фигурами и правильными лицами. Были там и две-три юных блондинки в туфлях на высоком каблуке и дешевых на вид платьях. При виде Сабы голоса замолкли. Мужчины улыбались ей, обменивались между собой игривыми комментариями.

В дальнем конце зала, в эркере, была сооружена маленькая сцена. Но Энгель хотел сначала накормить их возле шведского стола, ломившегося от сыров, паштетов, немецких колбас и всевозможного спиртного. Он так суетился, что даже вспотел.

– Сначала мы выступим. – Фелипе располагающе и беззаботно улыбался, словно не знал никаких трагедий в своей жизни. – А выпьем потом.

Поправив галстук-бабочку, он направился к сцене.

– Начнем, бэби-и-и. – Он оскалил зубы, подражая ухмылке Сачмо, которая всегда забавляла Сабу.

Вскоре они уже скакали по сцене под «Зу Зу Газу». Сначала Саба держалась напряженно, но вскоре ее захватили галопирующие гитарные ритмы. Ей нравилось выступать вот так, вдвоем, без барабанщика и пианиста.

Два примитивных прожектора, установленные возле сцены, светили слишком ярко. Перед следующим номером Фелипе повозился с ними и сделал освещение сцены более спокойным и мягким. Теперь они с Сабой сидели в круге света, а вокруг была тень. Он ласково, заговорщицки улыбнулся Сабе, словно говоря «мы это можем», и заиграл шелковистую версию «Бесаме Мучо». Он что-то сказал по-немецки группе парней, молча застывших вокруг пивного бочонка, и она поняла – он объяснил им, что эту песню о поцелуе написала мексиканская девушка, которую никогда в жизни никто не целовал. Парни одобрительно заревели.

– Бесаме, бесаме му-учо… – Саба сидела на табурете, наслаждаясь искусной игрой Фелипе, и сканировала взглядом зал. Никаких монстров, по крайней мере явных; просто эти парни, оказавшиеся далеко от дома, с надеждой глядели на нее голодными глазами. Она чувствовала себя на сцене огромным зеркалом, которое могло держать их под контролем и заставлять чувствовать то, что нужно ей. Уже один или двое из них выпятили губы, как дети, ждущие, когда мамочка поцелует их перед сном.

В зале выделялся молодой мужчина, высокий блондин с чувственным, страдальческим лицом. Саба понимала, что он разглядывал ее – пристально, но украдкой. Когда в перерыве она спросила у Фелипе, не тот самый ли он пилот, Фелипе ответил, что нет.

– Этого мужчину зовут Северин – Северин Мюллер. Ты танцевала с ним на вечеринке у Озана, помнишь? Он работает в посольстве в Анкаре.

Йенке сегодня не будет, – добавил он и учтиво улыбнулся, то ли зрителям, то ли ей, перебирая гитарные струны. – Через пять минут я поднимусь наверх – а ты оставайся тут и пой.

Она сделала как он сказал, но ей было страшно. Она спела две турецкие песни, покачивая бедрами, и видела, что высокий блондин слегка хмурился, словно говоря: «Это не моя музыка». Когда она допела, он холодно похлопал, а затем игривым жестом, так не вязавшимся с его нервным, умным лицом, коснулся своих губ длинными пальцами и послал ей воздушный поцелуй.

Успех Сабы и Фелипе был полный. Немцы просили их приезжать еще. Казалось, эти люди, оказавшиеся в безликом доме, далеко от родных и семей, в чужой стране, нуждались в какой-то магии. Но эти вечеринки казались Сабе какими-то странными. Там было чудовищное количество еды – жареные колбаски, копченая красная рыба, сыры, ветчина и сосиски. Спиртного тоже было море – ящики с шампанским «Боллингер» под столом, шнапс, бочонки с немецким пивом. Женщины – разбитные секретарши из местных посольств, пышные блондинки; русские эмигрантки – бледные девицы с широкими скулами, к которым немцы, казалось, питали особенную слабость.

Ее собственным удовольствием стало петь вместе с Фелипе; в эти минуты она поразительно легко забывала обо всем. Когда они ехали по пустынной дороге на очередной концерт, он учил ее новым песням – Брехта, какого-то кубинского композитора, он напел ей прелестную испанскую песню «Роза и ветер»[136], негритянскую версию «Поезд Чух-чух»[137], которую он слышал в клубе Гарлема. Как-то вечером он сказал ей: «Если ты делаешь ошибку в песне, помни о том, что каждый новый вдох – это новое начало и новый шанс».

Но магия действовала не всегда; иногда зал с его разрозненной мебелью, мигающими лампочками и скудной акустикой казался ей скоропалительной имитацией непонятно чего; глаза девиц, сидевших на коленях у мужчин, глядели остекленело и странно, а все происходящее приобретало качество кошмара. Иногда девушек уводили наверх заниматься любовью в импровизированных спальнях, где на настольную лампу «для атмосферы» был накинут красный шарф. В те вечера, когда женщин не было, мужчины собирались вокруг пивного бочонка и состязались, кто больше выпьет. Тогда Саба их почти что жалела – они были похожи на выросших, несчастных детей, стремившихся устроить себе хоть какой-то праздник.

Хорошо было то, что Фелипе постепенно сумел составить подробный план дома, а немцы, зачарованные музыкой и пением, казалось, ничего не подозревали. Постепенно Саба стала различать в зале главных «игроков» – это были белокурый Северин и Лягушонок Финкель, как они с Фелипе прозвали Отто Энгеля. Часто Отто вставал очень близко к ней, а его выпученные глаза шарили по ее фигуре – он мысленно раздевал ее.

Когда с ней флиртовали другие мужчины (они делали это более вежливо), она пожимала плечами и бросала на Фелипе, своего переводчика, беспомощные взгляды. Чаще всего они хотели сфотографироваться с ней, и она всегда соглашалась.

Однажды вечером Фелипе впервые оставил машину за воротами и заглушил мотор.

– Сегодня придет Йенке, – негромко сообщил он и показал на узкий промежуток между двумя кипарисами. – Там выломана доска в ограде – видишь? Если потребуется, так можно быстрее всего скрыться. Но это я говорю на всякий случай. – Он пожал плечами. – Обычно все проходит нормально.

И Саба поверила ему, потому что хотела верить.

– Откуда ты знаешь?

– От Клива. Вчера я встречался с ним.

– Вот и хорошо. – Ей уже надоели эти вечеринки. – Почему он так долго не появлялся?

– Не знаю. – Лицо Фелипе помрачнело. – Мне лишь известно, что они хотят отправить Йенке в Северную Африку. Клив что-то сказал про аэродромы противника. Война там сейчас в полном разгаре.

Саба похолодела. Ей было невыносимо больно думать о Доминике.

– Итак, сегодня вечером будем действовать. Паспорт. Давай повторим еще раз план действий.

Фелипе повернулся и взял с заднего сиденья нотную тетрадь. Одна из страниц держалась на зажиме.

– Для немцев его имя Йозеф Йенке. Он шатен, среднего роста, мускулистый. Будет одет в красный жилет. Он закажет тебе песню «Моя смешная Валентина». Ты посмотришь на меня, я кивну. Все нужные документы находятся на четырнадцатой странице. – Он протянул ей тетрадь. – Когда ты исполнишь песню, достань из нот эту страницу и оставь ее на пюпитре – он заберет ее позже, когда будет безопасно. Не отдавай ему в руки. Жди. После этого тебе останется лишь сфотографироваться с ним. Об остальном он позаботится сам. Все очень просто.

Фелипе улыбнулся. Сегодня он выглядел особенно элегантно – подстриженные тонкие усики, аккуратный черный платочек в кармане кремового смокинга. Свежевыбритые щеки сияли здоровьем.

– Сегодня ты прекрасно выглядишь, – невольно вырвалось у нее, и она смутилась.

– Ты и сама неплоха, детка, – прорычал он голосом Сачмо. – Дай пять!

Она обняла его.

– Я ни с кем не пела с таким удовольствием, как с тобой, – выпалила она, и он устремил на нее свой взгляд раненого зверя.

– Да, – тихо пробормотал он и покачал головой.

Отто Энгель, как всегда, вышел к ним навстречу из шумной толпы. На нем был новый домашний жакет из голубого шелка. Он обратился к Фелипе по-немецки, и Фелипе перевел его слова Сабе на смеси ломаного английского и турецкого. Когда Фелипе восхитился его жакетом, Отто приосанился, бросил взгляд на Сабу и сообщил, что эту покупку он сделал у портного на Большом Базаре. Он поцеловал руку Сабы, оставив на ней чуточку пены от пива, которое только что пил. Засмеялся и слизнул пену. От отвращения у Сабы пробежали мурашки, хотя она сделала вид, что ничего не произошло. Сегодня вечером, сообщил Отто, они празднуют хорошие новости из Берлина – у его брата родился первенец, поэтому пускай все нальют себе то, что им нравится, – шампанское, пиво, шнапс… каниак, – добавил он, ткнув пальцем в турецкий бренди, – хотя лично он считает, что на вкус это конская моча.

– Не в обиду вам будь сказано, юная мадемуазель. – Отто снова поцеловал ей руку и пошевелил бровями.

– Он идиот, – тихонько шепнул Фелипе, не убирая с лица улыбки.

Вечеринка шла своим чередом. Голоса звучали все громче и, наконец, слились в сплошной рев. В конце зала, возле большого окна, группа мужчин окружила деревянный пивной бочонок и с криками «Stein, Stein, Stein» глотала пиво – кружку за кружкой. Три юные девушки, невесть откуда взявшиеся, сидели на диване с напряженным видом. Только одна из них, с голыми ногами, в дешевом платье, весело хохотала.

Было так жарко, что по спине Сабы ползли змейки пота. Северин распахнул ставни, и по залу пронесся прохладный ветерок. Фелипе заиграл на гитаре. Северин шикнул на пьяную толпу и поглядел на Сабу, словно не мог дождаться, когда она начнет петь. Она уже заметила, что он с жадностью слушал музыку, в отличие от остальных. Когда она пела, его точеное лицо расслаблялось; он как бы переводил дух, словно справившись с каким-то своим внутренним кризисом.

Фелипе, старавшийся выпить с самыми разными немцами, чем больше, тем лучше, сказал ей, что Северин очень одинок. Ему всего двадцать шесть лет, в Мюнхене у него остались жена и ребенок, родившийся уже после его отъезда. Он не виделся с ними два года и очень скучал. Фелипе сообщил это без всякого сочувствия – мол, ублюдок, так ему и надо.

Саба думала иначе. В неярком свете аскетичное лицо Северина казалось невинным и печальным, а в его взгляде читалась симпатия. Ей было странно думать, что, если бы он не был немцем, она обязательно поговорила бы с ним, и они, возможно, стали бы друзьями. Как минимум.

Фелипе настраивал гитару для следующей песни, когда в дверях послышался шум – прибыли новые гости. Отто хлопал всех по плечу и хохотал своим грохочущим смехом.

Фелипе повернулся к ней и шепнул:

– Пилот здесь – вон тот, справа. Продолжай петь.

– Теперь послушайте следующую песню, – объявил он потом по-немецки. – Очень страстную испанскую песню про любовь.

Пьяные немцы одобрительно завыли. Танцующие офицеры крепче прижались щеками к русским девицам. Саба взяла микрофон.

Она посмотрела на пилота, их взгляды встретились, и он тут же отвел глаза. У него было приятное лицо без особых примет, по-военному короткие волосы и одухотворенное лицо. Он стоял возле Энгеля, уже изрядно пьяного, и смеялся, слушая его.

Он непринужденно держался и, казалось, был рад, что оказался здесь. Она даже подумала на миг, что бывают шпионы, получающие кайф от своего ремесла, – ведь любят же некоторые люди вынюхивать чужие секреты. Она уже знала, что не принадлежит к их числу.

К пилоту двинулась русская девица. Она подняла руки, выставив на обозрение пучки влажных волос под мышками. Ей хотелось танцевать. Фелипе нахмурился. Девица могла все осложнить.

Теперь Саба пела турецкую песню, которой научила ее в детстве Тан. Уголком глаза она видела, что Северин нетерпеливо глядел на нее. Народные песни нагоняли на него тоску – он всегда заказывал джаз либо блюзы. Как только она допела, он подошел к Фелипе и заговорил с ним по-немецки.

Фелипе взглянул на Сабу и улыбнулся. Сыграл вступление к «Хороший и нежный» Бесси Смит, и она запела, как всегда, старательно добавляя турецкий акцент, что ей было нетрудно – она просто имитировала Тан. А гитарные аккорды Фелипе напоминали ей прохладные морские волны.

Она снова обвела глазами зал. Пилот скрылся в толпе. Он выдерживал дистанцию и не торопился.

Сабе хотелось, чтобы Северин ушел, присоединился к танцующим и не мешал, но он спокойно сидел рядом с ними, глядя то на нее, то на Фелипе. Песня невероятно действовала на него – в конце ее он отвернулся, как ей показалось, с трудом сдерживая слезы.

Возник Отто, покачивая широкими бедрами и грозя пальцем. На отвороте его смокинга белела капля жирного крема. Он потребовал, чтобы Саба немедленно исполнила «Лили Марлен» – песню, нежелательную в те годы в Германии из-за ее популярности у англичан. Но все присутствующие ее любили.

Она пела по-немецки, как ее научил Фелипе, а когда добралась до слов о том, что с Лили будет стоять кто-то другой, вокруг маленькой сцены собралась толпа. Казалось, все в мире парни были влюблены в Лили Марлен, эту хриплоголосую девчонку, стоящую под уличным фонарем возле казармы. Эти парни, полчаса назад ржавшие и лившие в глотку пиво, внезапно погрустнели, словно их обманула и бросила любимая девушка.

– Noch! Noch! Еще! – заорал в детском экстазе Отто, не успела Саба допеть; по его багровому лицу катились капли пота.

Пилот стоял у окна. Когда Саба посмотрела на него, он еле заметно качнул головой и присоединился к пению. Все орали песню, нескладно, но от души, с лихостью и отчаянием, с каким бьют посуду во время скандала.

Кто-то распахнул двери на террасу, чтобы проветрить зал и разогнать сигаретный дым. Саба увидела на фоне темно-синего неба темные силуэты кипарисов и несколько звезд. Не переставая петь, пилот непринужденно, ленивой походкой двинулся к ней. Левую руку он держал в кармане.

Когда песню допели, он улыбнулся Фелипе. Не знают ли они случайно американскую песню «Моя смешная Валентина»? Он слышал ее до войны в Берлине, в ночном клубе. Пилот напел мелодию.

У Сабы пересохли губы, и она глотнула воды. Фелипе начал листать дрожащими пальцами нотную тетрадь, лежавшую возле него на стуле. Две струйки пота стекали по его лицу в тонкие усики.

– Ты знаешь эту песню? – спросил он Сабу и протянул ей ноты.

– Да, знаю.

– Тогда поехали, – сказал Фелипе.

Он взял роговой плектор, провел им по гитарным струнам. На четырнадцатой странице перед глазами Сабы прыгали нотные строчки.

Она запела печальные слова о милой, но нефотогеничной девушке, улыбаясь Фелипе, а сама положила руку на страницу и вытаскивала ее из нотной тетради.

Пилот был поразительно спокоен, и ей даже померещилось, будто он ей подмигнул.

Она смотрела на пальцы Фелипе, смотрела ему в глаза. Она обшаривала взглядом комнату. Северин танцевал с блондинкой – Саба перехватила его краткий измученный взгляд, брошенный через плечо девушки. Энгель что-то рассказывал группе парней.

Когда она допела, зал взорвался аплодисментами.

Пилот шагнул вперед – одна рука в кармане, в другой сигарета.

– Снимите меня с девушкой, пожалуйста, – сказал он Фелипе, потом взглянул на Сабу и слегка наклонил голову. Фелипе часто просили об этом, поэтому он достал из гитарного футляра фотоаппарат «Бокс Брауни». Пилот обнял Сабу за талию и встал в демонстративную позу, потом незаметно взял листок с пюпитра.

Щелкнула камера, мигнул огонек.

– Данке, – сказал пилот и подмигнул ей уже не таясь. В ответ она похлопала его по руке. Потом, глядя, как он лениво прошел среди толпы и удалился вместе с Энгелем через боковую дверь, почувствовала, как по ее телу пронеслась волна облегчения. И почему она так нервничала? Ведь все оказалось пустячным делом. Задание выполнено, теперь она могла возвращаться в Египет. Самый странный период в ее жизни подходил к концу.

Когда пилот скрылся за дверью, Фелипе повернулся к ней и тихо сказал:

– Мне надо покурить. Оставайся тут. Я вернусь минут через двадцать. Кажется, твой поклонник хочет с тобой потанцевать.

Марлен Дитрих пела на граммофоне «Я опять влюбилась»[138]. Из тени вышел Северин и с поклоном спросил «Möchten Sie tanzen?»[139]. Щелкнул каблуками, застенчиво улыбнулся и потащил ее за руку.

В зале было слишком жарко, Северин был слишком близко. Под его пристальным взглядом она испытывала неловкость.

Когда песня закончилась, она притворилась, будто изнемогает от жары, и помахала на себя рукой. Он нахмурился, а она показала на часы и растопырила пятерню, принуждая себя улыбаться.

Она хотела выйти на террасу и немного остыть, подышать прохладным ночным воздухом, но дверь загородили орущие парни. Тогда она взбежала по короткой деревянной лестнице в ванную, расположенную на площадке.

Ее лицо, отразившееся в зеркале, выглядело напряженным и усталым. Было уже десять минут первого. Ей ужасно захотелось поскорее уехать из этого дома, только не в роскошный стамбульский номер, а куда-нибудь, где ее будет ждать Доминик, если он еще не забыл ее. Она спустила воду в унитазе, вышла на площадку и посмотрела наверх. В одной из спален горел свет, в открытой двери были видны начищенные ботинки Фелипе и его ноги. Она поднялась туда.

– Фелипе, когда мы поедем? Я падаю от усталости.

Двуспальная кровать была завалена шинелями. Торшер, накрытый шелковым шарфом, бросал красноватый свет на комнату. В пепельнице дымилась сигарилла.

– Твой друг ушел? – тихо спросила она.

– Да, – ответил он. – Ты все сделала хорошо.

– Ты молодец, хороший мальчик. Прибираешься тут, – пошутила она. Он уже хотел что-то ответить, но вдруг еле заметно качнул головой.

Теперь она тоже увидела неясное отражение лица в гардеробном зеркале за его спиной. Оно сфокусировалось – в дверях стоял Северин с пистолетом в руке.

– Так ты здесь, – тихо сказал он по-английски. – Моя маленькая Валентайн. И твой английский заметно улучшился.

Смотри на меня, – приказал он Фелипе. – Встань на колени и выложи все из карманов. На постель.

– Не трогай ее, – учащенно дыша, попросил Фелипе. – Она ничего не знала.

– Повторяю: выложи все из карманов. – Голос Северина звучал вежливо, даже с сочувствием.

Фелипе выложил на покрывало шелковый носовой платок, три костяных плектора, пачку сигарилл, фотографию женщины, держащей за руку ребенка.

– Теперь из внутреннего кармана. Данке. Понимаешь, мне не очень это нравится, – сказал он тем же спокойным тоном. – Моя жена тоже музыкант.

На постель упал листок бумаги с планом дома, столбиками цифр, похожих на список имен.

Северин застонал. Дуло пистолета уперлось в бок Сабы.

– Знаешь, я вынужден принять меры, – сказал он Фелипе. – Сейчас я позову людей. У меня нет выбора.

– Не причиняй ей вреда.

– Я буду делать то, что обязан делать.

Приближавшийся топот ног показался Сабе грохотом камней, сорвавшихся со скалы. Сабе было невыносимо жалко Фелипе – он стонал, его тело сотрясала крупная дрожь. Внизу по-прежнему пела Марлен Дитрих. На несколько секунд в доме погас свет, пронзительно завизжала девица. От дома отъехали несколько машин; свет их фар полоснул по комнате и осветил лицо Фелипе, похожее на трагическую маску. Вероятно, он понимал, что ему конец.

Снова зажегся свет. Фелипе схватили под руки двое парней. Начался жаркий спор, что делать с Сабой. В конце концов вперед вышел Северин. Он держался спокойнее, чем Энгель, – тот что-то испуганно лепетал.

Фелипе между тем взял себя в руки и в своем смокинге снова превратился в безукоризненного денди. Он даже ухитрился улыбнуться Сабе. Потом в спальню вошел человек, которого она не знала. Он приставил пистолет к виску Фелипе и нажал на спусковой крючок. В глазах Фелипе появилось удивление, потом они погасли; на пол выплеснулась кровь.

Саба услышала собственный крик, упала в панике на руки Северина, стала колотить его в грудь кулаками. Потом оттолкнула его. Он порылся в куче шинелей, нашел чей-то шелковый шарф и завязал ей рот. Весь мир померк – ей завязали глаза, а в ее ребра уперлось металлическое дуло.

Медный запах крови, глухие удары ног в ребра Фелипе, шорох ткани по полу, когда его тело поволокли из спальни. Внизу поднялась новая волна криков, зазвенели разбитые стекла, а Марлен все пела и пела, потому что граммофонная игла застряла на одной бороздке. Марлен пела бесконечно долго, словно пыталась свести всех с ума.

Саба ожидала, что парни поднимутся наверх и заберут ее. Но на улице сначала захрустел гравий под башмаками, потом взревели моторы, и автомобили стремительно умчались в ночь.

Она почувствовала возле своего уха губы Северина, его жаркое дыхание.

– Ты останешься со мной, – сказал он, – пока они не вернутся.

Глава 37

«Я ослепла», – была первая мысль Сабы, когда она проснулась, окруженная полнейшим мраком. Она решила ощупать себя, понять, что у нее болит, но в запястьях и лодыжках тут же возникла жгучая боль, словно от укуса гигантской пчелы, а кровать громко заскрипела.

Ее оглушенный мозг вспомнил топот ног, стук дверей, рев машин. Стараясь не шуметь, она изо всех сил пошевелила ногами, но бесполезно – они были крепко привязаны. Окончательно придя в себя, она почувствовала, как напряглась кожа на ее голове. Скоро за ней вернутся; ей ничего не оставалось, как лежать и ждать, словно пойманный зверь.

– Где же все? – пробормотала она в свой кляп. В доме стояла мертвая, смертельная тишина. От повязки, закрывавшей ей глаза – что это, чулок? – воняло чем-то затхлым, вроде как сыром. Саба слышала лишь собственное неровное дыхание и шум ветра, а еще что-то напоминавшее удаленный птичий щебет. Она готовилась к смерти, ведь теперь всем ясно, что она сообщница Фелипе. Ее пристрелят так же, как пристрелили его, – теплый, медный запах его крови до сих пор наполнял ее ноздри, а воспоминание о робком изумлении, появившемся в его глазах, прежде чем они погасли, наполняло ее жалостью к нему и одновременно отвращением к такой смерти. Если застрелят и ее, никто из тех людей, кого она знала и любила, не будет знать, что с ней случилось и куда она пропала.

Она крепко-крепко зажмурила глаза, и темнота превратилась в крутящийся вихрь, в нем появились слабые точки света. Ей вспомнилось, как Дом однажды описал ночной полет и сравнил его с ощущением, будто ты находишься на краю мира… Теперь Дом подумает, что она разлюбила его и встречается с кем-то другим.

– Прости, Дом, – пробормотала она. – Я так виновата перед тобой.

Вероятно, она проспала около часа – в темноте было трудно определить время. По ее лицу текли слезы. Она строго приказала себе держаться. Повязка на глазах могла вызвать у нее истерический приступ – такое уже случалось. Надо было что-то придумать. Для начала она попыталась превратить ее в экран, на котором она могла смотреть любой фильм, какой хотела. Вот они с Домом сидят в ресторане над морем, за столом, накрытым клетчатой скатертью. После ланча они бредут по галечному пляжу, потом сидят, разговаривают и едят мороженое. Вот они едут на велосипеде по тополиной аллее, ведущей к деревенскому пабу. Вот входят в родительский дом на Помрой-стрит. Все обнимают ее и целуют, даже отец. Тан готовит обед – Саба даже почувствовала запах жареной баранины с рисом и приправами.

Она играла в эту игру, когда внизу раздался пронзительный свист, словно где-то закипел чайник. Заскрежетал по полу отодвинутый стул, звякнула чашка. Значит, она не одна – внизу кто-то был. Она лежала, слушая, как громко стучит ее сердце. Вскоре тяжелые мужские шаги неторопливо загремели по ступенькам. Скрипнула открывшаяся дверь.

– Кто это? – пролепетала она, но шарф заглушил ее голос.

Ответа не последовало. Дверь закрылась, шаги приблизились, человек сел в кресло возле кровати. Тяжело вздохнул.

– Пожалуйста, ответьте мне.

Жаркое дыхание коснулось ее лица; пальцы, не грубые, но и не ласковые, поправили повязку на глазах и туже затянули державшие ее веревки.

В ее ноздри ударил аромат кофе, звякнула чашка; человек отпил глоток, аккуратно, спокойно, потом кашлянул. Начал медленно жевать. Судя по запаху, ржаной хлеб, намазанный джемом. Жевал он тоже аккуратно, не чавкая. Глотнул еще кофе. Саба чувствовала, что он внимательно разглядывал ее. Чашка вернулась на поднос. Человек отнес поднос к двери, поставил его на пол и вернулся. На этот раз шаги были решительные.

Она ахнула, когда возле нее на матрас село массивное тело.

– Кто вы? – пробормотала она в ткань шарфа.

Чужие волосы пощекотали ей ухо. Саба ощутила жар и запах кофе на губах мужчины.

– Северин. – Голос звучал тихо и неуверенно. – Не бойся.

Как-то раз в ее детстве в открытое окно влетела стая летучих мышей. Она увидела крошечную перепончатую лапку, вцепившуюся в чердачную дверь, и пережила такое же отвращение и ужас, как и теперь, когда его рука погладила ее волосы.

– Я развяжу шарф, если ты не будешь кричать.

– Не буду… но пожалуйста… – Со сдавленным стоном он погладил ее по голове; пальцы двигались кругами. – Пожалуйста, сними с меня и это. – Она сморщила лицо. – Я ничего не вижу.

«Спокойно, спокойно, иначе тебе крышка», – твердил ее внутренний голос. Рука Северина передвинулась на ее затылок, погладила его.

– Пожалуйста, говори со мной. – Никакого ответа, ничего, лишь легкая струя дыхания вырывалась из его ноздрей, когда его рука направилась к ее животу. Направилась, но вдруг остановилась. Казалось, Северин взвешивал одновременно разные варианты, словно мальчишка, который поймал птицу и еще не знает, убить ее или нет.

– Северин, – сказала она. – Пожалуйста, не делай этого. Ведь тебе не хочется.

Он ослабил повязку и сдвинул ее наверх, на волосы Сабы. При красноватом свете лампы его грудь казалась гладкой и безволосой, как у девушки. Звякнул поясной ремень, упав на пол. От шарфа, наброшенного на лампу, пахло паленым, и в голове Сабы мелькнула безумная мысль, что, пожалуй, лучше всего, если бы сейчас загорелся дом.

Полоска светлых волос шла от его пупка вниз, к брючному поясу, который он расстегивал. Шея, слишком длинная для мужчины, придавала ему сходство с удивленным жирафом.

– Они уехали, – сообщил он. – Я буду присматривать за тобой, пока они не вернутся. – Он наклонился к ней. У него были красные глаза – неужели он плакал? – и очень странное выражение лица, среднее между сочувствием и местью.

– Извини за беспорядок в комнате и за шум, который поднялся, – мягко сказал он.

Она закусила губу, чтобы не закричать.

– Он был хорошим музыкантом, твой друг, – вздохнул он.

Она крепко зажмурилась, прогоняя из памяти звуки смерти Фелипе и картину, как его тело волокли по лестнице. Как глухо стучала его голова по деревянным ступенькам.

– Почему меня оставили тут?

– Я же сказал, что присмотрю за тобой, пока они не вернутся. – Он неожиданно замер и наморщил нос, словно впервые ощутил запах смерти. Потом грубо отвязал ее от кровати и, дернув за руки, заставил встать. Она впервые окинула взглядом всю комнату – с медной кроватью и продавленным диваном, над которым висел ковер. Над комодом висела пара репродукций в дешевых рамках. Северин подвел ее к одной из них, где человек стоял перед морем тумана, из которого торчали деревья.

– Мне нравится эта картина, – тихо сказал он. – Перед тем как меня призвали в армию, я изучал историю искусства. Это «Странник над морем тумана», ее написал Каспар Давид Фридрих[140], – добавил он механическим голосом лектора.

