Дженни Нордберг

Подпольные девочки Кабула. История афганок, которые живут в мужском обличье

Jenny Nordberg

THE UNDERGROUND GIRLS OF KABUL

Copyright © 2014 by Jenny Nordberg

Published by arrangement with The Robbins Office, Inc. and Aitken Alexander Associates Ltd and The Van Lear Agency LLC.

© Мельник Э. И., перевод на русский язык, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается всем девушкам, которые выяснили, что в брюках можно бегать быстрее и взбираться выше

Это повествование составлено по репортажам из Афганистана, Швеции и Соединенных Штатов в период между 2009 и 2014 годами. Бо́льшая часть событий книги относится к 2010–2011 годам. Я излагала истории ее персонажей так, как они были рассказаны мне, стараясь найти подтверждение всем тем подробностям, которым сама я не была свидетельницей. Все мои герои и героини дали согласие на беседу со мной ради составления этой книги; они сами выбирали, сохранять ли им анонимность. В некоторых случаях имена или подробности личного плана были изменены или опущены в целях сохранения тайны личности. Никому из героев не предлагали и не вручали никакого вознаграждения. Труд переводчиков был оплачен. Любые ошибки из-за неточностей перевода или моих собственных ограничений – на моей ответственности.

Это – субъективный отчет.

Только бы не афганкой…{1}

Я хотела бы быть кем угодно на свете –

Только б не женщиной.

Попугаихой стала б,

Овечкой,

Оленихою иль

Воробьихой, живущей на дереве.

Но не афганкой.

Я была бы турчанкой,

Чтоб ласковый брат мог держать меня за руку.

Я бы стала таджичкой,

А может, иранкой,

А то и арабкой,

И муж мой шептал бы мне:

«Как ты прекрасна!»

Но, увы, я – афганка.

Где нужда –

Там и я.

Где есть риск –

Я всех ближе к нему.

Где найдется печаль –

Она будет моя.

А где право –

Там я позади.

Правда за тем, кто силен, а я –

Женщина,

Всегда одинокая,

Слабости вечный пример.

И никнут плечи мои

Под бременем мук и трудов.

Хочу ли заговорить –

Язык мой во всем виноват.

И голос мой нестерпим

Для безумного слуха.

Руки мои бесполезны,

И от ног моих глупых

Нет толку,

И бреду я без цели, сама

Не зная куда.

Доколь принимать мне страданье?

Когда ж мне природа объявит: «свободна»?

Где же, о где Справедливости дом?

Кто назначил мне жребий?

Скажите ему,

Скажите ему,

О, скажите ему –

Я мечтала бы стать кем угодно на свете –

Только б не женщиной,

Только бы не афганкой.

Ройя

Кабул, 2009 г.

Пролог

Переход начинается здесь.

Я снимаю с головы черный платок и заталкиваю его в рюкзак. Волосы мои по-прежнему связаны в узловатый пучок на затылке. Уже скоро мы поднимемся в воздух. Выпрямляюсь и сажусь чуть вольнее, разрешая телу занять больше пространства. Я не думаю о войне. Я думаю о мороженом в Дубае.

Мы заняли все маленькие, обтянутые винилом кресла в зале отлета Кабульского международного аэропорта. Срок действия моей визы истекает через пару часов. Одна особенно оживленная стайка британских экспатов шумно празднует – впервые за несколько месяцев – передышку от жизни за колючей проволокой под присмотром вооруженной охраны. Три женщины, сотрудницы гуманитарной организации, одетые в джинсы и облегающие топы, возбужденно болтают о пляжном курорте. Трикотажная маечка сползает с плеча, обнажая клочок уже загорелой кожи.

Я во все глаза смотрю на эту демонстрацию плоти. В последние несколько месяцев я и собственное-то тело едва видела.

На дворе лето 2011 года, и исход иностранцев из Кабула длится уже больше года. Несмотря на последнее наступление, и многие военные, и работники иностранных гуманитарных миссий воспринимают Афганистан как страну потерянную. С тех пор как президент Обама объявил, что к 2014 г. начнется вывод американских войск из Афганистана{2}, международный караван лихорадочно готовится к отходу. Кабульский аэропорт – первая остановка на пути к свободе для этих стесненных, изнывающих от скуки, едва не теряющих голову консультантов, снабженцев и дипломатов.

Взлетная полоса аэродрома залита послеполуденным светом. Мой сотовый ловит сеть у одного из окон, и я вновь набираю номер Азиты. Тихий щелчок – и нас соединяют.

Она пребывает в эйфории после митинга с участием главного правительственного юрисконсульта и нескольких других должностных лиц. Присутствовала и пресса. Азита – политик, и в такие моменты она – в своей стихии. Я слышу, как она улыбается, описывая свой наряд:

– Ах, я была такая модница! И дипломатка притом. Все меня фотографировали. Би-би-си, «Голос Америки» и Толо-ТВ. На мне был бирюзовый платок – помните, тот самый, что вы видели на днях. Ну, вы меня поняли. И еще тот черный жакет… – она ненадолго замолкает. – И еще косметика. «Боевой раскрас».

Я делаю глубокий вдох. Я – журналистка. Она – моя героиня. Главное правило – не показывать никаких эмоций.

Азита слышит мое молчание и тут же начинает утешать меня. Вскоре ситуация улучшится. Она в этом уверена. Не стоит беспокоиться.

Объявляют мой рейс. Я должна идти. Мы обмениваемся обычными фразами: «Это ненадолго. Не прощаемся. Да. Скоро увидимся».

Поднимаясь с пола, на котором все это время сидела, прижавшись к окну, чтобы не потерять связь, я фантазирую о своем возвращении. Из этого могла бы получиться финальная сцена какого-нибудь фильма. Тот момент, когда внезапное откровение толкает героя на отчаянную пробежку через весь аэропорт, чтобы все исправить. Добиться позитивной концовки. Ну и что, если мне придется провести еще один день в кабинете полковника Хотака, выслушивая нравоучения в связи с моей истекшей визой? Чашка чаю, штамп в паспорте – и он меня отпустит.

Мысленно представляя себе этот путь шаг за шагом, я понимаю, что никогда этого не сделаю. Ну как бы он выглядел, этот мой последний выход на сцену? Ворвалась бы я в дом Азиты с американскими солдатами по бокам? Или с представителями Комиссии по правам человека в Афганистане? Или просто сама по себе, со своим карманным ножичком и навыками переговорщицы, пылая яростью и убежденностью в том, что все на свете можно исправить, приложив еще чуточку больше усилий?

Когда я прохожу через посадочный гейт, все эти сценарии блекнут. Так всегда бывает. Я иду вслед за другими – и снова делаю то, что совершаем мы все.

Я сажусь в самолет и улетаю.

Часть I

Мальчики

Глава 1

Мать-бунтарка

Азита, несколькими годами ранее

– А наш братик по-настоящему – девочка!

Одна из сгорающих от нетерпения близняшек кивает, подкрепляя свои слова. Потом поворачивается к сестре. Та соглашается. Да, верно. Она может это подтвердить.

Две абсолютно одинаковые десятилетние девчушки. У каждой черные волосы, беличьи глазенки и редкая россыпь мелких веснушек. Пару минут назад мы танцевали под музыку «шаффл» с моего плеера, ожидая, пока их мать завершит телефонный разговор в соседней комнате. Мы передавали друг другу наушники, поочередно демонстрируя свои коронные движения. Хотя я так и не смогла сравняться с ними в затейливых вращениях бедрами, некоторые из моих самых вдохновенных «а теперь поем все вместе!» были встречены с одобрением. И впрямь наши голоса звучали весьма неплохо, отскакивая рикошетом от холодных как лед цементных стен квартирки в выстроенном «при Советах» лабиринте, который стал домом для горстки представителей немногочисленного кабульского среднего класса.

Теперь мы сидим на расшитом золотой нитью диване, рядом с которым девочки-близнецы накрыли чайный столик – стеклянные кружки и термос с помпой на серебряном подносе. Мехман кхана – наиболее богато убранная комната в афганском доме, ее предназначение – демонстрировать богатство и нравственность владельцев. Кассетные записи стихов Корана и искусственные матерчатые цветы в персиковых тонах занимают угловой столик, трещина на котором заклеена скотчем. Сестрицы-двойняшки, сидящие с аккуратно подобранными под себя ногами на диване, кажется, чуточку оскорблены тем, что я не реагирую на их великое откровение. Близняшка номер два наклоняется вперед:

– Это правда! Он – наша сестренка.

Я улыбаюсь им и снова киваю:

– Да-да.

Конечно.

Фотография в рамке на боковом столике демонстрирует их младшего братика, позирующего в пуловере с V-образным вырезом и при галстуке, рядом с ухмыляющимся усатым отцом. Это единственная фотография, выставленная в гостиной. Старшие дочери говорят по-английски ни шатко ни валко, зато с большим энтузиазмом, нахватавшись фраз из учебников и программ спутникового телевидения, которое обеспечивает тарелка, стоящая на балконе. Возможно, дело просто в языковом барьере.

– Ладно, – говорю я, не желая показаться недружелюбной. – Я поняла. Ваша сестра. А какой у тебя любимый цвет, Бенафша?

Девочка колеблется, пытаясь сделать выбор между красным и пурпурным, а потом переадресует вопрос сестре, которая столь же серьезно обдумывает его. Близнецы, обе одетые в оранжевые кардиганы и зеленые брючки, кажется, делают почти все с совершенно девчачьим синхронизмом. Их покачивающиеся головы венчают сверкающие резинки для волос, и только когда одна из них говорит, резинка другой на пару мгновений замирает. Такие моменты – шанс для новых знакомых начать различать близнецов: главный признак – крохотное родимое пятнышко на щеке Бехешты. Бенафша означает «цветок», Бехешта – «рай».

– Я хочу быть учительницей, когда вырасту, – предлагает Бехешта новую тему для нашей беседы.

Когда настает очередь девочек задать вопрос, обе они желают узнать одно и то же: замужем ли я?

Мой ответ их озадачивает, поскольку – как они полагают – я очень старая. Я даже на несколько лет старше их матери, которой 33 года (она замужем, четверо детей). У девочек есть еще одна сестра вдобавок к младшему братцу. К тому же их мать – член парламента страны. У меня по сравнению с ней так много «не» (не замужем, не мать, не член правительства) – говорю я девочкам. Кажется, такая классификация приходится им по вкусу.

В дверях внезапно появляется их братик.

У шестилетнего Мехрана загорелая круглая мордашка, глубокие ямочки на щеках, брови, которые скачут вверх-вниз, когда он гримасничает, и широкий просвет между передними зубами. Волосы его так же черны, как и у сестриц, только коротко стрижены и стоят торчком. В узкой красной джинсовой рубашке и голубых брючках, выставив вперед подбородок, уперев руку в бедро, он с важным видом вступает в комнату, глядя на меня в упор и нацелив мне в лицо игрушечный пистолет. Потом спускает курок и выпаливает свое приветствие: паф! Видя, что я не падаю и не палю по нему в ответ, он вытаскивает из заднего кармана пластикового супергероя. У его верного спутника блондинистые волосы, сверкающие белые зубы, две пулеметные ленты крест-накрест на выпяченной груди, и вооружен он пулеметом. Мехран говорит что-то игрушке на дари, потом внимательно прислушивается к ее «ответу». Кажется, они пришли к согласию: их атака увенчалась успехом.

Бенафша, сидящая рядом со мной, оживляется, видя возможность наглядно доказать свою точку зрения. Она машет рукой, чтобы привлечь внимание брата:

– Скажи ей, Мехран. Скажи ей, что ты – наша сестра.

Уголки губ Мехрана ползут вниз. Он гримасничает, высунув язык, потом срывается с места и едва не врезается в мать, которая как раз входит в комнату.

Глаза Азиты подведены сурьмой, на лице – легкий намек на румяна. А может быть, просто след прижатого к щеке сотового телефона.

– Ну вот, теперь готова, – восклицает Азита, обращаясь ко мне.

Готова рассказать мне о том, о чем я пришла узнать: каково это – быть здесь афганской женщиной, почти десятилетие спустя после начала самой долгой войны в истории Америки и одной из крупнейших операций иностранных гуманитарных организаций за жизнь нынешнего поколения.

В момент нашего знакомства (состоявшегося сегодня утром) я собираю материал для телесюжета об афганках, а Азита уже четыре года является членом сравнительно нового для этой страны органа – парламента. Избранная в Волеси Джирга{3} – одну из ветвей законодательной власти, учрежденную через несколько лет после поражения, нанесенного Талибану в 2001 г., – она обещала своим деревенским избирателям из провинции Бадгис, что будет направлять больше иностранной гуманитарной помощи в этот нищий и труднодоступный уголок Афганистана.

Парламент, в состав которого она вошла, в большинстве своем состоял из нарковоротил и милитаристов{4} и, казалось, находился в состоянии паралича из-за глубоко укоренившейся коррупции; но это была какая-никакая попытка создать демократию – надежду многих афганцев. За последнее столетие в стране поочередно сменяли друг друга и терпели поражение разные формы правления: абсолютная монархия, коммунизм, исламский эмират под главенством Талибана… А то и вовсе никакого правления – в периоды гражданской войны.

Когда иностранные дипломаты и гуманитарные работники в Кабуле познакомились с Азитой и узнали в ней образованную женщину-парламентария, которая говорила не только на дари, пушту, урду и русском, но и по-английски, и к тому же казалась сравнительно либеральным политиком, то из внешнего мира ручейком потекли приглашения. Ее возили в несколько европейских стран и в Йельский университет в Соединенных Штатах, где она рассказывала о жизни при Талибане.

Кроме того, для Азиты обычное дело – приглашать иностранцев в свою съемную квартиру в Макрояне, чтобы продемонстрировать собственный вариант нормальной жизни в типичном кабульском районе. Здесь на балконах грязно-серых четырехэтажных зданий, разбавленных редкими заплатками зеленой растительности, трепещет на ветру белье и спозаранку женщины собираются у крохотных пекарен «в одно окно», пока мужчины лениво разминаются гимнастикой на футбольном поле.

Азита гордится ролью гостеприимной хозяйки и всячески позиционирует себя как исключение из стереотипного представления об афганках – узницах в собственных домах, почти никак не связанных с обществом, часто неграмотных и находящихся в полной зависимости от демонических мужей, из-за которых света белого не видят. И уж точно не принимают у себя в гостях фаранджи – иностранцев, как некогда окрестили афганцы захватчиков. В наши дни иностранцев обычно именуют амрикан, независимо от их национальной принадлежности.

Азита с удовольствием демонстрирует наличие в доме водопровода, электричества, телевизора и видеоцентра в спальне; все это куплено на деньги, которые она заработала, став добытчицей в семье. Она знает, что это производит на иностранцев впечатление. Особенно на иностранок.

Со своими пылающими румянцем щеками, острыми чертами лица и осанкой под стать выпускникам кадетского училища, элегантно задрапированная с ног до головы в черные ткани, испускающая теплый аромат мускуса, смешанного с какими-то сладостями, Азита действительно отличается от большинства афганских женщин. При росте 168 см – который, пожалуй, еще немного увеличивает каблук узконосых, сорокового размера босоножек, – она оказывается даже выше некоторых своих гостей. Обычно они приходят в более практичной обуви, скорее пригодной для похода по сильно пересеченной местности.

Азита не выражает особой удовлетворенности, говоря о прогрессивных переменах для женщин начиная с 2001 г. в беседах с иностранцами, среди которых я – всего лишь «одна из» и самая недавняя знакомая.

Да, сейчас на улицах Кабула и нескольких других крупных городов стало больше женщин, чем при талибах, и больше девочек ходит в школу{5}. Но, как и в предыдущих попытках реформирования, прогресс для женщин касается лишь жительниц столицы и горстки других городских территорий. Основные запреты и предписания Талибана в отношении женщин по-прежнему остаются законом в обширных областях этой почти неграмотной страны – законом, поддерживаемым консервативной традицией.

В провинциях до сих пор женщины носят бурки[1], редко работают и вообще не выходят из дома без своих мужей. Большинство браков доныне заключают без их согласия{6}, и «убийство чести» – не такая уж редкость{7}, а в случае изнасилования любое соприкосновение с системой правосудия{8} обычно означает, что в тюрьму отправится сама жертва, обвиненная в адюльтере или добрачном сексе (если только ее по традиции не заставят выйти замуж за своего насильника). Здесь женщины устраивают самосожжения{9}, облившись керосином, чтобы избежать домашнего насилия, а дочери по-прежнему остаются принятой неформальной валютой{10}, которой их отцы выплачивают свои долги и разрешают споры и разногласия.

Азита – одна из немногих женщин, имеющих возможность высказываться, но для многих она остается живой провокацией, поскольку ее жизнь отличается от жизни женщин в Афганистане, и угрозой для тех, кто держит женщин в подчинении. Вот ее собственные слова:

– Если вы съездите в отдаленные области Афганистана, то увидите, что в жизни женщин не изменилось ничего. Они по-прежнему напоминают рабынь. Животных. Нам еще далеко до того момента, когда женщину станут считать в нашем обществе человеком.

Азита сбрасывает с головы свой изумрудно-зеленый платок, под которым обнаруживается короткий черный «конский хвост», и приглаживает волосы. Я тоже избавляюсь от платка, спуская его на шею. Она с секунду смотрит на меня; мы с ней сидим в ее спальне.

– Я ни в коем случае не желаю своим дочерям тех страданий, что пришлось вынести мне. Мне пришлось убить многие свои мечты. У меня четыре дочери. И я этому очень рада.

Четыре дочери. Только дочери? Да что за странности происходят в этом семействе?! Я на миг задерживаю дыхание, надеясь, что Азита проявит инициативу и поможет мне разобраться.

И она это делает.

– Хотите посмотреть наш семейный альбом?

Мы снова перемещаемся в гостиную, где она достает из-под маленького плетеного письменного стола два фотоальбома. Дети часто разглядывают эти фотографии. Они рассказывают историю становления семьи Азиты.

Первый. Серия снимков с празднования помолвки Азиты, лето 1997 г. Двоюродный брат Азиты, за которого ей предстоит выйти замуж, юн, тощ и долговяз. На его лице маленькие островки растительности все еще с трудом силятся сойтись посередине, чтобы образовать настоящую бороду – непременное требование для взрослого мужчины времен правления Талибана. На невесте надеты тюрбан и коричневый шерстяной камзол поверх традиционных белых перан тонбан – длинной рубахи и свободных брюк. Ни один из примерно сотни гостей не улыбается. По афганским меркам, где на празднике запросто может присутствовать более тысячи человек, это было небольшое и ничем не впечатляющее сборище. Этакий моментальный снимок «смычки города и деревни». Азита – получившая элитное образование дочь профессора Кабульского университета. А ее будущий муж – сын крестьянина.

Засняты несколько постановочных моментов. Жених пытается накормить свою будущую жену розово-желтым тортом. Она отворачивается. В свои девятнадцать Азита – более худая и более серьезная версия себя взрослой, в кобальтово-синем шелковом кафтане со скругленными подплечниками. Ее ногти выкрашены ярко-красным лаком под стать карминным губам, оттеняемым напудренной до белизны кожей, из-за чего ее лицо кажется маской. Прическа – туго заплетенное, топорщащееся от лака «птичье гнездо». На другом снимке будущий муж подает Азите праздничный кубок, из которого ей полагается выпить. Она напряженно смотрит в камеру. Ее матовое, запудренное лицо изборождено вертикальными линиями, бегущими вниз от темно-карих глаз.

Через несколько альбомных страниц дочери-близнецы позируют вместе с матерью Азиты – женщиной с высокими скулами и волевым носом, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. И Бенафша, и Бехешта посылают воздушные поцелуи своей биби-джан, которая по-прежнему живет с их дедом на северо-западе Афганистана. Вскоре на фотографиях появляется и третья маленькая девочка. Средняя сестра, Мехрангис, выделяется косичками и чуть более округлым личиком. Она позирует рядом с двумя одинаковыми мини-Азитами, которые вдруг выглядят очень взрослыми в своих белых платьях с оборками.

Азита переворачивает страницу: Новруз, персидский Новый год в 2005 г. Четыре маленькие девочки в платьицах цвета сливок. Все выстроились по росту. У самой маленькой в волосах бант. Это Мехран. Азита указывает на фотографию пальцем. Не поднимая глаз, говорит:

– Вы уже знаете, что мой младший ребенок – тоже девочка, да? Мы одеваем ее как мальчика.

Я бросаю взгляд на Мехран, которая слоняется поблизости все время нашего разговора. Она запрыгивает в другое кресло и снова разговаривает с пластиковой фигуркой.

– О моей семье сплетничают. Когда у тебя нет сыновей, это большое несчастье и всем тебя жаль.

Азита произносит эту фразу, словно простое объяснение.

Наличие хотя бы одного сына – обязательное требование для хорошей репутации в этой стране. Семья без сына не просто неполна; в стране, где нет власти закона, это расценивают как слабость и уязвимость. Так что должностная обязанность любой замужней женщины – быстро зачать сына. Это ее абсолютная цель в жизни, и если женщина ее не исполняет, то в представлении людей с ней явно что-то не в порядке. Ее могут отвергнуть как докхтар зай, или «ту, что приносит лишь дочерей». И это еще не столь тяжкое оскорбление, как то, которое бросают бездетной женщине, – санда или кхошк, что на дари означает «сухая» или «яловая». Но в патрилинейной культуре женщина, которая не может родить сына, в глазах общества и своих собственных считается имеющей некий фундаментальный изъян.

В большинстве районов Афганистана уровень грамотности составляет не более 10 %{11}, и в обиходе крутится масса ни на чем не основанных «истин», которые никто не оспаривает. Среди них и распространенное убеждение в том, что женщина может выбирать пол своего нерожденного ребенка, просто упорно думая о нем. Как следствие, неспособность женщины рожать сыновей не вызывает никакого сочувствия. Напротив, и общество, и собственный муж порицают ее как женщину, которая просто недостаточно сильно хотела сына. Женщины тоже часто обвиняют собственное тело и слабый ум за то, что те не дают им родить сына.

В глазах других образ такой женщины сопровождается множеством недостатков: уж она-то и капризная, и несносная. Пожалуй, даже грешница. Тот факт, что на самом деле как раз отец ответствен за пол отпрыска (поскольку именно мужской сперматозоид, дополняя хромосомный набор будущего ребенка, определяет, кто родится, мальчик или девочка), большинству неизвестен.

В ситуации Азиты отсутствие сына готово было стать помехой всему, чего она пыталась достичь как политик. Когда она с семьей переехала в 2005 г. в Кабул, насмешки и подозрения по поводу отсутствия у нее сына вскоре неизбежно распространились и на ее способности как законодателя и общественной фигуры. Посетители рассыпались в соболезнованиях, узнавая, что у нее четыре дочери. Она обнаружила, что ее зачислили в разряд неполноценных женщин. Коллеги-парламентарии, избиратели и собственные родственники ничуть не сочувствовали ей: как можно верить, что она достигнет хоть чего-то в политике, если она не способна даже подарить мужу сына? Не имея сына, которым можно было бы похвастать перед непрерывным потоком наносящих визиты политических воротил, ее муж тоже испытывал нарастающий стыд.

Азита и ее муж обратились к своей младшей дочери с предложением: «Хочешь выглядеть как мальчик, одеваться как мальчик и заниматься всякими интересными делами, как делают мальчики, например, кататься на велосипеде, играть в футбол и крикет? Хочешь быть похожей на своего отца?»

О, еще бы – конечно, она хотела! Это было роскошное предложение.

Единственное, что потребовалось для его реализации, – стрижка, пара брючек с базара и джинсовая рубашка с надписью «суперзвезда» на спине. За один-единственный день родители превратились из семейства с четырьмя дочерями в семейство, которое Бог благословил тремя малышками и вихрастым сынишкой. Их младшее дитя теперь отзывалось не на девчачье имя Мануш, означающее «лунный свет», а на мужское – Мехран. В глазах окружающих – и особенно избирателей Азиты в Бадгисе – их семья наконец-то стала полной.

Конечно, некоторые знали правду. Но и они тоже поздравляли Азиту. Иметь подложного сына было лучше, чем не иметь никакого вообще, и люди хвалили ее за изобретательность. Когда Азита снова приехала в свою провинцию – более консервативную в сравнении с Кабулом, – она взяла с собой Мехрана. И обнаружила, что в компании шестилетнего сына ее встречают с бо́льшим одобрением.

Эта перемена удовлетворила и мужа Азиты. Злые языки теперь перестали трещать об этом несчастливом мужчине, обремененном четырьмя дочерями: ведь ему, бедняге, придется искать для всех них мужей, а его собственная родовая линия прекратится вместе с ним.

В пушту – втором официальном языке Афганистана – есть даже уничижительный эпитет для мужчины, у которого нет сыновей: мераат. Ведь здесь все наследование, например земельных активов, идет почти исключительно по мужской линии… Но, поскольку младшая дочь в семье взяла на себя роль сына, она стала источником гордости для своего отца. Изменившийся статус Мехрана обеспечил и его сестрам значительно бо́льшую свободу, поскольку они могут выходить из дома, играть на детской площадке и даже отважиться заглянуть в соседний квартал, если их сопровождает Мехран.

Была и еще одна причина для такого превращения. Азита говорит об этом, сопровождая свои слова взрывом тихого смеха, чуть наклоняясь ко мне, чтобы признаться в своем маленьком акте бунтарства:

– Я хотела показать своей младшенькой, какова жизнь с другой стороны.

В этой жизни возможны запуски воздушного змея, беготня во все лопатки, истерический хохот, бешеные прыжки (просто потому, что тебе весело), лазанье по деревьям – чтобы ощутить сладкий трепет, когда повисаешь на ветке. Это еще и возможность разговаривать с другим мальчишкой, сидеть рядом с отцом и его друзьями, ездить на переднем сиденье машины и наблюдать за людьми на улицах. Смотреть им в глаза. Высказываться без страха, знать, что тебя выслушают, и редко слышать от других вопрос, почему это ты в одиночку шатаешься по улицам в удобной одежде, которая не стесняет никаких движений. Все это немыслимо для девочки-афганки.

Но что будет, когда наступит половая зрелость?

– Вы имеете в виду, когда он вырастет? – переспрашивает Азита, и ладони ее рисуют в воздухе женские формы. – Это не проблема. Мы снова превратим его в девушку.

Глава 2

Иностранка

Кэрол

Есть в Кабуле один маленький ресторанчик – любимое заведение тех почти несуществующих кабульских дам, которые имеют привычку ходить на ланч, где подают местные вариации на тему киш-лорен и изящные маленькие сэндвичи, в то время как война бушует где-то в провинциях, оставаясь невидимой здесь. Этот желтый домик с маленьким садиком приютился в проулке позади одной из правительственных служб и окружен достаточным числом блокпостов, чтобы стать приемлемым местом выхода в свет для иностранных дипломатов и профессионалов из гуманитарных организаций. Как и во многих других местах, электричество здесь пропадает примерно каждые полчаса, но гости быстро обзаводятся привычкой продолжать свои беседы в абсолютной тьме до тех пор, пока переключение между генераторами не вернет к жизни маленькие светильники, – и притом сохранять спокойствие, когда мелкие живые тварюшки время от времени шмыгают мимо их ног под столом.

Я пришла сюда, чтобы встретиться с гранд-дамой кабульских экспатов – в надежде, что она сможет пролить свет на то, что кажется мне еще одной из многочисленных тайн Афганистана.

До сих пор я в основном встречала сопротивление.

После первого визита в семью Азиты я принялась шерстить газетные и сетевые архивы, полагая, что пропустила нечто фундаментальное в своей «домашней работе» по этой стране. Но мои поиски не выявили ни одной другой девочки, которую в Афганистане одевали бы как мальчика. Может быть, Азита – просто необыкновенно творческая женщина? А может быть – как я все еще подозревала, – и какие-нибудь другие афганские семьи превращают своих дочерей в сыновей, чтобы одновременно и прогнуться перед невероятно закоснелым обществом, и бросить ему вызов?

Я даже консультировалась со специалистами, коих существует множество – есть из кого выбирать.

Проблемы девушек и женщин стали одной из нескольких неотложных задач для сообщества международной гуманитарной помощи после падения Талибана, и многочисленные знатоки этой темы курсировали в Афганистан и обратно, приезжая ненадолго из Вашингтона и разных европейских столиц. Поскольку страны-благотворители нередко требовали проектов по развитию – от сельского хозяйства до политики, – чтобы предметно разобраться, как следует улучшать жизнь афганок{12}, Кабул стал местом, кишмя кишащим «гендерными экспертами». Этот термин охватывает множество гуманитарных работников – иностранцев по рождению: социологов, консультантов и исследователей с какой угодно специализацией, от конфликтологов до феминисток.

После наблюдения (скорее игнорирования) за жестоким обращением Талибана с женщинами на протяжении многих лет ныне иностранцы сошлись во мнении о необходимости скорейшим образом подтолкнуть афганок к западной версии равенства. «Гендерные семинары», казалось, проходили в каждом высококлассном отеле в Кабуле, где европейки и американки, разодетые в этническую бижутерию и расшитые туники, устраивали семинары и рисовали круги на школьных досках вокруг таких слов, как «расширение возможностей женщин» и «осознанность». На всей территории Афганистана полным ходом шли сотни не связанных друг с другом гуманитарных проектов, чьи эвфемистически заявленные цели состояли в том, чтобы просвещать афганцев в отношении «гендерного мейнстрима» и «гендерного диалога».

Однако высокопоставленные чиновники Организации Объединенных Наций и эксперты как правительственных, так и независимых гуманитарных организаций лишь апатично отмахивались, когда я к ним обращалась: нет, афганцы не одевают дочерей как сыновей, чтобы противостоять своему сегрегированному обществу. Да и зачем бы им вообще это делать? Если бы существовали еще такие девочки, как Мехран, говорили мне, эти эксперты, всей душой неравнодушные к положению афганок, наверняка знали бы об этом. Антропологи, психологи и историки тоже наверняка не остались бы в неведении, поскольку подобные вещи явно противоречили бы общепринятому пониманию культуры Афганистана, где люди одеваются строго согласно своему полу. Были бы написаны книги, были бы проведены научные исследования.

Следовательно, такая практика – если бы только это была действительно практика, а не просто диковинный случай, – никак не должна существовать. Гендерная сегрегация в Афганистане – одна из самых строгих в мире, что делает подобный поступок немыслимым, твердили мне. Даже опасным.

И все же настойчивые расспросы среди афганцев открывали иную, пусть и путаную, точку зрения. Мой спутник и переводчик (мужчина) как-то походя заметил, что он слыхал о своей отдаленной родственнице, которая одевалась как мальчик, но никогда ее не понимал, да и не придавал этому особого значения. Другие афганцы порой пересказывали единичные слухи о таких девочках, но в один голос советовали мне не поднимать эту тему: совать нос в частные семейные дела и традиции всегда было не самым разумным поступком для иностранца.

Один афганский дипломат в конечном счете рассказал, что сам был свидетелем подобного случая, припомнив одного своего приятеля по дворовой футбольной команде еще во времена правления Талибана, в 1990-е годы. Однажды этот приятель попросту исчез, и несколько товарищей по команде отправились в поисках парнишки к нему домой. Его отец вышел на порог и сказал, что, увы, их друг больше не вернется. Он снова стал девочкой. Двенадцатилетние мальчишки, толпившиеся на улице возле дома, потеряли дар речи.

Это, однако, была аномалия, как уверял меня тот дипломат. Вину за любые подобные отчаянные и нецивилизованные шаги можно целиком и полностью списать на ужасы эпохи Талибана. Снятый в 2003 г. афганский кинофильм «Усама» тоже рассказывал историю юной девушки, которая во время правления Талибана маскировалась под мальчика. Но это, дескать, был чистый вымысел. И кроме того, теперь в Афганистане наступили новые, просвещенные времена, уверял меня дипломат.

Но так ли это на самом деле?

Мне как репортеру такой одинаково агрессивный отпор со стороны как экспертов-иностранцев, так и афганцев показался интригующим. Что, если он указывает на нечто большее, чем одно только семейство Азиты, – на явление, которое могло бы заставить задуматься: а что еще мы упустили в наших десятилетних попытках понять Афганистан и его культуру?

Я надеялась, что у Кэрол ле Дюк, возможно, найдется, что сказать на эту тему. Кэрол, со своими рыжими волосами и расшитыми бижутерией шелковыми шальварами, кажется, никогда не высказывала самоуверенных и часто повторяющихся тезисов об афганцах или о том, что нужно их стране в плане основ понимания западных ценностей. «Я ни в коем случае не назвала бы себя феминисткой, – сообщила она, к примеру, когда мы с ней только познакомились. – Нет-нет, пусть этим балуются другие».

Напротив, Кэрол принадлежит к тем людям, которые всячески сторонятся общества экспатов, предпочитая общаться с афганскими семействами, с которыми она подружилась много лет назад, когда в период правления Талибана в страну допускалось гораздо меньше иностранцев, чем теперь. Многие считают, что она – обладательница самой острой коллективной памяти в Кабуле, и о ней идет молва как об одной из немногих женщин, ведших переговоры с Талибаном, когда это движение было у власти.

Кэрол прибыла в эту часть света в 1989 г., после развода. Она могла бы более чем комфортно жить в Англии до конца своих дней, но предпочла другое.

– Ненавижу путешествовать и просто проезжать по разным местам. Люблю узнавать людей поближе. Углубляться, – рассказывала она мне. – И вот до меня дошло, что в свои 49 лет я – совершенно свободная женщина.

На протяжении двух десятилетий, проведенных с тех пор в Афганистане и Пакистане, она работала в неправительственных организациях и была консультантом правительственных служб. Имея ученую степень антрополога, полученную в Оксфорде, она участвовала во многих исследованиях, предметом которых были афганские женщины, дети и политика.

Кэрол твердо придерживается убеждения, что чай, ароматизированный молотым кардамоном и поданный в чашках из костяного фарфора, делает любую катастрофу – а Кабул повидал немалую их долю – чуточку менее невыносимой. Она живет в скромной роскоши в каменном домике персикового цвета, окруженном ухоженным садом с двумя павлинами, «потому что они радуют глаз красотой». Зимой ее камин представляет собой редкое явление для Кабула: он на самом деле топится. А летом широкие ротанговые кресла под медленно крутящимся потолочным вентилятором делают местный август чуть более пригодным для жизни.

Каждый афганец, работающий в таксопарке, который обслуживает постоянно живущих здесь иностранцев, знает ее обнесенный оградой дом на грязноватой кабульской улочке просто как «Дом Кэрол», и местные говорят о ней с любовью и уважением, приберегаемыми для тех, кто, приехав сюда, стал частью местной истории, которая началась отнюдь не с последней войны.

Однако временами Кабула становится «чересчур много» даже для Кэрол, и она летит самолетом «на дачу» в Пешавар, неистовый пакистанский город, который некогда контролировали британцы и где проводил лето афганский монарх.

Сегодня Пешавар считается одним из самых опасных мест в мире. Он настолько кишит исламистами-экстремистами, что лишь немногие жители Запада поедут туда добровольно, а если и едут, то обычно под почти военной охраной. Но для Кэрол, привыкшей гулять по Кабулу пешком с абсолютным пренебрежением к тому, что иностранцы называют «секьюрити», и отказывающейся убирать кричаще-яркие волосы под головной платок, Пешавар – это всего лишь чуточку более сложное существование. Разумеется, аэропорт – это «ужасная суматоха», говоря ее собственными словами, где вместо гостиничного регистратора к ней всегда подходит «мистер Спецслужба», заподозрив в ней американку. И всякий раз Кэрол с огромным удовольствием заявляет, что она – британка. И ничего более.

– Кстати, не желаете ли особого белого чая – или нам попробовать особого красного? – спрашивает она меня в ресторане, выслушав рассказ о моих затруднениях. Кэрол кивает официанту, и он наливает нам нелегальное красное вино из щекастого синего чайника.

Кэрол не видит в том, что афганскую девочку воспитывают как мальчика, ничего невозможного:

– Если ты женщина в такой стране, как Афганистан, странно, если тебе не хочется перейти в другую категорию! – восклицает она. В сущности, эта идея ее развлекла: она тешит в Кэрол дух противоречия.

Хотя Кэрол ни разу не замечала подобной практики в отношении детей, она действительно припоминает одну поездку несколько лет назад, когда она с небольшой командой гуманитарных работников отправилась в провинцию Газни – оплот Талибана. Мужчины и женщины одной племенной деревни жили в условиях строгого разделения, и когда Кэрол была приглашена на чай в женские «покои», она с удивлением обнаружила живущего среди женщин мужчину.

Женщины называли его Дядюшкой, и человек этот, похоже, пользовался особым статусом в деревне. Женщины подавали ему чай и относились к нему с большим уважением. Внешность его была сурова, но лицо отличалось несколько большей мягкостью, чем у прочих мужчин. Потребовалось некоторое время, а заодно и пара доброжелательных намеков, чтобы Кэрол поняла, что Дядюшка на самом деле был пожилой женщиной в тюрбане и мужской одежде.

В этой деревушке Дядюшка функционировал как посредник между мужчинами и женщинами и обслуживался как почтенный мужчина, который мог передавать сообщения и сопровождать других женщин, когда у них возникала необходимость выйти из дома, не представляя для них никакой угрозы, поскольку сам он был женщиной.

Как и Мехран, дочь Азиты, Дядюшку воспитывали как мальчика, так сказали Кэрол. Очевидно, это была идея местного муллы: Дядюшка родился седьмой дочерью в семье, где не было сыновей. Мулла, духовный вождь деревни, проникся жалостью к родителям, поэтому он просто назначил малютку сыном спустя считаные часы после ее рождения. Он дал ребенку мужское имя, а затем незамедлительно отправил родителей представлять односельчанам члена семьи, который отныне был их сыном. Официальное объявление муллы о том, что родился сын, было с благодарностью воспринято родителями: это одновременно повышало их статус и избавляло от неизбежного презрения односельчан.

Но почему Дядюшка не вернула себе пол, доставшийся от рождения, с наступлением полового созревания? Как ей удалось избежать выдачи замуж? И показалось ли Кэрол, что она довольна этим положением дел? В ответ на мои вопросы Кэрол пожимает плечами: она этого не знает. У Дядюшки не было мужа и детей, но она явно наслаждалась более высоким положением, чем остальные женщины. Она была «промежуточной фигурой».

То, что никто не задокументировал никаких исторических или современных случаев появления других Дядюшек или маленьких девочек, одеваемых как мальчики, на взгляд Кэрол, вполне объяснимо. Даже если бы такие сведения существовали, надо учитывать, что лишь немногие документы пережили разнообразные кабульские войны и «турникетные» режимы. К тому же афганцы не очень-то любят, когда их расспрашивают о семьях: на правительственных чиновников и их институты смотрят в лучшем случае с подозрением.

То, что с наибольшим приближением можно назвать афганским национальным архивом, в сущности, осталось без внимания давней американской резидентки в Кабуле, с которой я тоже консультировалась. Я говорю об экспатке Нэнси Дюпре, остроумной женщине за восемьдесят, историке, известной многим под любовным прозвищем «бабушка Афганистана». Прославившись публикацией нескольких путеводителей{13} по наиболее отдаленным местностям Афганистана в 1970-х, она собирала сведения об афганской культуре и истории вместе со своим покойным ныне мужем археологом Луи Дюпре.

При всем при том Нэнси никогда не видела девочек, переодетых в мальчиков, не слышала о них и не могла припомнить никаких документов по этой теме за все то время, что она прожила в Афганистане, – то есть со времен последнего монарха, изгнанного в 1973 г.{14} Но ее «ни в малейшей степени не удивила» рассказанная мною история об одной маленькой девочке, которую воспитывают как мальчика. Реакция Нэнси на мой рассказ была сродни реакции Кэрол. «Сегрегация побуждает к творческому подходу», – сказала она.

Нэнси показала мне старую фотографию, оставленную на ее попечение бывшим афганским королевским двором. На пожелтевшем черно-белом снимке, сделанном в первые годы XX века, женщины, одетые в мужскую одежду, стоят на страже гарема Хабибуллы-хана{15}. За гаремом не должны были надзирать мужчины, поскольку они представляли потенциальную угрозу для целомудрия женщин и чистоты ханской наследственности. Женщины, одетые в мужское платье, решали эту проблему, что указывает, что подобные решения исторически бытовали и в высших слоях афганского общества.

Однако то, что происходит в замкнутой жизни афганских семей, возможно, никогда не было широко открыто для исследований, проводимых иностранцами, полагает Кэрол. И уж наверняка во время этого последнего наплыва чудаков, желающих изменить Афганистан. Точь-в-точь как местная старуха, оплакивающая утрату души своей округи, Кэрол с горечью рассказывает, каким стал Кабул в последние годы: цементно-серой крепостью, в которой обычные афганцы оказались изгнаны{16} из собственного города из-за раздутой военной экономики и стремительно взлетающих цен на жилье, которое могут позволить себе лишь немногие помимо иностранцев, оплачиваемых международными организациями. Они создали город, в котором страхи и слухи, основные двигатели коммуникации экспатов, циркулируют по замкнутому кругу.

– Большинство иностранцев в Кабуле живут почти так же, как те самые поднадзорные афганеи, которых они пытаются освободить, – саркастически замечает Кэрол.

Афганистан имеет тысячелетнюю культуру обычаев и кодексов, передаваемых из поколения в поколение. История местных женщин отслеживалась лишь обрывочно. Вообще говоря, история многих стран представляет собой историю их войн, и лишь изредка в ней одиноко выделяется правление какой-нибудь монархини. Бо́льшую часть социологических исследований в Афганистане проводят иностранцы – почти исключительно мужчины, – которые редко получают доступ к женщинам, поэтому узнаю́т они лишь то, что рассказывают им афганские мужья, братья и отцы.

В Афганистане нет никакой службы по защите детей, куда можно было бы позвонить, никакой надежной службы, которая вела бы статистику, никакого официально учрежденного исследовательского университета. Никто не может даже сказать с достаточной уверенностью, сколько людей живет в Афганистане: цифры, которыми оперируют крупные гуманитарные агентства, варьируют от 23 до 29 млн.{17}

Первая и единственная перепись в Афганистане была проведена в 1979 г., а более поздние попытки действительно сосчитать афганцев были одновременно спорными и отягощенными всяческими трудностями. Три десятилетия непрерывной войны и перемещений огромных масс беженцев не позволяют говорить о какой бы то ни было точности. Задача еще более усложняется непростым этническим обликом Афганистана и непрекращающимися дебатами по поводу точного месторасположения границы с Пакистаном.

Те, кто старается придерживаться дипломатического подхода, часто говорят, что Афганистан состоит из пестрого собрания меньшинств, очевидного наследия многочисленных завоевателей, которые вторгались в страну с разных сторон на протяжении всей ее истории.

Самое крупное меньшинство, приблизительно оцениваемое в 40 % всего населения, – это суннитская исламская пуштунская группа, и многие ее представители считают себя этническими афганцами. Пуштуны преобладают на юге и востоке страны. Второе по величине меньшинство – таджики, присутствие которых сильнее всего в северном и центральном Афганистане. Хазар многие считали предками монголов, их безжалостно преследовали в эпоху Талибана как последователей шиитской ветви ислама. В некоторых областях, в основном на севере, живут также афганцы узбекского, туркменского и киргизского этнического происхождения. Есть в этой стране и кочевники-кучи.

Хотя между этническими группами формируются и распадаются союзы, люди в пределах каждой группы зачастую с подозрением относятся к представителям других национальностей. Это еще одна причина, почему местные жители не склонны сообщать сведения, например, о том, сколько детей рождается в определенной местности или в пределах одной группы, не говоря уже о такой подробности, как пол этих детей.

На взгляд Кэрол, возможно, Запад больше озабочен вопросом гендерных ролей детей, чем сами афганцы. Хотя афганское общество строго основано на разделении полов, пол в детстве в некотором роде значит меньше, чем на Западе.

– Здесь, – говорит Кэрол, – людьми движет нечто более исконное. Все, что предшествует пубертату[2], – лишь подготовка к продолжению рода. Здесь это главная цель жизни.

И вероятно, нам – жителям Запада, – чтобы начать понимать Афганистан, нужно отставить в сторону свои представления о порядке вещей. Там, где долгая родословная племенной организации гораздо могущественнее любой формы правления, где язык представляет собой поэзию, но лишь немногие умеют читать и писать, где для неграмотного человека обычное дело – знать наизусть{18} произведения пуштунских и персидских поэтов и говорить на нескольких языках, истины и знания проявляются иными способами, нежели те, которые с легкостью могли бы распознавать чужестранцы. Говоря словами Кэрол, в стране поэтов и рассказчиков «важны общие фантазии».

По этой причине, если задаешься целью выяснить в Афганистане что бы то ни было, следует обращать внимание на неофициальные структуры. Например, заботы афганских женщин ближе всего знают, конечно, не иностранцы и не мужчины-афганцы, а другие афганские женщины – и еще врачи, учителя и повитухи, которые собственными глазами видят отчаянное желание рожать сыновей и все те шаги, на которые женщины готовы пойти, чтобы их родить. И ни один секрет не будет раскрыт мгновенно, предупреждает Кэрол:

– Нужно уметь прислушиваться к тому, чего никогда не говорят вслух.

Для пущего эффекта ресторанный электрогенератор в третий раз дает сбой, и мы снова оказываемся в темноте. Я делаю глубокий вдох. Во мраке аромат Кэрол – мандарин и черная смородина – становится более отчетливым, и я, наконец, спрашиваю ее, что это за облако духов, обволакивающее нас обеих. Мой вопрос ее радует.

– Ах да! В Пешаваре есть один человек… он торгует эссенциями и маслами. Он рассказывал мне, что поставляет свои товары какому-то французскому парфюмеру, который делает из этого сочетания одну довольно знаменитую штучку. Конечно, это просто бахвальство, но запах приятный, правда?

Я киваю – и не могу заставить себя сказать Кэрол, что ее поставщик говорит правду. Это аромат, который я знаю очень хорошо. Когда включается свет, я улыбаюсь. Я тоже совершенно свободная женщина, и у меня, как некогда у Кэрол, есть время, чтобы «копать глубже».

Но можно ли мне написать для начала хотя бы о семье Азиты? На протяжении последних месяцев у нас с ней состоялось несколько вариаций одного и того же разговора.

– Вы говорили мне, что у вас четыре дочери, – так я начала своей первый подобный телефонный разговор с ней. – Вы также рассказали мне о сыне в вашей семье…

Это был для Азиты шанс просто взять свои слова обратно и велеть мне никогда больше не возвращаться к этой теме. Я почти надеялась, что она им воспользуется. Лишь позднее мне стало ясно, что она уже все для себя решила.

– Я думаю, мы должны рассказать об этом, как есть.

– Но ведь это ваша тайна. Вы уверены?

– Думаю, да. Людям это может быть интересно. Такова реальность Афганистана.

И с этими словами я получила приглашение вернуться в ее дом. И в ее семью.

Глава 3

Избранная

Азита

В пять утра она заставляет себя подняться с ложа, состоящего из длинных громоздких подушек на полу столовой, которая служит заодно и спальней.

Прежде чем сделать над собой усилие и разбудить детей, чтобы подготовить их к новому дню, она мысленно перебирает карусель образов, ставя себе целью припомнить пять хороших мгновений из вчерашнего дня, чтобы пробудить свой дух добрыми мыслями. К примеру, как ей удалось до конца произнести речь и ее не перебил ни один из коллег-парламентариев. Или, может быть, одна из дочерей показала ей свою новую картину, и та оказалась по-настоящему талантливой.

Только после этого Азита пересекает коридор, чтобы разбудить своих четырех дочек, спящих в двухъярусных кроватях под голубыми одеялами с изображениями Винни-Пуха. Обычно после этого следует маленькое сражение за очередь в ванную комнату между Мехрангис и Мехран. Близнецы будут есть на завтрак йогурт и лепешки нан, оставшиеся со вчерашнего дня. Мехран, скорее всего, откажется от завтрака, но согласится на булочку-ролл, или сахарное печенье, или апельсин.

Три старшие девочки наденут черные платья длиной ниже колена и белые головные платки поверх блестящих черных «конских хвостов». Младшая натянет брючки, наденет белую рубашку и повяжет красный галстук. Все четверо возьмут по одному из одинаковых нейлоновых рюкзаков. Рюкзак Мехран слишком велик для нее, но она носит его с гордостью, так же как и старшие сестры. Отец отведет детей к школьному автобусу, держа за руку только Мехран.

У Азиты остается пятнадцать минут, чтобы собраться. Но она проворна. За это время она преображается. Ступив за порог дома, она будет отстаивать честь не только мужа и семьи, но и своей провинции, и своей страны. И большую роль в этом играет ее внешность. Она должна одеваться осмотрительно: скорее отвлекая внимание, чем привлекая его.

Репутация в Афганистане – не просто символическое понятие; это ценность, которую трудно восстановить, если она однажды пошатнулась. Так же как кредитную историю, ее следует постоянно холить и лелеять, а в идеале и улучшать, что вынуждает и мужчин, и женщин придерживаться сложной паутины строгих общественных правил.

При выборе всякой детали своего наряда Азита учитывает основы культуры чести Афганистана, где чистота женщины во все времена была связана с репутацией ее семьи. Талибан больше не правит в Кабуле{19}, но дресс-код для женщин по-прежнему весьма консервативен. Кэрол ле Дюк поясняет специально для меня эту неофициальную, зато очень реальную карательную систему:

– Женщина, которая привлекает к себе неподобающее внимание, неизбежно считается шлюхой.

Для женщины то, что ее сочтут шлюхой из-за неподобающей одежды или увидев разговаривающей с мужчиной, не являющимся ее мужем, может иметь огромные последствия: о ней будут сплетничать соседи, для ее родителей это станет страшным ударом, позор падет на головы ее родственников и потенциально может очернить их репутацию и лишить положения в обществе. Для женщины-политика эта игра еще больше усложняется, поскольку политика по своей природе требует присутствия на публике.

В представлении консерваторов, афганка, если ей не обойтись без работы, должна быть, самое большее, учительницей в классе, состоящем исключительно из девочек. Любая иная профессия, где женщина взаимодействует с мужчинами или находится у них на виду, более проблематична, поскольку рискует запятнать репутацию ее семьи. Женщины, которые работают с иностранцами, имеющими иные обычаи, оказываются под еще большим подозрением. Сидя в национальной ассамблее, под жгучим взором общественного ока, Азита провоцирует реакции на самых разных уровнях.

Ее рабочая униформа, состоящая из черной, в иранском стиле, абаи «в пол» и тонкого черного головного платка, призвана излучать властность и достоинство. Она старается одеваться со вкусом и притом глубоко консервативно: ни один контур ее тела не должен обрисовываться при движении. У этого черного одеяния есть тонкая золотая кайма; о демонстрации любых иных красок не могло бы быть и речи.

В другой вселенной, в иной жизни избранным цветом Азиты был бы ярко-красный – но в Афганистане этот цвет невозможен. Цвет огня считается откровенно сексуальным, призванным цеплять взгляды мужчин. Он – для той, которая намерена бросаться в глаза, вызывать восхищение. Платье ярких расцветок было буквально запрещено Талибаном, но и теперь оно было бы немыслимым, потенциально даже опасным в условиях консервативной культуры Афганистана. Ни одна уважаемая жительница Кабула не носит красного за пределами собственного дома, и у Азиты нет никакой красной одежды.

Ей требуются считаные секунды, чтобы навести черной сурьмой жирные линии вокруг глаз и нанести на лицо бежевую пудру. Обычно в парламенте работают фотографы, и теперь она уже знает, что матовая кожа на фотографиях смотрится лучше. Выходя из дома, она надевает темные солнечные очки в золотой оправе. Подруга купила их для Азиты в Дубае.

Азита позволяет себе еще пару особых эффектов: два арабских кольца из розового золота и поддельную дизайнерскую сумочку. Золото – не столько украшение, сколько демонстрация «портативных наличных», символизирующая статус женщины как хорошей жены и матери. Мужчина, у которого есть добрая, уважаемая и плодовитая жена, почтит ее золотом, которое увидят все. Азита сама заплатила за свои кольца, но это никого не касается.

После того как она устраивается на заднем сиденье, ее машину вскоре засасывает водоворот густого кабульского утреннего пюре из колес и бамперов со вмятинами. Обычная 15-минутная поездка до национальной ассамблеи в Картэ-Сех (Третьем квартале) занимает по утрам как минимум час. Белые «тойоты короллы» терпеливо пробираются по рытвинам, то ныряя в них, то выныривая, отыскивая путь в лабиринтах дорожных препятствий и участков, где и вовсе нет никакой мостовой.

До весны, или начала «сезона боев», как ее здесь называют, – когда Талибан и «инсургенты» развяжут более агрессивную борьбу, – еще несколько месяцев. Холодная, промороженная земля еще не покрылась пылью, и красные гранаты из Кандагара по-прежнему с треском лопаются на придорожных лотках.

Шофер Азиты старается не слишком приближаться к афганскому полицейскому транспорту, зеленым пикапам «форд-рейнджер», битком набитым одетыми в синюю форму полицейскими, автоматы которых торчат из окон во все стороны. Афганские полицейские входят в число самых популярных мишеней{20}, подрывников-самоубийц и самодельных взрывных устройств. Полицейских, патрулирующих Кабул, убивают почти вдвое чаще, чем военных – к тем труднее подобраться близко. В глазах инсургентов и те и другие – предатели, работающие на правительство, поддерживаемое иностранцами.

Раннее утро – когда убежденность в мученичестве и перспектива ожидающих в раю девственниц{21} все еще свежи – любимое время для нападений террористов-смертников, поскольку плотное дорожное движение обещает им в награду высокую результативность, в смысле числа смертей.

Азита согласна с популярным в Афганистане аргументом: уж коли пришло твое время – значит, оно пришло. Когда это будет – решать Аллаху. Она не может каждое утро по дороге на работу размышлять о том, настал ли этот момент. Азите и ее шоферу и раньше случалось оказываться на расстоянии считаных секунд от взрыва.

Она ежедневно идет на риск, просто делая шаг за порог своего дома. Азита получает в среднем по два анонимных письма в неделю с требованием покинуть парламент (или каким-либо другим требованием) – а иначе быть готовой поплатиться жизнью. Они приходят и в офис, и на домашний адрес. Стремясь избежать этих угроз и неудобств, она регулярно покупает SIM-карты для своего мобильного телефона, чтобы поменять номер, но ей продолжают звонить. Ее преступления очевидны: она – женщина, которая смеет служить в парламенте, а также видный символ неоднозначного, поддерживаемого Западом правительства.

Эти угрозы стали обычным делом. Иногда она спорит с тем, кто ей звонит, читая ему лекцию о том, что Коран не поощряет убийств. И всегда ее собеседником бывает некий он. «Мы знаем, что тебе наплевать на собственную жизнь, но подумай о своих детях», – сказал он ей однажды. Однажды угроза сопровождалась звуком выстрела из огнестрельного оружия. В тот единственный раз, когда Азита попыталась сообщить об угрозах в полицию, ей посоветовали «не беспокоиться». В конце концов, прибавил полицейский, они мало что могут сделать.

Были и непосредственные покушения на ее жизнь: годом раньше двое мужчин на мотоцикле пытались забросить ручную гранату в сад ее дома в Бадгисе. Граната взорвалась, ударившись о внешнюю каменную стену. Когда Азита выбежала из кухни, она обнаружила дочерей, прятавшихся в углу маленького садика.

Политики побогаче ездят на бронированных машинах в окружении вооруженной охраны, снабженной рациями. У тех, кто вовлечен в нелегальную, однако процветающую торговлю маком (Афганистан – крупнейший в мире производитель опиума{22}), обычно есть и машина сопровождения, чтобы увеличить шансы на спасение в случае попытки похищения. Азита не может позволить себе ничего большего, чем «тойота королла» с водителем, который приклеил на приборную доску маленькую стеклянную бутылочку – святую воду из Мекки. Она помогает ему сосредоточиться; даже те, кто внезапно разворачивается на дороге на 180 градусов или мчится по встречной, не удостаиваются сигнала его клаксона.

Какое-то время, в самом начале своей карьеры, Азита нанимала телохранителя, поскольку несколько коллег указали ей, что всегда приезжать без сопровождающего-мужчины было бы неприлично. Но телохранитель имел привычку задремывать, стоило ему только куда-нибудь присесть, и Азита его уволила. Как и всем прочим членам парламента, Азите выдали пистолет для самозащиты. Не имея никакого намерения им пользоваться, она спрятала его где-то в своей квартире. И частенько напоминает себе, что должна найти его раньше, чем это сделают дети.

В машине она достает телефон и пытается открыть на маленьком дисплее веб-сайт Си-эн-эн, но с афганскими нестабильными сетями далеко не уедешь.

Тогда она смотрит в окно, на торговцев, которые неторопливо толкают свои тележки к рыночной площади, на мотоциклы, на которых чудом удерживаются как минимум двое, а то и трое-четверо седоков, защищая лица от кабульского белесого от пыли воздуха платками, обернутыми вокруг головы, на идущих парами афганок, обутых в сандалии с носками, держащихся за руки и перепрыгивающих через открытые сточные колодцы.

На здешних улицах не так уж часто увидишь настоящий белый цвет, да и новых вещей не так уж много, если не считать только что сошедших с конвейера «лендроверов», которые доставляют сюда для иностранцев и богатых афганцев. Рано или поздно (и чаще рано) большинство поверхностей обретают оттенок глины или хаки. Хаки и цемент – основные краски Кабула, в их монотонности выделяются только дома торговцев маком, выкрашенные в разбавленный сливочным красный, теплый розовый или даже зеленый с проблесками украшенных кисточками пастельных штор – обманчиво жизнерадостная кабульская «наркотектура».

Зелень здесь – редкость: большинство деревьев погибло от загрязнения среды или было порублено на дрова обездоленными бедняками. Порой в кабульскую серость еще просачивается матовый красный – в красках старой фрески или в очередном материальном напоминании о тех, кто пытался контролировать столицу до Талибана и до американцев.

Для Азиты «русская эпоха», как она ее называет, не была той затяжной и жестокой борьбой, какую рисуют англоязычные мемуары о временах, именуемых в среде афганцев «советской войной» 1980-х. Для нее это были декорации вполне очаровательного детства.

Ее отец был членом крупного, но небогатого семейного клана и стал первым, как говорят, жителем провинции Бадгис, который учился в Кабуле и получил диплом магистра. С этим отличием он вернулся в свою родную провинцию, чтобы жениться. Он впервые увидел мать Азиты, Сиддику, когда той было всего 12 лет, и, согласно семейной легенде, влюбился в нее с первого взгляда.

Они семь лет ждали, чтобы пожениться, и в 1977 г. родился их первый ребенок, любимая и долгожданная дочка. Родители назвали ее персидским именем, производным от слова азар – «огонь». Вскоре после празднования первого дня рождения Азиты семья вернулась в Кабул, чтобы строить свою жизнь, и оказалась там как раз ко времени «Саурской революции», когда коммунистическая народно-демократическая партия{23} взяла в свои руки власть в Афганистане.

При идеологической и финансовой поддержке Москвы{24} новые лидеры объявили о начале решительных реформ, поставив задачу заменить религиозное законодательство более светской системой{25}, пропагандируя государственный атеизм и насильно пытаясь построить более современное общество. Каждый сектор бизнеса и каждый официальный институт предстояло капитально реконструировать, от сельского хозяйства и юридической системы до здравоохранения и семейного права – самое сомнительное начинание.

Русские были не первыми, кто пытался добиться гендерного равенства в Афганистане, – не останутся они и последними. Еще Аманулла-хан в 1920-х годах стремился утвердить права женщин{26}, выступая заодно со своей женой, королевой Сорайей{27}, которая знаменита своим дерзким поступком – она сбросила вуаль на публике. Царственная чета начала развивать образование для девочек, запретила продажу девушек для брака[3] и наложила ограничения на многоженство. Откат оказался жестким. Многим афганцам, и в особенности за пределами столицы, эти реформы казались возмутительными: племенные мужчины лишились бы будущих доходов, если бы дочерей нельзя больше было продавать или выменивать как невест. В 1929 г. под угрозой военного переворота король был вынужден отречься от престола.

Три десятилетия спустя король Мухаммед Захир-шах предпринял еще одну, более осторожную, попытку поспособствовать образованию и эмансипации женщин, внеся предложение даровать им равные права в конституции 1964 г.{28}, а также право голосовать. Привилегированных афганок посылали за границу учиться в университетах, откуда они возвращались, чтобы становиться профессионалами и учеными.

Арлин Ледерман, американка, специалист по развитию, которая преподавала в Кабульском университете в начале 1970-х, вспоминает «волнующее время», когда женщины афганской элиты отличались даже большей утонченностью, чем большинство их либеральных сестер-американок. Женщины кабульской королевской семьи, которые носили плащи, солнечные очки, косынки и перчатки от Эрме, «могли бы сойти за подруг Джеки Кеннеди в осенний день в Бостоне», замечала она.

Этот прогресс в среде небольшой группы женщин, принадлежавших к элите, был явлением значимым, но он коснулся только Кабула и горстки других крупных городов. В остальной части страны удел женщин мало изменился.

Зато когда в 1980-х по стране масштабной волной прокатились реформы коммунистической эпохи, они не ограничивались маленьким кружком кабульской элиты. В ту новую эпоху женщины и девочки переставали жить в затворничестве: они получали обязательное образование{29}, свободно выбирали, за кого им выходить замуж и быть ли активными участницами нового общества. После того как многочисленная группировка советских войск прибыла в страну, чтобы поддержать шаткий кабульский коммунистический режим, тысячи русских, приглашенных правительством на работу, тоже стали приезжать в Кабул, чтобы помогать в реализации идеализированного плана Москвы по созданию нового Афганистана.

Агрономы, инженеры, сотрудники гуманитарных организаций, учителя и архитекторы начали осуществлять широкомасштабные гуманитарные проекты под руководством советских специалистов. Эти программы были нацелены на преобразование всей страны – и преобразование быстрое. Советское руководство, гордившееся тем, что построило идеальное, превосходящее другие общество у себя дома, поначалу не придавало особого значения историческим параллелям или неудачам других своих предшественников.

Одной из четко определенных целей было дать образование и рабочие места множеству женщин. Эта идея была здравой: только обретя реальную силу в экономике, женщины имели бы возможность получить реальные права и ликвидировать неравенство. Увы, исполнение ее со временем показало себя столь же тщетным, как и предыдущие попытки, – понимание глубоко укоренившейся патриархальной экономики в сельских областях пришло постепенно и с опозданием.

Однако в Кабуле состоялись назначения нескольких афганок чиновницами и парламентариями. Другие женщины начали работать врачами и журналистами, шли служить в полиции и армии, стали юристами. Формировались союзы и ассоциации, и время от времени женщины становились во главе этих организаций. В столице была запрещена сегрегация в ресторанах и общественном транспорте.

В этом прогрессивном окружении семья Азиты заняла положение в верхнем слое среднего класса. Отец ее преподавал географию и историю в университете и со временем вложил заработанные деньги в небольшой магазинчик, торгующий писчебумажными принадлежностями, сухофруктами, орехами и другими хозяйственными товарами. Поняв, что у дочери есть талант к языкам, он купил ей маленький телевизор, чтобы она смогла смотреть государственные новости, транслировавшиеся на русском языке, и со временем она начала частями переводить их родителям. Когда о способностях Азиты узнали учителя, они стали отличать девочку как особенно талантливую ученицу.

И тогда она была избрана для особой цели.

Как и при любой долгосрочной игре, включающей вторжение в другую страну и построение государства, Советы хотели подготовить следующее поколение афганских лидеров и обеспечить их лояльность Москве. Маленькая Азита, обладавшая живым умом и готовностью учиться, была переведена в более продвинутую школу, где учителями были иностранцы, а русский был официальным языком. Ей и другим прошедшим штучный отбор учащимся предстояло восхождение через самые элитные институты новой системы – своего рода питомник будущего властного кластера Афганистана. Их образование должно было увенчаться годом-двумя обучения в лучших университетах Москвы или Ленинграда.

Азита вспоминает, что в то время Кабул был «как Европа», когда она ездила на занятия в трамвае, которым управляла женщина-вагоновожатая. Форма в женской школе состояла из коричневого платья, белого фартука и коричневых туфель с белыми гольфами. На голове ученицы в то время носили только коричневые бархатные банты.

На радость своим русским учителям Азита-подросток была девочкой спортивной – и стала капитаном женской волейбольной команды. Она планировала повторить научные достижения отца, продвинуть их дальше и заставить его еще больше гордиться своей первой дочерью. Не имело значения, что она родилась не мальчиком, – свежереформированная страна, продвигавшая женщин, была на ее стороне. Она собиралась добиться научной степени. Если же в этом ее ждет неудача – что казалось маловероятным, – она видела себя в роли телеведущей, вдохновляясь современными, открывшими лица женщинами, которых видела на экране своего телевизора. Азита была живым воплощением советского плана создания нового Афганистана.

Однако в провинции, где политические манифесты, утверждающие обязательное равенство между полами, прямо противоречили многим пуштунским обычаям, касавшимся наследования и собственности, по-прежнему правили традиции. Торопливые попытки реформирования общества и культуры{30} встречали с сильнейшим сопротивлением и яростью в адрес правительства из-за того, что оно вновь выпускает декреты, запрещающие детские браки и торговлю женщинами и девочками, и утверждает, что ни одна женщина не должна быть продана для брака или выдана замуж против ее воли.

Племенные мужчины снова увидели, что рискуют лишиться как наличных, так и влияния. Если женщины должны получать образование и работать вне дома, они будут «бесчестить» свои семьи тем, что их будут видеть на публике, а потенциально у них могут развиться и другие, даже более подрывные идеи. И кто будет заботиться о детях, если женщины возьмут на себя мужские задачи? Общество, несомненно, рассыплется в прах. Что хуже всего, какой-нибудь очередной декрет позволит женщинам с большей легкостью инициировать развод. Иностранное влияние явно несет упадок, подрывая афганские традиции. Многие религиозные муллы объявляли эти реформы антиисламскими.

Тем временем вооруженное сопротивление советской оккупации нарастало. Моджахедская оппозиция, боровшаяся против советской оккупации, нашла сочувствующего союзника в лице пуштунов, живших по соседству, в Пакистане, которые были только рады расширить свое влияние в Афганистане. Учрежденные Советами реформы оказались действенным предлогом для рекрутирования сторонников: женское образование и всеобщие женские права были презренными, пагубными, ядовитыми идеями, которые грозили разрушить самый фундамент афганской культуры и образа жизни.

Власть всегда была в руках тех, кто способен контролировать истоки жизни, контролируя женские тела. Древнее афганское выражение «зан, зар ваа, замин» подводит итог извечной угрозе личной собственности мужчин, которая всегда была главным поводом браться за оружие: женщины, золото и земля. Именно в таком порядке.

Сопротивление Советам поддерживалось щедрым финансированием и материально-технической помощью из-за рубежа: президент США Джимми Картер объявил, что советское вторжение в Афганистан являет собой «величайшую угрозу миру со времен Второй мировой войны»{31}. Борьба против коммунизма воспринималась как битва между добром и злом, и исламские фундаменталисты оказались превосходными партнерами в этой миссии, ибо у них тоже были четкие представления о добре и зле, пусть и с несколько иной точки зрения.

Таким образом, достижения женщин в Афганистане снова внесли непосредственный вклад в войну, поскольку судьба их была вброшена в пороховую бочку напряжения между реформаторами и традиционалистами, между иностранцами и афганцами, между крупными городскими центрами и сельской глубинкой.

Однако внешний мир, казалось, не обращал внимания на центральное противоречие афганок. Похоже, иностранные державы пришли к общему мнению, что есть гораздо более крупные проблемы, связанные с Афганистаном, чем такой побочный вопрос, которым придется заняться как-нибудь в другой раз, когда мужчины перестанут сражаться. Угроза коммунизма – и необходимость сдерживать ее – гарантировала, что американские доллары и вооружения продолжат стекаться к оппозиции Советам, как умеренной, так и экстремистской.

Семья Азиты на некоторое время задержалась в Кабуле, переживая времена насилия и борьбы за власть, последовавшие за выводом советских войск, когда группировки моджахедов боролись за контроль над столицей. Когда из-за вспышек насилия были закрыты школы и многие районы города, для вылазок Азиты, теперь уже семнадцатилетней, в город с отцом был установлен новый порядок. Азита всегда носила в кармане записку с указанием телефонных номеров родственников и несколько банкнот в одной из туфель – на случай, если их разлучит очередная вооруженная стычка.

Весной 1992 г. в Кабуле разразилась настоящая полномасштабная гражданская война{32}. Азита постепенно приучила себя не паниковать, когда вслед за первым взрывом запускалась целая серия или когда она, как и большинство других детей в Кабуле{33} в то время, видела на улицах оторванные части тел и трупы. Ее воспоминания, относящиеся к тому времени, в основном вращаются вокруг ударных волн взрывов, содрогающихся зданий и следовавших за всем этим пожаров:

– Это начиналось со всех сторон. Стрельба, бомбардировки, взрывы, убийства. Повсюду хоть что-то, да происходило. Однажды в нашем районе за день случилось то ли пятнадцать, то ли шестнадцать ракетных взрывов. Дом трясся непрерывно.

Отец Азиты, Муртаза, решил, что они должны уехать из Кабула. Его семейство разрослось: после Азиты родилось еще три дочери и один сын, и он никак не мог найти способ переправить их в Пакистан. Тогда они предприняли трудное путешествие обратно в свою отдаленную провинцию, Бадгис. Квартира в Кабуле была заколочена, магазин брошен. Ему предстояло быть разграбленным, но родители Азиты ничего не могли поделать, чтобы предотвратить это: все их знакомые тоже спасались бегством. Упаковав все, что поместилось в маленькую машину, семейство выехало прочь из города, превратившись в беженцев в собственной стране. Когда их машина стала мишенью для снайперов, они бросили ее у дороги и 18 дней продолжали путь в автобусах и пешком, ночуя в мечетях и стараясь не встречаться с подонками и мародерами. Это были дни, которых Азита не помнит: ее психика похоронила их где-то очень глубоко.

Достигнув места, где снова обнаружилось некое подобие цивилизации – города Герат в западном Афганистане, – они поверили, что выживут, поскольку до окрестностей Бадгиса война еще не докатилась. Юности Азиты предстояло завершиться здесь, и она еще много лет не возвращалась в Кабул.

Она вспоминает, как злилась, что из-за войны не смогла взять с собой ни одной книги из той маленькой библиотечки, которую отец держал в доме.

– У вас была любимая книга? – спрашиваю я ее, сидя в машине, когда она описывает свои последние дни в Кабуле.

– Конечно! «История любви».

– О, я тоже ее читала! – я обнаружила ее в бабушкином доме, в собрании книг, принадлежавшем моей матери. – Помните цитату в конце? «Любовь – это когда тебе не нужно говорить “прости”».

– Да, да! – Азита улыбается, и ее глаза чуточку затуманиваются. – Мне трудно было это понять, но я так плакала в конце, когда она умерла! Сколько слез я пролила… Потом, когда выросла, я поняла точное значение этих слов. Я и фильм несколько раз смотрела.

– А вы были когда-нибудь влюблены?

Она смотрит на меня и пару мгновений молчит, прежде чем заговорить:

– Я люблю своего мужа, Дженни.

Глава 4

Создательница сыновей

Доктор Фарейба

Тем, кто добирается сюда, повезло.

Чаще всего обещание новой жизни приезжает на машине. Плохая гидравлика и ухабистая дорога заставляют глубоко беременных пациенток под светло-голубыми бурками трястись на задних сиденьях видавших виды «тойот королла». Знак на воротах изображает перечеркнутый автомат: вход с оружием воспрещен. На это правило всем наплевать, как и почти повсюду в Афганистане. Охранники, которые наблюдают, как машина скатывается вниз по склону холма, кивают, чтобы распахнулись стальные створки. За ними обнаруживается двухэтажное здание, где горстка врачей работает посменно в медицинской клинике, единственной на всю контролируемую в основном Талибаном территорию, где проживает 32 тысячи человек. Некоторые пациенты – кочевники; большинство – из бедных сельских семей.