– Странник над морем тумана. – Его голос неожиданно дрогнул. – Сейчас я чувствую себя именно так. Мне нравился твой друг, я даже восхищался им и вовсе не хотел, чтобы все так получилось.

Ремень он держал в руках; в его глазах были невинность и печаль. В какой-то момент Сабе даже показалось, что он готов разрыдаться.

Потом он поцеловал ее. От него воняло сигаретами и колбасой.

– Нет-нет, пожалуйста, нет.

– Оно красивое, – сказал он деревянным голосом и сжал ее грудь. – Твое платье. Красивое. Мне нравится. – Они оба уставились на зеленый шелк, где на подоле остались брызги крови Фелипе. Саба попыталась оттолкнуть Северина, потом скрестила на груди руки.

– Не надо, не надо.

– Я не обижу тебя, – сказал он. На его горле прыгал кадык. – Ты просто сними платье, пожалуйста. На нем слишком много крови. Ляг на кровать лицом вниз. Я просто хочу на тебя посмотреть.

Застежка-молния была на правом боку. Саба делала вид, что никак не может ее расстегнуть, а ее мозг лихорадочно работал.

– Так ты изучал историю искусства? – Она заставила себя взглянуть ему в глаза. В это время он поправлял своими длинными белыми пальцами шарф на лампе. – Где, можно тебя спросить?

– В Берлине – теперь мой колледж превратился в груду кирпичей. – Он шумно вздохнул. – Снимай-снимай, я вижу все твои хитрости. – Он сказал это грубо и нетерпеливо и резко сдернул с нее платье. Она осталась в поясе и шелковых чулках. – Ложись в постель. Сними бюстгальтер и трусы.

– Я не удивилась, узнав, что ты занимался историей искусства, – ответила она, глядя на него, и расстегнула крючки на поясе. – У тебя очень выразительное лицо.

Ее сердце громко стучало.

Казалось, он удивился.

– Я хочу только посмотреть на тебя, – неуверенно сказал он.

– Как на натурщицу из класса живой натуры? Которая хочет остаться в живых?

– Которая хочет остаться в живых, – повторил он. Ей опять показалось, что он размышлял, не зная, как поступить.

– Ну, если ты натурщица, допустим, в классе скульптуры, – продолжал он, – мне надо тебя измерить, чтобы выдержать верные пропорции.

Он провел по ее позвоночнику чем-то твердым – пряжкой ремня, пистолетом? – и она еле удержалась от крика.

– Сначала север и юг. – Холодная сталь ползла по ее ягодицам. – У тебя красивая спина. Потом запад и восток…

Северин был пьянее, чем она думала, – его язык заметно отяжелел.

– Оп-па! – Он споткнулся и рыгнул; запахло водкой и колбасой. – Пардон, пардон!

– Ничего страшного, – сказала она. – Когда они вернутся?

– Скоро, ждать осталось недолго. А пока заткнись. – В его голосе звучала обида – Саба испортила ему всю игру.

Впрочем, Сабе теперь было не до шуток – он сунул ей руку между ног. Скоро она либо закричит, либо ударит его – в ней нарастала истерика.

– Северин… – Она заставила себя говорить спокойно и тихо. – Ты ведь слишком хороший для таких вещей. Ради тебя самого, не надо, не делай этого.

Он что-то пробормотал по-немецки, потом сказал ей:

– Заткнись. Ты меня не знаешь.

Он резко перевернул ее на спину, снова завязал ей глаза и сунул под спину подушку.

– Спокойно.

У нее свело челюсти от ужаса, когда он залез на нее. Пару секунд слепо барахтался, со стонами и руганью, потом обмяк, будто тряпичная кукла.

– Ты не можешь это сделать, потому что ты хороший человек, – сказала она ему, с трудом разжав челюсти. – У тебя хорошая жена, и ты сам хороший человек.

– Не говори о ней! – закричал он. – Вообще ничего не говори.

Он сунул в нее пальцы.

– Это я, – кричал он, – и это тоже я, и это тоже.

Это было больно, это было ужасно, и когда все было позади, несмотря на тяжесть его тела и его жидкость, стекавшую с ее ляжек, она тут же подумала: «Этого не было, нет, не было! Он не насиловал меня». И пожалела, что у нее нет оружия, иначе бы она немедленно его пристрелила.

Он пошевелился и хрюкнул – недовольно, сердито.

– Надо было всем рассказать про тебя, – буркнул он, словно в этом была виновата она. – Они знают только про Фелипе. Надо было все им рассказать. – Он резко встал и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Она ждала и с бешено колотившимся сердцем прислушивалась, ожидая, что на лестнице вот-вот послышатся его шаги. Но все было тихо. Тогда она решила, что он стоял на площадке и ждал момента, чтобы снова наброситься на нее.

Через пару секунд дверь открылась. Он подошел к кровати и грубо дернул ее за руку.

– Вставай, одевайся и причешись.

У нее дрожали коленки, когда она встала на голые доски. Словно во сне оделась, пригладила волосы и ужаснулась, увидев себя в зеркале. Обойдя пятно темной крови, он повел ее, босую, вниз, в небольшой холл рядом с кухней.

Она не выдержала и закричала, и он больно ткнул ее пистолетом в спину.

– Еще раз это сделаешь, – негромко сказал он, – и я тебя пристрелю.

На кухне, на облезлом пластиковом столе, лежали недоеденные остатки закусок, полупустая тарелка с сыром, залитым вином, кусок масла, в который были вдавлены окурки. Там же стояли грязные бокалы и рюмки. Северин запер дверь.

От страха ее стошнило, и он протянул ей посудное полотенце. «Спокойно, – уговаривала она себя, – не теряй хладнокровия».

– Они увезли твоего дружка. – Лицо Северина побледнело и дергалось. – Хотели забрать и тебя, но я сказал, что сначала допрошу тебя сам.

Он явно злился из-за своих не слишком впечатляющих действий в спальне и старался не смотреть на Сабу. Его движения были судорожные и неточные. Он побросал в раковину посуду и объедки, разбив несколько бокалов. Потом, пошатываясь, подошел к ней и так грубо заставил залезть на стол, что едва не вывихнул ей руки. Взял пистолет, прицелился в нее, а сам попятился в сторону граммофона, стоявшего на другом столе среди грязной посуды.

После нескольких попыток ему удалось опустить иглу на пластинку.

– Не двигайся, турецкая дрянь, – приказал он заплетающимся языком. – Стой там и пой свои песни.

Из граммофона полилась музыка. Саба так напряглась, что у нее закружилась голова.

Она чувствовала себя грязной и оскверненной. Она была оскорблена. Но ей хотелось жить – сейчас это было для нее самым важным на свете. Пластинка была старая, звук был плохой, раздавался треск, словно от лесного пожара. Но потом зазвучало задорное вступление к «Мази», песне в ритме танго, заставлявшей когда-то Тан вздыхать и закатывать глаза. «Прошлое – рана в моем сердце. Моя судьба чернее, чем цвет моих волос». Слава богу, она знала эту песню.

– Пой.

Ее губы пересохли и болели от кляпа, но она чисто и уверенно, как только могла, спела первый куплет и сама удивлялась своему голосу – словно пела не она, а кто-то еще. Правда, когда пришел черед первого припева, ее замешательство стало очевидным, а голова кружилась от страха – еще немного, и все, остальных слов она просто не знала.

Завывания скрипок сменились тишиной. Северин снял иглу с пластинки и, качая головой, поглядел на Сабу. Его лицо было таким белым, что, когда он говорил, на его виске вздувались синие вены.

– Я переводчик, мадам, – тихо сказал он. – По-моему, мой турецкий лучше вашего.

Он налил себе бренди и быстро выпил. Позади него на стене висели часы. Было уже пять утра. «Мой последний день, – подумала Саба, – теперь они точно знают, что я не из Турции».

– Почему ты не сказал им про меня? – спросила она.

Он сунул в рот кусок недоеденной кем-то салями и долго жевал, глядя на нее.

– Надо было сказать.

– Фелипе уже нет в живых. – Она все еще не могла этому поверить.

– Да.

Кусочек салями повис на его губе. Северин высунул язык и с мокрым чавканьем втащил колбасу в рот.

– Почему ты выступала с ним? – спросил он почти ласково. – Ты с ним спала?

– Нет. Мы совсем недавно выступаем вместе.

– Зачем ты приезжала с ним сюда?

– Нам так велели.

Она тупо глядела на него. Ей пришло в голову, что надо было бы сказать ему про мистера Озана, что она стала выступать в Стамбуле по его приглашению, сказать про ЭНСА… Но они сейчас дошли до такой точки, когда она могла говорить только самые простые вещи.

– Что же остальные? Когда они вернутся?

– Не знаю. – Он слил недопитую водку из нескольких рюмок в одну. – Ты всегда была невнимательной ко мне, не хотела петь песни, которые мне хотелось послушать, – пожаловался он, отодвинув в сторону гору грязных тарелок.

– Извини, – ответила она с механической вежливостью официантки, разговаривающей с докучливым клиентом. – А что ты хочешь послушать? Я спою эти песни сейчас.

Он зажмурил глаза.

– Да. – С его подбородка стекала струйка. – Спой для меня что-нибудь хорошее. Наконец-то.

Его сильно шатало, и она заподозрила, что он с кем-то ее перепутал, когда заказал ей две немецкие песни.

– Да, это приятная песня, – поспешно согласилась она и, не отрывая от него глаз, спела «Две любви».

– Еще песен. Хочу еще, – пробормотал Северин сонным голосом. За его спиной стрелки часов показывали половину шестого. Возможно, скоро вернутся остальные.

Она спела «Разодетые цыгане»[141]. Песня пришла ей в голову случайно, и она не сразу осознала ее зловещий смысл. «Сегодня она будет спать на холодной, темной земле», – пропел ее голос, тонкий и испуганный, как у заблудившегося ребенка.

– Какое забавное слово «драгл-тогл», – произнес Северин непослушными губами. – Что это значит?

– Я точно не знаю. – У нее ужасно кружилась голова и болело горло. – Мешанина какая-то из случайных, никому не нужных вещей.

– А что означают все эти песни? – Он тяжело оперся на стол, чтобы не упасть.

– Я не знаю, не знаю. – Она покачала головой.

Он спросил, знает ли она «Плач Дидоны» Перселла[142], и что-то пробормотал про свою сестру.

Она ответила, что не знает, и он пропел эту песню по-немецки. Мелодия была невероятно печальная, несмотря на его пьяный голос.

– Северин, что означают эти слова?

У него задрожали губы.

– По-английски это будет приблизительно так: «Помни обо мне, помни обо мне, но – ах! – забудь мою участь». Ее пели в память моей сестры.

– Твоей сестры?

– Она тоже любила музыку и училась в классе скрипки. Она шла в колледж, и тут налетели ваши бомбардировщики, и она погибла.

Он зарыдал, закрыв лицо руками. Он содрогался, стонал, яростно тряс головой, словно спорил сам с собой. Потом поглядел на Сабу, передернул плечами, и они обменялись немыслимо странным взглядом – чем-то средним между безудержным весельем и грустью.

– У меня в Германии осталась жена, – сообщил он. Теперь они сидели лицом друг к другу, а между ними валялись отвратительные остатки закусок. – Мы с детства любили друг друга. Я скучаю без нее… Я хочу домой. Жена пела эту песню на похоронах моей сестры, она училась с ней в колледже. Она бы ужаснулась… – Его лицо скривилось от ужаса, а глаза опухли и покраснели. – Они водили меня на концерты, они…

Его рука опять потянулась к рюмке. Саба остановила ее.

– Слушай, – сказала она, – если в доме остался кто-то еще, для меня это катастрофа. Я это знаю. Точно знаю.

Он направил на нее туманный взгляд.

– Я едва не совершил отвратительный поступок. Я был близок к этому. – Он свел большой и указательный пальцы. – Вот на столько.

При мысли об этом у нее подступила тошнота к горлу.

– Я хотел это сделать, – пробормотал он и уронил голову на стол.

Она погладила его по светлым волосам.

– Слушай. Помоги мне – пожалуйста! Отвези меня куда-нибудь, ну, куда угодно. Я никому не скажу, что это сделал ты.

Он поглядел на нее долгим взглядом, и это были самые долгие часы в ее жизни. Потом взглянул на часы и ужаснулся.

– Боже мой! Боже мой! Dummkopf! Dummkopf! Глупец! – Он ударил себя по лбу. – Где ключи? Ключи! – Он выдвинул ящик кухонного стола с такой яростью, что уронил его на пол. Отыскав ключи, схватил Сабу за руку и потащил за дверь.

Уже светало, когда они шли к машине. Темнота рассеялась, ее сменили тусклые, сероватые сумерки. Северин велел ей сесть рядом, на переднее сиденье, и положил между ними пистолет. Потом неожиданно передумал, снова связал ее и заставил лечь в позе зародыша в провонявший бензином багажник. Ее щека уперлась в полотняную сумку с инструментами. Он помчался по дороге, скрежеща шинами, а Сабе, лежавшей в багажнике, казалось, что она попала на худший из ярмарочных аттракционов, какие только можно вообразить. Северин гнал и гнал машину по извилистой дороге; их швыряло из стороны в сторону, тяжелые гаечные ключи били Сабу по лицу.

Она представляла его бледное, потное лицо, вспоминала, как он жадно глотал бренди перед тем, как выйти из дома, и уже готовилась к неминуемой смерти, не сомневаясь, что она вот-вот наступит.

Она пыталась вспомнить хоть какие-то молитвы, которым их учили в школе.

– Господи, я виновата и прошу прощения за мои грехи… прости меня, прости мои прегрешения. Прости, Господи… – Тут раздались треск, грохот, глухой удар, визг шин. Она ударилась головой о запаску, а потом машина вылетела с дороги и перевернулась раз, еще раз и еще.

Глава 38

Дом очнулся и обнаружил, что лежит, уткнувшись лицом в песок. Очнулся и первым делом вспомнил отца Барни. В общем, старый, добрый папаша Барни был прав, подумал он, машинально выдергивая из запястья осколки стекла, – еще один самоуверенный идиот упал мордой в грязь. Он перевернулся и полежал на спине, глядя с тупым удивлением на веер ярких огней, просвечивавших сквозь ткань парашюта.

Он попытался выяснить, сильно ли разбился на этот раз. Пошевелил ногами – чувствуют, поморгал – глаза видят. Мысленно провел линию вниз по позвоночнику – боли не было, и он чувствовал под собой землю. Хорошо, это было хорошо. Но тут он уловил ноздрями сильную вонь от горящего топлива, ощутил его вкус во рту и, отодвинув в сторону парашютный шелк, увидел свой самолет – он горел. Не считая отвалившегося крыла, он сейчас вот-вот превратится в груду бесполезного пепла. Дом выругался раз, другой, но вдруг почувствовал боль в ребрах. Работая руками и ногами, слишком слабый, чтобы выпутаться из парашютных строп, он подполз к крылу и улегся под него.

Вот и опять это случилось, заметил внутри его странный, чужой, холодный голос – только на этот раз все еще хуже: посреди бесконечной, проклятой пустыни, простиравшейся во все стороны на много миль. Тут ни карты – погибла в огне, – ни веселых английских парамедиков, ни сиделок, да и госпиталя тоже. Он был один и, возможно, за линией фронта, в тылу противника.

Тут тоже шел дождь, как он шел в последние две недели на их авиабазе, почти беспрерывно. Песок под щекой Дома превратился в грубую кашицу. А по ночам в это время года температура могла упасть почти до нуля.

Он попытался сесть, но его пронзила оглушительная боль.

– Не надо, не надо, не надо, – бормотал он, еле дыша, словно передавал чьи-то инструкции. Может, сломаны несколько ребер, может… хуже. Он открыл глаза и поднял голову. Пустыня, пропитавшаяся водой после недавнего дождя, больше напоминала море. Никаких шансов, что сегодня кто-то станет его искать, да и в последующие дни тоже. Гибель самолетов тут жизненный факт, а не какое-то там чрезвычайное происшествие, – слишком много других проблем, требующих сил и времени. Ужасно умереть на клочке земли, названия которого ты даже не знаешь. Такой была его последняя мысль, прежде чем он впал в забытье…

Перед рассветом его разбудил проливной дождь. Он открыл глаза и, ничего не понимая, посмотрел на парашютный шелк, облепивший его лицо. Поскорее сорвал его и взревел от боли. Нет, надо двигаться осторожнее. Пальцы его правой руки были обожжены, но хорошо, хоть глаза на этот раз не пострадали. На черном небе сквозь тучи глядели несколько звезд, а вокруг не было ничего, кроме песков. В пустыне водились дикие звери, лисы и гиены, но пока все было тихо. Дом слышал лишь шорох ветра и звуки собственного дыхания. Он был один, абсолютно один.

Некоторое время он разглядывал свои руки, поднес их к носу – от них пахло машинным маслом. Жаль, что он не мог сейчас сделать руками ничего толкового – раскрыть карту, сжать пистолет, включить фонарик, сделать что-то такое, что помогло бы привести его мозг в рабочий режим.

С «мессером» он встретился недалеко от аэродрома под Сиди Абд эль-Рахманом, где-то в двадцати трех милях к востоку от Марса-Матрух. Если бы не сгорели его карта и компас, он мог бы вычислить точно место, где был сбит. Но в любом случае Марса-Матрух – это сто четырнадцать миль к западу от Алексы. Пустыня тут буквально нашпигована минами; они остались от форпостов немецкой артиллерии и нескольких лагерей военнопленных. Тут почти непрерывно шли атаки союзников. Ему повезет, если он не попадет в руки к немцам.

Он замер в изнеможении. Хватит… хватит думать… даже это небольшое усилие вызвало в нем желание отдохнуть, погрузиться в дремотное состояние, когда в голове блуждают приятные, туманные мысли и образы – мысли о Сабе и ее песнях, о ферме Вудли, собаке на лугу с лютиками, о реке Уай. Пока он спал, моросил дождь, и парашютный шелк лег на его ребра будто вторая кожа.

Когда через какое-то время он проснулся, жаркий и дрожащий, небо было затянуто тучами, и невозможно было понять, который час.

– Ничего не изменилось, – произнес он вслух и сам удивился, какой у него слабый голос. Но через несколько мгновений замер и напряженно вслушался в звуки окружавшей его пустыни. Ему почудился рокот моторов. Самолеты летели где-то выше облаков. Все-таки его искали.

Глава 39

– Саба! – Она открыла глаза и увидела Клива. – Слава богу! – пробормотал он и заплакал.

Раздувая ноздри, он рассказал ей о деревьях, которые сломала летевшая под откос машина. Сказал, что ей повезло, ужасно, ужасно повезло, и теперь все страшное позади. Она жива, она в безопасности. Когда они с Фелипе не вернулись с концерта, он поехал за ними и увидел аварию.

– Фелипе! – Она в панике посмотрела на Клива.

– Потом, – сказал он. – Потом я все тебе расскажу – прежде надо отсюда выбраться.

Ей пришлось сесть, превозмогая боль, потом встать на ноги, которые гнулись под ней, как пластилиновые, и брести вверх по глинистому склону к дороге. Клив закатал штанины, обнажив белые, костлявые ноги; его льняной костюм был испачкан ее кровью. Кое-как, с трудом, он выволок ее на дорогу, посадил на заднее сиденье и помчался на предельной скорости в Стамбул. Она сидела, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на мелькавшие верхушки деревьев. Боль рождалась в ее голове и растекалась густым маслом по всему телу…

Проснулась Саба уже в ярко освещенной комнате с белыми стенами. Рядом с ней сидел Клив. Доктор-англичанин сказал, что она очень-очень везучая девушка. Он направил ей в глаза луч света, потом сделал укол в руку. Она заснула.

Когда она летела в самолете, ей казалось, будто у нее в животе живет большой, шумный кит. Голова болела еще сильнее. Рядом с ней сидела женщина в белой одежде и обтирала ей лоб прохладной фланелью, и это было приятно. Пахло деттолом.

Наконец-то после всех мытарств ее уложили в постель, мягкую и приятную. Долгожданный сладкий сон и мелькание странных образов – какие-то подводные путешествия с приятной музыкой. Ей было хорошо и спокойно…

Найдешь ли, жаворонок, мне,

что потерял когда-то?

Ведь сердце пешее мое

тобой крылато.

Прошу, найди…[143]

Она летала с этой песенкой, когда пришла сиделка.

– Саба.

– Нет!

– Саба, мисс Таркан. Давай-давай, просыпайся.

– Нет-нет-нет-нет, тут безопасно и приятно. – Кто-то осторожно хлопал ее по щекам, а ей хотелось остаться на океанской кровати, плавающей по золотистым волнам.

Скрип двери. Стук каблуков. Нет-нет-нет! Я не хочу просыпаться! Тут приятно. Я колышусь на волнах как поплавок, как лодочка.

Время… идет… Ох! Она ударилась головой о большой камень и снова заснула. Мелькание белых огней, огромный паук… ох, ох, ох, как больно открывать глаза.

– Саба. – Уходи, уходи… Ее упорно хлопают по щекам. – Саба, Саба, это я… это я…

Когда она открыла глаза, возле нее на койке сидела Арлетта. Сабу стошнило, и она опять погрузилась в сон.

На следующий день Арлетта пришла снова. С букетом слегка подвядших роз. Она села к Сабе и заплакала.

– Саба, слава богу, слава богу. Что с тобой случилось?

Саба потрогала бинты на голове. Собственная рука казалась ей чужой, деревянной.

– Кто-то ударил меня по голове.

– Ну, это и так видно по повязке, – возразила Арлетта, и подруги чуточку улыбнулись.

– Где я?

– В госпитале, дорогая, в англо-американском военном госпитале. Ты спала и спала – просто чемпионка мира по сну.

От Арлетты очень приятно пахло розами и лимоном, и она просто рассыпала во все стороны электрические искры; на ней было бриллиантово-голубое платье, а волосы сияли так ослепительно, что больно глазам. Саба протянула ей руку, и поцелуи подруги оставили на ней россыпь ярко-красных крылышек.

– Тише-тише, не разговаривай. Я тайком пробралась сюда. Меня выгонят, если увидят. – Арлетта вынула платочек и высморкалась. – Ах, милая моя, как хорошо. Я думала, что мы… Я так беспокоилась… Ох, какая я идиотка!

Шаги по линолеуму, громкий возглас – о-о! – сердито сообщил, что больная еще слишком слабая, потом что-то про часы посещения. От такого взрыва звуков у Сабы съежился мозг. «Нет, не уходи… помоги мне…» Но когда она проснулась, рядом никого не было, и она снова плыла по длинной, тенистой реке. У нее набухло от воды сердце, а позвоночник, шея и голова болели, глухо и постоянно; ее пугали тени на реке. А она все плавала, пытаясь добраться до залитой солнцем отмели, где резвились яркие рыбки… Но тени все сгущались, сгущались, сгущались…

В середине ночи, когда спал Каир и когда в госпитале тоже все затихло, ее разбудила ночная бабочка, бившаяся об абажур лампы, горевшей возле ее койки. Саба села. Ее удивила спартанская палата с гладкими полированными стенами. В углу палаты стояло деревянное детское инвалидное кресло на колесах, на нем вязаный слоненок.

Саба огляделась по сторонам. Внезапно ей стало страшно; сердце учащенно застучало.

– Где Дом? – спросила она и дернула за красный шнур, висевший над кроватью. – Где Дом? – снова спросила она у вошедшей ночной сиделки.

– Милая, я не понимаю, о чем ты спрашиваешь. Я спала. – Сиделка бросила на нее хмурый взгляд. Волосы у нее были растрепаны, передник не завязан. – Сейчас три часа утра.

При виде обезумевшего от тревоги лица больной она дала ей воды и заставила принять три розовые пилюли, которые помогут ей заснуть.

– Вы очень сильно стукнулись головой, дорогая. – К сиделке вернулась ее профессиональная корректность. – Из-за этого у вас часто бывает состояние тревоги и подавленности.

Саба сунула в рот пилюли и выплюнула их, как только сиделка ушла. Хватит спать, надо просыпаться. Где Дом? От внезапного предчувствия, что она больше никогда его не увидит, ее прошибло потом. Вдруг он умер, не увидев ее, не зная, что она его очень любит? По своей глупости она отвергла самый драгоценный подарок в ее жизни – его любовь, а теперь к тому же она грязная, опозоренная, и все из-за своего стремления получить все разом, все сделать, всего добиться. Теперь ей стало понятно, почему отец глядел на нее с таким отвращением. Она заслужила это. Она заслужила смерть.

От слез у нее больно застучала кровь в висках; начавшаяся мигрень принесла ей извращенное утешение – она наказана, и поделом! Теперь она вспомнила, что, пока лежала без сознания, в ее мозгу включался и выключался диалог, вопрос требовал ответа. Она лежала в воде, испытывая покой и комфорт, и ждала, когда на нее накатит новая волна. Но что-то – она воспринимала это как резкий удар, словно сама была маленьким прудиком с его земноводными обитателями, а озорной мальчишка бил по нему палкой, – так вот, это что-то будоражило, тревожило ее, звало вернуться к жизни. «Какая я была дура, – подумала она, засыпая. – Лучше бы я сама умерла».

На следующий день Пам – симпатичная и разумная сиделка-англичанка – заглянула в дверь палаты.

– Хочешь свежее яичко на завтрак? Вчера нам привезли их с рынка. Яички и солдат. Ведь ты давно ничего не ешь.

– Сколько я уже здесь?

– Неделю – нет, подожди. – Она заглянула в табличку, висевшую на спинке койки. – Господи! Уже десять дней – ох, бедняжка, как тебе было тяжело!

Пам положила свою прохладную ладонь на лоб Сабы.

– Температуру мы померяем потом. – Она ловко подтянула простыню. – А еще, милая моя, я тебя помою. К тебе сегодня придут. – Она подняла упавшую подушку и взбила ее.

– Дом? – с надеждой прошептала Саба, но Пам не расслышала. Фелипе погиб, Клив подтвердил ей это. Да и сама она никогда не забудет бульканье и хрип, которые вырвались из его глотки, когда его застрелили. Оно напоминало шум воды, вытекающей из засорившейся раковины после прочистки. А его глаза – с их кротким удивлением? Она вспомнила высокого немца, звяканье его пряжки, его холодные пальцы, его зловонное дыхание. Она пела ему как заводная кукла, она позволяла обнимать себя. Как она могла? Как могла? Ее тошнило при одной лишь мысли о том немце.

– Да, твоя подруга из ЭНСА приходила каждый божий день, когда ей разрешили тебя навещать. – Пам удалила из лампы дохлую бабочку и бросила ее в корзинку для мусора. – Какая она видная! А уж какая обходительная – она отдавала нам все твои шоколадки и цветы. И как переживала за тебя! Акробаты тоже приходили, и капитан Фернес. Тут у тебя всегда были посетители. Хотя сама ты была не самой хорошей компанией, уж извини.

– Арлетта, – слабым голосом проговорила Саба. – Когда я ее увижу?

– Ты уже виделась с ней, глупышка! Ты разговаривала с ней вчера, и до этого тоже.

– Сколько я тут лежу?

– Десять дней, ты уже спрашивала об этом. Ох, сегодня мы сонные.

Когда Пам закрыла дверь, за которой начинался сияющий мир здоровых людей, Саба снова заснула. Они с мамой были дома, летом, Саба ходила босая, в кухонное окно врывался теплый ветерок. Тан стряпала что-то пряное. Все они смеялись, потому что мама играла на пианино песенку про цыплят. Папа тоже был там, он подпевал, надавливая пальцами на горло, чтобы получалось забавнее. «Мой цыпленок, цып-цып-цып, мой комочек желтый…» – Его басовитый смех звучал так радостно, что Сабу тоже переполняло счастье. – Aksam yemeğiniz hazir[144], – крикнула с кухни Пам.

Когда Саба проснулась, в ее ногах сидела Арлетта, реальная и в фокусе. Ее лицо уже не расплывалось, как прежде. Она принесла маленький бумажный веер и пакет всякой всячины из НААФИ.

– Ура! – Она нежно погладила Сабу по щеке. – Ты вернулась. Ну и тяжело тебе пришлось! – Они обнялись, и Саба услышала, как Арлетта скрипнула зубами, сдерживая слезы.

Когда подруга разжала свои объятья, Саба спросила:

– А что Дом? Ты виделась с ним?

Арлетта посмотрела на нее, потом перевела взгляд на окно.

– Нет, – ответила она. – Я ничего о нем не слышала. – Она проговорила это с искренним удивлением.

Саба внимательно вгляделась в Арлетту – та никогда не была умелой притворщицей и теперь, похоже, говорила правду.

– Ты хочешь, чтобы я его отыскала?

– Да. – Саба крепко вцепилась в руку Арлеты, у нее даже побелели костяшки пальцев. – Капитан Доминик Бенсон. Королевские ВВС Западной пустыни. В Вади-Натруне был транзитный лагерь… Теперь Дом может быть где угодно.

Ей было боязно даже произносить его имя – чтобы не сглазить.

– Лапушка, милая, пожалуйста, пожалуйста, не плачь. Я обещаю, что поищу его завтра. Все будет хорошо.

Но все хорошо уже не будет. Саба отчетливо это ощущала – что больше не будет страховочной сетки, как не оказалось ее для Фелипе, его жены и дочки, для сотен тысяч человек, которых покинула удача. Почему же тогда сама она избежит злой участи? За какие такие заслуги?

– Что же с тобой случилось, моя милая? – Арлетта обмакнула носовой платок в стакан воды и обтерла лицо Сабы, которое снова горело из-за высокой температуры. – Попробуй мне рассказать.

Она подвинула стул ближе к койке.

Саба рассказала ей про Турцию и вечеринки, про Фелипе, но потом вспомнила и прижала ладонь к губам.

– Ой, черт побери. Я ведь не должна рассказывать об этом. Это секретная информация.

– Не беспокойся, лапушка. – Арлетта спокойно погладила ее по руке. – Мои уста запечатаны, а у тебя сотрясение мозга, так что взятки гладки. Я и сама чуточку участвовала в таких вещах, хотя со мной не происходило ничего драматичного. Самое главное, что ты уцелела. Но скажи мне – этот немец, которому ты пела, – он был ужасный?

– Да, точно. – Ох, как хорошо и приятно держать Арлетту за руку и говорить, говорить!.. Все равно что кипятить воду и смотреть, как от нее поднимается пар. – Его звали Северин. Он приказал мне залезть на стол и петь для него – и это было ужасно. Я казалась себе обезьяной, шимпанзе.

Арлетта тряхнула головой.

– Ах, ты и есть обезьянка, раз так меня смешишь. Не из-за того, что ты пела, а из-за этих слов про шимпанзе. – Она старалась обратить все в шутку.

– Вообще-то, он очень любил музыку, – продолжала Саба. – Дай мне воды, пожалуйста!

– Милая моя, да ты вся дрожишь. – Арлетта крепче сжала ее руки.

Саба нахмурилась и глядела куда-то в потолок.

– Он любил музыку, так он говорил. И он обвинял меня.

– Саба, я что-то перестала тебя понимать – в чем он тебя обвинял?

– Якобы это я заставила его делать нехорошие вещи.

Ей вспомнились нестираные, вонючие шелковые чулки, которыми ей завязали глаза. Вспомнилась вонь от колбасы и водки.

– Ох, боже мой, боже мой! – сокрушенно причитала Арлетта. – Что случилось?

Саба снова переживала ужас тех ночных часов, когда она стояла на столе на грязной кухне и пела для пьяного немца. Ей не хватало сил рассказать Арлете всю историю целиком – во всяком случае сейчас. Может, и никогда.

– Только это?

– Он плакал и повторял, как он любил свою сестру, погибшую при бомбежке.

Арлетта удивленно вытаращила глаза.

– Ты лучше расскажи, как ты спаслась.

– Потом он спел мне по-немецки песню – она называлась «Плач Дидоны».

– Никогда не слышала – звучит забавно.

– Он ехал по дороге и налетел на дерево… меня нашли под горой… я мало что помню… вероятно, он погиб… точно не знаю.

Помолчав, она продолжала:

– Арлетта, я сошла с ума. Когда мы ехали с Фелипе на машине на одно из выступлений, я видела симпатичную турецкую семью. И мне часто снится сон, будто мы врезались в их дом и всех убили. Но ведь мы не делали этого, верно? Ты слыхала что-нибудь об этом?

– Нет, дорогая, нет, такого не может быть. – Арлетта обняла Сабу и прижала к себе. – Это нормально, что после шока у тебя возникают такие странные мысли. Но на самом деле этого не было.

– Мне казалось, что Северин лучше других, ведь он так любил музыку. Представляешь, какая глупость с моей стороны? Я ненавижу даже то, что пела для него. Кажусь сама себе дешевкой, – добавила она со слезами.

– Ну вот, началось, – проворчала Арлетта. – Ты поешь всю свою жизнь, так что не придумывай лишнего.

– Если бы Дом погиб, ты бы сказала мне, правда? – Саба вцепилась в руку подруги. – У меня самые ужасные предчувствия. Может, тебе что-нибудь говорили сиделки?

– Нет, дорогая. – На глаза Арлетты навернулись слезы. – Никто мне ничего не говорил. Но послушай, – торопливо проговорила она, потому что в дверь заглянула солидная матрона и выразительно постучала по циферблату. – Я обещаю тебе, что завтра отправлюсь на поиски и поспрашиваю в Каире летчиков о твоем парне. Если он в городе, я найду его и приведу сюда. Хорошо?

Уверенность, с какой она это заявила, испугала и восхитила Сабу.

– Хорошо.

Они еще раз крепко обнялись.

Глава 40

Барни сидел в темном углу Виндзорского клуба на улице Сулейман-паша, когда Арлетта ворвалась в этот исключительно мужской клуб с энергией десятибалльного урагана. Светлые волосы развевались за ее плечами, зеленое платье туго облегало безупречную фигуру. Заметив его летную форму, она процокала на высоких каблуках прямо к нему.

– Эй, – сказала она. – Вот ты-то мне и нужен.

Она села к нему, источая благоухание роз и жасмина. С шелковым свистом положила ногу на ногу и наклонила колени под изящным углом.

– Я только что разговаривала в «Шеферде» с твоими приятелями, и они мне сказали, где тебя искать.

– Зачем я тебе понадобился? – Барни был небрит. Возле него стояли две грязные кружки.

– Моя подруга ищет Доминика Бенсона.

– Как ее имя?

– Саба Таркан. – Арлетта светилась радостью. – И у меня замечательная новость – она жива. Идет на поправку в англо-американском госпитале.

Барни поднял глаза от кружки и пробормотал цепочку слов, два из которых он прежде никогда бы не произнес при даме.

Сверкая глазами, Арлетта вскочила на ноги.

– Что такое?!

– Я сказал – вали отсюда. И вообще, что пристала? В чем дело?

– Не смей так разговаривать со мной. Сейчас я проломлю кружкой твою глупую башку.

– Извини, – он потянулся за пачкой «Кэмела», – но я не большой поклонник твоей подружки. – Он покачал головой и отвернулся. – Нет Доминика, – сообщил он после долгой паузы. – Он не вернулся из полета. Вероятно, погиб.

– Господи Иисусе! – Арлетта присела рядом с ним. – Не может быть. – Она несколько раз тяжело вздохнула. – Что случилось?

– Не знаю… Послушай… Извини, но я не могу…

Он не мог говорить об этом: сначала Джеко, теперь Дом. Это были самые черные дни в его жизни.

– Все-таки как это случилось?

– Точно не знаю, – проговорил он наконец. – Дом полетел узнать насчет самолета… усталый… да что там усталый – вымотавшийся до полусмерти… вероятно, ему дадут посмертно крест «За летные боевые заслуги»… вот так-то. – Он угрюмо поднял в память друга пустую кружку.

– Барни, ты уже пьян в стельку, – заявила Арлетта. – Сейчас я закажу тебе кофе, и мы поговорим, а потом тебе надо лечь спать.

Он не нашел в себе сил на ухмылку, поэтому вид у него был кроткий и чуточку обалделый.

– Будь хорошим мальчиком, посиди на месте, – велела Арлетта. – Я сейчас.

Она вернулась с двумя чашками кофе и тарелкой сэндвичей.

– Давай, ешь, – велела она. – И пей кофе, не разлей. Сядь прямо. Так, аккуратнее. Вот так.

Он выпил полчашки и, когда чуть-чуть плеснул кофе на блюдце, виновато посмотрел на Арлетту.

– Извини, что я так грубо ответил тебе, – сказал он. – Просто все так скверно.

Арлетта сжала его руку.

– Ничего, ничего, – пробормотала она. – Все это ужасно, ведь он был твоим другом, а эта бедная девочка…

Он со стуком уронил голову на стол. Арлетта погладила его по волосам.

– Бедная девочка. – Он резко вскинул голову. – Нет, я нормально отношусь к людям, но вот ее ненавижу. Она бросила его в Александрии. Он был буквально раздавлен.

– Немедленно перестань. – Арлетта зажала ему рот ладонью. – Допивай кофе, я расплачусь… Мы можем прогуляться до клуба «Гезира», до парка. Тебе не мешает пройтись.

В парке он разрыдался, и она протянула ему надушенный шелковый платочек, чтобы он вытер глаза.

– Я еще не говорил о нем ни с кем… пока что, – сказал он с горестным вздохом. – Понимаешь, я знал его столько лет и так дружил с ним… он был… мы вместе учились в школе, он был моим лучшим другом… мы… столько хороших ребят уже… понимаешь… Ведь они могли бы стать докторами, юристами, учителями, отцами детей. Ох, бога ради… извини.

Он выпрямился, расправил плечи и тяжело вздохнул – решив не распускаться. На него невозможно было смотреть без боли в сердце.

– Говори, не молчи, – пробормотала она. – Ведь ты безумно горюешь по нему.

– Да. – Он как-то странно то ли засмеялся, то ли застонал. – Да… сейчас у нас в эскадрилье зияет дыра. Ведь он был таким хорошим парнем – всем нравился, и рядовым, и офицерам. Прости, я что-то много говорю…

– Барни, ради бога, иди сюда. – Она обняла его за шею и прижала к груди. – Не будь идиотом. Конечно же, тебе надо выговориться. На твоем месте я испытывала бы то же самое. Но я хочу спросить у тебя одну вещь. Что он говорил про Сабу? Между прочим, она безумно любит его.

– Вообще-то, я не говорил с ним об этом. – Барни замялся, в его взгляде появилась неискренность. – Черт побери, какое это имеет теперь значение? Я читал его дневник. Мне отдали его вещи.

– Расскажи мне подробнее. – Она обхватила его за плечи. – Между прочим, я бы сделала то же самое.

Из кроны тамаринда выпорхнул зелено-красный попугай, сел возле них на траву и заверещал.

– Надеюсь, он не видел этого. – Барни высвободился из ее объятий; к нему вернулся его вид печального спаниеля. – Я имел в виду попугая.

– Ой, перестань. – Арлетта взъерошила его волосы. – Сядь сюда и послушай меня. – Она показала на скамью под деревом. – Я встречалась с Домом, – сказала она. – Он приезжал на наш концерт, чтобы увидеть Сабу. Это было под Исмаилией. Он был очень решительно настроен – ну, и красивый.

– Ну, конечно, я не знаю. – Барни почти улыбался. – Но девчонкам он точно нравился – жалко, что он так нелепо втрескался в твою подружку.

– Заткнись! Немедленно! – Глаза Арлетты превратились в злые зеленые щелочки. – Лучше ты расскажи мне о Доме. Значит, вы с ним дружили?

– Со школы. – Барни прокашлялся. – А в Кембридже мы вместе с ним поступили в летную школу, и это было здорово – Дом был блестящий пилот. Мой отец увлекается хоккеем, и он всегда говорил, что в авиации, как в хоккее, нужны прежде всего крепкие нервы, интуиция и молниеносная реакция. Дом обожал летать, для него это было как для рыбы вода. Для меня тоже. Он уговорил и нас всех стать пилотами. Его ужасно подкосила гибель нашего друга и других ребят.

Он с грустью посмотрел на Арлетту.

– Мне до сих пор не верится, что его нет.

– Ты знаешь, что случилось? Можешь не говорить, если не хочешь. – Она гладила его пальцы.

– Я ничего не знаю. Он полетел к ремонтникам, чтобы узнать насчет нашего «Спитфайра», и не вернулся. Вот и все, что мне известно. В тот день я уезжал в Каир, а когда вернулся, увидел, что его имя уже стирают с доски. Я был в ярости. Зачем делать это так рано? На моей памяти летчики возвращались на базу через много дней после того, как их списали, – ведь не всегда случается самое плохое. Но прошло уже две недели, и я пытался… ну… не знаю что. – Барни не мог подобрать слова.

Они встали со скамьи и пошли дальше по аллее высоких финиковых пальм, бросавших на дорогу перистую тень. Нянька-англичанка гнусаво и раздраженно кричала двум ребятишкам: «Роуз, Найджел, играйте и не ссорьтесь, иначе пойдете домой – сколько вам говорить?»

Арлетта остановилась, взглянула на часы и застонала.

– Черт побери. – Она взяла его под руку. – Барни, дорогой, мне пора идти – у нас в восемь концерт для военнослужащих в парке Эзбекия. Пойдем со мной, если хочешь, – потом поужинаем вместе. Мне хочется услышать как можно больше про Дома. Завтра утром я пойду к Сабе.

Он растерялся и не знал что сказать.

– Что ж, главное – сделать прическу, – неудачно пошутил он.

– Да-да, мне надо это сделать, ничего не попишешь. – Она пожала плечами. – Ведь ты тоже не отправишься в полет без своего шлема.

– Ты железная леди.

– Нет, – улыбнулась она, – не очень. Просто мне надо делать свою работу. Если хочешь меня послушать, возвращайся в клуб, поспи, – день у тебя был нелегкий, – побрейся, а потом мы можем встретиться в «Лондее».

– Полный порядок, леди.

Когда она добавила, что может и задержаться, он ответил, что он в норме, он ее дождется.

Поздно вечером, когда Арлетта стремительно шла по террасе ресторана, на нее были направлены взоры всех мужчин. Только смущенный Барни внимательно изучал меню. Казалось, он был застигнут врасплох и не знал, как себя вести.

– Ужин за мой счет, дорогой, – заявила она, садясь за столик, – потому что это я попросила тебя прийти. А еще потому, что мне сегодня заплатили. – Она заказала много всего – жареную рыбу, свежие овощи, бутылку вина – и отдала всему дань. Пока Барни ел, она весело рассказывала ему про их режиссера по фамилии Бэгли, который вернулся в город и немного наезжал на всех. Он собирался поставить шоу «Магия Уэст-Энда» с двумя акробатами – третий порвал связки – без комика, без Сабы, с тремя новенькими, которые чем-то болели после индийских гастролей. В общем, она не представляла, как он это сделает. Когда после концерта Бэгли собрал всех в уборной и устроил им разнос, она была готова вцепиться ему в рожу.

– Извини, – вежливо заметил Барни, – вцепляться в рожу – это уже экстремизм.

– Прости, милый, но у нас, кокни, это старинный обычай – так мы выражаем свою горячую любовь.

Барни рассмеялся – впервые после гибели Дома.

За кофе и ликером, при свечах, на террасе, с которой открывался прекрасный вид на Нил, их общение приобрело более теплый характер.

– Мне очень стыдно, что я тебя обругал, – снова извинился Барни. – я никогда еще так не делал… ужасно грубо получилось… непростительно. Но я только что дописал письмо к матери Дома. Я часто гостил у них в летние каникулы.

– Ты уже извинился. – Она ласково коснулась его плеча. – Так что перестань. Что ты ей написал?

– Ну, я хорошо их знал, так что обычные слова. – Голос Барни дрогнул. – О том, что она должна гордиться своим сыном, о том, как ужасна вся эта кровавая мясорубка; о том, как его тут все любили и вообще, как хорошо ему тут было… Так и есть, знаешь… он всегда говорил, что это лучшие дни в его жизни.

Над Нилом пошел дождь, крупные капли испещрили водную гладь. Разноцветные огни на увеселительных судах расплылись и утратили яркость. На другом берегу семья бедняков пряталась под навесом из брезента.

– Какая она? – неожиданно спросил Барни. – Ну, я имею в виду, какая она в жизни? Я не хочу показаться грубым, но с такими, как ты, очень трудно иметь дело.

– Ты о чем? – засмеялась Арлетта.

– Ну, пойми меня правильно, но часть твоей работы – заставлять людей влюбиться в тебя. Ты вроде как девушка, о какой мечтает каждый парень, но не настоящая, а наподобие тех, какие висят в деревенских домах рядом с рождественским венком или в матросском кубрике.

Арлетта молча смотрела на него, потом покачала головой.

– Барни, ну и зануда же ты, – сказала она наконец. – Саба милая девушка, она моя подруга. И она прелестная, потому что хорошая – действительно хорошая.

– Ну… – Он скривил губы. Слова Арлетты его не убедили.

– И вообще, быть «девушкой мечты» не такая приятная штука, как может показаться. Мужчины часто начинают относиться к тебе пренебрежительно, когда видят тебя без «боевой раскраски», видят, что ты самая обычная.

Барни фыркнул.

– Знаешь, мне потребовалось время, чтобы простить ей то, что она такая хорошая и славная. – Арлетта помешала ложечкой в чашке. – Только она не подозревала об этом.

– В самом деле?

– Если честно, то я ревновала, когда мы с ней познакомились. Ну, ты знаешь, а может, и не знаешь, но когда ты танцовщица или певица, тебе все время твердят, что талант на семьдесят процентов – это упорная работа, и все такое, и это верно, если речь идет о старых клячах. Но вот появляется такая девчонка, это забавное существо из Уэльса, в ужасном платье, без опыта, по крайней мере без школы Уэст-Энда, но с фантастическим голосом. Хотя дело не только в голосе – в ней есть настоящая искорка, неподдельное обаяние. Как это называется? Карамба? Кармизма? Ну, в общем, то самое. Все сразу это чувствуют, когда слышат ее пение. Да и, конечно, на ее стороне молодость. Мне уже тридцать два – по понятиям шоу-бизнеса я уже стою одной ногой в могиле.

– По-моему, ты преувеличиваешь. – Барни вздохнул и поставил локти на стол.

– Нет, – Арлетта сделала глоток ликера, – не сильно – не больше, чем большинство из нас. Между прочим, я это преодолела. Да, она хорошая, и мы с ней так много смеялись во время гастролей… Да я и ненавижу ревность, это не мое. Не понимаю, почему мужчины всегда так уверены, что все женщины коварные сучки и постоянно кидают подлянки друг другу. Вообще-то, это не так – и чаще всего ты находишь поддержку именно у подруг.

– Ну, по твоим словам, она прямо-таки святая! Странно, что она обманула моего друга, причем ни с того ни с сего.

– Теперь послушай. – Арлетта метнула в него взгляд тигрицы. – И заткнись, хватит с меня. Перестань!

Наступила долгая пауза. Арлетта закурила сигарету.

– Барни, ты умеешь хранить секреты? Я серьезно, – спросила она.

– Да, умею.

Понизив голос, она рассказала ему про неожиданный отъезд Сабы из Александрии в Турцию, о ее задании.

– Ее предупредили, чтобы она ничего не говорила своему другу. Она защищала его.

– Его? Защищала? – Барни искоса смотрел на Арлетту, словно не верил ни одному ее слову.

– Слушай, честное слово, мне все равно, веришь ты мне или нет. – В глазах Арлетты сверкали молнии. – Но это правда.

Он смотрел на нее завороженно, с ужасом. Он не представлял себе, как общаться с такой женщиной.

– Только не выцарапай мне глаза, – тихо попросил он. – Все так неожиданно. Пожалуйста, не пойми меня снова превратно, но просто я никогда не думал, что женщины делают такую работу… Я имею в виду… ну… Господи… дай-ка я секунду подумаю… – Барни подпер руками голову. Несколько раз недоверчиво хмыкал. – Возможно, я идиот, – сказал он наконец. – Если так, то извини. Я никогда еще не испытывал такой ненависти ни к кому, кроме нее. Пожалуй, я ошибался. Как ты узнала об этом?

– Я сомневаюсь, что она вообще рассказала бы мне об этом. Но у нее сильное сотрясение мозга, – сказала Арлетта, – и она все еще в плохом виде, вся в гематомах. По ее словам, это была автомобильная авария. А там кто его знает… Еще она все время твердит, что хочет увидеть Дома.

Глаза Арлетты наполнились слезами.

– Господи, ведь завтра мне придется сообщить ей об этом. Вот горе-то…

Глава 41

Новая сиделка сообщила, что ее зовут Энид. Она раздвинула шторы, и стали видны серое небо, серые крыши и угрюмый голубь, сидевший на краешке карниза. Дождь – это хорошо, сказала Энид; бедные джиппо[145] стосковались по нему после летней засухи. Она поставила на столик чашку с чуть теплым чаем и вышла. Вернулась с графином, в который была налита мутная, красноватая вода.

– Сама-то я… – Энид сообщила Сабе, что никак не дождется, когда сможет вернуться домой. Ей до ужаса надоели мухи, убийственная летняя жара; надоело постоянно работать, почти без выходных, а теперь еще надоели дожди. Вот уж никогда бы не подумала, что в Египте так холодно, да еще в домах совсем нет отопления – они не рассчитаны на холода, верно?

Резким рывком Энид ловко натянула простыню и подмигнула Сабе.

– Но у тебя сегодня будет приятный день – твоя подруга Арлетта придет к тебе с молодым человеком.

У Сабы даже перехватило дыхание.

– С кем?

– Господи. Подожди. – Сиделка сунула палец под накрахмаленную шапочку и почесала голову. – Дай-ка подумать… кажется. Пилот-офицер или что-то такое… Не уверена, но вроде его зовут Барни.

Страх пронзил электрическим разрядом все ее тело. Друг Доминика. Придет, чтобы сообщить ей о чем-то. Возможно, о чем-то плохом.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила она.

Энид вышла, закрыв за собой стеклянную дверь. Саба тихо лежала, закрыв глаза. Она потеряла его.

Дверь снова открылась.

– Завтрак! – Энид направилась к ней со своей профессиональной улыбкой.

– Я не голодна, – сказала Саба. – Забери себе. – Она видела, как сиделки жадно доедали по вечерам еду, остававшуюся у больных.

– Ой, не говори глупости. – Энид поставила поднос на тумбочку. – Я не буду есть. А ты никогда не поправишься, если будешь есть как птичка.

Саба лишь слабо улыбнулась; она не слушала ее. Когда закрылась дверь, она встала, доковыляла до угла, где была раковина, и поглядела на свое отражение в зеркале. На голове широкий бинт, оба глаза все еще заплывшие, будто испорченные сливы; от нижних век почти до скул желтые и лиловые гематомы. Когда она возвращалась, стены палаты закружились, и ей пришлось ухватиться за детское кресло. Оно тут же покатилось, и она чуть не упала на пол.

Добравшись до постели, она взглянула на настенные часы. Девять утра. Посетителей пускают с одиннадцати до двенадцати. Скоро откроется стеклянная дверь, отгородившая от нее весь остальной мир.

Саба пожалела, что рядом нет мамы – с ней так хорошо и уютно, с ней можно не разговаривать, она и так все понимает и все знает. В последнее время она часто думала о ней – каково ей было, когда муж постоянно уходил в море в течение почти всей ее семейной жизни, об ужасе ожидания. Она помнила, как застывало от напряжения мамино лицо каждый вечер, когда она слушала по радио прогноз для судов, вышедших в море. Потом – щелк! – прогноз закончился, и мама, веселая или сердитая, в зависимости от настроения, кричала, шутила, стряпала, штопала чулки, всегда зная, что в любой момент в их дверь могут постучать и известить о несчастье. Мамина постоянная жизнерадостность теперь казалась Сабе героической.

Незадолго до ланча в коридоре послышалось цоканье высоких каблуков. Шаги затихли возле ее двери.

– Дорогая? – Голос Арлетты звучал приглушенно сквозь матовое стекло. – Ты в приличном виде?

Повернулась дверная ручка. Когда дверь открылась, Саба сидела на постели с мертвенно-бледным лицом.

– Да. Говори скорее, – попросила она, когда увидела лицо Арлетты. – Я знаю, что ты собираешься мне сказать. – За стеклом темнел мужской силуэт.

– Мне очень жаль, – сказала Арлетта. Сбросив туфли, она залезла к Сабе в постель, и они крепко обнялись. – Ох, милая, – тихо проговорила она. – Как это жестоко.

Едва Арлетта произнесла эти слова, вспышка боли ветвистой молнией пронзила голову Сабы. Она беззвучно зарыдала. Он погиб, она знала это. Появившаяся из коридора Энид протянула ей на всякий случай металлический лоток, – если Сабу стошнит, – теплую фланель и собственную мятную карамельку.

В палату вошел парень в летной форме – огромный, краснолицый незнакомец.

– Может, мне уйти? – тут же спросил он. – Я приду позже.

Саба кивнула. Сейчас ей хотелось одного – забиться куда-нибудь в щель, словно больному зверьку, и рыдать, рыдать. Грохот в голове стал почти невыносимым. Сиделка сказала, что скоро даст ей фенобарбитал, если она хочет поспать.

– Пожалуйста, не обижайтесь. – Ее слова отскакивали от стен, словно мячик. – Спасибо, что пришли.

Парень крутил в руках фуражку. Потом застенчиво дотронулся до ее плеча.

– Соболезную вашему горю, – сказал он перед уходом и положил на ее столик сверток, что-то пробормотав про шкафчик Доминика. Она его не слышала.

Арлетта ушла. Появилась Энид, посетовала на холодную погоду и длинные ночи и оставила две таблетки от головной боли, а в голове Сабы снова бушевали ветвистые молнии.

– Спокойной ночи, милая. – Сиделка задернула шторы, выключила верхний свет и закрыла за собой стеклянную дверь.

Сабе весь день хотелось, чтобы все ушли, но теперь, когда она осталась одна, ночь окружила ее словно темное море, в котором так легко утонуть.

Она проснулась после полуночи, опухшая от слез, и протянула руку за графином. Зажгла лампу и наткнулась на сверток, который оставил Барни. Села в постели и неумело развернула его. Внутри оказалась коробочка, а в ней, завернутый в папиросную бумагу, браслет из голубой эмали с фигурками египетских богов и богинь, вырезанных на серебре. Она стала рассматривать его и увидела на внутренней стороне выгравированное слово «Ozkorini».

Помни обо мне.

Браслет был прекрасен. Должно быть, Доминик выгреб все до последнего пенни. В коробочке также лежала карточка с адресом александрийского ювелира.

Среди оберточной бумаги, на мятом клочке Саба обнаружила остатки письма. Придвинув к себе лампу, она прочла написанное и поняла, что это не совсем письмо, скорее его набросок – какие-то слова были вычеркнуты, в двух местах с такой силой, что перо прорвало бумагу. Видно, что эти строки писались в накале эмоций и Дом никогда бы их не отправил.

Слова бессмысленно плавали у нее перед глазами, словно пепел. Она расправила бумагу, сложила разорванные клочки, но так и не могла прочесть. Но потом сложилось одно предложение: «Может, в конце концов, жизнь тебе менее важна, чем песни».

Ее руки дрожали, когда она соединила два кусочка бумаги с цифрами: 2 августа 1942 г.

Она тихонько застонала. Да, теперь ей никуда от этого не деться – он, полный надежд и восторга, купил ей браслет, его первый настоящий подарок. И вот он погиб, разочарованный и, может, даже полный ненависти к ней. Она никогда не простит себе этого.

Глава 42

Выйдя из госпиталя, Саба поселилась у Арлетты, которая сняла жилье на улице Шария Антихана. Пятиугольные комнаты с круглыми окнами создавали очаровательную иллюзию, что ты находишься на верхней палубе океанского лайнера. При этом квартира была недорогая.

Арлетта настояла на том, что будет платить за аренду одна, без участия Сабы, и даже готовила для них на газовой плите еду в своем эксцентричном духе: блюдо номер один – рис, бобы и мясо, тушенные на слабом огне; блюдо номер два – рис, бобы, рыба и любые свежие овощи. Иногда салат с добавленной в заправку капелькой джина. Арлетта также непременно приносила каждый день какие-нибудь лакомства и подарки – булочки и пирожные с кремом от «Гроппи», как-то раз купила на рынке сногсшибательную светло-зеленую ночнушку с бахромой, а в нее положила кулек с фисташковой халвой.

Но, что лучше всего, большую часть дня Арлетта была ужасно занята репетициями, визитами к парикмахеру, свиданиями, вечеринками (в тот месяц Каир был набит молодыми офицерами, которые возвращались из пустыни и жаждали потратить накопленное денежное довольствие), и Саба могла побыть в одиночестве, так как понимала, что лишь испортит любую компанию. Иногда она целыми днями чувствовала себя так ужасно, что даже не вылезала из ночной рубашки. Горе казалось ей похожим на грипп души – оно делало непреодолимо трудными даже самые простые вещи – еду и прогулки. Иногда эмоции душили ее, а душа горела, словно кто-то облил ее бензином и поджег.