В здешнем родильном отделении, согласно отчетам клиники, в среднем рождается 166 новых афганцев в месяц. Клиника расположена посередине плоского и тихого плато в провинции Вардак, примерно в часе езды от Кабула. Правда, тихим оно бывает в хороший день: в нескольких милях к северу от больницы находится американская военная база – главная мишень для ракетных атак инсургентов, поскольку всякое сопротивление иностранным войскам дублируется. Боевики-инсургенты целятся в иностранного врага с нескольких разных точек, и больница оказывается между ними и их мишенью. Выпущенные в воздух ракеты взлетают по дуге в небо над маленькой клиникой и часто приземляются прямо за ее территорией. Временами случается недолет, и снаряды бьют прямо в больницу.

Термальные камеры беспилотников жужжат в небе над головой, пытаясь обнаружить ракеты, пока они еще на земле, нередко водруженные на наскоро наваленные кучи камней и палок, подключенные к аккумуляторам и таймерам. Если оператор замечает что-то, представляющее интерес, на упреждающую атаку может быть отряжен ударный вертолет, вооруженный автоматическим оружием, ракетами и снарядами.

Независимо от того, кто и кого старается убить, усилия врачей внутри клиники в основном лихорадочно вращаются вокруг жизни. Никто не станет спрашивать пациентов, к какой семье или клану те принадлежат или с кем сражались за воротами больницы. Здесь заботятся о каждом изможденном, с запавшими глазами ребенке, внутрь приглашают каждую беременную женщину. Мужчины будут ждать снаружи, рядами рассевшись на скамьях вдоль желтой каменной стены на фоне заснеженных гор, в то время как в больнице решается судьба их семей. Большинство одето в типичную деревенскую одежду, состоящую из белых хлопчатобумажных брюк, кафтанов и закрученных тюрбанов, с открытыми сандалиями или пластиковыми тапочками-сланцами, даже в самую ледяную зиму.

Внутри же смуглые, раскрашенные хной руки стягивают с тел и лиц бурки, хиджабы и платки. Эти руки часто выглядят старше, чем лица под одеждой – лица с нежными щеками и глазами, еще не обведенными морщинами. Некоторые будущие матери сами лишь достигли подросткового возраста. Каждые несколько часов старания какой-нибудь женщины родить сына завершаются здесь, внутри отделанной белым кафелем палаты, где три гинекологических кресла покрыты черными пластиковыми мешками. Младенец мужского пола – это победа, успех. Младенец женского пола – унижение, неудача. Мальчик – бача, так называют ребенка-сына. Девочка – «другая», дохтар. Дочь.

Женщину, которая возвращается домой с сыном, могут чествовать церемонией нашрах, во время которой играет музыка и возносятся молитвы. Гостей будут обильно кормить и поить. Новоиспеченной матери преподнесут подарки: дюжину кур или несколько фунтов сливочного масла, чтобы помочь ей кормить грудью своего маленького сына – пусть тот растет здоровым и сильным. Она получает более высокий статус среди женщин. Та, что способна рожать сыновей, – успешная, достойная зависти женщина; она – воплощение удачи и образа хорошей жены.

Если же рождается дочь, молодая мать нередко покидает родильное отделение в слезах. Она вернется в свою деревню с опущенной от стыда головой, и, возможно, ее станут высмеивать родственники и соседи. Ей могут несколько дней отказывать в пище. Муж может избить жену и выгнать из дому, и ей придется спать вместе со скотиной – в качестве наказания за то, что принесла в семью еще одно бремя – дочь. А если у матери новорожденной уже есть несколько дочерей, над ее мужем станут потешаться как над слабаком, с которым отказывается сотрудничать природа, называя его мада пошт. Перевод: «тот, чья женщина родит только девочек».

Один ребенок рождается с обещанием будущей собственности, и целый мир ждет его за порогом. Другая рождается с единственным активом, который надлежит строго блюсти и контролировать: со способностью когда-нибудь родить собственных сыновей. Она, как и ее мать до нее, явилась на свет в стране, которую ООН называет худшим местом в мире из всех, где можно родиться{34}. И самым опасным местом для тех, кто родился женщиной{35}.

– Мы – пуштуны. Нам необходим сын.

Доктор Фарейба подчеркнуто произносит каждое слово на корявом, неправильном английском. Даже иностранцу нетрудно понять этот фундаментальный факт, касающийся ее страны. Как и у многих здешних женщин, ее обветренное лицо не выдает истинного возраста, да и она сама точного числа своих лет не называет. Зато с удовольствием говорит обо всем прочем, выражая свои мысли краткими, напористыми тирадами, причем один уголок ее губ постоянно ползет кверху в усмешке. Она провела меня через черный ход в пахнущую дезинфекцией, бедноватую больницу, чтобы просветить насчет потребности в сыновьях, предварительно заручившись моим обещанием, что я не стану пытаться разговаривать ни с одним из мужей, ждущих снаружи, поскольку это может оповестить их о присутствии иностранки и навлечь на больницу опасность.

У пациенток доктора Фарейбы много общего с большинством афганок, чья жизнь чрезвычайно далека от жизни Азиты и других жительниц Кабула. Это те самые невидимые женщины, лишь временно оказавшиеся не на глазах у мужей. Для некоторых из них это единственный момент, когда им позволено вступать в контакт с людьми за пределами собственной семьи. Большинство из них неграмотны и очень стесняются даже других женщин. Некоторые держатся за руки и мешкают, прежде чем впервые подойти к смотровому столу, где их выпирающие животы осторожно ощупывают ладони врача.

Доктор Фарейба известна своей репутацией. Ее приветствуют с уважением, когда она проносится по коридорам в своей рабочей униформе: кожаном жакете цвета бургунди и бархатной юбке «в пол». Она заглядывает в каждую палату, где женщины кормят своих новорожденных под толстыми одеялами из полиэстерового флиса или выстраиваются вдоль стен, ожидая приема у гинеколога. Одни из них улыбаются; другие прячут лица. Дети, которые приехали вместе с матерями, не улыбаются. Бо́льшая часть надетой на них, доставшейся на благотворительных раздачах, ярко окрашенной одежды либо слишком велика им, либо маловата. Ни на ком из детей нет ничего, хотя бы отдаленно напоминающего теплую верхнюю одежду, и их почерневшие от пыли и грязи ножонки тоже обуты в открытые сандалии.

Только одна маленькая девочка щеголяет в красных резиновых сапожках. Ей на вид лет шесть, головку венчает грязноватая копна каштановых волос. Ее светло-серые глаза спокойно следят за движениями младших сестер, оставленных на ее попечение, пока мать будет на приеме у одного из врачей.

Доктор Фарейба задает по паре вопросов каждой пациентке, улыбается, затем разворачивается, чтобы кратко подытожить информацию для меня. В каждом резюме – история целой жизни:

– Муж бросил ее после того, как умерли трое из новорожденных. Теперь он женился на ее племяннице, взяв ту как вторую жену. Ей 25 лет, и она снова беременна.

– Семнадцать. Первый ребенок. Замужем за своим пожилым дядей.

– Двадцать один. Трое детей. Ее муж – могущественный человек, у него много жен.

Средства контроля рождаемости доступны в больнице бесплатно. Врачи советуют пациенткам выжидать по меньшей мере три месяца между беременностями, чтобы иметь больше шансов доносить ребенка до положенного срока. Использование пациентками любых форм контрацепции меньше связано с идеологией или консерватизмом мужей, чем с практическими обстоятельствами здешней жизни. Сильные снегопады, обильные дожди, весенние оползни могут перекрыть дорогу из маленькой деревушки, когда подходит срок пополнить запас таблеток или записаться на очередную инъекцию. А может просто не оказаться свободной машины или бензина для нее или водителя, который сможет отвезти в больницу. Все это тоже вносит свой вклад в статистику, согласно которой ежегодно 18 тысяч афганок умирают от осложнений после родов{36}; примерно 50 женщин в день, или по одной каждые полчаса.

В другой палате обнаруживаются три женщины из одной деревни на разных стадиях осложненной беременности, но стоимость поездки в автомобиле не оправдала бы себя, если везти только одну или даже двух из них. Так что первым двум пришлось ждать, пока у третьей начнутся схватки. Только тогда их, всех трех, привезли вместе – настолько быстро, насколько позволяла машина. Несмотря на усилия по сдерживанию материнской смертности, Афганистан по-прежнему числится среди тех стран мира, где рожать хуже всего, в одном ряду с беднейшими и самыми измученными войной африканскими государствами{37}. Но шансы на выживание в этой клинике, посреди поля военных действий, все же выше, чем при домашних родах.

– Ей сорок, – говорит доктор Фарейба о пациентке в послеродовом отделении. У этой женщины не хватает нескольких передних зубов, на каждом запястье по несколько браслетов. – Выкидыш. Но у нее есть десять выживших детей – только девочки, поэтому она снова и снова пытается родить сына.

Когда молодой жене удается за первые же несколько беременностей родить двоих или троих сыновей, от нее после этого не потребуют много рожать. Если за ними последуют несколько девочек, это тоже хорошо. Но после вереницы одних только дочерей, по словам врача, большинство женщин не станут прекращать попытки родить сына. Это объяснение всего вопроса населения, данное в одном предложении: общий результат четверо-пятеро детей совершенно приемлем для большинства афганских родителей – но только в том случае, если бо́льшую часть этого числа составляют мальчики. Средняя продолжительность жизни женщины здесь равна 44 годам{38}, и бóльшую ее часть женщина ходит беременной. Супруги обычно знают, как можно – при желании – ограничивать беременности, но настоятельная потребность родить еще одного сына часто перевешивает любые опасения за жизнь женщины.

Доктор Фарейба тычет пальцем в одеяло молодой матери, которая лежит на койке лицом к стене. Та не проронила ни слова с момента родов. Врач подхватывает маленький сверток, лежащий рядом с женщиной, и поворачивается к медсестре, следующей за ней по пятам. Они обмениваются кивками: да, это девочка.

Ей всего несколько часов от роду, и пока у нее даже нет имени. Ее глазки подведены сурьмой – «на удачу» и защита от сглаза. Малышка порой моргает и несколько раз зевает крохотным ротиком. Она – само совершенство, вплоть до крохотных, сжимающихся в кулачки пальчиков. Однако для многих жителей Афганистана она – накис-уль-акль, «дура от рождения», поскольку женщина приравнивается к существам, которым недостает ума.

Если малышка выживет, ей, возможно, нередко придется ходить голодной, поскольку вопрос ее сытости вторичен по сравнению с необходимостью прокормить сына в семье, которому будет доставаться лучшая и самая обильная пища. Если у семьи есть шанс отправить детей в школу, приоритет в этом будет у ее братьев. Мужа для нее выберут родители, часто еще до того, как она достигнет половой зрелости. Да и став взрослой, лишь немногие решения в своей жизни она станет принимать сама.

Однако, глядя на доктора Фарейбу, трудно себе представить, что она позволила бы мужчине управлять каким бы то ни было аспектом своего существования. Она сама бросила вызов традиции, успев поработать практически при всех формах правления за последние 20 лет, равно как и в те периоды, когда никакого правительства не было вообще, поскольку потребность в женщинах-врачах существовала всегда. Доктор Фарейба приняла, «наверное, с тысячу младенцев», по ее собственным подсчетам.

– Но почему здесь в счет идут только сыновья? Что есть на свете такого, чего не может делать женщина? – спрашиваю я.

Доктор Фарейба раздраженно вскидывает ладони в воздух. Она это уже объяснила: речь не о способностях. Просто у мужчин и женщин разные роли и разные задачи. Так устроено и функционирует общество. И так было всегда.

К тому же настоятельная потребность в сыновьях насаждается не только мужчинами. Женщинам сыновья нужны ничуть не меньше, говорит доктор Фарейба, приводя себя в качестве примера. Три сына – не только главное ее достижение и предмет гордости; они необходимы для выживания семьи. Кто еще, кроме сына, будет защищать родителей и заботиться о них, если им случиться дожить до преклонного возраста? А если семейству понадобится спасаться бегством от еще одной войны? А в случае ссоры или вооруженного конфликта с другим семейством? В Афганистане нет никакой социальной защиты, здесь слабое здравоохранение и практически отсутствует власть закона. Есть лишь безработица, нищета и постоянные войны. В этом окружении число сыновей приравнивается к силе семьи, как финансовой, так и общественной. Они – страховой полис семьи. Ее сберегательный счет. Ее банк. Сыновья доктора Фарейбы будут поддерживать и гарантировать не только ее жизнь, но и долговечность и родовую линию ее семьи.

У доктора Фарейбы есть и дочь. Но она будет выдана замуж за мужчину, которого выберут родители, и уедет жить в семью мужа. Право собственности на девушку-афганку буквально передается от одного мужчины – отца другому, который становится ее мужем. Тот возьмет в свои руки власть над ее жизнью, вплоть до малейших деталей, если будет на то его воля. Возможно, доктор Фарейба даже никогда больше не увидит собственную дочь, если ее будущий зять и его семейство решат переселиться куда-то в дальние края. Напротив, когда женятся ее собственные сыновья, они приведут своих молодых жен в дом доктора Фарейбы, чтобы основать в нем свои семьи. Если повезет, у них тоже родятся сыновья, и ее семья станет еще больше и сильнее.

– Дочь никогда нам не принадлежит, – говорит доктор Фарейба, точно это само собой разумеется. – Зато сын останется с нами навсегда.

Так исстари была устроена жизнь в этой стране, где племенной закон и строгая патрилинейная традиция исторически сулили более высокую степень стабильности, чем большинство правительств. В Афганистане нет почти ничего, в чем можно было бы быть уверенным, не считая открытого неба и собственной смерти – когда-нибудь. А между тем и этим – семья.

Доктор Фарейба не хочет больше об этом говорить.

Однако патриархальная система ее представлений о том, что женщины должны подчиняться мужчинам и что сыновья ценнее дочерей, на самом деле никогда не была «естественной». Не была она и «богоданным» порядком, существовавшим от века. Ее истоки можно проследить до исторических событий, созданных целиком и полностью людьми.

Когда американский ученый Герда Лернер{39} занялась в 1980-е годы изучением женской истории, ее исследование представило и свидетельства, и объяснение того, как изначально стал формироваться патриархат. Его не существовало до зарождения земледелия.

Когда люди стали переходить от быта охотников и собирателей к скотоводству и земледелию – где-то между IV и II тысячелетиями до н. э., тогда представления о личной собственности и праве собственности создали потребность в контроле над воспроизводством населения, то есть над женской утробой, поскольку те, у кого было больше всего детей, получали преимущество. И дети, труд которых можно было использовать, и женщины, которые могли произвести на свет детей, стали ресурсами, которые можно было покупать и обменивать ради создания союзов – и таким образом расширять личную собственность. Земли и капитал стали передаваться из поколения в поколение исключительно через наследников мужского пола, создавая абсолютную потребность в сыновьях ради сохранения богатства и создания наследия. Многие общества выросли из этой грубой версии патриархальной системы, которая все еще явно присутствует в наиболее консервативных странах мира, и очевидные остатки ее сохраняются в любых обществах.

Вдобавок к историческим объяснениям истоков патриархата, данным Гердой Лернер, можно еще на йоту приблизиться к пониманию афганской культуры чести и положения, занимаемого местными женщинами, изучая борьбу женщин за свои права, происходившую в западных обществах всего несколько поколений назад. Полезной будет и испытанная репортерская стратегия: следуй за деньгами и подмечай, как те, кто их контролирует, используют все мыслимые и немыслимые аргументы, только чтобы не делиться ими.

Но каким образом женщины, подобные доктору Фарейбе, вообще появляются в такой среде, где большинство афганских женщин – да и мужчин, если уж на то пошло, – приемлют не так уж много отклонений от исконного патриархата?

На деле, почти любой истине, касающейся Афганистана, можно с легкостью найти возражение и почти каждое правило можно изменить – когда это оправдано практикой. Всегда существовали отцы с более либеральным складом мышления, у которых были дочери, и отцы побуждали дочерей исследовать внешний мир. Доктор Фарейба – одна из этих дочерей. Она родилась в обеспеченной пуштунской семье, которая позволила ей завершить бо́льшую часть образования в коммунистический период. Ее отец, тоже врач, все четверо ее братьев и семеро сестер окончили университеты. Их семья могла себе это позволить и не видела никаких причин проводить различие между образованием сыновей и дочерей. Муж доктора Фарейбы – врач-терапевт, заботливо избранный ее родителями потому, что он позволил бы их дочери работать.

И все же она должна уважать правила здешней жизни, даже те из них, которые ее расстраивают, и она обрывает меня, когда я подвергаю сомнению систему наследования по мужской линии и навязанных браков: «Это наше общество. Наша культура».

И это типично. Хотя афганка или афганец могут в приватной обстановке заявлять, что какое-то правило нелогично, незаконно и глупо, в то же время они приводят аргументы, почему этого правила следует придерживаться: этого требует общество; общество не готово принять какие-либо отклонения. Таково значение расстроенного пожимания плечами, объяснений типа «желал бы я, чтобы было иначе, но…».

Наказанием за то, что идешь «против общества», будет «молва», а рука об руку с нею идет риск утратить свою добрую репутацию и семейную честь. Обилие сплетен осложняет жизнь и грозит опасностью. Неодобрение соседей, друзей и даже родственников может сделать почти невозможным для мужчины выполнение самых простых задач: получить работу, выдать дочь замуж в хорошую семью или взять взаймы денет, чтобы построить дом побольше. В стране, где государства почти нет и функционируют лишь немногие институты, репутация – одна из надежных валют, потому сохранение ее всегда стоит на первом месте. И, как следствие, сыновьями нужно обзаводиться любой ценой.

– Меня называют создательницей сыновей, – говорит доктор Фарейба, когда мы усаживаемся после обхода попить чаю, разворачивая пыльную обертку карамельки, взятой со стеклянного подноса. Она зажимает конфету передними зубами и пьет чай как бы сквозь нее, чтобы подсластить, как делают многие афганцы.

Создание сыновей – ее особая специальность, и, по ее словам, она делит ее с некоторыми другими афганскими врачами, которые, как известно, предлагают такую побочную услугу. Это стоит дополнительных денег. Доктор Фарейба прекрасно сознает, что мужской сперматозоид определяет пол плода, но все равно верит, что «изменение условий» внутри тела женщины может сделать эту среду более или менее благоприятной для «правильного» сперматозоида – того, который несет мужскую хромосомную комбинацию. Однако мужчине не требуется никакого специального лечения. Его тело уже завершено и готово к производству сыновей.

Доктор Фарейба ссылается на собственную сестру, у которой есть университетский диплом и муж-инженер. Но их все жалели, поскольку в семье не было сына, только четыре дочери. И она пришла к доктору Фарейбе.

– Она спросила меня: «Почему ты не рожаешь девочек – а рожаешь мальчиков? В чем моя проблема?» Я пролечила их год назад, и теперь, благодарение Богу, у нее есть сын.

Доктор Фарейба лучится улыбкой. Ее племянник, которому теперь семь месяцев, был зачат после того, как доктор Фарейба предписала его матери особый режим, подразумевавший определенные продукты питания, домодельные зелья и особые позиции во время секса. «Я создала его для тебя», – любит она при случае повторять своей сестре.

Эти верные и испытанные методы создания сыновей передались ей от родственниц через многие поколения и были отточены экспериментами и обменом советами с коллегами – афганскими врачами.

– Горячая пища создает мальчиков, – объясняет доктор Фарейба, называя разнообразные блюда, черный чай и сухофрукты, которые она предписывает женщине, если та нуждается в сыне. Наоборот, употребление йогурта, дыни и зеленого чая, которые считаются «холодной» едой, с большей вероятностью приведет к рождению девочки. Могут помочь также кремы и присыпки. Доктор Фарейба готовит большинство из этих средств у себя дома и обменивается результатами с другими врачами. Пациенткам велено вводить во влагалище эти зелья, чья задача – помогать сперматозоидам, несущим Y-хромосому, которая определяет мужской пол.

Классическая медицина признает, что мужские сперматозоиды движутся быстрее, но и устают скорее, а сперматозоиды, несущие женские хромосомы, движутся медленнее, но обладают большей жизнестойкостью и дольше остаются живыми в матке.

Доктор Фарейба советует своим пациенткам лежать после соития пластом, чтобы обеспечить драгоценным мужским сперматозоидам все преимущества, не позволяя гравитации испортить все дело. Однако, по мнению классической медицины, есть только один способ гарантировать зачатие ребенка конкретного пола: изъять яйцеклетку, заранее преградив доступ сперме, а затем имплантировать оплодотворенный эмбрион обратно в утробу женщины. Когда я говорю об этом доктору Фарейбе, она лишь улыбается. У нее за плечами успешный «послужной список», и та наука, которой она следует, уходит корнями в седую древность.

– Скажите-ка мне, – молвит она, – а вы-то сами во что верите?

Я еще не раз вспомню ее вопрос. В Афганистане, как с самого начала и говорила мне Кэрол, вера может оказаться куда важнее всего прочего, и миф имеет здесь не меньшее значение, чем логос.

Однако даже доктор Фарейба соглашается с тем, что порой приходится признать поражение. После того как она и другие специалисты сделают все, что в их силах, родители действительно прибегают к другим решениям.

Да, говорит она, возможно, существуют и другие девочки, подобные Мехран, которых маскируют под мальчиков. Известно: поддельный сын лучше, чем вовсе никакого. Доктор Фарейба понижает тон, говоря об определенном типе семьи. Как терапевт она присутствовала при нескольких родах, после которых новорожденную девочку объявляли сыном. Предположительно ребенка после этого возвращали в деревню и воспитывали как мальчика столько времени, сколько мог продержаться обман или сколько готово было мириться с ним общество, знающее, что это всего лишь «заместитель сына».

Доктор Фарейба и ее коллеги научились не задавать много вопросов, когда в палату «скорой помощи» больницы привозят маленьких мальчиков – и дежурный врач делает ошеломительное открытие, проводя обследование ребенка. Все они «сохраняют маску», выполняя негласный договор с родителями.

В Афганистане не признают права детей. Если родители хотят, чтобы девочка выглядела как мальчик, то право родителей – воплотить свой замысел в жизнь, полагает доктор Фарейба. Это временное экспериментальное состояние впоследствии само себя исправит. Дети, как и говорила Кэрол ле Дюк, становятся на предопределенный жизненный путь. Для девочек это означает замужество и рождение собственных детей. Для мальчиков – содержание собственной семьи.

Доктор Фарейба и представить себе не может, чтобы где-то существовали какие-либо документы о том, что она называет частными обстоятельствами каждой семьи. Не горит она и желанием рекомендовать мне кого-либо, кто, возможно, больше об этом знает. Создание такого сына было бы решением его родителей, и их выбор следует уважать. Да и в любом случае какое это имеет значение? Эти девочки – тайна, и в тайне весь смысл. Для всех посторонних они – просто бача.

Глава 5

Политик

Азита

Это временно, говорили ей.

Азиту как старшую сестру незамедлительно приставили к работе, когда в 1995 г. она приехала в дом бабки и деда в Бадгисе. Чтобы заняться стиркой, следовало вначале развести огонь в дровяной печи и поддерживать его. Затем надо было натаскать свежей воды, за которой ходили к дальнему источнику с двумя тяжелыми ведрами. Самодельный щелок добывали путем погружения золы в соленую воду. Этот щелок смывал грязь с тканей – и кожу с рук.

Ученица элитной кабульской школы оказалась в местности, которая и по сей день остается одной из самых отсталых и неразвитых афганских провинций{40}. Расположенная рядом с Ираном и граничащая с Туркменистаном, провинция Бадгис получила свое название от сильных ветров, приходящих с гор и проносящихся по ее пустыням и редким фисташковым рощам. Большинство здешних жителей – крестьяне. Лишь немногие умеют читать и писать.

За отсутствием действующих школ, в которых можно было бы учиться, делать здесь особенно нечего, и родители Азиты твердили, что, когда война окончится, они вернутся в столицу и возобновят нормальную жизнь. Азита станет врачом и будет ездить за границу. Все согласно плану.

Однако перспективы 18-летней девушки постепенно становились все мрачнее. В Бадгисе доминируют таджикские племена, есть и пуштунское меньшинство{41}, и Талибан постепенно сжимал кольцо, яростно сражаясь за обретение полного контроля над провинцией. В доме, где Азита проводила большую часть времени, приходилось держать затененными окна, чтобы никакой прохожий не увидел ее тень. Выходя из дома (всегда в сопровождении мужчины), она видела внешний мир сквозь густую сетку бурки, из-за которой при быстрых поворотах головы терялась ориентация и затруднялось дыхание. Ей пришлось неделю привыкать к бурке дома, прежде чем она овладела искусством туго натягивать на лицо ткань, чтобы хоть как-то ориентироваться в том небольшом пространстве, которое открывалось ей во время ходьбы. Она научилась двигаться медленнее, чтобы не подворачивать ноги.

Даже в мирное время местные правители Бадгиса придерживались не особенно либерального взгляда на женщин – что уж говорить о последовавших за ними военных вождях и тем паче о Талибане, в конечном счете подмявшем под себя бо́льшую часть Афганистана и питавшем особую ненависть к этой половине населения.

В своей книге «Талибан» пакистанский писатель Ахмед Рашид описывает тех, кто сражался{42} за Талибан: многие из них были сиротами, в основном в возрасте от 14 до 24 лет, воспитанными в духе экстремистской версии ислама неграмотными муллами в Пакистане, не имеющими никакого понятия о собственной истории. Это были афганские беженцы, выросшие в лагерях и очень мало знавшие о нормальном обществе и о том, как оно устроено, усвоившие с детства, что женщины – ненужный или, самое малое, соблазнительный отвлекающий фактор. По этой причине они не видели никакой необходимости подключать женщин к принятию решений и другим важным вопросам. Лидеры Талибана высказывались за половое воздержание и утверждали, что контактов между мужчинами и женщинами в обществе следует избегать, поскольку они лишь ослабляют дух воинов.

Контролирование и унижение женщин стали извращенными символами мужественности в талибской культуре войны, в которой мужчины все больше отделялись от женщин и не имели собственных семей. Политика Талибана в отношении женщин была настолько жестока, что даже иранские аятоллы протестовали против нее, говоря, что она бесчестит ислам.

И таким образом роль женщин и отношение к ним стали решающим конфликтом, как в денежном смысле, так и в идеологическом, поскольку руководство Афганистана все больше изолировалось от всего остального мира. По мнению его лидеров, когда западные державы критиковали талибский взгляд на женщин, это подтверждало правильность сегрегации полов, поскольку любая западная идея, изобретение или мнение были решительно антиисламскими. В это определение, разумеется, не входили новейшие вооружения и другие современные привилегии, принадлежавшие руководству, состоявшему исключительно из мужчин.

Дабы развеять скуку жизни в Бадгисе, которая представляла собой практически домашний арест, Азита взяла на себя обязанности по обучению младших сестер. Со временем к ним потихоньку присоединились и другие девочки округи. Официально они просто собирались для того, чтобы бесконечно читать и перечитывать Коран, но Азита давала им и уроки математики, географии и иностранных языков. Книги были источником риска – их было одинаково опасно носить с собой и хранить в доме, – поэтому уроки в основном состояли из воспоминаний Азиты о том, что она вынесла из своей кабульской школы.

Примерно в то же время Азита начала отмалчиваться в присутствии своего отца, Муртазы. Прежде он всегда поверял ей свои тайны, а она секретничала с ним. Они садились вдвоем и разговаривали о политике, истории и литературе. Но война продолжала бушевать, Талибан постепенно стал захватывать власть в Бадгисе, и Муртаза изменился. Он сделался раздражителен. По ночам не мог найти себе места и мало спал. Днем дети старались не путаться у него под ногами, но это было трудно сделать в маленьком доме, при том, что девочки не решались высунуть нос наружу. Азита не могла понять, почему отец, похоже, утратил интерес к их беседам; ее печалило то, что он не уделял ей такого внимания, как прежде.

Через два года после того, как семья перебралась в Бадгис, Муртаза получил предложение о браке для старшей дочери. Оно исходило от одного из племянников и было доставлено его вдовой невесткой. Браки между людьми, связанными узами двоюродного родства, – обычное дело в Афганистане и любимый способ удерживать собственность и другие активы внутри семьи. Что еще важнее, такие браки, как принято считать, укрепляют семейные узы, поскольку позволяют избежать разбавления своей крови чужой.

К браку с Азитой то и дело приценивались и родственники, и сыновья совершенно незнакомых семей с тех пор, как ее семья осела в Бадгисе. Она не придавала этому особого значения: ей казалось, что люди никак не могут понять, что она попросту не выставляется на рынок невест Бадгиса. По крайней мере, пока. Она стояла на другом пути: она считала, что Бадгис – просто пауза посреди всей остальной ее жизни. Несколько ее одноклассниц в Кабуле питали запретные фантазии о замужестве по любви и сказочных свадебных церемониях, но Азита оставалась холодна к этой мысли на протяжении практически всех своих подростковых лет. Если уж что и можно было вменить ей в вину, так это гордость и неистовые амбиции.

В ее подробно расписанном ближайшем будущем не было времени для парней. Она даже никогда не встречалась с теми, кто предлагал ей брак в Бадгисе, – этих людей принимали ее родители, у которых был заготовлен шаблонный ответ для всех, кто приходил просить у них руки дочери: «Она будет образованной женщиной, и мы не хотим зря тратить ее талант». Тем более тратить его на неграмотного крестьянина вроде двоюродного брата; для Азиты это было очевидно.

Она оказалась не готова к разговору, который подслушала однажды вечером. Муртаза снова был в гневе. Он сам себя обманывал, думая, что Кабул в ближайшем обозримом будущем вернется к нормальной жизни, говорил он жене. Это поставило его в невозможное положение. Он не мог обеспечивать семью, имея только одного десятилетнего сына. Будь Азита мальчиком, все было бы иначе. Семья была бы сильнее и пользовалась бо́льшим уважением. Младшие сестры Азиты лишь добавляли трудностей и делали Муртазу слабым мужчиной со слабой семьей, беззащитным перед угрозами со стороны посторонних, с плохими перспективами дохода в будущем.

Все свои 19 лет Азита надеялась, что ее отец не сердится из-за того, что она родилась девочкой. Но именно от следующих его слов у нее перехватило дыхание. Он изменил свое мнение о первоначальном предложении от кузена Азиты. Муртаза его примет. Азита должна выйти замуж.

Колени ее подогнулись, и она осела на пол.

Это решит их проблемы, продолжал Муртаза. Брак дочери с одним из родственников свяжет еще одного взрослого мужчину с его семьей и поможет им всем пережить трудные времена. Это гарантирует безопасность и Азиты, и ее младших сестер: если старшая будет замужем, это как минимум продемонстрирует остальным его решимость; покажет, что у него имеются планы для дочерей. Он говорил своей жене, что она должна согласиться: лучше безопасно выдать Азиту замуж за мужчину, которого они знают, чем рисковать будущим семьи.

Однако мать Азиты, Сиддика, и не думала соглашаться. Она умоляла мужа передумать. Она даже повысила голос. Это будет нехороший брак, говорила она. Что станется с их дочерью, если она выйдет замуж в неграмотную деревенскую семью? Спор перерос в ссору, и Муртаза пригрозил бросить Сиддику, если она его не поддержит. Его решение было неколебимо, и он потребовал, чтобы жена сообщила эту новость Азите. Так это и делается, сказал он ей: это дело матери – сказать дочери, что она должна выйти замуж, и сообщить, кого избрали для нее родители.

Придя к дочери на следующий день, Сиддика начала с того, что стала просить прощения. Она проиграла эту битву. Она плакала, рассказывая Азите, что вскоре та станет женой. После более чем двух десятилетий жизни с Муртазой она не могла пойти против него, ей приходилось сохранять целостность семьи. Сиддика скорбно понурила голову перед дочерью, умоляя ее почтительно согласиться с решением родителей.

– Это твоя судьба, – сказала она дочери. – Ты должна принять ее.

Азита бунтовала, как могла. Она вопила. Она рыдала. Она перестала разговаривать и целыми днями отказывалась от еды. Она существовала в горячке между сном и обостренным от голода и полного изнурения сознанием. Она перестала различать сон и явь. Азита мало что могла сделать: если бы она решилась на побег, ее, скорее всего, арестовали бы, избили и посадили в тюрьму, стоило бы ей выйти за порог. Она понимала, что побег – не вариант. Отказать родителям значило бы навлечь позор на все семейство, и ее отец был бы обесчещен.

Ей нужно, по крайней мере, еще десять лет, сказала она матери, пытаясь поторговаться. Ситуация в Афганистане изменится. Она могла бы поступить в университет, как они и планировали, и добиться выдающегося успеха. Это заставит их гордиться дочерью.

– Я сделаю все, что вы хотите. Просто дайте мне больше времени, – взывала она к матери.

– Прости меня, дитя мое, – отвечала Сиддика. – Я больше ничего не могу сделать. Все кончено.

Впоследствии Азита думала, что была тогда, пожалуй, наивна. Она лишь смутно представляла себе, что когда-нибудь выйдет замуж за мужчину, который будет разделять ее цели так же, как родители. Это будет человек образованный, как она сама, и оба они будут работать. Может быть, он будет ученым, как ее отец. Человеком, которого можно будет уважать, который, в свою очередь, поддержит ее собственные амбиции. Но не неграмотный кузен, которого она не видела с тех пор, как они оба были малышами!

Спустя несколько месяцев Азита покинула родительский дом вместе со своим молодым мужем. Тот увез ее прочь на осле, направляясь к дому свекрови в отдаленную деревню. В качестве выкупа за невесту отец Азиты получил небольшую полоску земли и тысячу американских долларов.

Сегодня, выходя после утренней поездки из машины в солнечных очках и кивая агентам безопасности, Азита представляет закон Исламской республики Афганистан. Сегодня, как и в любой другой день, племенные старейшины из ее провинции будут приходить и просить ее об одолжениях. Лидеры политических партий будут пытаться умаслить ее, чтобы она проголосовала за них. Бизнесмены будут стараться купить ее поддержку.

Она принимает их всех в парламентском флигеле, восседая во время встреч во главе длинного стола для совещаний, изготовленного из красного дерева. Эти встречи редко бывают расписаны или ограничены по времени, у них нет никакой установленной программы, они просто катятся друг за другом на протяжении всего ее дня; за дверью всегда ждет очередная группа мужчин. Азите платят две тысячи долларов в месяц, чтобы она сидела в нижней палате национальной ассамблеи, вырабатывая и ратифицируя законы и одобряя кандидатуры членов парламента.

Посетитель может достичь лестницы этого желтого здания только после того, как его допуск будет одобрен на четырех КПП, обложенных мешками с песком; по обе стороны последнего из них стоят американские «хаммеры», из которых торчат головы автоматчиков. И пусть охранники здесь местные, но правительство, равно как и само государство, поддерживается войсковой группировкой численностью в 130 000 человек из 48 стран{43}, хотя большинство из них – американцы. Они базируются сразу за горами, и над толстыми стенами, окружающими территорию, трепещет на шесте одинокий афганский флаг.

Это правительство было создано с использованием стандартной тактики «построения государства»{44} западными странами после того, как ликвидируется очередной режим. На конференции, проходившей в ноябре 2001 г. недалеко от бывшей западногерманской столицы, города Бонна, несколько десятков афганцев, избранных из числа тех, кто был союзником американцев, собрались вместе, чтобы организовать первое со времен советского вторжения 1979 г. национальное правительство и набросать черновик новой конституции. В основном это было собрание победителей, преимущественно тех афганцев, которые представляли вооруженный Северный альянс, помогавший силам особого назначения США свергнуть Талибан. Вожди нескольких крупнейших пуштунских племен, которых иностранцы сочли близкими к Талибану, приглашены не были. Тогда нельзя было идти ни на какие компромиссы в планировании и приведении в исполнение плана создания новенькой, с иголочки, страны.

Примерно в то же время освобождение женщин стало еще одним обоснованием войны в Афганистане в устах американских и европейских политиков{45} – обоснование, почти равное по значимости борьбе с терроризмом. В новой стране, которую предстояло создать, половине населения должны были быть пожалованы доселе немыслимые послабления: после нескольких лет, на протяжении которых они не могли выглянуть даже в окно{46}, афганкам собирались позволить выходить из дома без родственника-сопровождающего. Кроме того, они должны были быть представлены в правительстве, занимая обязательный минимум мест – 25 % (женская квота){47}, что в те времена было даже больше, чем в Великобритании с ее 22 % и в США с 17 %.

Было создано министерство по делам женщин, и новая конституция гласила – впрочем, как и Коран,{48} – что мужчины и женщины равны{49}. Западные страны вскоре преисполнились решимости превратить одну из беднейших стран мира в сверкающее новенькое государство с помощью обильных вливаний иностранных гуманитарных денег и специалистов. В тот момент, когда Азита в 2005 г. вошла в число 249 членов нижней палаты парламента, она олицетворяла новый американский план развития Афганистана.

В этот день она начинает свою первую встречу, приглашая к разговору троих мужчин из Бадгиса. Они приехали заступаться за брата, который был приговорен к 16 годам тюремного заключения за контрабанду наркотиков. Он невиновен, говорят они Азите.

Она кивает. Можно ли ей посмотреть судебные документы? Мужчины выкладывают на стол бумаги. И они протягивают ей еще один документ, который составили заранее. В нем сказано, что некий член парламента знает, что их брат невиновен и должен быть немедленно освобожден. Не будет ли она так добра подписать вот здесь, чтобы они смогли отнести эту бумагу губернатору провинции и просто забрать брата домой?

Нет-нет, эта система устроена не так, объясняет Азита. Она не может изменить решение суда. Она – член парламента, а не судья. Мужчины озадачены:

– Но ведь вы – наш представитель. Вы обладаете такой властью! Вы должны сделать это для нас!

Азита предлагает компромисс: она поможет им подать апелляцию по делу брата в верховный суд Кабула.

– Это все, что я могу сделать. Я потребую от них нового расследования дела. Я потребую от них этого, а также скажу им, что вы – мои односельчане.

Никакого иного пути нет, уверяет она их, одновременно мягко закладывая в их сознание базовую структуру системы правосудия, переходя с пушту на дари, чтобы ее понимали все присутствующие. Еще один мужчина из Бадгиса подает голос, добавляя к ситуации новую подробность: заключенный, о котором идет речь, был признан виновным не только в контрабанде наркотиков; его приговорили еще и за помощь Талибану в изготовлении придорожного взрывного устройства.

Тут Азита начинает терять терпение.

– Обед готов? – спрашивает она у работницы, которая зашла в кабинет посреди встречи, чтобы протереть стол. Она уверяет своих посетителей, что расспросит адвоката, можно ли подать апелляцию по этому делу. Затем приглашает их задержаться и пообедать с ней.

Во второй половине дня она присутствует на одном из ежедневных продолжительных, порой хаотичных заседаний ассамблеи в главном здании, которое все еще пахнет краской и свежим деревом. Внутри тускло освещенного амфитеатра, заполненного в основном мужчинами, заседания часто прерываются процедурными деталями, например переводами с одного официального языка на другой. Кроме того, многие представители не умеют читать, и документы приходится зачитывать им вслух. А еще бывают частые отключения электроэнергии, во время которых все погружается во тьму, пока запасные генераторы не включатся снова.

Председатель не так уж часто дает Азите слово, а когда это случается, другие протестуют или просто перебивают ее. Когда она что-нибудь предлагает, ее часто игнорируют – а потом она слышит, как тот же план обсуждают другие.

Ее коллег-женщин, общим счетом 62, разбросанных маленькими группками по всей ассамблее, едва ли можно описать как сестринство. Они не выступают общим фронтом{50} в вопросах, касающихся прав женщин. Некоторые откровенно служат «структурными нулями», рекрутированными богатыми и могущественными воинственными князьками, стремящимися усилить собственное влияние. За несколькими примечательными исключениями женщины в парламенте преимущественно помалкивают. На протяжении почти пяти лет пребывания на государственной службе они присутствовали при ратификации законов, направленных в действительности на дискриминацию женщин{51} – и так же, как парламентарии-мужчины, не возражали, когда была объявлена амнистия за военные преступления{52}.

Азита считает себя политиком-прагматиком, пытаясь мудро пользоваться тем небольшим капиталом и пространством для маневра, которые есть в ее распоряжении, поскольку она представляет отдаленную провинцию и не имеет личного состояния.

Для избирательной кампании, которая привела ее сюда, один сторонник одолжил ей 200 долларов, чтобы она зарегистрировалась как кандидат. Страх не суметь вернуть эти деньги преследовал ее все время, пока продолжалась кампания. Не имея опыта политической борьбы, она делала все, что могла, чтобы ее имя стало известно в тех частях провинции, куда было слишком опасно ездить, – там, где правил Талибан или местные милитаристы. Азита полагает, что свободное владение пушту помогло ей завоевать место в парламенте, поскольку некоторые из племенных старейшин отдали за нее свои голоса. Она надеется, что хотя бы небольшая доля женщин ее провинции тоже голосовала за нее – с разрешения мужей и отцов.

Теперь, после того как ее перебивали и даже высмеивали за то, что она осмелилась на днях выступить в министерстве образования, где и я была среди слушателей, она стоически сидит в своем кресле, просто глядя в пространство. По логике Азиты, лучше существовать внутри правительства, где у нее по крайней мере есть право голоса, чем кричать о правах женщин, стоя перед баррикадами, где услышать тебя смогут лишь немногие, не считая иностранных журналистов.

Как и Кэрол ле Дюк, Азита ни за что не стала бы называть себя феминисткой. Это очень уж провокационное слово, которое ассоциируется с иностранцами. Ее собственный вид сопротивления несколько иной. Например, она никогда не упускает возможности появиться перед камерами. Молодая и энергичная афганская пресса, бо́льшая часть которой функционирует на гуманитарные деньги, часто просит Азиту комментировать парламентские переговоры, и она никогда не отказывает. Она предпочитает давать интервью на лужайке снаружи здания, поскольку пленум обычно разражается гневным ропотом и жалобами при виде видеокамеры, хотя фотографировать разрешено.

Азита никогда не спорит с коллегами, которые заявляют, что женщинам не следует появляться на телевидении, но для нее именно в этом и заключается весь смысл. Если юноша или девушка где-нибудь в Афганистане видит на экране телевизора женщину, да притом еще избранного политика, это кое-что да значит. Просто показать им, что она по крайней мере существует. Что она – воплощенная возможность.

Азита тщательно следит за своими манерами, на экране и вне его, прекрасно сознавая, что ее внешность и личная жизнь подвергаются придирчивому рассмотрению. То, что она на самом деле говорит или как она ведет переговоры, значит меньше. Соскользнувший платок, небрежное замечание, громкий смех – все это было бы неприемлемо для серьезного политика. Здесь все личное всегда бывает политическим. Она следит за своими коллегами-женщинами и изучает их, постоянно подстраивая собственное поведение под негласные требования и вопросы: Во что она одета? Не слишком ли громко она говорит? Не жестикулирует ли она чересчур активно, когда разговаривает? Не чересчур ли самоуверенна ее походка? Хорошая ли она жена и мать? Сколько у нее сыновей? Выглядит ли она как ревностная и скромная мусульманка? Молится ли она? Сколько раз в день?

Исламскую республику Афганистан чаще всего описывают как строго мусульманское общество. Независимо от личных убеждений, внешность, хотя бы чуть-чуть отклоняющаяся от крайнего благочестия, может повредить репутации и навлечь опасность. Что еще более усложняет ситуацию в преимущественно неграмотном обществе: афганцы часто расходятся во мнении о том, что на самом деле входит в понятие «доброго мусульманина».

Крупнейший орган религиозной власти в стране{53}, Национальный совет религиозных ученых, или Совет улемов, состоит из 3000 представителей со всех концов страны – и у большинства за плечами моджахедский «багаж» 1980-х. Известно, что Совет проповедует все, что созвучно переменчивым альянсам его членов и их политическим целям, часто осуждая присутствие иностранцев и выпуская жесткие декреты, ограничивающие роль женщин в обществе.

Луи Дюпре описывал это противоречие{54} в своей работе об Афганистане: «Ислам, в сущности, не является регрессивной, направленной против развития, антисовременной религией, хотя многие из его интерпретаторов – его человеческий, действенный компонент – действительно могут быть ретроградами и антипрогрессистами». Таково извечное проклятие организованной религии – ее интерпретация нередко служит простым смертным средством, позволяющим контролировать других.

По мнению Азиты, вера есть и должна быть делом личным:

– Я хожу в мечеть. Хожу на пятничный намаз. Молясь, я верю, что Аллах меня слышит и что, если ты помогаешь другим, Он больше тебя любит. Иногда по делам, связанным с работой, я бываю в посольствах, где люди курят и пьют спиртное. Я этого не делаю. Но я не сказала бы ничего плохого о тех, кто это делает. Я полагаю, что у каждого могут быть собственные идеи, собственные убеждения. Моя версия такова, какова есть.

Когда она возвращается домой в конце дня, разнообразные просители уже выстроились снаружи здания, в котором находится ее квартира. В нем нет ни охраны, ни каких-либо иных средств безопасности. Одному нужна работа. Другой просит Азиту быть судьей в семейном конфликте. Все они рассчитывают на угощение и ночлег в ее квартирке на две спальни. По словам Азиты, «будучи членом парламента, ты и гостиница, и ресторан, и больница, и банк».

Избиратели то и дело просят денег в долг. У Азиты нет сбережений, но отказ без попытки хотя бы предложить небольшое возмещение дорожных расходов будет расценен как враждебность. Еще хуже – отказать человеку, которому нужен ночлег. Так просто не делается. Велик риск, что в этом случае проситель вернется в Бадгис, рассказывая, что Азита – ленивый и высокомерный представитель, которому наплевать на свой народ.

Она быстро усвоила это в ходе своей работы.

– Работа женщины-политика сильно отличается от работы мужчины. В течение дня ты – политик, а потом, добравшись до порога своего дома, ты должна быть хорошей матерью и домохозяйкой. Я должна заботиться о своих детях: делать с ними домашние задания, готовить для них, накрывать на стол и убирать. Потом я должна принимать своих гостей и быть для них хорошей хозяйкой.

Она подбадривает себя, готовя ужин на десятерых бо́льшую часть недели.

– Я сравниваю себя с другими женщинами-политиками в мире. Все мы должны усердно трудиться и игнорировать тех, кто говорит, что нам в политике не место.

Ближе к полуночи она, наконец, снова остается одна, все в том же углу спальни, в котором начинала свой день. Только теперь она в джинсах, с коротким хвостиком, в свободной тунике. Она втирает в лицо охлаждающий крем «Пондс», чтобы удалить пудру, теперь уже смешанную с пылью и маслом от газовой горелки, стоящей на кухонном полу. Без косметики ее лицо становится мягче, моложе.

За ужином она принимала в гостях восьмерых мужчин из Пакистана и их детей; некоторые из них теперь спят на полу в другой комнате. Гости были приняты с подобающим почтением, их уважили и щедрыми порциями поданного к столу мяса, и гостеприимством, проявленным по отношению к ним мужчинами дома: Мехран, босая, в снежно-белом перан тонбан, сидела рядом с отцом, одетым в точно такой же наряд. Сияя от всеобщего внимания и взволнованно болтая с собравшимися мужчинами, Мехран заодно ухитрялась следить глазами за матчем по реслингу на телеэкране в углу. Гости болтали и смеялись, а Азита тем временем продолжала наполнять тарелки горками риса и рагу, курсируя между гостиной и кухней.

– Прежде они уже через 5–10 минут принимались расспрашивать о моих сыновьях, и весь дальнейший разговор крутился вокруг вопроса о том, почему у меня нет сына. «Нам так жаль тебя! Почему бы тебе не попытаться в следующий раз родить сына?» – говорили они. А я хочу прекратить эти разговоры в моем доме. Люди считают, что без сына ты слабее. Так что теперь я дарю им этот образ.

– Так, значит, все они введены в заблуждение? И никто больше не знает?

Знают ее близкие и родственники. Возможно, догадываются некоторые соседи. Но никто не комментирует.

– А что, если кто-то напрямую задает вам вопрос, мальчик Мехран или девочка? – спрашиваю я.

– Тогда я не лгу. Но этого почти никогда не случается.

Но если бы это стало известно более широкому кругу людей? Стало бы ей стыдно? А как насчет опасности для Мехран со стороны религиозных экстремистов? Или просто кого-то из тех многих, кто твердит, что людям следует жить в согласии с исламом?

Все это – не тот случай, по словам Азиты.

Вероятно, оттого, что абсолютная потребность в сыне попирает всё прочее, замаскированная девочка – или любой иной коллективный «секрет» – существует в Афганистане в рамках той же политики, которая некогда действовала в отношении геев в вооруженных силах Соединенных Штатов: «Не говори – не спросят».

У Афганистана и без того хватает забот. Девочка, которая растет, одеваясь в мужскую одежду, не является оскорблением; в сущности, это лишь подтверждает установленный порядок, при котором мужчинам достаются все привилегии. Как сказала Кэрол ле Дюк, «общий обман в какой-то момент перестает быть обманом».

Так же как Кэрол ле Дюк и доктор Фарейба, Азита мягко намекает на то, что я, возможно, слишком увлечена вопросами пола – более, чем она или любой другой афганец. В конце концов, подчеркивает она, мы ведь говорим всего лишь о ребенке. Почему так важно выставлять напоказ ее женский пол, особенно если он ставит на маленькой девочке клеймо более слабого и ограниченного ребенка, имеющего меньшую ценность? Наоборот, точь-в-точь как Гарри Поттер, когда надевал мантию-невидимку, Мехран может свободно расхаживать по миру в брюках с короткой стрижкой. Девочка всегда выделяется: она – мишень, к которой применяются особые правила и установления.

Эта западная идея «быть собой» неприменима здесь и для взрослых. В свои 18-часовые рабочие дни Азита тоже играет роль, держа под спудом все то, что думает как личность:

– Теперь бо́льшую часть времени я политик. Не Азита.

– А какая она – эта другая Азита?

Азита закатывает глаза.

– Эта другая – более веселая. Она счастлива, у нее больше времени для того, чтобы жить по-своему. Не так, как хотят другие люди. Люди не смотрят на нее все время. Она лучше как мать. В Афганистане приходится убивать в себе все и адаптироваться к обществу. Это единственный способ выжить.

– Как вы думаете, Мехран превратилась бы в мальчика, не будь вы политиком?

– Честно? Нет.

– Но разве вы не беспокоитесь о Мехран? Разве вы не думаете о том, каково это для нее и что с ней будет?

– Я думаю об этом каждый день. Каждый день я гадаю, правильно ли это.

Глава 6

Нелегалки

Простая математика: если ее поймают, всем будет нечего есть. И каждый день она боится разоблачения.

Все, что приказывают делать Нииме, она делает очень быстро. Она карабкается на лесенку, чтобы достать товары с верхней полки. Она ныряет под сложенные штабелями ящики импортированных из Пакистана апельсинов, чтобы вытащить коробки с чаем. Она втискивает свое маленькое гибкое тело между туго набитыми мешками с мукой, стоящими за прилавком. Она старается никогда не глядеть прямо в лицо покупателям. Ей кажется, что если бы они взглянули ей в глаза, то поняли бы, что она – ненастоящий мальчик.

С короткой стрижкой, одетая в серую тунику, десятилетняя Ниима идеально играет свою роль. Но нежный голос ее выдает. Вот почему она редко открывает рот, будучи Абдулом Матином – под этим именем она в основном известна за пределами глинобитных стен своего дома в одном из беднейших районов Кабула, где открытая сточная канава бежит вдоль домов, сложенных из шлакобетонных блоков. Каждое утро Ниима в платье и платке проводит два часа на занятиях в школе. Затем она возвращается домой, переодевается в рабочую одежду и идет работать помощником продавца в маленький продуктовый магазинчик рядом с домом, где живет ее семья. В среднем она ежедневно приносит домой сумму, эквивалентную 1 доллару 30 центам. Это дает возможность содержать ее пуштунскую семью, состоящую из восьми сестер и их матери.

Ниима выдает себя за мальчика исключительно ради выживания своей семьи. В этом нет ничего добровольного, и ее поступок едва ли содержит какой-либо элемент свободы.

В доме Ниимы туфли и сандалии, оставленные снаружи, отделяет от внутренних помещений лишь тонкая, ветхая занавеска. Отец Ниимы – безработный каменщик, он часто отсутствует дома и тратит бо́льшую часть денег, которые ему удается добыть, на наркотики, говорит мать Ниимы.

Превратить Нииму в мальчика – идея владельца магазина (это друг семьи), и она уже несколько лет играет эту роль по полдня в сутки.

– Он посоветовал нам это сделать. И сказал, что она сможет добывать хлеб для нашей семьи, – объясняет ее мать.

Ниима ни в коем случае не смогла бы работать в магазине как девочка – равно как и ее мать, – даже если бы захотела. Согласно семейным правилам, это было бы невозможно для женщины-пуштунки.

– Наша традиция такова, что женщины не работают на такой работе.

Родственники были бы опозорены. А муж никогда не пошел бы на это.

Никакого энтузиазма у Ниимы роль мальчика не вызывает. Для нее это тяжкий труд с минимумом приятных сторон. Она предпочла бы выглядеть как девочка. Дома ей нравится брать взаймы одежду у сестер. Она каждый день жалуется матери:

– Мне неуютно рядом с мальчишками в магазине.

Мать утешает ее, говоря, что пройдет еще всего пара лет, и она сможет превратиться обратно в девочку. Будущая жизнь семьи уже расписана: когда Ниима станет слишком взрослой, чтобы работать в магазине, ее место займет младшая сестра. А после той – следующая.

Чересчур раннее возвращение Шубнум в девичество уже началось. Эта восьмилетняя девочка все еще носит перан тонбан, но ее волосам позволено отрастать. Никто не предполагал, что это случится раньше 13-летия, но ее манеры, приступы хихиканья и длинные трепещущие ресницы больше не позволяют ей сойти за мальчика. Когда ее разоблачили в школе, которую она посещала вместе со старшим братом, учителя не возражали. Но Шубнум пришлось вынести массу насмешек и дразнилок в классе от остальных учеников, узнавших, что она – девочка.

Когда я навещаю ее мать, Нахид, в двухкомнатной квартире рядом с Кабульским университетом, на зернистом экране телевизора Джек Бауэр из сериала «24» пытает подозреваемого мусульманина-террориста электрическим током из разбитой лампы. Шубнум и ее брат завороженно уставились в экран. Их старшая сестра в головном платке со стеснительной улыбкой стоит в уголке, глядя в основном на собственные руки.

Хотя у Нахид уже есть один сын, обстоятельства требуют еще одного. Когда склонный к насилию муж, с которым она прожила 17 лет, потребовал, чтобы она полностью скрыла лицо и тело и не выходила из дому, Нахид предпочла уйти от него, в чем была. Отец Нахид заключил с ее мужем очень необычную и дорогостоящую сделку в момент их расставания: семейные деньги останутся у мужа в обмен на детей. В противном случае мужья имеют абсолютные права на детей{55}, потому-то и уровень разводов в Афганистане стремится к нулю.

При поддержке родителей Нахид перебралась в другую часть города и начала свою жизнь заново. Она нашла работу и квартиру. Но ей, одинокой матери троих детей – вещь почти неслыханная в Кабуле, – нужно было уравновесить семью дополнительным сыном, чтобы они все чувствовали себя защищенными.

В ней, разведенке, видели доступную женщину вольного поведения, ее неотступно преследовал риск угроз и насилия со стороны мужчин, равно как и масса прямых и косвенных знаков неодобрения со стороны женщин. Однако теперь, с двумя сыновьями, она считается чуть более уважаемой женщиной.

Все сработало бы отлично, не будь Шубнум такой упрямой и такой непрошибаемо типичной девчонкой. Всякий раз, как ее вели к парикмахеру, чтобы подстричь, она разражалась слезами. Потом дергала себя за короткие волосы, чтобы заставить их расти быстрее, а дома почти маниакально натягивала на себя платья старших сестер.

В конечном счете Нахид сдалась. Она винит в этом себя: возможно, ей не удалось достаточно соблазнить Шубнум перспективой быть мальчиком.

Когда Шубнум спрашивают, кем она предпочитает быть – мальчиком или девочкой, та ни секунды не задумывается.

– Девочкой! – отвечает она с широкой улыбкой и высоко поднятой головой. Она бросает взгляд на экран телевизора, где в эту минуту танцовщицы энергично исполняют индийский танец бхангра. – Чтобы носить украшения и танцевать.

Ее желание будет исполнено. На ее будущей свадьбе, если не раньше.

Я постепенно начала проникать сквозь многослойные тайны Кабула в поисках других девочек типа Мехран. Шубнум и Ниима – одни из первых, кого я нашла. Я вычислила их благодаря плодородному кабульскому лабиринту сплетен, где информация из первых рук редко достается сразу, а если и сообщается, то только с глазу на глаз.

Официально их не существует, но, если спуститься на одну ступеньку ниже получившей заграничное образование кабульской элиты, то многие афганцы действительно вспоминают бывшего соседа, кого-то из родственников, коллег или дальней родни, имеющего дочь, которую воспитывают как мальчика. Поначалу имена называют редко, а адреса и того реже. Но сокровищница человеческого знания, укорененная в системе жесткого социального контроля, никуда не девается, существуя в виде телефонного справочника, базы данных и карты.

С помощью Омара и Сетарех, двух молодых переводчиков-афганцев, которые мало чего на свете боятся, зато отлично смыслят в «дворовой мудрости», я постепенно кую цепочку рекомендаций, откровений и знакомств, которая со временем начинает добывать доказательства того, что на самом деле в Кабуле и его округе живут и другие такие девочки. И их немало.

Одна живет «рядом с третьим домом, где срубили дерево». Другая, как полагают, «на первом этаже в доме без окон рядом с базаром». Или «на другой стороне лагеря беженцев, чуть дальше по дороге, за голубыми воротами с колючей проволокой». Есть одна такая в одной средней школе; другая – в таком-то районе. Известно, что дочь одного человека играет на поле в футбол и помогает отцу в портняжной мастерской.

В своих поисках мы часто путаемся и временами совершенно заблуждаемся, колеся по переулкам и районам, где можно ездить часами, не встретив ни одного указателя с названием улицы. Но когда мы, наконец, добираемся до нужной семьи и осторожно принимаемся расспрашивать, не может ли такого быть, что сын их – на самом деле девочка, от всегда вежливых и гостеприимных афганцев, независимо от того, живут ли они в элегантных виллах или в халупах, сооруженных из брезента и глины, поступает приглашение на чай.

После длительной процедуры знакомства, всегда сопровождаемой тонкими дипломатическими «заходами» Омара или Сетарех, нередко – вопросами о Швеции и моей собственной семье (в особенности об отце), и неоднократно подливаемым чаем, нам позволяют познакомиться с подставным сыном семьи и поговорить с «ним».

Мы с Сетарех вскоре начинаем соревноваться друг с другом, кто раньше заметит отличительные черты, характерные для девочек под личиной мальчика. Некоторых выдают более нежные черты лица или случайное хихиканье. Другие – позерки, они немного перебарщивают с мальчишеским подходом и демонстрацией агрессии. Но чаще всего мы распознаем пристальный, вызывающий взгляд, словно у нас есть общая тайна.

Случается, что маленький мальчик одаривает кого-нибудь из нас лукавой улыбкой на улице или в школе, а потом, позднее, наедине или в присутствии родителей подтверждается, что этот ребенок действительно «немного» отличается от компании, с которой водится.

Хотя ни одна из девочек не выбирала мальчишество добровольно, большинство говорят, что им по душе заимствованный статус. Отношение зависит от того, что им приходится с этим статусом делать. Для каждого ребенка вопрос сводится к сопоставлению выгод и обременительных обязанностей. Те, кто, подобно Мехран, растет в семьях высшего и среднего класса, часто служат символами престижа и чести своих семей, упиваются возможностью смело подавать голос в школе и играть в энергичные игры на свежем воздухе в своей округе.

Другие, из бедных семей, надломлены навязанным им детским трудом, как и настоящие мальчишки в том же положении. «Пусть это ужасное место для женщины. Но и для мужчины в нем нет ничего особенно хорошего», – любит говорить Кэрол ле Дюк. Среди уличных детей, занятых в торговле, продающих жевательную резинку, полирующих обувь или предлагающих на улицах помыть стекла машины, некоторые действительно мальчики, а другие – замаскированные девочки. Все они – часть подбрюшья Кабула, и для посторонних, мимохожих-мимоезжих, они по большей части просто невидимы.

Я выясняю даже, что имеется особое название для тех детей, которых на самом деле нет. Обиходное название для ребенка, который и не сын, и не дочь, – бача пош. Посоветовавшись с переводчиком, я в конечном счете записываю эти слова латиницей, поскольку никаких принятых написаний этих слов нет. Это выражение буквально переводится с дари как «одетый как мальчик». На пушту этот «третий тип» ребенка могут также называть алакаана. Само существование и широкая известность этого термина указывают, что эти дети не так уж необычны. К тому же они – отнюдь не новый феномен.

Временами в своих поисках бача пош мы забредаем совершенно не туда, обращаясь не к той семье, путая дом или район. А порой находим совсем не то, что искали.

В доме у закрытой территории неподалеку от Кабульского аэропорта, выстроенном для искалеченных ветеранов войны, нет электричества. Солнце село несколько часов назад, и в одной из маленьких темных комнат, занимаемых этой семьей, 12-летнего Эсмаиля представляют нам как «единственного сына» среди десяти сестер. У Эсмаиля темные волосы, кустистые брови и даже намек на черные волоски на верхней губе. В этом подростке нет ничего женственного, и я одновременно раздражена и смущена. Может быть, нам просто дали об этой семье неверные сведения?

Однако уйти сейчас, когда нас уже пригласили в дом, было бы невежливо, так что мы садимся пить чай, пока мать Эсмаиля рассказывает свою историю. Она передвигается медленно, опираясь на самодельный костыль, обмотанный тряпками. У нее только одна нога. Другой она лишилась в результате взрыва бомбы в 1985 г. Десять детей в возрасте от года до двадцати собираются вокруг нее на тощем ковре, покрывающем цементный пол. Старшая выросла при Талибане, и, как многие девушки той эпохи, она неграмотна. Она намного менее уверена в себе, чем младшие сестры, которые ходили в школу с 2002 г. и взволнованно говорят о том, как станут врачами или юристами, когда вырастут.

Но мать шикает на них. Единственное, о чем она хочет говорить, – это об Эсмаиле. Он – самый умный из ее детей, и все деньги, которые семья в состоянии откладывать, идут в фонд его высшего образования. Девочкам придется ждать своей очереди, если от этих денег вообще хоть что-то останется. Эсмаиль – ее «свет», говорит мать.

– Я не отличаю никого из своих детей, но знаю, что Эсмаиль достигнет высокого положения в обществе.

Эсмаиль пришел в их семью благодаря божественному вмешательству, объясняет она. Когда родилась шестая дочь, отчаявшаяся мать решила, что ребенка следует представить миру как сына. Она говорила всем и каждому, что ее малютка – на самом деле новорожденный сын. Наличие поддельного мальчика во младенчестве не имело никакого практического смысла для семьи. Зато имело другой смысл – магический. Друзья и соседи говорили матери, что, если она сможет превратить свою дочь в мальчика, это принесет ей удачу. Удачей в данном случае считался настоящий сын. Эта хитрость помогала многим семьям до нее: благодаря визуальной манифестации, когда женщина смотрит на образ ребенка мужского пола каждый день, ее тело со временем становится способно зачать сына.

И на этом завеса, наконец, падает: Эсмаиль – не девушка, замаскированная под мальчика, он действительно единственный сын в семье. Рассказывая историю о том, как она родила сына, после того как два года одевала как мальчика одну из дочерей, мать выглядит безмерно довольной. Ее шестая дочь, которая играла роль бача пош, умерла, едва ей сравнялось три года, зато послужила великой цели.

Пытаясь переварить этот новый дополнительный мотив для превращения девочки в мальчика, я ерзаю, сидя на полу. Все умолкают, и это указывает, что мы снова вступили в сферу, где привычная для меня логика или научные знания больше недействительны.

– Понятно. Но как можно знать, что это сработает…

Мать Эсмаиля перебивает меня быстрым жестом, указывая на сына:

– Взгляните на него. Вы же сами это видите.

– Ну разумеется!

Это один из самых распространенных способов произвести на свет сына, подтверждает доктор Фарейба, когда на той же неделе мне удается застать ее в Кабуле. Конечно, не такой безошибочный, как ее собственные советы и хитрости, но часто используемый в деревнях по всему Афганистану, где невозможно попасть на прием к научным экспертам уровня доктора Фарейбы.

В этот день она в прекрасной форме, ведет в захудалой гостиничке в районе Шар-и-Нау семинар для десятков медиков-афганцев из самых отдаленных провинций страны.

Главный вопрос программы – грудное вскармливание. В провинциях, где гуманитарные организации распределяют сухое молоко, возникла проблема. Изначальные получатели порошка для молочной смеси, беднейшие женщины, перепродают его на рынках, что дает возможность чуть более обеспеченным женщинам покупать ее, полагая отказ от грудного вскармливания признаком богатства. В попытке прекратить злоупотребления гуманитарной помощью доктор Фарейба и ее коллеги стараются пресечь эту тенденцию и уговорить женщин попытаться хотя бы пару месяцев покормить грудью новорожденных.

В Кабуле – ранняя весна, и женщины-участницы удалились в заднюю комнату, где стоят два пухлых дивана и пластиковый напольный вентилятор гоняет по комнате воздух. Медики-мужчины перекусывают где-то в другом месте. Доктор Фарейба приглашает нас присоединиться к застолью, где восемь афганок-врачей из восьми разных провинций передают по кругу дольки арбуза на стеклянных тарелках. Когда я подсаживаюсь к столу вместе с Сетарех, все они наперебой стараются подкладывать нам лучшие куски. Право обслуживать нас предсказуемо достается старшей из женщин, и она наваливает на тарелки целую гору арбузных долек. Но есть кое-что, чего я желаю больше арбуза: мне интересно, существуют ли бача пош повсюду в Афганистане, в том числе в их провинциях.

После осторожного знакомства с темой с помощью Сетарех и недолгих уговоров доктора Фарейбы женщины одна за другой принимаются рассказывать истории о том, как новорожденных девочек в их деревнях в момент рождения объявляли мальчиками.

Эти семьи могут быть богатыми, бедными, образованными, необразованными, пуштунскими, таджикскими, хазарскими или туркменскими – это не имеет значения, говорят мне. Единственное, что связывает всех этих девочек, – потребность семьи в сыне. Эти женщины встречали девочек, которые живут как мальчики, потому что семье нужен еще один источник дохода в виде работающего ребенка, потому что дорога до школы опасна и мальчиковое обличье обеспечивает некоторую безопасность или потому что в доме нет сыновей, а семья нуждается в том, чтобы предстать перед деревней как полноценная. Обычно, как мы уже видели в Кабуле, дело – в сочетании факторов. Бедная семья может нуждаться в сыне по иным причинам, нежели богатая, но никакие этнические или географические резоны их не разделяют. Все они – афганцы, живущие в обществе, которое требует наличия сыновей практически любой ценой.

И для большинства из них, говорят медики, присутствие бача пош в семье – принятая и не вызывающая сомнений практика, при условии, что девочка превращается обратно в женщину, войдя в пубертат, затем она должна выйти замуж и родить собственных детей. Запоздание с обратным превращением может иметь негативные последствия для репутации девушки.

Ведь девочка-подросток не должна и близко подходить к мальчикам-подросткам, даже под мальчишеской личиной. Она может нечаянно коснуться их – или, скорее, они коснутся ее, – и тогда в глазах тех, кому известен ее секрет, она станет распущенной и нечистой. Это может лишить ее шансов на брак, и такую девушку будут расценивать как недобросовестное предложение. Может оказаться запятнана репутация всей семьи.

Так сколько же таких бача пош в Афганистане?

Этого никто не знает. Они – меньшинство, но встреча с ними в деревнях по всей стране – «не то чтобы редкость». Обычно таких переодетых девочек одна или две в любой школе. Часто такой ребенок работает подручным в маленькой лавчонке. И все медработники видели их в клиниках, сопровождающих мать или сестру или в роли пациента, который, оказывается, имеет от рождения иной пол, нежели предполагалось вначале. Всем медработникам случалось с этим сталкиваться, и они в один голос говорят, что каждая семья, имеющая одних дочерей, обязательно рассматривает вопрос о превращении одной из них в мальчика. По их мнению, девочкам полезно пожить несколько лет как мальчики, прежде чем для них начнется другая, полная тягот жизнь, связанная с рождением собственных детей.

Одна из присутствующих врачей, женщина из провинции Гильменд, на пятом месяце беременности. У нее уже есть четверо сыновей. Другие шутят, что она «вне подозрений». На сей раз она хотела бы девочку. Муж поддерживает ее желание. Это впервые я слышу, как женщина говорит, что хочет родить дочь. Другие женщины поздравляют ее. Они обожают девочек, говорят они. Но притом являются женщинами и реалистками. В них живет глубокое и личное знание о том, как это непросто – появиться на свет еще одной девочке в такой стране, как их родина. Будущее дочери здесь зависит от ее отца. Одна повитуха из Вардака четко излагает проблему:

– Хорошо иметь дочь только с хорошим мужчиной. С плохим мужчиной не захочешь иметь никаких дочерей, потому что они будут страдать так же, как их мать.

Например, говорит она, если муж бьет жену, он, вероятнее всего, будет бить и дочерей. И тогда-то женщина самозабвенно молится о том, чтобы все ее дети были сыновьями. В ее работе самое тяжкое – видеть, как женщина, страдающая от домашнего насилия, рожает очередную девочку. Она знает, что принесет дочку в дом, где царит насилие. Согласно опросам ООН и нескольких правозащитных организаций, 9 из 10 афганок сталкиваются с насилием{56} в той или иной форме.

В соседних странах, например в Индии, где сыновей так же откровенно предпочитают дочерям, машины для проведения ультразвуковых исследований входят в число аппаратуры, наиболее востребованной врачами и пациентами. По словам Мары Хвистендаль{57} из книги «Неестественный отбор: мальчик лучше девочки», и последствия этого для мира, перенаселенного мужчинами», не менее 160 млн плодов женского пола уже абортировано по всей Азии, что искажает демографическую картину будущих поколений и создает острые проблемы в обществах, где не хватает женщин.

Хотя и ультразвуковые исследования, и тайные аборты на поздних сроках доступны в Кабуле тем, кто может платить, большинству сельских округ Афганистана до этого далеко. Женщинам в этих областях приходится пока полагаться лишь на древние, «низкотехнологические» рецепты доктора Фарейбы в надежде принести в этот мир поменьше дочерей.

У каждого медработника тоже есть хотя бы один пример волшебного создания сына в их родных провинциях. Они подтверждают, что причиной создания бача пош вполне может быть задача зачать настоящего сына. Молодая акушерка из Вардака в ярко-оранжевом платке говорит, что ее двоюродную сестру одевали как мальчика девять лет, пока ее мать, наконец, не родила сына. Часто бывает, что дочь остается мальчиком лишь до тех пор, пока не рождается сын: тогда он заменит бача пош, став предметом родительской гордости.

Этот мистический способ гарантировать появление на свет сыновей перекликается с нью-эйджевской концепцией «силы позитивного мышления», столь эффективно применяемой спортсменами и менеджерами по продажам. «Видь это, верь в это – и это случится». Афганская версия – это форма молитвы, которая не вписывается ни в одну из религиозных практик Афганистана, о существовании которых мне известно. Это просто волшебство, объясняют мне женщины. «Но ведь Бог все равно в этом как-то участвует?» – спрашиваю я, поскольку они ссылаются на божественное вмешательство.

Они переглядываются. Волшебство – это волшебство. И нет Бога, кроме Аллаха.

Воцаряется неуютное молчание. В последние несколько недель в стране шли демонстрации, основанные на упорных слухах о том, что работники иностранных гуманитарных миссий пытаются обращать мусульман в христианство.

Доктор Фарейба кивает мне: мол, «проехали». Пусть она до сего времени и соглашалась раскрыть кое-какие свои секреты, но религия – это тема, которую лучше не обсуждать с иностранкой.

Глава 7

Проказник

Мехран и Азита

– Руки вверх! Руки врозь! Наклон вперед! Волна! Плывем! Большие круги! Еще! Теперь приветствие! Приветствие и почтение нашей родине!

В утренней гимнастике присутствуют одновременно оттенки системы Монтессори и военной муштры. Около сотни очень серьезных детишек стараются синхронно двигаться на недавно оттаявшей лужайке, где из сухой почвы проглядывают клочки травы.