К тому же горе сделало ее слабой, безвольной и неспособной принимать решения. Иногда мысль уехать из Каира, так и не узнав, что же случилось с Домом, казалась ей возмутительным предательством. Иногда она считала, что оставаться тут бессмысленно, и стремилась домой.

За день до выписки из госпиталя она пережила еще один удар. Сиделка Энид вошла в палату со своей профессиональной улыбкой и положила ей на постель авиаписьмо, сказав, что оно обязательно подбодрит ее. В каком-то роде в этом был невольный комизм. Письмо было от отца, он ничего не знал о ее травме. Вот что он писал:

«Дорогая Саба,

с огромной болью и после долгих страданий я пишу тебе это письмо, так как твоя мать говорит, что мне нельзя и дальше оставлять без ответа твои письма. Ты создала огромную трещину в нашей семье и навлекла позор на нас всех, потому что ослушалась меня и уехала. Ты оскорбила мою честь, и я не могу найти в моем сердце прощения. Отныне будет лучше и для твоей матери, и для меня, если ты останешься при своем выборе и не вернешься домой. Ты приняла свое решение, я принял свое. Для меня ты больше не дочь. Сейчас я в море, плыву из … в …, и пока еще не говорил твоей матери о своем решении, но скажу ей, как только вернусь домой. Для всех нас будет лучше, если ты не будешь видеться с матерью и бабушкой.

Мне жаль, что все так получилось».

Ниже стояла его аккуратная подпись: «Ремзи Таркан».

Ее первой реакцией на это письмо была клокочущая злость. «Лицемер, лжец, самодур. Почему ты выбрал для себя вечное плавание вдали от семьи? Почему ты отказываешься меня понимать?» Ведь она тоже воевала. Теперь-то она знала разницу, которую война приносила в человеческую мораль, – это уже не бутафория, это правда. И как он смел написать ей так тривиально, так неправильно? Когда улегся ее гнев, ей захотелось прижаться лицом к коленям матери и сказать: «Прости меня». Она знала, что мама после этого письма будет в смятении – ей захочется написать Сабе, но она побоится это делать, чтобы не вступить в конфликт с мужем и даже в драку, потому что в гневе он способен пустить в дело кулаки.

Вот так и получилось, что все ее недавнее счастье – что она пела, что у нее был Доминик, были интересные поездки, и даже ее мысли о родном доме на улице Помрой, да и просто восторг, что она жива, – теперь казалось ей если не ошибочным, то крайне наивным и заслуживающим наказания. Как могла она не видеть жестокость и неразборчивость войны, не понимать, что люди почти всегда оказываются не такими, какими ты их считала? Жестокая правда была в том, что она разрушила свою семью, приехав сюда.

За долгие дни безделья, одинокая и отрезанная от работы, она начинала ненавидеть свой талант, благодаря которому она попала сюда. Ее поглотило это глупое бурление самодовольства, и теперь пузыри лопнули, и она получила по заслугам за все.

После нескольких дней отдыха она зашла к Фернесу в офис ЭНСА на улице Каср-эль-Нил, чтобы узнать у него о возможности улететь в Англию. Она уже почти решила, что после войны вернется в Уэльс и найдет приличную работу в офисе или, может, устроится нянькой в какой-нибудь семье. Встретились они в своеобразной атмосфере – Фернес казенно улыбнулся и выразил свое сожаление в связи с ее травмой. Во время их беседы он раздраженно перекладывал с места на место папки на своем столе, словно не мог дождаться, когда она уйдет. В завершение их разговора он со вздохом сказал, что сделает все возможное, но сейчас в Египте застряло множество артистов ЭНСА, у которых нет выездных виз, плюс к этому в ближайшее время ожидается официальный визит этого чертова короля, так что проблем хватает.

Потом объявился Клив, прежде так строго следивший, чтобы их встречи проходили в незаметных местах. Это была их первая встреча, после того как он вытащил ее из разбитого всмятку автомобиля на стамбульской дороге.

Он вошел в ее квартиру, респектабельный мужчина в приличном плаще и мягкой фетровой шляпе. В это время она пыталась разжечь сырые дрова, и в квартире было полно дыма.

– Господи, Саба, – ворчал он, разгоняя дым рукой. – Что ты затеяла? Обряд самосожжения?

– Ты о чем? – Она удивленно смотрела на него. Вероятно, она опять забыла запереть дверь, и он неожиданно появился перед ней в гостиной.

– Ну, знаешь, индийские вдовы бросаются в погребальный костер, на котором сжигают тело их мужа.

Он тут же поправился с удрученным видом:

– Боже, какой я бестактный! Я с сожалением услышал о твоем парне. Не самый удачный старт. Жаль, жаль.

– Как ты узнал об этом? – удивилась она.

– Ну, понимаешь, все это – часть моей работы. Слушай, давай пойдем куда-нибудь и выпьем по чашке чая или чего-нибудь другого? В принципе, я не должен был появляться здесь.

В кафе он дважды пересаживался, прежде чем выбрал для них подходящее место.

– Саба, – сказал он, нервно крутя в пальцах ложечку, – прости, что я так долго не навещал тебя. Я был ужасно расстроен из-за случившегося в Турции, но не мог сюда приехать – это было небезопасно.

В его глазах появилось новое выражение – обиды и, возможно, сильной озабоченности. Вероятно, он не знал, кому теперь можно доверять.

– Где ты обнаружил меня? – спросила она. – Ну, тогда, в Турции.

– Под деревом, во рву. Рядом с тобой горела машина, так что тебе чертовски повезло.

У него задрожала нижняя губа, и он прикусил ее зубами. Саба отвела глаза.

– Саба, это было жутко. Я сознаю свою вину. Не знаю, что было бы там минут через десять. Даже думать об этом не хочется.

– Не надо. – Ей не хотелось видеть его эмоции или говорить о Фелипе – пока что она не могла это выдержать.

– Что там с Йенке? – поинтересовалась она. – Мне интересно. Он взял документы. Ему удалось уйти?

– Да.

Она ждала подробности.

– И все? Ты сказал «да» и ничего больше? – Она повысила голос.

– Нет.

– Но его информация была полезной?

– Думаю, что да.

Клив закурил и вздохнул.

– Думаю, что там все в порядке, – негромко заверил он. Потом потянулся через стол, взял ее за руку и заглянул ей в глаза. Ей было не по себе.

– Саба, – сказал он, – у тебя правда все в порядке? Я ужасно волновался за тебя.

Он сжал ее руку; ей захотелось, чтобы он поскорее ее отпустил.

– Я не уверен, что нам надо было посылать тебя туда.

– Ты ни в чем не виноват, – сказала она. – Тут моя вина. Я любила путешествовать, петь – у всех есть своя ахиллесова пята, вот и у меня тоже.

– У тебя до сих пор не прошли синяки. – С виноватым видом он показал на ее лоб. Она сжала под столом кулаки – его сочувствие было невыносимым.

– Слушай, – сказала она. – Я хочу улететь домой. Помоги мне. На той неделе я просила об этом капитана Фернеса, но он даже не захотел говорить со мной на эту тему. Ничего не спросил и про несчастный случай, да и вообще, ему явно не терпелось от меня отделаться. – В ее голосе звучала злость. – Не кажется ли тебе странным, что…

– Нет, Саба, не кажется, – перебил он ее, – потому что это может загубить его карьеру: структура ЭНСА невероятно хрупкая. Медным шлемам не нравится, что там тратятся деньги на транспорт и прочие вещи, а на актеров они смотрят как на непослушных детей. Поэтому в случае ухудшения ситуации они постараются прикрыть лавочку.

– Дермот… – Все это время она собиралась с духом, чтобы произнести эти слова. – Мне очень нужно попросить тебя об одной вещи. Мой друг… пилот… он пропал и, вероятно, погиб. Есть ли какой-нибудь шанс…

– Нет. – Клив отодвинулся от нее. – Вообще никакого… прости, но абсолютно никакого. – Его глаза остановились на выгоревшем постере, на нем женщина плыла по Нилу и пила овалтин[146]. – Не кажется ли тебе, что лучше всегда говорить правду?

– Но ведь наверняка кто-нибудь может мне помочь – Йенке или…

– Нет, извини, Саба… давай говорить откровенно. В нашем деле не действуют правила «услуга за услугу». Я вообще не должен быть здесь. – Он теребил пояс своего плаща.

– Что ж, передай от меня привет Йенке, когда его увидишь, – сказала она, вставая.

– Не думаю, что увижу его когда-либо, – ответил он. – Вот так тут заведено – корабли проходят ночью.

На следующий день к ней заглянул Макс Бэгли. По его словам, он был рад, что вернулся в Каир, просто до слез рад. Они были под этой чертовой Исмаилией, и гастроли получились такими, что впору повеситься. Из-за страшной жары у половины танцоров на ногах появился грибок, у одного из комиков началась эпилепсия.

Он пригласил ее к «Гроппи», заказал миндальное печенье и мороженое, а после обмена незначительными фразами и пары комплиментов направил на нее свой умный, расчетливый взгляд.

– Я вот тут говорил про шоу. У нас впереди несколько абсолютных хитов. Нет шансов, что ты вернешься к нам?

Его улыбка была милой и невинной, как мороженое, испачкавшее его губы. Но у Сабы в последнее время появилась подозрительность.

– Нет, Макс, боюсь, что никаких шансов. Я жду оказии, чтобы поехать домой.

– Да, я слышал. – Он подвинул к ней печенье. – Вот, попробуй, оно божественное.

– Нет, благодарю. Я только что позавтракала. – Это была ложь, но она не хотела выслушивать его очередную лекцию.

– Тогда позволь мне пощекотать твою фантазию, Супер-Саба, – сказал он с набитым ртом. – Дело в том, что я написал мюзикл… – Пауза и пронзительный взгляд. – Вполне возможно, это лучшее, что я когда-либо делал. После Рождества я начинаю кастинг. Может, ты изменишь свое решение?

– Спасибо, Макс, – спокойно ответила она, – но я не стану ничего менять. Спасибо, что ты вспомнил обо мне.

– Саба, можно я скажу тебе одну вещь? – Он оперся подбородком на руки и заглянул ей в глаза. – Я знаю, что был резковат с тобой во время репетиций. Иногда меня заносит, потому что я хочу все довести до совершенства. Но я позволяю себе резкость только с людьми, которых высоко ценю. И хочу тебе сказать, что ты была… нет, не была, что ты есть, – поправился он, – талантливая, очень талантливая певица. Думаю, что впереди у тебя большое будущее. Вот с такой апологией я выступил. Если хочешь, могу поклониться тебе.

В шутливом «салам» он коснулся своего лба, уст и груди.

Она не ощутила радости и торжества, когда он это сказал. Ей уже было все равно.

– Прости, Макс, – ответила она. – Я не хочу стать примадонной.

Он обтер губы салфеткой и посмотрел на нее.

– Саб, у творческих людей как у спортсменов – ты не должна позволить мышцам сделаться дряблыми. Талант нуждается в тренировке.

– Я знаю.

– Тут не явится волшебница и не взмахнет своей палочкой.

– Да что ты говоришь? Неужели? – Она сгребла пальцами крошки в горку и посмотрела на него.

– Я что, взял неверный тон?

– Совсем чуточку, Макс. Но спасибо за внимание.

Когда он залпом допил кофе, она почувствовала, как одним щелчком выключился его шарм. Теперь она знала, как работали у Макса мозги. Там уже крутились колесики – кого взять взамен нее; потом, возможно, найдется какая-нибудь более-менее подходящая сучонка, и он скажет, что Саба Таркан была не так хороша, какой себя воображала, и что он сразу заметил ее огромные изъяны. Ведь внутри Макса Бэгли пылал огонь его Эго, в который требовалось постоянно подбрасывать хворост.

– Как там Янина? – поинтересовалась Саба, пока Бэгли искал свою шляпу.

– Она поехала в Индию, а оттуда ее вроде отправили домой. – Он угрюмо посмотрел на нее. – Она вообще ничего не умела. – Они помолчали. – Ведь Янина была жуткая размазня, верно? – добавил он. – В чем-то симпатичная, но без всякого чувства юмора.

– Когда я думала о ней, – сказала Саба, – ну, после своего отъезда, мне было ее жалко. Как-то она рассказала, что с трех лет занималась балетом, что семья тратила на нее все деньги. У нее не было детства, а теперь не сложилась и карьера – когда перед ней стали открываться двери театров, началась война. Она уверена, что ее лучшие годы проходят впустую, ведь балерины в этом отношении несчастные люди.

– Да, война искорежила много жизней, – равнодушно подтвердил Макс. – Что тут говорить? Надо жить дальше.

Он все-таки настоял, что проводит ее до дома. Посыпался мелкий дождь, небо заволокло темными тучами.

– Забавно работать в труппе, верно? – заметил он, когда они шли по разбитой мостовой, обходя ямы. – В какой-то момент тебе становится необычайно уютно, ты в курсе всех любовных дел, знаешь слабости своих артистов и что они любят есть на завтрак, знаешь про состояние их кишечника, знаешь их возможности на сцене, их предел – а потом бац! – и все разбежались. Когда ты работаешь в шоу, для тебя это самая важная вещь на свете. – Его голос устало оборвался.

– Макс, что ты будешь делать, когда закончится война?

– Не знаю. Может, найду другую работу, – мрачно буркнул он. – Опять буду ездить с гастролями.

Саба ужаснулась безнадежности, с какой он это проговорил.

– Почему ты не хочешь поехать домой и немного отдохнуть? – Он рассказывал о своей квартире в Лондоне.

– В мою-то конуру в Масуэлл-Хилле? – ответил он тем же безразличным тоном. – Если она еще цела. Что за радость?!

Следующим гостем был Богуслав, навестивший ее перед тем, как отправиться в Индию. Его привычный леотард[147] сменился на блестящий, чуть великоватый костюм, сшитый, как сообщил Бога с гордостью, портным на базаре. Он стоял в середине комнаты, незаметно напрягая и сгибая разные мышцы, и сбивчиво произносил речь, очевидно, приготовленную заранее. Он сказал Сабе, что она очень приятная и красивая и что после войны им надо поехать в Бразилию и выступать там вместе. А если ей очень хочется, то они могут пожениться.

В ответ она произнесла собственную речь – замечательное предложение, мило с его стороны, но она поедет домой и т. д. Она необычайно обрадовалась, когда внезапно вернулась Арлетта. После двухчасовой репетиции у подруги хватило энергии восхититься его костюмом, сшитым явно для этого случая, и ущипнуть его за щеку. Потом она пригласила Богу отведать с ними вместе блюдо номер один. Саба смотрела на нее с благоговением.

Когда Бога ушел, Арлетта рухнула на диван словно тряпичная кукла и пробормотала:

– Господи, я чувствую себя жутко. Уверена, что я простудилась либо у меня грипп или еще какая-нибудь гадость. Поэтому у меня к тебе огромная, огромнейшая просьба.

Она сползла на пол, сложила молитвенно руки и попросила Сабу помочь ей завтра вечером в небольшом концерте, который состоится на авиабазе под Суэцем.

– Встань, глупая женщина! – У Сабы не было настроения ни шутить, ни уж тем более выступать. – Что ты задумала?

Она знала, что не готова петь. Но Арлетта настаивала. Только парочку дуэтов, умоляла она. Получится забавно. Старый добрый доктор Огни-Рампы вылечит ее.

Но испытанное актерское средство не помогло. Саба согласилась спеть ради Арлетты, а та, с красным носом и совсем охрипшая, была счастлива, что вернула подругу на сцену. Она придумала весьма взрослую версию «Молитв Кристофера Робина» («Ведь забавно было сегодня в бане? Холодное было очень холодным, а жаркое о-о-очень жарким»). Они спели вместе пару легкомысленных дуэтов: «Makin’ Whoopee» («Кричим ого-го») из мюзикла, потом комический номер «Щека к щеке», где они изобразили рядового Джейнса, у которого щеки склеились жевательной резинкой. Арлетта, уже благополучно выздоровевшая, чуточку отошла от сценария, сопровождая припевы экстравагантным танцем шимми, но военным это нравилось, и актрисы покидали сцену под пронзительный свист и аплодисменты.

А Саба, глядя со сцены на море парней в хаки, на одиночество и тоску в их глазах, сделала для себя невеселое открытие: ей не нужны были ни сердце, ни душа, чтобы заставить зрителей ликовать и хлопать, – еще немного, и она начнет выступать механически, словно дрессированный пони в цирке.

После паузы Арлетта, которой предстояло петь соло, вбежала за кулисы, драматически сжимая горло, словно собиралась себя задушить.

– Я не могу. Не могу. – Она еле хрипела. – Голос у меня пропал окончательно.

Ну, может, это была хитрость, а может, и нет, но Сабе ничего не оставалось, как выступить без подготовки и репетиции. Все шло нормально, пока парнишка из первого ряда не попросил ее спеть «Туман застилает твои глаза»[148]. Последний раз она пела ту песню на Рю Лепсиус, когда они лежали в постели, она прижалась щекой к его груди, а он расчесывал пальцами ее волосы.

К концу песни ее захлестнула волна черной тоски и перехватило дыхание. Мальчишка, заказавший песню, худенький, коротко стриженный, удивленно смотрел, как она убегала со сцены, когда музыканты еще доигрывали последние аккорды.

Она сбежала по ступенькам и побрела вдоль грязных палаток, ниссеновских бараков из рифленого железа, контейнеров. В ту ночь не было звезд, только черное небо, много миль грязи и колючей проволоки. Арлетта нашла ее в проходе между рядами палаток – Саба сидела в грязи и рыдала, рыдала.

– Прости, дорогая, – сказала она, садясь рядом. – Я ошиблась. Да, тебе пора ехать домой.

Глава 43

Дом то погружался в беспамятство, то выныривал из него. Мокрые волосы прилипли ко лбу, губы посинели. Парашютный шелк по-прежнему укутывал его, словно гротескную личинку с человеческой головой.

Какая-то птица, похожая на жаворонка, пела на одиноком голом дереве свою странную песенку «чо и-и ча ча ууии». Кучка золы, оставшаяся от самолета, превратилась в месиво, из которого торчали куски проволоки и осколки стекла.

Время от времени, словно неясный, расплывающийся призрак, появлялся худенький мальчишка лет двенадцати, иногда в окружении коз. С ужасом и отвращением он глядел на лежащего летчика, что-то бормотал, даже вскрикивал и поскорее убегал прочь. На этот раз он приехал на ослице и привязал ее к дереву. Не отрывая глаз от Доминика, он бочком подобрался ближе, похватал валявшиеся на песке предметы – компас, бритву, упаковку таблеток из аварийного комплекта, что-то еще, – сунул в сумку и уже повернулся, чтобы уйти, когда услышал стон.

Через несколько часов жаркий и дрожащий Доминик проснулся, приподнял голову и увидел над собой все то же равнодушное небо.

– Ничего не изменилось, – произнес он вслух и ужаснулся, каким слабым был его голос. Но через несколько минут он застыл, услышав дальний рокот самолетов, – они летели где-то там, высоко, над белой пустыней облаков. Скоро они заметят его, схватят. Когда-то еще в детстве он с ужасом слушал, как его дед, подогретый доброй порцией виски, вспоминал, как попал в плен к немцам под Ипром в Первую мировую, – железные койки, клаустрофобию, побои, свою полную беспомощность. Самым страшным кошмаром для Дома был немецкий плен.

Он замер, его мускулы напряглись как скрипичные струны. Из облаков вынырнули четыре самолета, летевшие в формации – на какой высоте? 5000, 7000 футов? Определить вот так, лежа, было трудно. Четверка «мессеров» со свастикой на крыльях, похожей на зловещее насекомое. Рокот ослабел, потом вновь усилился. Потом Дом услыхал знакомый и родной рокот «Спитфайров» и затаил дыхание. Он лежал на песке – человек-мишень – и прислушивался к приближению смерти. Боже милостивый, что же будет?

Самолеты улетели. Теперь в его ушах звучало лишь его собственное хриплое, прерывистое дыхание. Он закашлялся и застонал от боли. По его телу, несмотря на боль, пронеслась волна ликования. Он жив! Жив. Он вскрикнул, почувствовав, как по телу ползут жуки. Над ним кружили две хищные птицы, вокруг простиралась пустыня – огромная, равнодушная. Стиснув зубы, он перекатился на бок, собрался с духом и, вскрикнув от боли, встал на ноги. Да, он стоял, шатаясь и морщась от боли, и тут снова увидел вдали мальчишку, ехавшего на ослице. Рядом с ним шел мужчина в джеллабе. Тут его ноги подкосились, и он снова лег на сырой песок.

Мужчина и мальчишка долго рассматривали бледного, полуживого агнаби, упавшего с неба. Потом подняли крыло самолета, вероятно, прикидывая, как использовать его в хозяйстве. Дом лежал, бессильный, ожидая своей участи. Тучи рассеются, выйдет солнце и поджарит его тело, прямо на костях. Он умрет через пару дней, если эти жители пустыни не убьют его прямо сейчас.

У него снова начался бред, когда они собрали в узел парашют и навьючили на ослицу. Потом подняли с песка Доминика, положили поперек костлявой спины животного и тронулись в путь. Его ноги в летных ботинках-дезертах волочились по грязи. Дом бормотал, чтобы они бросили его, что он хочет умереть, но они его не понимали. Ему показалось, что дорога длилась мучительно долго, что он не выдержит оглушительной боли и умрет. Наконец они приехали к двум ветхим шатрам. На натянутых веревках висели жалкие лохмотья. Рядом бродили хромой верблюд и маленький ослик, радостно закричавший при виде вернувшейся матери. Залаяла костлявая собака.

Дом перестал стонать. Теперь у него болело все тело, и ему хотелось только одного – лечь на землю. Его отвели в большой шатер и положили за занавеской на старый матрас. Он с облегчением вытянулся на нем, вдыхая запахи свечки, верблюжьего помета и козьей шерсти, из которой шатер был сделан. У него горело лицо, а в легких раздавались свист и хрипы. В шатер вошли два карапуза, босые, в грязных лохмотьях; они заглянули к нему и засмеялись. Время от времени к нему заглядывал мужчина. Он позвал и жену, чтобы она взглянула на Дома. Они не знали, немец он или англичанин, да это их и не интересовало – агнаби есть агнаби, а эта чужая война разрушила их страну, уничтожила поля хлопчатника, горючее подскочило в цене, и жизнь стала еще тяжелее прежнего. Агнаби уйдет от них, как только поправится, а они так и будут жить в нищете.

Мать мальчишки, добрая Абида, которой было лишь двадцать восемь лет, рассуждала иначе. Она доделала последние свои дела – подоила коз, поставила варить бобы для завтрака и сшила воедино куски мешковины, которыми укрепляла стенки своего маленького шатра, чтобы они не протекали. Перед тем как лечь спать, она вышла на улицу, подошла к той стороне шатра, где лежал раненый летчик, приподняла полог и посмотрела на больного, приблизив свечу к его лицу. Летчик обливался потом, кашлял и бормотал. Он был красивый, и он умирал. На все воля Аллаха, но ей было его жалко.

Глава 44

В среду утром она сидела в гостиной, когда к ней вошел мистер Озан. Его осанистое тело было облачено в прекрасный темный костюм. В руке он держал огромный букет лилий. Она вскочила.

– Саба, дорогая. – Его голос звучал строго, глаза смотрели озабоченно. – Пожалуйста, запирай дверь. Ты, слабая и беззащитная женщина, сидишь тут одна.

Он присел на диван и огляделся. Арлетта, на которую иногда нападали приступы домовитости, набросила на диван шелковое покрывало и поставила на стол вазочку с рахат-лукумом – чтобы соблазнять Сабу, сильно исхудавшую за время болезни.

– У вас тут мило, очень мило, – одобрил Озан. – Я только что узнал про несчастный случай. Чем я могу тебе помочь?

– Вы только что узнали? – Ей было трудно убрать из голоса недоверие.

– Да! – В голосе Озана зазвучала сердитая нотка. – Я уезжал, а когда вернулся, ты исчезла, и никто не мог мне сказать куда.

Его глаза сверкали как острые кинжалы, когда он расспрашивал ее о деталях; этим он был очень похож на ее отца. Кто был в ту ночь в доме? Кто ее вез? Кто, на ее взгляд, больше всего виноват?

– Это все, что я помню, – солгала она. Если бы она рассказала ему про Северина, ужас снова вернулся бы к ней, а Озан разразился бы проклятьями. Мысль об этом утомила ее – сейчас ей уже было все равно.

– Я бы убил его, если бы знал, – свирепо заявил Озан. – Сейчас немецкий дом заколочен, и я слышал, что Энгеля отозвали в Германию и отдали под суд. Посол ничего не знал про их фокусы и пришел в ярость. Там даже продавали лекарства, украденные из военных госпиталей.

На миг ей показалось, что он готов заплакать.

– Я не представлял, Саба, что они такие негодяи. Тебе вообще нельзя было туда ехать – я никогда не прощу себе этого.

– Вы слышали про Фелипе? – Ее глаза наполнились слезами.

– Они застрелили его. Я слышал. Да, ужасная трагедия! Я его очень любил. Да, зря я привез тебя в Стамбул, – мрачно заключил он.

– Нет, – возразила она. – Я тоже виновата. Я забыла об осторожности. Так что тут и моя вина.

– Если бы здесь был твой отец, он бы обвинил меня, одного меня, но… – Озан пожал плечами, да так энергично, что, казалось, хотел вывернуться наизнанку. – Я искал новых певцов, я увидел, что у тебя большие перспективы. Я был в восторге.

– Не думаю, что моего отца сейчас это волнует, – вздохнула она и грустно рассказала ему про письмо. – Он вообще не хочет меня видеть. Он ненавидит все это.

Озан защемил лоб пальцами и зацокал языком, как делала Тан, когда была расстроена.

– Ну, – сказал он наконец, – ты видела его деревню. – Словно это что-то объясняло. – Тебя там ничего не обрадовало. – Он вопросительно посмотрел на нее. – Правда?

– Да.

Она с болью вспомнила ту поездку в Ювезли. Был прекрасный осенний день – на невероятно синем небе ярко светило солнце. Но Озан прав – в Ювезли она увидела не так много: беленые домики, мечеть, начальную школу, сонное кафе с кошками, бегавшими под столами. Они привезли цветы, подарки – свидетельства богатства Озана и молодости и красоты Сабы. Они готовились к трогательной встрече с родственниками, только ничего этого не было – ни радостных возгласов престарелых родственников, ни трогательных воспоминаний. Они зашли в полдюжины домов. На пыльной улице в деревянных креслах сидели несколько стариков, и каждый из них лишь качал головой. Закрытые как раковины. Либо они не понимали, чего от них хотят, либо не хотели понимать, либо Саба приехала слишком поздно.

На обратном пути Озан объяснил ей, словно извиняясь, словно и сам был в чем-то виноват, что многие жители были потомками турецких мусульман, бежавших от наступавшей русской армии во время русско-турецкой войны 1877 года. Другие были изгнаны в 1920-е годы сначала британцами и французами, оккупировавшими земли вокруг Стамбула, потом их расстреливали за сотрудничество с турецкими националистами. Разумеется, они всю жизнь с подозрением относились к чужакам, так же как и ее отец. Теперь она сама в этом убедилась.

Позже в тот день Озан, очевидно, переживая за Сабу, убедил ее написать письмо отцу. «По крайней мере, он будет знать, что ты пыталась наладить с ним отношения, что ты переживаешь». Она попыталась, но не сумела его закончить. Между ними возникло слишком много преград. К тому же теперь она многое поняла. Война научила ее, что у нее нет данных Богом прав на отцовские секреты, которыми он не хотел делиться.

Озан снова терзал свой лоб, пытаясь найти для Сабы хоть капельку надежды.

– Что касается решения твоего отца, то я могу сказать тебе одну вещь, – проговорил он наконец. – Оно дает тебе свободу как артистке, примерно так же, как когда-то освободились Фаиза и Умм Кульсум. Таким, как ты, прямым и открытым, трудно служить двум хозяевам.

Саба ничего не ответила. Эта часть ее души омертвела, да и само слово «артистка» казалось ей фальшивым, когда речь шла о ней лично. Услыхав его вздох, она протянула ему вазочку с рахат-лукумом.

– Кто дал тебе это? – Он задержал ее руку и поглядел на голубой браслет.

– Мой друг. Английский пилот.

Он внимательно рассмотрел его.

– Красивый. Вот эти две, – он дотронулся до выгравированных фигурок с фамильярностью старого друга, – Бастет и Хатхор, богини любви, радости и женской красоты. Вот это, – он передвинул палец вправо, – Нут, богиня неба. Бастет изображают с головой кошки, иногда в красном. Знаешь почему?

Не в силах вымолвить ни слова, она просто сняла с руки браслет и протянула ему. Пока он, прищурив глаза, разбирал надпись, она украдкой вытерла глаза краешком рукава.

– Ozkorini, – сказал он. – Откуда англичанин знает это слово?

– Потому что… – У нее дрожали губы, и Озан терпеливо ждал. – Он был со мной в Александрии, когда я разучивала с Фаизой песни. Его всегда интересовали такие вещи.

– Хороший человек.

– Да… Он погиб, когда я находилась в Стамбуле.

Она уже научилась это говорить, отсекая ложные надежды, и привыкла выслушивать истории о том, как некоторые пилоты возвращались в свою часть спустя месяцы после того, как были сбиты их самолеты.

Озан закрыл глаза. На его челюсти заиграли желваки.

– Прости, мне очень жаль.

– Мне следовало этого ожидать, – сказала она. – Столько их уже погибло.

– Совсем молодые парни. Сколько было твоему? – Озан замер и приготовился слушать.

– Двадцать три. – Она слышала свой дрожащий и прерывающийся голос. Не говоря ни слова, он протянул ей носовой платок с красивой монограммой.

– Саба, послушай меня, – сказал он осторожно и ласково, – это страшная потеря, но ты молодая и еще встретишь хорошего человека, иншалла.

– Едва ли.

– В тебя будут влюбляться многие, ведь ты такая яркая и замечательная. Многие будут предлагать тебе руку и сердце.

– Дело в том, – сказала она, – что я его тогда обманула.

– Между вами что-то случилось? – Он говорил с ней ласково, как когда-то отец, когда не злился на нее.

Она рассказала ему даже больше, чем хотела: про ожоговый госпиталь, про Александрию. Он слушал внимательно и спокойно.

– Кто знает, – тихо проговорил он, когда она закончила свою исповедь. – Может, он еще вернется – не всегда случается самое плохое.

– Нет, – вздохнула она. – Сначала я тоже верила в это, но теперь уже нет. Их столько гибнет.

«Каждый вдох – это новое начало и новые возможности». – Слова Фелипе. Как он ошибался!

Внезапно она поняла, что устала от Озана – от его наморщенного лба, больших добрых глаз, от яркого прожектора его внимания, направленного на нее. Ей захотелось, чтобы он поскорее ушел.

– Тебе будет легче, если ты узнаешь, как он погиб?

– Нет… Едва ли… Я не знаю. Вообще-то мы пытались что-то узнать.

Он взглянул на золотые часы на своей волосатой руке.

– Я улетаю в Стамбул. – Он потер подбородок. – Прости меня, но сейчас я должен попросить тебя об одной вещи. Когда в Египте закончится война, а это – иншалла – уже скоро, я устрою для всех грандиозный праздник – для египтян, турок, англичан – для всех, кто живет в Каире и Александрии. Я хочу, чтобы ты тоже спела. – Он вопросительно посмотрел на нее, вероятно, ожидая, что она обрадуется.

Она встала и подошла к окну. Небо снова заволокло тучами; дни стали короткие. Скоро Рождество.

– Мистер Озан, спасибо за любезное предложение, вы очень добры. Но я скоро уеду домой – во всяком случае надеюсь уехать.

– Твое начальство уже обещало отправить тебя в Англию?

– Да, обещало. – Две черные птицы летели к морю над мокрыми крышами.

– Но ведь тут по-прежнему масса работы для артистов. Я еще никогда не видел Каир таким многолюдным – тут и твои соотечественники, и наши с тобой, и американцы, – все молодежь, им нет и тридцати, и все жаждут развлечений.

– Я знаю, но я больше не хочу петь.

От удивления у Озана отвисла челюсть.

– Ты певица. Ты не можешь останавливаться.

– Могу.

Он несильно стукнул кулаком по столу и возвысил голос.

– Если ты перестанешь петь, ты загубишь лучшую часть своей души.

– Не думаю, что мой отец согласился бы с вами.

– Ну, извини за такое слово, но этот парень, твой отец, – осел. Не все мужчины так думают, даже не все турецкие мужчины. Мир идет вперед. Слушай… – Бурно жестикулируя, он вскочил на ноги и от волнения утратил даже свой безупречный английский. – Подумай сама. Когда у тебя такой талант, нельзя зарывать его в землю. Нельзя зарывать золото – оно пригодится в будущем тебе и твоим детям.

– Что ж, приятная мысль, – отозвалась она. У нее выступили на лбу капельки пота. – Просто я больше в это не верю. – В ее памяти, словно кошмар, возникло лицо Северина.

– Значит, ты отказываешься? – Озан потер ладонью свой висок, огорченно, недоверчиво. – Праздник будет грандиозный – фейерверки, кавалькады, большой концерт. Эти города никогда еще не видели ничего подобного.

– Да, я отказываюсь, – решительно сказала Саба. – Я больше не могу.

Глава 45

Первые несколько дней он лежал пластом в глубине шатра, тяжело, с хрипом дышал и кашлял. И спал, спал. Иногда мальчишка или старик с красными деснами и двумя уцелевшими зубами подносили к его губам грубую чашу с горько-соленым снадобьем, которое ему хотелось выплюнуть. Дважды в день мальчишка кормил его вареными мучнистыми зернами, иногда овощами. Время от времени он слышал мерный, глухой стук дождя и пронзительный крик птицы. Из соседнего шатра доносились мужские голоса, смех, стук костяшек – там играли в какую-то игру. Однажды самолет пролетел так низко, что едва не задел за шатры, но Доминик не испугался, а просто отметил это событие в своем сознании, словно оно случилось не с ним, а с кем-то другим.

Когда он наконец проснулся, с заложенной грудью и пульсирующей головной болью, мальчишка сидел у него в ногах. У него были всклокоченные черные кудри и бледное лицо, словно он страдал от малярии или желтухи. Робко улыбнувшись, он пошевелил пальцами возле своего рта, спрашивая, хочет ли летчик есть. Дом удивленно кивнул. Мальчишка убежал за едой на своих худеньких ногах, а Дом впервые осознанно поглядел на отчаянную бедность его пристанища. Грязный матрас, на котором он лежал, казался немыслимо древним. У стенки шатра, на грубо сколоченной полке, лежало в мешке немного зерна и сушеных овощей, это говорило о скудном рационе хозяев шатра и о рачительном ведении хозяйства.

Мальчишка вернулся с мужчиной, одетым в выцветшую джеллабу и сандалии, привязанные веревочкой к ногам. Сияя от радости, он подошел к Дому и похлопал его по руке, словно выздоровление незнакомца стало для него огромным подарком.

– Карим, – сообщил он, ткнув себя в грудь. – Ибрагим. – Он показал на улыбавшегося мальчугана.

Дом тоже назвал себя. Никогда еще он не был так далек от человека, носившего его имя, и не чувствовал себя таким беспомощным. Когда Ибрагим протянул ему глиняную чашу, Дом с удивлением обнаружил, что не может есть самостоятельно, что нуждается в помощи. Мальчишка поднес к его губам ложку и влил ему в рот жидкую чечевичную похлебку. При этом он машинально раскрывал свой рот, словно птица, кормящая птенцов.

Поев, Дом откинулся на тощую подушку и поискал в памяти египетские слова благодарности. Не вспомнил. Вместо этого поднял кверху пальцы и спросил по-английски, сколько он тут находится. Когда Ибрагим выставил четыре пальца, он удивился, но тот показал еще пять, потом еще и еще. Дом так и не понял, шутил он или нет, и, потрясенный, закрыл глаза.

Среди ночи он проснулся от холода и зуда во всем теле и подумал, какой обузой он был для этой нищей семьи, которой и без него не хватало еды, и как легко, с какой добротой они переносили это испытание, неожиданно упавшее на их головы. Ему уже было стыдно за того человека, каким он приехал в Северную Африку, – господи, ведь еще и года не прошло. Тогда он глядел на таких бедняков с воздуха и видел лишь их крошечные фигурки. Он едва удостаивал их вниманием, а ведь их земля стала полем сражения чужих стран, чужих солдат.

В детстве Египет будоражил его воображение и был частью его игр. Все началось с тяжелой кори. Тогда мать читала ему каждый день книгу про археолога Говарда Картера. Когда они добрались до места, где Картер однажды спустился в Долину Царей, выкопал яму в глинистом склоне и – бац! – увидел перед собой гробницу Тутанхамона, полную несметных сокровищ, Дом прижался к матери и от восторга чуть дышал.

Ему нравились драматизм и азарт долгих и, казалось бы, бесплодных археологических поисков. Еще бы! Ведь за неделю до того, как Картер нашел вожделенные сокровища, которые так долго искал, он, измотанный, приунывший, принял решение вернуться в Англию и заняться чем-нибудь более разумным. Но случайно наткнулся на каменные ступени, ведущие вниз. Расчистив их, обнаружил коридор, заваленный камнями. Когда убрали камни, стала видна замурованная дверь. Проделав в ней отверстие, Картер увидел золотой трон и другие бесценные артефакты. Ждавший снаружи коллега спросил его: «Ну как, ты нашел что-нибудь?», и Картер дрожащим от волнения голосом ответил: «Да, нашел – потрясающие вещи».

Потом, поправившись, Дом месяцами рыскал в окрестностях фермы Вудли, ворошил сырую листву, раскидывал ветки и тоже искал зарытые в земле клады.

Но война способна испортить что угодно. Тонкая книжонка-разговорник в обложке цвета хаки, которую раздали офицерам по прибытии в Египет, содержала в основном предупреждения о необходимости мыть руки, кипятить воду, хорошенько прятать бумажник и держаться подальше от местных проституток. В ней не говорилось ни слова ни о необыкновенном прошлом страны, ни о смиренном гостеприимстве ее жителей. И вечером, когда мальчишка влил ему в рот последнюю ложку чечевичной похлебки, Дом приложил ладонь к своему выношенному зимнему джемперу и сказал «Сахтайн», что в его разговорнике переводилось как «Два здоровья тебе».

Позже Карим, отец мальчишки, принес откуда-то облезлую деревянную доску, бросил на одеяло несколько фишек и стал объяснять правила игры. Дом никогда не слышал о ней. Она показалась ему дальней родственницей шашек, но он никак не мог уяснить ее правила. Оба смотрели друг на друга и улыбались, смущенные своей бестолковостью.

Желая как-то нарушить молчание, Дом изобразил, как он пишет на листке бумаги, молясь всем богам, чтобы в этой семье нашелся кто-нибудь грамотный.

Карим вскочил и достал из-за кувшина с рисом старый блокнот с карандашом на шнурке. Дом нарисовал самолет, потом море, памятуя инструкцию – если пилот заблудился в Северной Африке, первое простое правило: лететь на север, пока не увидишь побережье. Он ткнул пальцем в себя, в море и вопросительно посмотрел на Карима.

В его груди все еще были хрипы и боль, но больше он не мог тут оставаться, видя, как экономно эта семья расходовала свои скудные запасы пшеницы, чечевицы и риса. Он протянул свою карту Кариму – тот озадаченно посмотрел на нее. Наконец ткнул в место, находившееся, по прикидкам Дома, в сорока милях южнее Марса-Матрух. Потом Дом нарисовал поезд, надеясь, что где-нибудь поблизости проходит железная дорога. Карим покачал головой, поднял четыре грязных пальца и кое-как нарисовал на листке осла. Четыре дня пути, или по крайней мере так его понял Дом.

Карим снова зашлепал куда-то в своих стоптанных сандалиях; Дом лег на матрас и стал яростно чесаться. Его донимали блохи, хотя он почти к ним привык. В эскадрилье их прозвали мобильной перхотью, и там они не очень ему досаждали. Но еще больше его беспокоили собственные мысли – что делать дальше? Ему казалось, что он достиг пугающего состояния умственной и духовной пустоты; при мысли о возвращении в эскадрилью на него накатывало изнеможение и предчувствие беды, которое он не мог точно понять. Вся их жизнь в эскадрилье – беспробудное пьянство, поездки в Алексу и Каир, потом возвращение в пустыню, чтобы бомбить, убивать, – все это создало трещину в его душе, и эта трещина неумолимо расширялась.

Встреча с Сабой замуровала эту трещину. С ней он снова стал счастливым, к нему вернулась прежняя уверенность в себе; он спасся от того, в кого постепенно превращался, хотя Саба и не была, по житейским понятиям, теми, кого его мать называла «марьяжным материалом». И дело было не только в ее милых ямочках на щеках или в ее пении. Она вернула его к чему-то важному в нем самом – ее собственная страсть и уверенность в своих силах соединила его с тем мальчишкой, который когда-то мечтал о долгом и тяжелом пути к спрятанным сокровищам. Тогда, в Исмаилии, он поделился с ней во время ужина в ресторане своими планами летать и писать книги (это была его мечта, которой он боялся делиться даже с Барни), и она не проявила ни скепсиса, ни удивления, не увидела в этом завышенных претензий. Потом она подарила ему ручку и блокнот. Вот так было заведено в ее мире – ты делал что-то и делал это до тех пор, пока не добивался хорошего результата.

Ибрагим прибежал к нему в сопровождении двух сопливых малышей с черными, любопытными глазами и, кривляясь, передразнил серьезное лицо Дома. С собой он притащил ту же игровую доску, полный решимости растолковать правила игры этому глупому агнаби. На этот раз Дом сосредоточился и предположил, что эта игра походит на древнеегипетскую настольную игру сенет, которая ассоциировалась с путешествием в потусторонний мир. Ее изысканная резная версия была обнаружена в гробнице Тутанхамона.

Мальчишка что-то увлеченно лопотал, тряся черными кудряшками. Он сунул в руку Дома горсть грязных фишек и, показывая на темные клетки, гримасничал и закатывал глаза, описывая ужасные несчастья, которые обрушатся на голову игрока, если одна из его фишек попадет туда. Светлые клетки были, понятное дело, счастливыми, и лицо Ибрагима сделалось таинственным и спокойным, когда он добрался до них. Глядя на его радость, Дом тоже повеселел. Один раз он заметил явное мошенничество – с невозмутимым лицом мальчишка переставил одну фишку через черную клетку, но, впрочем, тут же передвинул ее назад, вероятно, боясь прогневить богов. После этого Дом решил научить его древней индийской игре «Змеи и лестницы» и нарисовал доску на листке бумаги. Ибрагим с жадным интересом подался к нему; его лицо светилось от радостного ожидания. Но грифель в карандаше безнадежно крошился, и мальчуган разочарованно вздохнул. Другого не было.

Какое-то время они молча смотрели на эту катастрофу, но потом на лице Ибрагима появилось странное выражение. Он приложил пальцы к губам, как бы призывая Дома молчать, покосился на вход и выбежал на улицу.

Минут через десять он вернулся, запыхавшийся. Сел на матрас и достал из кармана что-то, завернутое в грязную тряпку. В ней лежали часы Дома с разбитым стеклом, маленький компас в кожаном футляре и ручка, которую ему подарила Саба. В другую тряпку Ибрагим завернул три флакончика – таблетки для очистки воды, соль и бензедрин-амфетамин. Стандартный набор выживания пилота. Мальчик аккуратно положил все это на глиняный пол.

С бесстрастным выражением Ибрагим смотрел, как Дом схватил ручку, радуясь, что снова держит ее в руках. Потом Дом положил ручку, сунул указательный палец между двумя слоями кожи и нащупал там двадцать египетских фунтов, которые выдавались пилотам на случай непредвиденной посадки. Они лежали на месте.

О часах Дом не заботился. Ему была важна ручка. И деньги – он вздохнул с облегчением, потому что мог теперь отблагодарить гостеприимную семью. Решив, что потом подумает, когда их отдать, он сунул деньги под подушку.

День закончился, на западе разлился кровавый закат, когда заблеяли возвращавшиеся козы и тускло зазвякали их бубенчики. Когда в шатер вошел отец мальчика, Дом нарисовал в блокноте море и выразительно ткнул себе в грудь пальцем. Мальчишка опечалился, но Карим был явно доволен. Еще больше он обрадовался, когда Дом отдал ему деньги, шесть фунтов, и постучал себя по груди, показывая, как он благодарен. Он был обязан им жизнью, а теперь рассчитывал с их помощью добраться до своих. Если, конечно, случайно не подорвется на мине.

Глава 46

Когда Озан приехал в следующий раз, он велел шоферу не выключать мотор.

– Послушай меня. – Пронзительные, черные глаза сверкнули из дверей на Сабу. – Я думал о нашем предыдущем разговоре и хочу сделать тебе предложение, которое покажется тебе жестоким. Но я человек бизнеса, я должен подготовить шоу и хочу, чтобы ты в нем участвовала. Если ты согласишься, я помогу тебе его найти, а если он погиб, – на этот раз Озан говорил без обиняков, – ты узнаешь об этом. – И он снова сверкнул глазами.

Было восемь утра. Она не успела одеться и стояла перед ним в ночной рубашке. Это ужасно ее злило, она непроизвольно прикрывала грудь, хотя в эти минуты ей хотелось совершить в ответ нечто яростное, например заорать или изо всех сил ударить его по лицу. Его циничное предложение собрало в себе все, что она уже стала ненавидеть в шоу-бизнесе, – его дешевые, оловянные ценности, эгоизм, стремление продержаться любой ценой, как бы это ни вредило другим людям.

– Это бессовестный шантаж, – заявила она.

– Да, – согласился Озан, украдкой разглядывая ее. – Завтра я вернусь, и ты скажешь мне свой ответ. У тебя есть сутки на размышление.

– Не трудитесь и не приезжайте, – в бешенстве закричала она. – Глупый человек, его уже искали. Он погиб, а я улетаю домой. Мне прислали билет еще на прошлой неделе.

Хлопнула дверь. Он ушел, а она накинула на себя дождевик и, рыдая от ярости, побрела к Нилу. Автомобили, извозчики, ослики с тележками спешили мимо нее, обдавая ее чулки грязными брызгами. Переходя через улицы, уворачиваясь от машин, не обращая внимания на свист из проезжавшего мимо армейского грузовика, она думала лишь об одном: Озан такой же циничный и противный, как все остальные. Его предложение было грязным и низким: она должна была петь, чтобы Озан выяснил, жив Доминик или нет.

Каменные львы на мосту Хедива Исмаила Паши были мокрые от дождя и, казалось, слабо светились; рыбаки, накрывшись кусками брезента или старыми газетами, удили рыбу, положив на перила свои удочки. Под мостом неслись грязно-серые воды Нила. В них мерцали огни барж, тусклые, словно рыбьи глаза. «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали» – когда-то пела она вместе с Карадоком эти строки, положенные на музыку Уильямом Уолтоном. Ее учитель с какой-то печальной радостью сказал ей, чтобы она прониклась этими словами, прочувствовала их в миллионной степени и затем вернула назад. Глядя на могучую древнюю реку, Саба вспоминала свои первые дни после приезда в Каир. Как они хохотали с Арлеттой по любому поводу, как ехали на такси в «Мена-Хаус» в ту ночь Голубой луны. Как по дороге домой пели озорные песни. Вспоминала их беззаботные завтраки во дворике «Минервы», свои первые темные очки, потерянные невесть где (новые она так и не купила), первые концерты. Несмотря на трудности, это был самый насыщенный период в ее жизни. Теперь она не видела ничего, кроме печали на лицах изможденных стариков, торговавших безделушками возле своих жаровен. Молоденькие солдаты бродили с унылыми физиономиями по мокрым базарам в поисках дешевых сувениров для дома. «И плакали, когда вспоминали о Сионе; на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы». Слова псалма бессвязно всплывали в памяти.

«Я хочу умереть». – Мысль эта сделалась настолько привычной, что уже не пугала.

Она шла через мост без какой-либо цели, когда услыхала за спиной торопливые шаги.

– Саба, стой! – закричала Арлетта. Мокрые волосы липли к ее лицу. – Ты куда направилась?

– Все в порядке – честно тебе говорю. Оставь меня, все нормально.

Она немного сочувствовала Арлетте – ведь горе и страдание быстро надоедают окружающим.

– Ерунда, – заявила Арлетта, взглянув на ее лицо. – Сейчас мы сядем в такси и поедем домой.

На улицу Антихана они вернулись, промокшие до нитки. Арлетта быстро приготовила кофе «Кэмп» – развела порошок кипятком. Они закутали в тюрбан мокрые волосы и уселись в халатах перед маленьким электрокамином.

– Саба. – Арлетта взяла ее за руку. – Знаешь, дорогая, так не годится. Ты до смерти меня напугала. Давай, выкладывай, что у тебя на душе.

Сначала Саба пыталась уклониться от разговора и что-то бормотала о плохом настроении и о том, что соскучилась по дому.

– Это все?

– Нет. – Она опустила голову и крутила в пальцах чашку. – Я решила, что больше не буду петь.

– Ой, перестань! Ты сама знаешь, что это несерьезно.

– Нет, серьезно.

– Что-что? – Арлетта с ужасом смотрела на нее.

– Я много думала. Мое пение не стоит того.

– Чего того?

– Ну, понимаешь, тех редких моментов восторга. – Саба закрыла глаза. – Мое пение причинило столько боли близким мне людям.

– Саба, предупреждаю, что я перестала тебя понимать. – Глаза Арлетты сощурились и напоминали злые щелочки.

– Ну, я уже решила, что лечу домой и там буду заниматься чем-то другим, не знаю – стану учительницей, или библиотекаршей, или секретаршей. Лишь бы не чувствовать себя виноватой или глупой. Да тут еще предложение, которое мне сделал мистер Озан…

Она стала объяснять, хотя в глазах Арлетты сверкал лед и она нервно теребила прядь волос.

– Понимаешь, он не оставил мне выбора, – возмущалась Саба. – Он требует, чтобы я согласилась спеть на одном концерте в Александрии и на одном в Каире. Ты не представляешь, с каким ужасом я думаю об этом.

– Для тебя это не будет слишком трудно. Главное – начать. – Глаза Арлетты снова смотрели открыто и дружески; она опять уговаривала. – Между прочим, мы могли бы спеть с тобой дуэтом. И вообще, Озан всех знает в Каире и Алексе, – напомнила она. – Если уж кто-то и может найти Дома, то это он.

– Да, ты права, – согласилась Саба, подумав про себя, что ей надоело смотреть на людское бахвальство.

– А если ты все-таки согласишься, – оживилась Арлетта, – то у меня к тебе будет несколько предложений. Только не обижайся. Чтобы мы снова нашли мадам Элоизу, чтобы ты снова начала есть и вылезла из проклятой ночной рубашки, а еще чтобы мы немедленно отправились к парикмахеру, потому что никому не нужна девушка с неопрятными волосами.

Впервые с утра Саба улыбнулась.

– Ты настоящая зануда, – сказала она. – И я очень тебя люблю.

– Ну вот, сейчас опять намокнем – уже от слез.

– Не беспокойся, я больше не буду рыдать.

Они проговорили возле маленького камина еще час. Арлетта, которой предстояло вечером выступать в уличном кинотеатре, накручивала волосы на бигуди.

– Саб, – сказала она, ловко фиксируя бигуди резинкой, – раз мы живем с тобой вот так, нос к носу, я должна признаться тебе кое в чем. Ты только не сердись на меня, пожалуйста.

Саба удивленно посмотрела на подругу.

– Не сердись, – повторила Арлетта, – но у меня сейчас новый друг.

– Слушай, почему я должна на тебя сердиться? Просто из-за того, что Дом?..

– Нет, слушай и помолчи. Это Барни – друг Доминика.

Они долго молчали, прежде чем эти слова дошли до сознания Сабы.

– Друг Доминика? Когда это произошло? – Саба тряхнула головой. Ей все казалось странным и далеким от нее.

– Когда ты лежала в госпитале. – Арлетта положила на стол сэндвич. – Мы встретились с ним, много говорили, а потом неожиданно… переспали.

– Ой, ладно, Арл, как это – вы неожиданно переспали? Какое глупое выражение. – Саба не на шутку рассердилась. – Ты ведь не можешь неожиданно соединиться с мужчиной, словно муха какая-нибудь, которая спаривается в воздухе. Лучше скажи – мы занимались любовью.

– Ладно – мы занимались любовью. – Арлетта прищурила глаза, обдумывая фразу. – Хотя я бы не назвала это так.

– Как бы ты это назвала?

– Мы просто переспали, извиняюсь за свой французский. Он был в полной прострации из-за гибели Дома, а я беспокоилась за тебя.

– Ах, так ты улеглась с ним в постель из-за того, что беспокоилась за меня? Интересно.

– Отчасти да. Слушай, я не оправдываюсь, но и у меня было еще то настроение. Я думала, что нам скоро крышка. – Глаза Арлетты наполнились слезами. – А я тебя очень люблю, это правда.

Это было так очевидно, что Саба, хоть и дрожала от злости, заставила себя умерить свое возмущение. Она не знала Барни, ничем не была ему обязана – ее реакция была спонтанной, как и все прочее в ее жизни.

– Ох, Арли, извини. – Она обняла подругу. – Сейчас я такая противная, просто не знаю, что делать. Ты любишь его?

– Могла бы, но не думаю, что мне это нужно. Он такой сумбурный. И вообще, разве ты не помнишь, я рассказывала тебе о своем маленьком сыне?

Она достала из кармана фотокарточку, и ее губы расплылись в улыбке при виде золотых кудряшек и милого личика.

– Мой маленький шалунишка, – проворковала она.

– Может, ты расскажешь о нем Барни?

– Не стоит. – Арлетта помрачнела. – Ребенок от другого мужчины никогда не бывает афродизиаком.

– Но если он тебя любит… – Она ничего не могла с собой поделать и относилась неодобрительно к физиологическим отношениям без душевной привязанности. – Он мог бы принять твоего ребенка. После войны приятно обзавестись семьей.

– Нет. Мысль, конечно, приятная, – решительно заявила Арлетта, – но не будем отрываться от реальности. Этот парень не смотрит на меня как на возможную жену. Почти все его друзья погибли, я для него как одеяло, под которым можно спрятаться, и это хорошо. Я на десять лет его старше, а он сейчас в таком шоке из-за твоего Дома, что у него в голове сумятица. Там у них был еще один общий друг, Джеко. Дом говорил о нем?

– Нет.

– Они учились вместе еще в школе.

– Да.

Они поглядели в окно. Муэдзин призывал правоверных к вечерней молитве. Дождь давно перестал. Небо окрасилось в цвета заката и превратило крыши домов в красочные замки.

– Барни сказал, что Джеко сбили, и Дом терзался, что не должен был брать его в полет.

– Запоздалые сожаления. Бедный Дом.

– Все бедные, – согласилась Арлетта. – Война – страшная штука. Не знаю, почему ее так любят мужчины. – Тяжело вздохнув, она стала укладывать волосы.

– Ты мне вот что скажи, – попросила Саба. – Барни знает что-нибудь обо мне?

– По-моему, немного знает.

– Должно быть, он ненавидит меня. Дом наверняка рассказал ему, как я уехала.

Молчание Арлетты было красноречивее всяких слов.

– Было непросто, – сказала она потом. – Я рассказала ему все, что могла, о твоих злоключениях в Турции. Не знаю, поверил ли он… Ладно, дорогая моя. – Арлетта внезапно вскочила. Такого грустного лица Саба еще у нее не видела. Фотку сына она бережно убрала в косметичку. – Мне пора на концерт.

Часа в два ночи Саба проснулась. За окном было черным-черно. Она подумала про Билла, жениха Арлетты, о котором подруга упоминала все реже. Интересно, жив ли Билл, утешается ли он с какой-нибудь другой женщиной или вернулся домой, к мамочке? В эти минуты война показалась ей тяжким молотом, вдребезги разбившим все их жизни.

Глава 47

Когда Доминик в последний раз вышел из шатра, из соседнего, что поменьше, выглянула Абида, которая пекла там лепешки. Любопытные карие глаза устремились на Дома. Ее муж резко рявкнул, и она торопливо исчезла.

Карим и его сынишка помогли Дому залезть на ослицу, и без того нагруженную вьючными мешками. Карим на этот раз обулся в стоптанные сандалии, подбитые кусками старых автомобильных шин. Ибрагим с важным видом вел ослицу. Он нарядился в чистую джеллабу, а вокруг шерстяной шапочки намотал на голову длинный шарф.

Карим махнул рукой в сторону горизонта, говоря, что путь предстоит неблизкий. Дому почудилось, что он упомянул Марса-Матрух, но он не очень это понял. Местные произносили названия не так, как он привык, а от долгих разговоров у него начинался кашель.