Директрисе потребовалось около двадцати минут, чтобы выстроить свои войска и добиться от них стойки «смирно». Когда она называет чье-нибудь имя, в плотной толпе детей от 6 до 10 лет вверх взлетает ручонка и слышится громкое мальчишеское «бейл» – или более тихое девчоночье.

Мальчики, возглавляющие каждую извилистую линию, держат строй, и второклассница Мехран стоит рядом с одним из них в рубашке и галстуке. После неуверенной гимнастики эти два приятеля принимают одинаковые позы – руки в карманах, бедра вперед, ноги широко расставлены, на лицах – скучающее выражение. Позади них выстраиваются мальчики в брюках и девочки в форменных платьях – но без головных платков. Обязательный цвет школьной формы – зеленый, и он представлен столькими же оттенками, сколько в школе учеников, поскольку каждая мать обшивает своего ребенка из той зеленой ткани, какая найдется на базаре. Брюки Мехран тесноваты в талии: передняя кнопка над молнией заменена неудобной английской булавкой. Из сандалий выглядывают пальцы босых ног, а в кармане прячется печенье, оставшееся от завтрака.

Учащиеся – в основном дети кабульского недавно сложившегося класса профессионалов. Многие из их родителей – люди образованные, они завозят детей сюда по дороге на работу в правительственных или международных организациях. Это частное учебное заведение предлагает обучение английскому и учителей, имеющих высшее образование. У некоторых есть даже ученые степени педагогических вузов.

Когда директриса вызывает добровольцев для исполнения песни соло перед всеми учениками, Мехран смотрит перед собой ничего не выражающим взглядом. Одна из девочек скромно выходит вперед, становится лицом к ученикам, склонив голову и сцепив перед собой руки. Мехран, не вынимая рук из карманов, наклоняется к приятелю и что-то шепчет, кивком указывая на стоящую перед ними девочку. Приятель расплывается в согласной ухмылке, и оба они хихикают, прежде чем их одернут, велев присоединиться к хору, поющему национальный гимн. За ним следует несколько стихов из Корана, после чего директриса дает детям один из своих ежедневных маленьких советов: «Чистите зубы, стригите ногти и никогда не лгите».

Старших учащихся распускают первыми, и их поток медленно вливается в двухэтажное каменное здание, поднимаясь по лестницам, на второй этаж, где пожилая уборщица поставила красное ведро и бурое прессованное мыло под плакатами с изображением русских истребителей и иранского пассажирского лайнера. Старуха ополаскивает каждому ребенку руки порцией воды из красного пластикового кувшина и отсылает их в класс. Учительница объявляет, что в честь иностранных гостей, присутствующих в школе в этот день, она начнет с урока английского – оказывается, это занятие проводится без учебников и полностью проходит на дари.

Мехран пришла сюда впервые – тогда еще в детский садик при школе – под именем Мануш, с хвостиками и в фисташковом платьице. Когда школа закрылась на каникулы, Мануш ушла и больше не вернулась. Вместо нее в первом классе с остальными детьми начал учиться Мехран, с короткой стрижкой и в галстуке. Все остальное мало изменилось. Некоторые учителя удивились, но не стали комментировать это превращение. Возмутился лишь один. Когда преподаватель-мужчина, учитель Корана, потребовал, чтобы Мехран в классе носила платок, проблему решила бейсбольная кепка. Остальные дети, похоже, не придают ситуации особого значения. Этому способствовала как высокая текучесть учащихся в школе, так и школьная политика совместного обучения – здесь мальчиков и девочек не разделяют ни во время уроков, ни на молитве.

Мисс Моманд, которая начала работать учительницей уже после превращения Мехран, вспоминает, как она поразилась, когда в девичью спальню на послеобеденный сон привели мальчика. Когда она помогала Мехран раздеться, стало ясно, что это девочка. Мисс Моманд была настолько растеряна, что позвонила Азите, чтобы спросить, почему она прислала в школу ребенка в таком виде. Азита просто объяснила, что у нее есть только дочери и что Мехран выдают за сына в семье. Больше мисс Моманд не потребовалось ничего говорить: она все прекрасно поняла. Когда-то у нее самой была в школе подружка, единственный ребенок в семье, которая взяла на себя роль сына.

Учительнице кажется, что Мехран хорошо приспособилась к своей новой роли. Пожалуй, даже чересчур хорошо. Она не упускает ни одной возможности сказать окружающим, что она – мальчик. Она отказывается заниматься такими делами, как вышивание или игра в куклы, предпочитая им езду на велосипеде, футбол и бег. По словам мисс Моманд, Мехран стала мальчиком полностью, и ее внешность и поведение неотличимы от внешности и поведения любого другого мальчишки. Все учителя ей подыгрывают и помогают хранить тайну, позволяя ей переодеваться в отдельной комнате, когда это необходимо.

– Значит, все это для вас нормально? Даже привычно? – спрашиваю я мисс Моманд.

– Не совсем. Но проблемы не представляет.

Правила недвусмысленны: платья – для девочек, брюки – для мальчиков. В школе нет других одетых в «чужую» одежду детей. Но нечего школе вмешиваться в семейные дела, объясняет она. На каком бы поле родители ни остановили свой выбор, школе следует помогать его поддерживать. Даже когда это ложь. У школы есть другие поводы для беспокойства: например, решить, сколько вооруженных охранников требуется для охраны центрального входа. Учительница выражает солидарность с Азитой:

– Мать Мехран – член парламента. Она хорошая женщина. Мы делаем то, что до́лжно.

– «Мы» – женщины – или «мы» – афганки?

– И то, и другое.

Что касается академических навыков, Мехран, по словам ее учительницы, «умна, но несколько ленива». Она с готовностью улыбается – и с такой же готовностью напускает на себя разгневанный, раздраженный вид, если ее не понимают сразу или не соглашаются с ней. Через несколько лет после того, как Мануш осталась позади, личность Мехран стала ярче. На переменах она живо участвует в мальчишеских футбольных матчах и прочих уличных играх, всегда оказываясь в самой гуще действия.

И в то время как другие ученики стараются держаться друзей одного с ними возраста, Мехран энергично пытается привлечь внимание мальчиков постарше, часто пытаясь произвести на них впечатление и зацепить несносным поведением. Она вопит, трогает, толкает стоящих рядом с ней. По большей части эти попытки игнорируют, но временами приходится разнимать ее стычки со старшими мальчишками. По словам учителей, Мехран прекрасно осознает, что она – девочка. Но вновь прибывшим всегда представляется как мальчик. Поскольку Мехран несколько лет пробыла девочкой до того, как ее превратили в мальчика, вряд ли у нее есть поводы для путаницы.

Зигмунд Фрейд утверждал, что дети не осознают генитальных различий вплоть до 4–5-летнего возраста. Зато понимание половой идентичности у детей начинается гораздо раньше – это доказали в 1980-е годы Элеонора Галенсон{58} и Герман Ройфе: ребенок может осознавать свой врожденный пол уже в возрасте 15 месяцев.

Однако в Афганистане существует особая заинтересованность в том, чтобы держать детей в неведении или по крайней мере подпускать тумана в вопросе генитальных различий. Анатомические детали многие родители не объясняют детям намеренно, чтобы сохранить своих отпрысков – и в особенности маленьких девочек – «в чистоте» как можно дольше, пока они не вступят в брак.

Это похоже на одну историю, которую мне однажды рассказала моя мать. Она росла в 1950-е годы, в более консервативной тогда Швеции, и лет в десять как-то раз объявила своей матери, что, когда вырастет, намерена стать мужчиной. У нее была только одна сестра и имелось очень смутное представление о различиях между мужчинами и женщинами, поскольку она никогда не видела ни своего отца, ни других мужчин без одежды. Бабушка посмеялась в ответ на демарш дочери и назвала ее дурочкой, но не дала никаких объяснений, почему этот план невозможно привести в исполнение.

В школе Мехран детям тоже не положено видеть представителей противоположного пола обнаженными; это категорически запрещено. Директор сказала мне, что она уверена: на данном этапе для большинства учащихся различие между мальчиками и девочками представляется чисто внешним: брюки или юбка.

Да – и еще знание о том, что те, кто носит брюки, всегда и во всем бывают первыми.

7 февраля 1999 г. Азита поняла, что обманула общие ожидания, но была слишком истощена, чтобы разговаривать или вообще хоть как-то реагировать. Она только что родила – дважды подряд. Роды проходили в маленьком, заледеневшем домике свекрови, где единственным утеплением служило сено, вмазанное в глинобитные стены. Первая из близнецов родилась спустя почти три дня и три ночи схваток, на месяц раньше срока. Девочка весила всего около 1200 г, и дыхание ее было поверхностным. Спустя десять минут ее личико посинело, и когда появилась на свет ее сестра, первая малышка почти не подавала признаков жизни. Вторая девочка тоже была без сознания.

Женщины, которые помогали Азите при родах, не обмыли младенцев. Они лишь вручили их ей, замотанных в тряпки, – для них было очевидно, что дети не выживут.

Когда свекровь заплакала, Азита знала, что эти слезы – не от страха, что ее внучки могут не выжить. Старуха была разочарована. «Зачем, – кричала она, по словам Азиты, – зачем нам еще девчонки в семье? Что я скажу соседям? И остальным деревенским?»

Азита не чувствовала ничего. Год назад она переступила порог своего убогого нового дома уже как собственность бедной крестьянской семьи, неся с собой лишь одну вещь, представляющую ценность, – свою утробу. У ее мужа уже имелась одна жена, чья утроба была той самой причиной, по которой Азиту приобрели в качестве жены номер два. Первая жена родила дочь, а ее второй ребенок – сын – умер. После этого у нее были только выкидыши. Именно это побудило свекровь искать вторую, молодую и здоровую, жену для сына. Вместе с Азитой в дом вошло обещание лучшего будущего для семьи, живущей в маленькой крестьянской деревушке, угнездившейся на склоне горы и еще более изолированной от внешнего мира, чем столица провинции Бадгис, Калайи Нау. В то время до деревни можно было добраться только верхом на осле или пешком.

Домохозяйством из десяти человек, в которое входили два мужа-брата, три их жены и все дети, заправляла свекровь Азиты. Она распоряжалась жизнью жен своих сыновей вплоть до мельчайших деталей. Свекровь решала, как будут распределяться между ними домашние обязанности; что они будут есть и когда; кто будет говорить и о чем пойдет разговор. У нее же хранились ключи от продуктовой кладовой. Подчинение ее правилам означало разницу между сытостью и голодом.

С момента приезда Азите было назначено несколько видов обязанностей. Она вскоре выучилась управляться с коровами (их было четыре: одна дойная и три для полевых работ), десятью овцами и выводком кур. Привыкшая к роли старшей сестры и личности, которая росла в совершенно иных условиях, она вскоре начала высказывать свои мнения и идеи по поводу того, как и что происходило в семье. Азита предлагала мыть руки перед едой, стричь ногти и помогать друг другу с детьми. Она выступала за то, чтобы все они объединили усилия и стали приносить в дом намного больше воды, чтобы бороться с антисанитарией и болезнями. Она предлагала женщинам и мужчинам семейства садиться за стол вместе – радикальная мысль для местных порядков, строго разделявших мужчин и женщин все время – кроме ночи, когда мужу полагалось спать с одной из своих жен. Когда семья больше контактирует – это хорошо, говорила Азита, ведь именно так ее воспитывали.

Ни одна из ее идей не была встречена благосклонно.

Особенной провокацией явилось множество платьев, которые Азита привезла с собой из родительского дома. У каждой женщины в деревенском хозяйстве было только два платья: одно – предназначенное для особых случаев, например свадеб, которое не принято было носить в иное время, и другое, повседневное, полагалось носить десять дней подряд, не стирая, поскольку запасы воды в деревне были крайне скудны. Азите было сказано, что если она хочет чаще надевать чистую одежду, то пусть сама носит себе воду из дальнего колодца.

Кроме того, Азита протестовала против системы, которую применяла свекровь, чтобы держать своих невесток в подчинении: любой намек на нарушение субординации карался ударами палки, на которую старуха опиралась при ходьбе. Первой жене доставалось больше всего, поскольку она чаще других допускала ошибки. Это расстраивало Азиту, и она выступала против такого произвола.

Конфликт постепенно дорос до крика, и, наконец, однажды Азита сделала шаг вперед, прикрыв собой первую жену своего мужа, выдернула из свекровиных рук палку и переломила ее пополам. В ярости она пригрозила свекрови: «Я отвечу тебе ударом на удар. Я Талибана не боюсь, а уж тебя-то и вовсе не стану бояться».

Ислам не одобряет избиение жен, добавила она. Женщины тоже не должны бить других женщин. Старуха уставилась на своих невесток, молча кипя гневом, а потом развернулась и ушла, оставив их вдвоем. Но давняя повелительница женщин семьи не собиралась слагать с себя полномочия. От женщин в семье не просто ждали безмолвного повиновения – оно было нормой и обязательным требованием, если они хотели спокойно жить. Когда Азита осмелилась заступиться за неграмотную и робкую первую жену своего мужа, возникла опасность, что ситуация выйдет из-под контроля, поэтому свекровь пожаловалась своим сыновьям, которые согласились с ней, что так этого оставить нельзя. Поскольку Азита – городская, пришли они к выводу, все зло, которого она набралась в городе, необходимо выкорчевать. Еще есть время, чтобы переделать новоприбывшую в нормальную жену и избавить ее от любых завиральных идей, которые могло посеять в ней декадентское кабульское воспитание.

Их следовало из нее выбить.

Первый удар явился для Азиты неожиданностью. Она никогда не видела, чтобы отец бил мать, да и сама в детстве редко получала шлепки. Теперь же ее муж пользовался деревянной палкой или металлической проволокой, когда та оказывалась под рукой, для регулярных упреждающих побоев без всякой конкретной причины – просто чтобы гарантировать, что никаких споров с его матерью больше не будет. Иногда ему хватало для этой цели просто собственных кулаков.

– По телу. По лицу. Я пыталась остановить его. Я просила его остановиться. А иногда и не просила.

– А в сексуальном плане?

Она умолкает.

– В Афганистане не называют изнасилованием, если муж берет тебя силой, – говорит Азита. – Люди посчитали бы дурой ту, которая стала бы это так называть.

Тело женщины всегда доступно для ее мужа, и не только в целях продолжения рода, но и ради удовольствия, поскольку мужская сексуальность рассматривается как вещь хорошая и необходимая. Если жена не подчиняется требованиям, муж может расстроиться и обратить свои взоры к другим женщинам, а это подвергнет опасности фундамент семьи, а с ней и общества в целом. Преимущественно христианские государства до совсем недавнего времени тоже не признавали насилие в браке{59} противозаконным деянием, поскольку одной из изначальных целей брака была легализация секса. В Соединенных Штатах супружеское изнасилование было признано преступлением во всех штатах только в 1993 г.; в Соединенном Королевстве это случилось в 1991 г.

В начале своего замужества, уже после того как начались эти избиения, Азита, к всеобщему облегчению, забеременела. И тем самым сделала первый шаг к осуществлению своего предназначения. Рассчитывая на сына, родственники мужа, когда ее фигура начала округляться, оставили ее в покое. «Поглядите на нее – такая толстая и здоровая. Наверняка родит сына», – говорили они.

Азита была благодарна за это подобие покоя. Она тоже молилась о сыне.

Рождение девочек-близнецов было не просто разочарованием: Азита сделала это будто бы в насмешку. У деверя Азиты тоже рождались одни девочки; над семьей словно тяготело проклятие. Единственным утешением было то, что родившиеся до срока близнецы, возможно, долго не проживут.

Даже Азита не испытывала поначалу особой любви к дочерям. Бороться за жизнь новорожденных ее заставило совсем другое чувство. Врач, приехавшая из города спустя несколько дней, осмотрев близнецов, не поздравила ее: у них по-прежнему мало шансов выжить, решила она. Врач повернулась к Азите и просто сказала: «Мне жаль».

Азита выслушала прогноз врача, но, хоть и не могла кормить грудью, все равно выпрашивала у свекрови молоко, которое давала одна из коров. После того как Азита предложила платить за молоко, которое, как ворчала свекровь, лучше было бы продать с выгодой, она смогла кормить своих двух дочерей с ложечки. Их состояние медленно улучшалось. Через два месяца они начали понемногу улыбаться, и тогда Азита почувствовала, как в ее сердце рождается любовь к ним. Дети стали для нее смыслом жизни в те первые годы брака.

Когда младший брат Азиты приехал навестить ее от имени родителей, она старалась бодриться и уверяла его, что все не так плохо. Она надеялась, что он привезет родителям хорошие новости, чтобы они не сочли ее трусихой, пасующей перед трудностями. Только когда в гости приехал ее отец, Муртаза, эта личина дала трещину. Азита сказала ему, что ей ненавистна ее жизнь. Когда он никак на это не отреагировал, в ней вспыхнула ярость, какую она прежде никогда не решалась демонстрировать по отношению к отцу. Когда он шагнул за дверь, собираясь уезжать, она побежала за ним и закричала с порога: «Спасибо тебе, вот уж спасибо большое! Из-за тебя я каждый день мучаюсь. Ты велел мне получить образование. Я это сделала, а теперь со мной обращаются хуже, чем с ослицей или коровой. Это ты все это сделал!»

Муртаза молча посмотрел на нее. А потом сказал: «Да, я сделал это с тобой. Мне очень жаль!»

И это был единственный раз, когда она увидела отца плачущим.

В сегодняшнем Кабуле, когда Мехран ближе к вечеру возвращается домой из школы, на кухонном столе уже выставлено для нее особое угощение: два апельсина на тарелке и маленький ножик, чтобы их очистить. Она яростно набрасывается на апельсины, а потом, с липкими ладошками, забирается к матери на колени. Ее цель – убедить Азиту выпустить из рук ноутбук, чтобы сестры могли посмотреть какой-нибудь фильм. Сестры улыбаются и ограничиваются мягкими просьбами, а Мехран громогласна и настойчива. Ее правое ухо щеголяет большим пластырем после неудачной попытки проколоть его иглой; на эту выходку ее вдохновил герой болливудских[4] боевиков Салман Кхан, который носит только одну серьгу.

– Сейчас она – самый настоящий мальчишка, – бормочет Азита, пытаясь утихомирить Мехран, пока разговаривает по телефону. – На днях я пришла домой, и он пытался разобрать на части мой компьютер. Сказал, что ищет внутри игры. – Она смеется. – Мехран не такой, как наши девочки. Он – мой проказник.

Азита ласково поглаживает руку дочери, переключаясь с одного телефона на другой и так же легко курсируя между тремя языками. «Я попробую, – говорит она одному собеседнику. – Я позвоню директору и обсужу это с ним». Ребенка одного из коллег исключили из школы, и он просит Азиту «подергать за веревочки». Есть вещи, которых она не станет делать: например, предлагать молодых незамужних девушек в жены законодателям или их сыновьям. Азита никогда напрямую не говорит «нет», но и не жалеет времени, чтобы объяснить просителю, что она, возможно, не вполне годится для помощи в некоторых вопросах.

Дочери Азиты проводят этот день так же, как и большинство других девочек, – в рассеянной скуке среди желтых стен квартиры, смотря индийские телеканалы или своих любимых «Ханну Монтану» и «Гарри Поттера» на DVD. Громкость телевизора, равно как и тон их препирательств, будет нарастать с каждым медленно тянущимся часом. Мехран нужно сделать домашнее задание, и девочкам сказано, что, пока она не покончит с уроками, на улицу никто не пойдет. Когда близнецы находят под письменным столом Азиты «пиратский» таджикский диск с поп-музыкой и пускаются в пляс, Азиту охватывает беспокойство. Их могут услышать соседи, и нельзя, чтобы семью парламентария заподозрили в слушании подобной музыки.

Азита обожает танцевать, но делает это нечасто. Танец для женщины попадает в ту же категорию, что и поэзия, – приравнивается к мечтательности, которая может породить мысли о таких запретных темах, как любовь и желание. Любая женщина, читающая, пишущая или цитирующая поэзию, – это женщина, которая, возможно, лелеет странные представления о любви и романтике и, таким образом, является потенциальной шлюхой. Когда Азита однажды опубликовала на своей страничке в Фейсбуке стихотворение, в ответ сразу же посыпались комментарии, в которых ее называли негодницей.

Хотя солнце уже начинает садиться, Азита решает позволить девочкам часок поиграть на улице – при условии, что они не будут исчезать из ее поля зрения. Девочки в спешке едва ли не спотыкаются друг о друга, натягивая сандалии, и с топотом скатываются вниз по лестнице в маленький дворик. Соседская компания в лице двух мальчишек и стайки детишек помладше уже там. Все дети – в одежках ярких цветов, украшенных персонажами мультфильмов. Ни одной девочки возраста Бенафши и Бехешты во дворе нет.

Выпускать юных девушек на улицу – явление необычное даже в не самых консервативных районах, и десятилетние близнецы Азиты смогут ходить без головных платков еще самое большее года три. Их отец объявил, что он предпочел бы, чтобы они уже теперь начали покрывать головы.

На траве несколько мальчиков гоняют видавший виды футбольный мяч, а когда мимо проезжает мороженщик со своей тележкой на велосипедной тяге, единственная колонка которой наигрывает монотонную песенку, во дворе моментально становится тихо и спокойно.

Бенафша и Бехешта не завидуют Мехран, как они меня уверяют. Зачем им играть в футбол и пачкаться, как Мехран? Зачем вопить, орать и драться, как мальчишки? Пусть Мехран их любимая младшая сестренка, которая верховодит в семье в силу своего нрава, но они не захотели бы поменяться с ней местами. Мехран со своим мальчишеством стала самым избалованным ребенком в семье. Или, возможно, всегда была такой, поскольку она младшая. Близнецы знают только, что им гораздо труднее выцыганить денег у отца, который, кажется, дает Мехран все, что она ни попросит. Близнецам кажется, что он внимательнее прислушивается к Мехран, когда она говорит, и смеется ее шуткам чуть громче.

Напротив, с точки зрения средней сестры, восьмилетней Мехрангис, Мехран, безусловно, заключила лучшую сделку. Мехрангис не принята в смешливое товарищество близняшек, в котором они всегда прикрывают друг другу спину, и ей достается меньше внимания из-за ее внешности. Она рассказывает о предложении, которое недавно сделала родителям: «Они говорят, что я слишком толстая, и я сказала матери: может быть, лучше сделать меня тоже мальчиком, поскольку я некрасивая».

Однако родители отказались исполнить ее желание перейти в число мальчиков. На самом деле отец вначале выбрал для переделки в бача пош Мехрангис, но, поскольку она старше и стала бы женщиной раньше, он передумал. Мехран дольше продержится в роли мальчика. Мехрангис пожимает плечами, рассказывая эту историю: не сложилось, что уж тут поделаешь. Она знает, что ее не считают такой очаровательной или хорошенькой, как старших сестер. Но пока Мехран выдает себя за мальчика, ей по крайней мере никто не говорит, что она чересчур толстая или недостаточно красивая.

Мехран нет необходимости разыгрывать из себя паиньку, очаровательного или послушного ребенка. От нее не ждут ни грации, ни обожающих улыбок. Когда я фотографирую девочек или когда они фотографируют друг друга моей камерой, Бенафша и Бехешта принимают хорошо отрепетированные позы, складывая губки бантиком и трепеща длинными игривыми ресницами, иногда указывая друг на друга пальцем и изгибая руки, словно исполняя движения индийского танца в болливудском стиле. Порой Мехрангис пытается подражать им, но в основном это лишь провоцирует насмешки в ее адрес. Мехран же выбирает совершенно иное направление – сердитый взгляд прямо в камеру, руки в боки. Когда она все же улыбается, это широкая ухмылка, демонстрирующая большую щель между двумя передними зубами. Одежда временами едва держится на ней, особенно после того, как она пару часов носится по улице. И еще она главный едок в семье после своего отца.

Бенафша тянет меня за рукав. Она хочет что-то сказать, но мы должны отойти от остальных. Мы подходим ближе к проволочному забору и дороге, и она, опустив голову, говорит быстро и тихо:

– Две мои подруги называют ее девочкой. Они знают, что у меня есть сестра, а не брат. – и продолжает: – Она много дерется. Мальчишки, старшие соседские мальчишки, они говорят: «Ты девчонка». Она говорит им: «Нет, я мальчик». Но они знают.

Близняшки изо всех сил стараются утешить Мехран, когда это случается, говорит Бенафша. Но иногда она ужасно расстраивается, и они не знают, что делать. Конечно, Мехран порой раздражает близнецов, но еще больше они расстраиваются, когда другие дети сплетничают о ней.

– Она раньше была спокойная, – говорит Бенафша. – Теперь хулиганит, да еще и дерется. Теперь она много плачет. Когда мы ложимся спать, я ее спрашиваю: «Почему ты плачешь?» Она отвечает: «Потому что они говорят, что я девчонка».

К счастью, полагает Бенафша, все это скоро закончится. Через несколько лет Мехран придется превратиться обратно в девочку. Все они это знают – мать несколько раз им говорила. В близком будущем все привилегии, которыми ныне наслаждается Мехран, прикажут долго жить.

Не зная, что сказать, я поднимаю взгляд на стену дома. В трех окнах полным-полно головок, задрапированных в головные платки. Эти девочки улыбаются и машут нам руками. Они слишком взрослые – слишком близки к половой зрелости, – чтобы их выпускали на улицу.

Когда с гор на маленькую деревушку в Бадгисе налетала буря, Азита представляла себе, что эти тучи пришли из Кабула. Когда она была ребенком, мать бранила ее за то, что она бегала под проливным дождем и заболевала. В начале своей замужней жизни она вставала на порог деревенского дома, закрывала глаза, и дождь лил ей прямо в лицо. Мысленно она подходила к запертым воротам в конце сада. Отпирала их – а потом просто шла дальше.

Должны были пройти годы, прежде чем Азита стала снова мечтать о большом будущем, но со временем она добилась позволения заниматься и другими делами помимо заботы о своих детях. Делясь с соседскими женщинами секретами экзотических блюд, которые сама научилась готовить в Кабуле, она обрела репутацию «госпожи картофельного пюре».

Опираясь на знания, полученные на подготовительных курсах кабульской медицинской школы, она также начала принимать здесь, в Бадгисе, деревенских женщин, помогая им в случаях небольших проблем со здоровьем.

Вызываясь добровольцем в Красный Крест, она ставила детям уколы и диагностировала самые распространенные болезни. Деревенские жители платили ей, кто чем мог, – часто и вовсе ничем, но порой это была пара луковиц или помидоров, иногда даже курица. Как правило, Азита использовала эту плату для торговли со свекровью – в обмен на свежее молоко семейной коровы для своих дочек. Кроме того, Азита учила основам чтения и письма на дари всех девушек, которые изъявляли желание прийти к ней, маскируя занятия под чтение Корана.

Когда 7 октября 2001 г. Соединенные Штаты, Великобритания{60}, Франция и Австралия предприняли наступление в Афганистане, это явилось для Азиты прямым сообщением о том, что двери ее мира, возможно, откроются снова. Когда господство Талибана пошатнулось, она начала собственное наступление, стараясь убедить мужа, что их семья должна уехать из деревни и перебраться в столицу провинции Бадгис. Теперь, когда у Талибана больше не было власти, в Калайи Нау она смогла бы работать, и жизнь семьи улучшилась бы благодаря этому доходу. Ее муж уже вложил деньги в небольшую уличную лавку, которая торговала жевательной резинкой и телефонными картами, но этой прибыли было недостаточно, чтобы содержать семью. Если бы он позволил Азите работать, ему больше не было бы нужды трудиться до седьмого пота на семейном клочке земли, говорила она. Азита знала, что теперь, когда она может выходить на улицу, у них появятся способы заработать денег.

В конечном счете муж согласился уехать из материнского дома, с условием, что Азита будет содержать семью. Они переехали во взятый взаймы дом, деля его с другой семьей. Поначалу питание их было скудным. Бенафша и Бехешта до сих пор помнят, какая это была роскошь – впервые попробовать печенье из кондитерской, которое дедушка принес им в подарок.

Вскоре Азита уже сочетала два рабочих места. Днем она преподавала в средней школе, а по вечерам снова давала уроки – теперь уже тем девушкам, которые остались неграмотными в годы правления Талибана. К этому времени у Азиты было три собственных ребенка, которых она брала с собой на работу или оставляла с соседками.

Однако настоящие возможности, сознавала она, несли с собой иностранцы.

Она взяла на себя труд научиться английскому – запоминая по 20 слов в день, – и не прошло и трех месяцев, как Азита получила третью работу в качестве переводчика при немецкой гуманитарной организации. Немцы предложили ей самую большую зарплату за всю ее жизнь – 180 долларов в месяц. Этого было достаточно, чтобы полностью изменить жизнь семьи, и чуть ли не в один день они поднялись на несколько ступеней по социальной лестнице.

Будучи одной из немногих образованных женщин в своей провинции, Азита сумела разумно воспользоваться наплывом иностранцев и наличных денег, которые пришли в страну вместе с экономикой военного времени. Вскоре она даже позволила себе мечтать о собственном доме – еще прежде, чем муж. Она была полна решимости наладить свой брак, и супруги, вырвавшись из-под власти деспотичной свекрови, стали ладить между собой.

В качестве четвертого делового предприятия Азита расширяла свою медицинскую практику по вечерам.

В стране по-прежнему было трудно с медицинской помощью, и хотя Азита редко могла получить плату со своих пациентов, ее репутация в провинции постепенно росла. Люди приезжали издалека, чтобы она сделала им укол или осмотрела их детей. Она еще проводила семинары по профилактике болезней – учила людей самым простым вещам, например, рассказывала о преимуществах мытья рук и овощей перед едой. Постепенно ее вес в обществе рос, и на подмандатную ООН{61} встречу лойя джирги[5] 2002 года, где предстояло договориться о переходном правительстве после Талибана, Азита была избрана как одна из представителей провинции Бадгис.

Эта кабульская встреча (тогда Азита принесла на переговоры свою семимесячную дочь Мехрангис) позволила ей ощутить вкус той жизни, которую она некогда воображала для себя. Более 2000 делегатов со всего Афганистана собрались вместе на несколько недель, и Азита оказалась окружена людьми, чьи амбиции были подобны ее собственным.

Идея помогать строить новое общество – такое, в котором мечты ее дочерей не будут сокрушены авторитарным режимом и войной, – казалась ей не столько призванием, сколько обязанностью, которую она должна на себя принять. Реализация детской мечты стать врачом означала бы возвращение к учебе, а поскольку теперь нужно было содержать семью, Азите нужна была работа с полной нагрузкой. Теперь женщины должны были быть допущены в афганскую политику, это обещало ей сферу деятельности, где она смогла бы оживить свою прежнюю мечту – оказывать влияние, стать лидером.

Три года спустя, уже после того как она получила диплом педагогической академии в Бадгисе и одновременно работала в офисе Организации Объединенных Наций переводчиком, один друг семьи предложил ссудить ей 200 долларов, необходимых для регистрации в качестве кандидата в члены парламента на первых национальных выборах. В свои 28 лет, будучи уже матерью четверых детей, Азита решила, что эту сумму она вряд ли сможет возместить, если проиграет. Значит, она просто обязана была победить.

Среди бесконечных цементных стен, мешков с песком, защищающих от взрывов, и кабульской пыли стремление к прекрасному может стать всепоглощающим. Тем, кто совершает пятичасовое путешествие мимо бесславной авиабазы Баграм, где афганцев пытали до смерти американские военнослужащие{62}, через несколько контролируемых Талибаном районов и вдоль по проселочной дороге, на которой движение часто нарушается из-за небольших самодельных взрывных устройств, как говорят, открывается нетронутый сказочный мир.

В эту пятницу Азита отправила мужа и дочерей в те места на пикник на свежем воздухе. Пока их не будет, она отдохнет. Махая на прощание семье из окна третьего этажа, она видит, что Мехран заняла переднее сиденье рядом с отцом. Старшие девочки, сгорая от возбуждения, делят между собой заднее сиденье, и длинные вереницы машин в утреннем свете устремляются прочь из города. Пятница – молитвенный день, но это еще и выходной, который семьи могут провести вместе. Поездка на «пикник» для менее консервативных афганцев – чрезвычайно ценимый способ общаться, а для некоторых – и тайно употреблять спиртное вдали от соседей и других кабульских сплетников. Алкоголь здесь под запретом, но это правило легко обходится, так же как многие другие культурные и религиозные законы Афганистана.

В нашу пятничную утреннюю колонну вливается и начальник местной пожарной службы – старый друг мужа Азиты. За его машиной следуют два грузовика с молодыми сопровождающими-пожарными, вооруженными «калашниковыми».

Место, куда мы прибываем, находится в провинции Каписа, давнем оплоте моджахедов, где обширные скальные формации и горы разбивают исчезающий зеленый ландшафт, который вот-вот вступит в полноценное лето. Суровые зимы закалили узловатые ветви столетних деревьев, и они царят над почти невидимыми тропами, бегущими сквозь высокие травы в поля, где дети пасут овец. На другой стороне горы, там, где река питает тучную, темную почву, раскинулись поля гороха и огурцов. Рядом с ней, рассыпавшись по траве, сидят компаниями любители пикников из Кабула. Некоторые женщины посбрасывали головные платки и громко смеются.

Молодые пожарные, не вынимая изо рта сигареты, сгружают с машин гигантские пластиковые простыни, два тяжелых восточных ковра и несколько больших корзин и ведер. Они тащат все это, плюс оружие и патронташи, через красивые ручейки, перепрыгивая с камня на камень. Когда Мехран, одетая в белое, как отец, падает на коленки в воду, он подхватывает ее и несет дальше на плечах. Она триумфально едет верхом, глядя сверху на процессию, в конце которой сестры поскальзываются в своих плоских сандалиях, силясь не отстать.

Пожарные выступают в роли следопытов и после получасового похода останавливают свой выбор на идеальном дереве, разворачивая под ним широкие пластиковые простыни. В ходе традиционного весеннего ритуала дерево начинают трясти, и маленькие белые и красные ягодки барабанят по пластиковой простыне, которую держат двое пожарных. Третий, который взобрался на верхушку дерева и обвил ногами толстый сук, громко, удовлетворенно смеется, когда его просят еще разок тряхнуть ветку. И ягоды шелковицы вновь дождем сыплются вниз, проделывая путь из пластиковых простыней в корзины.

Наш караван снова пускается в путь, и добычу приносят на берег речного потока, который хранит еще одну маленькую тайну. В земле выкопана и обложена камнями яма, куда втекает вода из источника. Корзины опорожняют в похожий на ванну резервуар, наполненный ледяной чистой водой, и все присаживаются вокруг этой ванны на корточки, жадно вылавливая темно-фиолетовые ягоды и поедая их горстями. Когда все наедаются до отвала, на траве расстилают сплетенные вручную ковры. Чтобы не мешать процессу пищеварения, некоторые поедатели ягод сменяют позу сидя со скрещенными ногами на лежачее положение, и по кругу начинают передавать большие сосуды с питьевым йогуртом.

Муж Азиты, живущий с ней уже тринадцать лет, широко ухмыляется и подставляет лицо солнцу. Стремясь получить свою долю внимания, Мехран заползает на него, но он тут же осторожно спихивает ее с переполненного живота. Выбраться из Кабула и показать детям что-то иное помимо четырех стен квартиры, где они проводят бо́льшую часть времени, ему удается редко.

Он рассказывает мне, что женился на Азите, потому что она была его кузиной, а еще потому, что он ее любил. Но в основном, объясняет он, это было одолжение, сделанное дяде и его семье. Иначе в военное время Азиту могли бы принудить к браку с незнакомым человеком.

– Вот почему я в это ввязался. Вся семья согласилась, что это было лучше всего.

– Но у вас уже была жена?

– Да. Но Азита – дочь моего дяди. С тех пор как я лишился отца, он стал для меня отцом. Когда он сказал, что не хочет уступать ее другой семье, я захотел помочь.

Он смотрит на Мехран.

– Он прямо настоящий мальчик, вам не кажется? Он выглядит как мальчик – и ведет себя как мальчик. Он для нас хороший сын.

Я тоже смотрю на Мехран. Черты ее лица напоминают отцовские, особенно когда она морщит лоб или хмурится. Усмехаясь, отец признает, что Мехран балуют больше, чем других детей. Но она – младшая, так что ей просто нужно немножко больше любви – об этом тоже нужно помнить. Это так в любой семье. К тому же Мехран снова станет девочкой; в этом, конечно, не может быть сомнений. Возможно, лет десять-двенадцать – хороший возраст для обратного перехода. Или на пару лет позднее, в зависимости от того, как она будет выглядеть. Отец не вполне уверен в сроках:

– Мы первый раз такое сделали. Посмотрим, что будет дальше.

Он не предвидит для Мехран никаких проблем, не считает, что годы, проведенные в мальчишеской роли, каким-то образом будут смущать ее впоследствии. Планирования и даже просто долгих размышлений о будущем лучше всего избегать. Став свидетелем бурных исторических событий и нескольких войн, он понял, что попытки предсказать будущее часто становятся причиной разочарований.

– Сегодня это нужно, а насчет завтра я не знаю. Мехран знает, что она девочка, а когда подрастет, еще лучше поймет разницу.

Их уловка сработала настолько хорошо, что он почти сумел обмануть самого себя.

– Честно говоря, я думаю о нем как о мальчике. Когда я его вижу, я вижу своего единственного сына.

Отец, безусловно, рассчитывает, что Мехран вырастет, превратится в молодую женщину, выйдет замуж и родит собственных детей. Любой другой исход был бы странным.

– Такова жизнь в Афганистане. Надеюсь, ему повезет. Может быть, даже будет легче потом, потому что сейчас он – мальчик.

За обедом, к которому готовят кебаб, Мехран отводят почетное место между отцом и начальником пожарной службы. Она подружилась с несколькими пожарными, каждый из которых дозволяет ей подержать в нетвердых ручонках свой «калашников». Если у пожарных и есть какие-то догадки насчет ее истинного пола, они достаточно учтивы, чтобы сказать об этом вслух. Они также очень вежливо отводят глаза, когда на пути попадаются три другие девочки, и дружно стараются сохранять дистанцию, чтобы избежать любого физического соприкосновения. Ни одной из остальных девочек не представляется шанса подержать в руках оружие. Поглотив гигантское количество еды, начальник пожарной службы достает сладко пахнущую самокрутку и прикуривает. Он пускает ее по кругу между своими подчиненными, которые с радостью принимают угощение, опустив оружие на колени. Это сделает обратный путь в Кабул не таким скучным.

По дороге домой Мехран засыпает на отцовском плече, а задача вести машину препоручается парню-пожарному с тяжелыми сонными веками. У Мехран есть еще несколько лет до начала жизни в роли обычной афганской женщины. А пока она пользуется привилегиями.

Часть II

Юность

Знай же, что тело – лишь одеянье.

Ищи не покров, а того, кто под ним.

Руми – персидский поэт XIII в.

Глава 8

Сорванец

Захра

Выставленная на стол, она была точь-в-точь как животное в зоопарке. Вокруг раздавались веселые возгласы и громкий смех. Она застыла, не в силах шевельнуть и пальцем. Когда по ее щекам покатились слезы, она не подняла рук, чтобы их утереть. Слезы еще сильнее их раззадорили: «Смотрите, смотрите!» И на нее стали смотреть еще пристальнее. Некоторые возбужденно захлопали в ладоши. Наконец, она закрыла лицо ладонями и закричала, чтобы не слышать этих звуков…

Этому происшествию суждено было стать одним из ее самых первых ярких воспоминаний, и позднее она описывала его так: «Я сделала мир темным. Я думала, что если я не смогу видеть мир, то и он не увидит меня».

Приход в детский садик в Пешаваре в стандартной униформе для мальчиков был ошибкой. Одежду принесла ей мать, и секрет Захры продержался несколько дней, но потом другие дети ее разоблачили. Старшие принялись дразнить ее: она ведь ненастоящий мальчик, так почему ей хочется казаться мальчиком? Один из ребятишек побежал за воспитательницей, которая была очень недовольна, узнав об этом маскараде. В садик вызвали родителей Захры, и они молча выслушали целую лекцию о важности дисциплины и послушания для детей с самых юных лет. Это миссия как детского сада, так и школы, и не следует с ней шутить. Родителям придется достать для своей дочери подобающую девичью форму, прежде чем ей позволят вернуться в садик.

Дома Захра плакала и норовила вывернуться из синей юбочки и белой блузки. Именно в тот день, когда она вернулась в садик, ее выставили на стол, чтобы она служила примером остальным.

– Это девочка, – объявила воспитательница. – Посмотрите на нее. Вот так выглядит девочка. Видите? Она никогда не была мальчиком. Теперь вы все это запомните.

Почти десять лет спустя, стоя на пороге кабульской квартиры, принадлежащей ее семье, Захра одета в одежду по собственному выбору: свободного покроя черный пиджак, рубашку на пуговицах и темные брюки. Она выглядит точь-в-точь как элегантный юноша, гуляющий по тонкой грани между полами, – с ее округлым лицом, полными губами, длинными ресницами и блестящими стрижеными а-ля Том Круз волосами с аккуратным боковым пробором. Она приветствует нас без улыбки. И не опускает взгляд (побуждение, впитавшееся в плоть и кровь большинства афганок). Она бесстрашна, смотрит мне прямо в глаза, уперев одну руку в бедро. А почему бы и нет? Ее внешность соответствует господствующему полу; моя – нет.

Благодаря еще одной цепочке слухов и знакомств «из рук в руки» я нашла 15-летнюю Захру и ее семью. Они родом из Андхоя, что в северной провинции Фарьяб. Там, если верить на слово нескольким кабульским торговцам коврами, девочек нередко одевают как мальчиков, чтобы они помогали в роли прядильщиц в производстве ковров. Но Захра никогда не была бача пош, выполнявшим тяжелую работу. Напротив, ее родители говорят, что их дочь просто всегда хотела быть мальчиком. Они тут ни при чем. И так же как многие истории о бача пош, с которыми я сталкивалась до сих пор, эта оказывается не вполне правдивой.

Захра вступает в опасный возраст.

Девочку-афганку, которая перестала быть ребенком и начала свой путь к молодой женщине, следует немедленно прикрыть и защитить, чтобы гарантировать сохранение ее девственности и репутации для будущего брака. Неважно, насколько спортивным, мальчишеским и живым был дух бача пош, пубертат – или, по словам доктора Фарейбы, в идеале чуть раньше – это время, когда для большинства девушек по необходимости опускается занавес. Именно тогда их нужно провести через обратное превращение, иначе бача пош, по словам Фарейбы, может «немножко повредиться в уме», если будет представляться кем-то иным, вступая в возраст половой зрелости, когда гендерная сегрегация достигает полного расцвета. По этой причине, оставаясь в свои 15 лет в мужском обличье, Захра постепенно вступает на гораздо более трудную почву, чем бача пош помоложе. К ее годам девочек уже обыкновенно учат стараться быть приличными, стеснительными и очень тихими молодыми женщинами.

Однако Захра лишена большинства традиционных женских черт характера и не держит язык за зубами. Она жила как мальчик столько, сколько себя помнит, и не имеет никакого намерения меняться. Она даже не хочет становиться афганской женщиной. Они – граждане второго сорта, объясняет она мне, всегда принадлежат мужчинам и подчиняются им. Так с чего бы ей хотеть стать одной из их числа?

– Люди называют девушек плохими словами; они кричат на девушек на улицах, – говорит она. – Когда я это вижу, я не хочу быть девушкой. Когда я – парень, они со мной так не разговаривают.

Захра предпочла бы работать, самостоятельно себя содержать и принимать собственные решения, не переходя под опеку мужа из-под власти отца, как диктует женщинам афганская культура. Другие кабульские девушки-подростки говорят о похожих желаниях как о шутливой фантазии, поскольку вызов, брошенный родителям, – большая редкость в афганской среде. Но Захра совершенно серьезна, и обычный путь афганки для нее, по ее собственным словам, немыслим. Ей не нужна семья, не хочет она и заводить детей.

– На веки вечные я хочу быть парнем, парнем и только парнем, – говорит она.

В ее школе нет других бача пош, но она пришла к этому выводу самостоятельно, путем наблюдений за соседями и собственной семьей. В ее семье на 11 человек приходится три комнаты, и Захра спит в одной спальне с сестрами. Как и во многих афганских семьях, уединиться можно в лучшем случае в ванной комнате. Причем кто-нибудь из ее восьми сестер всегда стучит в дверь, требуя впустить, или просто стучит, пробегая мимо.

С разрешения родителей Захры, после того как у нее заканчиваются занятия в школе, мы с ней и моей переводчицей Сетарех начинаем обходить район Кабула, в котором живет Захра. У нее нарочито тяжеловесная походка, словно между ног у нее что-то есть. Высоко подняв напряженные плечи, зацепив большие пальцы за отвороты карманов, она шагает вперед широким, вразвалку шагом в своем любимом наряде, состоящем из клетчатой рубахи с капюшоном, которая на пару размеров ей велика, джинсов и шлепанцев. Она низко наклоняет голову, едва ли не упираясь подбородком в грудь, и поднимает глаза только в том случае, если кто-то окликнет ее по имени. Она знает, что ее сила – во внешнем виде, и ее походка успешно сигнализирует окружающим, что она – типичный мальчишка-подросток с непростым характером.

Благодаря этому маленькому маскараду Захра – воплощенная провокация и вызов порядку всего общества, в котором она живет.

Мода всегда была способом сообщать окружающим о своей классовой и гендерной принадлежности и уровне силы. В Афганистане пол и сила – это одно и то же. Брюки, стрижка, правильно подобранная походка – и девочка-подросток может получить все, чего ей не положено иметь. Как Талибан жестко контролировал внешний вид мужчин и женщин во время своего правления, когда женщины могли появляться в общественных местах только покрытыми с головы до ног, так и на протяжении всей человеческой истории те, кто хотел гарантировать сохранение патриархального порядка, применяли специфические правила, касающиеся одежды.

Английский король Иаков I запрещал{63} женщинам одеваться по-мужски в период своего правления в 1600-е годы, дабы женщины наверняка не получали никаких неположенных преимуществ.

Во Франции 1800-х был принят закон{64}, гласивший, что женщины не могут носить брюки; этот закон не был формально отменен вплоть до 2013 г.

Талибан открытым текстом запрещал женщинам носить мужскую одежду, а также одевать девочек как мальчиков, что может косвенным образом указывать на то, что в обществе имелось достаточно таких нарушений, как в случае Захры, и достаточно бача пош, раз талибы усматривали необходимость в запрете такой практики. Сегодня не существует официального закона, в котором присутствовало бы упоминание об одевании девочек как мальчиков.

Политика Талибана в области одежды теперь тоже дело прошлое, но дресс-коды для женщин, начиная с достижения ими половой зрелости и после, по-прежнему подчинены строгому общественному контролю, и в добровольных блюстителях порядка нет недостатка. Женщина должна четко сигнализировать о своем поле с помощью одежды, но есть текучие ограничения того, на сколько женщиной ей позволено быть.

Однажды, как только мы выходим за порог дома Захры, мимо нас проезжает подросток на велосипеде, облизывает губы и выкрикивает что-то на дари. Лицо Сетарех дергается от явного желания крикнуть ему в ответ, но вместо этого она сдерживается, опуская взгляд, как «хорошая девочка». Но Захра реагирует быстро. Первым делом она выкрикивает вслед велосипедисту пару ругательств. Затем поворачивается к Сетарех и многословно извиняется за поведение подростка. Обе они отказываются переводить оскорбление, но вскоре истина просачивается наружу: оскорбительная фраза имела смысл «я вижу очертания твоего тела», после чего следовало умозаключение о том, к какому типу женщин, вероятно, относится Сетарех. Никакие женские формы не должны быть заметны, когда женщина двигается, и темно-зеленые свободные брюки, туника и платок в пенджабском стиле покрывают все, кроме лица и кистей рук Сетарех. Но ее туника скроена с малюсеньким намеком на талию посередине, и весь ансамбль, не такой уж необычный для современной кабульской женщины в возрасте между двадцатью и тридцатью, менее консервативен, чем глухой черный покров. Кроме того, в глазах велосипедиста Сетарех – одинокая женщина в компании иностранки и молодого парня: иными словами, в подозрительной и, возможно, неподобающей компании.

Я окидываю взглядом свои широкие черные брюки и черный тренч длиной по колено.

– А кто же тогда я? Разве я – не еще одна женщина?

И Захра, и Сетарех смотрят на меня.

– Вы, – единогласно отвечают они, – всего лишь иностранка. До вас никому нет дела. Достают только афганок. Даже маленькие мальчики похожи на полицию нравов и уже умеют втолковывать женщинам, что им следует носить.

Будучи иностранкой и немусульманкой, я по определению принадлежу к другому биологическому виду. Следовательно, я в некотором смысле беспола – что в данных обстоятельствах, возможно, и к лучшему. Но то, что на мне надето, все равно имеет значение, и я со знанием дела одеваюсь так, чтобы привлекать к себе минимум внимания. За несколько дней до этого уличного происшествия Сетарех в знак хорошего отношения занялась созданием моего нового облика. Понаблюдав за мной во время наших разнообразных походов по Кабулу, она, наконец, решила поделиться комментарием. Моя одежда была недостаточно свободной, или недостаточно широкой, или недостаточно темной. Рукава – чуточку коротковаты и демонстрируют намек на запястье, а тонкая ткань моей туники склонна липнуть к бедрам при ходьбе. Да еще босые ноги в сандалиях! Все пялились на мои бледные ступни.

Спустя десять минут после того, как мы нырнули в мой скудный гардероб, все, что было сочтено сексуальным, из него исчезло, и я полностью превратилась в черный бесформенный предмет. «Должно быть, я выгляжу почти как афганка?» – поинтересовалась я. «Да не совсем, – рассмеялась Сетарех. – Вы никогда не будете выглядеть как афганка».

Хотя этот новый образ намного лучше прежнего, он все равно решительно выдает во мне иностранку. Ткани, которые я ношу, слишком дороги: афганки носят блестящий полиэстер, импортируемый из Пакистана. Мое черное пальто – это хорошо, но покрой у него чересчур современный и недостаточно прямой. Хуже всего брюки – пошитые из высокотехнологичной дышащей ткани, они выглядят спортивными. С каких это пор приличная афганка занимается спортом?! Это мужское дело.

Даже если бы я спряталась под буркой, язык моего тела выдавал бы во мне кого угодно, только не афганку. Сетарех предостерегла меня:

– Вы размахиваете руками при разговоре. У вас агрессивный тон. Вы словно чего-то требуете. Вы упираете руки в бока, будто хотите бросить людям вызов. Для женщины это слишком грубо. Вы быстро ходите и не опускаете взгляд. Вы смотрите людям в лицо, когда захотите.

Она снова улыбнулась – поскольку следующее замечание было очевидным: черный рюкзак, в котором я иногда ношу свою камеру, так же плох, как и сумка на ремне цвета хаки. И то и другое разоблачает во мне женщину с Запада! Словно я собралась заниматься скалолазанием. Нет, объяснила Сетарех, современная кабульская женщина стремится выглядеть космополиткой, как женщины в рекламе из Дубая, Пакистана или Ирана. Она пользуется косметикой, ходит с приличной, женственной сумочкой и носит высокий каблук – не такой высокий, чтобы можно было застрять в дождливые дни, когда кабульская пыль мгновенно превращается в жидкий ил, или не суметь перепрыгивать через водосточные канавы, но все же достаточно изящный, чтобы оставаться женственной. Практичность в одежде – это для людей нецивилизованных. И для мужчин.

Однако смысл не в том, чтобы выглядеть хорошо, и не в том, чтобы походить на афганку. Чтобы работать эффективно, мы должны сливаться с толпой и просто быть как можно ближе к полному ничто – но при этом оставаться женщинами. Проявлять уважение. Афганцы превратили в своеобразный вид спорта выслеживание мужчин-иностранцев со стрижеными бородами и в традиционном деревенском одеянии, которые катаются компаниями по два-три человека в обычных городских такси, изо всех сил стараясь походить на местных уроженцев. Их дорогие солнечные очки и туристические ботинки всегда их выдают. Перебарщивать – это очень стыдно, на взгляд Сетарех.

Все ее подруги тратят много времени на «чистку перышек» и старания расширить рамки женского дресс-кода, в котором они должны выглядеть как женщины, но в то же время не до такой степени женственно, чтобы показалось, что они привечают внимание мужчин.

Скрытое тело есть воплощение секса – который официально не существует иначе как в браке с целью воспроизведения рода. Вот почему соскальзывание ткани даже на сантиметр может транслировать провокационный сигнал. Когда почти всё тело скрыто, сексуализируется гораздо большее.

В среде, где секс никогда не обсуждается, где между мужчинами и женщинами существует строгое разделение, все постоянно думают о сексе – как это ни иронично и, пожалуй, как ни грустно. Части тела, ткани, жесты, которые в любом другом месте мира ни за что не показались бы сексуальными, получают определенную смысловую нагрузку. Это прискорбное противоречие означает, что каждый здесь постоянно должен быть гипербдителен.

Будучи женщиной, ты должна утаивать и свое тело, и любую энергию, которая его окружает – в речи, движении и взгляде. Прикосновений к человеку противоположного пола на публике, по случайности или в знак дружеского жеста, следует избегать. Один шведский дипломат на той неделе категорически отверг мою попытку взять его под руку: такая фривольная привязанность между иностранцами противоположного пола была бы неверно интерпретирована и создала бы ложное впечатление. Однако афганцы-друзья мужского пола в Кабуле часто держатся за руки, нередко придерживая другой рукой автоматный ремень.

Ответственность за поведение мужчин, да и вообще за всю цивилизацию, возложена здесь целиком и полностью на женщин, на то, как они одеваются и ведут себя. Считается, что мужские животные импульсы всеподавляющи и неконтролируемы. И поскольку мужчины – это жестокие, безмозглые дикари, женщины должны прятать свои тела, чтобы избежать нападения. В большинстве обществ от уважаемой женщины ждут, что она, в той или иной степени, будет прикрываться. Если она этого не делает, то напрашивается на нападение. Любой женщине, которая попадет в «беду», излишне привлекая мужское внимание, придется винить только саму себя.

По сути, это все та же затасканная старая попытка отмахнуться от жертвы изнасилования: на ней было надето что-нибудь провокационное? Если да, то она отчасти несет ответственность за то, что на нее напали. Представление о мужчинах как о дикарях, которые не могут себя контролировать, всегда было великим оскорблением для мужчин, поскольку оно подразумевает, что мужчины не обладают полноценным сознанием, которое способно взять под контроль даже крайне агрессивные импульсы.

В Коране, так же как и в Ветхом Завете{65}, есть пассажи, в которых скромность в одежде рекомендуется и мужчинам, и женщинам. Но что́ в действительности составляет образ скромной, благочестивой и чистой женщины, в Коране нигде не предписано и варьирует в зависимости от представлений его многочисленных интерпретаторов. Закрывание лица вуалью исторически предшествовало исламу{66} и изначально было привилегией только высокородных женщин, символизируя их исключительную сексуальную принадлежность одному-единственному мужчине. Сетарех, как и большинство здешних женщин, покрывает голову, и когда она пересекает границу, чтобы навестить родственников в Пакистане, требуется, чтобы головной платок покрывал и ее грудь.

На севере женщины набрасывают на себя большие полотнища ткани, чадори, как еще один дополнительный слой покровов под бурку. В Кабуле молодые женщины позволяют платкам соскальзывать, и всякий раз, как мы остаемся наедине, Сетарех жестом облегчения и удовольствия встряхивает своими длинными блестящими волосами и проводит по ним пальцами, пробуждая их к жизни. А вот Захра с удовольствием брила бы голову, если бы мать ей не запрещала.

Когда мы во время прогулки по району, где живет Захра, проходим мимо небольшой овощной лавки, где выставлены на продажу пыльные апельсины, морковь и яблоки, она с гордостью упоминает, что в прошлом году здесь состоялась драка, в которой она играла центральную роль. Она шла по улице вместе с одной из своих младших сестер, и они услышали за спиной свистящий звук: кто-то пытался привлечь внимание младшей сестры: «Ссст, ссст, ссст…» Девочка наклонила голову и попыталась ускорить шаг, но Захра не собиралась молча спускать оскорбление. Она обернулась и заорала на юного обидчика:

– Позор тебе – позор, говорю я! У тебя уж почти борода выросла, а ты с ребенком заигрываешь!

Поначалу казалось, что подросток оторопел. Он даже сделал пару шагов назад. Но потом подобрал с земли камень и швырнул в Захру. Она пригнулась, и камень попал в машину позади нее. В ярости Захра перешла к решительным действиям. Она лягнула подростка в живот и попыталась нанести ему удар кулаком в лицо. Парень упал на землю, но ухитрился бросить в нее второй камень. Этот угодил в боковое зеркало припаркованной машины. Когда на шум прибежали два полицейских из парка, Захра объяснила, что произошло. В глазах ее был гнев, в сердце пылало пламя, когда она произносила эти слова: юноша старшего возраста неподобающе повел себя по отношению к ее сестре, которой было всего 12 лет.

Полицейские согласились с возмущением Захры и полностью разделили его, мельком взглянув на младшую сестру: та была подобающим образом одета в черное, аккуратно приколотый заколками платок покрывал всю голову. Ее нельзя было заподозрить в том, что она спровоцировала молодого человека на подобный поступок. Придя к такому выводу, полицейские принялись избивать подростка. К ним подключился и местный лавочник. После нескольких пинков и ударов кулаками они потащили оскорбителя прочь, в направлении полицейского участка. Ночь ему предстояло провести в камере.

Когда Захра досказывает свою историю, я в поисках подсказки поворачиваюсь к Сетарех, которая заполняет смысловые пробелы:

– Такова роль старшего брата – защищать честь младших сестер. Брату следует бросать вызов тем, кто грубит им.

В данном случае в роли старшего брата выступает Захра. Юные девушки, по мнению Захры, не должны иметь никаких контактов с юношами, пока не будут помолвлены или замужем. Больше всего брату стоит опасаться того, что его сестра влюбится в какого-нибудь парня по собственному выбору. Такое увлечение может окончиться для семьи катастрофой. После этого девушка будет запятнана и непригодна для брака.

Молодым людям нельзя верить, говорит Захра. Они могут давать девушкам обещания, а потом брать свои слова обратно, когда девушка уже опозорена и запятнана тем, что разговаривала с парнем, и таким образом даст повод для подозрений в том, что мысли ее уже нечисты.

Я задаю Захре вопрос, чтобы убедиться, что поняла все правильно:

– Значит, девушки не должны водить дружбу с парнями, пока не выйдут замуж?

Она отрицательно качает головой. Ни в коем случае.

– Но ты-то с парнями тусуешься?

– Только со своими соседями.

Несмотря на то, что Захра играет сверхзаботливую мужскую роль по отношению к сестрам, никакой лояльности к другим парням в ней нет и в помине. Она – не одна из них; она презирает их отношение к девушкам.

Есть очевидная двойственность в том, как она себя воспринимает, и в том, как распределяет свои разные личины по задачам и чертам:

– Когда я поднимаю тяжелый ковер, соседи говорят, что я сильная. Тогда я чувствую себя парнем. Когда я убираю дом, я чувствую себя девушкой. Потому что знаю, что это – женское дело.

Именно Захра является самым мобильным членом семьи. Она бегает по всем поручениям, к портному и на базар. Она заполняет тяжелые газовые баллоны и приносит их домой. Ее мужская сторона – физическая.

– Парни сильнее девушек. Они могут делать что угодно, и они свободны. Когда я была маленькой, меня все били, и я плакала. Но теперь, если кто-то пытается меня ударить, я отвечаю ударом. Когда я играю в футбол и в чем-то ошибаюсь, на меня орут. А я ору в ответ.

– Как ты думаешь, почему ты ощущаешь себя и парнем, и девушкой?

– Мать всегда говорит мне, что я девушка. Но соседи называют меня парнем. Я чувствую себя и тем, и другим. Люди видят во мне и то, и другое. Я рада, что я и то, и другое. Если бы моя мать никому обо мне не рассказывала, никто бы и не знал. Тем, кто меня не знает, я представляюсь как Навид.

Это имя, которое означает «хорошая новость».

– Как ты хочешь, чтобы мы тебя называли?

Она пожимает плечами. Было бы невежливо требовать чего-то от гостей.

У Захры есть очень четкое представление о том, что разделяет парней и девушек. Самое главное, объясняет она, это то, как они живут своей жизнью.

– Девушки наряжаются. Они пользуются косметикой. Парни – они попроще. И я такая. Я терпеть не могу длинные волосы, как носят девушки. Мне пришлось бы запасаться терпением, чтобы расчесывать их, мыть… И девушки слишком много болтают. Они сплетничают, понимаете? Мужчины тоже много говорят, но не так много, как женщины. Женщины вечно сидят в четырех стенах и говорят, говорят, говорят… Это их основное занятие. Потому что у них нет никакой свободы. Они не могут выходить из дома и заниматься разными делами, поэтому они только и делают, что болтают.

Ненадолго умолкнув, она продолжает:

– Ненавижу головные платки. Ненавижу их надевать. И длинные юбки. И лифчики. Я отказываюсь их носить.

Ее щеки снова вспыхивают румянцем, и челка падает на глаза, когда она отворачивается в сторону.

– Девушкам нравится иметь красивые дома, украшать их изнутри и снаружи, – продолжает она. – Парням наплевать на дома и на разговоры о том, как бы их украсить. Мужчины все равно уходят из дома и идут на работу. Есть занятия, которыми любят заниматься женщины: готовить, убирать, наводить красоту. Ходить на свадьбы. Мода, опять же. Мужчин все это не интересует.

Мужчины, напротив, любят быстро ездить на машинах, тусоваться с друзьями и драться. Захра описывает эталон мужчины как нынешнего кабульского любимого телегероя: это Джек Бауэр из сериала «24». Для нее и других парней района этот американский экшен-герой символизирует настоящего афганца. Истинного воина. Мотив воздаяния присутствует в каждой серии: когда героя избивают до полусмерти, он снова поднимается на ноги и защищает свою честь. Как и любой афганец, в представлении Захры, он никогда не боится смерти. И никогда не перестает сражаться.

Я прибегаю к дешевой уловке:

– Значит, парни лучше девушек?

Захра мотает головой. Ничего подобного!

– Девушки умнее парней, потому что больше работают по дому и больше умеют. Мужчины подходят для других занятий. Они тоже умны, но умений у них меньше. Женщины способны выполнять любую работу, которую могут делать мужчины. Я это знаю, потому что сама это делаю. А вот мужчины не могут выполнять женскую работу.

В превращении консервативного старшего брата в довольно прогрессивную девушку-подростка есть своя логика:

– Знаете, все женщины могут быть мужчинами. Как я.

С этим трудно спорить.

Мы приближаемся к песчаному карьеру, где несколько молодых парней собрались вокруг трехколесного мотоцикла, который сдается напрокат. Захра хочет прокатиться. Она широким шагом подходит к главному в этой компании и сует ему в ладонь пару монет. Оседлав мотоцикл, она начинает на высокой скорости описывать вокруг нас петли. Ветер бьет ей в лицо, и на нем появляется широкая улыбка. Когда она проносится мимо нас, волосы ее взметаются во все стороны, и она для пущего эффекта привстает над седлом. Когда я ее фотографирую, соседский мальчишка кричит, обращаясь к Сетарех:

– Скажи ей, чтобы не считала себя парнем! Она девушка.

Слезая с мотоцикла, Захра говорит, что этот парнишка – ее друг и что беспокоиться не о чем. Он знает ее тайну, но обращается с ней как с приятелем.

– Если кто-то меня ударит, он меня защищает.

– А на тебя нападают?

– Случается.

В действительности свобода передвижения Захры в последнюю пару лет стала более ограниченной. Она ощущает растущую изоляцию. Девушки начали ее стесняться, а молодым парням нравится ее задирать. Она больше не чувствует себя в полной безопасности в своем районе, где все больше людей начинают видеть проблему в том, как она выглядит. То, что некогда было свободой под прикрытием, теперь становится тонкой провокацией для тех, кому известен секрет. А в последнее время, похоже, таких прибавилось. Захра подозревает, что некоторую роль в этом играет ее мать: раньше семья хранила ее тайну, но в последние годы мать неоднократно пускала в ход просьбы, мольбы и требования, чтобы Захра выглядела более женственно. Пора ей, говорит мать, становиться девушкой и воспитывать в себе женское начало.

Но Захра по-прежнему сопротивляется. Ее не такие уж великие свободы урезают, но в ее представлении это все равно лучше, чем быть женщиной. Мысль о том, что ей придется повторить жизнь своей матери, обзаведясь мужем и длинной вереницей детей, кажется ей абсурдной и пугающей.

Когда мы усаживаемся под деревом в парке, Захра внезапно умолкает, когда мимо проходит ее учитель пуштунского и одаривает ее долгим взглядом. Женщины-учителя в школе, где учится Захра, никогда не комментировали ее внешность. Они видели, как она надевает головной платок – обязательную часть школьной формы, – поднимаясь по ступеням в класс, и срывает его, едва ступив за порог школы. Но недавно учитель пуштунского сказал Захре, что то, что она делает, неправильно, и что для нее позорно не выглядеть как девушка и не ходить постоянно с покрытой головой.

Как и в отношении многих общественных вопросов и правил, диктующих людям, как им жить, муллы в Афганистане придерживаются разного мнения о том, говорил ли Аллах что-нибудь относительно бача пош. Одеваться в одежду другого пола – не преступление, но такой поступок может рассматриваться как грех. Согласно одному исламскому хадису{67}, пророк Мухаммед «проклял мужчин, уподобляющихся женщинам, и женщин, уподобляющихся мужчинам», и постановил «изгонять их из домов».

Моисей говорил нечто похожее во Второзаконии, 22:5: «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий делающий сие». И все же интерпретация обоих этих пассажей, которые могут быть расценены как осуждение переодевания в одежду противоположного пола, в среде религиозных ученых неоднозначна. На самом деле, возможно, у Бога и пророков не было никаких реальных возражений против кросс-дрессеров любого пола. Заметим, что эти писания говорят о «мужчинах» и «женщинах» – а не о мальчиках и девочках.

Однако в Афганистане ссылаться на ислам может кто угодно, в любое время, с любой целью. Каков бы ни был вопрос, человек может процитировать подходящие туманные хадисы, которые, как говорят, представляют тысячи высказываний (нередко противоречивых) и жизненных событий пророка Мухаммеда, или привести свое воспоминание о том, что когда-то сказал какой-то мулла. Такие определения (что считать исламским, а что нет), причем с абсолютной уверенностью, вольно дают и молодые, и пожилые афганцы, и обладатели университетских дипломов, и те, кто подписывает документы лишь отпечатком большого пальца. Непрестанные ссылки на догмат заставляют многих афганцев уверовать, что любое навязываемое им новое правило надо обязательно исполнять, чтобы быть «добрым мусульманином».

Губительная «уловка-22»[6] в Афганистане заключается в том, что сто́ит кому-то сослаться на Аллаха, пророка Мухаммеда, Коран или вообще что бы то ни было, имеющее отношение к исламу, как любой, кто подвергает сомнению это заявление, получается, потенциально сомневается и в Аллахе. А раз так, его (или ее) можно заподозрить или обвинить в богохульстве. Чтобы избежать этой потенциальной опасности, большинство противоречивых и временами путаных толкований ислама остаются в Афганистане неприкосновенными. Коран можно прочесть многими способами{68}, и это могут сделать даже те, кто просто умеет читать, а ведь существуют еще тысячи хадисов, используемых для выражения различных правил. Так что объем материала для интерпретации исламских законов в том или ином контексте огромен, по словам ученых.

Поскольку у мусульман нет организованного духовенства, само звание муллы доступно для любого{69}, кого считают обладателем каких-либо религиозных полномочий. Муллой может стать и неграмотный крестьянин, выступающий как религиозный лидер деревни. Учитывая, что муллой может быть человек, объявляющий новорожденную девочку сыном с целью помочь семье, в которой нет сыновей, некоторые религиозные лидеры не только одобряют бача пош, но и поощряют и принимают их, когда это считается необходимым.

Захра не знает никаких конкретных исламских правил, касающихся вопроса, кому какую одежду носить; не знает она и тех или иных интерпретаций таких правил. Но она верующая мусульманка, она молится, и она ответила своему учителю то, что имело для нее смысл: «Это мое тело, и вам следует оставить меня в покое».

Учитель что-то неодобрительно пробормотал и ушел, но некоторые девочки в школе были ошеломлены тем, что Захра осмелилась возразить учителю-мужчине в религиозном вопросе. Некоторым ученицам родители после этого велели держаться от Захры подальше.

И все же Захра обрела определенную популярность по одной веской причине: разговор с ней – это самое близкое подобие разговора с юношей-сверстником, которое могут позволить себе многие ученицы чисто женской школы. Временами они позволяют Захре воплощать собой их фантазии о кинозвездах, щиплют ее за щеки, перешучиваясь друг с другом: мол, она «такой милый парень». Порой какая-нибудь хихикающая девчонка решается завести игру чуть дальше, прося Захру взять ее за руку и объявить, что они помолвлены.

Захра не в восторге от подобных игр, но все же подыгрывает подругам, чтобы не обрекать себя на еще большее отчуждение.

Когда мы в один из дней выбираемся из машины, Захра приветствует нас, сидя на велосипеде. Улыбаясь и махая рукой, она подбегает к машине и открывает дверцу с моей стороны. Когда она наклоняется ко мне, я инстинктивно делаю то же самое и трижды целую ее в щеки в традиционном афганском приветствии – раньше, чем успеваю осознать свою ошибку. Это приветствие используется в основном людьми одного пола. Возле другой машины стоят трое мальчишек и смотрят на нас. Я прошу прощения у Захры, которая держится очень вежливо: подумаешь, не проблема. Я совершенно забыла о ритуале, который мы к этому времени довели почти до совершенства: твердое рукопожатие, за которым следует американское «дай пять», причем у Захры оно неизменно получается ловче, чем у меня.

Мы входим в дом. Мать Захры, Асма, приготовила потрясающий обед. Она и отец Захры, Самир, хотят поблагодарить нас за интерес, проявленный к их дочери. По такому случаю Асма два дня стояла у плиты, и на столе появляется большое сервировочное блюдо жареного риса с ломтиками моркови и лука, кусочками мяса и изюмом, а также со специальными сушеными травами, присланными из Андхоя и прячущимися в рисе, – это плов в узбекском стиле.

Корма совершенно роскошная: целая курица, приготовленная в томатном соусе. Манты – это тщательно сложенные клецки с мясным фаршем внутри, сваренные с луком на пару в мантышнице. Есть еще большое блюдо мелко нарезанных помидоров, огурцов и лука, перемешанных с густым майонезом. Вся еда приготовлена на дорогом растительном масле, используемом для особых случаев, с метками «США» и «с повышенным содержанием витамина А». Это один из продуктов Всемирной продовольственной программы, который открыто продается на базарах, и считается, что оно лучше пакистанского.

Десерт уже выставлен на стол; это фирини, сливочная версия рисового пудинга, покрытого дрожащим ядовито-зеленым желе. Рядом с подсыхающими апельсинами и потемневшими бананами выстроились банки с «пепси». Фрукты – редкое лакомство из Пакистана.

Самир – в превосходном настроении, по-прежнему одетый в сильно выношенную летную форму цвета хаки, – сегодня пораньше ушел с работы: он пилотирует вертолеты военно-воздушных сил Афганистана. Он качает на одном колене свою младшую 14-месячную дочку. Малышка одета в красный комбинезончик, волосики у нее редкие; ни один сторонний наблюдатель с уверенностью не определит ее пол, если не назвать его прямо.

Одевать маленьких мальчиков в голубое, а девочек в розовое – это маркетинговый трюк, изобретенный в Соединенных Штатах в сороковые годы XX века{70}. До этого всех детей одевали в основном в белое, с кружевами и оборочками. На самом деле розовый считался скорее мужским, огненным цветом, пока ему не назначили роль цвета-определителя для младенцев женского пола.

Трехлетний мальчик пытается вскарабкаться на второе отцовское колено, но его мягко ссаживают. Другие дети носятся вокруг стола; они еще маленькие, чтобы сидеть вместе со взрослыми, но уже довольно большие, чтобы заслужить место на чьих-нибудь коленях. И все равно Самир уделяет каждому щедрую долю внимания. Он так и лучится улыбкой, разговаривая о своих детях:

– Я так счастлив, что у меня большая семья! Мечта любого родителя – чтобы его дети подарили ему внуков. А если у человека нет детей, это проблема. Мне повезло.