Был ясный, холодный день. В первые часы пути Дом не видел ничего, кроме простиравшейся во все стороны пустыни и чудом выросших там и сям деревьев. Мальчишка шел рядом и бросал на Дома украдкой тоскливые взгляды. Теперь они были друзья – Дом обнаружил в своем кармане листок бумаги и сложил из него самолетик, а Ибрагим приносил доску, и они резались в разные игры.

Через четыре часа пути они вышли на бетонку, и Дом увидел впереди грязный дорожный щит. Это начинался Марса-Матрух, причем гораздо быстрее, чем он рассчитывал. Там он сможет сесть на поезд. Он снова вернулся в цивилизацию – или в ее бледное подобие.

Он показал на городок, поднял кверху большой палец и попробовал улыбнуться, хотя испытывал лишь стыд и глубокую печаль. По дороге он взглянул их глазами на раздолбанные дороги, сгоревшие джипы, брошенные на обочине, занесенные песками остовы самолетов, похожие на доисторических птеродактилей.

Для Ибрагима поход в город был увлекательным приключением, но Карим, глядя на следы войны, лишь странно смотрел на Дома и пожимал плечами, словно говоря: «Что тут поделаешь? Такова жизнь». А Дом снова вспомнил тот восторг, с каким он сбрасывал бомбы на нефтебазу, расположенную недалеко отсюда; в то время Карим и Ибрагим были для него лишь крошечными фигурками, ползающими по земле. Тогда ему было на них наплевать.

Железнодорожная станция находилась на краю города. Чем ближе они подходили к ней, тем испуганнее делались глаза Ибрагима. Ясно было, что прежде он не видел ничего подобного.

Возле билетной кассы Дом слез с осла. Вокруг расхаживали британские и австралийские солдаты, некоторые бросали на него странные взгляды. Он уже чувствовал себя неловко в джеллабе, которую ему дали на дорогу. Мальчишка ухмылялся и прыгал на одной ножке, поднимая пыль; Карим легонько дотронулся до плеча сына.

Хотя Дом уже вернулся в свой привычный мир, глядя на них, ему хотелось встать на колени и тысячу раз благодарить их за невероятную доброту.

– Вот, подождите. – Он достал компас в кожаном футляре. Красивый, старинный компас с поцарапанным кожаным футляром и выцветшей малиновой подкладкой когда-то принадлежал его отцу. Внутри остались еще четырнадцать египетских фунтов. Дом отсчитал четыре фунта себе, а остальные протянул Кариму – они хотя бы нормально перекусят и купят продукты, а может, и пучок люцерны для ослицы, которая терпеливо стояла рядом.

– Это тебе, – сказал он Ибрагиму и протянул ему компас. Мальчишка был поражен. Закусив губу, он глядел то на компас, то на улыбающегося отца. – Тебе. – Он положил компас на маленькую, грязноватую ладонь и загнул вокруг него пальцы мальчишки.

– Шукран, – еще раз поблагодарил он своих спасителей, прижав руку к сердцу, а потом еще долго глядел вслед мужчине, мальчишке и ослице, пока они не растаяли в жарком, пыльном мареве. Вот они и попрощались. Ему все еще не верилось в свое спасение.

Дом зашел в вокзал и купил билет до Александрии, хотя этот город был сейчас последним местом на свете, где Дом хотел бы оказаться без Сабы. Но у него не было выбора: на билет до Каира у него не хватало денег, да и его эскадрилья базировалась поблизости от Алексы.

Через два часа он приехал в Александрию и неподалеку от вокзала, на улице Наби Даниэль, нашел недорогой отель «Ватерлоо». Снаружи отель больше напоминал ночлежку, но в нем было спокойно и тихо, в номерах чисто, а цена была приемлемая – заведение полностью соответствовало его единственному желанию выспаться, что он и сделал. Он проспал тринадцать часов и, проснувшись, с удивлением уставился на свисавшую с потолка липкую ленту, облепленную дохлыми мухами, на грубые стены. Он выпал из времени и пространства, а валявшаяся на полу пропыленная одежда, казалось, принадлежала кому-то другому.

Он смертельно устал. Бесконечные боевые вылеты в любое время суток, шок от авиакатастрофы, легочная травма и пневмония, лишившая его последних сил, давали о себе знать. Тело по-прежнему болело. Когда он вышел из отеля на улицу, у него кружилась голова, все казалось сном. В двух домах от отеля, в маленькой пошивочной портной продал ему белую рубашку и брюки западного покроя. Свои летные ботинки он превратил в обычные, отстегнув верх из овчины, – и мысленно поблагодарил умного парня из Министерства обороны, которому пришла в голову идея обуви, не вызывающей подозрений, для британских летчиков, оказавшихся в тылу противника. Грек-парикмахер побрил Дома острейшей бритвой, нагревая воду на маленькой жаровне, а в довершение побрызгал его лицо одеколоном с запахом сандалового дерева.

Свежая одежда и бритье немного привели Дома в чувство. После двух чашек кофе он вернулся в отель и позвонил в эскадрилью, чтобы сообщить о своем возвращении.

– Хорошая новость, сэр, – проговорил без удивления и эмоций голос на другом конце провода. Еще ему сказали, что Барни уехал в Суэц и тренирует новичков, а Риверс мобилизовался и сейчас уже в Австралии. После этого Дом испытал скорее облегчение, чем досаду. Он еще не был готов встретиться с однополчанами. Слишком слабым он себя чувствовал и злился на свою слабость.

Он уже хотел положить трубку, когда в нем послышался другой, властный голос. Радостный, торопливый. Это был Том Филипс, заменивший Дома в должности.

– Ты вернулся! Прекрасная новость! – загрохотал он. – Я думаю… – Тут линия наполнилась треском, и Дом не расслышал окончания фразы, но прозвучала она бурно. Потом раздался рев. – Тебе нужна медицинская помощь? Повторяю. Тебе. Нужна. Медицинская помощь? Прием.

Дом отказался. После ожогового госпиталя он не выносил мысли о том, что его еще раз запрут в больничной палате.

– Дайте мне только неделю отпуска, – прокричал он в ответ. – У меня тут нормальное жилье. – После возобновившегося адского треска он назвал свой новый адрес.

Какая-то информация все же дошла до эскадрильи. Через два дня его навестил священник, приятный, слегка шепелявый мужчина с несвежим дыханием. Он сказал ему, что и сам перенес год назад тяжелую пневмонию, и посоветовал Дому быть осторожнее и не простудиться еще сильнее. Перед приездом к Дому он переговорил с Томом Филипсом и командиром авиакрыла. Они оба считали, что Дому надо взять отпуск на пару недель. В Вади-Натрун и на нескольких аэродромах были вспышки гриппа, а в остальном сейчас все спокойно, так как немцы отступили в Тунис.

Он привез Дому чистую одежду, денежное довольствие за прошлый месяц и экземпляр «Горна», газеты, которая писала о местных событиях. Потом, немного помолчав, он произнес нечто вроде проповеди.

– По-моему, Александрия может научить нас гибкости, – сказал он. – После того как в 332 году сюда явился Александр Великий, последовали вторжение за вторжением. Сначала он, затем римляне, далее… ну, сейчас не помню, но погляди на город. Снова встал на ноги. Уже строятся новые дома, дороги, звучит музыка, все замечательно. Я привез тебе газету, если тебе захочется развлечься.

Он показал на колонку объявлений.

Дом пробежал взглядом страницу, мечтая лишь об одном – чтобы старый зануда поскорее отвалил.

И увидел ее имя.

Саба Таркан.

Перед его глазами запрыгали другие имена – Фаиза Мушавар, Бэгли, Арлетта…

Ну и ну, сказал он себе, слишком потрясенный, чтобы злиться. Ну и дела! Все это время она была здесь. Не уехала домой или в Индию, никаких других оправданий, которые он придумывал для нее. Все время была в Египте, выступала и почти наверняка жила с новым мужчиной.

Он улыбнулся и пожал священнику руку.

– Спасибо, что навестили. До свидания.

Когда священник ушел, Дом понял, что ему необходимо пройтись. Сойдя со ступенек отеля, он повернул направо, к трамвайной остановке, и долго наблюдал, как люди выходят из полумрака козырька на яркое зимнее солнце.

Все не так плохо, не так плохо. Он уговаривал себя, как человек, пытающийся идти со сломанной ногой. Скоро он уедет отсюда – из Александрии, из Северной Африки. Он вернется в Англию и начнет новую жизнь.

Он пошел к морю и с удовольствием отметил, что священник был прав – в Александрии налицо признаки быстрого выздоровления. Хотя светомаскировку еще не отменили, во многих местах жители уже соскребли синюю краску, покрывавшую уличные фонари. Команда садовников уже сажала цветы в муниципальных парках, рабочие стучали молотками, восстанавливая сгоревшие дома. Вот и Дом тоже мог справиться с тоской по погибшим друзьям, с обманутыми надеждами, с расшатанными нервами. Он не попадет в ловушку бесплодной тоски по прошлому. Если все позади, значит, все позади.

На углу рю Фуад безногий мальчишка протянул к нему руку.

– Да здравствует король Англии!

Дом бросил ему монету и пошел дальше.

Если ему все-таки больно, виноват только он сам. После пустыни он вернулся немного не в форме, теперь он это видел. Там, лежа в шатре Карима, он пытался четко продумать свою жизнь, но все время в его подсознании звучали ее песни – словно мостик от одной мысли к другой, наподобие разговора, который иногда бывает глубже, чем произнесенные в нем слова. И он все время помнил эти песни, потому что знал – без мыслей о Сабе ему не продержаться.

Там, под огромным небом, в простиравшейся во все стороны пустыне он четко понял одну жизненно важную вещь: все человеческие существа одиноки и нужны друг другу, как нужна ему Саба, а мираж она или реальность – в общем-то не имело значения.

Ночью, перед сном, он мысленно предавался воспоминаниям, и они проходили перед ним словно кадры фильма – Саба лежит в ванне и поет ему «Луизвилл Лу»[149]; вот она неумело стирает его носки и вешает на гардеробные плечики; вот его охватывает внезапная, безмерная радость, когда он ловит на себе ее взгляд и видит, как озаряется ее лицо. Ох, и дальше снова те же сны – близнецы, дом за городом, друзья за обеденным столом, и все движется вперед, не назад, так что у них, возможно, есть общее будущее.

Полная чепуха! Надо немедленно это остановить. В реальном мире миражи могут тебя погубить, испортить твою жизнь.

Посыпался мелкий дождь. Дом поднял воротник и, не отрывая глаз от моря, ускорил шаг, размышляя, уговаривая себя, что ему надо собраться с духом и вернуться в эскадрилью. Но за всеми здравыми мыслями он все равно оставался человеком, слепо бредущим по болоту, потому что все напоминало ему о ней. Вот лавка, где он купил голубой эмалевый браслет у толстого ювелира, рассказывавшего ему о богинях. А вон кафе, где они пили вино как-то вечером; старик играл там на лютне, а потом, в виде особого подарка, поставил пластинку певицы Асмахан, и Саба зачарованно ее слушала. А вон на том углу улицы они обнялись, и она скрылась в толпе, как оказалось, навсегда. Там, немного дальше, стоит дом на Рю Лепсиус, где он отчаянно рыдал всю ночь, когда она не пришла. При этом воспоминании он поморщился от стыда. Некрасиво и не по-мужски.

– Смирись с этим! – сказал он себе. – Смирись, смирись, смирись! Все уже позади.

Глава 48

Получив разрешение устроить гала-концерт на территории дворца Монтаза, Озан заревел от восторга, словно молодой бык, которого выпустили на поле к коровам. Летний королевский дворец с его сказочными башнями и башенками, панорамным видом на Средиземное море и роскошнейшим садом в турецко-флорентийском стиле был идеальным фоном для концерта года – нет, не года, а десятилетия. Вход будет бесплатный – это его подарок Александрии. Когда репортер из «Египетской газеты» брал у него интервью, Озан со слезами на глазах процитировал старинную арабскую пословицу: «Если у тебя много всего, дай от своего богатства; если у тебя мало всего, дай от своего сердца». Я даю и от того и от другого, – добавил он, впрочем, умолчав о том, что этот концерт станет отличным нокаутом для Якуба Халаби, каирского импресарио, с которым у него шла ожесточенная конкуренция.

Приготовления начались немедленно. Люк Лефевр, известный парижский художник, нарисовал превосходную афишу в стиле ар-нуво, с сияющим Фаросским маяком и надписью «Танцуй, Александрия, танцуй!».

Каирский декоратор построил изысканную сцену, задуманную как интерьер бедуинского шатра; на рынках застрекотали швейные машинки, наполняя «шатер» роскошными вышитыми драпировками и подушками. На рынке Аттарин три стеклодува трудились круглые сутки, изготавливая три тысячи стеклянных подсвечников особого дизайна, которые потом развесят на деревьях, и они будут освещать праздник, словно светлячки.

Для последующего застолья были заказаны ящики с красным бордосским вином «О-Брион» 1924 года и портвейном «Фонсека» 1912 года, коньяком и ракией – турецкой виноградной водкой. Мадам Элоиза, которую повысили до статуса главного дизайнера по костюмам, наняла пять белошвеек и вновь превратилась в великосветскую француженку, охотно пускающуюся в воспоминания о Жане Пату.

А на улицах, на рынках и в кофейнях Рамлеха и Кармуза только и говорили об этом: после трех лет бомбежек, страха и голода Александрия готовилась к празднику.

«Вот что я сделаю, – размышлял Дом в день концерта, – вернусь в эскадрилью или уеду в Каир на несколько дней, оставшихся от отпуска».

В то утро, гуляя по дворцовым садам Монтазы, он смотрел, как бригада рабочих с веселыми улыбками свинчивала стальные стояки – каркас будущей сцены. Потом на них натянули расшитые ткани. На деревьях развесили длинные гирлянды разноцветных огней. Мало-помалу пустые газоны наполнялись магическим, иллюзорным миром. Дом напомнил себе, что скоро все разберут и сказка исчезнет.

«Никакого нытья, никакой жалости к себе, – убеждал он себя, возвращаясь в отель. – Не оглядывайся назад! Это ее мир, где тебе не было места. Тебе, нежеланному, нерешительному. Жалкому».

Дом не нравился сам себе и хотел вернуть былую самоуверенность.

Вдали играла музыка, кто-то проверял микрофон. Голос то гремел, то затихал: «Уахид, итнан, талата, арба, хамиза…» Благодаря Ибрагиму он мог теперь бегло считать до двадцати.

Услышав музыку, Дом опять переменил решение: нет, он останется, он выдержит – но зачем ему это надо, зачем так терзать себя? – возражала его разумная половина. Сейчас он вернется в эскадрилью, снова начнет летать, общаться с уцелевшими друзьями, привыкать к новой реальности… К другой тоске… впрочем, не менее мучительной и острой.

На вокзале, куда он зашел, чтобы узнать расписание поездов на Каир, тамошний служащий радостно посоветовал ему не тратить зря время. Кто, будучи в здравом уме, говорила его ухмылка, уедет из Александрии в такой вечер?

Зашло солнце. Дом стоял в сгущавшихся сумерках в бурлившей восторгом толпе, и ему хотелось умереть.

В момент отправления он соскочил с поезда, чтобы в последний раз услышать ее голос. Он чувствовал в этом жизненную необходимость. Рассудительная половина его натуры пыталась поместить этот поступок в рамки разумного. Почему бы и нет?.. Тот парень на вокзале был прав – это историческое событие. Он может пойти туда как сторонний наблюдатель – не показываться ей, а просто стоять в толпе людей, которые уже шли нескончаемым потоком к трамваям, чтобы добраться до садов Монтазы.

Дом уже знал, где остановилась Саба. Днем он ехал за ней в такси от Монтазы до маленького частного отеля на Корниш. «Вот она и добралась до большого шоу-бизнеса», – кисло подумал он, вспомнив, как Саба рассказывала ему про жесткую лондонскую кровать и скудный завтрак перед ее первым прослушиванием.

Забавно было бы поделиться с ней своими нынешними мыслями. Сейчас ему было неприятно следить за ней, он презирал себя за это. Подняв воротник, прячась среди ликующей толпы, он, словно частный детектив, наблюдал, как она через полчаса появилась из отеля, перешла через дорогу и села на скамью, с которой был виден залив. На ней было темно-красное пальто и бархатная шляпка. На фоне огромного неба она казалась хрупкой и миниатюрной. Держа руку козырьком, она глядела на неспокойное море. «Нельзя тебе тут оставаться. В Александрии все еще опасно, – мысленно уговаривал он ее. – Все мы верим, что с нами ничего не случится, что мы заговорены от опасности, но это не так».

Потом, в приступе горечи: «Если бы ты в самом деле хотела меня найти, это ведь так просто: достаточно позвонить в эскадрилью, оставить для меня письмо, передать весточку с какой-нибудь из твоих подруг».

Он уже собрался перейти дорогу. Ведь можно было просто дотронуться до ее плеча и весело сказать: «Какое совпадение – я рад, что мы снова встретились». Потом последуют смех, смущение, жалкий лепет. Нет ничего необычного в том, что он оказался в Алексе в такой вечер, как сегодняшний. Он сообщил бы ей, что приехал сюда вместе с парнями из эскадрильи, рассказал бы душераздирающую историю, как его снова сбили и как он спасся в пустыне, показал бы ей этим, какие опасные и важные вещи происходят в реальном мире.

Он набрал в грудь воздуха, занес ногу, чтобы шагнуть на мостовую, и снова поставил ее на тротуар, представив себе ее улыбку, панику в глазах – мол, черт побери, не вовремя – сбивчивые оправдания, неискреннюю заботу о его здоровье, словом, бытовой спектакль, в котором она преуспела. «Дорогой мой, что случилось? Ой, как ты похудел! Бедняжка!» Правда, Саба никогда не была такой, и это ему нравилось. Она всегда казалась искренней, и теперь он видел в этом ее расчетливую ловушку.

Все эти мысли пронеслись в его голове, но тут его ждал новый удар. К ней подошел молодой мужчина – лет двадцати пяти, тридцати? – определить издалека было трудно. Длинноногий блондин, вальяжный, в светлом льняном костюме, с небрежной походкой. Саба повернула голову и увидела его. Дом почти не сомневался, что на ее лице появилась улыбка. Парень сел рядом с ней на скамью. Они горячо говорили о чем-то, сдвинув головы, поток слов лился очень долго. Ссора любовников? Настойчивый поклонник, добивающийся ее благосклонности? Понять было невозможно. Единственное, что после этого осталось в его сознании, – что всегда будут мужчины, стремящиеся занять место рядом с ней.

Блондин встал. К ним подбежал мальчишка, из тех, что крутятся на Корниш. Он жалобно наклонил голову набок и предложил сувениры. Саба покачала головой. Блондин вежливо кивнул, приподняв шляпу, и быстрым шагом удалился туда же, откуда пришел.

Оставшись одна, Саба встала, бросила взгляд на море и перешла через дорогу, не обращая внимания на машины. Дом испуганно поморщился, видя такое легкомыслие. Он поскорее спрятался в полутемном переулке и смотрел, как она взбежала по ступенькам отеля и захлопнула за собой массивную дверь с начищенной медной ручкой.

«Она ушла», – сказал он себе, перебарывая дрожь отчаяния. И тут ничего не поделаешь.

Некоторые местные газеты задавали вопрос, разумно ли устраивать в Алексе концерт на открытом воздухе среди зимы. Да и, говоря по правде, затевать грандиозное представление тогда, когда еще никто не отменял светомаскировку, тоже было рискованно – ведь война-то еще не кончилась! Но уверенное предсказание Озана, что им улыбнутся боги, оказалось верным (ох, как заскрежещет зубами этот жалкий Якуб Халаби!) – вечером 17 января солнце село в раскаленную лаву розовых, золотых и оранжевых красок, и на город опустилась ясная холодная звездная ночь.

На закате улицы наполнились людьми; все ехали в дворцовые сады – на трамваях и извозчиках, на такси и ослах.

Камни, окружавшие статуи Мухаммеда Али-паши, были убраны, их сменили гирлянды цветов. К восьми часам воздух в дворцовых садах наполнился аппетитными запахами жареного мяса и нута. На плечах родителей сидели сонные черноглазые дети, их кормили финиками и сладостями. Древних стариков в джеллабах вели под руки дети или внуки. На армейских грузовиках приехали англичане и австралийцы, солдаты из Индии и шотландцы с волынками, девушки из АТС, сиделки из местных военных госпиталей. И какая бы неприязнь ни оставалась между британцами, египтянами, евреями, греками, арабами (а она, несомненно, существовала), в этот вечер все предпочли о ней забыть. Город издал общий вздох облегчения: похоже, они пробились – при некотором везении и попутном ветре. Сегодня она будут только петь и плясать.

За десять минут до начала представления жонглеры, бродившие в толпе, перестали жонглировать, а лютнисты, исполнявшие старинные арабские песни, отложили свои инструменты. На людское море сошла тишина.

Озан, работавший по принципу «ничто не приносит такую большую прибыль, как избыточность», тут превзошел самого себя, и когда занавес медленно поднялся, всем зрителям показалось, что перед ними открылась сказочная шкатулка с драгоценностями. Потом с подушек вскочили танцовщики, и сцена запульсировала от блеска, красок и звуков. Зрители ахнули и застонали от восторга. Их ожидания сбывались, они пришли сюда не напрасно. Оркестр из двадцати пяти лучших музыкантов, игравших на лютнях и скрипках, грянул знакомую мелодию. Толпа завыла, женщины издавали языком странные, дикие гортанные звуки, похожие на улюлюканье.

Внезапно прожектор высветил в глубине сцены огромный перламутровый сундук Аладдина. Загремели барабаны, зазвенели тамбурины, и из сундука вышел Озан. На нем был прекрасно сшитый смокинг от парижского портного, заказанный еще до войны, и пурпурный пояс. Он подошел к рампе, воздел руки, обращаясь к бурлившей толпе, и произнес лавину арабских слов, вызывавших взрывы ликования и аплодисменты. Зрители размахивали египетскими флагами. Потом Озан проревел в микрофон:

– Танцуй, танцуй, Александрия! Гитлеру тебя не победить!

Дом разрывался между желанием уйти и желанием остаться. Он ждал ее. Программы у него не было, слов ведущего он не понимал и просто ждал, стараясь держаться подальше от европейцев. Так он вытерпел фейерверки, акробатов, непонятные для него шутки арабского комика, над которыми все вокруг надрывали животики. Потом пела Фаиза Мушавар с ее высокомерной уверенностью в себе. Под восторженные вопли зрителей вихлялась и мяукала Арлетта.

У него перехватило дух, когда после антракта на сцену вышла Саба. В новом красном платье, с распущенными волосами. Несмотря на все обиды, у него похолодело под ложечкой, ведь толпа зрителей такая огромная, а Саба такая миниатюрная, хрупкая. Ей аккомпанировали трое музыкантов: пианист, гитарист и контрабасист.

Толпа примолкла. Саба улыбнулась пианисту и кивнула. Дом почувствовал удивление окружавших его египтян, когда она запела, вероятно, арабскую песню, он толком не понял. Он невольно восхищался Сабой, такой чужой, сосредоточенной, такой уверенной в себе. В темных кронах деревьев качались, мерцая, сказочные огни, толпа тоже покачивалась в такт музыке, гитарист мягко перебирал струны, пианист в экстазе запрокинул голову. Все было прекрасно. «Что я могу ей дать? Что могу добавить к этому?» – подумал Дом.

Песня закончилась; аплодисменты и восторженные крики долго не затихали. Потом гитарист тихо заиграл, огни вокруг сцены погасли, остался лишь интимный круг света возле фортепиано. Саба села на стул и негромко сказала, что споет «Туман застилает твои глаза».

Их песню.

Когда она пела в микрофон о своей тайне, его охватила безумная злость. Как ты посмела? Зачем выбрала именно ее, ведь в твоем распоряжении миллион глупых песенок?

Казалось, она еле слышно шептала слова в микрофон, но он слышал каждое слово.

Допев, она посмотрела на зрителей, и ее лицо с написанной на нем грустью напоминало лик святой девы. И Дом подумал – вот оно, ее мастерство, контроль над эмоциями. Ни одной фальшивой ноты, правильное дыхание – и все для ликующей толпы, а лично для него ничего.

Он отошел от сцены. Ночь скоро закончится, уговаривал он себя. Через год в это время все они уже разъедутся по домам.

Он сел под деревом и уронил голову на руки. «Господи! – думал он, стиснув зубы. – Как она только посмела?»

Над садами Монтазы взошла луна. Она лила бледный свет на деревья, на сказочные башенки дворца. Когда концерт закончился, исполнители стали выходить на сцену и раскланиваться перед публикой, словно в пантомиме. Сначала египетский оркестр, потом выскочили местные акробаты, кувыркаясь и делая стойку на руках, за ними Богуслав и Лев. Вышел Макс Бэгли, сцепив над головой руки, словно победивший на ринге боксер. Вышла Арлетта со своей неподражаемой походкой; она подносила к губам ярко накрашенные ногти и посылала зрителям страстные поцелуи. За ней процокали три арабских скакуна с ярко-красной уздечкой. Прошествовали факиры – глотатели огня; величественная Фаиза, державшаяся от европейцев на небольшой, но заметной дистанции. Саба уже переоделась в серебряное платье и тоже улыбалась и махала публике, грациозно принимая затейливые «салам» клоунов.

Последним появился Озан, выставив перед собой руки в скромном протесте. Его встретил рев любви и благодарности. После торжественной мелодии, вероятно, египетского национального гимна и после гимна Великобритании «Боже храни короля» из бамбуковых клеток были выпущены три дюжины белых голубей. Испуганные птицы, целый день просидевшие в клетках за сценой, взмыли в темное небо, покружили среди фонариков, окрасивших их в красный и зеленый цвет, описали круг над сценой и полетели в сторону моря.

Дом посмотрел на человека, выпустившего птиц. Тот широко улыбался, ничуть не беспокоясь, вернутся они или нет. Главное – театральный эффект, птицы сделали свое дело. Вот на этом и строится весь шоу-бизнес. Один эффектный жест – а потом хоть умри.

Глава 49

После концерта все тротуары на Корниш были забиты людьми. Саба взяла извозчика и попросила его ехать быстрее. Испуганные лошади не слушались вожжей, а когда экипаж подъехал к отелю «Сесил», где по просьбе Клива Саба должна была встретиться с ним в последний раз, их остановили пьяные солдаты, отплясывавшие «конгу».

Клив просил ждать его в коктейль-баре, справа от администратора и лифтов. Там спокойно, все еще будут на празднике, а у него есть для нее несколько новостей. Теперь уже нет необходимости соблюдать секретность, и они просто явятся в бар как супружеская чета.

Войдя в вестибюль отеля, с его неярким мерцанием отполированной меди, мраморными полами и изысканными цветочными композициями, Саба отметила, что Клив вернулся в свою привычную среду обитания. В освещенном свечами баре элегантный негр в смокинге играл под пальмой на пианино. Она услышала звон бокалов, приглушенные голоса воспитанных людей. Клив был уже там, элегантный, длинноногий, томный – прекрасно одетый англичанин, делающий вид, будто ему наплевать на то, как он одет.

Но первое впечатление небрежности и умудренности длилось недолго. При виде Сабы Клив вскочил и включил на лице радостную улыбку – словно неловкий мальчишка на первом свидании. Чуть выше безупречно белого ворота рубашки виднелась подсохшая полоска крови – следы неловкого и поспешного бритья. Саба приехала, не переодевшись после концерта, в том же прекрасном серебристом платье, в каком выходила на поклон к публике; на ее плечах была тончайшая шелковая стола.

– Саба, – сказал он, – ты чудесно выглядишь. Господи, ты совсем взрослая.

Такой чрезмерный комплимент сильно удивил ее, а его улыбка, кривая и сентиментальная, насторожила. Может, он пьян?

– Извини, что задержалась, но я ненадолго. – Она села рядом с ним на банкетку. – Озан устраивает грандиозный прием, пригласил всех местных тузов, и я не могу его подвести.

– Конечно-конечно… просто я уезжаю из Александрии и хотел… Думаю, это моя последняя… – Он замолк, потом смущенно пробормотал. – Слушай, Саба, прежде чем я скажу… ну, я должен… я вот что хочу сказать: для тебя это был абсолютно фантастический вечер. Я и раньше слышал тебя, но это… ты необыкновенная – я никогда не забуду этого, вот и все. Вот я и сказал.

– Спасибо. – Ей было неловко выслушивать его восторженные комплименты, когда сама она была совершенно пустая.