Самир улыбается Асме. Девять выживших детей – это больше среднестатистических шести у афганской женщины. Пятнадцатилетняя Захра – третья, у нее четыре сестры и четыре брата.

Асма и Самир приходятся друг другу двоюродными братом и сестрой, брак у них договорной. По словам Самира, «это был выбор наших родителей с обеих сторон. И выбор Асмы».

Асма протестующе восклицает:

– Не-не-не! Это ты сто раз приходил в мой дом и говорил, что хочешь на мне жениться.

Самир хмыкает:

– Да ты сама хотела выйти за меня замуж – я до сих пор храню твои любовные письма! – он поворачивается ко мне: Асма находила его неотразимым, неужто это так трудно себе представить? – Я покажу вам свою фотографию в юности, и вы увидите, что я был очень красив.

Он тут же себя поправляет: им повезло еще и в том, какой выбор сделали за них родители. Остальные браки не похожи на их брак. Однако большая семья была инициативой Асмы.

– Это все ты виновата, – ухмыляясь, бросает Самир жене. – Может, еще одного хочешь?

Она заговорщически усмехается в ответ. В семье уже есть четыре сына, и ее задача более чем выполнена.

– Я же говорил тебе, что фабрика закрыта! Я повесил на нее замок!

Их младшая дочка – незапланированный ребенок. Когда Асма пошла к врачу с больным горлом, выяснилось, что у нее три месяца беременности.

Самир покатывается от хохота, когда вспоминает об этом сюрпризе, и начинает вилкой накладывать рис на свою тарелку. Еще один ребенок – это было бы тяжко. Они уже почти «переросли» свою квартиру, а переехать в другую не могут себе позволить. Эту они сняли у богатого родственника, когда вернулись из Пешавара после падения Талибана. В Пакистане они жили неплохо: там у семьи был свой маленький ковровый бизнес. Но в те годы Самир не мог летать, и это было для него почти невыносимо. Он никогда не был прирожденным торговцем коврами, как его родственники.

Асма переживает за свою дочь, переросшую пору бача пош:

– Поначалу у меня родилось только две дочери, и когда Захра захотела носить мальчиковую одежду, я была рада. Мне это нравилось, поскольку тогда у нас не было сыновей. – Она нерешительно замолкает, потом продолжает: – А теперь мы даже не знаем…

Самир соглашается, что пришло Захре время меняться:

– Я тысячу раз говорил ей, что нужно покрывать себя длинной одеждой и отпустить волосы. Но она говорит, что это ее собственный выбор. Она сейчас вытянулась, стала даже выше старших сестер. Она отказывается. Может быть, в ней есть что-то от меня, – говорит он с ноткой отцовской гордости.

Асму не веселят мужнины уступки в вопросе внешности Захры, и она с жаром убеждает Самира, что теперь в том, как выглядит их дочь, есть некая неправильность.

Я говорила Асме, что мы уже встречали немало девочек, подобных Захре, хотя до сего дня все наши знакомые были младше ее. А как с этим обстоят дела на Западе, интересуется Асма, прося меня объяснить, каковы универсальные правила относительно внешности женщин.

– Если вы идете по улице в своей стране и видите девушку с короткими волосами и похожую на парня, считаете ли вы это постыдным?

Видя, что Захра вся превратилась в слух, я тщательно взвешиваю свои слова:

– У нас девушки с короткими стрижками и в брюках – явление очень обыденное, и это не считается постыдным.

Асма не удовлетворена:

– Но вы-то сами что думаете?

– Я встречала здесь немало девочек, которые живут как мальчики, – говорю я, пытаясь отыграть мяч обратно. – Это личный выбор каждой семьи. Но я не могу с уверенностью сказать, полезно ли это для девочек – или это проблема. Возможно, и то и другое?

Но психологические последствия Асму не интересуют. Ее больше беспокоят социальные.

– Возможно, в афганской культуре это будет позорно – теперь, когда Захра стала старше.

Асма умолкает. В последнее время она много думает об этой проблеме. Но на сей счет в учебник не заглянешь; и пока Захра определенно не выглядит как женщина. По какой-то причине она развивается не так быстро, как сестры, хотя и не выходит за пределы физической нормы. Асма объясняет:

– У нее есть то, что и у других девушек.

Захра ошеломленно поднимает глаза на мать:

– Зачем ты об этом им говоришь? Это личное дело!

Асма закатывает глаза. Это же правда, что она – женщина, так что здесь постыдного?

– На мой взгляд, ничего особенно плохого в этом нет, – продолжает Асма, словно разговаривая сама с собой. – Она же не бреет голову или еще что… Да, она носит брюки и короткую стрижку. Но она не очень мужеподобна. Захра – это нечто… среднее, как мне кажется.

Отец Захры лишь качает головой. В сущности, он не одобряет выбор Захры в одежде и прическе, но, поскольку его весь день нет дома, ему трудно это контролировать. Сегодня его дочь одета в свой обычный наряд, состоящий из брюк и мешковатой рубахи. Отец, кажется, не против. Но, поглядывая одним глазом на Асму, он объявляет, что Захра не относится к матери с должным уважением. И они больше не разрешают ей выходить на улицу по вечерам. Самир всегда считал привилегией возможность иметь в семье дополнительного сына, пусть даже Захра теперь стала немного старше. В этом все равно есть преимущества: она может бегать по поручениям и выполнять другие более трудные задачи, указывает он, как бы защищая и себя, и Захру.

Его воззрения по поводу брака и семьи распространяются на всех дочерей, включая Захру: каждой афганке следует вступить в брак и иметь детей. Это естественный ход жизни. Рано или поздно это случится. Но он признает, что ее нынешний внешний вид сбивает его с толку.

– Я постоянно напоминаю себе, что на самом деле она – моя дочь. Но она настолько превратила себя в мальчишку, что я часто забываю об этом.

Он снова хохочет. Его дочка – немного бунтарка, как и он сам. Захра улыбается, низко наклоняясь над тарелкой с мантами.

Потом Асма приносит показать свою фотографию, на которой она в образе гламурной, нарядной, молодой замужней женщины. Она, одетая в бледно-голубое платье, серьезно смотрит в камеру, а рядом с ней на диване сидит крохотная Захра. На этой фотографии Захре едва ли два года, она в джинсах и темной маленькой джинсовой курточке, с короткой стрижкой. «Все по ее собственному выбору!» – восклицает Асма. Поскольку у Захры в то время не было старших братьев, этот наряд, должно быть, был куплен специально для нее. Повторюсь: каждый бача пош был результатом желания родителей иметь в семье сына.

Когда Асма раскрывает историю своих беременностей, правда потихоньку выплывает наружу. После рождения Захры следующая ее беременность окончилась выкидышем на позднем сроке. Это должен был быть мальчик. Еще через год она преждевременно родила сына, который умер. После рождения трех выживших дочерей и двух умерших сыновей Асма ощущала все растущее отчаяние. «Пожалуйста, пожалуйста, о Аллах, даруй мне сына», – молила она. Ей нужна была удача, чтобы подкрепить свои молитвы. Родственники подбивали Асму снова забеременеть.

Родственницы призывали Асму попробовать такую же тактику бача пош. Да и какой от этого вред, подумала она. Другим же помогло. Кроме того, ей легче было одевать Захру как мальчика, чтобы она могла ходить повсюду с двоюродными сестрами. Если помимо всего прочего это сулило магические преимущества, получился бы хороший бонус. Так что еще до своего второго дня рождения Захра стала сыном в семье.

К тому времени, как ей исполнилось шесть, она пыталась сама стричь себе волосы – или, точнее, брить голову – и отказывалась играть с другими девочками. Старшая кузина Захры, та, что была прежним бача пош, перебралась в Европу, где и живет теперь с мужем и тремя детьми. Она предостерегла Асму, что обратный путь к женственности будет очень трудным. Но после Захры Асма родила четверых сыновей, и все они выжили, так что в ее мнении никто не может опровергнуть силу магии бача пош.

Есть и дальнейшие эмпирические доказательства преимуществ такого положения для этой семьи. Превращать девочек в мальчиков – это практика, которая подарила семье множество сыновей на протяжении многих поколений, если верить седовласой матери Самира, которая однажды приходит в гости. У этой семьи имеется долгая история сильных женщин, которые принимали на себя мужскую роль, как во внешности, так и в жизненных задачах. С точки зрения бабушки, в том, чтобы Захра оставалась бача пош до самого замужества, нет никакой «темной стороны». Прапрабабка Захры тоже одевалась как мальчик и долгие годы жила как молодой мужчина.

Эта прапрабабка ездила верхом, точь-в-точь как прославленная воительница Малалай Майвандская{71}, афганская Жанна д’Арк, которая помогла изгнать британскую армию из Афганистана в 1880-х годах. Предшественница Захры занимала престижный мужской пост земельного инспектора во времена правления короля Хабибуллы, когда женщины-стражи, изображенные на фото, принадлежащем Нэнси Дюпре, тоже одевались в мужскую одежду. Она вышла замуж в 38 лет и родила четверых детей. К тому времени она снова переоделась в женское платье, продержавшись в роли мужчины дольше, чем большинство других. Но ей определенно не причинило никакого вреда то, что она много лет жила как мужчина, говорит бабушка Захры.

Найти подходящего мужа для бача пош тоже никогда не было проблемой, насколько ей известно. То, чтобы немного дольше пожить мужчиной, для этой семьи не в диковинку; потом будет сколько угодно времени выйти замуж. Афганцы узбекского происхождения – либеральные, независимые люди, которым наплевать, что о них думают другие, говорит бабушка. Она поддерживает своего сына в том, что он не старается жестко навязать Захре обратное преображение прямо сейчас, и не понимает, зачем Асма так суетится по этому поводу. Со временем Захра выйдет замуж, как и все остальные. Она в этом уверена.

По мнению бабушки, в бача пош есть нечто характерно афганское:

– Это наша давняя традиция. Афганских девочек одевали как мальчиков, когда огнестрельного оружия не было и в помине, одни только луки и стрелы.

Она никогда не читала об этом в книгах, но все слышали легенды о девочках, которые росли как мальчики, а впоследствии вели отважную и необыкновенную жизнь как женщины. И, добавляет она, это была не только бесстрашная Малалай, которая прогнала захватчиков. И до, и после Малалай были другие афганские воительницы; в детстве бабушка много раз слышала рассказы о них.

По словам бабушки, для того чтобы производить на свет сыновей, тоже использовались различные уловки.

– Наши матери рассказывали нам о бача пош, а потом мы рассказывали о них собственным семьям, – говорит она. – Это было еще до ислама в Афганистане. Мы всегда знали об этом.

«До ислама» означает{72} до VII века, то есть больше 1400 лет назад. Ислам – лишь позднейшая из религий, утвердившаяся в Афганистане, где раскопки Луи Дюпре обнаружили поселения, возраст которых насчитывает до 35 000 лет, и где современное разведочное бурение на нефть и газ то и дело обнаруживает свидетельства существования древних цивилизаций. Завоеватели, приходившие через горы с разных сторон, приносили с собой новые религии, практики и верования. Одни были стерты с лица земли теми, кто пришел позже, а другие остались и по сей день. Афганистан, который, по мнению антропологов, был одним из мест пересечения между Востоком и Западом, в действительности повидал большинство известных верований (нередко терпимо к ним относясь), равно как и приток поборников таких вероисповеданий, как буддизм, индуизм, иудаизм и христианство. Даже в период прихода и доминирования ислама меньшинства в Кабуле свободно практиковали другие религии вплоть до 1980-х.

Однако в десятилетия войн с каждой волной беженцев самые образованные афганцы обычно уезжали первыми, и с каждым переселением деревенских жителей в городские области в общество проникали более консервативные элементы, принося с собой из далеких провинций более строгие нормы, всеобъемлющие племенные обычаи и правила.

Я, наконец, поняла, что бабушка Захры пытается подтолкнуть меня в том же направлении, что и группа медиков доктора Фарейбы. Только они не говорят этого вслух. Они говорят о совершенно ином времени. Эта пожилая женщина попросту не могла назвать вещи своими именами: верования и практики, направленные на рождение сыновей и сложившиеся во времена, предшествовавшие исламу, по-прежнему более чем живы в одной из наиболее консервативных мусульманских стран на земле! Значит, след афганских бача пош может уходить гораздо глубже, чем во времена Талибана или даже прапрабабушки Захры.

Глава 9

Кандидатка

Азита

Она «примеряет» перед зеркалом несколько разных лиц. Нахмуренные брови и сжатые челюсти читаются как решительная. Сжатые губы – мудрая, серьезная. Скользкий шелковый платок нуждается в еще одной булавке; он то и дело соскальзывает на бледный тональный крем на лбу.

Сегодня ее будут фотографировать.

Гостиная Азиты стала штаб-квартирой кампании за «львицу Бадгиса»: это прозвище дали ей сторонники на предыдущих выборах, и его же она приняла для плакатов, лоббируя свое переизбрание в 2010 г. Это ее прозвище – не такой уж и тонкий намек на легендарного Ахмад-шаха Масуда{73}, моджахеда, который сражался с Советами, «льва Панджшера». Впоследствии он выступал и против правления Талибана заодно с Северным альянсом, пока его не убили.

Когда Азита выходит из ванной комнаты, ее встречают мольбы купить щенка: девочки только что видели щеночка в мультике. Она говорит им, что не знает, что подумают соседи: ведь держать домашнюю собаку – это так по-западному. Здешние собаки – дикие. Но она обещает подумать об этом, если все они пойдут играть в своей комнате. Небольшой спор по поводу того, кто будет пользоваться ноутбуком Азиты, уже завязался между Мехран и одной из ее сестер. Когда Мехран дает сестре пощечину, в ответ она слышит угрозу:

– Если ты еще раз так сделаешь, – говорит Мехрангис, искоса бросая взгляд на фотографа, а потом обратно на Мехран, – я больше не буду называть тебя своим братом.

При этих словах Мехран отступает, а мать вздыхает у нее за спиной. Азита извинительно улыбается фотографу и его помощнику, которые устанавливают в гостиной большой, похожий на театральный, прожектор на металлическом треножнике. Муж Азиты, с ног до головы одетый в белое, изо всех сил старается быть хорошим хозяином, подавая чай, а потом с трудом передвигая по полу туда-сюда большой пластиковый вентилятор. Каждый из гостей получает по нескольку мгновений воздушного потока прямо в лицо.

– Это мой муж-домохозяин, – шутит Азита, обращаясь к молодому фотографу. Он отвечает ей ничего не выражающим взглядом.

Она позирует у выкрашенной в желтый цвет цементной стены, и фотограф несколько раз щелкает камерой. Процесс занимает всего пару секунд – и вот он уже правит фотографии на своем ноутбуке. Большинство из них не в фокусе или передержаны, из-за чего лицо Азиты получается плоским. Но это неплохо: коль скоро платок на месте, а на лице нет ни тени радости – сойдет. На лучшем снимке ее губы выдают намек на улыбку, но он уходит в брак: улыбающаяся женщина трактуется как фривольная и легкомысленная.

Азита выбирает одну фотографию, на которой она одета в таджикский халат, вышитый вручную, и другую, где на ней красный полосатый туркменский жакет. Ей нужно подыгрывать всем сторонам сложного этнического «лоскутного одеяла» своей провинции, одновременно сохраняя свое собственное аймакское наследие по отцовской линии (аймаки – это суннитское персидское племя, говорящее на хазарском диалекте). Родовая принадлежность всегда определяется по отцу, но, будучи меньшинством, которое долгое время одновременно игнорировали и преследовали, в родной провинции Азиты аймаки традиционно держались заодно с таджиками. Эта тенденция ей на пользу, поскольку таджики сформировали альянс со многими пуштунскими племенами Бадгиса.

Для Азиты этничность – это в основном напоминание о войне и афганских внутренних распрях. Любому, кто спрашивает о ее национальности, она обычно говорит, что она – афганка.

Слоган на ее плакатах – «Я борюсь за вашу лучшую жизнь». Эта идея развивается на аудиокассетах, которые она планирует раздавать: «Мне не нужна власть, и мне не нужны деньги в кармане. Я хочу лишь представлять вас и доносить ваши проблемы до нашего центрального правительства. Я хочу сделать так, чтобы ваш голос слышали в Кабуле».

Это продолжает ее первую избирательную кампанию. То, чего не хватает в Бадгисе, она попытается добыть в Кабуле. Это означает – на самом основном уровне – почти все. Жизнь в Бадгисе почти не изменилась с тех пор, как она жила там подростком. Если не считать немногих городков Бадгиса, где есть источники, большинство жителей провинции собирают снег и дождевую воду в ямы и используют их как запасы питьевой воды. Летом они проходят за водой большие расстояния и надеются только, что до них доберутся правительственные цистерны, заполненные питьевой водой. Теперь в том, что некоторые из этих большегрузов достигают Бадгиса, есть заслуга Азиты. И она выступает в роли посредницы между теми, кто зарабатывает себе на жизнь благодаря фисташковым лесам, и теми, кто продолжает их вырубать, чтобы обогревать свои дома.

Азита пытается донести до людей мысль о том, что она действует в рамках избирательного бюджета, составляющего всего 40 000 долларов, и происходит не из богатой семьи, а избирается как независимый депутат и никому ничем не обязана. Ее богатого соперника поддерживают несколько могущественных бадгисских бизнесменов, а Азита заручилась поддержкой лишь немногих фисташковых фермеров. Кроме того, она принимает офисные принадлежности и небольшие денежные взносы от афганского оборонного подрядчика в Герате и афганской фармацевтической компании; оба эти предприятия поддерживают и других кандидатов.

Бо́льшая часть ее избирательных взносов идет на ежедневную покупку еды для нескольких сотен людей в ее доме в Калайи Нау. Щедрое гостеприимство, которое должно включать и хорошую кухню, важно для кампании не меньше, чем политический «мессидж» кандидата.

Фотограф предлагает проделать дополнительную работу с одной из ее фотографий. Это особый прием, и он популярен у других кандидатов, с которыми случается работать, объясняет он. Он выводит на экран фото пустой трибуны со множеством установленных на ней микрофонов прессы. Изображение Азиты можно вставить сюда с помощью фотошопа, чтобы придать ее фигуре важности. Он сделал бы это бесплатно. Азита в нерешительности: у нее полным-полно настоящих фотографий перед микрофонами. Но почему бы нет? Если так делали другие… Она решает, что ей понадобится вся помощь, какую только удастся собрать.

Уплатив фотографу сто долларов наличными – как и во многих других нестабильных странах, доллар США остается здесь валютой, за которую можно купить почти все – Азита, готовясь к приходу следующего посетителя, выставляет на стол свежезаваренный чай и печенье. Утром этого дня ей позвонили из офиса ООН: их гендерное подразделение предложило провести с ней коучинг по ведению избирательной кампании. Азита не впервые слышит такое предложение, но за пять лет, проведенные ею в парламенте, все запланированные ими «посещения на дому» неизменно отменялись. Азита знает расписание кадровых ротаций в ООН лучше, чем многие: всякий раз, как раздается звонок оттуда, это оказывается новая женщина с чеканными формулировками, которая говорит, что хочет вступить в контакт, предлагая рассказать Азите об азах парламентской системы, важности участия женщин в выборном процессе и способах обретения большей уверенности в себе.

Спустя несколько часов – никто так и не приехал – раздается еще один звонок. В ООН объявлен «локдаун»[7], и сотрудники находятся в условиях жесткого «комендантского часа» после стрельбы из автомобилей в каком-то другом районе Кабула. Никаким «интернационалистам» не разрешается выходить за пределы укрепленных территорий, пока действует положение «белый город». Но местная служащая, помощница миссии, сможет приехать на следующий день, уверяют Азиту.

– Потому что, если застрелят афганку, это никого не волнует, – бормочет Азита, отключая телефон и разозлившись на тех, кого обычно привечает. – Все они говорят, что хотят помочь женщинам-политикам, но никогда не говорят, как именно. И потом никогда не перезванивают.

Точнее, ей кажется, что они никогда не доводят дело до конца.

Одно время Азита воображала, что у нее будет больше власти и, возможно, ее будут признавать как реального игрока на политической сцене Кабула. Но Бадгис со своим пуштунским меньшинством никогда не питал большого интереса к федеральной политике. В действительности она представляет маленькую провинцию, и ей не хватает могущественного родства и личного состояния – двух важнейших компонентов для того, чтобы делать дела в Кабуле. И еще она женщина – живая провокация для многих коллег, которые предпочли бы, чтобы ее вообще там не было. И все же она порой фантазирует о том, как станет министром внутренних дел.

Одна женщина-министр действительно есть: она руководит министерством по делам женщин, которое часто посещают иностранные делегации. Но те, кто рулит афганской политикой, уделяют ему мало внимания. Напротив, именно министерство внутренних дел нацелено на сохранение целостности страны, поскольку оно контролирует безопасность правительства, а также национальную политику и подразделение по борьбе с наркотиками. Проблема с любым мужчиной (а это всегда мужчина), занимающим этот пост, по мнению Азиты: он неизбежно кому-то чем-то обязан. Пусть Талибан не представлен в высшем руководстве Афганистана открыто, но неофициально многие политики тесно связаны в своих делах с Талибаном, а также с организованной преступностью. Выгодные соглашения дают возможность многочисленным известным чиновникам и избранным политикам заручиться и деньгами, и визами, чтобы уезжать в Дубай или в Европу на каникулы, а то и на более постоянное жительство. Многие политики считают это разумной предосторожностью и необходимой привилегией, на случай, если это правительство окажется таким же недолговечным, как и его предшественники в последние десятилетия.

Азиту расстраивает то, что иностранцы не прочь пообщаться с ней по «женским вопросам», но когда дело доходит до других тем, которые имеют одинаково большое значение и для женщин, и для мужчин, – например, как на самом деле устроено управление страной, – ни афганцы, ни иностранцы не проявляют особого интереса к ее мнению.

– Иностранцы думают, что помогают женщинам в Афганистане, но в этой помощи столько коррупции! – выпаливает она. – Сюда вливается столько денег, а мы по-прежнему страдаем. Они думают, что все дело в бурке. Да я готова носить две бурки, если мое правительство сможет обеспечить безопасность и власть закона! Я не против. Если это единственная свобода, от которой мне придется отказаться, я готова.

Следующий звонок оказывается угрозой, но не обычной «смертельной» разновидности. Вместо этого анонимный «доброжелатель» предупреждает: он намерен позаботиться о том, чтобы все в Бадгисе узнали, что она коммунистка, если только она не снимет свою кандидатуру с предвыборной гонки. Азита отключается и торопливо звонит отцу, называя ему номер сотового телефона звонившего, который высветился на ее дисплее.

Уподобление коммунистам или прозвание коммуниста – такое же тяжкое оскорбление в Афганистане, каким оно было прежде (а может быть, и до сих пор есть) в американской политике. Ярлык «коммунист» и по сей день переводится как «предатель» – это результат войны, в которой погибло около миллиона афганцев{74}. В сегодняшнем Афганистане он также имеет несколько дополнительных оттенков: «коммунист» – это оскорбительный намек на то, что ты не настоящий мусульманин, а довольно подозрительный, «западнический» персонаж, который пьет спиртное и не молится.

Политик обязан избегать обвинений в том, что он коммунист, или слухов о своих симпатиях к коммунистам, несмотря на то, что несколько известных бывших афганских коммунистов заседают в нынешнем парламенте. Их «незаменимость» объясняется тем, что другие их связи с властными и могущественными кругами обладают эффектом сведения на нет прежнего коммунистического ярлыка.

Разумеется, отторжение всего коммунистического «по умолчанию» не обходится без противоречий. Разражаясь время от времени гневными тирадами по поводу американцев – «новых оккупантов», – афганцы в Кабуле порой ностальгически вспоминают советскую эпоху, когда, как они говорят, был порядок, улучшение инфраструктуры и социальные программы, которые работали лучше, чем созданные амрикан, под каковым определением обобщают все иностранные государства, составляющие международную коалицию.

Кроме того, хоть русские и были оккупантами, кабульцы часто отзываются о них как о меньшем зле по сравнению с разрушениями и хаосом, которые пришли вместе с моджахедскими внутренними распрями. Однако та же самая неохотная похвала изредка отпускается и в адрес талибского правления, которое пришло на смену русским – и которое жители столицы, кажется, почти поголовно ненавидели, пока Талибан был у власти.

Отец Азиты, до которого она дозвонилась, уверяет ее, что выяснит личность звонившего и позаботится о том, чтобы подобные слухи не пустили корни. Он взял на себя роль ее советника и дублера руководителя избирательной кампании в основном ради собственного удовольствия. Он наслаждается своим неофициальным и добровольным статусом местного пресс-секретаря Азиты, а тот факт, что его дочь – член парламента, поддерживает репутацию Муртазы как мудрого старейшины, который способен давать советы и разрешать конфликты.

Именно Муртаза убедил мужа Азиты позволить ей снова вступить в избирательную гонку. Поначалу тот отнесся к этой идее с неохотой. Жизнь в Кабуле полна стрессов, жаловался он тестю, а непрерывный поток посетителей обходится недешево. Он предпочел бы сам содержать свою семью дома, в Бадгисе, вместо того чтобы все острее чувствовать себя слугой своей могущественной жены в Кабуле. Но в конечном счете он согласился с аргументами тестя о том, что стандарт их с Азитой жизни в Кабуле и образовательные возможности, доступные детям, намного превосходят то, что могла предложить провинция.

Азита благодарна отцу за поддержку. Она считает ее своего рода компенсацией за брак, к которому он ее принудил. Муртаза – человек суровый, говорит она, и редко демонстрирует какие бы то ни было чувства по отношению к ней, но она надеется, что он ею гордится. К счастью, теперь люди не могут жаловаться на несовершенство его дочери, поскольку Мехран играет роль столь обязательного для семьи внука.

Азита не говорит об этом вслух, но ее глубоко тревожит риск не быть переизбранной. Она боится не только более масштабных, более дорогостоящих кампаний своих соперников или клеветнических атак, которые, как она знает, не заставят себя ждать. Она боится и самой системы: бюллетени уже отпечатаны, и ее фамилия напечатана поверх номера другого кандидата, что создает дополнительную сложность для ее в основном неграмотных избирателей. Особенно она нервничает из-за подсчета бюллетеней: потребуется не один день, чтобы ящики с ними доехали до Кабула, и по пути они будут много раз переходить из рук в руки. Но ей совершенно необходимо выиграть – чтобы ее жизнь не соскользнула в прежнюю колею.

– Иногда я подумывала о смерти. Но о разводе – никогда, – говорит Азита о своих самых мрачных деревенских годах. – Если бы я рассталась с мужем, я лишилась бы детей, а у них не было бы никаких прав. Я не из тех, кто уходит.

В годы Талибана и Азита, и ее родители могли бы быть арестованы, если бы она бросила мужа. Вместо этого ее отец трижды созывал своего рода семейный совет, которым руководили старшие мужчины. Совет проводился согласно племенным обычаям, и Азите было позволено сообщать свои жалобы только через отца, а сама она стояла за дверью комнаты, где происходили переговоры между мужчинами. Всякий раз Азита поднимала вопрос о насилии со стороны мужа и свекрови. И всякий раз ее муж обещал старейшинам и ее отцу, что исправится.

В годы жизни в деревне она едва ли могла скрыть свою войну с мужем от детей; все они видели намного больше, чем хотелось бы Азите. Но прошло почти пять лет с тех пор, как их семья переехала в Кабул, и она говорит, что в их отношениях что-то изменилось, поскольку муж с тех пор ни разу не поднял на нее руку. Азита не считает себя незлопамятным человеком, но полагает, что прощать необходимо, чтобы жизнь как-то складывалась.

– Семья моего мужа очень бедна. Они не воспринимают женщину как личность. Он был под пятой у матери. Ничего другого он не знал и не видел, – объясняет она.

Так что же, ее статус парламентария направил мужа на новый путь? Могут ли возросшая власть и положение женщины прекратить домашнее насилие?

Она смеется над моим идеализированным предположением. Может быть. Но ей больше нравится более серьезное объяснение: он осознал, что был неправ. Азита полагает, что в это внесли свой вклад несколько факторов. В Кабуле он как ее муж получил более высокий статус. Поскольку дети его теперь росли в городской среде, могли учиться читать и писать, ему пришелся по вкусу образ современного мужчины. Азита всегда надеялась, что со временем они с мужем сблизятся и смогут быть партнерами, а не противниками. Она предпочитает не задерживаться на мыслях о том, что может случиться, если она проиграет выборы. Но признается, что у нее есть несколько причин, чтобы желать остаться в парламенте. И возможность как-то влиять на свою страну – лишь одна из них.

Азита искоса бросает взгляд на мужа, который завороженно смотрит матч по реслингу, транслируемый кабельным телевидением.

– Некоторые советуют ему взять третью жену.

Младшая дочь имеет большое значение в хрупком «карточном домике» Азиты. Поскольку Мехран играет роль сына, муж перестал давить на нее, требуя, чтобы она снова забеременела; по крайней мере, он не делает этого вслух, размышляя о возможности взять еще одну жену. У пророка Мухаммеда было несколько жен; обычному мужчине-афганцу дозволяется иметь до четырех жен{75}, в то время как у женщины может быть только один муж. Для афганца наличие нескольких жен – способ демонстрации богатства и престижа; в нем видят человека, который может себе позволить приумножить свои шансы на рождение отпрыска мужского пола. У многих мужчин – парламентских коллег Азиты, особенно у тех, кто хвастает многочисленной вооруженной охраной, не одна жена. А в ее собственной семье даже наличие двух жен создает достаточно трудностей.

В первый год после избрания Азиты в парламент первая жена – как Азита всегда ее называет – жила вместе с ними и своей дочерью в Кабуле. В их маленькой семейной квартирке, будучи семейной добытчицей с высоким официальным статусом, Азита установила множество правил, и их отношения, поначалу бывшие дружескими, разрушились, переродившись в неистовые скандалы. В конечном счете первая жена вернулась в Бадгис.

Теперь муж Азиты ездит в Бадгис раз в два месяца, чтобы побыть с первой женой и дочерью. Он немного этого стыдится, поскольку его могут заподозрить в том, что он бросил одну из жен. Он часто жалуется, твердя Азите, что они должны поскорее воссоединиться как семья. Но пока, благодаря Мехран, Азита обладает кое-каким влиянием в доме как мать его единственного сына. Она прагматична, как в политике, так и в семье:

– Мы здесь боремся за права человека и демократию, но собственного мужа я изменить не могу.

Однажды вечером, когда Азита завершает свой день и собирается начать ежедневный ритуал по накладыванию на лицо кольдкрема, я приступаю к ней с вопросом о Мехран. Рассказываю о Захре и о том, как та явно противится своему доставшемуся от рождения полу.

– Что время сделает с Мехран, когда та станет старше? Когда вы будете превращать ее обратно? – спрашиваю я. – И что будет, если это просто не получится?

– Не думаю, что возникнут какие-то проблемы, – отвечает Азита. – Не думаю, что общество создаст для нее какие-то проблемы. Я видела такое много раз и благодаря этому накопила немалый опыт. Эти девушки после обратного превращения становятся просто нормальными девушками. Я не видела ни одного неудачного примера.

– Как же она может не испытывать трудностей, когда впоследствии ей придется ограничивать себя в роли женщины? Как вы можете быть так в этом уверены?

Азита, улыбаясь, наклоняется ко мне:

– Откровенно говоря, может быть, стоит вам кое-что рассказать? Я и сама несколько лет была мальчиком.

Ну, конечно! Мне следовало бы догадаться.

В случае Азиты это был вопрос практический. Во времена своего кабульского детства она была старшей дочерью в семье, несколько лет состоявшей из одних девочек, пока не родился их младший брат. Бизнес в маленьком семейном магазинчике набирал обороты, и ее отцу требовалась помощь во второй половине дня. Кому можно было бы доверять больше, чем члену семьи?

Но это должен был быть мальчик.

Родители Азиты обратились к ней с вопросом, не хочет ли она сделать такой шаг. Они уже называли ее дома «маленьким менеджером», а теперь поинтересовались, не возьмет ли она на себя еще какую-то часть работы. Как же она могла отказаться? С точки зрения десятилетней Азиты, для нее это был шанс стать для своих родителей «лучшим сыном и лучшей дочерью» в одном лице. Она надела брюки, рубашку и пару кроссовок – и пошла работать.

Две длинные темные косы когда-то были ее гордостью, но, раз их отрезав, Азита больше по ним не скучала. Новая короткая стрижка днем была по большей части скрыта бейсболкой. Азита носила ее козырьком назад; ей казалось, что так будет круче – напоминает персонажей виденных ею западных фильмов. В магазине она стала мальчиком на побегушках, доставая с полок и принося товары, помогая покупателям. У нее не было специального мальчикового имени: Муртаза, отдавая ей приказания в присутствии посетителей, называл ее просто бача, или мальчиком. Магазин не закрывался до часу ночи, поскольку большинство людей ходят за покупками по вечерам. Среди самых популярных продуктов были домашний йогурт, который готовила ее мать, хлеб, выпечка, сыр и импортный чай.

Азита предпочитает думать, что время, проведенное в магазине, закалило ее характер. В школе ей говорили, что она красива и, может быть, чуточку слишком горда, но работа научила ее гибкости. Уже избранная капитаном школьной девичьей волейбольной команды, она была сильной и высокой девочкой, что здорово ей помогало, как в магазине, так и в уличном общении с мальчишками.

Ей очень нравилось то, что за ней стали меньше приглядывать: уже не было необходимости постоянно следить, как она одевается и разговаривает. Когда телесные признаки тебя не определяют, это позволяет расслабиться. Хотя «при русских» в положении городских женщин наметился некоторый прогресс, девушкам по-прежнему нужно было тщательно следить за своим поведением и одеждой в общественных местах, поскольку социальные нормы оставались неизменными.

Помимо всего прочего, маскировка под мальчика дарила Азите право доступа. Она могла действовать в любой ситуации, подходить к любой компании мужчин или парней, не подвергаясь пристальному изучению и не думая о том, как вести себя подобающим образом. Ее одежда, самое ее существо перестали быть препятствием. Было такое ощущение, что она стала естественнее вписываться в любой слой общества и ей всегда были рады. Она чувствовала себя особенной, и ей не нужно было никого избегать. Женщины и девушки сторонились ее на улицах, уступая дорогу. Это было волшебное ощущение.

Как-то раз она увидела, как парнишка ее возраста, лет тринадцати, прокрался в магазин и внезапно сунул под рубашку печенье. В своей роли мальчика-охранника Азита отреагировала инстинктивно – она бросилась к нему, схватила за руку и выволокла из магазина на улицу. Не выпуская его руки, она кулаком ударила мальчишку в живот. Тот сложился пополам и упал на колени. Краем глаза Азита заметила, что к ним бежит целая компания подростков, и поняла, что пора срочно ретироваться. Она наклонилась к воришке и прошептала:

– Я девочка. Но, думаю, я сильнее тебя. И я поколочу тебя еще крепче, если ты вздумаешь хоть раз сунуть сюда нос.

Потом она выпустила его и убежала обратно в магазин, ощущая лихорадочное возбуждение, которое не забудет никогда. Азита впоследствии еще пару раз видела этого мальчишку, всегда верхом на велосипеде; но он больше никогда не пытался войти в их магазин.

«Служба» Азиты в другой роли подошла к концу, когда отец однажды днем пораньше отпустил ее с работы. Ей в то время было почти 14 лет. Азита начала быстро расти; за считаные месяцы она сменила два размера одежды, и настал день, когда она пожаловалась на боль в животе. Слишком перепуганная, чтобы расспрашивать мать, на следующий день она узнала от одноклассницы, что́ с ней случилось. Никто из родителей ничего ей не сказал, но было очевидно, что они знают об этом событии, которое превратило ее в женщину детородного возраста. Отец дал ясно понять, что она больше не будет работать в магазине – и что ей больше не стоит бегать по улицам.

Азита протестовала против решения отца, но тот был тверд. Чтобы поощрить в дочери позитивное отношение к женственности, он принес ей в подарок ярко-голубое платье длиной до пят. Азита вспоминает, что оно было «красивым, дорогим и похожим на одеяния из волшебных сказок». Она терпеть его не могла. Поначалу ей было очень трудно в нем ходить. Она дважды падала, поскольку тяжелая ткань путалась в ее длинных ногах, но вскоре научилась ходить мелкими шажками. Впрочем, в любом случае далеко уйти Азита не могла, поскольку вторую половину дня теперь в основном проводила дома, как и другие приличные девушки-афганки. Импровизированный волейбольный турнир, который она организовала с друзьями, прошел без нее. По вечерам она смотрела из окна, как играют на улице другие дети. И больше никогда не носила ни бейсболку, ни джинсы.

– Вы когда-нибудь жалеете о том, что не родились мальчиком? – спрашиваю я. Мы сидим в уголке на полу, и тишину темной кабульской ночи за стенами дома лишь иногда нарушают звуки отдаленной перестрелки.

– Никогда. Все наши здешние конфликты создают только мужчины.

Но Азита уверена вот в чем: ей определенно не повредило то, что она провела какое-то время в мужском облике. «мальчишеские» годы помогали ей всю жизнь. Они сделали Азиту более энергичной и уверенной в себе, сделали ее сильной. Почти пять лет она могла открыто сидеть и разговаривать с мужчинами.

– Я их не боялась, – говорит она. И с тех пор уже больше никогда их не боялась. Эти короткие годы подарили ей одно из лучших воспоминаний. – Я получила и мужской опыт, поэтому никогда не стесняюсь, разговаривая с мужчинами. Теперь уже никто из мужчин не будет игнорировать мою волю. Никто не будет игнорировать мой талант.

– Значит, вы хотите, чтобы Мехран тоже получила такой опыт?

– Да. Именно опыт.

– Это нечто большее, чем просто эксперимент?

Ее взгляд начинает блуждать, а потом она медленно кивает.

– Не могу с вами не согласиться. Я буду очень тщательно готовить свою дочь к обратному превращению в девушку. Я была мальчиком только часть дня, а она остается мальчиком постоянно. Это другое дело. Я понимаю.

Ее голос становится чуть глуше.

– Так ли уж это необходимо? Не знаю. Не могу сказать. Мы применяем эту тактику уже больше года, и сплетни прекратились. Большинство людей считают, что у меня есть сын. Так что теперь – по крайней мере, для меня – положение улучшилось. Я дарю своей младшенькой вкус всей полноты жизни, понимаете? Я вижу, как она меняется. Теперь она стала намного активнее, гораздо живее. Она ничего не боится. И теперь мои гости уважают мою семью и моего мужа.

– Так что же вы знаете такого, чего не знают другие афганки?

Это легкий вопрос.

– Большинство моих избирателей – мужчины. В обществе доминируют мужчины. Все руководители – мужчины. И мне приходится разговаривать и общаться с ними. Конечно, на собраниях и в семьях я разговариваю и с женщинами. Но все решения по-прежнему принимают только мужчины. Старейшины. На мужских советах-шура, в деревнях. Так что мне приходится больше разговаривать с ними. Даже когда мне хочется поговорить с женщинами, я должна действовать через мужчин, чтобы получить их разрешение. И я знаю их язык; я знаю, как к ним подойти и заставить их выслушать меня. Составляя речи для избирателей, я понимаю, что придется говорить на мужском языке, даже когда я говорю о женщинах, чтобы мужчины велели своим женам голосовать за меня.

Язык мужчин, по ее словам, спокоен, прям и бескомпромиссен. Они всегда немногословны, никогда не вдаются в пространные разъяснения. Все, что она говорит, должно излучать властность и, в идеале, быть безэмоциональным. Женская же речь, наоборот, – сплошь нюансы и подробности. Как она выяснила, мужчины порой от этого теряются.

– А что, если Мехран подойдет к вам завтра и скажет, что хочет быть девочкой?

Азита возводит взгляд к потолку в молчаливом «иншалла»: на все воля Аллаха.

– Я не стала бы ее принуждать. Мы спрашивали ее, хочет ли она быть мальчиком, и она сказала: «Ага, конечно!» Но если бы она сказала мне, «я хотела бы снова стать девочкой», я бы с этим согласилась.

Для Азиты явление бача пош – не столько показатель предпочтения, оказываемого сыновьям, сколько симптом неблагополучного устройства общества. Однако в политике она работает с той реальностью, с которой приходится иметь дело. И порой, говорит она, нужно искать компромиссные решения, когда пытаешься постепенно изменить что-то масштабное. Азиту возмущает тот факт, что в ее стране сыновей предпочитают дочерям, но ей предстоит пройти долгий путь, прежде чем она сможет убедительно выступить в защиту той истины, что представительницы женского пола в Афганистане имеют не меньшую ценность.

Она верит, что ее решение в отношении Мехран, по сути, глубоко подрывное, поскольку однажды оно превратит ее дочь в женщину иного рода – в женщину, которая сможет продвинуть общество еще дальше вперед. Кажется, Азита слегка идеализирует реальность, но главный ее аргумент – собственное возвращение из Бадгиса снова в Кабул.

Азита прекрасно понимает, что кто-то может не соглашаться с ее материнскими решениями. И в то же время она бросает мне вызов:

– Да, для вас это ненормально. И я понимаю, что вам очень трудно понять, почему мать поступает так со своей младшей дочерью. Но я хочу вам сказать, что в Афганистане происходят такие вещи, которые на самом деле невообразимы для вас, жителей Запада.

Глава 10

Пуштунская чайная вечеринка

На другом конце города, в более фешенебельном районе, царственная женщина, одетая в изумрудно-зеленое платье в пенджабском стиле, чьи руки отягощены множеством золотых браслетов, полностью соглашается с этой мыслью. Опыт пребывания в роли бача пош следует рассматривать как полезный и познавательный опыт, укрепляющий характер.

Сакина недавно совершила хадж – паломничество в Мекку – и с гордостью описывает свое путешествие, пока ее дочери вносят в комнату стеклянные блюда со спелой сахарной дыней и яблоками, нарезанными ломтиками. Темно-красные портьеры с тяжелыми кистями придают всему оттенок розового сияния. Мы сидим на пышных коврах, облокотившись на парчовые подушки, выстроившиеся вдоль стен. Сакина – дочь пуштунского генерала из одной восточной провинции, и она ничуть не сожалеет о том, что росла как сын в семье под именем Наджибулла.

Сакина утверждает, что многие афганские родители полагают: бача пош – отличный жизненный тренинг для дочерей, даже если не считать его магических преимуществ. Именно в этом качестве она и служила: ее собственный отец взял себе жену, которая рожала только девочек. Он взял вторую, но злосчастный поток девочек не прекращался. Одна соседка догадалась о семейной проблеме и посоветовала матери Сакины, которая была второй женой и в тот момент ходила беременная Сакиной, представить своего будущего ребенка как сына в тот же день, когда он родится. И удача пришла: действительно, после Сакины следующим в семье родился маленький братик.

И все равно родители много лет воспитывали Сакину как Наджибуллу.

Отец-генерал учил ее стрелять из огнестрельного оружия и ездить верхом: для него не существовало таких навыков, для овладения которыми юный Наджибулла был бы слишком слаб или хрупок.

Изменение свершилось на большом званом вечере в семейном поместье в ее 12-й день рождения. Поводом для праздника был не сам день рождения Сакины, а ее становление как женщины. Менструации у нее еще не начались, но родители хотели позаботиться о том, чтобы она совершила обратную перемену как раз вовремя – перед наступлением половой зрелости. Приглашены были все их родственники. На садовый стол выставили еду и покупное печенье, а венчал трапезу большой торт в пастельных тонах. Это был день пиршества и праздника: забили барана и принесли в жертву; были и танцы. С лодыжки Сакины сняли браслет – точь-в-точь такой, какой носил ее младший брат, – и приготовили платье. Для совершения этого превращения ее отправили на материнскую половину дома, и перед гостями она появилась уже в желтом платье. Ей было велено торжественно пройтись по зале, чтобы все могли как следует ее рассмотреть. Присутствующие аплодировали и поздравляли ее.

– Вы были рады стать женщиной?

Сакина, которой сейчас за сорок, на миг задумывается. Не то чтобы она была не рада. Возможно, правильное слово было бы – растеряна.

– Со мной все было в порядке. Таково было решение моих родителей. Я больше не выходила на улицу с тех пор, как стала девушкой. Вот это меня действительно печалило. Я все время проводила в доме. К шестнадцати годам я уже вышла замуж, так что девушкой я пробыла всего три года, прежде чем стать женой.

Она смеется, вспоминая этот опыт.

– Я была не мастерица во всяких женских делах, вроде готовки и уборки. Но меня обучали родственницы мужа.

А вот ее отец адаптировался не так быстро.

– Я была его сыном; сыном он всегда меня и представлял. Я до сих пор остаюсь для него мальчиком.

Они по-прежнему обсуждают политику и войну, слово Сакины имеет вес даже в вопросах денег и финансов; это, говорит она, разговоры того типа, которые она редко ведет с мужем и никогда – со своей матерью. У Сакины не осталось никаких прошлых мыслей о том, как трудно стать женщиной; впрочем, не то чтобы у нее был выбор… Она, по ее собственным словам, стала превосходной матерью, у нее семеро детей – и мальчики, и девочки. Ее муж ведет прибыльный бизнес с американцами, так что жизнь этой семьи – вполне комфортная. Сакина повторяет, что считает себя счастливицей, кивая в сторону четырех дочерей, заглядывающих в комнату через порог.

Дерзкий парад красок и одежд, переливающихся горным хрусталем и блестками, заполняет комнату. Широкие шаровары и длинные легкие туники девочек щеголяют всеми цветами, от пурпурного до красного и лавандового, и когда они двигаются, раздается тихий звон. Эти наряды предназначены строго для ношения дома. Глаза их подведены сурьмой, чтобы подчеркнуть идеальные точеные черты – прямой нос, невозможно длинные ресницы и резкие, элегантные скулы.

Семья Сакины несколько лет жила на положении беженцев в Пакистане, пока в Афганистане правил Талибан, и девочки нахватались там кое-каких бьюти-хитростей. Они прекрасно сознают, что их внешность будет выгодным инструментом торга, когда их родителям придет пора приискивать для них хороших мужей. Девочки явно взволнованны: иностранные гости – редкие пташки, и почти всегда они приходят к отцу. Чуть ли не хором они приглашают нас с Сетарех остаться на послеполуденную чайную вечеринку с ее подростковой программой: сплетни и чистка перышек.

Девочка с большими серьгами в ушах и густыми бровями берет мою левую руку и кладет к себе на колено. Тоненькой кисточкой, обмакнутой в хну, она выводит изящные цветочные петли вдоль каждого пальца, быстро переходя на кисть и дальше вверх, на предплечье. Эти девочки – ровесницы Захры, но она предпочитает обсуждать фильмы о боевых искусствах и матчи по реслингу, а темы здешних разговоров – совсем иные.

До нас с Сетарех вскоре доходит, что единственное интервью, которое сейчас происходит, берут у нас. Когда в гости приходят еще несколько девочек-соседок, чтобы присоединиться к веселью, их общее число вырастает до восьми. И все они забрасывают меня вопросами.

Сколько мне лет, наверняка ведь больше тридцати? Каким кремом для лица я пользуюсь? Сколько у меня детей? Что, правда, ни одного? Они сыплют соболезнованиями и смакуют подробности моей несчастливой судьбы. Должно быть, родственники моего мужа очень расстроены – ведь я наверняка замужем? Нет? Девочки снова рассыпаются в сожалениях: как жаль, что никто не захотел меня в жены! Они всё понимают – известно, что такое случается с некоторыми девушками. Обычно с очень уродливыми или очень бедными. Их сочувствие распространяется и на моих родителей: должно быть, они крайне несчастливы, даже пристыжены тем, что у них такая старая незамужняя дочь. А родственники – им ведь наверняка ужасно стыдно?

К этому моменту я настойчиво пытаюсь высказать мысль о том, что, возможно, быть не замужем – это еще не полная катастрофа, но Сетарех чувствует необходимость вмешаться и немного повольничать с переводом. Она объясняет девочкам, что, как кажется лично ей, для моей семьи это действительно довольно трагично. Это признание вызывает выражение сострадания на всех окружающих меня лицах.

Когда Сакина выходит за порог комнаты, вопросы становятся острее: а на Западе я действительно разгуливаю по улицам почти голая? И действительно ли у меня «были связи» с тысячей мужчин? Их учитель Корана осторожно дал им понять, что каждая западная женщина с легкостью достигает этого числа. На лице Сетарех тоже появляется облегчение, когда я довольно категорично отрицаю правдивость этих слов.

И как раз когда я смягчаюсь и уже готова поддаться на их просьбы назвать истинное число, юная, худенькая копия Джеймса Дина, в джинсах с низкой талией и рубашке с короткими рукавами, входит в комнату, сверкнув нам улыбкой, прежде чем рухнуть на пол в уголке. Это младшая из дочерей Сакины, с сутулыми плечами и узкими бедрами восходящей рок-звезды. Ей 14 лет, и она почти копия своей старшей сестры, которая тоже перестала жить как мальчик всего пару лет назад. Она умоляла своих родителей позволить ей остаться мальчиком еще немножко. В этой семье есть сыновья, но их мать хочет привить девочкам силу характера, поначалу воспитывая их как мальчиков. Это официальная причина. Да и немножко магической удачи для создания сына тоже не повредит, невольно проговаривается гордая Сакина.

Я спрашиваю младшую, затянутую в «джинсу» сестру, выйдет ли она когда-нибудь замуж. Та пожимает плечами. Вероятно. Кажется, ее не расстраивает эта перспектива, а если и расстраивает, то здесь не место для демонстрации этого чувства. Ее кузины на сегодняшний день либо помолвлены, либо уже замужем. Она отличница в школе и, если бы это зависело от нее, предпочла бы выучиться на детского врача. Но все в руках Всевышнего. Или, скорее, ее будущего мужа. Она вежливо поясняет, что надеется, что он позволит ей работать.

Они с сестрой поразительно схожи чертами лица, но сестра, которая на три года старше и уже превратилась в женщину, безошибочно женственна: с носовым кольцом, с длинной черной косой, спускающейся по спине, в красном пенджабском платье. Для нее уже выбрали будущего мужа – человека, с которым она никогда не встречалась и о котором знает очень мало.

Вернувшаяся в гостиную Сакина признает, что они «немножко опоздали» со своей младшей дочерью. Ее отец и братья уже начали требовать, чтобы она чаще носила головной платок. И ее тело сейчас в самом начале превращения в женщину, так что у нее осталось не так много времени. Но поскольку она совершит это превращение до наступления половой зрелости, вреда не будет никакого. Она последует давней традиции женщин этой семьи, которые стали превосходными женами и матерями. А в качестве бонуса проведет свою юность, воспитывая в себе уверенный, целеустремленный тип женственности.

Юная рок-звезда, сидя в уголке, прислушивается к словам матери, но ничего не говорит. Только смотрит на свои ладони, лежащие на коленях. Ее загрубелым рукам не предложена раскраска хной, а ногти обгрызены до мяса.

Когда я уговариваю Сетарех покутить, устроив настоящий обеденный перерыв между посещениями разных семей, вскоре нам напоминают, что в этом жилом районе Кабула женщины так себя не ведут. Мы останавливаемся на единственном варианте – крохотном ресторанчике типа «окно в стене», где под открытым небом жарят кебаб над раскаленными добела углями, – и стараемся выглядеть уверенно, входя в обеденный зал и выдерживая взгляды чисто мужской клиентуры.

Нервный официант приглашает нас в заднюю часть ресторанчика, в комнатку, которая заодно служит складским помещением. Утонув в изношенном кожаном диване, накрытом пластиковой пленкой, мы с удивлением обнаруживаем, что здесь уже сидят две другие женщины: их разместили у противоположной стены. На вид им лет по двадцать с небольшим, и одна из них мгновенно опускает глаза, пока мы не встретились взглядами. Другая, тщательно прикрытая черным платком, консервативно заложенным и заколотым вокруг лица, отвечает мне прямым взглядом.

Я узнаю́ этот пристальный взгляд.

Но Сетарех категорически против моей привычки часто завязывать разговоры с незнакомыми людьми, так что я еще некоторое время изучаю варианты кебаба в своем засаленном меню на дари. Когда я снова поднимаю глаза, молодая женщина улыбается мне.

– Вы американка, да? – спрашивает она. – Я люблю практиковаться в английском, когда встречаю иностранцев.

– На самом деле я шведка, – говорю я, отвечая ей улыбкой. – Но, если хотите, можем попрактиковаться вместе.

Сетарех мягко касается моей руки предостерегающим жестом. Болтливая иностранка – это та моя сторона, которую она любит меньше всего. Сетарех уже несколько раз говорила мне, что это одновременно и невежливо, и потенциально опасно, но я продолжаю играть эту роль, рассказывая нашим компаньонкам за обедом, что мы работаем над небольшим проектом: встречаемся с девочками, которых воспитывают как мальчиков. Да-да, к этому времени мы взяли интервью уже у нескольких десятков. Стеснительная девушка озадаченно поднимает взгляд на свою уверенную подругу. Сетарех едва не давится кебабом. Консервативно одетая девушка лишь заливается смехом.

– Да! Да! Я одна из них! Я была мальчиком!

– Я догадывалась.

Мы широко улыбаемся друг другу.

Ее прозвище – Споз, она младшая из шести сестер в своей семье. У них есть только один брат, который появился на свет третьим ребенком. До его рождения семья нуждалась в волшебстве, а когда он родился, ему был нужен приятель для игр. Так что три младшие сестры по очереди играли роль мальчика в первое десятилетие своей жизни. Споз говорит, что в эпоху Талибана она вовсю веселилась, бегая по улице и играя в футбол, и волосы ее были тогда коротко обрезаны. Она научилась бросать мальчишкам вызов в спорте, драках и разговорах. Прямо перед десятым днем рождения ее превратили обратно.

Теперь ей 19 лет, и она полна оптимизма, видя перед собой после окончания учебы в Кабульском университете только возможности.

Это делает Споз очень необычной молодой женщиной{76}, поскольку она – одна из всего пары тысяч студенток университета на всю страну. Многие отцы не позволяют дочерям учиться после достижения 10–12-летнего возраста. В качестве резона чаще всего приводят экономические факторы и соображения безопасности, но некоторые просто говорят, что «нет необходимости» обучать девушку, которая все равно выйдет замуж. Углубленная образованность потенциально способна сделать девушку менее привлекательной в качестве супруги, поскольку у нее сложится система собственных взглядов и могут возникнуть планы пойти на работу. Однако отец Споз, так же как в свое время отец Азиты, научил ее масштабно мечтать о своем будущем.

– Я счастлива, что Всевышний создал меня девушкой, чтобы я могла стать матерью. В душе я по-прежнему мальчик, но теперь ношение женской одежды – это мой выбор. Важно быть бача пош только психологически, чтобы понимать, что можешь заниматься чем угодно.

Теперь, когда Споз – женщина, она бы ни за что не захотела быть кем-то другим в этой части мира, говорит она. Почему? У женщин на Западе «бывают связи» с тысячами мужчин, и это кажется ей попросту неправильным: женщина должна быть только с одним мужчиной.

Сетарех снова сгорает со стыда, и я торопливо упоминаю, что там, откуда я родом, всё совсем не так – да и вообще в большинстве стран, если уж на то пошло. Благочестивая бывшая бача пош перебивает меня, делая комплимент моему чисто черному новому стилю, созданному Сетарех:

– Нет-нет, конечно, я же вижу, что вы не такая, по тому, как вы одеваетесь!

Она мечтает стать инженером и говорит, что глубокая вера укрепила ее понимание женских прав, но воспитание бача пош не обязательно ведет к либеральным взглядам во всем, что касается гендерных вопросов.

Споз – это лишь единичный пример того, как афганская девушка, очень религиозная и происходящая из консервативной семьи, способна ясно понимать свои женские права, одновременно выступая в защиту строгих правил для женщин. Она полагает, что девочки, приближающиеся к половой зрелости, ни в коем случае не должны выглядеть как мальчики и что женщинам в Афганистане абсолютно необходимо быть хорошо прикрытыми.

– Мы – два разных вида людей, – объясняет она это свое убеждение. – Мы очень отличаемся друг от друга, но только телом – ничем больше. Женщина – очень красивое существо. Чтобы защитить что-то красивое, надо это прикрыть. Как бриллиант. Нельзя просто положить его на улице, потому что тогда кто угодно подойдет и возьмет.

В то же время она уверена, что, если бы Афганистан стал более современным, одежда имела бы меньшее значение.

– Я мусульманка, и я терпеть не могу такую одежду, – говорит она, указывая на свои черные покровы. Споз все равно продолжала бы носить платок в знак уважения к своей вере, но полный покров она носит только потому, что это необходимо в ее консервативной стране. – Мы воюем уже тридцать лет. Наша страна – не особенно развитая. Сейчас не время экспериментировать с одеждой.

Мы встречаемся в тесных кабинетах Независимой комиссии Афганистана по правам человека{77}, председателем которой является Сима Самар.

Бывший министр по делам женщин, Самар входит в комнату, одетая в белый перан тонбан и сандалии на плоской подошве, украшенная серьгами-капельками из белого жемчуга, выглядывающими из-под ее густых седых волос. Приглушенные тона ее одежды гармонируют с убранством кабинета. Замшевые кресла задрапированы покрывалами с орнаментом из «индийских огурцов». На боковом столике вибрирует с выключенным звуком ее BlackBerry последней модели.

Долгий стаж работы Симы Самар в качестве врача и адвоката позволил ей ездить по миру, где она принимала награды и выступала как авторитетный эксперт по некоторым серьезнейшим нарушениям прав человека в Афганистане: домашнему насилию, членовредительству, изнасилованиям и детским бракам. Она, пожалуй, самый уважаемый в стране адвокат женщин и детей, и мне не терпится поговорить с ней о моем исследовании.

К этому времени я пришла к выводу, что в действительности для девочки жизнь в качестве мальчика может быть поддерживающим опытом, поскольку все больше таких примеров успешных женщин, напоминающих истории Азиты, Сакины и Споз, выплывает на поверхность. В северной провинции Балх одна чиновница-женщина говорит, что несколько лет, проведенных в детстве в роли мальчика, помогли ей принять решение пойти в политику. Женщина-директор кабульской школы-пансиона рассказывает, что для нее это был способ получить образование при Талибане, что позволило ей после его падения поступить в университет. Для тех, чья жизнь не посвящена исключительно выживанию (в каковой ситуации создание бача пош служит в первую очередь способом увеличения семейного дохода), действительно некоторое время, проведенное «в другой ипостаси», может пойти на пользу как честолюбивым устремлениям, так и уверенности в себе.

Однако никто не может прийти к согласию в вопросе о том, когда именно должны заканчиваться мальчиковые годы, чтобы девушка не подвергалась риску «повредиться умом», если этот маскарад зайдет чересчур далеко. Так есть ли вообще какой-то риск? И приглядывает ли кто-нибудь за такими детьми – или они всегда зависят от самоуправного суждения своих родителей?

Существует лишь несколько универсально признанных прав детей, имеющих отношение к гендеру[8]. Само это слово{78} ни разу не упомянуто в Конвенции ООН по правам человека, которая перечисляет иные права, например, касающиеся образования и свободы выражения. Концепция «детства» и того, что оно влечет за собой, сравнительно нова даже в западном мире. И гендер редко обсуждается в контексте обычного права или международных соглашений: это один из тех самых кажущихся неприкасаемыми вопросов, поскольку религия и культура широко варьируют в зависимости от конкретной страны, а консерваторы усердно выступают против всего, что могло бы пошатнуть гетеросексуальную норму. Право жить и презентовать себя как тот или иной гендер в любой момент времени нигде специально не оговорено. И, вероятно, не должно быть оговорено.

Когда я подступала к тем, кто обладает знаниями в этой области, включая нескольких афганцев, работающих с женщинами и детьми в ООН и национальных неправительственных организациях, с расспросами о том, как бача пош вообще могут нелегально существовать прямо в Кабуле, мои собеседники говорили, что им и в голову не пришло бы включать этот вопрос в программы своих организаций. Это не просто частное дело афганцев, это потенциально сильно запутывало бы иностранных гуманитарных работников, которые обожают помогать маленьким девочкам… которые выглядят как девочки.

– Иностранцы любят поучать нас насчет гендера, – так выразилась одна афганка, давняя сотрудница ООН, когда я стала расспрашивать ее, почему она никогда не упоминала об этой практике в своей работе, которая сосредоточена на женщинах и детях. У этой сотрудницы ООН имеется даже персональный опыт: ее собственная дочь попросила разрешения ходить в брюках и сделать короткую стрижку, чтобы можно было больше играть на улице с другими соседскими мальчиками и бача пош. Пока мать ей этого не разрешила.

При встрече с Самар я надеюсь, наконец, узнать, являются ли афганские бача пош поводом для беспокойства в среде тех, кто защищает права женщин и детей. И должны ли они быть таким поводом.

Как и большинство других афганцев, которым я задавала подобные вопросы, Сима Самар уверена: в девочках, притворяющихся мальчиками, нет ничего странного. Вероятно, нет в этом и ничего вредного. Ее собственная подруга детства из Гильменда много лет жила как мальчик, а потом эмигрировала в Соединенные Штаты. У одной коллеги Самар по комиссии тоже была бача пош, которую превратили обратно в девочку в 16 лет и которая теперь, несколько лет спустя, блистает в Кабульском университете. Вторя мнению Кэрол ле Дюк, Самар заявляет, что бытование традиции бача пош в Афганистане логично. Для нее это никоим образом не относится к вопросу прав человека. Конечно, в идеале дети должны сами выбирать, что им носить, говорит она, хотя в Афганистане это дозволено немногим. Она уточняет свое замечание, добавляя, что, если бы кросс-дрессинг обладал потенциалом сбивать девушек с толку, она не стала бы его поощрять, поскольку, по ее выражению, «девушки в этой стране и так достаточно сбиты с толку». И все же, насколько ей известно, бача пош никогда не приводит к этому.

– Вас это вообще интересует? – наконец спрашиваю я.

Самар улыбается – дипломатка до мозга костей:

– А вас это почему интересует?

Я умолкаю, размышляя о том, что мне меньше всего хочется поднять еще один вопрос о правах человека там, где их нет вообще, или привлечь к бача пош внимание правительства. Или любого из их родителей. И используя последний аргумент Азиты, я выдвигаю предположение о том, что девочки, живущие «под прикрытием», вероятно, служат дополнительным симптомом глубоко дисфункционального общества. Пожалуй, немного тревожно и то, что никто не знает, какие последствия это может иметь для психики детей. И разве необходимость скрывать свой полученный при рождении пол не имеет прямого отношения к правам человека?

Сима Самар чуть приподнимает брови, когда я заканчиваю фразу.

– Что ж… Это интересно. Честно говоря, этому я не уделяла внимания.

Она снова улыбается, словно хочет подчеркнуть, что ей, в общем-то, больше нечего сказать.

Уходя с ощущением, которое можно описать только как демонстративное отсутствие интереса со стороны одной из самых видных активисток этой страны, я задумываюсь: а не может ли статься, что сложности вопроса о бача пош просто чересчур противоречивы, чтобы его стала затрагивать политически опытная афганка? Это могло бы объяснить, почему он так долго не всплывал на поверхность и его существование по-прежнему отрицают даже экспаты-афганцы, к которым я обращалась. Как и сексуальность, гендер определяет здесь всё, но говорить о нем не полагается, как и делать вид, что он существует.

Глава 11

Будущая невеста

Захра

Это был всего лишь краткий миг, и она хотела забрать его обратно.

Мир нельзя было в это посвящать. Особенно его проклятую назойливую женскую часть. Захра лежала неподвижно на больничной койке, медленно дыша, пытаясь заставить себя снова уснуть. Может быть, она сможет проснуться где-то в другом месте. Кем-нибудь другим. Где угодно – только не здесь, в светлой, белой детской палате.

Когда это началось впервые, Захра, которой вот-вот должно было исполниться шестнадцать, пряталась в ванной комнате по нескольку раз в день, лихорадочно застирывая свое белье, молясь, чтобы прекратилось кровотечение. Август выдался паляще жарким, и Рамадан только усугублял нечистоту, которую устроило тело. Отказ от какой бы то ни было еды или питья – для некоторых афганцев как минимум на публике – приводил почти всех в сонное и утомленное состояние, и проблемы с желудком были в порядке вещей.

Поначалу родители не замечали увеличения времени, которое Захра проводила в ванной, но потом Асма нашла пару запачканных трусиков.

– Тебе не о чем беспокоиться, – сказала она дочери, когда та вышла из ванной. – Это уже случилось с твоими сестрами, и это нормально. Так бывает у всех женщин.

Захра молча уставилась на мать. А потом воскликнула:

– Нет. Нет. Нет!

– Не нужно бояться, – пыталась Асма утешить дочь. – Это делает тебя настоящей женщиной. Это означает, что ты можешь рожать детей.

После этих слов Захра развернулась и ушла в гостиную. Когда Асма последовала за ней, оказалось, что Захра лежит в обмороке на полу.

Она пришла в себя быстро, но мать поспешила отвезти ее в больницу. Когда ужасно расстроенная Асма приехала туда со своим ребенком, врач поначалу принял Захру за ее сына, и ему потребовалось несколько минут, чтобы уразуметь причину их обращения. Врач сказал и Асме, и Самиру, который приехал сразу же, как сумел вырваться с работы, что их дочь потеряла много крови. Она несколько анемична, объяснил он: похоже, кровотечение у нее продолжается не один день. Но уверил, что Захре просто нужно отдохнуть.

Захра казалась бесчувственной, она отказывалась разговаривать с сотрудниками больницы и отшатывалась от их прикосновений. На самом деле ее следовало бы отправить в женское отделение, сказал врач, но из-за начальной путаницы ее поместили с другими детьми, помладше. Но теперь, когда ее биологический пол и состояние прояснились, Захру, вероятно, следовало бы отвести к «женскому доктору», чтобы убедиться, что у нее все в порядке с точки зрения будущего, посоветовал врач.

Однако был и другой повод для беспокойства. Врачу казалось, что Захра, вероятно, страдает от шока. Он уже сталкивался с такими случаями: когда у бача пош наступает половая зрелость, принятие ею своего женского будущего порой запаздывает. Захра долго была кем-то иным – и теперь природа за это воздаст.

Асма и Самир немного смутились, выслушав теорию доктора. Они стали наперебой уверять его, что вскоре с их дочерью все будет в порядке.

По дороге домой Захра отказывалась разговаривать. С тех пор менструации у нее случались только раз в два или три месяца. Асма поймала себя на том, что гадает: уж не уступила ли природа упрямству Захры?

– Она не хочет быть девушкой. Настолько, что, может быть, Всевышний до какой-то степени удовлетворил ее желание, и поэтому она не менструирует так, как полагается?

Асма выставила на пол гостиной свою швейную машинку. От соседей и друзей поступило три заказа на новые девичьи платья. Зарплата Самира в ВВС невелика, а чтобы прокормить 11 человек, нужно как минимум 4 доллара в день – и столько мы платим нашему водителю (стандартная такса для иностранцев) за 15-минутную поездку до дома Захры. Плюс доллар чаевых.

Ткань заедает в ручной швейной машинке каждые несколько минут, и Асма сердито бормочет, высвобождая ее. Она надеется, что двоюродная сестра скоро привезет себе из Пакистана электрическую машинку, чтобы можно было вышивать узоры зигзагом, – и, может быть, ей тоже. Она с завистью смотрит на Сетарех, чье творение пакистанского портновского искусства намекает на ее стройную фигурку после того, как она сняла пальто.

– Когда я была молода, у меня тоже была фигура. Я всегда носила что-нибудь красивое, – вздыхает Асма.

Захра приносит из кухни сок и печенье, но Асма велит ей взять другое – «получше». Дочь ворчливо повинуется.

– Ты так отличаешься от остальных моих детей! – кричит ей вслед Асма. – Ты всегда сердита, никогда не бываешь в хорошем настроении. Никогда не улыбнешься. Не поговоришь со мной вежливо.

Выставляя на стол печенье «получше» и усаживаясь, Захра ничего не говорит. Это печенье в белой пластиковой упаковке с логотипом ВПП (WFP). Печенье Всемирной продовольственной программы с добавлением железа сделано для детей, страдающих недостаточностью питания, и должно раздаваться голодающим бесплатно, но каким-то образом находит дорогу на базары. Это любимая закуска Сетарех и многих других кабульцев, которые могут себе ее позволить. Захра выкладывает для меня пять печеньиц на салфетку. Изобилие – признак гостеприимства. Потом она садится в одно из больших кресел, расставив ноги, облокотившись на подлокотники. Ее тело занимает в комнате большее пространство, чем любое из наших.

Входит одна из ее младших сестер, щеголяя в обновке от Асмы – сверкающем фиолетовом платье с широкой юбкой и короткими рукавами. Она кружится на месте перед нами, а потом Асма перехватывает ее, чтобы чуть туже заколоть булавками спинку. Это платье заказано для девочки-подростка, которая наденет его на свадьбу. С полным ртом булавок Асма зовет Захру, чтобы та посмотрела.

– Твоя сестра наденет платье. Погляди-ка на нее – какая красавица! Она – девушка, ты по сравнению с ней похожа на обезьяну.

Захра корчит гримасу:

– Прекрати! Не говори так!

Она тут же извиняется перед нами, своими гостями:

– Моя мать просто завидует. Одно время я ездила верхом, и она на меня орала. Я знаю, это потому, что она никогда в жизни такого не сделает. Посмотрите на нее – она так и просидит в доме всю свою жизнь.

Возможно, Захра не столько хочет быть парнем, сколько – как и многие бача пош – желает избежать женской судьбы в Афганистане. За последние несколько месяцев напряженность между Захрой и ее матерью медленно росла и постепенно продвигалась к решающему поединку, поскольку Асма пыталась найти для Захры причины принять свой природный пол и жить как женщина. Захра, в свою очередь, настаивала, что это невозможно, потому что она никакая не девушка. И не женщина.

На самом деле, в Афганистане молодая женщина ни в коем случае не может жить одна до брака, поскольку всегда должна быть под официальной опекой мужчины. И в этой опеке нет никакого промежуточного периода. Немногочисленные законные права женщины социально урезаны, и в практическом плане она не сможет с легкостью снять квартиру, занимать большинство рабочих мест или даже получить паспорт без недвусмысленного разрешения отца или мужа.

– У нас здесь есть известная пословица, – как само собой разумеющееся говорит Асма. – Уж коли твоя удача показалась, ничто не может ее остановить. Я не позволю Захре оставаться одиночкой всю жизнь.

Едва она успевает договорить это предложение, как Захра ее перебивает:

– Нет! Я не стану выходить замуж. Я не выйду замуж, пока жива.

– И чем же ты станешь заниматься? – спрашивает мать, в насмешку над Захрой качая головой. – Ты – девушка, и это факт. Тебе придется выйти замуж.

– Это мой выбор! – выпаливает в ответ Захра. – Ты что, заставишь меня?

Асма только смотрит на дочь.

Когда Захра вызывающе глядит в ответ, по ее лицу начинают струиться слезы. Наконец, она вскакивает и уходит. И начинает кричать из другой комнаты:

– В Пакистане есть одна девушка, о которой мне известно! Она изменила себя с помощью операции. Я тоже найду деньги и превращу себя в мужчину! Я знаю, что это можно сделать, и я избавлюсь от этого тела!

Асма смотрит в стену в знак обособления от дочери. Ей бывает больно всякий раз, когда Захра поднимает эту тему. Почему ее ребенку не нужно тело, которое ему дано? Это можно воспринимать как акт вызова против родителей и Аллаха.

Из другой комнаты Захра выплевывает слова, которые стали теперь одной из ее обычных угроз: она убежит из дома. Или так:

– Когда приедут в гости наши родственники из Америки, я заставлю их пригласить меня. Я хочу учиться и работать.

– Пустые мечты, – тихо, словно разговаривая сама с собой, говорит Асма. – Никто не станет тебя приглашать.

Возможность уехать из Афганистана выглядит для Захры туманно. У владельцев афганских паспортов мало шансов получить визу во многие страны. Студенческие визы для особо талантливой молодежи доступны, но конкуренция за Фулбрайта и другие стипендии – яростная. Захра по успеваемости входит в «нижнюю» половину своего класса и всячески уклоняется от чтения книг. Что касается операций по изменению пола, ближайший вариант – Иран, где такие операции стали более обычными из-за строгого запрета гомосексуальности. Изменение пола для некоторых остается единственным способом иметь партнера того же пола, не рискуя смертным приговором.

– Так чего же ты хочешь? – повторяет Асма Захре, которая вновь появляется в дверях. – Ты не можешь жить дома со мной. Ты хочешь жениться на другой девушке? Или это я должна найти тебе жену? Тебе нужно родить детей…

Асма бросает случайное число, которое кажется ей разумным:

– Пятерых!

Это переполняет чашу терпения Захры:

– Нет! Ты с ума сошла! Просто оставь меня в покое!

И она снова уходит.

Медленно раскладывая на полу низенькую гладильную доску и начиная гладить мужнины длинные белые рубахи, Асма выглядит усталой. Она хочет покончить с этим занятием, пока не выключили электричество. Движения руки, сжимающей утюг, причиняют ей некоторую боль после того, как она весь день таскала на бедре младшую дочку.

Кроме того, ее терпение подходит к концу и из-за сопротивления Захры. Дошло до того, что они едва могут поговорить, не сорвавшись на крик, причем Захра дразнит Асму тем, что у нее слишком много детей и она редко выходит из дома.

– Как будто она смогла бы это делать, – возражает Асма. – И с каких это пор женщина должна оправдываться из-за того, что у нее много детей?

Асма беспокоится за Захру. Она предвидит, что внешний мир набросится на Захру куда как жестче, чем она, стараясь заставить дочь принять женскую индивидуальность. Возросли и преследования Захры со стороны соседей.

– Девчонки хуже всех, – говорит Асма. – Иногда они требуют, чтобы она доказала, что она девушка, – требуют, чтобы она сняла с себя одежду.

Уничтоженная этим унижением, Захра тогда бежит домой и прячется в одной из спален.

Асме тоже часто достается от соседей.

– Люди спрашивают меня, уж не третий ли она пол, нечто среднее между мальчиком и девочкой. Я им говорю – ничего подобного. Она полностью девушка. Я всем говорю – у нее все в полном порядке! Она нормальная, и у нее есть все те штуки, что есть у девушек, – Асма жестом указывает на собственное тело. – Но они кричат ей вслед «изак». Я сама слышала.

Изак – распространенное словечко, знакомое большинству афганцев как уничижительное оскорбление для человека, который не обладает выраженным полом. Действительное его значение – гермафродит, но применяется оно для любого, кто кажется другим.

Даже маленький брат Захры, которому всего шесть лет, призывает сестру надеть головной платок, виня ее в том, что она позорит семью. Иногда он ее умоляет: друзья в школе дразнят его из-за того, что его сестра – изак. Обычно Захра отвечает ему оплеухой.

Обязанность афганских родителей – верно определить момент, когда то, что было приемлемо для ребенка, становится откровенной провокацией. Несколькими днями ранее, в другом доме, мне рассказали историю о том, как 13-летняя бача пош была разоблачена одним из ее бывших соседей. До одного из членов ее футбольной команды дошел слух о том, что на самом деле она девочка. Вскоре мальчики из команды зажали ее в кружок и потребовали, чтобы она доказала свою половую принадлежность. Пока она пыталась вырваться, собрались зеваки. Ее отец побежал на выручку, сбив с ног нескольких парней за то, что они подобрались слишком близко к его дочери. Соседи пришли в ярость – но не по адресу юных обидчиков. Те-то ничего плохого не сделали. Нет, обвинения целиком легли на отца девочки. Он позволил своей дочери играть в футбол с мальчишками-подростками, и уже одно это сделало его ответственным за уличную драку. И кем его после этого назвать?

Проблема, которая возникает у афганского общества с бача пош, приближающейся к пубертату, касается не столько пола, сколько правил, общественного контроля и ожиданий, которые окружают порядочную молодую афганку. Как только она становится способна зачать, ее следует ограждать от всех мужчин до того момента, пока она не встретится впервые со своим мужем.

Эта обязанность – содержать молодую девушку в чистоте в условиях культуры чести – возлагается на мужчин, членов ее семьи. Если они провалят свою задачу, обесчещена будет вся семья. Так же как взрослая замужняя женщина должна старательно и постоянно избегать уподобления шлюхе, женщина помоложе должна демонстрировать абсолютную чистоту. Ее девственность – капитал, принадлежащий ее отцу, и его право – торговать ею. Чем более укрытой, скромной и тихой смогут показать дочь родители, тем выше ценность ее девственности. Если девушку увидят одну хоть сколько-нибудь близко с мужчиной, который не является ее кровным родственником, могут пойти слухи. Суждение всегда в глазах смотрящего. А воображение афганского «смотрящего» способно пойти вразнос.

Поскольку ни жених, ни родители жениха обычно не разговаривают с невестой до того, как будет заключена сделка, все держится на репутации девушки. Эта репутация увековечивается мнением и наблюдениями каждого, кто вступает с ней в контакт, а информация обычно добывается с помощью слухов. Таким образом, безупречность женщины лишь в очень малой степени зависит от ее собственного целомудрия. Она гораздо больше связана со «сплетнями» и с теми выводами, к которым приходят соседи, основываясь на своих наблюдениях. Жена или дочь, которой позволено достаточно свободно перемещаться, рискует превратить своего мужа или отца в глазах других в бегерат – труса, который не может защитить своих женщин.

Почти так же, как в исторической культуре чести и оружия на американском Юге и Юго-западе, афганец должен быть способен защищать и контролировать как свою собственность, так и своих женщин в любой момент. Афганцу подобает демонстрировать готовность прибегнуть к силе в ответ на любую угрозу. Три столпа пуштунвали{79} – пуштунского кодекса поведения – это месть, убежище и гостеприимство. (Любимой фразой владельцев оружия в Соединенных Штатах вполне могли бы воспользоваться и всегда вежливые, не расстающиеся с оружием афганцы: «Вооруженное общество – это вежливое общество».) Если афганец не справится со своей главной задачей защиты, он больше не сможет функционировать в обществе, поскольку капитал его чести будет исчерпан.

Иными словами, для молодой незамужней женщины опаснее угроза, исходящая изнутри ее собственной семьи, нежели из внешнего мира, если ее хотя бы заподозрят в том, что она ведет себя неподобающе. Вот почему это называется «убийством чести» – таково оправдание убийства юной дочери ее собственными родственниками, чтобы сохранить и защитить свою репутацию.

В свои почти шестнадцать Захра больше не ощущает себя «одновременно» и мужчиной, и женщиной, как она говорила, когда мы с ней только познакомились. Нынче, больше года спустя, она презирает свой физический пол и рассматривает свое женское тело как то, что необходимо изменить.

Нейрофизиологи согласны с наблюдением доктора Фарейбы о том, что пубертат – «опасное время для психики», или, скорее, что подростковый возраст – это момент, когда человеческий мозг развивается и совершает гигантский скачок вперед, подогреваемый гормонами, которые помогают развивать личность и формировать гендерную идентичность.

Как показывает ситуация Захры, опыт бача пош тоже оставляет более постоянный отпечаток, если девушка проходит через половое созревание как мальчик. Встречая все больше взрослых женщин, которые росли как бача пош, я замечаю, что те, кто восхваляет свои мальчиковые годы, обычно переживали их, только будучи детьми. Любые благие последствия жизни в иной ипостаси, похоже, сохраняются у взрослой женщины лишь в том случае, если время, проведенное ею в роли мальчика, было кратким и завершилось до пубертата. А после этого – как в случае Захры – все быстро становится намного сложнее.

В другой стране Захру, вероятно, к этому времени заподозрили бы в том, что ВОЗ именует{80} расстройством гендерной идентичности[9]. Оно определяется как «настойчивое и сильное разочарование в бытии девочкой и выраженное желание быть мальчиком». Сопротивление росту груди и менструации – два других признака, приводимых в таком определении.

Дабы соответствовать критериям этого расстройства, должно также присутствовать отрицание собственного тела. Определение взрослого транссексуализма – это «желание жить и быть принятым как представитель противоположного пола, что обычно сопровождается чувством дискомфорта или неприемлемости своего анатомического пола и желанием пройти операцию и гормональное лечение, чтобы сделать свое тело как можно более подходящим предпочитаемому полу».

Но что есть Захра, или что такого есть у нее, или чем она может страдать, – это невозможно непосредственно сравнивать с любой западной версией ребенка или молодого взрослого, которому некомфортно со своим полом, а ведь именно на таком материале проводились исследования в этой сфере.

По словам Иванки Савич-Берглунд, невролога из центра гендерной медицины Каролинского института в Стокгольме, которая изучала аспекты гендерной идентичности в головном мозге, рацион, личные переживания и среда человека – все это воздействует на уровни гормонов. Так что даже если бы Захру стали изучать врачи, если бы взяли на анализ кровь и провели психологическую оценку, ее все равно нельзя было бы поставить бок о бок с большинством европейцев или американцев в похожих исследованиях. Взрослевшая в военное время, жившая как беженка и питавшаяся другими продуктами, Захра, возможно, имеет такой физический и психологический образ, который трудно с чем-то сравнивать.

Что еще делает Захру явно отличной от других детей или молодых взрослых с возможным расстройством гендерной идентичности, живущих в западном мире, так это то, что она была выбрана «в мальчики» по принципу случайности. Как и в случае других бача пош, этот выбор сделали за нее. По этой причине нельзя утверждать, что она родилась с проблемой гендерной идентичности. Напротив, похоже, что такая проблема у нее развилась. Это, в свою очередь, говорит о том, что нарушение гендерной идентичности у человека может быть создано искусственно.

В контексте западных стран составляющие такого расстройства близки к четкому определению. Дети, которых приводили к доктору Роберту Гарофало, директору Центра гендера, сексуальности и предотвращения ВИЧ при детской больнице Лурье в Чикаго, уже в возрасте 3–4 лет могли выражать ощущение, что родились на свет не в том теле. Один из тех, кто лучше всех в мире понимает, как формируется у детей гендер, доктор Гарофало получает одно-два обращения в неделю, нередко от родителей, которые живут в страхе и стыде, потому что их дети не вписываются в «расчетные» гендерные роли.

В 2013 г. Американская психиатрическая ассоциация исключила «расстройство гендерной идентичности» из списка психических заболеваний. Доктор Гарофало предпочитает не называть конкретным термином детей, с которыми работает, поскольку старается не фиксироваться на бинарном взгляде на гендер и представлении о том, что человек всегда должен быть либо тем, либо другим и обладать только абсолютно женскими или абсолютно мужскими чертами. На его взгляд, то, что происходит с такими детьми, – «часть естественного спектра проявлений человеческого существа, а никакой не «-изм» и не состояние, нуждающееся в исправлении».

На сегодняшний день никто точно не знает, почему некоторые дети отождествляются с гендером, отличным от их анатомического пола. Полагают, что играют роль многочисленные факторы, как то: генетика, гормоны и социальные обстоятельства. Методы развития идентификации с тем или иным полом у детей, которые попали в середину гендерного спектра, пока остаются экспериментальными и противоречивыми.

– Детям свойственна пластичность, – говорит Гарофало, который полагает, что то, что называют нонконформистской гендерной идентичностью, вероятно, может складываться у ребенка со временем – примерно так, как это, похоже, случилось с Захрой.

Правда, нужно также учитывать, какая доля желания Захры быть парнем напрямую связана с опытом бытия женщиной в Афганистане. Захотела бы она действительно быть мужчиной в другой среде, где людям было бы все равно, носит она головной платок или брюки, и где у женщин больше возможностей?

Возможно, Захру следует считать более психически здравой, чем большинство ее соотечественниц. Или желание носить брюки и не выходить замуж действительно нуждается в лечении? Может быть, стоит определять как болезнь нечто иное. Ситуация Захры могла бы даже привести к созданию новой категории в индексе Всемирной организации здравоохранения: «Расстройство гендерной идентичности по причине острой и продолжительной сегрегации».

Когда один из гендеров является настолько нежеланным, настолько презираемым, настолько подавляемым в стране, где дочери откровенно не нужны, пожалуй, можно ожидать, что и тело, и душа растущего человека будут восставать против перспективы стать женщиной. И таким образом, вероятно, изменят его навсегда.

Захра сидит на ковре, скрестив ноги, не отрывая глаз от маленького телевизора, стоящего на полу. Подзаголовок индийского телесериала переводится как «история любви», и Захра уже некоторое время следит за его событиями. Это индийская болливудская версия сериала «Сумерки»: главный герой родом из вампирской семьи, но однажды он влюбляется в девушку – невампира. Из этой отправной точки разворачивается сложная романтическая история.

Я спрашиваю, была ли она когда-нибудь влюблена. Она слабо улыбается:

– Нет. И не хочу. Я не настолько сумасшедшая.

– Что ты будешь делать, если тебя заставят выйти замуж?

– Я откажусь выходить замуж. Мое «нет» – это нет! Когда вырасту, поеду на Запад, где никто не лезет в твои дела. У меня очень сильная воля, и я откажу родителям. Никто не может заставить меня что-то сделать.

– А на Западе ты будешь одеваться «как женщина»?

Она, словно не веря, что я задаю такой вопрос, качает головой:

– Вы разве не понимаете? Я не девушка.

Я вручаю ей на прощанье подарок из одного кабульского магазина, который торгует драными футболками и джинсами, создающими «трэшевый» образ, столь популярный у городских мальчиков-подростков. Это мягкая серая фетровая мужская шляпа. Объясняю, что видела, как в Нью-Йорке такие носят и мужчины, и женщины. Захра сияет взволнованной улыбкой и вскакивает, чтобы примерить обновку перед зеркалом, заминая поля, чтобы создать идеальный угол, который отбрасывает тень на ее глаза.

– Она прекрасна! – шепчет Захра.

Глава 12

Сестринство

Возможно, невеста плачет потому, что она всего на год старше Захры. Или потому, что родители выбрали ей мужа вдвое старше ее. Или потому, что она совершенно его не знает. Может быть, она плачет потому, что будущий муж поначалу просил руки ее сестры, которую считают более красивой. И еще потому, что их родители решили, что сестра может сделать лучшую партию, чем этот немолодой мужчина среднего достатка; так что разумнее было бы подождать для нее более завидного предложения.

Да какая разница почему! Слезы в данном случае – ожидаемый и необходимый элемент действа.

Выражение счастья было бы проявлением неуважения к родителям. Покидая родительский дом, нужно непременно разыграть представление. Это событие случается только в жизни порядочной девушки – и именно его так боится Захра. Эта невеста исполняет свою роль безукоризненно.

Потребовалось около пяти часов, проведенных в одном из многочисленных кабульских салонов красоты, чтобы превратить волосы девственной невесты в идеально жесткие, залитые лаком локоны, сделать маникюр и покрыть ногти красным лаком, а лицо превратить в запудренную белым маску смерти с кроваво-алыми губами. Ее густые темные брови полностью выщипали и заменили тонкими «ласточкиными крыльями». Это горделивый признак замужней женщины, сигнализирующий о том, что теперь она взята в жены. Семья ее будущего мужа потратила больше ста долларов на это важное приготовление к свадьбе. Салоны красоты при Талибане были закрыты, и репортажи об их восстановлении заполонили американские женские журналы после 2001 г. как доказательство того, что свобода наконец пришла и к афганским женщинам.

Нынче вечером замуж выходит родственница Сетарех, и событие это, по меркам Кабула, будет довольно невзрачным. Будь это церемония для одной из богатейших семей города, состоялась бы свадьба в лас-вегасском стиле, с тысячами приглашенных гостей, которых кормили бы до отвала весь день, и семье мужа это обошлось бы в десятки тысяч долларов. Свадьба – главное событие, и часто за него расплачиваются взятыми взаймы деньгами, которые будут потом возвращать всю жизнь. Афганцы нередко сетуют на эти траты, но каждый знает, что роскошная свадебная витрина – важный способ для семьи продемонстрировать столько силы и престижа, на сколько хватит ресурсов.

Как объяснила Кэрол ле Дюк, это момент, когда становится заметнее всего, что дочери – это карты, разыгрываемые афганскими отцами:

– Мужчины создают альянсы, и не обязательно в интересах своих дочерей. Эти альянсы связаны с общественным престижем и честью семейства. Но дело может быть и в оппортунизме. Они желают заключать браки с высшими, чтобы обеспечить своей семье в час нужды бо́льшую защищенность – финансовую или физическую. Свобода выбора – это сравнительно современное нововведение. Она не всегда практична с точки зрения того, как афганские семьи оценивают активы для выживания.

Брак – ключевой компонент патриархальной системы{81}. Согласно исследованию древних обществ, проведенному Гердой Лернер, женщина могла достичь хоть какого-то статуса, а вкупе с ним лучшего обращения и привилегий, лишь сохраняя свой единственный капитал – девственность – и со временем предложив его одному-единственному мужчине. Развитие этой идеи привело к появлению брачного контракта, в котором женщина клялась оставаться сексуально верной одному мужчине с расчетом на то, что это принесет ему потомство для сохранения наследования земли и капитала. Любая женщина, заподозренная в том, что она не девственница, была для мужчины источником риска (вдруг она носит чьего-то чужого ребенка?), что дисквалифицировало ее как потенциальную невесту.

Никакая группа людей не может быть по-настоящему подавлена, пока ее членов не научат подавлять друг друга и не убедят в необходимости подавления. Для сохранения системы патриархата женщины всегда могли продолжать доказывать, что они целомудренны и порядочны, стыдя тех, кто недотягивал до этих стандартов, объясняет Лернер. Иными словами, они позорили других женщин как подозреваемых в распутстве, и нередко делают это по сей день.

В Афганистане молодые женщины в основном отстранены от участия в подготовке к свадьбе. В процессе кастегари одна семья обхаживает другую ради их дочери. В основном все вопросы вращаются вокруг денег – определяется эквивалент тояна – выкупа за невесту. В процессе переговоров родители принимают в расчет, сколько «свадебного золота» будет навешано на невесту во время церемонии бракосочетания в качестве буквального доказательства богатства ее брака. Саму церемонию, или никах, часто проводят в камерной обстановке в присутствии только муллы и двух свидетелей. Они приходят к невесте и спрашивают, кого она избрала выступать от ее имени, так как сама она должна сохранять безмолвие. Стоя или сидя за тканевой перегородкой, которую вешают в целях предосторожности, она назначает своим посредником брата или отца.

Затем жених принимает брак, произнося слова «я согласен на это в настоящем, и я согласен на это в будущем», обращаясь к мулле, а потом, когда мужчина – представитель невесты трижды даст свое согласие, вербальный договор считается заключенным. Письменные документы о браке составляют редко. По закону невеста должна также получить от мужа в качестве гарантий защищенности махр – некое количество денег или собственности для личного пользования. Но эту деталь обычно игнорируют.

На этой свадьбе никах был уже совершен, и невесту усаживают на стул, стоящий на обернутой фольгой сцене, на манер вернувшейся домой королевы, чтобы гости – только женщины – могли хорошенько рассмотреть ее темно-зеленое, богато расшитое платье и неподвижное лицо.

Ее платье демонстрирует глубокий вырез на плоской груди; ее тонкие обнаженные руки покрыты золотыми браслетами, поднимающимися вверх к локтю и дальше настолько высоко, что она не может даже поднять руку, чтобы взять себе напиток с одной из многочисленных пирамид из банок с лимонадом, выстроившихся на столах. Женщины сидят, теснясь, на полу, и по кругу ходят блюда с рисом и курицей. Мужчины празднуют в соседнем помещении, побольше размером. Окна закрыты, и в спертом воздухе мало кислорода. Вспыхни пожар, вряд ли всем нам удалось бы безопасно выбраться отсюда через одну маленькую дверь.

Однако любой подобный риск вызывает мало беспокойства. Если кто-нибудь из мужчин заглянет на женскую половину дома, он увидит струящиеся темные волосы гостий, бешено пляшущих в хороводах: обычно одна женщина танцует в центре, а остальные вокруг нее. Все гостьи при полном «боевом раскрасе» и в своих лучших нарядах. Даже маленькие дети обряжены в тюль и блестки. Они, утомившись, друг за другом засыпают на полу. Одна девочка-подросток вся задрапирована в лягушачье-яркую зелень, точно маленький эльф, с зеленой эмалью на ногтях, такими же тенями вокруг глаз и туфлями на высоком каблуке в тон. Золото тоже представлено в изобилии. Те, чью грудь и руки отягощает бо́льшее золотое бремя, восседают чуть более царственно, свысока поглядывая на других, зная, что они здесь – самые богатые, самые уважаемые гостьи с доказанным послужным списком плодовитости, что подтверждают подарки довольных мужей.

Вдоль одной стены формируются маленькие стайки девушек. Это порядочные девушки, стоящие на том пути, от которого отклоняется Захра. Сегодня у них голова идет кругом от волнения.

Они знают, что сплетни – это ужасно, но их голоса заглушает музыка, и можно забыть об осторожности. Это редкая возможность поболтать так, чтобы не подслушали матери, которые во всех остальных случаях внимательно следят за каждым их движением, чтобы гарантировать, что они ни в коем случае не окажутся наедине с парнями. А именно вокруг парней и вращается сегодняшний разговор.

Подростковые годы, ведущие к браку, возможно, останутся для этих девушек самым романтическим временем за всю их жизнь – когда они еще не знают, что их ждет и кого выберут для них родители. Это дает массу возможностей для сладких грез о любви и романтике. Все девушки ведут дневники, в которые порой записывают фантазии, распаленные сочными, часто почти откровенно гомоэротическими персидскими стихотворениями с их повестями об обреченных любовниках, готовых умереть друг за друга насильственной смертью. И так же как быстрые на стрельбу герои американских фильмов в стиле вестерн обычно влюбляются в чистых и невинных женщин, в любимых здешними девушками индийских сериалах фигурируют смуглые, страстные и часто неистовые незнакомцы, которые похищают притворно-скромных индийских актрис. В типичном подобном сценарии незнакомец не успевает и слова вымолвить, как женщина уже решает, что она безумно в него влюблена и с удовольствием пойдет против желаний своей семьи.

Фильм «Титаник» – идеальная афганская сказка, в которой неприемлемая любовь заканчивается смертью. Все здешние девушки не раз смотрели зернистые, пиратские версии этого кино.

Такова универсально эффективная концепция безответной любви: полная невозможность разговаривать с парнями приводит к бесконечным размышлениям о том, каковы они на самом деле и как подобраться к ним поближе. На этой свадьбе гостьи делятся уловками и советами. Одна девушка признается, что дважды встречалась с парнем взглядом и теперь между ними возникли узы. Другая еще бесстрашнее: она приняла от одного поклонника открытку с изображением индийского актера. На открытке ничего не написано, но сам акт ее вручения – сквозь стену позади школы – скрепил их романтический союз. Девушки, у которых есть сотовые телефоны или домашние компьютеры, обладают преимуществами, поскольку тайные фейсбук-профили, украшенные изображениями цветов и радуг на месте фотоснимка, можно использовать для обмена сообщениями.

Как и в любой преимущественно неграмотной стране, в сотовых телефонах, продаваемых в Афганистане, имеется широкий выбор изображений животных и мультяшных аватарок – как вариантов обозначения имени в функции быстрого набора. И все же девушки регулярно стирают сообщения и списки звонков, поскольку матери обычно проверяют их сотовые как минимум раз в день. Настоящая личная встреча с парнем – самый дерзкий поступок из всех, поскольку он сопряжен с наивысшим риском. Их воображаемые бойфренды идеальны, храбры, героичны и готовы умереть за невозможную любовь. самое большое преступление, какое может совершить девушка-афганка, – это на самом деле влюбиться и пойти на поводу у любви. У всех девушек есть в запасе история о какой-нибудь «одной девушке», которая сошла с ума от любви и пыталась убить себя или на самом деле была убита своей семьей. Фантазии о парнях – все, что эти девушки осмеливаются себе позволить. По крайней мере, в городе они могут хотя бы увидеть живого парня; в деревнях же сказками о любви придется обмениваться из-под бурки и придумывать их, просто выглядывая в окно.

Будущие браки поглощают огромное количество их психической энергии, поскольку в этой теме так много поводов для размышления: Кто из них первая красавица? Какая среди них первой выйдет замуж? Что на ней будет надето? Все они согласны в том, что невеста на сцене – лишь середнячок по шкале красоты, вот почему ее и выдают за такого старого мужа. Каждая из девушек прекрасно сознает собственный ранг, и в этой группе те, кому не посчастливилось иметь кривые зубы или шрамы, оставленные раскаленным маслом при готовке, подают голос реже, чем более яркие красавицы, знающие, что принесут своим отцам большую награду. И все же все они лелеют общую мечту – быть центром внимания, сидеть на обернутой фольгой сцене, сыграть в маленькую кинозвезду. Уход из домашней изоляции в четырех стенах с родителями, братьями и сестрами в новую семью пока еще котируется у них как романтическое приключение.

У некоторых девушек есть стремление сделать карьеру, у других нет. Все они знают, что для того, чтобы выйти замуж, нужна не только внешность, что главное – репутация. Без нее не появится никакой принц. Хорошо бы у этого будущего мужа осталось хоть какое-то количество волос, шутят они, по очереди выходя танцевать и еще сильнее нагревая воздух в закрытом наглухо помещении.

Танцы выглядят как радостное празднование женственности, сопровождаемое взрывом красок, но у них есть четкое предназначение. На самом деле свадьба – не время расслабляться с подругами: это важнейшее событие и исполнение его должно быть безупречным. Вторичная цель свадьбы – породить еще больше свадеб в будущем. Девушек даже фотографируют на мобильные телефоны, чтобы потихоньку раздавать фото родителям, которые получают возможность увидеть их без головных платков. Те, кто выходит плясать, прекрасно осознают, что танцуют на сцене перед судьями в очень серьезном аукционе с высокими ставками.

У противоположной стены битком набитой залы, выстроившись в ряд, сидят бок о бок старшие женщины, одетые в более скромные платья расцветками потемнее. Некоторые так и не сняли платки. Они наблюдают за танцами в основном молча, иногда обмениваясь парой слов с серьезным выражением на лицах. Начинается игра в этакий «испорченный телефон», когда одна женщина кивает молодой танцующей девушке и задает вопрос, который передается по ряду от одной женщины к другой, а потом тем же манером обратно приходит ответ. Эти женщины заняты делом: ищут жен для своих сыновей и время от времени отпускают комментарии по поводу идущего перед ними представления:

– Не особенно красива. Ее сестра лучше.

– Да, этой бедняжке придется несладко. Темная кожа – она уже старуха. Да. Ей придется подождать.

Происходит также обмен сведениями о семейной чести девушки, ее чистоте и месте в обществе:

– Вы знаете, ее мать работает!

– Неужели?

Перевод: очень уж прогрессивная семья. Эта девушка может стать проблемой.

Все сводится к вопросу о том, действительно ли объект их наблюдения – приличная девушка:

– Она сущее пламя, вот эта вот. Поглядите, как она пляшет.

– Да. Лучше поостеречься. И в этом животе слишком много тортиков!

Другая женщина не соглашается:

– Немножко больше мяса на костях означает, что у ее мужа будет больше детей.

То и дело какую-нибудь девочку-подростка вызывают вперед, всегда через посредницу, для более тщательного собеседования:

– Молишься ли ты?

– Как часто?

– Какие блюда умеешь готовить?

Этот разговор может изменить всю жизнь. И такая версия «мисс Вселенной», в ходе которой внешность, характер и процент жира в теле девушки оцениваются в коротких, четких предложениях, проходит в Афганистане каждый день. Так женщины подкрепляют и поддерживают собственное угнетение.

Для Сетарех, которую, как и других незамужних девушек, часто пристально изучают другие женщины, это привычная рутина.

– Она подглядывает за тобой и смотрит, как ты одеваешься и как двигаешься. Другие женщины расскажут ей все слухи о тебе – плохая ли у тебя репутация или ты приличная девушка. Если это не родственница, она попросит у кого-нибудь твой адрес. А потом будет шпионить за домом, и, может быть, парень придет взглянуть на девушку. Если она ему понравится, родители пойдут к отцу девушки. Но парню не будет позволено выбирать, если мать и отец уже нашли хорошую девушку и сделали выбор за него.

Как только молодую девушку выбрали для брака, свекровь станет контролировать ее в новой семье, так же как некогда свекровь Азиты контролировала ее. В Афганистане, как и во многих других странах, насилие обучает насилию, и старшие женщины передают свой собственный опыт тем, кто приходит после них. Истории о пытках или убийствах чести регулярно выплывают на поверхность по всей стране, и обычно их исполнителями являются не мужчины, а женщины. Свекрови не просто соучаствуют, но и сами совершают акты жестокости против невесток, которые им не повинуются. Афганки не терпят проступков других женщин, в особенности младших. Как и в любой подавляемой группе, попытка одного человека добиться свободы может быть серьезным оскорблением для страдающих других.

И все же и мужчины, и женщины порой придерживаются идеи о том, что между женщинами существует сестринство – лояльность, которая возникает между теми, кто принадлежит к более нежному, доброму и сердечному полу. Что они заботятся друг о друге в некоей вселенской солидарности. Однако у афганского прокурора Марии Башир{82} (международные неправительственные организации и госдепартамент США ее прославили как защитницу женских прав) есть длинный список безжалостно преследуемых женщин, которые бегут от жестоких мужей или родителей, желающих принудить их к браку. Этих женщин нередко преследуют по обвинениям в адюльтере, чтобы однозначно заклеймить их в обществе как распутниц.

То, что произойдет позднее на этой свадьбе, после того как невеста и жених, наконец, встретятся в присутствии своих родителей и скажут друг другу самые первые слова, а потом останутся вдвоем, покрыто тайной для подростков из числа гостей свадьбы.

Большинство матерей не рассказывают об этом ничего; они не рискуют запятнать образ мыслей незамужней дочери. Вместо этого юные девушки обмениваются творческими фантазиями происхождения жизни. Одной рассказывали, что во младенчестве родители выторговали ее на рынке; другой – что есть такой специальный человек, который раздает детишек, разъезжая на ослике. Те, у кого есть замужние сестры, имеют более четкое представление, поскольку те делятся крайне субъективной информацией об особенностях строения мужского тела и событиях первой брачной ночи.

Мысль о том, что придется снять одежду перед мужчиной, как рассказывали одной девушке, – лишь первый ужас в этом списке. Ни одна девушка не рискует сообщить о своей осведомленности сверх этого этапа, так что по кругу передаются лишь очень скудные подробности – и нередко искаженные. Девушек предостерегают: чересчур обширные знания могут быть губительны для первой брачной ночи. Муж может подумать, что у них есть опыт. Еще один красноречивый признак искушенности – если девушка проявит в постели какие бы то ни было чувства, кроме дискомфорта и боли. Если уж этому суждено случиться – а в идеале ни в коем случае не должно, – молодой невесте следует позаботиться о том, чтобы не дать об этом знать мужу.

Более щедро делятся историями о катастрофах – о новобрачных, которые на следующий день оказывались в больнице из-за ошибок, совершенных при попытке консумировать свой брак. Но если у жениха есть первая жена, или ему случалось ездить к проституткам в Таджикистан (популярное развлечение по выходным для обеспеченных кабульцев), или у него есть доступ к онлайн-порнографии, то ситуация может немножко исправиться, как рассказывали некоторым из этих незамужних девушек.

Вскоре после свадьбы, если не наступает беременность, нужда в скрытности отпадает. К тому времени родственники могут начать задавать детальные вопросы о частоте и способах соития супругов и заваливать молодых советами. Если по-прежнему ничего не происходит, могут призвать на помощь доктора Фарейбу и ее коллег-чудотворцев для получения результатов. В смысле, результатов нужного сорта.

Когда я возвращаюсь в гостевой домик, где снимаю свободную комнату (с онемевшими ногами – от многих часов скромного сидения на собственных ступнях на полу), я обнаруживаю двух подруг – сотрудниц гуманитарной миссии, охающих и ахающих перед древним телевизором еще советской эпохи. На зернистом экране с лица Кейт Миддлтон поднимают белую вуаль – символ девственности, – когда она переходит от отца к будущему мужу, принцу английской королевской семьи. Вступает хор, и молодые соединяются в брачных узах, благословленных архиепископом.

В этот момент, когда будущая герцогиня Кембриджская вступает в брак в Вестминстерском аббатстве, к ней предъявляется только одно главное требование: понести ребенка. Пройдет еще пять месяцев после этой свадьбы, прежде чем королева Елизавета II изменит правила наследования{83}, чтобы маленькая девочка тоже потенциально могла унаследовать трон. Но вопрос останется неразрешенным во всем Содружестве наций, которое может признать наследницу женского пола – а может и не признать. И требование продолжения рода не обсуждается. С этого момента и далее тело Кейт Миддлтон в долгу перед сущностями и традициями более важными, чем она сама и ее муж.

Это платье, девственная вуаль и выражение скромности на лице будущей супруги правящего короля по вкусу миллионам телезрителей во всем мире. Она такая худенькая, такая красивая, такая совершенная – просто принцесса-греза. Это волшебная сказка, о которой могут только мечтать многие из двух миллионов зрителей всего мира, уставившихся в телевизоры. Невеста прошла многоуровневую проверку и зарекомендовала себя как очень-очень порядочная девушка, чья утроба гарантирует увековечение Британской империи.

Ах, как романтично!

Часть III

Мужчины

Любое принуждение, угнетение может ввести в состояние войны. И этот случай не исключение.

Симона де Бовуар, «Второй пол»

Глава 13

Телохранитель

Шукрия

В конце концов, сам акт оказался не так плох, как ей рассказывали. Ее коллега по больнице, замужняя женщина, предупреждала о чем-то настолько болезненном и унизительном, что начинала заикаться, даже просто рассказывая об этом. В брачную ночь, говорила она Шукрии, невеста не только страдает от мучительной боли – есть также риск пораниться навсегда.

– Где? – спрашивала Шукрия, которой вскоре предстояло выйти замуж. – В каком месте у меня будет рана?

Ее подруга поджимала губы и закрывала глаза. В той самой области, о которой не говорят. Разумеется!

Двадцатилетняя Шукрия пребывала в растерянности. Ей предстояло выйти замуж всего через неделю, и она знала, как рождаются младенцы, но на самом деле совершенно не представляла, как их зачинают. Да что там, ей сильно повезет, если она не окажется в конечном счете в больнице, продолжала коллега. А если все пойдет вкривь и вкось, и молодому мужу Шукрии тоже может понадобиться медицинская помощь.

– Это так меня встревожило! – вспоминает Шукрия. – Я даже похудела. Что же делать? Я думала об этом все время. Она рассказывала мне такие странные вещи, что я просто ничего не понимала.

Но когда, наконец, состоялась консумация ее брака, Шукрия вышла из нее невредимой. Все было, разумеется, несколько странно. Но «более нормально», чем ей рассказывали. Намного больше ее беспокоил другой момент – мысль о том, что это ей, возможно, следовало бы быть обладателем пениса. Вплоть до последнего месяца перед своей брачной ночью Шукрия жила как мужчина.

Доктор Фарейба прослышала, что ее бывшая одноклассница, наконец, вышла замуж, пробыв мужчиной дольше большинства других. Потратив некоторое время на гадания о том, есть ли в Кабуле женщины, которые сумели бы пролить свет на то, что может ожидать Захру, – на то, что может случиться по другую сторону принудительного брака для почти взрослой бача пош, – я таки убедила уклончивую докторшу познакомить меня со своей старой школьной подругой. Как и всегда, никакого номера телефона у нас нет, но вместе с Сетарех и после долгих передвижений пешком мы, наконец, находим Шукрию в одной из живущих насыщенной жизнью кабульских больниц.

Именно в маленьком садике за больницей впервые рассказана история прежнего «я» Шукрии. Никто прежде не расспрашивал ее об этом. Она описывает самоуверенного молодого человека в джинсах и кожаной куртке, который всегда таскал в заднем кармане нож на случай, если придется защищать свою честь – или честь какой-нибудь девушки. Шукрия думает о нем в прошедшем времени. Шукур. Теперь он мертв.

Теперь 35-летняя или на пару-тройку лет старше – как и многие афганки, она сообщает свой возраст лишь приблизительно и скидывает несколько лет к своей выгоде, – Шукрия шесть раз в неделю надевает коричневое платье в пол, или абаю, и маленькие очки с тонированными стеклами. Она тщательно наносит на свое обветренное лицо толстый слой бежевой основы и обводит губы темно-красной помадой, стараясь не очень сильно ее размазывать. Это помогает ей прийти в нужное состояние. Она даже наносит пару капель из маленького флакончика, которым побаловала себя на базаре. Этот аромат под названием «Королевский лосьон после бритья» был «изготовлен в Королевстве Саудовская Аравия». В нем больше всего темных, древесных нот. Для нее непереносимы более цветочные варианты. Шукрия сказала торговцу, что это для ее мужа.

Ее темные кудрявые волосы полностью убраны под шелковый платок. У нее таких несколько, из узорчатого шелка, и ей приятно их надевать. Платок показывает всем, к какой стороне общества она принадлежит. Теперь она с женщинами. Ей необходимо это знать, чувствовать это самой.

Затем мать троих детей садится в автобус и едет на работу в одну из самых переполненных кабульских больниц, где снова переодевается – в свою свободную светло-голубую хирургическую форму и маленькую шапочку. Один фасон для всех: мужчины-коллеги носят то же самое. У женщин-медсестер обычно более длинные туники, но Шукрия всегда предпочитает мужскую рубаху. Она оставляет в мочках ушей сережки-гвоздики – единственный маркер женственности.

В этом наряде она зарабатывает на жизнь своим детям и безработному мужу, работая медсестрой-анестезиологом по 13 часов в день. Еще дольше, когда скудно оборудованное хирургическое крыло заполняется ранеными в результате взрыва где-нибудь в окрестностях Кабула.

В больнице, где Шукрия проработала больше десяти лет, ее ценят. По крайней мере, она так думает. Врачи знают, что она работает быстро и почти не нуждается в указаниях. Кроме того, она редко дает волю эмоциям, как это водится за другими сестрами. Это делает ее полезной.

Однако всплески адреналина все равно случаются. Особенно когда она ощущает взрывную волну от взорвавшейся неподалеку бомбы. Но считаные мгновения спустя она включается в привычную рутину – идет за врачом, устанавливающим очередность медицинской помощи, отмечая, насколько близок к смерти или жизни каждый пациент и куда он отправится дальше – прямо в хирургию или на покрытую пластиковой простыней койку. Пластиковой – чтобы кровь потом было легче смыть. После взрыва раненые порой прибывают десятками, на носилках или на руках других людей. Случается, что носилки делят на двоих родитель и ребенок.

Шукрия никогда не изучала травматологию, но видела человеческое тело разрушенным множеством способов, и каждый из них фиксировался моментальным снимком в ее мозгу. Самые пронзительные образы – маленькие тела без ног или рук, с зияющими ранами в туловище. Она до сих пор не забыла удивленные лица этих детей, глядящих на нее. Часто поначалу слышатся вопли и плач, но потом в ее слайд-шоу не слышно ни звука. Оно безмолвное, зато цветное. Работа Шукрии в операционной заключается в том, чтобы заставить их замолчать.

После такого дня никогда не бывает «разбора полетов», да и на разговоры обычно нет сил. Персонал больницы просто продолжает работать, и никто не делает перерывов, пока поток жертв не начинает редеть. Шукрия уходит с работы и на автобусе возвращается домой. В Кабуле каждый переживает собственные ужасы, и большинству случалось видеть насильственную смерть.

Она хранит несколько своих фотографий в образе молодого человека с пышной кудрявой шевелюрой и серьезной миной. Никогда не улыбающегося. Она улыбается, глядя на эти фото теперь, вспоминая то, что сейчас считает своим «лучшим временем». Порой она сердится на себя за то, что не упивалась им больше – не догадываясь, а может быть, и не признавая, что оно закончится так резко.

Когда Шукрия появилась в семье, родители не стали больше рисковать. Ее подготовка началась с самого рождения. Конечно, было бы идеально, родись она на самом деле мальчиком, но это, в сущности, не имело значения для задачи, которая была назначена ей с рождения, – оберегать своего старшего брата.

Ее мать вышла замуж в 13 лет за мужчину, который был старше ее на 30 лет. Она стала второй женой. Первая жена так и не смогла зачать, а мать Шукрии быстро забеременела – к радости всех, кроме бездетной первой жены: ее позор был подчеркнут и усугублен плодовитостью вновь прибывшей жены-подростка. Однако малыш новой жены умер, прожив на свете всего несколько месяцев. То же самое случилось и со вторым на следующий год. Когда заболел третий младенец, на первую жену пало подозрение, что она пыталась отравить его и она же убила первых двух сыновей, поскольку помогала кормить их смесью из бутылочки.

Мать Шукрии, женщина-подросток, постепенно утвердилась во мнении, что жена номер один – злодейка. Однажды между ними разгорелась драка, и жены стали метить в лицо друг другу кухонными инструментами. Когда подоспел их муж и оттащил окровавленную первую жену, она упала на пол и неудержимо зарыдала, умоляя его развестись с ней. «Я никогда не дам тебе развод», – ответил он. А потом принялся избивать ее кулаками и бил до тех пор, пока она молча и без сознания не осталась лежать на полу.

В семье больше никогда об этом не говорили, но в тот день было решено, что, когда родится следующий ребенок, ему будет назначена задача охранять оставшегося сына, если он выживет. Был он отравлен или нет, никому никогда так и не довелось узнать.

Следующий ребенок, родившийся в том же году, оказался девочкой. Ей было дано официальное имя Шукрия, но миру она была представлена как Шукур.

Подрастая, Шукрия всегда знала о своей особой роли и гордилась возможностью быть спутницей своего брата. Вместе они стали двумя принцами дома, четко отделяясь от последовавших за ними пяти сестер. Шукур делила с братом отдельную спальню, в то время как ее мать, отец и шестеро сестер спали все вместе в другой комнате.

Для афганской семьи обычное дело – давать старшим детям задание заботиться о младших, но у Шукур была еще более специфическая задача. Она должна была всегда и повсюду следовать за наиболее драгоценным активом родителей – их сыном – как его телохранитель. Они делали вместе всё. Спали в одной кровати. Молились. Ходили в школу. Что ела первой она, потом ел он, что первой пила она, пил потом он. Если возникала угроза со стороны другого ребенка, Шукур закрывала брата своим телом. Она никогда не задавалась вопросом по этому поводу: ей было сказано, что это честь для нее.

Кроме того, это давало ей возможность исследовать жизнь за пределами домашнего заключения, в котором жили ее сестры. Она как-то даже не очень представляла, чем они занимаются целый день. Шукур и ее брат никогда не оставались в доме ни на минуту дольше необходимого. В доме они всегда ели первыми, говорили первыми и никогда не занимались ни одним из приземленных дел, которые входили в обязанности сестер, как то: мытье посуды, уборка и готовка. Это все было не для мальчиков.

Внешний мир принадлежал им двоим. Они лазили по деревьям и исследовали склоны гор вокруг Кабула. Друзья Шукур обоих полов знали, что она родилась девочкой. Знали об этом все остальные ее родственники, ближние и дальние, и большинство соседей. Но в этом не было ничего из ряда вон выходящего: одна из ее одноклассниц тоже выдавала себя за мальчика. То была другая семья со своими собственными резонами; никто не любопытствовал больше положенного.

Когда «братья» вошли в подростковый возраст, у них стало еще меньше контактов с девочками, поскольку они узнали, что тесное общение с прекрасным полом будет выглядеть немужественно и вселит слабость в их сердца. Братья вступили в компанию из восьми молодых людей, которые разгуливали по городу в укороченных кожаных куртках в стиле Фонзи[10] и тесных джинсах, уложив волосы на западный манер.

Дабы впечатлить друг друга и культивировать свою честь, они завязывали драки с враждебными компаниями. Недостаток грубой силы Шукур возмещала быстротой ног. Ни разу она не раздумывала, не представиться ли девочкой, когда ее задирали. Это означало бы немедленное поражение – и позор.

В молитвенные часы она молилась в мужской половине мечети вместе с другими, кладя ладони на живот, как мужчины, а не на грудь, как положено делать женщинам. Среди своих друзей она была принята и уважаема как «почетный» молодой человек. Однажды в автобусе Шукур обнажила нож против парня, который уселся на сиденье и попытался пристать к девушке-студентке. Ей даже не надо было задумываться: это был рефлекс. Женщин должны защищать от мужчин другие мужчины; она знала, что так устроено общество, и это было к лучшему.

Временами маленькая банда Шукур тоже бывала повинна в легких домогательствах. Не раз они с братом шатались по улицам в опасной близости к девушкам, которые умоляли их держаться подальше, чтобы их родители не расстроились. Друзьям не было особого дела до девушек; смысл был в том, чтобы спровоцировать их собственных братьев.

«Парни» знали о любви, но это была не та тема, на размышления о которой они предпочитали тратить свое время. Однако они знали, что девушки это делают, и временами подыгрывали им, просто чтобы посмотреть, насколько далеко те зайдут – сколь многим они готовы рискнуть. Шукрия рано усвоила, что любовь – это штука, которая может «снести крышу», и что ее следует предоставить более слабому полу. Ум женщин особенно восприимчив к тому, чтобы блуждать, увлекаясь поэзией и книгами. Мужской ум, напротив, более сосредоточен и лучше подготовлен к разрешению важных проблем и построению разных вещей. Во всяком случае, так ее учили.

Об руку с привилегиями, полагавшимися ей как второму сыну ее отца, шла ответственность. Бегать на базар, покупать еду и домашние принадлежности, таскать тяжелые мешки с мукой и канистры с маслом для готовки – все это ложилось на ее плечи. Старшего сына щадили – он всегда имел более высокий статус, чем семейный бача пош, – но Шукур была создана для того, чтобы заниматься тяжелым физическим трудом.

Особенно тягостно это было, когда у нее начались месячные. Рассказать об этом событии отцу было немыслимо: это определило бы ее как женщину и, более того, кровотечения пометили бы ее как нечистую и слабую. Так что, начиная с конца лета и начала осени своего 15-го года, Шукур мирилась со спазмами в животе, доверху заполняя тачку на колесах глиной у ближайшей ямы и бегом везя ее к дому, чтобы подготовить крышу к зиме. За лето глиняная крыша обычно пересыхала и растрескивалась, так что в месяцы, предшествующие ледяной, жестокой зиме, ее нужно было снова подлатать. Между пробежками с глиной Шукур садилась на корточки и обнимала себя за ноги, пытаясь унять боль и согреть живот.

Мать никогда не задавала ей вопросов, а отцу неоткуда было узнать. Шукур любила отца и стремилась делать все, что было в ее силах, чтобы угодить ему, будучи идеальным сыном.

Она благодарна за то, что месячные пришли к ней поздно: у младших сестер они начались гораздо раньше, в первые же подростковые годы. А когда Шукур исполнилось тринадцать, ее бедра почему-то не начали округляться ниже талии – так же как у Захры. Она заставляла свой голос звучать ниже, подобно голосам других мальчиков. Грудь ее оставалась плоской.

Она узнала от матери, что ребенок появляется на свет из женского лона. Сам акт рождения казался ей пугающим. Ее мать, как и многие другие афганки, рассказала дочери, что малыш внезапно прорывается наружу из дыры в животе женщины. Это была только одна из причин, почему Шукур решила, что никогда не выйдет замуж, и она была уверена, что больше нужна своей семье. Шукур воображала, что примет от отца эстафету по обеспечению их всех. Ее отец, офицер службы безопасности в аэропорту, ушел на пенсию, когда ей едва исполнилось четырнадцать, и Шукур решила получить образование, чтобы стать медсестрой. На самом деле она хотела стать врачом, но для этого требовались еще несколько лет учебы, и стоило это дороже. Ей пришлось бы работать и зарабатывать, чтобы оставаться сыном для своего отца и братом для своих сестер.

Таков был ее план.

Однако вскоре начали появляться опасности. Как примерно в то же время, в начале 1990-х, радикально изменилась жизнь Азиты, так случилось и с Шукур. Но ее семья оставалась в Кабуле на протяжении всей гражданской войны, которая последовала за правлением коммунистов. Шукур было 17 лет в тот день, когда на пороге их дома появились три моджахеда. В Кабуле только что ввели более строгий дресс-код для женщин – с обязательным головным платком. Боевики услышали истории о женщине, которая одевается как мужчина, и преисполнились решимости исправить это непотребство. Шукур чувствовала себя как дома в районе Даруламан, где выросла, в джинсах, мешковатой рубахе и со старательно отращиваемой прической в стиле афро. Боевики встали на пороге и потребовали, чтобы им предъявили переодетую преступницу, которая, как им сказали, живет в этом доме. Поначалу отец не сдавался. Но Шукур сделала шаг вперед и просто сказала, что, вероятно, они ищут именно ее. Двое мужчин пристально осмотрели ее, обменялись взглядами, и один из них заговорил властным тоном: «Ладно. Ты выглядишь как парень, ты полностью похож на парня. Так что мы будем называть тебя парнем».

И с этим словами Шукур получила одобрение моджахедов как «настоящий мужчина». Боевики ушли и больше не возвращались. Но они были предвестниками еще более темных дней, предстоявших в будущем. Родители Шукур начали думать, что ей больше нельзя оставаться мужчиной, тем более что и их родственники постоянно жаловались – они тоже становились все более консервативными и запуганными. Некоторые говорили, что неприемлемо иметь в семье взрослую девушку, которая притворяется парнем. Как всегда, на кону стояли репутация и честь.

Так что, когда двоюродный брат, который был на три года старше ее, однажды выпалил: «Ты помолвлена!» – Шукур отреагировала так же, как обычно реагировала на оскорбления: она ударила его по лицу. Он взвыл и схватился руками за нос, но почел за лучшее не бить кузину в ответ.

И он сказал правду. Дядя Шукур изложил ее родителям выигрышный аргумент. Теперь было уже слишком опасно для их дочери продолжать жить как мужчина. Когда Талибан пришел к власти, учредив в Кабуле полную гендерную сегрегацию, кросс-дрессинг был официально запрещен. Как правило, женщины вообще не должны были выходить на улицу, а если и выходили, то им необходимо было покрываться полностью, чтобы не возбуждать в мужчинах похоть и не вносить свой вклад в разложение общества.

Семья должна защитить Шукур – впрочем, как и себя, – сказал ее родителям дядя. Лучший способ – выдать ее замуж. И вдобавок будут еще деньги, которые даст семья мужа, чтобы получить Шукур в невесты, напомнил он им. Зачем отказываться от достойного выкупа за невесту в эти ненадежные времена?

Поскольку Шукур не могла напрямую поговорить с отцом об этой проблеме – это было бы неуважительно и неприемлемо, – она обратилась к матери: «Пожалуйста! Я не причиняю вам никаких проблем. Я ничего от вас не требую, как делают другие дочери. Я никогда не прошу новую одежду, даже на Эйд. Я вас не обременяю. Я просто пытаюсь помочь».

Мать Шукур выслушала примерно половину того, что ее дочь пыталась сказать. А затем перебила ее. Она сама вышла замуж в 13 лет. Уж, конечно, Шукур сможет с этим справиться, особенно после того, как она столько лет бродила где вздумается, чего не может ни одна другая женщина. Погуляла – и хватит. Шукур следовало бы быть благодарной. Возможно, ее будущий муж позволит ей работать в больнице, но ее обязанности как жены будут стоять на первом месте. Ее срок пребывания в должности полезного сына окончен. Теперь она может либо повиноваться – либо лишиться всей своей семьи. В сущности, никакого выбора здесь нет.

Спустя несколько дней тетка Шукрии принесла ей юбку в пол, бурку и пару невероятно маленьких туфелек с острыми носами. Может быть, поначалу ей будет непривычно надевать женское платье, но она привыкнет, уверяла тетка. Шукрия помнит, как подумала тогда, что тетка лжет.

На званом вечере в честь помолвки – небольшом, по меркам эпохи Талибана, сборище, куда пришло 75 человек, Шукрия узнала своего будущего мужа и вспомнила, где они впервые встретились. Она видела, как он несколько раз проникал в больницу и глядел прямо на нее. Можно сказать, даже пялился. Она тогда не придала этому особого значения: больница постоянно пребывала на разных стадиях хаоса, будучи переполнена пациентами и их родственниками. Но она запомнила и его лицо, и как он наблюдал за ней, пока она бегала между операционными, всегда соблюдая дистанцию. Он бывал там, чтобы взглянуть на нее, – на этом настаивали его родители.

Из Шукрии получится хорошая жена, пришел он к выводу после своих наблюдений. Ему сказали, что под этой хирургической робой она – такая же женщина, как и все остальные. Даже лучше: она уже содержит свою семью, работая в больнице. Это обстоятельство к тому же обеспечило бы ему «страховочную сетку», если дела в его строительной компании пойдут не очень хорошо. Позднее Шукрия поняла, как это все случилось:

– Некоторые коллеги знали мое женское имя, и его мать выяснила, что я женщина. Ее предупредили, что я бача пош и что я, вероятно, изобью его, если его семья осмелится подступиться ко мне с предложением о браке. Но ему понравился мой стиль.

Мужчина, за которого Шукрия вышла замуж, понимал, что ей внове быть женщиной, и сказал, что даст ей время на адаптацию. Среди его дальних родственниц тоже была бача пош. Вышло так, что он стал судьбой Шукрии и тем, кто вернет ее к надлежащей женственности.

В качестве уступки, когда они только поженились, он предложил ей ходить дома в брюках. Он знал, что это поднимет ей настроение.

В новой домашней жизни больше всего на нервы Шукрии действовали внезапные ограничения передвижения: ей как молодой жене потребовалось некоторое время, чтобы осознать тот факт, что она больше не может покидать дом, когда вздумается. Несколько раз она просто выходила из дома одна – но ее тут же затаскивали обратно внутрь и устраивали выговор. Родственники мужа говорили, что она слегка «спятила», и она соглашалась с тем, что с ней что-то не в порядке. Несколько раз Шукрия обещала прислушиваться к ним и запоминать получше их указания.

Еще более неприятным моментом для нее самой и семейства мужа была ее неспособность выполнять самые основные женские задачи. Ей говорили, что такие навыки даются женщинам от природы. Но у нее, казалось, отсутствовал женский дар создавать порядок, красоту и мир вокруг себя. «Да, со мной явно что-то не так», – сделала вывод Шукрия. Ужин она подавала то сырым, то подгорелым. Стираные вещи оказывались нечистыми, несмотря на то, что руки у нее чесались после многочасовой возни с водой. Когда она взялась починить лацкан на куртке мужа, собственные пальцы казались ей слишком крупными, и иголка из них убегала. Когда свекровь пыталась научить ее мыть полы, Шукрия сшибла ведра с водой и развела такую грязь, что ее отослали в другую комнату.

Шукрия трудилась над своей внешностью, стремясь уложить волосы так, чтобы выглядеть женственнее. Тратя много времени и усилий перед зеркалом, она выяснила, что по крайней мере иногда ее кудрявые волосы можно уложить и заставить быть послушными. Отрастая, они стали ниспадать на спину, а не стояли на голове торчком, как ей прежде нравилось. Но когда она встречалась с женщинами, они по-прежнему говорили ей, что она выглядит как-то не так. И это были ее новые подруги, с которыми она в основном коротала дни в четырех стенах, с задернутыми шторами и закрашенными черной краской окнами.

Когда Шукрия все же отваживалась ступить в густую кабульскую пыль за порогом, всегда с непременным мужчиной-сопровождающим, она никогда не могла пойти именно туда, куда хотела. К тому же сквозь частую сетку бурки едва ли можно было что-нибудь разглядеть. Правление Талибана было наихудшим временем для того, чтобы быть женщиной. жизнь Шукрии теперь чаще состояла из молчаливого сидения в скудно освещенных комнатах.

Однако и приглашения попить чаю с другими женщинами-соседками или даже с родственницами мужа неизменно заставляли ее ужасно нервничать. Беды начинались уже с приветствия. Тройной поцелуй в щеки, которым обменивались женщины, казался ей излишне интимным. Шукрия никогда не была настолько близка с другими женщинами, и ей было странно ощущать на щеках прикосновение их кожи и чувствовать их запах. Это ее смущало. Кроме того, их кожа была нежнее. Некоторые предлагали поделиться с ней своим кремом для лица, но Шукрия решила, что не вынесет такого сладкого запаха.

Чисто женские сборища представляли для нее еще бо́льшие трудности. Порядочные женщины сидели на собственных ступнях, аккуратно подвернув под себя ноги, поскольку их учили это делать с самого детства. Шукрия, которая привыкла, садясь, широко разводить ноги, изо всех сил старалась терпеть боль, которую неизбежно вызывало это новое положение. Немало времени ушло и на овладение подобающей манерой речи: она говорила очень громко, и голос ее был чересчур низким для компании, состоявшей из одних женщин. И по сей день она порой по ошибке отвечает на телефонные звонки своим «горловым голосом», как она это называет, и тут же торопливо исправляется.

Тяжелее всего давалось само общение: она попросту не знала, что сказать. Женщины говорили на языке, которого она не понимала, – о еде, одежде, детях, мужьях. Они обменивались советами и хитростями, помогающими забеременеть сыном. У Шукрии не было никакого опыта ни в одной из этих областей, и ей было трудно описывать события собственной жизни с такой же степенью драматизма. Казалось, она не способна ни с кем подружиться. Женщины с готовностью принимали ее как мужнюю жену, но не очень-то старались включать ее в разговоры, поскольку она обычно стеснялась и умолкала, когда ей задавали вопросы.

Прошло некоторое время, прежде чем она обратила внимание на один особенный способ женского контакта – сплетни. Поклявшись молчать, одна из женщин выманивала какой-нибудь маленький секрет у другой женщины, к примеру, о романтической фантазии или о чем-то столь же запретном. Затем она выбалтывала секрет одной подруги другой, часто сопровождая его уничижительным замечанием, бросая своего рода наживку, чтобы создать узы с этой, третьей, женщиной. Установление близости основывалось на предательстве тайны другой женщины и было способом социализации для всего женского пола, как поняла Шукрия. Точность сведений не имела особого значения – мнения, наблюдения и подозрения насчет других были одинаково годной валютой. Казалось, больше всего подруг было у тех, кто собрал больше всего чужих секретов.

Шукрия тоже пыталась подражать этим играм, в которые играют женщины друг с другом, чтобы увеличить свое влияние в изолированных группках, где информация передается только из уст в уста и с легкостью искажается. Но чаще всего она путала секреты и в результате теряла потенциальных знакомых. Кроме того, через какое-то время она поняла – путем проб и ошибок, – что женщины редко бывают откровенны друг с другом, они предпочитают окольными путями выражать свое мнение и просить о том, что им нужно. Выросшая в среде братьев, Шукрия не привыкла к такому подходу, но со временем научилась по крайней мере воспринимать невысказанную просьбу или неявную критику.

Однако чем она так и не овладела вполне – так это искусством, которое она называет «флиртом». Это когда женщины хихикают и обхаживают новых подруг в процессе, который выглядит как брачные игры, льстя друг другу и выражая радость оттого, что одна из них лучше или красивее другой. Даже после практики этот вид «хихи-хаха» и применения шарма так и не дался Шукрии. Теперь, когда у нее за плечами 15 лет пребывания женщиной и рождения требуемого количества детей, она больше не пытается это делать. Временами даже осмеливается обрывать сплетниц, когда больше не в состоянии их слушать.

И все же она жалеет, что мало похожа на остальных женщин. Ей одиноко. Шукрии бывает трудно выразить себя. Ей кажется, что женщины без конца пересказывают все ту же горстку повторяющихся историй из своей жизни, часто перемежая их эмоциональными жалобами на собственные страдания. Шукрия и представить себе не может, как делилась бы с кем-то из них подробностями своего сбивающего с толку и переполненного тревогами путешествия от мужчины к женщине. Ей не хотелось бы, чтобы кто-то ее жалел, – от одной мысли, что в ней увидят жертву, Шукрию корежит. Пусть она больше не мужчина, но предпочитает думать, что внутри ее живет душа отважного парня. Быть объектом жалости – наихудшая участь, которая лишает человека достоинства.

Медленно, старательно Шукрия продолжала лепить свою новую женскую личность по образцу окружавших ее женщин, так же как в своей жизни бача пош брала пример со старшего брата. Со временем она смогла гордиться хотя бы тем, что почти правильно стала пользоваться косметикой.

Она ходила на цыпочках в своей бурке, постепенно вырабатывая подходящую для женщины походку, которая пришла на смену ее манере размахивать руками или засовывать руки в карманы, передвигаясь быстрым размашистым шагом. Даже когда бурка перестала быть необходимостью, она не отказалась от своей новой женственной походки. Нередко она забывала самое главное – покорно склонять голову, – но ей постоянно напоминали об этом окружающие. Ни одна женщина не ходит с прямой спиной и поднятой головой, говорили ей. Напротив, Шукрия приучила себя горбиться, как только вставала, и, стараясь держать поближе к себе все конечности и выступающие части тела, старательно обживала гораздо меньшее физическое пространство, чем то, к которому привыкла.

Наблюдая за поведением женщин и подражая ему, Шукрия пришла к совершенно ясным представлениям о различиях в мужском и женском поведении.

«Мне пришлось менять свои мысли и вообще все в моем мышлении» – вот ее собственные слова.

Она объясняет свой путь становления женщиной почти так же, как описывает его американский философ и гендерный теоретик Джудит Батлер. Шукрия ощущала свой гендер – и мужской, и женский – как социальный и культурный конструкт, причем повторение определенных поступков формировало ее индивидуальность с каждой стороны. По словам Батлер{84}, так же как маленькие дети учатся разговаривать на языке, повторяя одни и те же слова и действия снова и снова, так учатся и социально-ролевым поступкам. От рождения определяется пол человека, но не гендер: ему учатся и усваивают его путем действий.

И подобно тому как изучение нового языка с его собственными звуками и мелодиями часто дается труднее взрослому человеку, задача переподготовить себя к женской роли для Шукрии остается непрекращающейся работой с языком, которым она, возможно, никогда не сумеет владеть свободно. Мужская ее сторона «прилипла» к ней, как она говорит, «естественно». Это был и первый язык, на котором она заговорила, и первый язык ее тела, и мальчики были ее первыми друзьями. Все прочее – все женское – это то, в чем она должна постоянно себя корректировать и напоминать себе об этом.

Что же представлял собой Шукур? И кто такая Шукрия? К чему движется Захра и кем или чем станет Мехран, в зависимости от того, как долго она останется под личиной мальчика? Было бы неверно утверждать, что они такими родились, поскольку каждую из них избрали для мальчикового воспитания. Но может ли одно только воспитание быть ответственным за формирование у человека гендерной идентичности?

Многие сказали бы, что мужчины и женщины отличаются друг от друга, что, пожалуй, у каждого есть определенные поступки и черты, а может быть, даже определенные предпочтения, специфичные для данного гендера. По крайней мере, нам хочется, чтобы так было, поскольку мы организуем все наше общество согласно двум различным версиям гендера – мужской и женской.

Это помогает нам исполнять наши роли, это обеспечивает безопасность и комфорт, это руководит тем, как мы взаимодействуем друг с другом. Очень многое вращается вокруг воспринимаемых различий между мужчинами и женщинами в нашей повседневной жизни, и если мы не будем постоянно использовать гендер как отправной пункт, то рискуем полностью лишиться своих точек опоры. Гендер – один из способов, которыми мы пытаемся понять тайну бытия и жизни.

Мой брат как-то раз описывал свою радость, когда узнал, что его партнерша беременна девочкой: «Начать с того, что невероятно трудно осмыслить, что ты создал другое человеческое существо. Когда выясняешь, кто это, мальчик или девочка… что ж, по крайней мере хотя бы это ты об этом существе уже знаешь».

Гендер для нас – источник красоты, романтики, любви и магии. Мужчины и женщины «различны» потому, что мы часто наслаждаемся этими различиями, и потому, что нам нравится усиливать эти представления и играть с ними. Гендер – это неведомое, которое мы можем исследовать, хотя слишком активное экспериментаторство с бинарной оппозицией двух гендеров доставляет неудобство многим людям.

Как только разговор переходит к вопросу о том, как мы становимся разными – благодаря природе или воспитанию, – возникает масса поводов для споров. Партия «природы», утверждая, что каждый из нас рождается с определенным набором навыков и что каждый гендерно-специфичный поступок или черта запрограммированы в нашей ДНК, поддерживает идею о том, что каждый пол биологически приспособлен для тех или иных вещей с рождения. Такое мышление исторически использовалось для продвижения идеи о том, что у женщин отсутствуют определенные черты, что они не способны выполнять некоторые задачи и, следовательно, не должны иметь определенных прав. Женщин и девушек традиционно описывали как «естественно» более нежных, мягких и в целом лучше одаренных в плане домашних дел, чем мужчины. Если следовать этому историческому взгляду, то любая логика, принятие решений или даже просто серьезное мышление лучше бы предоставить мужчинам, чей ум острее и более склонен к анализу.

С течением времени и с разными результатами наука, медицина и психология пытались доказывать эти теории. И, пожалуй, наиболее примечательно это получалось в исследованиях женщин, проводимых врачами-мужчинами. Например, в Европе XIX в.{85} был такой аргумент: мозг женщины напрямую связан с маткой. Матка, несущая тяжкое бремя менструирования и деторождения, правит мозгом и является причиной женского врожденного беспорядочного поведения. Те же аргументы и по сей день используют многие образованные афганцы, как мужчины, так и женщины, как способ оправдать бесправие женщин.

Потребовалось немало времени, чтобы такого типа псевдоученые измышления о женском мозге, слабом «от природы», были опровергнуты в западном мире, хотя их отзвуки по-прежнему можно услышать в устах консервативных и религиозных политиков, восхваляющих ценность традиционной семьи.

И если устарелый способ определения врожденных различий и черт человека, основанный на цвете кожи, нынче полностью опровергнут, то идея о том, что младенцы-мальчики и младенцы-девочки рождаются с абсолютно разным мозгом, определяющим их поведение в процессе развития, проникла далеко в наши дни. Однако сегодня найдется мало научных оправданий для дискриминации по половому признаку, поскольку нет простого способа разделять индивидуумов по гендеру. Строгое деление групп индивидуумов по традиционным «мужским» или «женским» чертам{86}, навыкам или поступкам от рождения больше не считается обоснованным или приемлемым во многих образованных обществах, поскольку исследования показывают, что два человека одного пола могут с большей вероятностью разниться между собой, чем случайный мужчина, поставленный рядом со случайной женщиной{87}.

Ответ на вопрос «природа или воспитание» менее противоречив, чем хочется некоторым: то, что создает человека и личность, – это, по сути, сочетание природы и воспитания.

А есть еще и вот какой неожиданный поворот: то, что «естественно» (в смысле, якобы является врожденным), не совпадает в точности с тем, что может казаться естественным. Поступки или шаблоны поведения могут казаться нам «естественными» после того, как мы много лет их совершали, потому что мозг приспосабливается или развивается в одном конкретном направлении.

Иными словами: со временем воспитание может становиться природой – второй натурой{88}. Вот где пересекаются наука и опыт Шукрии. К ней до некоторой степени «пристал» мужской гендер, когда ее психика и тело развивались и эти переживания формировали ее личность. Ей не нужен невролог или психолог, который скажет ей то, что она уже знает: «Стать мужчиной просто. Внешность менять просто. Возвращаться трудно. Внутри есть чувство, которое никогда не изменится».

Там, где она работает, врачи служат целям непосредственного выживания. В стране очень мало профессионалов психического здоровья. Хотя афганцы, как правило, признаются, что страдают от тревожности, живя в условиях едва ли не постоянной войны, лишь немногие имеют доступ к профессиональной помощи и прибегают к ней. Это было бы позором. Здесь считаные врачи, специализирующиеся на проблемах психики, едва успевают заботиться о тех, кто своего разума лишился полностью. Психология здесь ассоциируется с убогими лечебницами для душевнобольных, где держат по-настоящему больных людей, чтобы они не представляли опасности для других. Так же как любая другая женщина с историей бача пош, которая, может быть, зашла слишком далеко, тихонько живущая в Афганистане как замужняя женщина, Шукрия до сих пор имела возможность консультироваться только со своей собственной душой.

Ее мнение на сей счет однозначно: родителям ни в коем случае не следовало делать ее мальчиком, поскольку ей в конечном счете предстояло стать женщиной. Будучи матерью, Шукрия очень старается воспитывать свою дочь как традиционную девушку, а двух своих сыновей – как мальчиков. Она никогда не позволила бы своей дочери менять роль.

Шукрия полагает: ее представления о том, что именно составляет мужественность и женственность в Афганистане, и служат причиной тому, что ей было трудно (хоть и не невозможно) научиться быть женщиной. Она излагает собственные наблюдения, ни одно из которых не имеет никакой научной основы, но тем не менее они помогали ей тренировать себя. Мужчины начинают идти с правой ноги, женщины – с левой. Мужчина дышит животом, женщина – грудью. Мужской голос исходит из горла: «Нужно взять глубже, чтобы получился правильный звук». Женский голос исходит из места сразу под подбородком, с более легким дыханием.

Она поднимается с места, демонстрируя свою мужскую походку: плечи отведены назад, большие шаги, руки совершают размашистые движения по бокам тела. Когда-то она держала при ходьбе правую руку в кармане куртки – в нагрудном кармане. Как Наполеон.

– Значит, вы думаете, что гендер – это только то, что в голове? – спрашиваю я.

– Я это знаю. Дело в том, как мы развиваемся.

– Но разве мы не рождаемся с чем-то таким, что нас разделяет? Помимо самого тела?

– Нет! – Шукрия решительно качает головой и указывает на себя: – Я испытала это на себе. Научиться можно всему. Все это в голове и в окружающей среде. Как иначе вы можете объяснить мой случай?

Сетарех поворачивается ко мне, ожидая ответа, чтобы перевести его Шукрии. Я качаю головой. У меня его нет.

В этот день мы сидим в маленькой, скверно пахнущей комнатенке в задней части ресторана, где провели с Шукрией не один десяток вечеров. Мы отделены от мужчин, которые возлежат на коврах, куря кальяны и поедая кебаб из курицы, по другую сторону тонкой стены.

Женщины редко бывают в этом ресторане, объяснил нам его нервный владелец. И снова нас пустили в комнатку-склад рядом с мужским туалетом – женского здесь нет. Если бы несколько задрапированных в черное гостий были обнаружены излишне близко от мужчин, это могло бы стать причиной краха всего заведения. Но ресторанчик расположен по пути от больницы до дома Шукрии, и его «секьюрити» превосходна, как она убеждена. Она еще не знает, как и мы, что пару месяцев спустя воздух за его стенами наполнится снарядами, летящими из минометов и гранатометов, нацеленными в расположенное по соседству посольство США.

Меню отпечатано на дари и английском, вероятно, ради соседства с посольством, и предлагает разнообразные варианты пиццы «по-амрикански»: названия пестрят орфографическими ошибками, так что с трудом догадываешься, о чем идет речь. Обычно мы ограничиваемся чаем и тортом с кардамоном.

Я поднимаюсь с пола, чтобы встать напротив Шукрии.

– Ладно, тогда превратите меня в мужчину, – говорю я. – Если вы думаете, что человек может так переключаться. Покажите мне, как это делается. Научите меня.

Шукрия несколько секунд смотрит на меня. Потом поворачивается к Сетарех. Льется поток слов; Сетарех едва поспевает за объяснениями Шукрии.

Шукрия объясняет, что она наблюдала за мной несколько раз, в больничном саду. Хотя стиль мне подобрала Сетарех, и она же упорно тренировала меня в скромном, женственном поведении, люди по-прежнему пялятся на меня, когда я иду мимо них широкими шагами в своей чисто черной маскировочной одежде. Они разглядывают меня не только потому, что я явная представительница Запада, указывает Шукрия. Они смотрят на меня, потому что я разгуливаю по улицам так, словно я «хозяйка всего». Я хожу повсюду без мужа или отца. И когда мы разговариваем, отмечает Шукрия, я смотрю ей в глаза без всякой видимой стеснительности и эмоций. Я не хихикаю – мой смех более хриплый. И у меня, как у ребенка, нет косметики на лице, а на запястьях и пальцах рук нет никаких украшений. Шукрия снова быстро окидывает меня взглядом, потом опять обращается к Сетарех и говорит что-то извиняющимся тоном. Она просит не переводить ее слова точно, поскольку они могут прозвучать похожими на оскорбление. Но Сетарех уже тихо смеется, деликатно передавая мне смысл ее фразы:

– Она говорит, что вы уже мужчина. Она ничему не может вас научить.

Глава 14

Романтик

Шукрия

Это был самый болезненный момент на памяти Шукрии. Это также был миг, когда она впервые ощутила любовь. Шукрия поняла тогда, что она – женщина, хотя бы отчасти.