– Дорогая, ты молодец… со мной что-то не… ты выпьешь? – Он взмахнул рукой, подзывая официанта. – Ведь это страшно утомительно. – Прежде он никогда не называл ее «дорогая». Слово неловко повисло между ними.

– Официант, – сказал он. – Шампанского, закуску, меню для мадемуазель.

– Я не могу тут долго задерживаться, – повторила она. – Ты говорил, что у тебя есть какие-то новости для меня.

– Да. Но все-таки тебе надо немного перекусить – тут фантастический новый шеф…

– Дермот, честное слово, не могу, – твердо заявила она. – Сегодняшняя ночь у меня рабочая.

– Ладно, извини, делай свою работу. – В его голосе зазвучала деловая нотка. – Вот мои новости.

Он огляделся по сторонам и убедился, что другие посетители сидят вне пределов слышимости. На его лице трепетали отблески пламени свечи.

– Йенке вернулся в Лондон и доложил о результатах. По известным причинам я не могу вдаваться в детали, но его информация, не только из Турции, но также из Северной Африки, была жизненно важной… а что касается тебя… – он устремил на нее многозначительный взгляд, – я должен сообщить тебе, что твое участие в операции было отмечено на очень, очень высоком уровне. Как тебе это нравится?

Из-под пальмы лились звуки фортепиано; явился официант и положил на колени Сабы салфетку. Она дождалась, когда он уйдет.

– Что? Что я должна чувствовать?

– Ну, это… не знаю… как бы это сказать… мне кажется, что с твоей стороны это героизм, без преувеличения…

– Ничего, – ответила она наконец. – Я ничего не чувствую.

– Правда? – Он глотнул виски и удивленно посмотрел на нее. – Почему?

– Не знаю, – уклончиво ответила она, а сама подумала: потому что цена оказалась слишком велика, потому что я не проявила особой храбрости, а была скорее ребенком, втянутым во взрослые игры, потому что вся эта история в итоге показалась мне скользкой, потому что я потеряла из-за нее Доминика… Все это промелькнуло в ее голове.

Клив покачал головой с видом педагога, жалеющего, что у одаренного ученика пропадает даром его талант.

– Ну, – ворчливо заметил он, – конечно, не мне тебя учить, но на твоем месте я бы оценил такую честь.

– Ты мне вот что скажи… – вырвалось у нее, прежде чем мысль приобрела законченную форму. – Это действительно стоило тех жертв? Или это делалось, потому что так полагается делать? Что чувствуют люди, попавшие в подобную ситуацию? Особенно когда по их вине погибают другие?

– Я не понял твой вопрос.

– А надо бы понять или хотя бы попытаться это сделать.

Он осушил свой бокал.

– Тише, Саба, – предостерег он ее и смерил очень странным взглядом – осторожным, недобрым и уязвленным. – Нет, серьезно, нажми на тормоза, потому что у меня есть для тебя и другие новости, – а ты можешь сейчас ляпнуть то, о чем потом пожалеешь.

Она тяжело вздохнула и уставилась в узкий фужер. Успокойся, Саба, не его вина, что все так вышло.

– Правда?

Он понизил голос, потому что пианист перестал играть.

– Правда.

– Какие новости?

Он набрал в грудь воздуха и позвал официанта.

– Еще виски, пожалуйста. А для мадемуазель?

Она накрыла ладонью фужер.

– Нет, Дермот, пожалуйста – заказывай только себе. Я скоро уйду.

– Саба, я думаю, что ради такого известия ты останешься.

Он наклонился к ней и облизал губы.

– Его нашли, – прошептал он. – Твой бойфренд – он в Алексе.

– Какой бойфренд? Кто?

Он смотрел на нее так серьезно, что на мгновение – безумное мгновение – ей показалось, что он имел в виду Северина Мюллера.

– Твой пилот.

– Мой пилот? – По выражению лица Клива нельзя было подумать, что он приготовил для нее хорошую новость. – Йенке?

– Нет, не Йенке, – сказал он наконец. – Доминик Бенсон. Он остановился в отеле «Ватерлоо». Это маленький частный отель возле вокзала. Он жил там почти две недели.

– Ты шутишь? – Она онемела, одеревенела, окаменела, словно разом отказали все ее рецепторы. – Откуда ты знаешь?

– Потому что я искал его. По просьбе Озана.

– Но ведь ты говорил мне, что не можешь или не станешь это делать.

Он погонял пальцем кусочек льда в бокале виски.

– Мне так приказали. Перед концертом тебе нельзя было сказать – это вышибло бы тебя из колеи на сто процентов. Но ради бога, Саба, не говори никому, что ты узнала об этом от меня.

– Это правда?

Он кивнул со вздохом.

– Я сам видел его вчера на улице. А он видел, как я разговаривал с тобой. Так что, Саба, – он залпом допил виски и придавил окурок, – как говорит добрая фея, «моя работа закончена». В один вечер я сообщил новости об оказанной тебе чести и о твоем бойфренде. Или, пожалуй, в этой антрепризе я скорее вдова Туонки[150]. Кстати, если у тебя будут проблемы, ты знаешь, как меня найти. Скоро я вернусь в Англию.

Он встал, все еще улыбаясь, и попытался надеть плащ, но долго не мог попасть в рукава. Потом осоловело поглядел на часы.

– Надо же… tempus fugit. Время летит. Думаю, тебе не терпится поскорее добраться до «Ватерлоо». Боюсь, что не смогу тебя подвезти – меня ждут в другой части города. Вот адрес. Передай ему от меня, что он счастливчик.

Пока он царапал на листке бумаги адрес, новость наконец-то просочилась в ее мозг, оттуда в кровь и по позвоночнику добежала до нервных окончаний.

– Дермот. – Она одарила его сияющей улыбкой. – Это правда?

Он поднял кверху два пальца.

– Честное слово скаута.

– В самом деле?

– Угу.

Она вздохнула с облегчением.

– Спасибо тебе, от всего сердца спасибо. – Она уже простила его за то, что он молчал про эту новость и сообщил ее только после концерта. Ясное дело, ведь Озан четко дал ей понять, какие у него приоритеты.

– А если у тебя что-то не заладится… – Он положил на стол несколько грязноватых купюр для официанта и сунул ей в руку листок. – Позвони своему старенькому дядюшке Дермоту. – Он взял шляпу. – Это адрес моей сестры в Англии. В принципе, я не должен давать его тебе, но черт с ним. Я все равно сомневаюсь, что ты им воспользуешься.

Живой! Она вышла на улицу, взглянула на адрес и не знала, смеяться ей, кричать от радости или плакать. Дом живой! Он в Александрии. Улицы вокруг нее пульсировали весельем – играли уличные музыканты, люди пели, танцевали, кричали. В одном из парков горел костер, искры летели в ночное небо. Никаких шансов поймать такси. Она торопливо шла по улице, полная воодушевления и одновременно ужаса. Вдруг она упустила свой шанс? Вдруг у него появилась другая и он не захочет ее видеть?

Она остановилась возле статуи Мухаммеда Али-паши; ее грудь тяжело вздымалась.

– Отель «Ватерлоо», – прочла она в записке, которую ей написал Клив. – В районе улицы Наби Даниэль, вблизи вокзала.

После получаса отчаянных поисков в грязноватом переулке она нашла отель, вклинившийся между парикмахерской и сирийской пекарней.

В пустом вестибюле ночной портье читал вечернюю газету.

– Где он? – спросила она, еле переведя дыхание. – Доминик Бенсон. Он остановился тут.

Мужчина удивленно глядел на нее. Богиня в серебристом платье и грязных туфлях? Потом он узнал ее.

– Мадам, мадам? – У него загорелись глаза. – Вы очень хорошо пели. Напишите ваше имя, мерси. – Он сунул ей листок бумаги. – Специально для меня.

Она торопливо нацарапала свое имя.

– Помогите мне, – попросила она. – Пожалуйста. Помогите. Я ищу одного человека.

– Кого? – Он озадаченно нахмурился.

– Доминика Бенсона. Он ваш постоялец.

Портье выдвинул ящик стола, вытащил пыльный гроссбух и мучительно долго искал страницу и день.

– Нет, мадам, – с сожалением сообщил он, качая головой, – его у нас нет. Уже нет. Сегодня ночью… – Он изобразил, что несет тяжелые чемоданы. – Он уехал в Каир.

– Когда, когда? – Она схватила его за руку и показала на часы. – Когда поезд?

Он пожал плечами.

– Один час. – Снова пожал плечами. – Может, два часа. Поезд специально для тех, кто был на концерте. Мне очень жаль.

Главный железнодорожный вокзал Александрии, Миср, находился примерно в миле от отеля. Она взяла такси, выскочила из него, когда они застряли в пробке, и побежала к вокзалу, не обращая внимания на мусор, конский навоз, выбоины и камни.

У вокзала стояли лошади, запряженные в экипажи, и ели зерно из мешков, надетых им на голову; это придавало им сходство с узниками перед казнью. Хватая ртом воздух, она пробежала мимо них и влетела на набитый людьми вокзал. Поискала в толпе европейские лица и увидела возле билетной кассы группу солдат-шотландцев.

– Каирский поезд, – выпалила она.

– Не сломай ногу, милая, – предупредил ее парень в килте. – Поезд ушел, только что… Подожди-ка… подожди. – Он вытянул шею, огляделся и махнул рукой. – Нет, он еще там…

– Где? Где? – закричала она.

– Платформа номер два, – в унисон ответили солдаты.

Она побежала туда, мимо спящих попрошаек, подвыпивших гуляк, юных влюбленных, солдат, крестьянина с одеялом на спине, и увидела последний вагон поезда, уходившего в переплетение проводов, в разбитые предместья, а потом в никуда.

Она стояла на платформе в красивом серебристом платье, испачканном грязью; ее белая накидка трепетала на ветру.

– Остановите проклятый поезд! – заорала она зычным валлийским криком, каким ее предки переговаривались из долины в долину. – Остановите! Остановите! Остановите! Немедленно! – Она побежала за поездом по полутемной платформе, споткнулась и чуть не упала. Поезд продолжал медленно удаляться в ночь, но в самую последнюю минуту носильщик, стоявший на тормозной площадке последнего вагона, заметил орущую гурию в светлом платье, которая бежала сквозь паровозный дым.

Он тоже закричал, вбежал внутрь вагона и дернул за красный шнур срочной остановки. Поезд со скрежетом остановился.

В обычное время за такие вещи грозит наказание, но в ту ночь у всех было праздничное настроение. Люди высунулись из окон, смеялись, шутили, а она вскочила в поезд, все еще шипевший тормозами и протестовавший против своей остановки. Она стремительно шла по набитым людьми проходам, звала Доминика и глядела сквозь стеклянные двери на пассажиров: мужчин в фесках, котелках и тюрбанах; на семьи, готовившиеся ко сну; на весело махавших солдат.

Доминик сидел у окна в предпоследнем вагоне. Сначала она даже не узнала его, так он похудел и постарел. Но он оглянулся и увидел ее. И вздохнул.

– Дом. – Она подошла к нему и дотронулась до его щеки. Локомотив уже пыхтел, готовый продолжить свой путь. Перекликались проводники. – Пойдем скорее отсюда.

– Саба. – Он смотрел на нее, и в его глазах были лишь боль и смятение. – В чем дело?

– Ради бога, Дом, пойдем скорее. Поезд уже тронулся. – Под ногами постукивали на стыках колеса.

– Нет, – ответил он. – Ни к чему все это.

Она вскочила на сиденье, схватила с полки его чемодан и выбросила в окно на платформу.

– Я все тебе объясню, – закричала она, когда платформа поплыла мимо окна. – Пойдем скорее отсюда!

Несколько солдат высунулись из окон уходящего поезда и с интересом смотрели, как красивая девушка в дивном платье спорила на платформе со своим парнем.

– Я не вижу никакого смысла, – кричал Дом сквозь грохот локомотива. – Для меня это просто глупая игра.

– Дом, пожалуйста, – молила она. – Замолчи и иди со мной.

Нормально поговорить на вокзале не было никакой возможности. Они направились к его отелю. Саба по-прежнему несла его чемодан.

На углу улицы он остановился. Под уличным фонарем его глаза казались совсем черными.

– Саба, слушай, – сказал он. – Я уже все решил. Я не хочу, чтобы все было так, как теперь… это просто невозможно. Я ждал тебя тогда и чуть не умер от тоски. Куда же ты тогда делась, скажи, пожалуйста? Хоть раз скажи мне честно.

– Хорошо. – Она со стуком поставила чемодан. – Отвечаю честно: я пошла на вечеринку.

– На вечеринку?

Они с истерическим недоверием глядели друг на друга.

– Вот оно как, – сказал он. – Что ж, теперь мне все абсолютно ясно. Спасибо хотя бы за то, что ты мне не врешь.

– Дом… – У нее расстегнулась пряжка на туфельке, и ей приходилось подволакивать ногу, чтобы не отстать от него. – Вечеринка была в Турции.

– Прекрасно. – Он нахмурился и ускорил шаг. – Потрясающе! Просто фантастика! Вечеринка, оказывается, была в Турции. Мне от этого стало легче.

– Послушай, идиот ты проклятый, – закричала она. Они проходили мимо небольшого бара, где сидели морские офицеры. – Давай зайдем к тебе в номер, и я расскажу тебе обо всем подробно.

– О-го-го, – загоготали моряки, услыхав ее слова. – Нельзя отказываться от такого предложения, приятель!

– Пошли вы все! – заорал на них Дом.

В отеле «Ватерлоо» они поднялись на свой этаж по полутемной лестнице. Новый портье, дремавший за стойкой, дал им новый номер, новый ключ и не задал никаких вопросов. В номере Дом включил настольную лампу. Там был лишь один-единственный стул, и они сели на кровать.

– Саба, послушай меня, – сказал Дом. Он держал ее за запястья и серьезно глядел ей в глаза. – Мы пришли сюда, чтобы поговорить обо всем в спокойном месте. Прежде всего я хочу тебе сказать, что видел тебя вчера с каким-то мужчиной. Если у вас с ним близкие отношения, не увиливай и скажи правду. Понимаешь, я не хочу проходить через это еще раз. Хватит с меня.

– Дом… – Чудо, что он жив и что они снова вместе, начинало рассеиваться словно утренний туман.

– Молчи, не надо. – Он встал с кровати и пересел на стул, чтобы оказаться подальше от нее.

Тогда она рассказала ему все, что могла, про Стамбул, Озана и Клива.

Он выслушал ее все с тем же недоверием, потом сказал:

– Саба, ты серьезно это говоришь? И что, они выдали тебе парик и темные очки?

– Абсолютно серьезно. – Она прижала пальцы к его губам. – Более чем.

Она рассказала ему про вечеринки в немецком доме. Правда, умолчала про Северина. Пока она не могла говорить о нем, а вероятно, и никогда не сможет.

– Я попала в аварию. В автомобильную аварию. – Он снова сел на кровать рядом с ней. Она откинула со лба волосы и показала ему свежий шрам. – Тогда немцы увозили меня из того дома.

– Боже. – Впервые за все время он прикоснулся к ней – к ее виску. – Почему ты не сказала мне ничего – не сказала мне, куда ты едешь? Я умею хранить тайны.

– Я не могла. – При свете лампы ее лицо казалось совсем худеньким. – Мне сказали, чтобы я избегала всяких близких отношений. Ведь если бы тебя арестовали или ты бы попал в плен, для тебя это было бы очень опасно.

– Что еще случилось? – Он пристально смотрел ей в лицо. – Ведь что-то точно случилось, я это чувствую.

– Много всего… я потом тебе расскажу… но и хорошие события тоже были. Сегодня Клив сообщил мне, что информация, которую узнал Йенке, повлияла на ход войны. Но сказать подробнее он не имел права. Он нарушил все инструкции, даже когда сообщил мне, что ты в Александрии.

– Возможно, ты получишь больше медалей, чем я.

– Возможно.

Он посмотрел на ямочки на ее щеках, на белозубую улыбку.

– Невероятно, – пробормотал он, обнимая ее. – Просто не верится. До смешного. Ты внезапно появилась в поезде. – Он расхохотался. – А перед этим… я был на концерте… слушал тебя… Это была такая мука.

Он достал носовой платок и вытер слезинки с ее щек.

– Что с тобой случилось? – спросила она наконец. – Ты так похудел.

– Меня сбили, – ответил он. – Я потом расскажу тебе об этом. Сейчас не хочу.

Поскольку их примирение было недавним и осторожным, она не стала настаивать.

– Мы уж решили, что ты погиб, – сказала она. – Барни передал мне твое письмо; он обнаружил его в твоем шкафчике. Он говорил тебе?

– Я не видел Барни – он уехал в другое место. После моего возвращения я почти никого не видел. Какое письмо? Ох, господи, нет. – Дом внезапно понял, о чем речь. – Глупое письмо. Тогда я страшно злился. Я не собирался его отправлять.

– Еще Барни передал мне вот это. – Она подняла руку и показала ему браслет.

– Ты его носишь?

– Все время.

Тогда он наклонился и поцеловал ее в губы. Погладил ее лицо, провел пальцами по волосам. Потом отвел ее к раковине и, посадив на стул, стал смывать грязь с ее ног, ворча, что они в ужасном виде.

– Спасибо тебе, нянечка, – поблагодарила она. Он помыл ее ноги с мылом, обтер и нежно поцеловал каждый пальчик. Она встала, он расстегнул на ней платье, и они легли в постель. Она прижалась к нему и поцеловала, и это был самый сладкий поцелуй в его жизни. Потом они оба разрыдались и не стыдились своих слез.

– Я думала, что тебя уже нет, – рыдала она. – Мне не хотелось жить после этого. Я хотела умереть вместе с тобой.

И он верил ей, потому что она всегда была искренней; какая-то часть его души знала это с самого начала.

Глава 50

Весна принесла море цветов. Возле дома, в котором пригласил их пожить Зафер Озан, росли маки и штокрозы, белые и розовые анемоны, календула и бальзамины. Саба развлекалась тем, что составляла каждый день всевозможные букеты.

Особняк стоял на скалистом обрыве над морем неподалеку от дворца Монтаза и по стандартам Озана был невелик, так, почти простая хижина. Но в нем были светлые, белостенные комнаты, замечательная длинная веранда, обращенная к морю, и маленький сад, где цвели акации и жасмин, а с ветвей свисали апельсины, мандарины и лимоны. Место было тихое и уединенное, и кроме пасшегося неподалеку горластого осла и утреннего щебета птиц ничто не нарушало тишины – редкая роскошь после жизни в военных лагерях и многоместных палатках.

По утрам приезжал на велосипеде Юсуф, слуга Озана, и привозил корзинку с вином, свежим хлебом, сыром и какой-нибудь свежей рыбой. На светлой кухне, выложенной голубым и белым кафелем, Саба с переменным успехом пыталась что-то готовить.

В первые два дня Саба и Дом лежали в объятьях друг друга в белой спальне и спали, спали, спали. А когда не спали, то смеялись, что зря теряют время. Потом последовали длинные, ленивые дни; они любили друг друга, плавали, загорали, ужинали на веранде при свечах, босые.

– Смотри, – сказала как-то вечером Саба, взглянув на звезды. – Вон там Волосы Вероники. – Она показала на скопление звезд. – Я понятия не имею, кто такая Вероника. Просто папа когда-то показал мне это созвездие в звездном атласе.

– Вероника была женой египетского царя Птолемея, – пояснил Дом. – Во время похода мужа против сирийского царя она посвятила свои прекрасные волосы Афродите как благодарственную жертву за его победы. На следующий день волосы исчезли из храма. Придворный астроном объяснил, что они перенесены богами на небо и что он уже нашел это новое созвездие. В общем, он нашел удачную уловку, иначе был бы скандал и полетели головы сановников.

– Откуда ты все это знаешь?

– Из летной практики и благодаря своему высокоразвитому интеллекту. – Дом по-прежнему смотрел на звезды и витал где-то на удалении многих световых лет.

Ей нравилось, что он так много знает. Ее это успокаивало.

Он читал ей стихи Кавафиса. Оказалось, что этот поэт жил когда-то на Рю Лепсиус, почти рядом с их домом.

Корабль уплыл, дороги замело.

А ты так никуда и не стремился.

И умираешь…

в Греции

и в Риме;

в Библии,

в Коране;

в богатстве,

в нищете;

и в радости,

и в горе…

Везде. Одновременно. Навсегда[151].

– Вот так было и у меня на душе, – сказал ей Дом. – Когда мы расстались и я не мог тебя найти. Хуже просто не бывает.

Можно быть счастливым, даже не замечая этого, а иногда тебя переполняет счастье, но ты прекрасно сознаешь его драгоценность и недолговечность.

Бывали минуты, когда Сабу пугало почти мистическое совершенство тех дней – все было так, как надо, и в избытке. И те дни невероятно сильно отличались от остальной жизни, с ее неопределенностью, терзаниями и скукой, со всеми прочими драмами, большими и мелкими, которые выпали на ее долю. Ей хотелось продлить это счастье, чтобы оно было с ней всегда, но она была уже взрослая и понимала, что это невозможно. Мир не стоял на месте, скоро все переменится. Дом ждал своего очередного назначения – Королевские ВВС Западной пустыни уже свернули палатки, многие летчики отправились в другие эскадрильи: на Сицилию или в Бирму. Саба ходила в Каире на репетиции очередной экстравагантной постановки Озана и пела для солдат, которые все еще оставались в Суэце и Каире. А в пустыне уже заносило песком следы войны – ангары, склады ГСМ, траншеи.

Как-то раз к ним заехала Арлетта. Она привезла письма для Сабы, две коробки рахат-лукума с фисташками, бутылку джина, а еще пучеглазого электрического верблюда, купленного в сувенирной лавке. При включении в сеть глаза верблюда загорались зловещим красным огнем.

На одном конверте Саба узнала аккуратный, округлый почерк матери.

Она ушла в спальню, заперла дверь и дрожащими руками открыла конверт, ожидая, что в письме она прочтет известие о смерти отца – ей часто снился такой сон, горестный, с ужасным сознанием потери.

Но новости оказались хорошие: младшая сестренка Лу вернулась из долин; она, как и прежде, бойкая, хорошо учится, держит себя солидно, как взрослая. Тан хорошо себя чувствует, прыгает как блоха, обзавелась новой подругой, тоже из Турции, которая живет на их улице. А в последних строках материнского письма прозвучала необычная, бунтарская нотка.

«Ты только посмей не приехать на Помрой-стрит, когда вернешься в Англию! Этот дом навсегда останется твоим домом, что бы там ни говорил отец. Недавно он подписал новый контракт с «Файффс» и будет показываться дома еще меньше прежнего, так что у нас будет много времени. И, честно говоря, Саба, милая, я рада, что ты приняла такое решение. Тебе жить, поэтому тебе и решать, а у меня своя жизнь. Надо было бы мне давным-давно от него уйти – он упрямый, всегда настаивает на своем, и я сыта по горло его капризами».

Это был шок.

До этого она видела мать в разных, часто противоречивых ролях – хорошей спортсменки, покорной жены, страстной театралки, искусной кулинарки, – но этот негромкий рык накопившейся злости, прозвучавший в конце письма, заставил ее задуматься, знала ли она ее когда-нибудь по-настоящему. Мысль о том, что война изменила и маму, была слишком тревожной. Саба обсудила это с Арлеттой во время их неспешного утреннего заплыва до плота, привязанного в сотне ярдов от берега.

Она рассказала ей, как мама, которая когда-то не могла выйти из дома, не накрасившись, не одетая с иголочки, с удовольствием ходила потом на фабрику в жутком комбинезоне и старом зеленом шарфе, повязанном на голову в виде тюрбана; как однажды она сказала Сабе, что это гораздо интереснее, чем сидеть целыми днями дома, тем более что муж постоянно в плаванье.

– Правильно, – спокойно ответила Арлетта. – Я бы сошла с ума, если бы сидела дома, да и ты тоже. Скука.

Арлетта все время пыталась сохранить волосы сухими и поэтому напоминала испуганную афганскую борзую, которую злые шутники бросили в море.

– Вот посуди сама, – запыхавшись от усилий, проговорила она и махнула рукой на горизонт. – Мы привыкли получать то, что нам нужно, благодаря работе, и мы будем скучать без нее, правда?

Саба поглядела на ярко-синее море, на безоблачное небо, на берег с чистым белым песком, на дом на скале, где они были так счастливы с Домиником.

– Нам скоро придется уехать отсюда? – Бессмысленный вопрос.

– Не будь идиоткой, – ответила подруга. – В Англии будет ужасно, но это наши привычные ужасы.

Они доплыли до плота. Арлетта, после многих недель танцев еще более стройная, чем всегда, выскочила из воды, как великолепная Афродита. Она тряхнула волосами и шлепнулась рядом с Сабой, потом подрыгала ногами в воздухе и осталась довольна своей формой.

Некоторое время они лежали бок о бок, касаясь плечами, и вбирали в себя солнце. Потом Арлетта спросила:

– Ты еще не думала про Индию?

Саба вздохнула – вопрос сложный. Им обеим предложили в ЭНСА трехнедельные гастроли по Индии, но она никак не могла найти момент, чтобы сообщить об этом Дому.

– Честно признаться, я пока не могу решить; не знаю, что скажет Дом, и вообще…

– Саба. – Арлетта села и серьезно посмотрела на подругу. – Знаешь, что я тебе скажу? Только пойми меня правильно…

– Ну?.. – Саба насторожилась.

– Понимаешь… Да, конечно, вы с Домом очень счастливы вместе, это видно невооруженным глазом… Он обожает тебя, а ты его, и все это очень романтично, ничего не скажешь… – Арлетта скрестила руки на груди и прищурилась. – Только… не отдавай ему всю себя до конца; оставь немножко себе.

– Я знаю, Арлетта, – ответила она с неохотой. Но в этот момент ей хотелось рожать ему детей, научиться вкусно готовить, навсегда сохранить в душе эту сладкую, медовую радость их любви. – Что мне нравится в ЭНСА – то, что я могу там делать те вещи, которые умею, и это здорово – я искренне это говорю.

Арлетта удивленно глядела на нее, высоко подняв брови.

– Когда ты думала, что он погиб, – напомнила она, – ты бросила петь или, по крайней мере, хотела бросить. И поверь своей тетушке Арли: ни один мужик не стоит таких жертв.

В голосе Арлетты прозвучала грусть. Саба слышала ее не в первый раз.

– Арл, не говори ничего, если не хочешь. Но что случилось с Барни? Я больше не слышу о нем от тебя.

– Барни? – мрачно переспросила Арлетта. – Ох, с ним все кончено. Все. Я хотела тебе сказать. Нет, все нормально, Саба, честное слово, – не надо ничего говорить. Он собирался вернуться в Англию, и я знала, что этого не избежать. Мне не хотелось говорить тебе при Доме, а то вдруг я скажу что-то злое и несправедливое, и тогда Дому придется его оправдывать.

– Значит, нормально? Ты не переживаешь? – осторожно спросила Саба: Арлетта не терпела, когда ее жалели.

– Ни капли, – твердо заявила Арлетта. – Я знала, что так произойдет. И не ошиблась. Конец истории. К тому же я хочу повидать моего малыша и попробую жить правильно хотя бы несколько лет. Но – о боже! – я так буду скучать без всего этого – тут было божественно. – Слово «божественно» она пропела, словно оперная дива.

– Без чего ты будешь скучать больше всего, Арли: без скорпионов? Без дохлой собаки под сценой в Суэце? Без песка в туфлях? Или без брезентового таза, который был у вас один на двоих с Яниной?

– Ха-ха-ха – не знаю. Пожалуй, и без этого тоже. Ладно, оставим сантименты.

Они молча лежали несколько минут. Потом Арлетта тяжело вздохнула.

– Я буду скучать без тебя. – Она сказала это просто и искренне, так, как могла только она. – Ты была мне хорошей подругой.

Они снова замолчали. Арлетта встала и пробормотала:

– Последний заплыв, и все к черту. – Она подпрыгнула и, бешено дрыгая ногами, с плеском погрузилась в море. Когда вынырнула, волосы прилипли к ее голове, и она казалась совсем девочкой.

– Боже, как чудесно! – воскликнула она. – Вот это я искупалась по-настоящему.

Они поплыли рядышком к берегу.

Арлетта уезжала на следующий день – Дом вызвался подбросить ее на мотоцикле до вокзала в Александрии. Саба с Домом стояли в дверях, когда она появилась в темных очках, с шифоновым платочком на голове – прямо-таки кинозвезда.