Процесс родов убедил ее, что в ней есть что-то женское, что у нее действительно женское тело, а может быть, и нечто большее. И это принесло чувство облегчения: возможно, она не все безвозвратно разрушила тем, что была мужчиной.

При всем том, что она пыталась усвоить и наблюдать – как одеваться, как себя вести, как разговаривать, – ей, наконец, не нужно было беспокоиться о том, что другая женщина поймает ее на ошибке.

Теперь у нее было доказательство: она – мать. Одна из них. Всего ей предстояло родить двух сыновей и одну дочь.

Как делаются дети – этот вопрос не так уж часто обсуждался в среде ее подруг. Ни одна не желала, чтобы ее считали излишне сведущей и готовой обсуждать все, что имеет отношение к «тайным местам» (это лишь один из многих эвфемизмов, которыми афганки именуют репродуктивные органы).

Секс в Афганистане – вне закона по определению: только брачный контракт превращает его в разрешенный акт между мужем и женой. Временами подруги Шукрии шутили насчет этой несчастной «обязанности» – быть в постели со своими мужьями. Мол, всем известно, «каковы эти мужчины». Некоторые мужья хотели заниматься этим чаще; другие настаивали только на чисто афганской четверговой традиции соития, когда рабочая неделя окончена и когда мужчины и женщины особенно тщательно моются и прихорашиваются перед наступлением пятничных молитв. Но Шукрия не осмеливалась спросить своих подруг о том, что считается нормальным, как положено ощущать действо, имеющее отношение к «тайным местам». Ни одна из ее подруг не упоминала, что наслаждается сексом, хотя всем им известно, что есть такие женщины, которым он доставляет удовольствие, – шлюхи с неестественными и непристойными желаниями. И, разумеется, иностранки – почти та же категория.

Собственная проблема Шукрии тоже всегда казалась ей чересчур странной, чтобы ее затрагивать. Ни одна из ее подруг не росла как мальчик, да и своих прежних друзей-мужчин она тоже не могла спросить, почему секс заставляет ее чувствовать себя «ничем». Она нервно смеется, пытаясь это описать:

– Я не могу дарить своему мужу любовь как женщина. Я пыталась, но, думаю, набрала в этой игре очень мало очков. Когда он прикасается ко мне, я чувствую себя некомфортно. Я просто вообще ничего не чувствую. Мне хочется его игнорировать. Когда он возбуждается, я не могу ему ответить. Все мое тело реагирует отрицательно.

На самом деле сжиматься от отвращения ее заставляет не физический контакт, а стыд: для нее неправильно быть в постели с мужчиной, пусть даже она его жена.

– У меня нет таких чувств, которые другие женщины испытывают к мужчинам. Не знаю, как объяснить это вам…

Она в нерешительности смотрит на нас.

– Иногда мне очень трудно быть в постели с моим мужем, потому что он мужчина. Думаю, я тоже мужчина. Я ощущаю себя мужчиной внутри. И тогда я чувствую, что это неправильно – когда двое мужчин вместе.

Так, может быть, она – лесбиянка?

Шукрия ни в малейшей степени не оскорбляется и не смущается, когда, некоторое время походив вокруг да около, я, наконец просто задаю этот вопрос. Ей почти грустно признаваться, что она не испытывает тяги и к женщинам. Избегание женщин и воспитание глубокой убежденности в том, что они – слабый пол, не подарили ей никакого романтического влечения. Быть близкой с женщиной было бы тоже неправильно.

На самом деле она вполне уверена, что предпочитает мужчин женщинам в общем смысле:

– Мужчины сильны, строги. Женщины очень чувствительны. Я понимаю мужчин. Я очень легко их чувствую.

Мой вопрос о том, могли ли у Шукрии или другой бача пош автоматически развиться гомосексуальные предпочтения в результате жизни под видом мальчиков, оказывается, совершенно неверно направлен.

Прежде всего, как объясняет Роберт Гарофало, чикагский эксперт по развитию гендерных ролей, если человек растет в рамках гендера, отличного от его врожденного пола, это не приводит по умолчанию к гомосексуальности во взрослом возрасте. Однако сам вопрос о том, становится ли бача пош гомосексуальной, предполагает, будто женщинам в Афганистане позволительно принимать, развивать или практиковать сексуальность какого-либо рода, но они такой возможности не имеют.

В Афганистане секс – это средство, ведущее к цели: прибавлению сыновей в семье. И ни в какой части этой формулы нет сексуальной ориентации или предпочтения как значимого фактора для женщин. Занятия сексом с мужем в навязанном браке – это обязанность, которая исполняется ради рождения детей. И когда или как заниматься сексом – это не вопрос плотского желания, готовности или даже сознательного выбора. Афганке, которой вообще не положено быть сексуальной, трудно отождествить себя как гетеросексуалку или гомосексуалку – и вообще определить, что это означает.

Да и то, что женщина в любой точке земного шара способна быть сексуальной, – тоже идея сравнительно недавняя. Только в 1950-х годах благодаря исследованиям Альфреда Кинси и других ученых{89} идея о том, что женская сексуальность во многих отношениях сходна с сексуальностью мужской, начала мало-помалу утверждаться. До этого здоровая женщина в западной литературе и науке была женщиной асексуальной.

Женщин, которые выказывали наклонность вообще быть хоть как-то заинтересованными в сексе, часто подвергали лечению, чтобы исцелить это досадное и опасное пристрастие. Считалось, что корнем всех бед являются репродуктивные органы женщины: в европейской литературе XIX в. сохранились документальные свидетельства того, что женскую матку иногда хирургически удаляли{90} с целью усмирить буйное и преувеличенно сексуальное поведение. Это мнение до сих пор формирует сегодняшний аргумент в пользу женского генитального членовредительства во всем мире. Асексуальная жена всегда предпочтительнее для поддержки стабильной семьи.

Разумеется, есть противоречие в том факте, что медицинские эксперты в Европе XIX в., равно как и многие афганские мужчины и женщины сегодня, настаивают, будто женщина не может и не должна испытывать никаких сексуальных чувств, поскольку она создана только ради продолжения рода. В то же время они подозревают в женщинах подспудную взрывную сексуальность, которую необходимо сдерживать, и опасаются ее. Единожды распаленную женскую сексуальность может быть трудно, а то и невозможно контролировать, так что лучше всего никоим образом ее не поощрять. Наиболее осмотрительные, пусть и запутанные, разговоры о сексе в Афганистане обычно заканчиваются следующим: мужчины сексуальны; женщины – не особенно, если только в них нет какого-то ужасного изъяна. И это делает трудным или даже маловероятным для многих афганок исследование своей сексуальности или развитие предпочтений какого-либо сорта.

И все же женская сексуальность и сексуальные чувства, разумеется, в Афганистане существуют. Но, как и в случае с гендером, они искажены и часто не совпадают с нашим привычным пониманием. Интересно, что сексуальные чувства, описываемые несколькими молодыми незамужними кабульскими женщинами, которых я наедине вынуждала поговорить на запретную тему, были абстрактными и мало сфокусированными. Это противоположность порнографии: их фантазии не направлены на мужчин и не включают визуализации половых актов, а описываются более медитативно; фантазия во время мастурбации может включать образы вроде «рая», «красоты» или просто чувства покоя и удовольствия. Но актам мастурбации препятствуют не только стыд и страх – в маленьких квартирках, где дети и родители нередко спят вместе, часто бывает очень трудно улучить момент уединения. Кроме того, молодой женщине твердят, что частые прикосновения к телу ниже пояса могут подвергнуть опасности ее девственность.

У замужней женщины распознавание собственной сексуальности и умение правильно себя касаться может не преобразовываться в наслаждение сексом с мужем. Обратимся к опыту мужчин: один пуштунский врач, мужчина в возрасте за тридцать, подтверждает, что его, точь-в-точь как доктора Фарейбу, мужчины часто просят дать им совет, как «делать сыновей», что является предлогом для обсуждения секса. Эти разговоры следуют по одному и тому же шаблону: хотя некоторые мужчины заинтересованы в том, чтобы сделать своих женщин «счастливыми», их терзают опасения, что, если такого «счастья» будет слишком много, женщины станут фантазировать о других мужчинах или даже тянуться к ним, а не к своим мужьям; у них может развиться интерес к сексу, и они станут неуправляемыми. Что касается его собственного брака, он с уверенностью говорит:

– Согласно моему мнению, как бы это выразиться… прежде чем я приду к завершению, к завершению должна прийти моя жена. И лучше, если она сможет прийти к завершению дважды.

Однако реакция одной жительницы Кабула выражает типичный взгляд на секс нескольких других замужних женщин: «Если бы это зависело от меня, мой муж никогда больше меня не коснулся бы».

Там, где сексуальность в целом подавлена, а мысль о том, что женщины вообще-то могут быть сексуальными, вызывает безразличие либо страх, следующим уровнем табу является гомосексуальность. Если секса здесь не признают «почти», то гомосексуальности нет места вовсе – а тем более среди женщин. Попытка поговорить о гомосексуальности с афганцами обычно вызывает нервный смех или категорический отказ участвовать в разговоре.

Даже среди образованных афганцев представление о том, что женщины могу быть сексуальными с женщинами, одновременно смехотворно и таинственно, поскольку, как мне объяснили, оно бросает вызов самому определению сути полового акта. Как сказал один мужчина, «без участия пениса секс просто становится бессмысленным для обеих сторон».

Специалист по сравнительной психологии Стивен Мюррей и историк и антрополог Уилл Роско, которые искали в истории и литературе определения гомосексуальности в мусульманском и арабском мире, нашли лишь ничтожно малое число упоминаний лесбиянства{91}:

«В большинстве современных исламских государств, где проявления даже брачного гетеросексуального поведения подвергаются жесткой цензуре, сексуальность типа «женщина – женщина» остается тщательно скрываемой».

В своей книге «Исламские гомосексуальности» (Islamic Homosexualities) они среди прочего цитируют пассаж из рукописи мусульманского географа и картографа Шарифа аль-Идриси, который жил в XII веке. В этом редком манускрипте признано существование в прошлом женщин, которые предпочитали женщин, и предлагается даже интригующее объяснение этому и одновременно пояснение, чем они опасны для общества:

«Есть также женщины более разумные, нежели другие. Они обладают многими чертами мужчин, так что напоминают последних даже в движениях своих, в том, как они говорят и каким голосом. Эти женщины предпочитают быть активными партнерами, и им хотелось бы главенствовать над мужчиной, который дает им эту возможность. Такая женщина не стыдится себя, если соблазняет того, кого желает. Если у нее нет к тому наклонности, он не может принудить ее заниматься любовью. Из-за этого ей труднее подчиняться желаниям мужчин, и это приводит ее к лесбийской любви. Женщин с такими чертами обычно можно найти среди образованных и изящных женщин, писцов, читательниц Корана и женщин-ученых».

Обратите внимание: аль-Идриси подчеркивает, что это явление обязано своим происхождением исключительно отсутствию подходящих партнеров мужского пола – это так называемая ситуационная гомосексуальность. Кроме того, он полагает, что образованные женщины могут становиться более сексуальными и, следовательно, предпочитать в качестве сексуальных партнеров женщин мужчинам. Для многих афганцев подразумеваемый вывод остается поводом для беспокойства и по сей день: образованность женщин может быть губительна для общества, а в конечном счете и для всего человеческого рода. Лучше держать ум женщин во тьме, иначе у них возникают странные идеи, а в результате больше не будут рождаться дети.

Если говорить о другом гендере, то мужская гомосексуальность упоминается большинством афганских мужчин только в контексте высмеивания и отвращения: такие акты совершают только самые низкие люди. Официально мужской гомосексуальности в Афганистане тоже нет, как и в соседнем Иране, и в большинстве других исламских обществ. В крайнем случае она рассматривается как грех или преступление или как то и другое разом.

Однако здесь присутствуют разительные противоречия. В Афганистане, равно как и в историческом контексте мужской гомосексуальности вообще, мужчина прекрасно может заниматься гомосексуальными действиями. Однако это не превращает его в гомосексуала автоматически. Различие проводится между активной и пассивной ролями в половом акте, между тем, кто «берет» удовольствие, и тем, кто ему подчиняется. Проникающий – это мужественный мужчина, а тот, в кого проникают, – более слабая сторона; это уподобление подчинению женщины мужчине. Принимающий может тоже не быть гомосексуалом, если не выказывает признаки того, что это ему нравится, в каковом случае он действительно может быть объявлен гомосексуалом, или бедаг, – этим словом называют пассивных гомосексуалов.

Мужское гомосексуальное поведение в активной роли традиционно объясняется в Афганистане отсутствием доступных женщин. Кроме того, женщин надлежит использовать преимущественно для делания детей, а для удовольствия – не обязательно.

Так же может оправдываться педерастия. Поскольку мужская сексуальность – это сила природы, которую необходимо высвобождать, то способ ее высвобождения имеет меньшее значение. Юный и более слабый мальчик может быть даже предпочтительнее в этом плане, поскольку его нельзя обесчестить, как женщину. Кроме того, в этом случае меньше риск возмездия со стороны взбешенных родителей: изнасилование мальчика – меньшее оскорбление, чем изнасилование девочки. В качестве бонуса насильник рассматривается как мачо и вовсе не как «гомосексуал» – настолько, насколько это вообще возможно.

Когда организации, занимающиеся правами детей, пытались исследовать насильственную практику бача бази, или «мальчиковой игры», в Афганистане – юных мальчиков продают как развлекателей-танцоров, а также держат в сексуальном рабстве военные командиры и другие обладающие властью мужчины, – они часто утыкались в стену молчания: многие афганцы подтверждают существование такой практики, но лишь считаные единицы признают, что это случается в их собственных сообществах.

Радика Кумарасвами, специальный представитель ООН по проблемам детей и вооруженных конфликтов, не стала ничего скрывать и прямо заявила в 2011 г.: «У очень могущественных военачальников и региональных командующих{92} во всех силах безопасности, равно как и в антиправительственных силах, есть юные мальчики, наученные танцевать».

Детский фонд ООН (ЮНИСЕФ) тоже предупреждал в 2010 г., что число мальчиков, подвергающихся сексуальному насилию{93} в рамках этой традиции, вероятно, невелико в сравнении с более распространенной педофилией «обычных» мужчин к «обычным» мальчикам. И несмотря на юридическую и религиозную цензуру гомосексуального поведения в традиционных или современных культурах Афганистана, исследования показывают, что сексуальные отношения «мужчина – мальчик» не считают здесь ни чем-то из ряда вон выходящим, ни чем-то преступным.

Афганские мужчины часто столь же осторожны в выборе слов; они никогда не говорят от первого лица, но порой признают, что «знают одного человека», который в детском возрасте подвергся насильственному нападению другого, старшего мужчины. В своем исследовании пуштунов в 1980-е антрополог Чарльз Линдхольм сообщал: «Первый сексуальный опыт{94} многих мальчиков, если не большинства, – это опыт с одним из их сверстников, имеющим пассивные наклонности, или со старшим мужчиной, который является подтвержденным бедаг. Старшие мужчины здесь до сих пор могут воспитывать красивого юного протеже, который сопровождает их повсюду, хотя эту практику вряд ли можно назвать общепринятой».

И от этих несовершеннолетних жертв сексуального насилия, пострадавших от нападения старших мужчин и слишком стыдящихся, чтобы когда-либо об этом заговаривать, ждут, что они, став взрослыми, будут сексуально функционировать с женщинами в браке с целью иметь детей.

То, что мы считаем гомосексуальностью с участием двух согласных партнеров, редко становилось в Афганистане достоянием гласности, пока один афганский беженец, канадский иммигрант, не написал о своем жизненном опыте.

Писатель Хамид Захер{95} рассказывает о том, как в восьмом классе его начало тянуть к другим мальчикам. Он пишет, что, хотя сексуализированное насилие над юными мальчиками широко принято в Афганистане, для двух взрослых мужчин «абсолютно невозможно» иметь в этой стране равные взаимно согласные сексуальные отношения. По этой причине его путь к обнаружению и исследованию собственной сексуальной ориентации был болезненным, что включало психиатрический диагноз и в результате привело к его бегству из этой страны.

В большинстве западных стран для признания женской гомосексуальности потребовалось гораздо больше времени, чем для признания мужской, поэтому могут пройти десятилетия, прежде чем афганка сможет определять свою сексуальную ориентацию как лесбийскую или бисексуальную. Или какую-либо другую. В отдаленном будущем, возможно, человеку вообще не придется отождествлять себя в качестве либо гетеросексуала, либо гомосексуала, а будет признано, что наша сексуальность может быть более гибкой и ситуационной.

Однако и там, где браки являются договорными, а секс служит для воспроизводства, все равно выживают проблески романтической любви – как мы видим на примере хихикающих девушек на свадьбе, которых манит все самое запретное. Несмотря на то что в Афганистане браки по любви – редкость, легенды о них ходят в изобилии, и как женщины, так и мужчины лелеют фантазии о союзах, вдохновленных приключенческими и часто мучительными, но страстными отношениями, описанными в литературе и поэзии. Лихорадка школьной влюбленности может запомниться здесь на всю жизнь.

Как и многие афганки, Шукрия не носит обручального кольца. Но на правой руке у нее имеется загадочное большое серебряное кольцо, о котором она поначалу отказывается говорить – пока я не осмеливаюсь выдвинуть предположение, что человек, подаривший это кольцо, возможно, влюблен в нее. Шукрия это отрицает. Нет, нет, все совсем не так.

– У меня был очень хороший друг, очень близкий. Это кольцо у меня от него. Но я никогда не была влюблена.

Таких колец два: когда тот друг подарил одно ей, другое он оставил у себя. И тоже носит его с тех самых пор.

Звучит очень романтично. Я обращаюсь к Сетарех за поддержкой. Она сохраняет невозмутимый вид. Для нее я – одна из тех, кто ничего не понимает в любви. Мы с ней в машине едва не поссорились. Она попросила меня прикрыть ее, когда она будет встречаться с «другом» из университета. Если позвонит ее отец, я должна сказать, что она со мной. Я возражаю, говоря, что это слишком опасно. Что будет, если случится взрыв, а я не смогу сказать ее родителям, где она? Когда я несу за нее ответственность, мы должны быть вместе, настаиваю я. Она, в свою очередь, сообщает мне, что я – машина с холодным сердцем.

Я знаю, что Сетарех в конечном счете просто пойдет ва-банк и все равно скажет отцу, что она со мной, а я могу только молиться, чтобы ее не поймали или чтобы она не оказалась ненароком близко к подрывнику-смертнику. Я-то знаю, что она не боится ни того, ни другого.

Шукрия стоит на своем. Никакой романтики нет и в помине. Только те восемь мужчин, которых она считает друзьями, – ее детская компания. Они по-прежнему держатся вместе. Когда она заболевает, они приходят навестить ее, и все они регулярно поддерживают контакт. Шукрия особенно близка с одним из них – они вместе ходили в школу, а потом работали в больнице. Его родители любят ее, как собственного ребенка. Он по-прежнему называет ее Шукуром. Чтобы продемонстрировать мне, насколько неверно я поняла их прежние узы, Шукрия вспоминает, как однажды его мать решила, что Шукрия в него влюблена, и пришла в дом ее родителей, чтобы сделать брачное предложение от имени сына.

– Я была ужасно расстроена. Я пошла к его матери и сказала: вы все неправильно поняли. Мы не влюблены; я – мужчина, и если бы я была вместе с вашим сыном, мы бы постоянно ссорились – разве вы этого хотите? Я очень рассердилась. А она сказала: «Но я думала, что вы любите друг друга!»

Шукрия хохочет. Эта мысль просто смешна. Они были братьями! Не какой-нибудь там сопливой романтической парочкой. Со временем он тоже женился, и она знала, что так будет.

Шукрия не вполне уверена, каково определение любви.

– Он – мой лучший друг, и порой я думаю: если бы с ним что-то случилось, как бы я жила? Может быть, это и есть любовь.

Она пыталась вести с Богом вежливые разговоры на эту тему. Но они часто превращаются в безмолвные односторонние споры. Пожалуй, ей следовало бы быть благодарной: Бог сделал ее и мужчиной, и женщиной в одной личности. Однако бóльшую часть времени она чувствует себя совершенно одинокой. Шум, звучащий в ее мыслях, причиняет боль, и только время от времени ей удается его заглушить.

Лучше всего это получается, когда она надевает больничную униформу и работает. Еще бывает приятно, когда ей приходится защищать других женщин, как всегда делал Шукур. Стоит ей увидеть женщину, к которой пристает мужчина, как она вмешивается и напрочь забывает все свои женские манеры. Она больше не вытаскивает нож, но не задумываясь стыдит любого мужчину за то, что он подходит слишком близко, размахивая руками и угрожая побить его.

Шукрия видела, как такие сюжеты разыгрываются в американских фильмах на пиратских DVD. Там всегда есть герой и женщина, которую он спасает. Даже если главная героиня – женщина, она влюбляется в мужчину, который всегда сильнее. Шукрия испытывает огромное удовлетворение, наблюдая, как мужчины выручают женщин, попавших в беду. И как все другие женщины в Кабуле, она смотрит «мыльные оперы» производства Индии и Турции.

– Когда вы смотрите истории любви, что-нибудь в вас откликается на эти чувства?

– Нет. Но я ощущаю любовь к своим детям, родителям, друзьям и коллегам. Думаю, любовь бывает не только к партнеру.

Вероятно, представление о романтической любви – это еще один социальный конструкт. Может быть, мы действительно учимся влюбляться и ожидать определенного поведения от тех, в кого влюблены? Если это взаимно, мы называем это влечением, или «искрой». Как взволнованные подростки-афганки мечтательно говорят о браке, каким его показывают в болливудских фильмах, так и мы читаем книги и смотрим множество кинофильмов, чтобы узнать, как выглядит романтическая любовь и как она должна ощущаться. Мы исполняем определенные романтические ритуалы, о которых нам рассказывали. А потом стараемся сконструировать свой собственный сценарий романтической комедии – из того материала, который собрали прежде.

Биолог-антрополог Хелен Фишер из Стэндфордского университета выделила три различные формы любви{96}. Вожделение, которое является в основном половым влечением. Романтическое влечение, определяемое сильным стремлением к другому человеку, похожее на зависимость от дурманящих веществ, при которой зависимый жаждет кого-то или чего-то. Это желание так же необходимо удовлетворить, как героиновому наркоману получить свою дозу. И, наконец, привязанность – более спокойное чувство глубокого единения с другим человеком.

У Шукрии нет ответа на вопрос, почему ее никогда не привлекала романтическая любовь. И хотя представление о романтической любви между киногероями кажется ей чуждым, ее все же волнует возможность следить за приключениями охваченной любовью пары по одной простой причине:

– Я люблю счастливые концовки.

Может быть, эта любовь к счастливым концовкам действительно универсальна.

Глава 15

Водитель

Надер

По закону женщинам в Афганистане позволено водить машину. Так же как им формально позволено наследовать собственность и разводиться со своими мужьями. Однако они обычно всего этого не делают.

Надер как-то раз надела головной платок, просто чтобы угодить братьям и удовлетворить, как они настаивали, требование Всевышнего. В результате это едва не привело к гибели нескольких человек, включая ее саму. При виде покрытой платком головы на водительском месте на одном из многочисленных кабульских КПП образовалась дорожная пробка. Водители других машин неистово гудели клаксонами, вопили и размахивали кулаками. Одни высовывались из окон своих машин и делали вид, что сейчас въедут ей в бок, другие обгоняли и подрезали ее, пытаясь загнать в ловушку, точно мышь.

– Ты, позорная женщина, ты не должна водить машину!

– Машина не для тебя. Ты ее разобьешь!

– Твоему мужу следовало бы тебя побить!

– Останови машину! Иначе мы тебя заставим!

Когда она не повиновалась ни одному из их предупреждающих требований, это еще больше их разозлило. Ею двигала не столько дерзость, сколько страх. Ей приходилось изо всех сил сосредоточиваться, отключаясь от этих громких криков и смотреть вперед, чтобы не наехать своей расхлябанной «тойотой короллой» на бордюр. К тому времени как она, наконец, добралась до Джелалабад-роуд, большинство других машин разъехались в разные стороны. Но один водитель, похоже, решил так и гнать ее дальше, вися у нее на хвосте и взрёвывая мотором для пущего эффекта. Если уж другие не сумели остановить ее или согнать с дороги, он по крайней мере преподаст ей урок, показав, что он ездит быстрее.

Очевидно, настолько хрупка мужская власть в этой стране, где мужчины с рождения обладают всеми привилегиями, какие может предложить общество, если мужчинам понадобилось немедленно ткнуть женщину лицом в грязь и продемонстрировать перед ней свою силу и превосходство. В одиночку сев в машину, Надер предъявила права на привилегию, которой ей не положено было владеть.

Она не хотела участвовать в гонках, но и не замедляла ход. Просто не отводила глаз от дороги и ехала быстрее, чем ей на самом деле было бы удобно. Когда через некоторое время ее противник сдался, она сорвала с головы платок и швырнула его на пассажирское сиденье. Надии не положено было становиться водителем.

Надер посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Ее короткие вьющиеся волосы примялись под платком, и она провела по ним ладонью. Потом снова надела солнечные очки и поехала домой – уже без всякого драматизма. Пусть братья орут на нее, сколько хотят. В конце концов, она сама чинила этот двигатель. Она жила как мужчина все свои тридцать с лишним лет.

Как и многие наши героини, Надер была назначена родителями бача пош при рождении, чтобы за ней гарантированно последовали сыновья. Два ее старших брата только что ушли в армию, так что нужда в новых сыновьях была острой: родители опасались, что старших могут убить на их опасной работе. Остаться с одними девочками на руках – это не тот риск, на который они согласны были пойти. Кроме того, им нужен был домашний помощник, который бегал бы по поручениям старших и помогал возить по городу младших. Несколько соседок рассказывали матери Надер, что такой способ гарантированно сработает: если она будет одевать свою новорожденную дочь как сына, это принесет волшебные результаты.

И волшебство проявилось, когда родились еще два мальчика вдобавок к другим четырем девочкам. Старшие братья вскоре стали доказывать, что Надер должна вернуться обратно к девичеству, пока не стала женщиной, чтобы не позорить их перед друзьями и родственниками.

Однако жизнь Надер, в которой она вначале была «Мехраном», а потом «Захрой», так и не приняла такого оборота, как у Шукрии: Надер не вышла замуж. Она не стала женщиной. В круге жизни бача пош Надер – одно из исключений. Ее жизнь повернула в ином направлении.

Ее отец наблюдал, как растет дочь, и видел, что его девочка счастливее всего, когда она в брюках и тюрбане. Он считал, что она может сама решать, что ей носить: «Делай то, что тебе приятно и удобно. Это твой выбор в жизни», – то и дело твердил он ей, когда она была подростком – и позже, когда она миновала порог двадцатилетия.

Для поддержания статус-кво была и еще одна причина: во времена правления Талибана женщины были в основном ограничены домашними стенами. А Надер ездила по городу на велосипеде, избегая КПП. Ее отец часто смеялся над историями, которые она приносила домой – о том, как она обвела вокруг пальца всех, придя на базар, или даже как молилась вместе с другими парнями. Как и почти все кабульцы, ее отец питал к Талибану только отвращение, и игра Надер в «кошки-мышки» с режимом была их собственным маленьким движением сопротивления. Иногда она преувеличивала драматизм ситуации, в которой ее «едва не поймали», просто чтобы повеселить отца.

Когда Талибан пал, вся семья ликовала, но после прихода американцев отец Надер заболел. С его кончиной власть над семьей и будущим Надер перешла к ее братьям. Они не выдали ее замуж, но ей едва удалось избежать этой участи: несколько предложений о браке от родственников, имеющих целью сделать ее «нормальной», были отвергнуты.

После нескольких жарких семейных споров Надер нашла для себя спасение: семья не знала недостатка в деньгах, и мать ее не хотела вновь выходить замуж. Поскольку братья имели в собственности соседние дома, прилегающие к родительскому, Надер предложила себя на роль полезного компаньона-мужчины для их стареющей матери. Теперь братьям не придется о ней беспокоиться, поскольку для того, чтобы защищать ее честь и честь двух младших сестер, есть Надер. Кроме того, она выполняет всю работу по дому и выполняет семейные поручения других своих сестер.

До сих пор эта роль позволяет ей оставаться в брюках, футболке и объемной спортивной куртке в тонкую полоску – таков наряд, который она предпочитает в большинство дней. Она в совершенстве овладела походкой на чуть согнутых ногах и разговаривает низким голосом. Когда она выходит из семейного большого дома, полы в котором покрыты густыми коврами, в одном из лучших районов Кабула, где дома огорожены толстыми стенами, она низко опускает голову из страха, что ее увидят соседи. Сплетни вездесущи, и она не хочет без нужды никого провоцировать. Многие знают ее только как мужчину, который живет вместе с матерью и сестрами.

Теперь, приближаясь к 35 годам, она надеется покинуть рынок невест навсегда, поскольку уже просто слишком великовозрастна, чтобы кто-то захотел ее в жены. И, как ей хочется верить, бесплодна. Видя, как ее братья обращаются со своими женами и ее младшими сестрами, она не может себе представить, что ею стал бы повелевать мужчина. Она окончила университет как юноша и работает с неполной занятостью в офисе фирмы программного обеспечения в Кабуле, зарабатывая кое-какие собственные деньги.

Сила молитвы помогла и ей. Когда у ее четырех сестер развивались груди и бедра, Надер в своих подростковых молитвах Всемогущему просила помочь ей остаться плоскогрудой, узкобедрой и без менструаций. Она клялась отдать в обмен за это что угодно. Всемогущий прислушался, и хотя в 15 лет у нее все же начались кровотечения, это случилось на два года позже, чем у ее сестер. Она никогда никому не позволяла прикасаться к своим густым бровям и использовала каждую возможность подставить кожу солнцу, чтобы сделать ее темнее и грубее. Она молилась и о полной бороде, но получила лишь полоску черных усиков над верхней губой. Спортивный лифчик на размер меньше нужного безопасно маскирует ее грудь. На всякий случай она немного горбится, опустив плечи вниз и вперед. Для нее нет лучшего комплимента, чем когда братья говорят ей, что она слишком похожа на мужчину. Она слышала, и как они переговариваются между собой о том, что Надер превратилась в мужчину навсегда. Так и должно быть, полагает она:

– Теперь я свободна. Я не хочу в тюрьму.

Есть выражение, которое порой используют, говоря о бача пош, ставшей слишком старой для рынка невест. Она – мардан кеслат: «как мужчина». Это может быть и порицанием, и комплиментом – выражением уважения и восхищения женщиной, которая обладает умом и силой мужчины.

Для женщины жизнь в качестве мужчины становится особенно сложной, когда она входит в детородный возраст и живет в нем – так, как сейчас Захра. Но когда женщина становится слишком стара, чтобы заводить детей, она больше не представляет сексуальной угрозы для общества и может заслужить неохотное признание или по крайней мере терпимость со стороны более широкого круга людей как «почетный мужчина» (помните, Кэрол ле Дюк описывала однажды виденную ею женщину, которую называли Дядюшкой?). К этому времени она уже в любом случае бесполезна как женщина. Только тогда, когда ее тело больше не годится для приобретения другими в собственность ради деторождения, оно становится почти ее собственностью. Бесплодную афганку считают как бы не совсем женщиной, и в этом-то весь смысл: она – женщина, отказавшаяся от женственности.

Надер – не единственная в Афганистане бача пош, которая отказалась от женственности и теперь живет как мужчина. Сорокапятилетняя Амир Биби{97} из Хоста – неблагополучной провинции, граничащей с Вазиристаном, – носит оружие и заседает в местной шуре, где ее принимают как деревенского старейшину, а слово ее имеет вес. Встретившись со шведской корреспонденткой Терезой Кристиансон в 2010 г., она объяснила, что разрешение не выходить замуж было дано ей отцом, который воспитывал ее как сына среди семерых братьев.

Еще одна женщина, которая исполняет роль «почетного мужчины» в своей деревне, – 50-летняя Хукмина. Она тоже живет в Хосте, в маленькой деревушке Шараф Кали, которой ежедневно угрожают как пакистанские талибы, так и американские беспилотники. Она – член местного провинциального совета, ездит верхом и постоянно носит с собой оружие. Хукмина сражалась с русскими во время войны и уж точно не боится Талибана. Поскольку ее воспитывали как товарища для собственного брата, она говорит, что у нее «никогда не было женских мыслей. Если бы я чувствовала себя женщиной, я не смогла бы все это делать».

Она утверждает, что ее поддерживает целая группа женщин ее провинции, которые живут как мужчины. Раньше их было десять, но две из них умерли.

И западная, и восточная история изобилует примерами, подобными Хукмин, Амир Биби и Надер. Почти в любую эпоху находились женщины, которые брали на себя роли мужчин, когда жизнь женщин становилась невозможной. Многие из тех, о чьем существовании сохранилась память, были воинами, поскольку война – это мужское дело, которое считалось достойным летописей.

В I веке нашей эры Триария Римская вместе с мужем-императором принимала участие в войне, надев мужские доспехи. Зенобия в III веке была королевой Сирии, росла в детстве как мальчик и шла в бой с войсками римлян верхом на коне. Примерно в то же время в Китае Хуа Мулан заняла место своего отца в битве, надев его одежду. Жанна д’Арк, как известно, увидела в 1424 г. явление архангела, что заставило ее принять облик солдата-мужчины и помогать французам бороться в войне против англичан.

Католическая церковь не только считала приемлемым явление женщин, одетых как мужчины, но и восхищалась ими и вознаграждала тех, кто демонстрировал мужество, отвагу и другие мужские качества. В своем исследовании средневековой Европы{98} профессор Валери Хочкисс из Иллинойсского университета в Урбана-Шампейн описывает феномен женщин, переодетых мужчинами, как форму избегания брака, отказа от сексуальности и попытки остаться девственницами навсегда. И Scivias, собрание религиозных текстов XII в. под редакцией Хильдегарды Бингенской, и Summa Theologica Фомы Аквинского упоминают, что одеваться в мужскую одежду допустимо для женщин в обстоятельствах необходимости. Иными словами – на войне.

Голландские историки Лотта ван де Пол и Рудольф Деккер{99} тоже разыскали письменные сведения о более чем сотне женщин, которые жили как мужчины между XVI и XIX столетиями. Многие были разоблачены как особы женского пола только после того, как их тела выносили с поля битвы. Эти женщины «существовали во всей Европе», в основном как моряки и солдаты, и, вероятно, были еще многие другие, о которых мы никогда не узнаем.

Они принимали мужскую индивидуальность по причинам, сходным с явлением бача пош в сегодняшнем Афганистане. Некоторым нужно было обеспечивать себя и свои семьи. Другим – замаскироваться для путешествий или избежать навязываемого брака. Иные исхитрялись принять мужской облик, чтобы учиться, поскольку высшее образование было для женщин закрыто. Некоторые из тех, кого разоблачили, предстали перед судом, но есть свидетельства, указывающие, что тем, кто сражался за свою страну, было оказано снисхождение.

В 1600-х шведка-сирота Ульрика Элеонора Стельхаммар{100} содержала себя и пятерых сестер, завербовавшись в армию, со временем выслужилась до полковничьего чина и сражалась с русскими. Ульрика – лишь одна из нескольких шведок, о которых известно, что они служили в армии в мужском платье, бок о бок с мужчинами, чтобы избежать принудительного брака. Знаменитая британка Ханна Снелл{101} служила в военно-морском флоте в Индии в середине 1700-х под именем Джеймса Грея, и еще несколько десятков англичанок под видом мужчин служили в Британском королевском военном флоте, о чем поначалу не знали командовавшие ими офицеры. Немки тоже подвизались{102} на полях сражений в мужском обличье. А француженка Женевьева Премуа в свое время была посвящена в рыцари королем Людовиком XIV. Женщины, под видом мужчин, были среди конкистадоров в Южной Америке{103}, а в Северной Америке отважно принимали участие в Гражданской войне.

К XIX в. в Европе частота появления женщин, одетых по-мужски, похоже, снижается. Историки приписывают это растущей организованности общества: разнообразные формы гражданской регистрации, такие, как пограничный контроль и обязательное медицинское обследование для солдат, осложнили для женщин задачу сойти за мужчину. Дисфункциональное же, примитивное общество играет на руку тем, кто хочет замаскироваться: чем меньше всевозможных документов и проверок, тем лучше, – и эти обстоятельства по-прежнему сохраняются в значительной части сегодняшнего Афганистана.

Но женщины, живущие как мужчины, есть в Европе и по сей день.

В северной Албании и Черногории столетняя традиционная практика «клятвенных девственниц» документируется чуть больше столетия. В этих странах британский антрополог Антония Янг{104} отследила женщин, которые и теперь, в начале XXI в., живут как мужчины. Так же как Афганистан, Албания традиционно строго патриархальна и патрилинейна. Там верят, что дети вырастают непосредственно из крови отца, а женщина просто их вынашивает.

Семейная структура сфокусирована на производстве сыновей, и внешние маркеры, такие, как платье, определяют права человека. Молодые девушки, выходя замуж, перебираются в дом семьи мужа. Мужчины защищают семью, гарантируя ее статус, и заботятся о пожилых родителях – согласно старинным верованиям, даже хранят их души после смерти. Мужчина может также наследовать собственность и месть и урегулировать кровную вражду.

Каждой семье нужен лидер, и порой албанским женщинам дозволяется принимать эту роль. В нескольких задокументированных случаях женщины брали на себя роль лидера-мужчины, когда все другие мужчины в семье умирали, но чаще всего их назначали мальчиками в юном возрасте или даже при рождении, когда у родителей, к несчастью, рождались одни дочери. В основе конструкта «клятвенной девственницы» лежало абсолютное требование оставаться девственницей и никогда не выходить замуж. Этих девочек одевали как мальчиков, их имена перекраивали на мужской лад, их учили стрелять и охотиться. Вступая в пубертатный возраст, они овладевали большинством внешних мужских качеств и использовали их, чтобы компенсировать все девичье в своей внешности.

Так же как Захра, Шукрия и Надер, в отрочестве и юности албанские «клятвенные девственницы», которых называют бурнеша, развивали полностью реализованную мужскую индивидуальность как в мышлении, так и в поведении – даже в физической внешности. С поздними и нерегулярными менструациями, с маленькими ссохшимися грудями, с басовитыми голосами, – «клятвенные девственницы» демонстрировали традиционно мужские качества, курили табак, ругались, дрались и часто презирали женщин как слабый пол.

По мере того как в последние годы Албания становится более современной и открытой для внешнего мира, традиция «клятвенных девственниц», существующая и поныне, начала отмирать.

Вероятно, ее закат говорит о том, что желание женщин притворяться мужчинами действительно является одним из самых явных симптомов сегрегированного общества – настолько дисфункционального, что оно неизбежно должно измениться. По мере того как уменьшается практическая и финансовая необходимость быть мужчиной в Албании, теперь, когда женщины могут наследовать собственность и получать права, чтобы принимать участие в повседневной жизни за пределами дома, у них меньше нужды маскироваться под мужчин. Многовековая албанская традиция мириться с угнетением теперь почти исчезла, и скорость ее заката указывает на то, как мог бы измениться Афганистан, если дать ему передохнуть от постоянной войны и позволить выйти из жесточайшей нищеты.

Вопрос о том, когда и как впервые возникла в Албании практика «клятвенных девственниц», – пока предмет ученых споров. Албанские законы, ведущие свое происхождение с XV в.{105}, упоминают «клятвенных девственниц»; значит, этой традиции по меньшей мере столько же лет. Некоторые утверждают, что, вероятно, она еще древнее – что она предшествовала исламо-христианской цивилизации.

Сербский историк и этнолог Татомир Вуканович предполагает, что женщины, которые жили как мужчины, – и предположительно мальчики, которые росли как девочки, – это, возможно, всемирный феномен. То, что практики, очень похожие на бача пош, когда взрослые женщины живут как социализированные мужчины, существуют в современной Албании, которую отделяет от Афганистана множество стран, говорит о вселенской и исторической потребности в них в патриархальных обществах.

Таким образом, превращение дочерей в подобие бача пош, возможно, практиковалось в других странах и тщательно скрывалось на протяжении всей истории.

Глава 16

Воин

Шахед

Сетарех зовет меня:

– Идите сюда! Сейчас же! Скорее!

Пока чуть ли не бегу через сад из своего гостевого домика к внешним воротам, вижу, как она закрывает охранникам дорогу своим телом. Позади нее стоит другая фигура, гораздо более высокая, вся одетая в белое.

Охранники в изумлении смотрят на Сетарех, которая размахивает руками в самой что ни на есть неженственной манере и объясняет им: да, она знает, что на территории действует правило «никакого огнестрельного оружия». Да, она понимает, что все гости мужского пола должны пройти личный досмотр. Просто дело в том, что этот гость – на самом деле женщина, и по этой причине они не должны ее касаться. Она должна еще раз это объяснить?!

Сетарех расставляет руки в стороны, чтобы не дать им подойти к гостье в белом. Охранники смотрят на меня, ища подтверждение тому, что говорит Сетарех: это действительно правда? Ваш гость на самом деле не мужчина?

Они кивают в сторону Шахед.

– Да, просто пропустите ее. Она женщина. Я это гарантирую.

Шахед – подруга Надер, и для непосвященных она выглядит просто как широкоплечий, атлетического сложения мужчина. Она приехала пораньше перед нашим совместным обедом.

Бородатые охранники не отступают, только поворачиваются друг к другу. Наконец, один из них, тот, что пониже ростом, уходит в сторожку у входа. Другой молча следует за ним. Из-за закрывающейся двери доносятся приглушенные смешки. Эту историю будут пересказывать еще не одну неделю.

Сетарех вписывает имя Шахед в журнал посетителей, лежащий на маленьком столике, чтобы избавить ее от еще большего смущения, поскольку она не умеет ни читать, ни писать. Шахед кажется невозмутимой, она приветствует меня коротким кивком. Это наш компромисс между рукопожатием и поцелуями в щеки, с которыми я уже научилась не лезть к своим знакомым. Я в ответ склоняю голову и прикасаюсь к левой стороне груди в уважительном приветствии, принятом между мужчинами. Она отмахивается от моих извинений за охранников: не стоит беспокойства, такое случается. Будучи членом элитного полувоенного полицейского подразделения, она умеет не выходить из себя из-за небольших разногласий, которые могли бы привести к большим.

Шахед обычно работает «под прикрытием» сразу в нескольких смыслах.

В удостоверении, выданном ей в подразделении, значится ее полное имя: Шахеда. И дата рождения. Ее мать не могла даже припомнить, при каком правительстве родилась Шахеда: здесь это самый надежный календарь для определения возраста. После безуспешных попыток определить свой возраст Шахед, когда поступала на службу, решила, что ей 28 лет и что она родилась зимой. Больше тридцати – вроде бы слишком старая, слишком близко к смерти. Да, она могла бы быть и старше; глубокие морщины вокруг рта указывают, что, возможно, так и есть. Но, с другой стороны, она не всегда хорошо питалась.

Американцы, которые прибыли в Кабул, чтобы тренировать ее, никогда не задавали излишне дотошных вопросов о ее возрасте или поле. На самом деле они были очень хорошими людьми. Шахед поняла это, когда увидела их женщин. Женщины-инструкторы были очень похожи на нее саму. Широкие плечи, обветренная кожа, бейсболки – было видно, что они прагматичны до мозга костей. Ни одна женщина-инструктор не стала носить головной платок или юбку. И они тоже никогда не заговаривали на обычные женские темы: о браке там или о любви. Они просто учили Шахед хорошо стрелять и бегать быстрее и дольше, чем она, казалось, была способна.

Она восхищалась их солнечными очками, их блестящими тренировочными костюмами, ценила их шутки, когда они в качестве поощрения произносили пару слов на дари, похлопывая ее по спине, если она хорошо справлялась с тренировкой. Мужчины шарахались от прикосновений женщин-тренеров, но Шахед было приятно. Как-то раз она позаимствовала у одной из них солнечные очки фирмы «Оукли», и другая сфотографировала ее в этих очках. Это был ее самый крутой образ – даже лучше, чем когда вся ее команда получила толстенные огромные толстовки с буквами DEA – точь-в-точь такие же, как носят некоторые американцы. Шахед хранит свою толстовку аккуратно сложенной дома, рядом с коробкой фотографий, на которых она позирует вместе с иностранцами: в форме, за обедом, обнимая друг друга за плечи. Всегда с улыбками, всегда подняв вверх пальцы буквой «V», в победном знаке.

Американцы не спрашивали и о том, почему она решила пойти в полувоенное подразделение, выбрав работу гораздо более трудную, чем обычные полицейские обязанности. Женщин-офицеров обычно назначали на посты охранников в министерствах, где они обыскивали посетительниц. В такого рода служащих всегда есть потребность, но эта работа казалась Шахед совершенно неинтересной и с малыми шансами на продвижение.

В основном вопрос упирался в деньги. Когда она впервые завербовалась в афганские национальные полицейские силы, ее избрали тренироваться в закрытом городке иностранцев для работы в антинаркотическом подразделении. Это добавляло еще 70 долларов в месяц в дополнение к обычным 250. Шахед была благодарна: это казалось ей просто шикарной зарплатой, на которую она могла прокормить всю свою семью из 12 человек. Может быть, хватит даже на послемолитвенный пикник как-нибудь в пятницу, мечтала она, – роскошь, о которой ее родственники частенько говорили в будущем времени, «когда все будет лучше». Хлеб, курица и лимонад на всех в каком-нибудь саду… Отслужив не один год, она все еще мечтает о пикнике. Он символизирует для нее высшее удовольствие – нечто такое, что могут позволить себе богачи. Но пока ее зарплаты на это не хватает.

Повышение, а с ним и более высокое жалованье еще могут случиться в ее жизни, как ей представляется. Если Всевышний позволит ей жить. Ее умение обращаться с «глоком», «макаровым» и «калашниковым» завоевало ей звание второго по меткости стрелка в подразделении. Умеет она и пользоваться ножом. Во время полевых операций один нож заткнут за ее ремень, а другой пристегнут ремнями к ноге, чуть выше пустынных ботинок, поверх камуфляжных штанов. Шлем и защитные очки почти полностью скрывают ее лицо, и когда они всем подразделением надевают снаряжение, нет никакого способа отличить ее от других членов команды – мужчин. По росту Шахед во время построения оказывается где-то в середине шеренги, и контуры ее мышц не уступают мускулатуре других.

Когда ее глаза скрыты защитными очками, люди прислушиваются к тому, что она говорит своим низким, глухим голосом. Они даже уступают ей дорогу. Некоторые поднимают вверх руки, давая тем самым понять, что сдаются. Они почти никогда не бегут. Большинство просто опускаются на колени, когда она этого требует, заложив руки за голову, не протестуя против пластиковых наручников.

Подразделение Шахед всегда прибывает без предупреждения, часто в темноте. Как-то раз мужчина плакал у ее ног, умоляя не убивать его. Ей стало неловко. Она попросила его встать, чтобы он снова мог быть мужчиной.

Она знает, каково унижение «на ощупь». Она знает это по тем дням, когда ее зарплата уже потрачена и она не может позволить себе заплатить за автобус и идет домой пешком – все полтора часа вдоль одной из гор, которые окружают Кабул, где на крутых склонах разбросаны глиняные хижины, которые так и грозятся сползти вниз при каждом сильном ливне. Здесь, наверху, нет электричества, нет отопления, очень слабое сотовое покрытие, и каждый горизонтальный слой земли подчеркивает классовое разделение. Чем выше, тем непривлекательнее земля, тем беднее жители. Именно здесь ложится зимой первый снег и дольше всего держится безжалостная летняя жара.

Все, кто селится так высоко над городом, прокладывают собственные дороги, сами ищут воду и – если могут себе это позволить – сооружают собственный источник электричества из перезаряжающихся аккумуляторов советских времен. Это место на социальной лестнице лишь на пару ступеней выше постоянных лагерей беженцев в пригородах Кабула, где спустя десятилетие после начала одной из крупнейших гуманитарных операций за жизнь этого поколения дети по-прежнему замерзают насмерть зимой{106}.

К обеду мы распаковываем три больших пакета – завернутые в фольгу кебабы и манты с мясным фаршем из ресторанчика по соседству с гостиницей, – после того как узнаем, что Надер присоединится к нам намного позже. Шахед становится немногословной, сидя на переливающемся зеленым ситцем диване. Только после того, как мы перебазируемся на пол, где садимся, скрестив ноги, и Сетарех снова дает мне указание заткнуться («У афганцев принято либо разговаривать, либо есть»), в выражении глаз Шахед мелькает намек на мягкость. Она ест молча. Потом просит сигарету. Вообще-то любую, но ей нравятся американские марки, которые кабульские торговцы именуют «дымными убийцами», как и написано на пачках. Она обнюхивает сигарету, потом проводит вдоль нее языком, прежде чем прикурить, чтобы она тлела медленнее, потом осматривает после каждой затяжки, чтобы увидеть, сколько еще осталось. На конце ее медленно формируется столбик пепла, который она стряхивает на пол, в толстый пакистанский ковер.

Встретиться с нами в ресторане было бы для нее сложнее, чем прийти в мою маленькую съемную комнатку. Случившийся сегодня инцидент с охраной мог бы разрастись до такой степени, после которой она не сумела бы сохранить хладнокровие. Она предпочитает постоянно носить с собой какую-нибудь маленькую штучку для самозащиты – как правило, нож. Мужчины с оружием – это повсеместная данность, но женщины с оружием – это провокация, одновременно общественная и социальная опасность. Не имеет значения, что она служащая полиции – это только усугубляет оскорбление. Женщина с оружием сводит на нет всю концепцию чести, согласно которой в защите нуждаются именно женщины.

И Шахед знает то, чему уже научил меня один из шведских дипломатов: лучший способ войти в любое кабульское заведение вооруженным – просто пройти через металлодетектор. Когда раздается писк, изображаешь приемлемую меру удивления, делаешь извиняющееся лицо – и тут же сдаешь пистолет, нож или сотовый телефон. После одобрительного и понимающего кивка охранника идешь прочь со вторым экземпляром оружия, спрятанным где-нибудь на теле. Гостя очень редко просят снова пройти через арку или подчиниться личному досмотру, заключающемуся в обхлопывании руками. И даже тогда небольшой нож можно с легкостью заткнуть под брюки в районе ягодиц, поскольку ладони сотрудников службы охраны – как мужчин, так и женщин – обычно туда не дотягиваются.

К тому времени как Надер присоединяется к нам за чаем, Шахед уже провела с нами весь курс обучения, пользуясь маленьким армейским ножом в моей косметичке. Свои собственные ножи – один на спине, другой пристегнутый к волосатой лодыжке – она достает редко.

В отличие от Захры и Шукрии, которые изолированы в своей среде как мужчины в женских телах, Надер и Шахед в последние несколько лет идут по своей взрослой жизни преимущественно вместе. Это помогло им выяснить, кто они есть. Обе убежденные мусульманки, они – каждая в отдельности – обратились к одному и тому же религиозному деятелю за советом, как строить отношения с Всевышним, ибо беспокоились, что Всевышний гневается на них за то, что они живут как мужчины. Но этот религиозный человек сказал каждой из них, что Всевышний на их стороне и что в этом вряд ли есть что-то необычное. Чтобы доказать свою точку зрения, он познакомил их друг с другом.

До того и Надер, и Шахед колебались в вере. Но теперь, будучи вместе, они решили, что по крайней мере в глазах Всевышнего они – не изгои, а его творение. Надер, которая только что прибыла на нашу встречу, соглашается, когда Шахед объясняет, к какому убеждению они обе пришли:

– Это Всевышний определил нашу судьбу. Это его решение – что мы такие. Он не создал нас как мужчин, но подарил нам все способности и сильные стороны мужчины.

Это имеет смысл для них обеих: Всевышний практичен и великодушен, и он хочет, чтобы кто-то заботился о семье. Когда рядом нет подходящего мужчины, Всевышний может возложить эту обязанность на женщину. Надер, у которой есть диплом Кабульского университета по исламским наукам, делает вывод:

– Мы никак не можем превратить себя полностью в мужчин или целиком в женщин. Но мы изо всех сил стараемся быть хорошими людьми перед Всевышним.

Их дружба – из разряда маловероятных: Надер принадлежит к высшему классу, а Шахед, хоть у нее и есть работа, ближе к низам общества. Ни одна из них изначально не принимала решения быть мужчиной, но теперь это единственное, что они умеют. Ребенком Шахед вызвалась работать вместе с отцом, который нанимался красить чужие дома. Талибан был у власти, и было проще и, безусловно, безопаснее для жизни, чтобы она сопровождала отца как его сын. Но друзья у нее появлялись редко. У детей бедняков не так уж много возможностей играть на улице или бродить по городу. Для Шахед роль мальчика заключалась в основном в работе. Когда она стала подростком, мальчишки стали ее побаиваться, а девочки сторонились. Бо́льшую часть своей взрослой жизни она жила в одном доме с матерью и сестрами. Ее братья ушли из семьи давным-давно, не способные найти работу или позволить себе на ком-то жениться.

– Это бедность сделала меня такой, – говорит она, проводя ладонями по щекам и телу.

Одновременно и мужская, и женская, ее внешность отличается андрогинной красотой, которая бросает вызов традиционному гендеру. У нее глаза необычного зеленого цвета, лицо время от времени освещается улыбкой. Когда Шахед слегка кривит верхнюю губу, кажется, что она способна подслушать мои мысли.

– Будь моя семья богатой, я была бы женщиной, – говорит она. – С пятью или шестью детьми.

Она умолкает и смотрит на Надер, которая немедленно подхватывает шутку:

– Или, что вероятнее, с десятью-двенадцатью!

Они обе смеются над этой мыслью. Дети – это не для них. Если кульминация женственности состоит в том, чтобы стать матерью, то они от нее очень далеки. Надер, бывало, тоже спрашивали, когда она превратится обратно в женщину. Она всегда отвечала одним и тем же словом: никогда.

Окружавшие ее люди когда-то утверждали, что биология однажды возьмет свое, когда она выйдет замуж и родит детей. Она соглашалась – просто для того, чтобы заставить их умолкнуть, – зная, что этого не случится. И Надер, и Шахед верят в то, что я уже слышала от других: если проходишь через первые подростковые годы как мужчина, обратного пути уже нет. Если идешь против природы, природа следует за тобой, приспосабливая тело к психике. Они не совсем точно знают, что́ они такое, и не определяют себя как один фиксированный гендер.

Это была стратегия выживания, которая со временем переродилась в индивидуальность. Шахед высказывает идею о том, чем она стала, которая перекликается с долгой историей ее предшественниц:

– Говорят, что мужчины храбрее, сильнее и ярче, чем женщины. Но некоторые женщины храбрее и сильнее мужчин. Я – воин.

Она сравнивает себя с другими воинами, как в выносливости, так и в силе, во время каждой тренировки по поднятию тяжестей и взрывному бегу. Когда мысли об усталости овладевают ее разумом, она устает быстрее. Если она отталкивает их, то может продержаться дольше. Американцы, которые тренировали ее, говорили, что солдату разум нужнее, чем сильное тело. Ее мать порой беспокоилась, говоря, что нехорошо для женщины использовать свое тело так, как делает она, но Шахед не обращает на эти слова внимания. Следует избегать демонстрации усталости. Воин должен сохранять сосредоточенность, а в остальном не имеет значения, что у этого воина женское тело. Шахед обращается ко мне за подтверждением: ведь на Западе это каждому известно, верно?

Может быть… Традиционные сказки о войне и гендере повсеместно присутствуют и в западных обществах, хотя мысль о том, что в женщинах от рождения присутствует нечто доброе и мирное, не раз доказала свою ущербность. И, несмотря на целый ряд исторических примеров женщин-воинов, женщин по-прежнему традиционно рассматривают как объект защиты.

Погибшие и раненые солдаты всегда были потенциальной политической проблемой. Гибель и ранения женщин – матерей и дочерей – еще труднее объяснить и оправдать. В последние несколько сотен лет лидеры многих стран требовали, чтобы женщины стояли в стороне, пока мужчины сражаются в битвах. Исключение женщин из военных действий даже выдвигалось как мерило цивилизованности общества – разумеется, если в принципе считать войну допустимой для цивилизованности общества.

Есть и другие причины, почему мужчинам следует оставить войну своей прерогативой. В то время как женщины проходят через рубежи взросления на своем пути развития женственности (например, менструация и впоследствии вероятное материнство), для становления мужественности таких явных рубежей не существует.

Когда антрополог Дэвид Гилмор изучал концепции маскулинности для своего исследования 1990 г. «Становление мужественности»{107} (Manhood in the Making), он выяснил, что в большинстве обществ давление на мужчин в плане демонстрации их гендера является гораздо более выраженным, чем те же требования, предъявляемые к женщинам. Уход на войну с целью защищать честь страны и ее женщин всегда был для мужчины верным способом самоопределения. В таком случае, включать женщин в военные действия – значит подвергать опасности один из самых эффективных способов, которыми мужчины доказывают себя в обществе. С раннего возраста культивируя то, что мы можем считать «природной» агрессивностью, в сыновьях, мы воспитываем будущих воинов, полагает профессор по международным отношениям Джошуа Гольдштейн в своей книге «Война и гендер» (War and Gender).

И все же сегодня в армии США женщины составляют 15 % всех состоящих на действительной военной службе{108}. В них стреляют, их сотнями убивают и калечат в Ираке и Афганистане. Несмотря на это, женщины официально не допущены на «строевые должности». Треть постов в морской пехоте США, равно как и в армии, закрыта для женщин; Пентагон принял решение пересмотреть этот запрет для женщин лишь недавно, в 2012 г. Идею о службе женщин в некоторых специализированных подразделениях по-прежнему встречает огромное сопротивление все с теми же знакомыми аргументами: женщины в полевых условиях не так сильны физически или психически, как мужчины. Кроме того, мужчин будет сильно отвлекать от службы такая тесная близость женщин. Однако главная причина нежелания допускать женщин к сражениям, откровенно выраженная несколькими мужчинами – американскими военными чинами, может состоять в том, что это меняет легенду военной чести, ведь мужчинам надлежит действовать как защитникам женщин и родины. самое опасное для военных, – если они не смогут объяснить, почему должны сражаться.

Предъявление убедительной угрозы любимым людям жизненно важно для пропаганды любой войны с ее основополагающей мыслью о том, что война абсолютно необходима для сохранения мира. В западном обществе и, в частности, в американской политической истории женщины по-прежнему служат олицетворением чести своей семьи и страны и собственно поводом для защиты свободы – наиболее часто приводимой причины войны в наши дни.

Свобода – понятие непростое. Я просила многих афганцев описать мне разницу между мужчинами и женщинами, и за эти годы у меня накопились кое-какие интересные ответы. В то время как афганцы-мужчины часто начинают описывать женщин как более чувствительных, любящих и менее физически способных, чем мужчины, афганские женщины склонны упоминать лишь одно различие, о котором я прежде никогда не задумывалась.

Хотите взять минутку на раздумье и догадаться, что это может быть за различие? Вот ответ: независимо от того, кто они такие, богаты они или бедны, образованны или неграмотны, афганские женщины нередко описывают разницу между мужчинами и женщинами всего одним словом – свобода. Примерно так: у мужчин она есть, у женщин ее нет.

Шахед говорит то же самое, когда я задаю ей вопрос, что такое свобода.

– Когда никто не является хозяином твоей жизни, – так она это определяет.

– Значит, на Западе разница между мужчинами и женщинами меньше?

Шахед и Надер снова переглядываются, потом смотрят на меня. Они не знают. Наверное, это я должна им сказать? Но потом Надер передумывает и просит меня не беспокоиться. Она не хочет этого слышать.

– Мы – ничто. Мы и на Западе были бы ничем.

Шахед настроена не так безнадежно, вдохновленная обрывками сведений, полученных от американских тренеров:

– Я слыхала, что на Западе людям все равно, кто ты или как ты выглядишь.

Не совсем так. Но наше определение «свободы» может быть разным, и оно меняется с каждым поколением. Нынешняя война в Афганистане, к примеру, именуется операцией «Несокрушимая свобода», дабы указать цель, стоящую 13-летних военных действий. Но свобода, какой мы знаем ее сегодня, – это еще одна эволюционная роскошь, говорит американская писательница Робин Морган, когда я впоследствии рассказываю ей о Шахед и Надер:

– [Врожденный] пол – это реальность, а гендер и свобода – идеи.

И все дело в том, как мы предпочитаем определять эти идеи.

Афганки, с которыми я встречалась, порой малообразованные, зато с большим жизненным опытом, на всем протяжении которого их считали чем-то меньшим, чем полноценное человеческое существо, и они имеют ясную точку зрения, в чем состоит свобода. Для них свободой было бы избежать нежеланного брака и получить возможность уехать из дома. Иметь какую-то власть над собственным телом и выбирать, когда и как забеременеть. Или выучиться и получить профессию. Вот как они определяют свободу.

Когда мы однажды приезжаем домой к Надер, в гости приходят три ее сестры. У каждой под буркой надето сари в индийском стиле с золотой вышивкой. Красная, желтая и фиолетовая сестры усаживаются на пол вокруг нас, а 11 их детей рассыпаются горохом в пространстве между кухней и прихожей. Малыши решительно ползают взад-вперед по полу, на котором мы сидим босые, а наши сандалии свалены кучей в углу у двери.

– Я бы такого не вынесла, – говорит Надер, со всех сторон окруженная изобилием племянников и племянниц. – Мне повезло, что не приходится постоянно ходить беременной и рожать одного за другим. Будь я женщиной здесь, в Афганистане, такой была бы вся моя жизнь.

У сестер Надер тщательно накрашенные лица, обрамленные длинными вьющимися черными волосами. Одна сестра наклоняется вперед, пытаясь объяснить мне мысль Надер:

– Понимаете ли вы, что таково желание каждой афганской женщины – родиться мужчиной? Быть свободной?

Остальные две соглашаются. Если бы у них был выбор, они родились бы мужчинами. А Надер живет в этой фантазии наяву, и вот почему другие женщины порой ополчаются против нее. Она не играет по правилам, которым подчиняются они все.

– Надер хочет быть своим собственным правительством, – объясняет одна из сестер. – Не так, как мы, у которых правительство – всегда только мужья.

Чтобы заставить меня понять, почему в Афганистане некоторые бача пош продолжают жить как мужчины, достигнув взрослого возраста, другая сестра задает риторический вопрос, на который чересчур просто дать ответ:

– Если бы вы могли прямо сейчас выйти за эту дверь мужчиной или остаться здесь на веки вечные женщиной, что бы вы выбрали?

Она права. Кто не захотел бы выйти за дверь, прикрывшись личиной, если бы альтернативой было жить как пленник или раб? Кому на самом деле есть дело до длинных волос или короткой стрижки, брюк или юбки, женственности или мужественности, если отказ от собственного пола дает человеку доступ в мир? Какие уж там тайны гендера или право на конкретный гендер, когда это осознаешь! Огромное количество людей в этом мире было бы готово отбросить свой пол сию секунду, если бы его можно было обменять на свободу.

На деле история Надер, Шахед и других женщин, которые живут в Афганистане как мужчины, заключается не столько в том, как они нарушают гендерные нормы или кем становятся. Скорее, речь вот о чем: если выбирать между гендером и свободой, то свобода – более масштабная и значимая идея. И в Афганистане, и во всем мире. Определение гендера становится вопросом, требующим решения, лишь после того, как достигнута свобода. Тогда человек может начать наполнять это слово новым значением.

Свобода – это еще и то, о чем сестры хотят расспросить меня.

Что делает западная женщина со всей этой предполагаемой свободой, о которой они слышат? Пошептавшись немного с другими, одна из них поворачивается ко мне.

– Вы можете делать все, что захотите, – и вы приехали в Афганистан?! Вас привлекла пыль? – шутит она. – Или война? Тут у нас всегда война.

Это скорее утверждение, чем вопрос, и другие сестры ее поддерживают: это очень странно для женщины – приехать в Афганистан, учитывая, что она могла бы выбрать любое иное место в мире. И еще очень странно, что мой отец мне это позволил, полагают они.

Не зная, с чего начать, я молчу.

– Так вот что вы делаете со своей жизнью, – продолжает первая сестра, недоверчиво выслушав мое молчание. – Неужели вы не хотите завести семью? Иметь детей?

На лице у нее чуть обеспокоенное выражение.

– Вам не следовало бы медлить, лучше скорее выйти замуж. А то вы будете слишком старой, чтобы иметь детей!

Да. Возможно, я и теперь уж слишком стара, говорю я.

Сетарех смиренно уставилась в пол. Все три сестры оглядываются по сторонам, потом одна из них снова заговаривает, задавая вопрос, на который они хотят услышать ответ:

– Тогда какова цель вашей жизни как женщины? В чем ее смысл?

– Вы с тем же успехом могли бы родиться мужчиной, – вклинивается вторая. – Что́ есть сейчас такого, что делает вас женщиной?

– У вас есть ваша свобода, – вновь вступает первая сестра. – Вы можете ходить, куда хотите. Но нам при этом вас жаль.

Она бросает взгляд на Надер.

– Мы знаем, что нашей сестре тоже иногда бывает жаль. Такова печальная сторона того, что ты мужчина.

Надер, кажется, смущена, а может быть, и немного раздражена. Малышка с тремя пирсингами в одном ушке и в ползунках в горошек нетвердой походкой подбирается к тетке и усаживается к ней на колени.

Лицо Надер меняется, и она усаживается на полу в другую позу, чтобы держать племянницу обеими руками. Она наклоняет голову, чтобы вдохнуть запах легких черных волос девочки. На мгновение закрывает глаза.

– Я говорила им, мол, оставьте одну для меня, – говорит она мне, кивая в сторону сестер. – У них их так много! Мы можем сделать вид, что одна из них – моя.

Ее сестры кивают. С этим все они могут согласиться.

Когда мы маневрируем по окраинным районам Кабула на пути домой и Надер сидит за рулем – она утверждает, что она лучший и более осторожный водитель, чем любой мужчина, которого мы могли бы нанять для этой задачи, – она вдруг объявляет:

– Я свожу вас к моим бача.

Я сжимаю ладонь Сетарех, чтобы она просто сказала «да» и больше ни о чем не расспрашивала. Конечно же, мы хотим встретиться с мальчиками Надер.

Сетарех ловит телефон Надер, брошенный ей с переднего сиденья. Мы склоняем друг к другу головы, чтобы увидеть то, что она хочет нам показать. Там, в середине крохотного телефонного снимка, стоит Надер, обняв за плечи двух подростков. Оба одеты в костюмы, с зализанными назад мальчишескими стрижками. У них молодые сияющие лица с мягкими чертами и те самые уверенные, вызывающие глаза. Они не стараются быть милыми, не опускают взгляды вниз. Все усмехаются, обнажая в улыбке зубы.

Надер оборачивается, чтобы увидеть нашу реакцию. Я почитаю за лучшее не просить ее смотреть на дорогу, пока она за рулем.

Она говорит нам, что это ее протеже. У Надер нет детей, но она уже начала строить свое наследие. Они – ее подмастерья, бача пош, проходящие подготовку, чтобы стать следующим поколением отказников.

Глава 17

Отказники

Зрителей утихомиривают. Тренер выкрикивает корейские боевые термины с афганским акцентом. Ее руки выстреливают в стороны, ладони совершают рубящие движения, пальцы указывают в пол.

Начали!

Говорят, что участники схватки – девушка и парень. Они в одинаковых белых туниках и свободных штанах, шлемы покрывают их лица почти целиком, поэтому невозможно разглядеть, кто есть кто. Все глаза устремлены на двух бойцов, когда они начинают свой танец в идеальном ритме: прыг, скок, врозь. Прыг, скок, вместе. Прыг, скок, пинок. Нога выстреливает вверх, торс блокирует; голова поворачивается и ныряет к полу. Настигнутые всплеском адреналина, они на мгновение сталкиваются, вцепляясь друг в друга с гортанными звуками. И снова расцепляются.

Тренер с покрытой платком головой перебивает:

– Нет-нет-нет! Сражайтесь ступнями. Не ладонями!

Ее рука летит вниз.

Перерыв.

Быстрый уважительный поклон, и две тяжело дышащие фигурки срывают свои плотно пригнанные шлемы. Под голубым шлемом обнаруживается борец со слегка более полными губами. Она выше и, может быть, на год-два старше, чем «красный шлем», долговязый мальчик-подросток. У обоих короткие черные волосы, прилипшие к голове, и лбы их блестят от пота. Двое других юных учеников в штанах и туниках молча встают со скамьи. Теперь их очередь. Они с нетерпением ждут возможности получить шлемы и нагрудные щитки: на всех 18 учеников имеется всего один их набор.

Еще одна девушка, сидящая на скамье, прижимает к левому глазу, на который раньше пришелся удар, банку с «Маунтин Дью». Опускает банку и говорит, что готова ко второму раунду. В первом она набрала больше очков, чем ее противник, по системе, которую здесь никто, кажется, толком не понимает. Она двигалась чуть быстрее, уклонялась чуть лучше.

Сахель прислоняется к одному из зеркал, которое много недель назад треснуло, приняв на себя удар летящего тела. Упершись руками в бедра, она опускает голову и тяжело дышит. Корейское боевое искусство, чье название переводится как «путь руки и ноги», – ее единственная физическая нагрузка за всю неделю, если не считать трех пролетов лестницы, по которой она ежедневно пробегает вверх и вниз по дороге в школу и обратно. И это гораздо больше, чем достается другим девочкам-афганкам. Надер подходит к ней, похлопывает по спине. Губы Сахель кривятся в улыбке. Она – пуштунка из Кандагара, у нее три младших сестры. Она считает Надер своей наставницей и почетным старшим братом. В своей настоящей семье Сахель – старший брат. В свои семнадцать она старше любой из своих подруг – бача пош; некоторые из них уже исчезли, выйдя замуж. Но Сахель не намерена молча уйти. Она уже несколько раз говорила Надер: «Я никогда не буду ничьей служанкой. Никогда».

Из кармана Сахель является на свет скомканная бандана; она завязывает ее поверх коротких волос узлом на затылке, на байкерский манер. Американский орел приземляется на ее макушке, она мотает головой, подчеркивая свой отказ. Она будет сражаться за свою свободу, и Надер обещала ей поддержку. В отличие от Захры, Сахель не одинока; в отличие от Шукур в ее времена, Сахель – не единственная бача пош в компании подростков, приближающихся к взрослости.

Подвальное помещение в кабульском районе Хайр Хана дает приют протеже Надер, которые встречаются раз в неделю, чтобы заниматься тхэквондо. Когда Афганистан получил своего медалиста на Олимпийских играх 2008 г. в Пекине, этот спорт стал национальной гордостью наряду с футболом и крикетом. Пять переростков бача пош погружаются в ритуалистическую, энергичную и взрывную борьбу на близком контакте – вовсе не в рамках хобби, но потому, что все они стремятся стать чемпионами. И в этом маленьком подземном помещении Надер учит их одновременно тхэквондо и собственной разновидности организованного сопротивления.

Каждую ситуацию разбирают во время отдыха на скамейке. Как сделать себя полезной в своей семье. Как приводить доводы в защиту образования и будущего дохода для семьи – вместо брака. Как составить чрезвычайные планы на тот день, когда твои старшие братья решат положить всему этому конец. Как игнорировать то, что говорят о тебе в школе.

Лучше жить вне общества, чем быть рабыней, проповедует Надер своим подопечным. И если она смогла это сделать, если она смогла воспротивиться и не становиться женщиной так долго, значит, это будет возможно и для них. Они уже убрали с пути самые большие препятствия и почти стали взрослыми. Вскоре, если им повезет, в любом случае никто не захочет на них жениться, говорит им Надер. А тем временем, если они просто завершат свое образование и найдут профессию, будут представлять гораздо бо́льшую ценность для своих родителей, чем если бы стали невестами для других семей.

Для Надер тренерская работа – не политика, не часть какой-либо изученной ею философии. Она сохраняет практический подход к своим бача. Если они будут достаточно долго сопротивляться, не становясь девушками, и душа, и тело их станут неуязвимыми. Они достигнут точки невозврата, когда в них утвердятся мужские черты. Физическая подготовка тоже помогает наращивать психологическую решимость – в этом духе строит свои предписания подруга Надер, воин Шахед.

– Почему, как вы думаете, консерваторы не позволяют женщинам играть в спортивные игры? – спрашивает Надер в рамках объяснения.

– Потому что в них касаются друг друга? – выдвигаю я предположение.