– Обними меня, маленькая безумица, – сказала она Сабе и сама первая обхватила ее, окутав ароматом духов «Шалимар». Слезы полились по ее щекам. Она стряхнула их и с задорным воплем села на заднее сиденье. За секунду до того, как скрыться в туче пыли, она поцеловала кончики пальцев и страстно помахала Сабе с криком «Crepi il lupo». Из-за такого драматического жеста мотоцикл едва не потерял равновесие.

А Саба, стоя в пыли, слушала удалявшийся рокот мотора и гадала, увидит ли когда-нибудь еще свою подругу. Арлетта говорила, что они, возможно, не встретятся много лет, а может, и вообще никогда – у шоу-бизнеса свои законы.

Когда Доминик вернулся к ланчу домой, он был весь покрыт пылью. В одной руке он держал сверток, в другой конверт.

Саба неловко резала на кухне хлеб и пыталась вспомнить, сколько минут мама варила яйца. В эти дни она открыла для себя новое удовольствие – кормить своего мужчину. С нежностью и заботой она выкладывала на блюдо сыр и спелые помидоры, хлеб и ломтики дыни.

Услышав звук мотора, она с улыбкой подошла к окну. Доминик вошел в дом и поцеловал ее в шею.

– Девочка моя, – произнес он, обнимая Сабу за плечи. – Красавица моя. Ты загрустила?

– Немного. – Но одновременно она радовалась, что они снова остались вдвоем.

Его руки скользнули вниз и теперь держали ее за талию. Он уткнулся носом в ее волосы.

– Пойдем, выпьем вместе. У меня для тебя сюрприз.

Он отвел ее на веранду. Они сели вместе в плетеное кресло. Он отдал ей конверт и, пока она открывала, не сводил с нее глаз.

Два билета.

Она взглянула на них и радостно ахнула.

– Круиз по Нилу. Ой, Дом! Фантастика! – Она даже завизжала от восторга и прыгнула к нему на колени.

– Время самое удачное, – радостно сообщил он. – Нам дали еще две недели, и кто знает, когда мы уедем из Египта. Вот я и подумал: почему бы и нет, черт побери! Пароход «Филы» красивый, как в старину; мы поглядим на древних фараонов в их гробницах. Война закончилась, музеи вновь открылись. Съездим в Долину царей. – В его глазах сверкал восторг.

– Подожди-подожди, Дом. – Она вчиталась в билеты.

– Это на следующей неделе, удобное время, правда?

– Нет, Дом, – упавшим голосом возразила она. – Нет. Я никак не могу. Абсолютно. Отплытие двадцать третьего марта – а это неделя каирских концертов Озана.

– Ох, дьявол. – Он даже не пытался скрыть свое разочарование.

– Ты разве забыл об этом? И пожалуйста, не ругайся так при мне, – добавила она, хотя не испытывала особого возмущения.

– Да, забыл, – угрюмо заявил он, хотя она говорила ему об этом. – Совершенно вылетело из головы. Так что же, у нас будет так всегда? – В его голосе зазвучала непривычная для нее стальная нотка.

– Как так?

– Как вот сегодня.

– Возможно, – уклончиво ответила она, а сама подумала: черт побери, ты должен помнить о таких вещах – это важно для меня.

Она со стуком поставила бокал и, сверкнув глазами, вскочила на ноги.

– Черт возьми, Саба, не гляди на меня так.

– Как не глядеть? – закричала она. – Я вообще не гляжу на тебя.

Слово за слово, и вот они уже орали друг на друга так громко, что на соседнем поле закричал встревоженный осел.

Дом распахнул дверцы веранды, спустился на берег и сел, уронив голову на руки, по-детски разобиженный. Как долго он ждал этой поездки, рисовал чудесные картины – как они плывут по Нилу, смотрят на фелуки и деревни, как потом любуются мрачной и величественной Долиной царей, и все время она рядом с ним, прекрасная и милая…

На несколько минут его захлестнула волна непреодолимой жалости к себе, потом он встал и, подойдя к самой кромке воды, нашел плоский камень и швырнул его в море. Камешек скакнул четыре раза и пошел на дно.

Значит, так будет всегда? Он швырнул изо всех сил еще один камень – компромиссы, сомнения, сознание того, что ее планы не менее важны, чем его. Ведь если это так, то он не выдержит. Слава богу, есть еще время отыграть все назад – никакие веские обещания еще не прозвучали.

С веранды она наблюдала, как он швырял в море камень за камнем, потом ушла в спальню, легла на кровать и зарыдала.

Она рыдала, поначалу от злости, потом от горестных сомнений. «Я люблю его, но надо ли мне все это? Эти слезы, мольба, крики, недовольство. Я просто повторю судьбу моей мамы».

Когда он вошел в спальню, она лежала, уткнувшись лицом в мокрую от слез подушку.

– Я не могу так поступить, – тихо сказала она.

Он погладил ее по спине.

– Я понимаю.

Он лег с ней рядом и уткнулся лицом в ее плечо.

– Саба, – сказал он. – Я умру, если потеряю тебя.

– Я прошла через это с моим отцом, – ответила она. – Постоянное чувство того, что я все делаю неправильно – словно моя работа позорила нашу семью.

– Я никогда не хотел, чтобы ты так думала.

Ох, как сладко ощущать его ладонь на своей голове; какое облегчение, когда ты знаешь, что он тебя все-таки любит, что они вместе и могут обсуждать такие непростые вещи, не боясь, что мир рухнет.

– Прости, мне стыдно, что я испортила твой сюрприз. – Она поцеловала его в грудь. – Такая замечательная идея… и мне очень хочется поехать… Но я не могу подвести людей…

Он уже тихонько расстегивал ее платье, а она улыбалась ему. Но потом, когда она лежала в его объятьях, впервые за все время ей стало ясно, как непросто соединить вместе две разные жизни, сколько трудностей еще ждет их впереди.

В тот вечер они поужинали на веранде. Солнце садилось, на небе уже висел бледный диск луны, вода залива окрасилась золотом и серебром. Они вежливо признали красоту вечерних минут, но она скорее видела ее, чем ощущала, – размолвка потрясла их обоих, и Саба с трудом сдерживала слезы, когда подавала Дому вино и кушанья, все буквально на цыпочках, и все это было для них непривычно.

Молчание становилось тягостным. Наконец она отважилась:

– Дом, скажи мне, что ты думаешь. Ты такой грустный.

Он покачал головой и грустно сказал:

– Я думаю о полетах.

– О полетах? Куда? – Внезапно ее разобрал смех. – Подальше от меня?

– Нет! Нет – просто… ну… – Он покрутил в руках вилку и взглянул ей в глаза. – Я думал о том, что если бы ты научилась летать, то поняла бы, что от земли оторваться легко – но вот сесть трудно. – Он взмахнул вилкой. – Тут все не так, как с автомобилем. Скорее похоже на езду на мотоцикле – ты должен балансировать и так и эдак, а когда разгонишься, думать, как не упасть при торможении. – Он задумчиво посмотрел на нее. – Я не хочу ничего тебе навязывать.

– Я знаю. – Она с трудом сглотнула.

В наступившей тишине они услышали хриплый крик осла. Каждый вечер ему приносили пучок травы.

Она набрала в грудь воздуха и взяла Дома за руку.

– Ты можешь честно пообещать мне две вещи?

– Кажется, я не давал тебе оснований сомневаться в моей честности.

– Да, хорошо, – быстро согласилась она. – Я хочу, чтобы ты обещал мне, что не станешь просить меня стать твоей женой. Пока что – в данный момент.

Она едва не рассмеялась – он так удивился или почувствовал облегчение?

Он долго смотрел на нее.

– Как странно. Сегодня, стоя на берегу моря, я думал о том, что скоро мы с тобой пойдем под венец.

– Пока еще я ничего тебе не сказала. – Она широко улыбнулась. – Мне хочется чувствовать себя свободной еще некоторое время – пожалуй, впервые в жизни.

Внезапно она больше не могла сдерживаться.

– Я хочу работать. И не хочу из-за этого чувствовать себя виноватой. Я много лет прожила с отцом, и с меня хватит. Но мне не хочется потерять тебя…

Она буквально почувствовала энергию его мыслей.

– Супружество, – сказал он наконец. – Такое привлекательное слово, правда? Оно наполняет тебя уверенностью в том, что ты кому-то нужен. Как будто тебя запрягли, правда?

– Дом, я не шучу. – Или она все-таки говорила это не всерьез? Ей так хотелось растаять в его объятьях и навсегда забыть о собственной персоне.

Но он сказал это серьезно. В его душе всплыли былые, не очень разумные традиции, потому что он еще не привык к тому, что женщина может быть так независима. Не привык к новому мышлению. Для этого требовалось время, и он пока не знал, примет он это новое мышление или нет.

К полуночи небо почернело. Осталась лишь полоска призрачного лунного света, тянувшаяся от берега к горизонту.

– Давай искупаемся, – предложил Дом. – Хватит говорить о серьезном.

– Ты с ума сошел? – Она с облегчением увидела его улыбку. – Холодно ведь.

– Мы британцы, – заявил он, направляясь к берегу. – Мы созданы для этого. Снимай свои одежды, женщина, и прыгай в волны.

Они быстро разделись. Он обхватил ее за плечи, и они побежали к морю. Потом он пихнул ее в воду, она завизжала от страха, деланого и настоящего, потому что оказалось не так холодно, как она ожидала, и потому что ей нравилось чувствовать на своих плечах его руки. Сильные мужские руки.

Бок о бок они плыли по светлой полосе. Вокруг них было чернильное море. Подплыв к плоту, они увидели на сумрачном горизонте лодку с темным парусом.

Дом был прекрасным пловцом и сдерживал свою прыть, чтобы плыть рядом с ней.

Она думала о Северном море, о том, какое оно холодное в ночное время; об отце, который, возможно, никогда не попадал в южные края.

«Ничто не повторяется, – думала она. – Вернувшись в Англию, я словно шагну сквозь знакомую дверь в совершенно новое, непознанное пространство».

– Я хочу сделать сейчас еще одну попытку, – сказал Дом. – В прошлый раз я просто не решился. – Они сидели на плоту и болтали ногами в воде. – Если я не сделаю, то не прощу себе этого до конца жизни. Вот так.

В лунном свете на его лице сверкали жемчужные капли; под скулами залегли резкие тени. Шрамы вообще не были заметны, их можно было разглядеть лишь при ярком свете.

– В пустыне у меня случился момент истины. Я увидел ясно тебя и твою жизнь – и понял, что ты мне очень нужна. Если даже жизнь рядом с тобой будет означать постоянную войну, сопровождающуюся битьем посуды и швырянием кастрюлек, мне плевать. По крайней мере, я буду рядом с той, кого я обожаю, кем восхищаюсь; которая может петь в ванной.

– Господи. – Она прижала ладонь к его губам. – Перестань. Я и раньше кричала на тебя – разве ты не был в ужасе?

– Да, был. – Он обнял ее за плечи и прижал к себе. – Ты тиранка. А мне предстоит играть роль несчастного супруга, которого клюют даже куры.

– Давай поплаваем, – предложила она. Все было слишком избыточно – слишком неясно – слишком чудесно.

– Стой-стой, моя любимая торопыга, я еще не закончил. Просто нам придется заключить договор насчет того, что нам нужно в жизни… Не знаю там про конфетти и столовые приборы, но дети нам нужны непременно, пожалуй, мне нужен самолет, а тебе твое пение. Что, это невозможно?

– Возможно. – Она поцеловала его в губы. – А вообще, перспектива мне очень даже нравится.

Море казалось еще холоднее, чем прежде, – у них даже перехватило дыхание. Потом они пришли в себя и поплыли рядом, по-детски оглашая морскую гладь песней «Жизнь на океанской волне». Вскоре они уже говорили про новую экскурсию по Нилу. Дом рассказывал ей интересные вещи, о которых она раньше не знала: как после многолетних разочарований и напрасных надежд археолог Говард Картер посветил фонариком в погребальную камеру Тутанхамона и увидел стену из чистого золота и странные фигурки животных.

Удивительно! Она мысленно повторяла эти слова, когда они подплывали к темной полосе берега. Как хорошо быть молодой, живой и знать, что впереди у тебя совместное будущее с этим замечательным парнем, что впереди твоя собственная жизнь, пока еще скрытая туманом. В окне их спальни горел слабый огонек. Вода над песчаной косой потеплела, а потом снова сделалась холодной и чистой; невидимое течение щекотало кожу.

Примечания

1

Приблизительно 4,8 км.

2

«Супермарин Спитфайр» – один из лучших британских истребителей времен Второй мировой войны.

3

«Хоукер Харрикейн» – британский одноместный истребитель времен Второй мировой войны, разработанный фирмой Hawker Aircraft Ltd. в 1934 году.

4

Приблизительно 6 км.

5

«Through the mist of a memory you wander back to me» — популярная строка из песни «Deep Purple».

6

Песня «Deep Purple», автор – пианист Питер ДеРоса.

7

Песня «I’m in the Mood for Love», автор Брайан Ферри.

8

Песня «They Didn’t Believe Me», автор Фрэнк Синатра.

9

Сэр Ноэл Пирс Кауард (1899–1973) – английский драматург, актер, композитор и режиссер.

10

Чарли Паркер (1920–1955) – американский джазовый саксофонист и композитор, один из основателей стиля бибоп. Один из самых влиятельных музыкантов в истории джаза, чей талант ставит его в один ряд с такими мастерами, как Луи Армстронг и Дюк Эллингтон.

11

Эзра Уэстон Лумис Паунд (1885–1972) – американский поэт, один из основоположников англоязычной модернистской литературы.

12

Томас Стернз Элиот (1888–1965) – американо-английский поэт, драматург и литературный критик.

13

«Smoke Gets in Your Eyes», автор музыки – Джером Керн, текст песни Отто Харбака.

14

Стихотворение «Erat Hora» из сборника Эзры Паунда (в пер. Ю. Качалкиной).

15

Настольная лампа со специальными пружинами, позволяющими фиксировать ее в нескольких положениях, была разработана автомобильным механиком Джорджем Кавардайном в 1932 году.

16

Теплосберегающая печь AGA – гордость британских хозяек – была изобретена в 1922 году физиком, лауреатом Нобелевской премии Густавом Даленом. Производится в Англии с 1932 года по сей день.

17

«Steinway&Sons» – известнейшая фортепианная фирма США, организованная талантливым краснодеревщиком и существующая с 1853 года по настоящее время.

18

Тиннит – нарушение слуха, своеобразный шум, возникающий в ухе без внешней стимуляции.

19

Шарль-Камиль Сен-Санс (1835–1921) – французский композитор, органист, дирижер, музыкальный критик и писатель.

20

Скотт Джоплин (1868–1917) – афроамериканский композитор и пианист.

21

The Women’s Auxiliary Air Force, или (сокр.) WAAF (ВААФ), – женский армейский корпус в штабе истребительной авиации.

22

Вальтер Гизекинг (1895–1956) – знаменитый немецкий пианист.

23

Entertainments National Service Association, или (сокр.) ENSA (ЭНСА), – Национальная ассоциация зрелищных мероприятий для военнослужащих.

24

Песня «All Through the Night», автор – Джентл Джайант.

25

Fyffes («Файффс») – ирландская компания, занимающаяся перевозкой и продажей свежих фруктов.

26

Военный английский марш «D’Ye Ken John Peel».

27

Популярная греческая песня Arhontissa (Αρχόντισσα).

28

Young Men’s Christian Association, или (сокр.) YMKA (ИМКА), – Юношеская христианская ассоциация.

29

Отец (турецк.).

30

Умм Кульсум (1898–1975) – египетская певица, автор песен, актриса. Одна из наиболее известных исполнителей в арабском мире. Обладала голосом контральто.

31

Глупая ослица! (Турецк.)

32

Прекратите! Не надо! (Турецк.)

33

«Ol’Man River», автор – Джером Керн.

34

Турецкая песня «Mazi».

35

Цитирует «Erat Hora» Эзры Паунда (в пер. Ю. Качалкиной).

36

Royal Air Force, или (сокр.) RAF (РАФ), – Королевские ВВС.

37

Auxiliary Territorial Service, или (сокр.) ATS (АТС), – женское добровольное подразделение британской армии.

38

Печенье с начинкой из изюма, смородины и пр.

39

Navy, Army and Air Force Institute, или (сокр.) NAAFI (НААФИ), – военно-торговая служба ВМС, ВВС и сухопутных войск (в Великобритании).

40

Битва за Британию – знаменитое авиационное сражение Второй мировой войны, продолжавшееся с 9 июля по 30 октября 1940 года. Термин «Битва за Британию» впервые использовал премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Черчилль, назвав так попытку Третьего рейха завоевать господство в воздухе над югом Англии и подорвать боевой дух британского народа.

41

Криббедж – карточная игра для двух игроков, популярная в Англии и США.

42

Дж. Элиот. Четыре квартета.

43

Глайндборн – всемирно известный частный оперный театр, принадлежащий семье Кристи. Джон Кристи открыл свой дом для любителей оперы в 1934 году. Небольшой театр, рассчитанный всего на 300 мест, сразу стал клубом для избранных. Каждый спектакль Глайндборна – это сенсация, явление в оперном мире.

44

«Гарвард» – двухместный учебно-тренировочный самолет для летчиков с высокой квалификацией.

45

Хоуги Кармайкл (1899–1982) – американский джазовый музыкант (вокал, фортепиано, челеста), композитор, бэндлидер.

46

Билли Холидей (1915–1959) – псевдоним Элеаноры Фейган, американской певицы. Обладая восхитительным голосом и оригинальной манерой исполнения, Холидей во многом повлияла на развитие джазового вокала во всем мире.

47

Дина Шор (1916–1994) – американская актриса и певица, одна из самых популярных сольных исполнительниц 1940-1950-х годов.

48

Хелен Форрест (1917–1999) – американская певица, легендарная солистка трех лучших музыкальных коллективов 1940–1950-х годов.

49

Дин Мартин – американский эстрадно-джазовый певец и актер итальянского происхождения. В 1950-е годы Мартин неоднократно возглавлял американский чарт продаж. Вместе с Фрэнком Синатрой и Сэмми Дэвисом входил в «Крысиную стаю».

50

Эрвин Роммель (1891–1944), генерал-фельдмаршал германской армии. 6 февраля 1941 года Гитлер назначил Роммеля командующим только что созданным Африканским корпусом, поставив перед ним задачу отбросить британские войска обратно в Египет. Африканская кампания, начавшаяся для Роммеля успешно, принесла ему прозвище лис пустыни.

51

Песня «Let Yourself Go».

52

«Strange Fruit»

53

«Fine and Mellow»

54

«Over the Rainbow»

55

Сэмюэл Тэйлор Кольридж (1772–1834) – английский поэт-романтик, критик и философ, выдающийся представитель «озерной школы».

56

Sealed With A Loving Kiss, или (сокр.) SWALK (СВАЛК), – Запечатано поцелуем любви (англ.).

57

I Trust And Love You, или (сокр.) I.T.A.L.Y. (И.Т.А.Л.И), – Я верю и люблю тебя (англ.).

58

Жан Пату (1880–1936) – один из самых ярких, выдающихся дизайнеров современности, также являющийся основателем одноименной парфюмерной линии. В 1912 году открыл свой Дом моды, а в 1914-м – представил общественности свою первую коллекцию одежды. В 20-е годы ХХ века изобрел одежду, благодаря которой его имя вошло в историю моды: плиссированная юбка для тенниса, свитер в сине-белую полоску, трикотажный купальник и кардиган.

59

Приблизительно 70 см.

60

Достаточно (фр.).

61

Women's Army Corps, или (сокр.) WAAC (ВААК), – Вспомогательные службы сухопутных сил, в которых служили женщины.

62

«Gut Reviver» (англ.) – средство для стимуляции работы кишечника.

63

Фелука – небольшое палубное судно со своеобразными косыми парусами в форме трапеции или подрезанного с одного угла треугольника.

64

«For He’s a Jolly Good Fellow».

65

Билли Бунтер – толстяк и отрицательный персонаж, герой цикла романов Чарльза Гамильтона о школе. – Прим. пер.

66

«Night and Day», исполнитель Фрэнк Синатра.

67

«Fikrimin İnce Gülü» (турецк.).

68

Валлийские литературно-музыкальные фестивали. – Прим. пер.

69

«Where or When», исполнитель – Фрэнк Синатра.

70

«Eskimo Nell».

71

«The Man That Got Away», песня из репертуара Джуди Гарланд.

72

«Saint Louis Blues» – знаменитая композиция У. Хэнди.

Уильям Кристофер Хэнди – американский композитор, автор песен в стиле блюз, трубач, корнетист и аранжировщик. Его роль в истории музыки многими критиками отмечена прозвищем «отец блюза».

73

Бесси Смит (1894–1937) – американская певица, одна из наиболее известных и влиятельных исполнительниц блюза 1920–1930-х годов.

74

«Киттихаук» («Томагаук») – американский истребитель времен Второй мировой войны.

75

X – целую, О – обнимаю.

76

0,47 л.

77

Жозефина Бейкер (1906–1975) – известная французско-американская певица и танцовщица.

78

Аналог русской поговорки «Ни пуха ни пера! – К черту!» – Прим. пер.

79

«Get Happy», песня Фрэнка Синатры.

80

«You Must Have Been a Beautiful Baby».

81

«All the Things You Are», песня Эллы Фицджеральд.

82

Свечи вставляют в импровизированный «подсвечник» – горлышко пустой бутылки – как винную пробку. – прим. пер.

83

«Бигглы» – сериал, созданный У.Э. Джонсом.

Уильям Эрл Джонс (1893–1968) – английский писатель, автор более 200 книг, в том числе сериалов. – прим. пер.

84

«I can show you fear in a handful of dust» – цитата из произведения Т.С. Элиота «Бесплодная земля» (в пер. Ю. Качалкиной).

85

Приблизительно 6 км.

86

«All the Things You Are».

87

«Мессершмитт 109» – одномоторный поршневой истребитель-низкоплан, стоявший на вооружении «Люфтваффе» и ВВС различных стран около 30 лет. В зависимости от модификации использовался в качестве истребителя, истребителя-перехватчика, высотного истребителя, истребителя-бомбардировщика, самолета-разведчика. Являлся основным истребителем «Люфтваффе» на протяжении всей Второй мировой войны.

88

«Юнкерс Ju 88» – многоцелевой самолет «Люфтваффе» времен Второй мировой войны. Один из самых универсальных самолетов войны: использовался как бомбардировщик, скоростной бомбардировщик, разведчик, торпедоносец, ночной истребитель.

89

Джанго Рейнхардт (1910–1953) – джазмен-гитарист, один из основателей уникального стиля в гитарном джазе под названием «джаз-мануш», или «цыганский джаз».

90

Морис Огюст Шевалье (1888–1972) – французский эстрадный певец, киноактер.

91

Асмахан (1917–1944) – египетская певица и актриса сирийского происхождения.

92

Иншалла(х) (арабск.) «во имя Аллаха», т. е. если будет на то воля Аллаха. Молитвенная ритуальная формула у мусульман. – прим. пер.

93

А ну-ка, давай-ка (арабск.).

94

Соглашение (франц.).

95

Скорее (ладакск.) – прим. пер.

96

«Now is the month of maying, when merry lads are playing» – строка из английского мадригала XVI века, автор – Томас Морлей. – Прим. пер.

97

«A Nightingale Sang in Berkeley Square».

98

Номер один – белое платье (фр.).

99

Номер два – черное платье (фр.).

100

«Tangee’s Red Red» – ультракрасная помада, хит 1940–1950-х гг.

101

«Stormy Weather».

102

«My Funny Valentine».

103

Элла Джейн Фицджеральд (1917–1996) – американская певица, одна из величайших вокалисток в истории джазовой музыки, обладательница голоса диапазоном в три октавы, мастер скэта и голосовой импровизации; 13-кратный лауреат премии «Грэмми».

104

Сара Вон (1924–1990) – джазовая вокалистка XX века, обладающая уникальным тембром голоса и поражающая мастерством исполнения сложнейших партий.

105

Жак Брель (1929–1978) – бельгийский франкоязычный поэт, бард, актер и режиссер.

106

До свидания (арабск.).

107

Хоаги Кармайкл – пианист, композитор, певец, актер и бэндлидер.

108

«Fools Rush In» – «Поспешишь – людей насмешишь» (англ.) – романтическая комедия, повествующая о жизни Алекса Уитмена и неожиданной встрече с девушкой, что повлекло к бурным изменениям в их жизни…

109

Табла – индийский ударный музыкальный инструмент, небольшой парный барабан.

110

Ya Allah! – Слава Аллаху! (Турецк.)

111

Суфизм – мистико-аскетическое течение в исламе, одно из основных направлений классической мусульманской философии. Суфизм вдохновлял своих последователей, раскрывал в них глубинные качества души и сыграл большую роль в развитии эстетики, этики, литературы и искусства.

112

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) – ирландский англоязычный поэт, драматург. Лауреат Нобелевской премии по литературе за 1923 год.

113

«Smoke Gets in Your Eyes».

114

Существует легенда о том, что давным-давно жил некий печатник Джон Дарби (ум. 1730), чья преданная любовь к своей жене Джоан отмечалась окружающими как едва ли не главная черта его характера. – Прим. пер.

115

Страны оси (по термину «ось Рим – Берлин») – агрессивный военный союз Германии, Италии, Японии и других государств, которому противостояла во время Второй мировой войны антигитлеровская коалиция.

116

Auxiliary Territorial Service, или сокр. ATS (АТС), – женское добровольное подразделение британской армии.

117

В Королевских ВВС существовало правило, согласно которому пилоты и члены экипажа должны были выполнить строго определенное число боевых вылетов, называемых туром, после которого они получали право на длительный отпуск. – Прим. пер.

118

«I’m Dreaming of a White Mistress» – переделанная цитата из рождественской песни «Я мечтаю о белом Рождестве». – прим. пер.

119

«Виккерс Веллингтон» – британский двухмоторный бомбардировщик, широко использовался в первые два года Второй мировой войны.

120

Фэтс Уоллер (1904–1943) – американский джазмен-пианист, органист, композитор и комический артист эстрады. Сочинял музыку в жанрах свинг и страйд.

121

Дина Вашингтон (урождённая Рут Ли Джонс) (1924–1963) – одна из самых талантливых и знаменитых исполнительниц блюза в США. Также известна под псевдонимом Королева Блюза.

122

Бела Виктор Янош Барток (1881–1945) – венгерский композитор, пианист и музыковед-фольклорист.

123

«I’ve Got You Under My Skin», исполнитель – Фрэнк Синатра.

124

«Stormy Weather».

125

«Why Don’t You Do Right?», песня из репертуара Пегги Ли.

126

«That Old Black Magic», из репертуара Эллы Фицджеральд.

127

Satchelmouth (англ.) – «Рот, похожий на сумку» – прозвище Луи Армстронга. – Прим. пер.

128

«Veda Busesi».

129

«J’ai Deux Amours», из репертуара Жозефины Бейкер.

130

«Blue Moon» и «The Way You Look Tonight».

131

«These Foolish Things».

132

Машаллах (араб.) – что/так захотел Бог, на то была Божья воля – арабское ритуальное молитвенное восклицание, междометное выражение, часто используемое в арабских и других мусульманских странах как знак изумления, радости.

133

«There’ll Always Be an England».

134

Приблизительно 4,6 км.

135

«Quizas, Quizas, Quizas».

136

«La Rosa y el Viento».

137

«The Choo Choo Train».

138

«Falling in Love Again».

139

Не хотите ли потанцевать? (Нем.)

140

Каспар Давид Фридрих (1774–1840) – немецкий художник, один из крупнейших представителей романтического направления в живописи Германии.

141

«The Raggle Taggle Gypsies».

142

Генри Перселл (1659–1695) – английский композитор, представитель стиля барокко.

143

Слова из песни Джонни Мёрсера «Жаворонок» (в пер. Ю. Качалкиной).

144

Ешьте, пока горячее (турецк.).

145

Египтяне (сленг).

146

Замена кофе.

147

Леотард – купальник, комбинезон для вольтижировки, художественной гимнастики, танцев, синхронного плавания, фигурного катания.

148

«Smoke Gets in Your Eyes».

149

«Louisville Lou», композитор – Пол Уэстон.

150

Персонаж пьесы по мотивам сказки про Аладдина, добродушная, но очень крикливая прачка. Эту роль обычно играют мужчины. – прим. пер.

151

Стихотворение Константиноса Кавафиса «Город» (в пер. Ю. Качалкиной).

Content

Джулия Грегсон
Жасминовые ночи

Глава 1 Госпиталь Королевы Виктории Ист-Гринстед 1942 год

Глава 2 Сент-Брайвелс, Глостершир

Глава 3 Кардифф, Помрой-стрит 1942 год

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8 Каир

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Примечания