Да, отчасти и поэтому, соглашается Надер. Такая вот совместная тренировка вызвала бы массу возражений, если бы проводилась не в подполье.

– Но еще и потому, что, когда мы владеем своим телом, мы больше не чувствуем себя слабыми. Когда девушка ощущает силу своего тела, она знает, что может заниматься и другими вещами.

Надер – не первая афганка, которая проводит связь между разумом и телом. К сильнейшему раздражению многих афганских консерваторов, скромный штат спортивных тренеров провел последнее постталибанское десятилетие, работая с женскими командами. Как-то раз я следовала по пятам за чисто девичьей командой афганских велосипедисток: атлетического сложения женщины в головных платках и бесформенных спортивных костюмах колесили во время тренировок по грязным переулкам, вызывая глумливые смешки мужчин и женщин в бурках. Молодые женщины на велосипедах – откровенная провокация и непристойность на кабульских улицах, и они обычно стараются не тренироваться в бедных районах. Тренер гонит их на гору, где можно спокойно заниматься. Несколько боксерских клубов тоже допускают на занятия молодых женщин, иногда и в компании молодых мужчин.

Надер преподает еще и футбол. Большинство игроков – обычные девочки в головных платках, но в нескольких кабульских командах есть одна-две бача пош на разных стадиях пубертата, как свидетельствуют Фейсбук и фото в сотовом телефоне, которые она мне переправляет. Командные бача пош обычно носят на голове банданы или вообще ходят с непокрытой головой и дерзко смотрят в камеру, позируя в шеренге рядом с остальными.

Женщины и спорт – классический конфликт в культуре чести, как и вопрос о войне. Смысл атлетических соревнований изначально был в том, чтобы женщины любовались мужчинами-участниками со стороны, а потом дарили победителю его награду. Чем сегрегированнее и консервативнее общество, тем жестче ограничения на женский спорт.

Спустя более чем 100 лет после возрождения Олимпиад Саудовская Аравия впервые выставила двух своих спортсменок на игры 2012 года в Лондоне. Афганистан послал одну – бегунью. Пойдя на умеренные уступки, Бруней и Катар тоже впервые позволили нескольким женщинам участвовать. В этих странах женщины в спорте по-прежнему остаются больной культурной проблемой, и хулителям несть числа. Приводятся всё те же набившие оскомину исторические аргументы, часто со ссылками на религию или псевдонауку. Дескать, чрезмерные физические нагрузки могут быть опасны для женщин. Мужчины, которые смотрят на них, слишком возбуждаются, видя женское тело в движении. И (что важнее) мужчины-спортсмены тоже будут отвлекаться и вообще не смогут заниматься соревновательным спортом, если женщины будут на поле. И, наконец, какой смысл стремиться к победе или даже играть достойно, если женщины не будут ворковать, сидя на трибунах?

Истинные причины такого нежелания правительств позволить женщинам заниматься спортом, разумеется, именно таковы, какими их излагает Надер: женщина, которая ощущает свою физическую силу, может вдохновиться мыслью о том, что она способна и на многое другое. А когда все общество построено на гендерной сегрегации, такие идеи могут создавать проблемы для тех, кому не хотелось бы выпускать из рук богатство и власть.

Хангам, 18-летняя таджичка, бача пош, присоединяется к нам. Как и у Сахель, на голове у нее бандана. На ее бандане узор из «индийских огурцов», она тяжело дышит, поскольку только что ушла с ковра. Это не лучшая ее игра, говорит она Надер, признавая, что была рассеянна. Пытаясь припарковать свою машину снаружи, она задом въехала в чужую. Один из тормозных фонарей разбился, и она боится, что отец расстроится. Надер пытается ее успокоить. Отец ее простит. Несмотря на все сплетни насчет подзадержавшегося мужского обличья Хангам, которые приходится терпеть семье, ее отец до сих пор не поддался общественному давлению. Он советует соседям и всем прочим «заниматься собственными делами», когда они подвергают сомнению его способ управления семьей. В семье Хангам за долгие поколения было немало бача пош. Многие в конечном счете уехали за границу, как делают те, у кого есть деньги.

У ее младшей сестры – высокий «конский хвост». Она носит головной платок, только если выходит из дома. Девушка вклинивается в разговор об отце:

– Он предложил и мне стать бача пош, но я отказалась.

Когда пару дней назад я встречалась с отцом Хангам, он сказал, что брак для его дочери – вовсе не закрытая тема, если она сама того захочет и останется в Афганистане. Он описывал ее потенциального мужа как «человека образованного и либерального, просвещенного». Этот муж должен разрешить Хангам носить мужскую одежду, если та ей больше нравится, и позволить работать вне дома, если она захочет найти применение тому образованию, которое дал ей отец. Ибо он ни за что на свете не позволил бы своей дочери выйти «за пустое место», сказал он мне.

Такого мужчину может быть нелегко найти в Кабуле, но, как он верит, в этом нет ничего невозможного. Когда он был молод, русские научили его, что женщины должны быть частью общества, и нечего прятать их за запертыми дверями.

Когда он во времена Талибана перевез семью в Иран, в том районе Тегерана, где они поселились, ему встречались бача пош всех возрастов. Он трактует это так: иранцы достаточно умны, чтобы сознавать, что навязанные религиозные и культурные правила можно игнорировать, если страной руководят люди, тянущие ее назад, в прошлое. И порой немножко сопротивления не повредит. Если в Афганистане станет хуже после отвода иностранных войск и разразится очередная гражданская война, он попытается вернуться в Тегеран. При наихудшем сценарии – пошлет Хангам за границу, пусть живет самостоятельно. У него есть средства: он работает в тюрьме и имеет определенное влияние в вопросе, кого оставить за решеткой, а кого нет. И всегда находятся такие, кто готов заплатить хорошие деньги за то, чтобы его дело «пересмотрели».

После окончания тренировки по тхэквондо девушки просят сделать групповой снимок, выстраиваясь вдоль зеркальной стены. Переругиваются, решая, кто окажется рядом с Надер. Группа юношей, наконец, встает расширяющимся веером от Надер, которая стоит, широко расставив ноги, как вожак, сунув одну руку в карман. Все выставляют бедра вперед и позируют, опустив подбородки и сжав губы. Пубертат пока не доставляет им особых проблем – они следовали инструкциям Надер о том, как молиться, чтобы их грудь не росла. Она же помогла им и стабилизировать более низкие голоса.

– Покажи мне свой коронный прием, – прошу я Сахель на парковке, когда мы прощаемся и собираемся разъехаться.

Раньше чем я могу понять, что она делает, она успевает дважды крутануться назад и мягко пинает меня в ягодицу. Остальные девушки одобрительно свистят и по-американски хлопают друг друга по ладоням.

– Осторожнее! Она ведь всего лишь девушка, – выкрикивает Хангам.

Эти шесть девушек – включая Надер – не знают, что их подвал в Кабуле – всего лишь один микрокосм в чем-то большем, что выходит за пределы столицы, за пределы Афганистана.

В иммигрантских сообществах по всей Европе и в Соединенных Штатах есть женщины из многих других консервативных культур, у которых имеются собственные истории о детстве и юности, проведенных в роли мальчиков из соображений выживания или из стремления к свободе. С течением времени и благодаря указаниям друзей из Индии, Ирана и других стран Ближнего Востока я постепенно начинаю понимать, что попытки сопротивления, аналогичные предпринимаемым Надер, могут найтись во многих местах, где существует сегрегация и предпочитают мальчиков. И что это – глобальный феномен, который остается преимущественно на нелегальном положении.

Тот факт, что женщины в некоторых местах предпринимают радикальные действия, отрицая собственный гендер или меняя гендер своих дочерей, не очень-то льстит обществам, считающим себя до некоторой степени развитыми. И нельзя сказать, чтобы на это по-доброму смотрели религиозные и политические деятели-мужчины.

Но доказательства существования вариантов бача пош в других странах нетрудно найти, стоит только начать задавать правильные вопросы. Сразу за границей, в Пакистане, Сетарех может представить мне своих дальних родственниц, многие из которых живут как молодые мужчины, работают или учатся в колледже. Они тоже бача пош, или алакаана по-пуштунски, часто назначенные таковыми с рождения.

В урду-говорящих областях Пакистана и Индии их называют махи мунда, или «мальчик-девочка». В Индии существует давняя индуистская традиция садхин{109}: девушки принимают на себя роль «почетных мужчин» путем отказа от своей сексуальности. Писательница Анис Юнг видела многих девушек с короткими стрижками, маскирующихся под мальчиков, о чем писала в своей книге 2003 г. «За пределами двора» (Beyond the Courtyard). «Здесь это нормально»{110}, – объясняет одна из женщин, у которой было взято интервью для этой книги.

Знаменитая египетская певица, обладательница низкого голоса, исполнительница баллад Умм Кульсум начала выступать, одетая как мальчик по настоянию отца, чтобы избежать позора – как же, дочь на сцене! Ближневосточный ученый и эксперт по развитию Андреа Раг не раз видела в этой стране (во время своих полевых исследований в 1980-х гг.) женщин, одетых как мужчины – из соображений{111} работы и просто практичности.

В отдельных районах Ирака местные жители описывают курдских девушек точь-в-точь как Захру: как нечто среднее между женщинами и мужчинами.

В Камбодже и Мьянме, где сыновей тоже предпочитают дочерям (которых иногда продают через глобальную сеть секс-торговли), гуманитарные организации подтверждают, что юные девушки порой принимают мужскую индивидуальность, чтобы избежать риска быть втянутыми в криминальный бизнес.

Некоторые страны даже находят эту практику проблематичной и, очевидно, настолько распространенной, что она требует вмешательства правоохранительных органов. Например, в Иране (с его государственной религией) молодых женщин песар пош (эквивалент бача пош на фарси) арестуют за то, что они выдают себя за мужчин в целях получения работы, избежания брака или просто ради посещения футбольных матчей.

А в 2008 г. религиозные власти Малайзии{112} выпустили фетву против девушек с короткими волосами, которые одеваются и ведут себя как мальчики. Дескать, они нарушают законы ислама и якобы даже поощряют однополые отношения.

В государствах Персидского залива есть наиболее прямая и интригующая параллель кабульским девушкам. На улицах Эр-Рияда, на базарах Мекки и на всей территории Кувейта, Бахрейна, Омана и Объединенных Арабских Эмиратов, где узаконены одни из самых жестких в мире дресс-кодов для женщин, подростки из традиционных семей, отказывающиеся от брака, называют себя бойя{113}, носят брюки и рубашки, отвергая головные платки и одежду, покрывающую все тело. Они нелегально водят машины и собираются в интернете, чтобы обмениваться фотографиями андрогинной моды и коротких стрижек, а также советами по поводу того, как избегать властей. На всем Аравийском полуострове угроза обществу со стороны бойя и молодых девушек, избегающих брака, воспринимается настолько серьезно, что врачи и психологи обвиняют в существовании этого феномена тлетворное влияние Запада, порой объявляя эти веяния проходной фазой или модой.

Когда женщины отклоняются от традиционных гендерных ролей, на кону стоит экономика строгой патриархальности, а это – серьезный повод для беспокойства властей, состоящих из мужчин. В таких государствах, где женщины в основном отстранены от собственности, наследования и работы вне дома, позволение им выглядеть как мужчины рассматривают как большой риск, поскольку они могут со временем начать требовать для себя некоторые мужские права.

В Катаре, где трудно собрать статистику по домашнему насилию (просто потому, что такого преступления официально не существует, согласно уверениям властей) и где у женщин мало способов развестись и получить опеку над своими детьми, правительство поощряет родителей посылать дочерей-бойят в государственный «реабилитационный центр», предлагающий программу под названием «Моя женственность – дар Всевышнего». Психологи центра занимаются диагностикой и лечением подростков-бойят. Их состояние не только бросает вызов исламу, объявило правительство, но и представляет серьезную угрозу самому государству, поскольку темпы рождаемости могут снизиться, если девушки станут откладывать брак или отказываться выходить замуж и становиться матерями.

Отказ выходить замуж также влечет за собой подозрение в гомосексуальности, а распространение этой опасной болезни необходимо остановить, поскольку она, как подозревают, крайне заразна. Эта чума, разумеется, ползет из разложившегося немусульманского внешнего мира. Центр перевоспитания советует матерям дочерей-бойят не жаловаться на собственные домашние обязанности или ограниченные права, не влиять на дочерей так, чтобы те отказывались от естественно женского образа жизни и от своей «биологической конституции». Центр обещает, что благодаря этой программе нежелание девушек подчиняться идеалу женственности будет излечено. Изолировав девушку в центре, ее будут учить носить хиджаб, тренировать в выполнении женских задач, таких, как работа по дому и забота о муже.

Параллели бача пош во всех странах, где у женщин мало прав, – это параллели не западные или восточные, не исламские или неисламские. Это человеческий феномен, и он существует на протяжении всей нашей истории, в самых разных местах, при разных религиях и на многих языках. Выдавать себя за кого-то или что-то иное, чем ты есть, – это судьба многих женщин и мужчин, которые живут в угнетении и рвутся к свободе.

Это история гея из морской пехоты США, которому приходилось притворяться натуралом. Это история еврейской семьи в нацистской Германии, выдававшей себя за протестантов. Это история чернокожего южноафриканца, который пытался осветлить кожу во времена апартеида. Маскировка под члена признанной и одобряемой группы – это одновременно подрывной акт инфильтрации и уступка невозможной расистской, сексистской или иной сегрегирующей системе.

Этот тип сопротивления, с осторожностью практикуемый девушками, женщинами и родителями там, где существует гендерная сегрегация, часто в изоляции, порой группами, – феномен не просто глобальный; он может уходить корнями в само формирование патриархата. Когда подчинение женщин было кодифицировано с помощью закона и религии, когда единственным способом возвысить существование женщины был брак и когда потребность в сыновьях стала абсолютной в каждой семье, вероятно, уже тогда первые бача пош начали проникать на мужскую территорию.

Как говорили бабушке Захры, когда она была ребенком: бача пош существовали в Афганистане, еще «когда были только луки и стрелы».

Глава 18

Богиня

Остатки одной древней религии прячутся в Исламской республике Афганистан не так уж глубоко – стоит только копнуть.

В 1970-е годы Луи Дюпре{114} писал: «Ислам, практикуемый в афганских деревнях, становищах кочевников и большинстве городских областей, был бы почти неузнаваем для искушенного мусульманского ученого. Помимо веры в Аллаха и посланника его Мухаммеда большинство местных верований родственны домусульманским обычаям. Некоторые идеалы афганского племенного общества идут вразрез с просвещенными исламскими принципами».

Эти слова верны и сегодня.

Один преподаватель религиозного законодательства из Кабульского университета без особой охоты дал мне первый намек. Практику бача пош можно проследить в истории Афганистана, как он полагает, по крайней мере до эпохи Сасанидов, а вместе с практикой – и веру в то, что такой ребенок с помощью «магии» действительно поспособствует рождению сыновей. Если верить моему собеседнику, это общеизвестный факт, но он не называет ни книг, ни каких-либо источников, которые могли бы это доказать. Хотя во всех странах есть своя доля фольклорных легенд и мифов, в Афганистане небезопасно обсуждать существование влияний, отличных от ислама.

В эпоху Сасанидов, охватывающую период с III по VII в., персы правили Афганистаном в пределах империи, простиравшейся до самых Балкан. Ведущей религией в ней был зороастризм.

Примерно за 1400 лет до рождения Иисуса{115} и за 2000 лет до Мухаммеда, как принято считать, в Афганистане жил человек по имени Зороастр (Заратустра). Он был основателем и пророком веры, в которой почитаются священные стихии – вода, огонь, земля и ветер, а вселенная является объектом постоянной борьбы между добром и злом. В зороастризме люди имеют возможность делать выбор и потому встают либо на сторону добра – путем «добрых деяний, добрых мыслей, добрых поступков», либо на сторону зла. Зороастр проповедовал, что каждый человек должен принимать на себя ответственность за свои собственные действия, а не бездумно следовать правилам общества, – такова была система верований, которая впоследствии вдохновляла Фридриха Ницше и других философов. Зороастрийцы были сведущи в астрономии и на заре астрологии использовали ее для предсказания циклических событий.

Когда знаешь, что искать, то и сегодня в афганском обществе можно отследить остатки зороастрийских практик и верований. Частое явление на кабульских улицах – мальчишки (или переодетые мальчиками девочки), продающие защиту от сглаза. За пару монет они размахивают перед прохожим канистрой с жжеными семенами в подражание ритуалу, исполнявшемуся жрецами зороастрийских храмов. Несколько элементов традиционной афганской свадебной церемонии следуют зороастрийскому ритуалу, в частности процесс кастегари, в ходе которого родители жениха обхаживают родителей невесты.

И каждую весну афганцы устраивают большой праздник, приветствуя это время года. Самый пышный праздник календаря Новруз – совершенно не исламский, а полностью зороастрийский. Это слово означает «новый день». Обычно он выпадает на 21 марта[11], первый день весны и первый день нового года по персидскому календарю, когда заново начинается цикл жизни. Убирают дом и выставляют на стол лучшее угощение. Дети получают в подарок новую одежду. Устанавливают украшенные цветами шесты, жгут костры. Молодые мужчины прыгают через небольшие костерки, чтобы очистить тело и душу. Консервативные мусульмане Афганистана обзывают этот праздник последними словами, объявляя его неприемлемым и языческим.

В зороастризме брак был обязательством, его главной целью было производство сыновей для сохранения родового имени или вступления в ряды жречества, куда допускались только мужчины. В прямой параллели попыткам современных афганцев «делать» сыновей и с той же целью применялись самые разнообразные магические способы. Корни самого слова, которое переводится как «магия», можно проследить до эпохи зороастризма; в этой религии жрецы, именовавшиеся магами, проводили ритуалы, исполняли поклонение огню и занимались всем, имевшим отношение к волшебству.

В эпоху Сасанидов верили, что во время беременности женщина может влиять на пол плода в утробе, выполняя определенные ритуалы и полагаясь на магию, творимую молитвой, жертвоприношениями животных и посещением святынь. Моления в святынях могли адресоваться, к примеру, персидской богине Анахите – это по-прежнему популярное имя для девочек в Афганистане. Анахита считалась покровительницей плодородия и защитницей животворной воды, могла исцелять раненых и оплодотворять женские утробы. Взывая к ней, женщина надеялась подтолкнуть зачатие в желательном направлении.

Сегодня афганки молятся о сыновьях в мечетях, но, как уже выяснил Луи Дюпре в свое время, «почти любой камень, брошенный в Афганистане{116}» попадает в святыню, или пир, как называли зороастрийцы места поклонения. В долине Паи-Минар, чуть к северу от Кабула, он обнаружил по меньшей мере 40 святилищ, посвященных плодородию, куда женщины приходили молиться и покупать магические амулеты, гарантирующие рождение сыновей, нередко сооружая небольшие символические соломенные постели, чтобы святой не забывал помогать им на супружеском ложе.

По мнению мусульман-суннитов, святые – решительно неисламское явление, поскольку пророк Мухаммед категорически воспретил почитание гробниц смертных. Но современные афганцы по-прежнему посещают святыни, приходя к ним молиться. Некоторые святилища были превращены в мечети; другие же – это места захоронений важных святых, как верят последователи шиитской ветви ислама, которая укрепилась в Иране, а затем впитала многие зороастрийские традиции. Когда речь идет о более скромных святынях, легенды о том, кем был похороненный здесь святой – если он вообще существовал, – могут быть путаными. Но все равно считается, что все они помогают исполнять желания, сформулированные в молитвах, которые, как говорят, часто вращаются вокруг рождения сыновей.

В Джелалабаде есть одна известная святыня, посвященная плодородию и рекомендуемая для моления о сыновьях. Кроме того, многие женщины предпринимают путешествие в Голубую мечеть в Мазари-Шарифе, чтобы молиться о сыновьях. Когда завоевывают новые территории, то всё прежнее часто вымарывают из исторических книг, и былые места поклонения стираются с лица земли или меняют свое назначение.

Официально утверждают, что в Голубой мечети покоятся останки одного из родственников пророка Мухаммеда, но она, помимо этого, находится посреди местности, которая некогда была центром зороастризма – афганской провинции Балх, где, как принято считать, жил и умер Зороастр.

В Кабуле женщины обычно могут назвать по крайней мере одну-две святыни, специализирующиеся на повышении рождаемости. Они сообщат подробные сведения о том, какая святыня помогает лучше, основываясь на успехах своих сестер, дочерей и подруг. Эти особые места могут быть как затейливо украшенными гробницами, так и пыльными «забегаловками», и у каждой есть свой мужчина-хранитель.

В этих местах поклонения обычно назначают небольшую плату за вход; в некоторых дают советы, какие молитвы помогут рождению сына. Трепещущие зеленые флажки, разбросанные по всему Кабулу, возвещают о местонахождении святынь: одна есть по дороге к аэропорту, другая – рядом с министерством связи и информационных технологий. У той, что у реки Кабул, собираются в основном бедные женщины: молятся и приносят жертвы в виде сладких десертов, чтобы их желания были исполнены. Святыня Хазрат Али находится неподалеку от Кабула, у озера Карга, – это популярное место паломничества новобрачных.

В Пир Беланд Шахибе (рядом расположен отель, где останавливаются в основном иностранцы) 78 неровных ступеней ведут наверх, к святыне под открытым небом, окруженной кирпичными стенами. Туда молодые мужчины и женщины почтительно входят, сняв обувь, вначале трижды целуя шест, а потом во всех святынях привязывают несколько полосок ткани или платки как магический символ обращенных к божеству желаний – это типично для зороастрийского места поклонения. Безмолвную молитву произносят с закрытыми глазами, повернувшись лицом к солнцу, после чего зажигают свечу или делают небольшое приношение в виде денег или пищи.

Сорокалетняя Фатима, беременная ребенком, который, как она убеждена, будет сыном, уходит с триумфальным блеском в глазах: для некоторых целей святыни попросту подходят лучше мечетей, объясняет она Сетарех после того, как мы с ней наперегонки взбираемся по лестнице.

Фатима – мусульманка, притом истая, если уж на то пошло, как она утверждает, но в своей отчаянной потребности иметь сына она не стала полагаться на удачу. Помощь от любых богов никогда не помешает.

Еще одна зороастрийская традиция – разделение пищи по ее горячему или холодному воздействию на тело и убежденность в том, что определенные продукты могут излечивать заболевания, если их правильно применять и сочетать. Эта классификация подразумевает не физическую температуру или степень остроты пищи, а воздействие, которое она будто бы оказывает на кровь человека. Таким же образом и пол нерожденного ребенка можно задать, употребляя определенные типы продуктов и делая кровь женщины более «горячей» или «холодной». Антрополог Чарльз Линдхольм описал те же самые верования{117} и систему классификации продуктов в своем исследовании пуштунской культуры в 1980-х.

По словам профессора Нахида Пирназара, ирановеда из Калифорнийского университета Лос-Анджелеса, 16-я глава Авесты, зороастрийского собрания священных текстов, – это своего рода азбука, рассказывающая о том, как зачинаются мальчики и девочки{118}.

При ее чтении возникает ощущение, что читаешь руководство, составленное доктором Фарейбой и подробно расписывающее, как элементы «горячего» и «холодного» в теле воздействуют на зачатие ребенка мужского или женского пола:

Женское семя холодное и влажное, оно течет из чресл, и цвет его – красный и желтый, а мужское – теплое и сухое, оно течет из головного мозга, а цвет (его) – белый и серый. Все женское семя, если оно извергается раньше, занимает матку, а мужское семя остается поверх (женского) и заполняет ее. Все (семя), что остается сверх того, снова превращается в кровь и возвращается в (кровеносные) сосуды женщины, а тогда, когда она родит, оно превратится в молоко, и она им кормит. Так что все молоко происходит из мужского семени, а кровь – из женского. Говорят, эти четыре вещи мужского (рода), (а те) – женского: небо, металл, ветер и огонь – мужского, и никогда не бывает иначе, а вода, земля, растения и рыбы – женского, и никогда иначе. Остальные творения могут быть и мужского, и женского (рода).

Веру в магические уловки для зачатия сыновей также иллюстрирует афганская легенда о радуге. Радуга – характерный знак в любой мифологии, от скандинавской до верований индейцев навахо. Она обычно символизирует исполнение желаний. В Афганистане увидеть радугу – значит получить совершенно особенную награду: она обладает магической способностью превратить нерожденного ребенка в мальчика, если беременная женщина пройдет под ней. Афганским девочкам иногда рассказывают, что они могут стать мальчиками, пройдя под радугой, и многие маленькие афганки пытаются это сделать. В детстве Сетарех тоже предпринимала такие попытки – и признается в этом, когда я ее уговариваю. Все ее подружки старались найти радугу, чтобы стать мальчиками.

Название радуги – каман-и-рустам – отсылает к мифическому герою Рустаму из персидского эпоса «Шахнаме»{119}, где описана история великой Персии тех времен, когда зороастризм был доминирующей религией и Афганистан был частью этой империи. В персидском эпосе «Шахнаме» есть даже собственная бача пош: женщина-воин Гордафарид – амазонка, которая маскируется под мужчину, чтобы вмешаться в ход битвы и защитить свою страну. Интересно, что аналогичный радужный миф об изменении гендера{120} рассказывают в некоторых странах Восточной Европы, в том числе в Албании и Черногории.

При каждом новом завоевателе – Александре Великом, парфянских царях и Сасанидах – зороастрийская вера модифицировалась и распространялась в Афганистане. На вершине могущества у этой религии было около 50 млн последователей по всей империи. Зороастризм и его практики утвердились во многих странах за пределами Афганистана, в том числе в Пакистане, Индии, Иране, некоторых районах Ирака и Турции, в Сирии, Ливане, Израиле и Палестине, Иордании, Чечне, Кувейте, Египте, отчасти в Ливии и Судане и сегодняшних государствах, ранее входивших в Советский Союз. Часть Балкан – та, где обретаются «клятвенные девственницы», – тоже испытала на себе влияние Сасанидской империи с ее зороастризмом.

Когда пришли арабы, монголы и турки, которые ввели ислам, с зороастрийцами поначалу мирились, но со временем их храмы стали сжигать, жрецов истреблять, а побежденные народы принудительно обращать в ислам. Сегодня зороастризм официально насчитывает лишь несколько тысяч сторонников в Соединенных Штатах, Канаде, Англии и государствах Персидского залива. Официальное число зороастрийцев в сегодняшнем Афганистане равно нулю.

И это отнюдь не простое совпадение – то, что древние мифы и остатки другой религии проявляются в нескольких разных уголках земли, сопровождаясь как историческими, так и современными примерами девочек, живущих как мальчики. Луи Дюпре называл архитектурную достопримечательность Сурх Котал (или Сурхкоталь) в афганской провинции Балх, где был раскопан гигантский зороастрийский храм огня, точкой встречи между Востоком и Западом. На тамошних известняковых плитах были обнаружены греческие надписи, указывающие, что зороастрийские ритуалы, возможно, распространялись из Афганистана в обоих направлениях. Это также показывает, что у зороастризма есть параллели с другими доисторическими верованиями и культурами. Включая и скандинавскую мифологию Средних веков{121}, которая тоже богата примерами женщин, принимавших на себя роль мужчин.

Шведский ученый Виктор Ридберг, специалист по сравнительной мифологии, предположил, что зороастризм и скандинавские верования, возможно, имеют общее индоевропейское происхождение{122}. Знаток зороастризма Мэри Бойс тоже отмечала, что самые ранние письменные молитвы Зороастра{123} соотносятся со скандинавскими религиозными практиками, что указывает на древние связи между этими двумя мирами.

Для тех, кто хочет пользоваться абсолютной властью с помощью религии, остатки прежней веры всегда были проблемой, и проблески зороастризма воспринимаются откровенной провокацией. Религиозные лидеры в Иране, например, пытались отменить Новруз, но пересмотрели свое решение, когда среди иранцев поднялась гигантская волна протестов.

Министерство поощрения добродетели и предотвращения порока при Талибане не только законодательно вводило дресс-коды; талибы изо всех сил старались уничтожить древние места поклонения зороастрийцев и другие археологические достопримечательности в Афганистане в период своего нахождения у власти и запрещали «колдовство», чтобы гарантированно не применялась никакая «магия». Посещение святынь запретили, а празднование Новруза было отменено. Как только Талибан был отстранен от власти, Новруз снова стали праздновать.

Одно ежегодное собрание Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке тоже позволяет понять, насколько трудно убить древнюю веру и ее традиционные практики. Пожалуй, особенно в том случае, если они содержат творческие элементы, помогающие мириться с жизнью в закоснелых патриархальных обществах.

В ООН послы многих стран – ныне разделенных из-за военных конфликтов, разнящихся по языку, культуре, религии и даже прибегающих к ядерной угрозе – стоят бок о бок, принимая участие в праздновании Новруза, корни которого уходят в те времени, когда все они были частью персидской империи. Во время этого события послы в ООН из Афганистана, Азербайджана, Индии, Ирана, Ирака, Казахстана, Кыргызстана, Пакистана, Таджикистана, Турции, Туркменистана и Узбекистана выстраиваются на сцене в нью-йоркской штаб-квартире этой организации. Все они одеты в свои лучшие весенние наряды – и в этот краткий миг признают, что некогда у всех них было нечто общее.

И общее по-прежнему есть, поскольку девочки продолжают рождаться во многих странах, где их рождение не всегда приветствуется.

Часть IV

Отцы

Ты можешь, если хочешь.

Обращение отца к дочери на лыжном склоне в Швеции, 1980 г.

Глава 19

Побежденная

Азита

Когда ей говорят, что многие ящики с бюллетенями из ее провинции признаны недействительными, она ест. Когда хозяин квартиры, которую снимает ее семья, предупреждает, что они должны через неделю съехать и найти себе другое жилье, она ест. Когда муж объявляет, что его первая жена и дочь приедут и будут снова жить с ними в Кабуле – и что его решение является окончательным, – она лихорадочно поглощает пищу.

Азита разрывает мягкую лепешку нан, она тянется за остатками печенья Мехран, она выскребает остатки риса из горшков, прежде чем начать мыть посуду.

Это стыдно, но остановиться она не может. Чрезмерная полнота для женщины и в Афганистане тоже рассматривается как признак слабости человека, который потерял над собой контроль. Но никаких других доступных наркотиков нет, и сейчас Азита не может позволить себе распуститься. Она лишь пытается снижать тревожность, как может, – и превышает дозу средства, которое ближе и доступнее всего. Она ест неуемно, бездумно и останавливается, только насытившись до дурноты, когда тошнота на некоторое время заглушает тревогу, когда кровь уходит из мозга и направляется к желудку, когда сахар вливается в каждую жилу и затуманивает разум.

Азита – больше не законодатель, люди больше не поднимаются с места, когда она входит в помещение. Весной 2011 г., почти через год после того, как она потерпела неудачу на перевыборах, Азита осталась без зарплаты, без приглашений от иностранных сановников, без приглашений на заграничные форумы. Нет даже разрешения на ношение оружия. Она так и не нашла тот пистолет, который ей выделили, но теперь это не имеет значения. Большинство дипломатов и международных организаций напрочь позабыли о ее существовании.

Для них Азита отныне не является сколько-нибудь важной персоной.

Поначалу она победила. По крайней мере думала, что победила.

Эта кампания высосала ее всю, до костного мозга, своими безжалостными политическими поездками в Рамадан по пустынным землям Бадгиса, в чадоре длиной до пят и с пустым желудком от рассвета до заката, с раздачей записей и произнесением речей. Как и в других провинциях, связанные с Талибаном группировки сумели вновь утвердиться в отдельных районах, которые после этого стали для нее запретными. И все же она провела три месяца, обивая пороги, набивая себе цену перед деревенскими жителями и кормя сотни возможных избирателей, которые ежедневно приходили в ее дом в Бадгисе, чтобы поесть и взглянуть на нее.

Некоторые ее соперники занимались раздачей подарков для сторонников, которые приходили на митинги, – например, одежды, топлива для мотоциклов или наличных, проходивших по статье «транспортная поддержка». Азита жалела о том, что не может себе позволить отдавать больше, у нее были только ее записи и строгие плакаты.

После дня выборов, по данным одного из первичных подсчетов, она собрала большинство голосов, чтобы вновь закрепить за собой место в «палате представителей». Этот подсчет казался точным, так что было объявлено о ее победе. Она ощущала волнение вместе с облегчением, понимая, что вернется в Кабул на второй срок. Азита устроила большую вечеринку в Бадгисе, купаясь в одобрении гордых родителей и родственников. Но неделю спустя, в самом что ни на есть афганском политическом духе, во время второго подсчета голосов, объявленного более обоснованным, чем первый, Азита внезапно и таинственно отстала. Как оказалось, выборы были отягощены мошенничеством, и в конечном счете по всей стране около четверти бюллетеней без долгих разбирательств были признаны недействительными.

Объявленная было, а потом отобранная победа поначалу вызвала у Азиты чувство стыда. Она отдала этой кампании всю себя; никакого запасного плана у нее не было. Работа и общественное положение были ее индивидуальностью, ее самоуважением, ее эмоциональной стабильностью и ее доходом. Они позволяли строить до известной степени функционирующие отношения с мужем. И обещали ее дочерям будущее. Она не знала, под каким обличьем ей делать следующий шаг. Не знала, сможет ли создать себя заново. То небольшое выражение уважения, что давал ей занимаемый пост, приветствия мужчин, которые иногда называли ее по имени, – все это были привилегии, отныне потерянные.

Пристыженная, она перестала выходить из дома в Бадгисе.

Когда Азита с неохотой снова включила сотовый телефон, в нем оказалось множество сообщений от сторонников, которые призывали ее не падать духом. «Всем» известно, что игра была нечистой, писали они. И они знают ее не как трусиху, которая отступит перед коррумпированными афганскими политиками, но как лидера, который может за что-то постоять, – разве не это она говорила своим избирателям столько раз? Они пришли ради нее на избирательные участки и не поняли бы, если бы она попросту сломалась перед лицом полной недействительности голосования из-за явного мошенничества. Конечно, ее подставили; большая часть «чистых» голосов принадлежала ей. В отличие от многих других, ее саму даже не обвиняли в мошенничестве. Или она и впрямь собирается сказать своим сторонникам, что их голоса вдруг потеряли всякую ценность?

Азита стала постепенно приходить в себя. «Право людей, голосовавших за меня, – увидеть, как я за это борюсь. Это соревнование, и я выиграла его честно», – говорила она себе.

Образ дочерей, снова оказавшихся в глинобитном домишке в Бадгисе, тоже укреплял ее решимость. Они теперь были кабульскими девочками, которые могли бы что-то сделать со своей жизнью. Она не поступит с ними так, как некогда поступили с ней: не станет манить их лучшей жизнью, а потом изгонять обратно в провинцию без перспектив на достойное образование и почти без шансов избежать раннего брака с каким-нибудь деревенским жителем. Кроме того, думала Азита, она провела чистую кампанию, так разве трудно будет доказать, что эти дополнительные голоса по праву принадлежат ей?

Вместе с сотнями других кандидатов, оспоривших результаты выборов, она решила ввязаться в бой. В общем и целом, треть изначальных афганских кандидатов были втянуты в бурный национальный конфликт{124}, либо как претенденты на победу, либо как их ближайшие соперники, утверждавшие, что к их собственным результатам должно быть прибавлено больше голосов, а к результатам других – меньше. А тем временем Афганистан остался с замороженным, бездействующим парламентом и кризисом хрупкой, неоперившейся демократии.

Поначалу в ходе хаотических официальных слушаний и в коридорных переговорах, на которых бывала Азита, ей говорили, что ее шансы на благоприятный пересчет велики. Однако шансы эти еще возрастут, если она уплатит взнос в 60 000 долларов определенным чиновникам, которые руководят этим процессом. Это могло бы даже восстановить ее в парламенте без всяких дальнейших вопросов, узнала она. Несколько коллег подтвердили в приватных разговорах, что действительно такова текущая такса; кое-кто даже советовал ей рассмотреть этот вопрос. Это невеликая плата за то, чтобы получить обратно свою работу, сказал один из чиновников, когда она стала с ним спорить, утверждая, что высокий процент поданных за нее голосов с самого начала был честным. Он уверял, что она скоро отобьет эти деньги – и заработает больше – на своей оплачиваемой властной позиции, особенно если будет брать взятки с тех, кто готов немножко приплатить за нужные им решения.

– Да будь у меня эти деньги, я раздала бы их вдовам! – выпалила Азита, прежде чем вихрем вылететь за дверь его кабинета.

Когда она ходила к другому чиновнику, тот предложил ей подписать долговую расписку на будущие доходы или активы. Несколько претендентов именно так и сделали, сказал он ей. Ведь наверняка у нее самой или у ее отца есть какая-то земля, которую она могла бы заложить в качестве обеспечения по займу? Когда Азита отказалась, он назвал ее «очень глупой женщиной». После этого ряд чиновников посоветовали ей «просто забыть об этом». Без «вложений» и некоторого количества денег, проинформировали ее, будет трудно снова войти в парламент.

Раззадоренная сопротивлением чиновников, стремящихся обогатиться в политической неразберихе, Азита с еще большей энергией взялась за отслеживание своих избирателей и попытки доказать свою легитимность. То обещание новой страны, которое появилось на горизонте, когда ушел Талибан, десятилетие спустя все еще вызывало в ней глубокий отклик. Она провела в парламенте пять лет не для того, чтобы просто пускать побоку суды и официальную систему правосудия. И даже если не брать в расчет уважение к демократии – у нее попросту не было этих денег.

И теперь она осталась без дохода и без службы. При скудных сбережениях содержать семью в Кабуле становилось все труднее с каждой неделей. В конечном счете сказал свое веское слово ее отец: похоже, ее борьба за возвращение в парламент не очень-то плодотворна и тянется уже слишком долго. Пора отказаться от нее, убеждал он. Им следует перебраться обратно в Бадгис или хотя бы в Герат, где они смогут снова жить как нормальная семья.

Это было немыслимо для Азиты, которая, несмотря на препятствия, укрепилась в абсолютной уверенности, что ей следует восстановиться в роли представителя Бадгиса в Кабуле.

Она снова обратилась к отцу с просьбой походатайствовать за нее перед мужем и заключить с ним соглашение: ей нужна еще пара месяцев, чтобы сразиться с избирательной комиссией. Ее муж согласился продлить их пребывание в Кабуле, дождаться окончательного решения чиновников по поводу нового состава парламента. Взамен Азита обещала найти временную работу, чтобы содержать семью, пока идет юридический процесс.

Однако она продолжала почти каждый день с головой погружаться во встречи с чиновниками из избирательной комиссии, нося свою потертую бумажную папку по кругу между министерствами, судами и неформальными встречами с коллегами, твердя семье и друзьям: «Я сама себе адвокат, но у меня есть сторонники. Первый из них – Аллах, второй – мой народ».

Найти работу тоже оказалось труднее, чем она рассчитывала. Все упиралось в вопрос внешнего образа. Публичная, высокооплачиваемая работа могла бы заставить людей думать, что она отказалась от попыток снова войти в парламент. Низкооплачиваемая работа выставила бы ее откровенной неудачницей, что отнюдь не стало бы выигрышным аргументом в юридической полемике. В любом случае почти вся ее энергия уходила на юридическую борьбу, да и от предложений поработать не то чтобы не было отбоя.

Шли первые месяцы 2011 г., и сбережения Азиты таяли. Она начала понемногу брать деньги в долг, где только могла – у отца, у брата, у немногих своих друзей из мира политики. И заставляла их пообещать, что они не станут говорить об этом другим.

Последние ее сбережения ушли на то, чтобы переселить семью в Золотой Город – новый район на окраине Кабула, населенный в основном пуштунами. Дома здесь вознеслись к небу во время вдохновленного видами Дубая строительного бума в Кабуле, который последовал за массивным притоком денег последнего десятилетия. Поначалу эти здания были выкрашены роскошной желто-золотой краской, которая сияла навстречу тем, кто ехал по главному шоссе, ведущему в район. Но за несколько лет пустынные ветры источили ее, придав домам более матовый облик, а теперь краска осыпалась уже и во внутренних холлах.

В Золотом Городе нет игровых площадок и футбольного поля. Здесь нет деревьев, нигде не видно даже клочка зелени. Да и нужды в этом нет: детям преимущественно консервативных пуштунских семей, живущих здесь, не позволяют подолгу играть на улице. Муж Азиты решил, что их дети – включая Мехран – должны после школы сидеть дома. Теперь уже небезопасно было выходить на улицу, пусть даже только на часок и не каждый день. У детей все равно не так много новых друзей в этом районе, а прежние остались в Макрояне.

Теперь всякий день, за исключением пятницы, для них повторяется один и тот же рутинный распорядок: занятия в школе начинаются в 7 утра; возвращение домой к середине дня, чтобы сделать уроки; дневной сон, ужин, а потом ночной сон. Все игры происходят на маленьком балконе новой квартиры, но в основном дети просто смотрят кабельное телевидение или фильмы на пиратских DVD, из которых близняшки уже могут процитировать наизусть чуть ли не любую фразу. В жаркие летние месяцы ссоры вспыхивают гораздо чаще, поскольку дети бесконечно кружат по маленьким комнаткам квартиры, точно звери в клетке.

Однако Азита старается не падать духом и с радостью готова похвастаться всеми свежими деталями быта, когда я впервые прихожу к ней в гости в новую квартиру, после того как она несколько месяцев провела в Бадгисе, а меня не было в стране.

Здесь в каждой комнате восточные ковры от стены до стены и плотные желтые портьеры. Есть посудомоечная машина, электрическая плита и микроволновка в кухне. Ванная отделана розовым фарфором. В гостиной не один, а целых два телевизора. У каждой из двух жен есть своя спальня. Как и прежде, дети живут в одной комнате. Азита поставила в детской современный силовой тренажер. Она планирует вскоре начать сбрасывать вес.

Еще несколько ее пальцев с французским маникюром теперь сверкают саудовским золотом. Запястья обвивают перекрученные желтые браслеты, а мочки ушей оттягивают вниз тяжелые жемчужные серьги.

Этот добавочный показной шик и новая квартира – продуманная попытка вложения денег, объясняет она. В Кабуле внешность – это все, и никто не станет доверять женщине, которая выглядит неподобающе. Гости по-прежнему приходят в их дом, и их необходимо уверить в том, что она остается действующим игроком. Ей нужно казаться все такой же опытной, искушенной и уверенной в себе; политиком, которому по праву принадлежит место в национальном парламенте. И еще, откровенно говоря, шопинг помогает ей снизить тревожность.

Она пожимает плечами, когда я спрашиваю, как все это можно будет возместить, не имея зарплаты. Никак. Деньги должны откуда-то прийти. И хорошо бы поскорее.

Как ни иронично, среди тех, кто, кажется, почти не заметил ее отставки, оказались авторы угроз. Они хотят гарантировать, что она не вернется в политику. Продолжают поступать анонимные звонки примерно одного содержания: Азита должна прекратить настаивать на том, что ее место – в парламенте. Ей следует вести себя как нормальной женщине перед лицом Всевышнего, требуют звонящие, то есть сидеть дома. Однако это не совпадает с представлением Азиты о том, чего Всевышний хочет для женщин, да и сама она этого для себя не хочет. Но уверенность, которую она в себе воспитала, будучи у власти, теперь дается труднее, и Азите лишь отчасти помогает ее позолоченная внешность:

– Теперь я езжу на такси, и люди больше не здороваются со мной, – признается она, когда мы усаживаемся на подушки, собираясь пить чай на полу в ее спальне. – Я кажусь себе никчемной. Потом читаю себе мораль – и снова падаю духом. У меня в голове крутятся негативные мысли, от которых я не могу избавиться. Мне трудно сосредоточиться.

Она начинает подниматься с пола, чтобы пойти переодеться в черный наряд перед встречей в министерстве обороны. Но четыре сотовых телефона, лежащих на полу между нами, оживают разом. SMS, пришедшее на мой номер, целиком набрано заглавными буквами:

«ТРЕВОГА: ВЗРЫВ РЯДОМ С МИН. ОБ. ИЗБЕГАЙТЕ ЭТОГО РАЙОНА».

Как только где-нибудь в Кабуле случается сильный взрыв, по сотовым сетям проходит волна сообщений, поскольку каждый, у кого есть телефон, пытается обеспечить безопасность своих друзей, родственников и коллег. Взяв в каждую руку по телефону, мы с Азитой отыгрываем привычный ритуал, отвечая каждому пославшему SMS, что мы не находимся рядом с министерством обороны, которое в данный момент подвергается атаке. Просачиваются более подробные сообщения, и мы по очереди просвещаем друг друга: подрывник-смертник вошел в здание министерства под видом офицера афганской армии, одетого в форму. Оказавшись внутри, он с помощью огнестрельного оружия проложил путь на третий этаж к намеченной мишени – кабинету министра. А потом подорвал себя с тем расчетом, чтобы покалечить и убить как можно больше окружающих людей. Сам министр, кажется, выжил, но общее число жертв пока неизвестно.

После нескольких минут переписки мы откладываем телефоны. Вторая сегодняшняя встреча Азиты отменилась. Она даже не упоминает о том, что разминулась со смертью. Это лишь один из череды подобных эпизодов. Мы обе знаем, что никто из нас никуда не пойдет, пока не уберут дорожные заграждения. Зато у нас останется больше времени на чай.

Азита опускает взгляд, отщипывая по крошке от кусочка торта. Это самый кровавый год за всю последнюю войну{125}: потери американских войск достигнут новых высот, и война заберет самое большое число гражданских лиц с тех пор, как начался подсчет жертв среди них. В столице регулярно случаются подрывы смертников, похищения ради выкупа и целевые убийства.

– Вот таков теперь Кабул, – говорит она.

Примерно в это время военные и дипломаты в Кабуле все еще официально поддерживали довольно оптимистический взгляд на развитие Афганистана. Но неофициально к 2011 г. многие уже подрастеряли значительную долю первоначального энтузиазма в вопросах возможности «выиграть» эту войну или достижения в Афганистане хоть какого-то подобия мира.

Двухлетняя «волна» пополнения в 30 тысяч войск{126} с целью раздавить инсургентов, за которой вскоре последовало объявление о выводе войск к 2014 г., в конечном счете не препятствовала разнообразным исламским боевикам, полевым командирам, криминальным сетям и связанным с Талибаном группировкам распространяться по нескольким провинциям. Дорогостоящие старания американцев обучить и экипировать афганские правительственные войска, чтобы они защищали собственную страну, все равно не помешали Талибану успешно расширять свою территорию, вступая в союзы с местными жителями и криминальными сетями, подогреваемыми постоянно расширяющейся опиумной торговлей.

А внутри вооруженного и защищаемого танками анклава столицы бомбисты-смертники нашли новые способы внедряться и сеять ужас, временами подрываясь парами. За ними следуют боевики, которые способны держаться часами, занимая здания и перекрывая целые районы города. В правительственные здания то и дело запускают ракеты, боевики дотянулись даже до хорошо защищенного посольства США.

Те, кто мог позволить себе защиту, отреагировали возведением вокруг себя еще более высоких стен. Скорость, с какой уцелевшие неброские, элегантные кабульские виллы 1950-х годов превращались в неразличимо одинаковые цементно-серые крепости, казалось, возрастала по экспоненте от месяца к месяцу вместе с ослаблением интереса западного мира. Вместо одного ряда мешков с песком для защиты от взрывов появлялись два; тот, кто прежде нанимал двух охранников, брал теперь четверых; а толстая стальная входная дверь устанавливалась по новому стандарту. Все больше маленьких сторожек с охранниками для личного досмотра появлялось возле домов и отелей, и почти каждое дерево щетинилось колючей проволокой, мешая залезать на верхние ветви не только людям, но и бродячим котам.

Наконец официальное завершение самой долгой для Америки войны с ценником в более чем 700 млрд долларов{127}, оплаченным американскими налогоплательщиками, и со всеми ее изменчивыми легендами – от «искоренения» терроризма до просто борьбы с Талибаном вообще – стало политической необходимостью в США.

Страх перед тем, что будет дальше, охватил весь Кабул. Те, кто говорил от лица иностранных военных, отказались от слова «победа» в пользу более обтекаемого «окончание» – по умолчанию понимая, что битвы, вероятнее всего, продолжат бушевать в какой-то форме, начиная от скатывания в гражданскую войну или к беззаконному наркогосударству и заканчивая тем, что воинственные князьки станут делить провинции методом региональных сражений. Однако Соединенные Штаты и их союзники больше не могли позволить себе активного участия во всем этом.

То, что Шерард Каупер-Коулз, британский посол в Афганистане с 2007 по 2009 г., пишет в своих мемуарах, перекликается с рассказами русских об их пути в суровую и гористую страну, которая отказывалась быть завоеванной или управляемой{128}:

«На сей раз Соединенные Штаты ведут войну в Афганистане, не имея ясного представления ни о том, во что ввязываются, ни как будут выпутываться. Сами не сознавая того, мы втянулись в гражданский конфликт с множеством игроков, множеством измерений, тянущийся не одно десятилетие, корни которого уходят в прошлое на долгие годы. Это неизбывная борьба за природу афганской политики между исламом и светскостью, традицией и современностью, городом и деревней, суннитами и шиитами, крестьянином и кочевником, пуштуном и таджиком, узбеком и хазаром».

Поскольку каждого в Кабуле тревожила перспектива сорвавшейся в штопор войны, поиск рабочей «стратегии выхода» занимал умы не только военных и ученых специалистов по внешней политике. Афганцы уже проходили через это, когда шесть миллионов бежали от афгано-советской войны в 1980-х. После падения Талибана многие вернулись из Пакистана и Ирана. И вот десятилетие спустя они снова начали планировать отъезд, а люди обеспеченные нанимали нелегальных перевозчиков, чтобы те доставили их в Европу или Канаду.

Однако для того чтобы иностранцы «отбыли с ощущением сохраненного достоинства» и подобием хоть «грязного мира», выражаясь словами одного европейского дипломата, в идеале нужно было договориться о некоем соглашении с воинственной оппозицией. И это была совсем другая песня после того, как десять лет назад с Талибаном отказывались разговаривать наотрез. Мощение пути к «мирным переговорам» с Талибаном стало любимым новым дипломатическим термином в Кабуле, поэтому уже в 2011 г. «мягкие» вопросы, такие, как права женщин, по словам нескольких дипломатов, были сняты со всех высокоуровневых программ. На то, что любая политическая сделка с экстремистами принесет в жертву каждую крупицу женских прав, которой удалось добиться в прошлое десятилетие, в основном закрыли глаза все, кроме правозащитных организаций{129}.

Когда Сетарех дозвонилась до спикера Талибана в провинции Кунар по одноразовому телефону, купленному специально ради такого случая, он подтвердил, что, как только Талибан вновь получит больше власти в Афганистане (а спикер с полным основанием рассчитывает на это), когда большинство американцев и союзнических сил из него уберутся, бача пош будут немедленно объявлены вне закона как те, кто пытается изменить свой пол, греховно «предавая творение Всевышнего». Спикер также проинформировал Сетарех, что женщины будут удалены из всех университетов, судов, парламента и провинциальных советов, поскольку «Аллаху не нужны женщины ни в одном из этих мест».

В большинство весенних пятниц сады Бабура в Кабуле с их видом на пыльное облако, нависающее над центром города, – любимое место пикников для семей, которые отваживаются на пару часов вывести своих детей на улицу. Мальчики-подростки балансируют на каменных террасах и взбираются на низкорослые деревья, растущие под высоким полуденным солнцем. Женщины блюдут покровы и держатся поближе к мужьям. Девочек-подростков увидишь редко. На бурых лужайках происходит не так уж много настоящих пикников, но одинокий мороженщик неплохо зарабатывает, торгуя рожками из потертого ящика, который висит на ремне у него на шее. Во второй половине дня парк становится почти красивым, когда низкое солнце начинает клониться к горизонту. Мужчина, сидящий на траве, играет на флейте, и пыльные вихри уже улеглись.

Однако Азита и выглядит, и чувствует себя здесь немного не в своей тарелке в своих позолоченных очках и волнах черной ткани, в туфлях с острыми носками, едва видимыми из-под подола. Она никогда не посещала подобные общественные места в бытность свою парламентарием; теперь же, когда она – обычный человек и «одна из многих», ей тревожно.

Она боится, что кто-нибудь ее узнает и подумает, что ей здесь не место – что ей следует выгуливать детей в собственном семейном саду, как могла бы сделать более богатая, более порядочная женщина. Для нее не слишком прилично оказаться в такой толпе, на виду у столь многих других мужчин, пусть и в обществе собственного мужа. Более всего Азита надеется, что не наткнется на какую-нибудь подругу или на коллегу из парламента. Лучше всего было бы, если бы ее вообще никто не узнал. Ей могут начать задавать вопросы о семье, захотят представиться ее мужу и его первой жене. Ей будет стыдно оттого, что у нее – у бывшего парламентария! – полигиничная семья, в которой она занимает скромное место второй жены.

Азита сидит в каменной нише, а четыре ее девочки бросаются наперегонки к ближайшему дереву. Мехран, в штанах и рубашке, триумфально вопит, повисая на ветке вверх тормашками. Близнецы Бехешта и Бенафша ухмыляются и поворачиваются друг к другу, бросив младшей сестре что-то вроде «наслаждайся, пока можешь». Никого не волнует то, что незаправленная рубашка Мехран сползает ей на голову, обнажая живот, пока она машет руками зевакам.

Теперь уже семилетнюю, ее по-прежнему первой обслуживают в семье, и она по-прежнему требует, чтобы ее всегда выслушивали. Окружающие поощряют ее быть умной, сильной и громогласной. Двойняшки даже не пытаются влезть на дерево: вот еще, очень надо пачкаться! Средняя сестра, Мехрангис, говорит, что ей бы очень хотелось попробовать, и ее тут же высмеивают старшие сестры. Она слишком неловка, да и пухловата, говорят они ей. Того и гляди, упадет и поранится.

В метаниях между денежными проблемами и политической борьбой гендерная проблема Мехран в данный момент заботит Азиту меньше всего. Но каково значение Мехран как мальчика сейчас, когда Азита больше не является парламентарием и дети все равно редко выходят на улицу?

– А зачем бы мне вообще было превращать свою дочь в сына, если бы это общество было нормальным? – резко отвечает она на мой вопрос. – Ничего не изменилось, и ничего не изменится. Здесь все идет только наперекосяк.

Я по-прежнему не понимаю. А что, разве была какая-то конкретная цель для превращения Мехран в мальчика? Азита ненадолго прикрывает глаза – редкий случай, – словно моля, чтобы вопросы прекратились. Жизнь этой семьи во многом изменилась по сравнению с прошлым годом, но сейчас неподходящий момент, чтобы говорить об этом.

Пятая девочка, темные волосы которой связаны в «конский хвост», осторожно наблюдает за Мехран, держась в паре шагов за спинами близняшек. Она их сводная сестра, которая переехала в новую квартиру в Кабуле вместе со своей матерью несколько месяцев назад. Ей тринадцать, и она – старший ребенок в семье, но рядом с двойняшками, которые всегда выступают как команда и за словом в карман не лезут, она часто теряется.

Ее учили разговаривать негромко и не очень-то расхаживать по улицам – девочки так себя не ведут. Ее мать осторожно присаживается на камень рядом с Азитой. На голове у нее белый хлопчатобумажный платок, сидит она совершенно неподвижно, уставившись на собственные ладони. Ее бесформенный жакет и длинная, до пят, синяя юбка – типичный наряд деревенских женщин, составляющий резкий контраст с полностью черным нарядом Азиты и ее позолоченными темными очками.

– Хотите, мы вам попозируем все вместе для общей фотографии? – спрашивает меня Азита.

Она придвигается ближе и обнимает за плечи вторую женщину, которая тут же отворачивается в сторону. Там, откуда она родом, женщинам не положено позировать для фото. Возникает неловкость, но Азита настаивает: теперь они живут в столице – здесь все иначе, и им необходимо приспосабливаться. Азита сияет своей профессиональной улыбкой, а женщина рядом с ней неохотно поднимает голову ровно настолько, чтобы были видны глаза под головным платком.

Их общий муж пребывает в хорошем настроении. Он посылает Мехран за мороженым, дав ей денег, – его даже почти не пришлось уговаривать. Он говорит, что у него все прекрасно. Теперь он – нормальный муж, совершающий выход «в люди» со своими двумя женами и всеми детьми. На самом деле то, что Азита больше не заседает в парламенте, для него и разочарование, и облегчение одновременно. Но скорее облегчение: это была долгая и мучительная кампания, и он всегда испытывал двойственные чувства, размышляя о перспективе еще пять лет прожить как муж действующего политика. Кроме того, его немало смущает то обстоятельство, что они вначале объявили о победе, а потом пришлось идти на попятный. Он определенно не против новой, более просторной квартиры и понимает, что Азита хочет вернуться в парламент; но, на его взгляд, лучше уж жить так, как сейчас. Теперь на нем лежит меньше обязанностей, чем тогда, когда она была «во власти». В те времена ему приходилось работать вместе с ней, приветствовать гостей или сопровождать избирателей, которым нужно было куда-то ехать. Он ужасно уставал, и порой ему приходилось ложиться днем отдыхать. А самое главное, в те пять лет, что Азита заседала в парламенте, он не мог отделаться от чувства вины из-за того, что живет в Кабуле, в то время как его первая жена по-прежнему прозябает в деревне.

Теперь эта ситуация выправилась ко всеобщему благу, говорит он. Он доволен своим решением: раньше у него отнимали много времени разъезды между провинциями. Теперь же женщины могут делить между собой домашние обязанности, и всем будет легче жить. А при неясных перспективах для страны после 2014 г., вероятно, даже к лучшему, что Азита больше не работает в парламенте. Ее положение политика всегда создавало дополнительный риск для детей. Пока он согласен остаться в Кабуле еще на три месяца, но ждет не дождется возможности перебраться в Бадгис к более спокойной жизни. Это и для детей лучше, поскольку их мать не будут постоянно терзать то признанием, то подозрениями. Став домохозяйкой и матерью, Азита будет подавать им лучший пример для подражания: ведь им надо думать о своих собственных будущих семьях.

Афганская сеть KFC состоит из одного-единственного кабульского заведения, и облупившаяся вывеска рекламирует ее меню как «чистое, полезное и вкусное». Дочери Азиты уже бывали здесь прежде по особым случаям. Все четверо чуть ли не спотыкаются друг о друга, победно вбегая в ресторан; старшая сводная сестра неторопливо идет за ними.

Старшие девочки уже слишком высокие и крупные, чтобы комфортно чувствовать себя в главном аттракционе заведения – пластиковом игровом уголке с желтой горкой и домиком, где можно прятаться, – но все равно втискиваются туда. Мехран влезает на механическую лошадь для родео, запасшись монетами из отцовского кармана. У ее сестер нет шансов покататься верхом на игрушке: в этот вечер в ресторане ужинают еще две семьи и они могут отнестись к такой вольности неодобрительно, а то и оскорбиться.

Азита быстро делает заказ на всех. Берет жареную курицу для себя и особые чикен-бургеры с картошкой фри для детей, мужа и его первой жены. Это дорогой, по меркам Кабула, ресторан: фастфуд – роскошь в западном стиле. Но Азита решила: кутить так кутить, поскольку дети теперь редко выходят из дома. В первый раз она водила их сюда, чтобы отпраздновать переезд в Кабул и свое новое положение в обществе. Ее муж сидит на одном конце длинного стола, обе жены – на другом, а между ними стоят пустые стулья для детей. Разговор за столом не клеится.

Когда на стол перед деревенской женой приземляется бургер на бумажной тарелке, она молча смотрит на него пару секунд, не поднимая рук с колен. Затем осторожно приподнимает верхнюю булочку и разглядывает кусок жареного мяса, лежащий внутри. Потом снова накрывает его булочкой. Когда детей снова зовут за стол, она не двигается до тех пор, пока Бехешта не заливает кетчупом весь свой бургер. Только после того, как девочка вгрызается в еду, ее мачеха берет свой бургер и повторяет ее движения. Осторожно откусывает маленький кусочек и снова кладет еду на тарелку.

Муж Азиты во всеуслышание сообщает о своем недоумении. Почему на столе нет хлеба?! Хлеб должен подаваться к каждой трапезе, независимо от всяких там булочек. Должно быть, в ресторане произошла какая-то ошибка. Он зовет официанта и жалуется ему.

Азита опускает взгляд.

– Для него это нелегко, – бормочет она. Все его дочери к этому времени более-менее умеют читать и писать. Их отец дал ясно понять, что учеба в его намерения не входит. Да и зачем ему, если Азита все равно принимает все решения сама, шутит он.

Его первая жена шикает на детей. Она не просила, чтобы ее перевозили из деревни в столицу, и здесь чувствует себя не особенно уютно. Между двумя женами сложились вежливые, но отстраненные отношения после совместной жизни в одном доме и последовавшего затем из-за многих конфликтов расставания и раздела хозяйства. Положение было сносным, пока они лишь от случая к случаю виделись в Бадгисе, если Азита вела там кампанию или навещала своих родителей.

Теперь все иначе. Первая жена раньше нечасто делала замечания детям Азиты, но здесь, в Кабуле, начала высказывать свои тревоги по поводу того, какой легкомысленной стала вся семья, какие странные усвоила привычки и формы поведения. На ее взгляд – и она не считает нужным его скрывать, – дочери Азиты избаловались и стали неприемлемо вспыльчивыми. Они огрызаются на родителей, неохотно помогают по дому и вообще, кажется, слишком многое принимают как должное, объясняет она.

Первая жена, которая тоже неграмотна, дала ясно понять Азите, что не позволит своей дочери подпасть под влияние кабульского стиля жизни, в который помимо фантазий о высшем образовании входят танцы в гостиной и просмотр американских фильмов. Она также обратила внимание, что отец благоволит Мехран больше, чем другим дочерям. И это ее сильно задевает. Нет никаких причин давать дополнительные привилегии младшей дочери, сказала она мужу. В конце концов, она всего лишь девочка. Но он только отмахнулся от ее беспокойства по поводу поведения Мехран.

Не дождавшись мужниной реакции, первая жена велела Мехран носить в школу головной платок – требование, которое Мехран откровенно проигнорировала. Наглое неповиновение еще больше раззадорило мачеху. Она начала донимать Мехран, вдалбливая в нее истину: «Ты ненастоящий мальчик – ты ведь это знаешь, верно? Ты никогда не будешь настоящим мальчиком».

И этот подход прекрасно срабатывает, поскольку Азите всякий раз требуется не меньше получаса, чтобы успокоить Мехран после истерики, следующей за таким выговором.

Всего неделю назад первая жена прочла Мехран нотацию, чтобы та и думать не смела, будто она ближе отцу, чем другие дети, будто между ними существуют какие-то особые узы. Мехран в ответ закатила очередную истерику и стала кричать на мачеху. Когда Азита вошла в комнату с намерением упросить первую жену мужа остановиться, она в результате сорвалась на Мехран, которая в ярости стала вопить. Чтобы заставить дочь замолчать, Азита дала ей пощечину.

Это был первый раз, когда она ударила свою дочь.

– Ты больше никогда не должна так разговаривать со своей второй матерью! – закричала она. Мехран тут же умолкла. Азита замерла, увидев на лице дочери изумление, которое тут же сменили слезы. Красные отметины на щеке Мехран побледнели, но до следующего дня она практически не разговаривала.

Азита умоляла первую жену мужа признать, что ситуация с бача пош должна послужить к их общей выгоде. Благодаря ей отпадает настоятельная необходимость продолжать рожать детей. Или брать третью жену. Но этот аргумент не произвел на ту ни малейшего впечатления: первая жена твердо настаивала, что Мехран должна выглядеть и вести себя как девочка и обращаться с ней нужно соответствующе. Пока Азита этого не поймет, необходимо напоминать Мехран, что она на самом деле девочка, – и уродливая, кстати говоря, – если она будет плохо себя вести.

Ведя эти принужденно-вежливые разговоры между собой, две жены ясно понимали, что́ стоит на кону: если Мехран лишится своей роли сына, это также лишит Азиту ее ненадежного статуса чуть более важной жены. Между несколькими женами одного мужчины существует традиционная иерархия: первая вышедшая за него замуж имеет более высокий статус и большее влияние в семье. Но статус, в свою очередь, корректируется вопросом о том, кто рожает больше сыновей. Мехран – это последнее, что стоит между нынешним образом жизни Азиты и потенциальным возвращением к более низкому статусу второй жены. Таким образом, Мехран – точка приложения силового баланса между ее матерью и мачехой, что еще больше усложняет ее и без того непростое детство.

Первая жена взяла в привычку напоминать мужу, что его младшую дочь нужно воспитать как девушку, способную составить достойную брачную партию. Ее нынешняя громогласность и разговорчивость позднее вырастут в настоящую проблему, если не считать всего остального. Ее уже трудно контролировать. Ему не следует усугублять ситуацию, то и дело напоминала она: «Мехран – девочка, и ты должен обращаться с ней как с девочкой».

Мужа Азиты не радовал назревающий конфликт между старшей женой и младшим ребенком, и он требовал от обеих жен, чтобы они ладили между собой и заставляли детей хорошо себя вести. Даже пару раз сам рявкал на Мехран – чего никогда не делал прежде. Теперь, когда семья снова в сборе, они должны быть счастливы все вместе, настаивает он.

После того как ужин в ресторане окончен, Азита оплачивает счет. Она хочет поскорее уйти, чтобы успеть посмотреть свой турецкий сериал: в предыдущей серии молодой женщине грозило договорное замужество, и Азите любопытно, как будет развиваться эта коллизия. Она торопит мужа и детей к боковому выходу, у которого припаркован их полноприводный автомобиль. Им пришлось купить новую машину, чтобы в нее поместилось все семейство из восьми человек.

Сегодня вечером Мехран все еще садится на переднее сиденье.

Глава 20

Отверженная

Шукрия

Все ее усилия в попытке стать женщиной обессмыслились за какие-нибудь тридцать секунд. Позвонила ее сестра и с грубой прямотой повторила то, что ей только что сообщил муж Шукрии: «У меня есть другая жена и ребенок». Не желая сообщать эту новость жене в лицо, он попросил сестру Шукрии послужить посредницей.

Шукрия, которая только что пришла домой после смены в больнице, смертельно устала и поначалу решила, что у нее путаются мысли и она не так поняла слова сестры. Но когда та положила трубку, Шукрия задалась вопросом, как долго она это уже знала. Ощущение, что что-то не так, определенно появилось у нее какое-то время назад. А теперь она выглядела глупо из-за того, что не признавала истину сама и отрицала ее в разговорах с другими.

В дорогом ливанском ресторане, который я выбрала для нашей встречи, она слепо уставилась в пространство. Или мне так кажется. Небольшие, с тонированными стеклами очки эффективно скрывают ее глаза.

Прошло почти два года с тех пор, как мы с Шукрией впервые встретились в больнице. Она сегодня опоздала на час, и в результате у нас с Сетарех было полно времени, чтобы заказать на стол половину меню, пытаясь представить себе, что может понравиться Шукрии. Мы воображали, что наша встреча будет маленьким праздником – хотя бы потому, что сидеть мы будем не в том темном и душном углу, где встречались обычно. Теперь мы сидим над разномастным фуршетом из жареной курицы, хумуса, рубленых салатов и тающего мороженого – все это стоит на столе между нами. Шукрия не хочет есть, и Сетарех из вежливости тоже не прикасается к пище.

При всех интимных подробностях, которыми Шукрия поделилась с нами за то время, что мы знаем друг друга, она старалась избегать пространных разговоров о муже. Она лишь упоминала о нем в нейтральном уважительном тоне, почти всегда мимоходом, не желая много рассказывать об их браке.

Вплоть до сегодняшнего дня.

Первая поездка в Таджикистан, которую муж предпринял пару лет назад, была короткой. Он попросил у Шукрии отложенные ею деньги, чтобы вложить их там в некий новый бизнес. В Кабуле для него больше не было возможностей. Инвестиционный оптимизм первых военных лет испарился. Строительный бизнес больше не оправдывал себя, одно новое здание за другим шло на слом или оставалось недостроенным. Богатые иностранцы старались потихоньку выйти из дела, а большинство афганцев с деньгами предпочитали вкладывать их за границей. И соседний Таджикистан, как он слыхал, только и ждет инвестиций. Это могло бы сделать их богатыми, говорил он Шукрии.

Она отнеслась к этой идее скептически, но не желала показаться чересчур пессимистичной. И дала ему денег. Перед второй поездкой он попросил еще – и на сей раз отсутствовал дольше.

За следующие полгода он приезжал домой лишь дважды. Он организовал в Таджикистане фруктово-овощной бизнес и говорил, что дела нуждаются в его постоянном внимании. У него была машина с «дорожным пропуском», позволявшим ему пересекать границу, закупая товар на афганской стороне, а затем продавая его в таджикском приграничном городке. Он казался жизнерадостным: все вроде бы шло хорошо. Шукрии нет нужды беспокоиться, уверял он ее. Он взял денежные ссуды и в других местах в Кабуле. Платить кредиторам, когда они придут за долгами, предстояло Шукрии. Но ведь она же понимает, что они в этом деле действуют сообща и что она должна внести свою долю в его тяжкий труд за границей? Шукрия не протестовала, не желая портить мужу настроение. Как она будет искать деньги, чтобы оплачивать его долги, – эту проблему можно решить потом.

Снова приехав домой, он упомянул за ужином какую-то женщину. Сыпля байками о своих путешествиях, он рассказал и об одной глупышке, с которой познакомился в Таджикистане. Она, мол, влюбилась в него и сказала, что хочет за него замуж. Шукрия не приняла шутку:

– Если хочешь жениться на другой и бросить жену и троих маленьких детей – что ж, делай как знаешь! – сказала она мужу.

Он посмеялся над ней – мол, она вообще не понимает шуток. Это же была просто очередная байка. Женщины с такой легкостью вбивают себе в головы дурацкие идеи – вот и все, что он имел в виду. Шукрия помнит, как нехотя улыбнулась мужу: да, женщины порой бывают удивительно глупы, согласилась она.

В ту ночь он не пришел в ее постель. Вместо этого кратко заявил, что ему нужно съездить к родственникам. Он останется у них ночевать. А на следующий день, вернувшись, когда она убирала после завтрака, он просто сказал эти слова:

– Талак. Талак. Талак.

Потом он повторил это еще трижды и ушел, не произнеся больше ни слова. Шукрия и в первый раз прекрасно все расслышала, но не понимала, что это на самом деле значит, пока не раскрыла словарь. Произнеся слово талак – которое в буквальном смысле означает «развязывание узла», – ее муж с ней развелся. Произнесенное трижды, это слово сделало развод окончательным.

Правда, она все равно ничего не понимала. В этом не было никакого смысла. Зачем ему понадобилось с ней разводиться?! Осмыслить это было невозможно. Тогда Шукрия погрузилась в обычные повседневные дела. Вначале пошла на базар за покупками, которые уже давно запланировала. Приготовила ужин и помогла детям сделать домашнее задание. Она никому не рассказала о странном утреннем поступке мужа. Может быть, если она будет молчать, то ничего такого не случится.

Шукрия проработала еще десять месяцев – все в том же состоянии отрицания. Время от времени ее муж наезжал погостить из Таджикистана, но они не обсуждали свой развод. До тех пор, пока на днях не позвонила ее сестра.

– А вот теперь послушай меня, – потребовала она от Шукрии во время их разговора, выговаривая каждое слово в подчеркнуто замедленном темпе. – Я больше не позволю тебе страдать. Ты должна подумать о своей жизни и детях.

Кроме того, вся семья уже в курсе, так что Шукрия может перестать притворяться, сказала сестра. Они знают даже о новорожденном ребенке. «Ты должна жить реальностью», – убеждала она.

Муж Шукрии бросил ее, и пора было это принять. И тогда-то до нее впервые дошло: она потерпела неудачу не только как жена. Она потерпела неудачу как женщина.

Если афганка хочет развестись{130} с мужем, требуется его безоговорочное согласие. Возможно, ей также придется предоставить свидетелей, которые подтвердят, что ее развод с мужем обоснован. Мужчина волен развестись по любой причине – или вовсе без причины. Произнесение слова «талак» трижды делает брак недействительным для мужчины. И часто все на этом и заканчивается.

Однако в подобных случаях брошенная женщина едва ли становится свободной. Если брак не расторгнут судом или собранием старейшин, в глазах общества брошенная женщина по-прежнему остается замужней, просто муж ее отсутствует.

Для Шукрии сложилась кафкианская ситуация: вся власть над ее жизнью по закону по-прежнему принадлежит отсутствующему человеку. Если бы она попыталась сменить место жительства, отправиться путешествовать или подписать любой документ от своего лица или от лица своих детей, кто угодно мог бы потребовать дополнительного и исчерпывающего одобрения мужа, поскольку он остается главой ее домохозяйства и ее дел.

Как и большинство женщин, Шукрия заключила брак со своим мужем дома, в окружении родственников, во время церемонии, проведенной местным муллой. Как и большинство афганских браков, их брак не был нигде зарегистрирован.

У Шукрии есть вариант: предпринять шаги к разводу через официальную систему правосудия Афганистана, в которой гражданское право, шариат и местные обычаи играют каждый свою роль. В лучшем случае это будет импровизированная и непредсказуемая процедура. Вероятно, ее станут слушать только через мужчину-посредника. Без присутствия мужа, который засвидетельствовал бы, что действительно покинул ее, ей придется вызывать собственных свидетелей, и даже при этом есть риск, что она выйдет из зала суда без свидетельства о разводе.

Муж Шукрии совершенно четко дал понять ее сестре: он ни за что не станет объявлять, что развелся с женой, перед своими родственниками, не то что перед судом. Ему было бы стыдно.

Кроме того, женщина, стремящаяся к официальному разводу, рискует остаться разочарованной и униженной. Независимо от исхода дела, само требование развода транслирует негативное сообщение: должно быть, такая женщина не была хорошей женой, не сумела позаботиться о своем муже и семействе. Иначе почему бы муж ее бросил?

Шукрии предстояло предстать перед одним или несколькими судьями, которые могли иметь юридическое образование или не иметь его, зато у каждого будет своя интерпретация разнообразных законов и каждый будет самостоятельно ориентироваться в головоломном лабиринте слухов и «традиций». Формально от суда требуется попытка связаться с отсутствующим мужем, чтобы заручиться одобрением развода с его стороны. Если сделать это не удастся, суд вызовет родственников женщины, чтобы те засвидетельствовали, что муж ее отсутствует. Только после этого у Шукрии появился бы шанс расторгнуть свой брак и получить в награду развод, которого она совершенно не желала.

Поскольку закон в Афганистане не правит, люди обычно обходят официальную афганскую систему правосудия, предпочитая ей неформальные способы разрешения конфликтов, а в этой системе местные законы и суждения разнятся еще больше, и чаще не в пользу женщины.

Шукрия ежится при мысли о том, каково ей, разведенной, придется ходить на работу:

– Будь я домохозяйкой, все было бы нормально, но я работаю вне дома. И все узнают, что я разведена. В больнице я могу даже наткнуться на тех самых судей!

На нее смотрели бы с подозрением и, возможно, презрением большинство мужчин и женщин, видя в ней плохую жену и, толкуя это понятие расширительно, плохую женщину. Но еще хуже этого унижения тот факт, что ее, возможно, заставят снова вернуться в родительский дом, где она будет формально жить под опекой своего тяжелобольного отца. Взрослая женщина не может жить в Афганистане своим домом, без кровного родственника или махрама. Будучи разведенкой, с которой остаются жить дети, Шукрия не смогла бы снова выйти замуж ни за кого, кроме родственника своего мужа. Тяжкое неравенство при разводе в Афганистане часто объясняется здесь тем, что женщины слабы умом и могут необдуманно потребовать развода, не имея на то никакой веской и обоснованной причины.

Кстати, и детей у Шукрии могут со временем отобрать. Согласно гражданскому кодексу Афганистана, основанному на шариате, дети принадлежат отцу, поскольку «каждое дитя создано отцом». Шариат считают словом Всевышнего, и подвергать его сомнению – значит быть святотатцем. Юридические аргументы, бросающие вызов гражданскому кодексу, были бы интерпретированы как оскорбление Аллаха, порождая тем самым совершенно новое, более серьезное преступление. Оспаривать аргументы шариата в суде может быть опасно, поскольку система правосудия в Афганистане нередко отправляется плохо образованными, зато благочестивыми адвокатами и судьями.

Афганка, желающая оставить мужа, будет обязана отказаться и от детей. Смысл здесь именно в том, чтобы сделать развод почти невозможным для большинства женщин – в противном случае женщины могли бы просто разводиться налево и направо, забирая с собой детей. Женщины чересчур эмоциональны, отпрометчивы и импульсивны – в особенности тогда, когда у них менструация. Им нельзя доверять принятие рациональных решений. Следовательно, ради своего собственного благополучия дети должны всегда оставаться с отцом, чтобы их не таскали от одного нового отчима к другому, если их матери-шлюхи решат внезапно выйти замуж.

Муж Шукрии пока не требовал себе детей, но она полагает, что это только вопрос времени:

– В данный момент у него нет денег. Он хочет, чтобы я продолжала некоторое время их содержать. Он позволит мне растить их и платить за них, а потом может потребовать их себе.

Если отец на это согласен, сын может оставаться с матерью до достижения семилетнего возраста, а дочь – до девяти лет. После этого все дети становятся собственностью отца. Когда детям исполняется восемнадцать, они могут (теоретически) решить, с кем хотят дальше жить. Но на практике девушку часто выдают замуж раньше.

Шукрия начинает отщипывать кусочки от куриного кебаба. Потом берет тарелку с тушеными грибами.

– Я никогда прежде такого не пробовала. Я попробую их. Мне интересно все новое.

Жуя, она просит прощения за то, что не сообщила мне о состоянии своей семейной жизни раньше.

– Я думала, вдруг вы начнете переживать. Я не хотела вас расстраивать.

– Как вы себя чувствуете? – спрашиваю я, осторожно прикасаясь к ее руке.

Отвечая мне взглядом, она тоскливо улыбается и чуть наклоняет набок голову. Весть о новорожденном ребенке мужа сделала мучительно реальным кошмар, который она десять месяцев старалась держать в узде.

– Сейчас у меня нет никаких чувств. В моем сердце нет ничего. Я внутри вся как камень. Моя голова все еще пытается это осмыслить…

– Это моя третья судьба, – продолжает она. – Вначале я была мужчиной, потом женщиной, а теперь буду разведенной женщиной.

Как она понимает, брак не вполне справился с задачей сделать ее полноценной женщиной, хотя рождение детей со временем дало ей некое подтверждение этого. Но разведенная женщина в Афганистане – нечто иное: без мужа женщина скатывается на такую ступень, на которой она и не мужчина, и не женщина, и не уважаемый гражданин. С разводом у окружающих обычно возникают подозрения, что разведенная женщина – не праведная мусульманка. Принято считать, будто пророк Мухаммед говорил, что из всех разрешенных деяний развод более всего ненавистен Аллаху.

Женщина может быть либо дочерью, либо женой (или вдовой) – но между этими двумя состояниями не так уж много различий. Если женщина не принадлежит своему отцу, для которого ее девственность – капитал, или мужу, от которого зависит ее статус, то в культуре патриархата для нее нет никакой роли. Разведенка – женщина падшая, она теряет все привилегии, сопряженные с браком, и свой высокий статус, полученный благодаря мужу. И более прочих на нее набросятся с яростью именно другие женщины.

Если муж Шукрии в конечном счете приедет, чтобы забрать детей, она мало что сможет сделать. Когда их у нее отберут, она превратится в нечто такое, что пока еще не ведает, как назвать и описать.

– Это будет моя четвертая судьба. Разведенная женщина, лишенная своих детей.

Она размышляет вслух: может быть, так получилось потому, что этот брак с самого начала не был достойным? Она в любом случае не была настоящей невестой. Она была просто Шукуром – несчастным парнем в этом дурацком свадебном платье. Вероятно, ее брак был неудачным, потому что она так и не смогла выгнать из себя этого парня. Когда ее тело запихнули в платье, Шукрия пыталась заставить свое сознание последовать его примеру. Она так и не получила махр – ту сумму, которую муж должен выплачивать (но редко выплачивает) невесте, чтобы финансово обезопасить ее.

– В данный момент я – ничто. Я была ничем, ничем и осталась. Я никогда не была мужчиной, никогда не была и женщиной. Я была женой, а теперь больше не буду женой. Когда он отберет у меня моих детей, я не буду матерью. Для кого я имею хоть какую-то ценность? Вы можете мне сказать – для кого?!

Она качает головой из стороны в сторону, голос ее начинает срываться.

– Для ваших детей, ваших родителей и ваших пациентов, – говорю я. – Для нас. Вы имеете ценность для нас.

Но Шукрия продолжает качать головой:

– Сколько жизней я должна прожить? Сколькими людьми я должна побывать?!

Глава 21

Жена

Азита

Продюсер просил добавить цветовое пятно, поэтому она надела свой бирюзовый платок, чтобы разбавить сплошную черноту. Он рад этой маленькой уступке и одобрительно кивает, когда Азита возвращается на экран. Затем поворачивается к помощнице, которая стоит прямо за его спиной. Что-то все еще не совсем правильно: Азите нужно больше глаз. Помощница включается в процесс, и Азита терпеливо разрешает подвести себе глаза более толстыми штрихами черной сурьмы, в то время как женщина-звукооператор прикрепляет маленький микрофончик к вырезу ее черного пиджака. Азита сидит неподвижно. Она знает, что дело пойдет быстрее, если им займется профессионал. Теперь все они ждут ее.

– Готовы?

Азита кивает продюсеру. Готова. И снова начинается запись.

На террасе на склоне горы быстро становится все жарче, но мало что способно сегодня лишить ее энергии. Она сидит на маленькой сцене перед тремя камерами и местной съемочной группой. Ее речь безупречна и трогательна: она рассказывает историю о том, как вышла из провинциальной хижины с земляным полом и заняла место представителя Бадгиса в парламенте. Это ее история успеха, и она без запинки увязывает ее с будущим Афганистана.

– Наше государство переживает нелегкие времена, но времена эти не кончатся сами по себе! – восклицает она для своих будущих зрителей. – Ответственность за ваше будущее лежит на вас. Никто не позаботится о нем, кроме вас самих.

Азита все еще ждет решения, надеясь быть восстановленной в парламенте. И съемки – хороший ход, позволяющий ей снова на несколько часов сыграть роль политика.

Она – одна из трех судей в телевизионной программе, цель которой – заинтересовать политикой молодых афганцев: большинство населения страны моложе 25 лет. В этой программе, имеющей формат «Американского идола», каждый молодой конкурсант произнесет речь перед жюри, состоящим из опытных политиков, которые будут проводить коучинг в прямом эфире и наконец проголосуют за каждое выступление. Ни одна молодая женщина не подала заявку на конкурс, но десятки молодых мужчин собрались для участия в этой программе, финансируемой одним из американских некоммерческих фондов, имеющих целью «развитие демократии» за границей. Каждый участник одет в свою лучшую пятничную одежду, которая варьирует от традиционных шальвар до камуфляжной куртки и ковбойских сапожек.

От сильного света на сцене глаза Азиты блестят, и в ней рождается привычный азарт. Она на мгновение мысленно переносится в Бадгис своей юности, когда она вслух читала своим сестрам приветствие во время игры «в телевидение»: «Добро пожаловать, дамы и господа! Предлагаем вашему вниманию час новостей».

Сегодня профессия телеведущей была бы далеко не респектабельным занятием. Для женщины появиться на телеэкране – значит одновременно предстать перед взглядами многих мужчин. Азита не смогла бы работать на телевидении: это убило бы все ее политические стремления навсегда. Даже появление в этой программе могло бы показаться чуть низкопробным поступком для женщины. Она понимает. Но это дает ей шанс вырваться из дома. И пока работает камера, работает и она. К ее восторгу, съемочная группа даже присылает за ней машину с водителем, который забирает ее в это утро, словно она важная персона.

В последние недели ей не так уж часто удавалось вырваться из своего заточения в Золотом Городе. Ее муж – единственный человек, который теперь может ее возить, а он делает это только тогда, когда сам хочет и пребывает в хорошем настроении. Он больше не разрешает ей пользоваться такси, и о каждой ее встрече вне дома приходится договариваться с ним заранее. При нынешнем ухудшении обстановки в Кабуле это нужно ради ее собственной безопасности, говорит он. Ибо она ему небезразлична. В иные дни он решает, что они вообще не будут выходить из дома.

Один за другим участники конкурса предстают перед судьями. Каждый участник касается груди правой рукой и восклицает почтительное «салам алейкум», прежде чем озвучить свою политическую речь о будущем Афганистана. Большинство речей далеки от оптимистичного тона Азиты: главенствующая тема – иностранные войска должны уйти отсюда как можно скорее. Такие утверждения обычно встречаются громким одобрением других конкурсантов, ожидающих своей очереди, несмотря на то, что их просят хранить молчание.

Азита берет на себя роль коуча, переключаясь между мягкой критикой («Мне непонятно, есть ли у вас какая-то политическая идея») и похвалой (внезапно восклицая «афаим», то есть «браво»), когда слышит что-нибудь хорошее. Когда один молодой человек немеет перед лицом судей, Азита постепенно выводит его из психологического паралича словами:

– Дышите. Будьте самим собой. Мы – ваши друзья.

На три выделенные ему минуты он разражается бурным потоком слов. Если бы он был у власти, его первым и главным неотложным приоритетом было бы положить конец воровству гуманитарных денег чиновниками и позаботиться о том, чтобы они нашли себе лучшее применение. Парень получает от судей высшие баллы. Он затронул тему, которая приводит в ярость многих афганцев, и он остается в числе претендентов на звание «Надежды на будущее» Афганистана.

Иностранные гуманитарные работники, которые способны циничнее всех высказываться о своей собственной непростой сфере деятельности, на вопрос о том, почему спустя десятилетие помощи Афганистану он до сих пор болтается где-то на дне индекса человеческого развития{131}, порой бормочут ответ из одной фразы: «Слишком много денег». И слишком много пресловутых нянек.

Исторически Афганистан в военных мемуарах называли «кладбищем империй». В наше время его можно назвать еще и «игровым полем экспериментов в области гуманитарной помощи».

Этот амбициозный проект (очень похожий на то, что хотели в свое время сделать русские – перевернуть жизнь в стране, где многие по-прежнему живут согласно вековым традициям и где инфраструктуры практически не существует) побуждает не страдающих иллюзиями гуманитарных работников привычно рассказывать истории о зарождении эпического хаоса: когда десятки «проектов» и миллионы долларов стекаются в одну-единственную провинцию, и каждая помогающая страна или организация пытается проводить в жизнь свою собственную версию демократии и развития – обычно даже не договариваясь друг с другом. Прибавьте к этому растерянных и все более разочарованных афганцев, попавших между молотом и наковальней.

Страны, желающие остаться на хорошем дипломатическом счету у Вашингтона, после 2001 г. присылали сюда не только войска, но и щедрые дозы гуманитарной помощи. Между 2006 и 2011 гг. примерно 30 стран и несколько крупных международных организаций, таких, как Европейский союз, ООН и Всемирный банк, пожертвовали на развитие Афганистана более 30 млрд долларов{132}. Самый большой вклад поступил от Соединенных Штатов, которые отличились и самым масштабным человеческим участием, и самыми фантастическими проектами. Прибавим к этому еще более тысячи неправительственных организаций, зарегистрированных для действий в Афганистане, – и у всех них разные программы и представления о том, что работает лучше.

Фундаментальное затруднение всех этих организаций заключается в том, что они должны демонстрировать некий прогресс, чтобы поток денег от доноров не прекращался. Даже такая мелочь, как излишний оптимизм, могла бы подвергнуть риску этот самый поток денег. Необходимость доставлять гуманитарную помощь в слабую, раздираемую войной страну, где мало функционирующих общественных и государственных институтов, где война по-прежнему бушует во многих районах, задирает планку еще выше. В этом состоянии Афганистан попросту не смог переварить значительную часть впихиваемых в него денег. И в результате массированные денежные вливания, с самыми благими намерениями, спустили с поводка злоупотребления и коррупцию.

Норвежский политолог Астри Сурке излагает в своей книге 2011 г. «Когда лучше меньше, да лучше. Международный проект в Афганистане» (When More Is Less: The International Project in Afghanistan) язвительный обзор{133}. Имея 25-летний опыт пребывания в Афганистане, она описывает «весьма скромные результаты» иностранной гуманитарной помощи в этой стране как прямое следствие чрезмерной самоуверенности организаций, собравшихся полностью перестроить Афганистан. Их поддерживало иностранное гуманитарное лобби, реагирующее на любые видимые промахи требованием дополнительных денег, чтобы эти промахи исправить. Все вместе эти организации не только не сумели по-настоящему помочь Афганистану, но и причинили ему невосполнимый вред, создав «государство-рантье, беспрецедентное в афганской истории и едва ли не уникальное для мира международной помощи», пишет Сурке, полностью зависящее от иностранных вливаний и почти не несущее ответственности перед собственными гражданами.

Афганистан занимает место, очень близкое к нижней границе индекса коррупции, составляемого организацией «Транспэренси Интернешнл», и поскольку война движется к завершению, чиновники открыто пытаются прикарманить как можно больше, прежде чем основная часть войск – и денег – уйдет отсюда навсегда. По словам аудитора из службы специального генерального инспектора{134} по реконструкции Афганистана: из помощи, пожертвованной налогоплательщиками США, хорошо если 10 % временами добираются до целевого потребителя. Бо́льшая часть остатка лишь расшатывала хрупкую и коррумпированную экономику, в рамках которой избранные единицы – это и афганцы, и иностранцы – сделались сверхъестественно богатыми.

Горячее стремление западных благотворителей помогать, в частности афганским женщинам, тоже оказалось подпорчено неудачами и странностями в выборе приоритетов.

Одно из самых прославляемых достижений – образование, особенно женское, – дает впечатляющие официальные цифры: зарегистрировано почти 10 млн учащихся{135} (сравните это с 50 тыс. при Талибане). Но у половины вновь созданных учебных заведений в Афганистане нет собственных постоянных зданий, во многих не хватает преподавателей, большинство учащихся так и не завершают образование, а одна пятая зарегистрированных учащихся постоянно отсутствует.

Многие учащиеся, кроме того, обнаруживают, что интерес иностранцев к образованию не распространяется на образование высшее. Расположенные в основном в городской местности, университеты имеют ограниченное число мест и назначают за обучение плату, слишком высокую для большинства. Поскольку 40 % афганских девушек выйдут замуж до 18-летнего возраста и рождение детей и ведение домашнего хозяйства оттеснят образование на задний план, трудно понять, почему бы не предложить больше мест и стипендий тем молодым женщинам, которые имеют и способности, и разрешение получить высшее образование.

За один-единственный год более 700 «проектов»{136}, связанных с гендером и улучшением жизни женщин и девушек в Афганистане, были проспонсированы иностранными благотворителями. Отчет норвежского политолога Торунн Вимпельманн объясняет, что, несмотря на некоторый прогресс, особенно в городских центрах, «победы в целом скромны и обратимы»{137}. И что еще примечательнее: «возникновение элитной страты англоговорящих женщин-активисток» в Кабуле, сосредоточенных в основном на международной аудитории, расширило пропасть между женщинами городскими и деревенскими, равно как и между отдельными классовыми группами – по уровню образования и финансовому положению.

Одно из последствий этого, пишет Вимпельманн: теперь многие в Афганистане начинают рассматривать права женщин как элитный и поддерживаемый Западом вопрос, поэтому принятие консервативной позиции по женским правам стало необходимой нормой для политиков или влиятельных закулисных деятелей, которые хотят продемонстрировать свои националистические и исламистские «верительные грамоты».

Несчастливое наследие «женских вопросов» останется в Афганистане больной темой на будущее, как и после опыта общения с русскими. Долгосрочные вложения в систему правосудия страны и укрепление парламента принесли бы девушкам и женщинам больше пользы, пишет Вимпельманн, эхом вторя словам Азиты.

Только когда электричество на телесъемках гаснет в третий раз, Азита покидает свое кресло на сцене и идет в тенек. К полудню в съемках для программы наступает перерыв. Продюсер заказал на обед мясное рагу и «Маунтин Дью». Азита отказывается от хлеба. Двум коллегам-судьям, мужчинам, она объясняет, что пытается сбросить вес.

Оба они политики, примерно вдвое старше ее. Она хочет воспользоваться удобной возможностью и заручиться их поддержкой для своего восстановления в парламенте, а мужчины в ответ вежливо осведомляются о здоровье ее отца, которого знают по его «бытности в политике». Как у него дела?

Азита отвечает так же вежливо. У него все хорошо. Теперь он отошел от политики. Старость и все такое. Но они проявляют настойчивость. Должно быть, это он вдохновил ее начать политическую карьеру?

Азита улыбается. Все это было так давно! На самом деле ей не хочется говорить об отце. Он теперь уже пенсионер. Она предлагает тему получше: смогут ли они поддержать ее в борьбе за место, которое принадлежит ей по праву?

– Сидение дома – это не отдых. Это вгоняет в депрессию. Это не мое. В четырех стенах я чувствую себя бесполезной. Я ощущаю свою ценность только тогда, когда я не дома, – говорит она им.

Кажется, они понимают. Они знают, что Азита – нечто большее, чем домохозяйка, что она дочь своего отца. Она сияет, услышав это признание.

Но когда Азита в этот вечер вернется домой, она обнаружит Мехран снова в слезах, та будет отказываться разговаривать и есть. Ее мачеха изобрела самый эффективный на сегодня прием и долбит его целый день, пока Азиты нет дома:

– Ты не Мехран. Ты Мануш. Ты Мануш-Мануш-Мануш!

В часы после ужина Азита еще дороже заплатит за свой выход в свет, когда муж начнет допытываться, когда же наконец будет восстановлено его регулярное ежемесячное денежное довольствие. К этому разговору они уже возвращались не раз, и поначалу Азита просто слушает супруга.

На его взгляд, тот факт, что Азита больше не получает зарплату от парламента, – не оправдание. Их соглашение, заключенное много лет назад, остается в силе: он позволяет ей работать при условии материальной отдачи. Она не может изменить эти условия сейчас просто потому, что временно оказалась без работы. Муж снова излагает свою позицию: он согласился переехать в Кабул и жить здесь, когда она стала членом парламента. Он согласился остаться здесь на эти дополнительные месяцы, пока она пытается вернуть себе место, и должен получать соответствующую компенсацию. Он был на ее стороне и изображал из себя «мужа-домохозяина» на полный рабочий день. И ему это давалось не без усилий. Так что она не может просто перестать ему платить.

Их договор по-прежнему в силе: часть того, что она зарабатывает, передается ему в виде наличных, у нее остаются лишь деньги на еду, оплату школы и аренду квартиры.

Даже при этом, говорит он, денег, которые он получал, редко бывало достаточно за ту жертву, которую он принес: терпеть нескромные вопросы и унизительные замечания людей по поводу того, что он дает своей жене чересчур много свободы – работать вне дома и якшаться с другими мужчинами.

Бо́льшая часть его денег ныне вложена в ореховый бизнес одного родственника, и эти деньги принадлежат исключительно ему, и она никогда не должна задавать ему вопросы о них. С годами его компенсация постепенно росла – и по праву. Более того, переселение второй части семьи в Кабул позволяет Азите сэкономить, указывает он. Его поездки в провинцию каждые два месяца, чтобы повидать первую жену и старшую дочь, стоили немало денег. И что же теперь – она просто прекращает эти платежи? Это неприемлемо, говорит он ей, и он не желает слушать никакие ее оправдания.

Наверное, она врет, говоря, что у нее нет денег? Она их прячет, верно? Поначалу эти слова еще звучат вопросом, но вскоре он говорит, что на самом деле в этом уверен: у нее есть где-то припрятанные деньги. Они есть у всех парламентариев – он-то уж навидался, как они живут. Новая стиральная машинка Азиты – ничто по сравнению с их автомобилями, виллами и отпусками за границей. Должно быть, она предпочитает приберегать дополнительные доходы для себя, вместо того чтобы соблюдать их соглашение. Она может это отрицать, но он не позволит себя дурачить. Пусть ему не хватает образованности, но уж ее-то он знает.

Наконец, Азита протестует, оскорбленная подозрением в обмане. Если бы у нее были деньги, она бы честно отдала их, говорит она ему. То, в чем он ее обвиняет – что она где-то припрятала наличные, – особенно оскорбительно. Она не из тех коррумпированных политиков, которые принимают мзду и берут взятки за проведение предложений о том, кто должен получать контракты или какого министра поддержать вотумом доверия. Будь она таким человеком, возражает Азита, уж конечно бы к этому времени у них был дом в Дубае или даже в какой-нибудь европейской столице, правда? Как минимум у них была бы какая-то собственность в Кабуле. Но они снимают квартиру. Она работала как представитель одной из беднейших провинций в стране, так как же он смеет сравнивать ее с теми, кто мародерствует и ворует?

Но чем больше Азита говорит, тем в большую ярость приходит муж.

– Закрой рот, иначе я сам его тебе закрою! – предупреждает он. Он больше ничего не желает слушать. Он напоминает ей о том, как легко ему будет опозорить ее, покончив со всеми ее политическими амбициями навсегда: – Я пойду к людям и скажу, что ты – плохая жена и что у тебя есть связи с другими мужчинами.

Азита уже слышала разные варианты этой угрозы. В прошлом решение всегда было простым: дать еще денег. Она отдавала ему еще бо́льшую долю своей зарплаты. Если Азита планировала поездку за границу, то выдавала мужу еще пачку наличных, чтобы компенсировать свое отсутствие.

Эти поездки всегда вызывали ссоры – как в тот раз, когда ее рейс из Дубая задерживался и она была вынуждена провести ночь в аэропорту. Он неделями припоминал ей эту ночевку. Иногда обвинения были комплексными: у нее есть любовник – и она прячет от мужа деньги. Или: она дает деньги мужчине, с которым у нее связь. С помощью извинений, лести и, под конец, дополнительной суммы денег Азите обычно удавалось ублаготворить супруга, но теперь, когда никаких денег она предложить не может, их спор не так легко разрешить. То немногое, что приберегалось для себя, она уже потратила. Денег нет, снова говорит она ему.

Да и обвинение в измене беспокоит ее больше обычного. Спустя 13 лет ему следовало бы знать ее получше. Да разве у нее вообще есть время на интрижки? Когда она не спорит с чиновниками из избирательной комиссии, то ищет работу. Или готовит еду. Или заботится о детях.

А как насчет того, чтобы немного поддержать ее, вместо того чтобы повторять одни и те же оскорбительные обвинения? – бросает она в ответ мужу. Ему следовало бы обращаться с ней хоть с каким-то уважением – как с матерью его детей. Окольными путями намекать, что она проститутка, – это недостойно его.

Да и он сам тоже не идеал, выплевывает Азита, внезапно утратив свое натужное хладнокровие:

– Согласно Корану, жена может оставить мужа, если он ее не содержит. А я по-прежнему содержу тебя!

Она смотрит на него, прежде чем высказать то, что задумано как последняя точка в их споре:

– Я не вижу здесь никакого мужа.

Он кажется удивленным, слыша эти слова. Назвать его чем-то иным, чем мужчина и муж, – это более тяжкое оскорбление, чем большинство тех, которыми она бросалась в него прежде. Отвечая, он отчетливо произносит каждое слово:

– Ты – ничто. Это я сделал тебя членом парламента.

– Так сделай это, – говорит она, продолжая дерзить. – Мне плевать. Уничтожь меня, если хочешь. Потому что ты никогда ничего не делал. Все делала только я.

И в этот миг ее лицо врезается в стену.

Ее глаза закрываются, а колени подгибаются. Закрывая голову локтями и ладонями, она съеживается на полу у его ног, повернувшись к стене, так что открытой остается только шея. И туда-то приходится следующий удар.

Теперь у нее есть выбор: умолять его прекратить – или просто молчать, пока он не устанет. Она пытается сообразить, где могут быть дети и многое ли они смогут услышать. Они увидят ее потом; с этим она ничего не может поделать. Но лучше, чтобы они не видели и не слышали их в этот самый момент.

Голос мужа, раздающийся сверху, звучит почти успокаивающе:

– Я буду содержать свою семью. В деревне. В Бадгисе. Когда мы туда вернемся, я буду содержать вас всех. Нам не придется волноваться о деньгах.

Она знает, что он имеет в виду. Он уже упоминал это прежде: выкуп за невест – их дочерей. Это обеспечит семью на долгие годы. Если снова начнется война, девочек в любом случае необходимо будет поскорее выдать замуж. Это нехорошо для семьи – иметь в одном доме пять дочерей. И, как он любит говорить, она, мол, постоянно забывает, что ее муж – человек простой: в любом случае все эти роскошества кабульского существования – не для него. Всем им будет лучше житься в провинции, где мужчина может быть добытчиком для своей семьи и пользоваться каким-никаким уважением дома.

– Может быть, мне следует просто покончить с этой глупой жизнью!

Странно слышать такие слова из уст Азиты, даже после того как она провела еще одну ночь с мокрым полотенцем на лбу.

Ее стиль всегда отличался в этом отношении от стиля афганских мужчин. И от женщин тоже: она не пересказывает свои истории с преувеличенным драматизмом, при каждом повороте сюжета поминая возможность смерти.

Мы сидим в маленьком кабульском кафе. Из-за хаоса, воцарившемся в доме, меня туда в гости не приглашают, но мы выкроили еще немного времени для очередной встречи, куда Азита пришла с разрешения мужа. Мы – единственные гости на веранде, в пыльном садике, полном пластиковых стульев. Азита в «боевом раскрасе» (так она обозначает маскировку синяков), который ныне стал для нее привычным делом.

Последние два года, несмотря на неудачи своей страны и свои собственные, Азита была убежденной оптимисткой. Но сегодня она плачет, медленно, почти беззвучно. Смущаясь, она отворачивает лицо всякий раз, как ее глаза наполняются слезами, и быстро смахивает их.

Когда я не знаю, что делать, я пытаюсь казаться деловой и прозаичной:

– Это ведь для вас просто оборот речи, верно? «Эта глупая жизнь»?

Она ничего не отвечает. Обычно ее молчание указывает, что есть нечто такое, чего она не говорит вслух, – нечто противоречащее уверенному образу, который она хочет проецировать вовне. Ей и без того тяжко признаваться, что домашнее насилие вернулось в ее семью.

– Вы когда-нибудь пытались убить себя? – спрашиваю я.

Ее взгляд, мгновенно сверкнув, упирается в стол.

Это было в начале ее брака, в Бадгисе. У нее были приступы паники, которые переходили в судороги, она превращалась в кататоничку. Обычно приступ длился всего пару минут, но иногда и дольше. Первый такой эпизод случился сразу после свадьбы. Он начался с острой боли в груди, потом ей стало не хватать воздуха. Затем ступни и ладони у нее похолодели, и она больше не могла ими шевельнуть. Не могла ни говорить, ни двигать головой. Со временем Азита выяснила, что продолжительность приступов сокращается, если ей разотрут ладони и стопы. А еще врач выписал ей фенобарбитал, лекарство против судорог. Она тогда только что забеременела близнецами и, следуя инструкции, принимала по две таблетки в день.

Однажды она приняла сразу двенадцать.

К краю ее подтолкнул арбуз, вернее – мечта об арбузе. Она была заперта в доме и думала об арбузах в поле, на семейном участке. Бо́льшую часть продуктов она не выносила из-за токсикоза, но прямо-таки жаждала этого прохладного, хрустящего арбуза. Однако арбузы были снаружи, за запертой дверью, за которую она не могла выйти. Да и в любом случае ни один из них не предназначался для нее: их предстояло продать на рынке.

Те двенадцать таблеток погрузили ее в глубокий сон на два часа. Придя в себя, она тут же извинилась перед всеми за то, что по ошибке приняла слишком много лекарства. Как это глупо с ее стороны! Она до сих пор не понимает до конца, почему она их приняла; может быть, это действительно была ошибка. Но она не хочет больше никогда оказаться в том состоянии. Тогда ее дух был максимально ослаблен. То, что она была так близка к тому, чтобы бросить своих дочерей еще до их рождения, и по сей день остается для нее поводом для стыда.

Она поднимает на меня глаза и извиняется за свою первоначальную реплику: разумеется, она не хочет сводить счеты с жизнью. На самом деле не хочет. Но действительно в последние дни у нее такое ощущение, будто с ее головой что-то не так. В тех ситуациях, где раньше она была способна найти решение, теперь она чувствует себя в тупике. При все возрастающей незащищенности в Кабуле, когда иностранцы уезжают, парламент пребывает в хаосе: она прежде всегда видела какой-то путь, но теперь это труднее сделать. А может быть, она просто стареет? О том, что Афганистан погрузится в хаос после ухода иностранных войск, ей попросту невыносимо и думать.

– Я вот гадаю: может быть, мне следовало бы уйти? – вдруг говорит она.

Она никогда прежде такого не говорила. Даже вряд ли думала об этом по-настоящему. Развод всегда был для нее «не вариантом». Как и Шукрия, Азита знает, что стремление к разводу будет ей не на пользу – особенно в случае обвинений в неверности, из-за которых она может оказаться в тюрьме. И, вероятнее всего, она лишится детей.

Однако «уход», о котором говорит Азита, – это уход иного рода. В отличие от многих ее коллег в политике, мысль о том, чтобы жить за границей после вывода иностранных войск, никогда не была для нее особенно привлекательной. Эта идея была почти из разряда непроизносимых для идеалистки, которая всегда клялась, что будет неразлучна со своей страной и ее будущим.

– Когда я была членом парламента, у меня было полным-полно друзей и знакомых. Визы никогда не были проблемой. Даже дети могли ездить по моему паспорту. Теперь у меня есть только туристический паспорт. Я была так занята своей работой! А теперь чувствую себя виноватой перед ними. Я была такой эгоисткой. Я думала только о своей стране и ее будущем. И о своей работе. А мне следовало заботиться о своей семье.

Желая создать для своих дочерей лучшее будущее, она всегда воображала, что это будущее случится в Афганистане, который она помогала реформировать. Пытаясь научить своих дочерей сопротивляемости, внутренней силе и гордости за свою страну, она желала, чтобы они гордились и ею за ее усилия. Тогда планирование комфортного запасного выхода, как делали некоторые ее коллеги, казалось таким… лицемерием.

Прежде чем поехать несколько лет назад на тренинг по ведению политических кампаний в Соединенные Штаты, она шутила с близнецами насчет того, чтобы попросить там политического убежища. В то время это была популярная тема среди ее коллег. Несколько других членов парламента послали своих детей учиться в Европу или просить там убежища, чтобы можно было со временем беспрепятственно ездить туда-сюда и получать лучшее образование. А Азита уверяла дочерей, что она, конечно же, всегда будет возвращаться к ним – к Кабулу и своей семье. Да и об Америке она не грезила. Все мечты ее были только об Афганистане. Она была довольна собой, произнеся перед дочерями ту речь, думая, что преподала им урок силы характера и национальной гордости.

Но как-то на днях Бенафша, более тихая из близняшек, внезапно решила высказаться после очередного подрыва террориста-смертника. Она напомнила матери тот разговор о других странах и о том, как Азита говорила, что они навсегда останутся в Афганистане.

– Ты сделала свой выбор, мама, – сказала Бенафша.

Теперь никто из них никуда не уедет.

Именно в тот момент представление Азиты о себе как о бескорыстной патриотке начало сменяться образом эгоистичной карьеристки. Ее охватило чувство стыда. Она предпочла свою страну родным дочерям, и они всегда это понимали. Она сама этого не видела, пока не стало слишком поздно. Она сделала ставку на Афганистан с очередными иностранцами и поверила, что он может стать лучше. Она потянулась за невозможным – и поступила глупо. Наверное, нереалистично было полагать, что Афганистан сможет сильно измениться на ее веку, а она сыграла в азартную игру, поставив на кон жизни дочерей.

– Вы все еще подумываете об отъезде?

– Нет. Ни за что! Я ни за что не могла бы их бросить, – говорит Азита. – Но, может быть, я тогда, раньше, совершила большую глупость.

Она должна продолжать держаться и ради родителей. Решение отца выдать ее замуж не изменится – будь в стране война или мир, в парламенте она или нет и независимо от ее отношений с мужем.

– Я хотела бы познакомиться с ним, – говорю я. – С человеком, который обладал такой властью – всегда и с самого начала. Как вы думаете, захочет он разговаривать со мной?

– Очень может быть, что нет.

Глава 22

Отец

Азита

В родную провинцию Азиты не летают регулярные авиарейсы, и известно, что дороги, вьющиеся змеями к этому северо-западному уголку Афганистана, кишат самодельными взрывными устройствами и преступными бандами.

Иностранцы же, напротив, могут летать куда угодно бесплатно на бортах ООН, которые работают по произвольному расписанию, зависящему от потребности любого из видных чиновников сняться с места в какой-то момент. Билет, он же «транспортная авторизация», для Сетарех, обладательницы афганского паспорта, обходится мне в прочитанную в кондиционированном офисе ООН лекцию на полдня о страданиях афганок. После этого мы проведем следующий день, слоняясь по частному терминалу ООН в Кабульском аэропорту, в ангаре, заполненном гуманитарными работниками и дипломатами, за стенами которого время от времени взлетают самолеты.

Все женщины, ожидающие рейса, выглядят как иностранки, и все они одеты с очень характерным этническим шиком курорта военной поры, который редко можно увидеть за пределами укрепленных городков экспатов и никогда – на афганских женщинах. Длинные струящиеся шелковые туники светлых цветов дополняют изящные, украшенные вышивкой головные платки, слегка сползающие назад а-ля Беназир Бхутто, выпуская на свободу пряди искусно уложенных феном и мелированных волос. Изысканные старинные серебряные украшения кочевников-кучи, некогда изготовленные вручную для племенных свадеб в провинциях, звякают на запястьях и шеях. Типичный гардероб дипломата-мужчины состоит из разных градаций хаки. Некоторые обуты в лоуферы без носков, а брюки дополняют темно-синие, с золотыми пуговицами блейзеры. Большинство элегантных иностранцев вооружены маленькими фотокамерами-«мыльницами» для документирования своей работы «в поле». Сопровождающие их «телохранители» примерно вдвое крупнее любого дипломата и носят на ремнях перекинутые за спину немецкие автоматы.

Иностранный гуманитарный работник среднего уровня может получать не облагаемую налогами зарплату в 15 000 долларов в месяц. Плюс различные бонусы за «тяготы», которые подразумевает пост в таком месте, как Афганистан. Но караван энтузиастов, наводнявших Афганистан в прошлое десятилетие, не весь был движим любовью к деньгам, хотя, безусловно, и таких в нем было немало. Многие – это юные идеалисты, ищущие приключений. Другие – матерые бюрократы, которые повидали все войны за последние три десятка лет и подписались на еще одну экскурсию.

Есть здесь «балканская» компания; есть и те, что когда-то вместе ужинали в Багдаде. Они демонстрируют свой статус, рассказывая истории о минувших войнах новоиспеченным экспертам по Афганистану из элитных университетов американского Восточного побережья. Так же как некогда их предшественники – европейские колонизаторы, эти сегодняшние исследователи очень неплохо живут, прежде чем вернуться домой с экзотическими байками о чужих землях.

Декор в посольских компаундах, где воздух кондиционируют мощные генераторы армейского типа, стремится продемонстрировать все лучшее, что есть в культуре и дизайне каждой страны. Датчанин будет расслабляться в изысканной скандинавской классике середины века, которая была завернута в пузырчатую пленку и доставлена в защищенных контейнерах из Копенгагена. Британцы могут похвалиться самым богатым по ассортименту баром города под названием «Отель Фидель» в королевском представительстве. Они также славятся самыми затейливыми маскарадами, во время которых, поддерживая любимую традицию исторической и сегодняшней европейской аристократии, гости с удовольствием перевоплощаются на один вечер в кого-нибудь другого. Работники американского посольства могут плавать в красивом бассейне со стоящей рядышком барбекю-хижиной, где доверенный афганец в белом поварском колпаке приготовит какое угодно блюдо с кантри-клабовским совершенством.

Тамошние американцы порой с гордостью объявляют, что их нога не ступала за пределы компаунда с тех пор, как их встретили в Кабульском аэропорту, и не сделает этого до тех пор, пока не придет время возвращаться домой. В этом нет необходимости. Посольство США, кажется, постоянно расширяется, и трава в «зеленой зоне» воистину зеленее, ибо там никогда не бывает недостатка в воде. Пыль внутри периметра выметают так старательно, что кажется, будто там легче дышать, чем во все остальном Кабуле, где тысячи детей ежегодно умирают от респираторных заболеваний, вызванных горящими мусорными свалками, выхлопами машин, ездящих на дешевом топливе, и микробами, распространяемыми открытыми сточными канавами.

Как хорошо быть иностранцем в Афганистане – это прекрасно известно тем, кто вместе напивается по четвергам по всему Кабулу. Не имеет значения, кто они такие у себя дома, к какому социальному классу принадлежат; в Кабуле иностранец мгновенно становится членом высшего, правящего класса. Как и любая военная зона, эта страна – место, где можно создать себя заново, можно вылепить себе новую, улучшенную маску, временно стерев прежнюю, поскольку требования и социальные коды внешнего мира переведены здесь в «режим ожидания». Присоединение к клике экспатов в Афганистане – эффективное прикрытие, которое дарит человеку власть и доступ куда угодно.

За примерно полтора дня ожидания в этом «караван-сарае», как обзывает раздраженная Сетарех то, что происходит внутри ангара, я уже успела перепробовать весь ассортимент киоска, где продают иностранные и афганские деликатесы, а она от большей его части отказалась. Мы приходим к выводу, что не принадлежим ни к чьему списку предпочтительных пассажиров, и если в принципе хотим встретиться с отцом Азиты, то должны признать свое поражение и добираться до Бадгиса самостоятельно.

Так что мы вылетаем в Герат рейсом одной из местных афганских авиалиний и в конечном счете с помощью родственников Азиты и Сетарех находим вертолетную команду афганской армии, которая готова забросить нас в глубь этой провинции. Когда мы прибываем на авиабазу в такси, отделанном искусственным мехом, нас встречают завтраком, который приходится Сетарех больше по вкусу: сладкий чай, тягучая лепешка и шелковичный джем.

Местный командующий предостерегает: хоть он и может отвезти нас в Бадгис, есть вероятность, что мы оттуда не выберемся, поскольку он в ближайшее время не планирует никого туда посылать. Но Сетарех уже обдумала наш отъезд по наземным дорогам: она сделала вылазку в город, купила две светло-синие бурки и уложила их в свой черный чемодан на колесиках, снова фыркнув по поводу моего рюкзака.

Для своего планируемого пребывания в Бадгисе, от которого рукой подать до Ирана, мы, кроме прочего, пошли и прикупили себе еще немного черной одежды. Сетарех одета в то, что мы стали называть «гератским платьем», – очень широкую простыню из черной ткани, которая заматывается вокруг головы, спускаясь вниз до самых пят, делая ее похожей на маленькое дружелюбное привидение с серьезным личиком. Я предпочла полный хиджаб «в иранском стиле». В черном плаще с головы до пят и тщательно заколотом булавками головном платке с солнечными очками я – сплошной дух и никакого тела. Если уж даже это…

В вертолете нас усаживают на пол в стеклянном колпаке рядом с пилотами, и земля движется прямо под нами.

Первый пилот, Азизи, учился еще при русских. Кириллица внутри кокпита – проблема для постоянно сменяющих друг друга молодых американцев, которые прибывают на базу, чтобы совершенствовать навыки Азизи. После множества путаных разговоров по радио американцы теперь позволяют ему в основном молчать в эфире, когда он поднимается в воздух. Они снабдили его новехоньким компактным GPS для навигации; он гордо носит его пристегнутым к ноге. Когда мы парим над выжженными до желтизны пшеничными полями и кучками фисташковых рощ, он дает себе задание не смотреть на прибор. Он знает, куда летит.

Как и отец Захры, Азизи тоже фанат американцев. Они – достойные люди. К тому же их имена легко произносятся: Билл, Джо, Хэнк. Они обмениваются рассказами о детях и родителях. Большинство моложе Азизи, но кое с кем он подружился. Он для них полезен: переводит русские надписи на панелях управления прочных и довольно надежных вертолетов, на которых летает его подразделение. Он пытается научить их русским техническим терминам, которые знает. Американцы, в свою очередь, пытаются научить его английским. Но уже не раз обнаруживалось, что у букв и звуков нет эквивалента в другом языке, так что афгано-американское воинское братство общается в основном на «ринглише» (помеси русского с английским через персидский) и «пинглише» (максимально близкие английские версии персидских слов на дарийском диалекте Азизи).

Как выяснил Азизи, американцы отличаются не только языком, но и способом выражения. Они прямо, подробно и настойчиво излагают свои идеи. Афганцы предпочитают окольные пути. Плохие новости или иное мнение редко высказываются без предварительных танцев на цыпочках – или просто остаются невысказанными: пусть каждый домысливает самостоятельно. Азизи уже научился правильно себя вести, когда американцы просят чего-то невозможного. Ему не хочется казаться неуступчивым; к тому же, насколько он уяснил, американцы со временем все равно поймут, что возможно, а что – нет, поэтому он всегда говорит «да» или «нет проблем».

Пока Азизи позволяют подниматься в воздух, ему вообще-то все равно, с кем работать. Он отлично ладил с русскими; его только слегка раздражала их манера всегда стараться навязать ему свои политические взгляды. Нужно было быть членом партии, чтобы продвинуться вперед. Как и большинство афганцев, которых я опрашивала, Азизи отказывается говорить, действительно ли он тогда вступил в коммунистическую партию; это было очень давно. Однако он полагает, что ему больше нравятся американцы: они не пытаются разговаривать с ним о политике: «Они просто солдаты, совсем как я».

Когда американцы уйдут, Азизи будет летать для тех, кто придет после них. Когда пришли американцы, в ангаре электрические розетки с двумя входами сменились на розетки с тремя. Если их поменяют еще раз, его это не особенно озаботит. Он умеет приспосабливаться.

Если бы не проносящийся внизу ландшафт, могло бы показаться, что Азизи ведет светскую беседу за послеполуденным чаем. По мере того как мы медленно и невесомо пересекаем иссохшую землю, которая напоминает растрескавшуюся пятку человеческой ступни, он рулит прямо к каждому крутому горному склону, вздымающемуся перед нами, пока не покажется, что лопасти винтов вот-вот коснутся камня. Только тогда, совершив едва уловимое движение кистью руки, он заставляет свою машину горизонтально подняться над горным склоном, всякий раз вознаграждая себя широкой ухмылкой, когда мы взмываем в открытое небо.

«БЬЕНВЕНИДО А КАЛАЙИ НАУ». Это приветствие выведено краской из баллончика поперек мешков с песком, возле которых мы приземляемся в пыльном вихре. Это Северо-Западный Афганистан, граничащий с Ираном, со своим собственным выборным афганским губернатором. Но именно испанские войска построили здесь скромное летное поле, когда их отправили в провинцию Бадгис. Они разместили свою «команду реконструкции» в ее маленькой столице и развернули темно-синие флаги НАТО рядом с испанскими, желто-красными. Для черно-красно-зеленого флага Исламской республики Афганистан не осталось ни одного флагштока.

Вертолет, наконец, приземляется с грацией растолстевшего водяного клопа. Наши соседи-пассажиры, сплошь афганские военные офицеры с ухоженными черными усами и в пустынном камуфляже, выбираются наружу. Это пустыня, дополненная песчаными дюнами и редкими соснами, окружающими глинобитные домики, тянущиеся к городу с похожей на капкейк бирюзовой мечетью в центре.

До 2001 г. это и городом-то нельзя было назвать, говорит помощник губернатора, который приветствует нас, зажав под мышкой розовый блокнот с обложкой, украшенной мультяшными персонажами с косичками. Что касается офисных принадлежностей, здесь приходится пользоваться тем, что есть.

Отелей в городе нет, но губернатор согласился поселить нас в своем гостевом домике при условии, что мы не будем чересчур активно разгуливать по городу и не сообщим никому, что здесь остановились женщины. Когда мы въезжаем в сам Калайи Нау, город по-прежнему больше напоминает деревню с разбросанными там и сям глинобитными домами, окруженными низкими стенами. Все здесь низкорослое и бурое, тон в тон самой пустыне. На главной улице красуется по шесть магазинов с каждой стороны, расположенных в одно-двухэтажных зданиях. Здесь есть женский рынок, где прикрытые с ног до головы или одетые в бурки женщины могут заниматься покупками в обществе исключительно других женщин, в то время как мужчины ждут их на другой стороне.

На мужской стороне рынка на продажу выставлены запчасти разобранных автомобилей, подержанные сотовые телефоны и ковры. Женская его часть в основном состоит из лотков с сушеными продуктами, детской одеждой и свадебными принадлежностями. Ярко окрашенные гирлянды из бумаги и нейлоновых тканей висят снаружи, раскачиваясь на сильном пыльном ветру. Почти все импортируется из Пакистана, хотя до Ирана ближе. Иностранные войска, возглавляемые американцами, решительно препятствуют ввозу иранских товаров везде, где сами контролируют границу. Здесь язык, который я знаю под названием «дари», называют «кабули» и говорят на ином, больше похожем на иранский, персидском диалекте, близком к фарси.

Несколько агентств ООН и Агентство международного развития США помогали строить то, что губернатор называет «очень современным» городом – по сравнению с тем, как он выглядел десять лет назад. Многие люди по-прежнему берут воду из колодцев, но по крайней мере эти колодцы теперь не заражены. И женщины по-прежнему рожают дома, но все же в городе есть одна акушерка-стажер, которая помогает тем, кто готов воспользоваться ее услугами. Туберкулез, малярия и дифтерия по-прежнему привольно чувствуют себя в провинции, несмотря на достигнутые испанцами значительные улучшения в области санитарии и избавления от мусора. Теперь здесь есть несколько небольших школ, пара клиник и даже система канализации, созданная испанским эквивалентом армейского инженерного корпуса, который прорыл каналы под землей.

Гостевой домик губернатора окрашен в розовый цвет; со своими персиковыми занавесками и мягкими коврами он являет собой самое роскошное жилище в городе. Электроснабжение работает по несколько часов каждый день, и здесь есть внутренние ванные комнаты, хоть и без проточной воды. Нам выделяют маленькую комнатку, заваленную вещами двух гостей-мужчин, которым в силу гендерной дискриминации, работающей сейчас в нашу пользу, велено убраться оттуда и ночевать на крыше. Поверх импровизированных кроватей лежат матрасы, на которых до сих пор осталась нетронутой пластиковая упаковка производителя. Сетарех выуживает из чемодана свою блестящую голубую бурку и расстилает ее на кровати, прежде чем лечь, но тут же вскакивает, вдохнув ароматы, оставленные предыдущими гостями, которые спали здесь в 37-градусной летней жаре.

Мы проведем в этой маленькой комнатке с розовыми стенами и персиковым светом, струящимся сквозь занавески, не один день, ожидая встречи.

Кажется, все здесь знают отца Азиты, поскольку он по-прежнему остается одним из считаных жителей провинции с университетским дипломом. Но нам сообщают, что он стар, устал от жизни и не питает интереса к обсуждению прошлого.

Тем временем наши старания быть тише воды ниже травы и одеваться приемлемо – Сетарех в свою «простыню», а я в черный плащ, полностью убрав волосы и так зачернив веки сурьмой, что никакие влажные салфетки не способны оттереть ее по вечерам, – заслуживают неожиданную похвалу из уст наших соседей по дому. Спустя пару дней Сетарех случайно подслушивает разговор мужчин, остановившихся в соседней с нами комнате. Мы, презирающие всякие общепринятые любезности и глядящие в пол, когда проходим мимо них, всегда абсолютно безмолвные и с почти полностью закрытыми лицами, кажется, заслужили их одобрение. «Эти иранка и хазарка, – делают они вывод, – очень хорошие девушки. Очень хорошо прикрытые и очень стеснительные».

Наша скромность настолько импонирует одному из мужчин, что он решает, что мы обе ему «очень нравимся». Он даже с минуту раздумывает, не попросить ли каждую из нас попозировать вместе с ним для снимка на сотовый телефон. Но, пожалуй, это было бы слишком большим нахальством, говорит он другу, да к тому же хорошие и порядочные девушки все равно на такое никогда не согласятся.

Когда Сетарех переводит мне бормотание наших соседей, мы с ней объявляем успешными мои попытки стать женщиной. Лишившись своего тела, голоса и большей части лица, я наконец достигла этой цели.

Деревня, где по-прежнему живет свекровь Азиты, расположена примерно в десяти минутах езды от городского центра. Она стоит у неширокой дороги, вдоль которой осела группа кочевников-кучи – преимущественно пуштунского меньшинства, – и их красно-зеленые тканевые шатры подрагивают на ветру, а маленькие дети пасут костлявых коз. Из склона горы вырастает узкий мост, который помогли укрепить испанские военные – заслуга Азиты в том, что она убедила их это сделать. В деревне, как говорят, около тысячи домов, но мы насчитали на склоне не больше нескольких десятков.

Здесь есть несколько небольших зеленых полей, на которых крестьянские семьи живут в палатках или под навесами из брезента с логотипом ЮНИСЕФ. Когда мы равняемся с ними, женщины отворачиваются и прячут лица под широкими полотнищами чадори. Этот брезент продается на рынке, так же как и семена, раздаваемые женщинам другой негосударственной организацией. На одном поле, откуда неожиданно доносится афганская поп-музыка, зреют баклажаны. Два голых мальчика играют в маленьком ручейке.

Наш водитель, выливший на себя достаточно одеколона, чтобы все население заднего сиденья умерло от удушья, подвозит нас к металлическим воротам. Аромат, окутывающий машину, дополняется вонью из открытой сточной канавы, которая настигает нас, как только мы входим в маленький компаунд.

Вот как выглядит бедность.

Маленькие босые девочки в синтетических платьицах собираются стайкой вокруг нас. Две девочки-подростка держат на руках младенцев, личики которых испятнали ленивые мухи. Эти девушки – уже взрослые. Одна девочка смотрит на меня из-под массы спутанных грязных волос, храня молчание. Ей на вид лет шесть, но ведет она себя с остальными как старшая. Все следующие два часа она будет просто смотреть на нас. Белки ее глаз резко контрастируют с загорелой дочерна кожей.

Одноэтажный дом свекрови Азиты имеет цвет высохшей глины. Ни единое дерево не защищает его от слепящего солнца. Глина и солома, самые дешевые строительные материалы, обеспечивают утепление весь год напролет. Эти органические материалы гораздо более практичны по сравнению со шлакоблоками, из которых военные так любят возводить дома в рамках гуманитарных проектов. Афганцы часто отказываются в таких жить: зимой в них царит леденящий холод, а лето превращает их в настоящую духовку.

Истощенная коза привязана к скобе в каменной стене внутри огороженного двора. Еще один маленький клочок земли отведен под огород. Он огражден колючей проволокой, не дающей животным и детям мародерствовать на грядках помидоров, картофеля и лука. Сверху все растения кажутся одинаково мертвыми. Пищу готовят на улице, на открытом огне. В угол дома встроен маленький тандыр. Электрического отопления нет. Зимой для обогрева дома жгут дрова. Их заготавливают летом у подножия горы, что примерно в двадцати минутах ходьбы отсюда.

Маленькая сгорбленная женщина выступает вперед. Девочки мгновенно расступаются, пропуская ее. Она с ног до головы одета в белое, тонкий белый платок обернут вокруг ее головы на манер тюрбана, защищая от солнца. Ее лицо очень напоминает вид пустыни из нашего вертолета – пережженный бурый пейзаж, прорезанный древними отметинами речных русел.

Она обнимает меня и целует в обе щеки, сопровождая это действие потоком уважительных приветствий. Мы с Сетарех приветствуем ее в ответ. На ее левом плече на английской булавке висит связка маленьких ключиков. Когда она двигается, они тихо позвякивают.

– Я нашла их на дороге. Мне нравится носить их как украшение. Как ювелирное изделие, – поясняет она, когда я спрашиваю, от чего они.

У ее второго сына, деверя Азиты, тоже две жены. Первая, у которой не хватает большинства зубов, – мать семи дочерей. Его второй жене 14 лет, и она только что родила сына, первого внука свекрови.

Эта недавняя свадьба состоялась в согласии с племенной традицией обмена, так что семье не пришлось платить за невесту. Чтобы добыть новую жену, которая сможет понести сына, семья заключила с соседями сделку, в рамках которой им была предложена 13-летняя дочь. Сейчас она замужем (и уже беременна) за 15-летним сыном соседей, которого с гордостью называют знатоком Корана. Как и другим местным, изучающим Коран, ему дает наставления мулла, пересказывая религиозные писания, поскольку сам не умеет ни читать, ни писать.

Внутри дома на всех кухонных шкафах висят замки. Несколько больших ларей для хранения и стеклянный буфет с посудой тоже заперты. Нас приглашают в главную залу – небольшую комнату, стены которой выкрашены ярко-бирюзовой краской. На одной стене висит, обрамленная бумажной гирляндой цвета фуксии, фотография Азиты тех времен, когда она праздновала свое первое избрание в парламент. Это комната, где будут жить дети Азиты вместе со своей матерью, если вернутся в дом ее мужа. Низенькая толстая дверь закрывается почти наглухо, чтобы женщины и дети семьи не могли войти внутрь. Мы находимся в комнате, которая сейчас служит для приема гостей, и сюда позволено входить только свекрови и ее сыну.

Женщины остаются стоять под дверью, с жадным любопытством стараясь хоть одним глазком взглянуть на гостей. Дети наваливаются друг на друга кучей-малой, стараясь разглядеть как можно больше через тоненькую щель в двери. Время от времени одна из малышек пытается силой распахнуть дверь, и бабушка отпихивает ее. Деверь Азиты вносит особое «угощение»: квадратный ящик, наполненный какой-то жидкостью, и большой настольный вентилятор. Он вставляет кислотную батарею в оконный проем и подвешивает вентиляторный винт. Пару секунд спустя нас с Сетарех накрывает густой поток теплого воздуха, дующий прямо в глаза, и приходится говорить громче, чтобы нас расслышали сквозь шум мотора.

Помогая быстрому потоку речи живой жестикуляцией, демонстрируя уцелевшие передние зубы, свекровь Азиты рассказывает, как она управляет всем домом:

– Если бы не я, никто бы ничего не смог! Да, я не могу выходить из дома. Я должна оставаться здесь и заботиться о моем сыне и моем внуке. А моему сыну нужно работать на плантации за домом.

Будучи самой старшей из ныне живущих членов семьи, она привыкла раздавать всем советы, как и что нужно делать. А сколько же ей на самом деле лет?

– Семьдесят или восемьдесят. Я, в общем-то, не знаю.

Ее сын выдвигает другую версию:

– Ей то ли 85, то ли 90.

В любом случае она на данный момент, как полагают, – главная долгожительница деревни. Поскольку дело мужчин – ухаживать за животными, под ее управлением находятся женщины, которые ведут домашнее хозяйство. Некоторые ее внучки на пару часов в день уходят на занятия в школу, но помимо этого, никому из них не разрешается выходить из дома.

Она любит Азиту.

Свекровь повторяет это снова и снова с огромной убежденностью. Ее старший сын это подтверждает: да, Азита – великая гордость семьи. Теперь они известны в деревне как «семья мужа» Азиты – могущественного политика из Кабула. Люди стали обращаться с ними с бо́льшим уважением и восхищением. Все семейство, конечно, печалит тот факт, что Азита с ними больше не живет, но они прекрасно понимают, что у нее есть более важные занятия. Они всегда знали, что ее судьба – творить великие дела. Они надеются, что когда-нибудь она вернется к ним вместе со своими дочерями. Да, ее мужу тяжело вести полную стрессов жизнь в Кабуле, но они понимают, что это великодушная жертва с его стороны. Одни и те же утверждения раздаются в ответ на почти любой заданный нами вопрос, а потом нас ведет на экскурсию по скромным семейным владениям деверь Азиты, который чувствует, что престарелую мать лучше больше не волновать: они оба согласны в том, что своим успехом Азита обязана мужу.

Позднее мы выбираемся на узкую дорогу, ведущую обратно к городу, и проезжаем мимо маленькой девочки, которая в одиночестве бредет по дороге. Она боса и, кажется, не способна идти по прямой, ее маленькая фигурка неуверенно петляет взад-вперед по обочине. Бретельки на ее плечах развязались, и платье спадает с нагого туловища. Водитель крутит пальцем у виска: мол, «больная головой». Всем безразлично и то, как она одета, и то, что она гуляет сама по себе. Она никогда ни за кого не выйдет замуж.

– А ключи-то, ключи вы видели? – спрашивает брат Азиты, когда мы встречаемся с ним в трейлере, в котором он живет, работая в спонсируемом USAID проекте по «обращению» жителей этой провинции, симпатизирующих Талибану, с помощью выплат наличными.

Он испускает басовитый смешок.

Эти ключи были тем самым центром, вокруг которого много лет вращалась жизнь его сестры. Она даже стакан воды не могла выпить, не то что поесть, без доступа к этим ключам, а доступ появлялся только с разрешения свекрови. Говоря об этом, брат Азиты начинал злиться. Именно он навещал Азиту каждую пятницу. Дорога до ее нового дома занимала час, если идти пешком, и 45 минут, если ехать на осле. А когда ему было 10 лет, он пытался бросить вызов своему зятю, отказываясь уходить домой, чтобы его сестре не сделали снова больно. Когда ему исполнилось двенадцать, он стал проводить ночь в деревне, чтобы видеться с сестрой два дня подряд.

– Вы и впрямь решили, что они бедны?

Он прищелкивает языком, выслушав мой отчет о посещении деревни:

– У этой семьи есть и деньги, и земля! Но деревенские живут именно так.

Улыбаясь и демонстрируя в улыбке все зубы, он становится очень похож на Азиту. Его глаза блестят точно так же, а голос всего на октаву-другую ниже, чем у нее. И так же, как сестра, беглый английский он освоил самоучкой. Ему 24 года, и он единственный сын своих родителей. Но он с ними не разговаривает: он женился на пуштунке, которую родители не одобрили. И детей он тоже не хочет. А с чего бы ему хотеть детей, в таком-то обществе, с его невозможными правилами, по которым положено жить как мужчинам, так и женщинам? – спрашивает он меня.

Сын не сумел угодить своим родителям, как его сестры, – все наоборот. Еще до женитьбы он отверг продиктованный отцом карьерный путь, отказавшись стать муллой. В период правления Талибана мальчики были обязаны учиться под началом религиозных лидеров, и брат Азиты считает эти годы потраченными впустую. Его отец был разочарован: путь к будущему с каким-никаким общественным признанием лежит только через изучение ислама, говорил он сыну. Это помогло бы не только ему, но и всей семье, убеждал отец. Так между ними пролегла трещина, которая в годы после ухода Талибана лишь расходилась все шире и шире.

Он ожидал большего от такого образованного человека, как его отец. Но, может быть, война надломила этого мужчину, изменив его навсегда? В молодости отец был идеалистом, жаждал засучить рукава и изменить мир, но получил жестокий удар. Говорят, в те годы он был «наибольшим либералом из всех». Брат Азиты, нимало не смущаясь, говорит о том, что я уже некоторое время подозревала:

– Все здесь знают, что он был коммунистом. Это не тайна. Сегодня он просто говорит, что это, мол, дело прошлое, увлечение юности.

Вступление отца Азиты в партию в те времена объясняет, как ему удалось получить работу в университете и почему его дочь училась в элитной школе. А также, почему впоследствии его библиотеку сожгли, а семейству пришлось спасаться из Кабула бегством. Именно по этой причине Азита не особенно хочет вовлекать отца в свои политические дела: он был союзником прежних иностранцев, а их не одобряют новые, союзником которых теперь выступает она. Да и ее афганские избиратели тоже.

Это делает их жизненные пути зловеще похожими и, пожалуй, типичными для многих афганцев этих двух военных поколений.

Азита – такой же «коллаборационист», каким был в свое время ее отец. Местных «коммунистов» считали теми, кто продал свою страну русским, – аналогично тому, как Азита вошла в поддерживаемое иностранцами правительство. Ее отец отдал свое доверие и лояльность тем, кто обещал реформировать его страну; он поставил на это всё. Когда этим идеям «перекрыли кислород» и иностранцы ушли, когда жизнь его семьи разбилась вдребезги, его переполнило сожаление и недоверие.

– Она точь-в-точь такая же, как он, – говорит брат Азиты, словно подкрепляя ход моих мыслей. – Она дочь своего отца. Она всегда делала все, что могла, чтобы заставить его гордиться ею.

И точно так же, как разочаровался отец, разочаруется и она, предсказывает ее брат. Собираясь в столицу, он надевает джинсы и кожаную куртку. Здесь он неизменно носит струящийся белый перан тонбан, который терпеть не может, а в Бадгисе такой наряд вызвал бы много удивленных взглядов и даже был бы рискованным. По его мнению, Афганистан ждут темные времена.

– Когда-то поднятие афганского флага вызывало слезы на моих глазах. Но вы просто посмотрите на ситуацию моей сестры – на эту политическую игру. Интернационалисты тоже ведут с нами свои игры. Когда они уйдут, здесь будет гражданская война, сразу после той короткой мирной передышки, которая у нас была и кончилась.

Брат Азиты считает, что она тоже слишком уж верит в политический процесс, так же как некогда верил ее отец. Кабульская элита всегда союзничала с любыми иностранцами, приходившими в город, и в конечном счете расплачиваться за это приходится афганцам, которые остаются после ухода очередных иностранцев. Те, кто сможет, уедут из страны, и их снова сменят люди с более консервативными ценностями. Азиту тоже ждут последствия: угрозы в ее адрес лишь усилятся, когда уйдут иностранцы. Вероятнее всего, она так и не попытается расстаться с мужем, ее брат в этом уверен. Она не поступит так ни со своими родителями, ни со своими детьми.

Но, говорит он, «у каждого человека есть свой предел».

Одна из самых видных семей города выдает замуж очередную дочь. Выкупом за Азиту были 1000 долларов и немного земли. За сестру, которая младше ее на три года, была установлена цена в 4000. Теперь благодаря статусу Азиты акции семьи поднялись, и следующая дочь выставляется едва ли не за самую высокую цену на рынке невест Бадгиса. Запрашиваемая цена за третью сестру Азиты, Аниту, составила 14 000 долларов – и удовлетворила покупателя.

Приготовления в доме родителей Азиты идут уже несколько месяцев, и машины то и дело курсируют между Гератом и Калайи Нау. Целая комната в доме отведена под приданое невесты: новенькие кастрюли, сковороды и пластиковые контейнеры прячутся под большим одеялом. Из Герата привезены украшения для дома, и пастельных оттенков гирлянды и бумажные салфетки хранятся в большой коробке. В саду стоят пять больших товарных контейнеров из Пакистана, уже лишенные своего содержимого. В приготовлениях к свадьбе ни на чем не экономят, и будущий муж платит за все. Отец Азиты также внес несколько даров: двуспальную кровать, стиральную и посудомоечную машины, электрический обогреватель и газ для готовки.

Аниту в ее 26 лет не назовешь юной невестой, зато у нее есть образование и она работает учительницей. Она живет с родителями в одном из лучших домов Калайи Нау на улице, напоминающей аллею, где высокие железные, украшенные орнаментом ворота открываются в сад, в котором цветут ухоженные красные и белые розы. Маленький домик попроще стоит справа, рядом с большим главным домом с белеными стенами и статными колоннами при входе. Высокие пальмы полностью прикрывают дом от солнца. Его главное роскошество – внутренняя ванная комната, как говорят, предмет зависти соседей. Такой нет даже в особняке губернатора. Туалет, правда, все равно снаружи, зато в доме есть проточная вода – в бело-желтом фарфоровом умывальнике. Толстые, от стены до стены, ковры в нежных пастельных тонах поглощают любые звуки, а тяжелые парчовые портьеры, кажется, не пускают пустыню в дом, и поэтому внутренним воздухом легче дышится. Азита упоминала – не без горечи, – что родители получают неплохой доход от своей прежней квартиры в кабульском районе Макроян. Кроме того, ее мать руководит детским садом.

Хозяйка дома – мать Азиты, Сиддика.

Она широкими шагами идет нам навстречу у входа. На ней ярко-белый платок, длинный коричневый хлопковый жакет и юбка. Вся семья занята приготовлениями к свадьбе, говорит она нам. Просто очень занята. Но они смогут уделить нам минутку, коль скоро мы приехали так издалека. Мать Азиты поражает своей внешностью – острым носом и высокими скулами. Несколько седых прядей вплелись в ее волосы – темные, того же цвета, что и густые брови. Когда мы садимся пить чай с кардамоном и импортными шоколадными конфетами в сверкающих обертках, Сиддика замечает, что для нее, конечно, большая честь – но и некоторая неожиданность, – что кому-то пришло в голову проделать такой долгий путь, чтобы поговорить о ее старшей дочери.

Есть ли у нас какие-нибудь шансы познакомиться и с отцом Азиты, интересуюсь я.

Она отрицательно качает головой. Он человек себе на уме и не всегда бывает в настроении принимать гостей.

Сколько времени мы пробудем в Бадгисе, в свою очередь, спрашивает она. Придерживаясь кодекса вежливости, Сетарех объясняет, что мы никуда не торопимся и останемся здесь столько, сколько понадобится. Столь же учтиво Сиддика в ответ уверяет нас, что она готова привечать нас каждый день – но без всякой гарантии, что мы встретимся с самим патриархом.

К нам присоединяется ее дочь Анита. Она молода и несколько стеснительна, но гордится тем, что оказалась в центре внимания родителей как будущая невеста. Ее густые брови, сросшиеся на переносице, вскоре, перед свадьбой, будут выщипаны в ниточку. Анита помолвлена уже полгода. Пока у нее еще не было ни одного непосредственного разговора с будущим мужем, ни минуты она не провела с ним наедине.

– Афганки вступают в брак вслепую, – шутит она.

Мать не смеется этой шутке.

– Он человек образованный, из хорошей семьи, совсем как ты, – говорит она, обращаясь к дочери. – У него приятный характер, и все им довольны. Так что, думаю, мы проделали за тебя хорошую работу.

Анита опускает глаза. Это правда.

– Никто меня не принуждал. И я отказывала другим.

Сиддика поворачивается ко мне:

– Сватов приезжало множество, бывало, и по нескольку на одной неделе, из разных провинций. Мы здесь – семья известная, и о наших дочерях все знают. Все остальные девочки плакали, когда мы объявляли им, что они помолвлены. А Анита ничего не сказала, когда мы спросили, согласится ли она принять этого жениха.

Когда девушку спрашивают о будущем муже, молчание означает согласие. Было бы невежливо со стороны дочери непосредственно обращаться к родителям с какими-либо возражениями.

– Что заставило вас согласиться? – спрашиваю я Аниту.

– Мы оба учительствовали в образовательном центре. Там и познакомились. Я знаю, что его семья занимает высокое положение.

– Так вы на самом деле разговаривали друг с другом? – мы с Сетарех переглядываемся. Это уже интересно!

– Только здоровались. Но он кажется мне хорошим человеком.

Он, кстати, никогда не говорил ей, что собирается сделать предложение. Это сделало бы его человеком бесчестным, который «играет с девушками». Такие вопросы обсуждаются только с родителями. Он таджик, так что считается, что Анита «улучшает породу» своей смешанной родословной – в противоположность Азите, которую отдали замуж в одно из малочисленных меньшинств Афганистана.

– Вы чувствуете себя счастливой?

Смущенная улыбка.

– Да.

– Как вы думаете, он позволит вам продолжать работать?

Анита смотрит на свои руки.

– Не знаю. Это будет решение моего мужа, и я буду его уважать.

Сиддика обмахивается куском пластика, слушая слова Аниты. И вмешивается в разговор:

– Они – хорошая пара.

Сама она замужем уже 37 лет.

– Скажите мне, – обращаюсь я к Сиддике, – в чем секрет такой долгой семейной жизни?

Она смотрит на меня так, словно я с луны свалилась.

– Здесь очень трудно развестись, – говорит она, воздевая руки в жесте, который так и говорит: «А вы что себе вообразили?»

Но вообще-то важна верность, добавляет она после паузы, пытаясь сгладить собственное резкое утверждение. Муртаза был избран для нее, и, разумеется, родители очень старались выбрать для дочери наилучшего мужа. Так же, как она старается для собственных дочерей. А уж после этого момента приходится работать с тем, что есть, объясняет она.

Я киваю, показывая, что поняла. Разговор движется именно туда, куда я хотела его направить.

Сиддика тоже это понимает и торопливо сама высказывает собственный взгляд на брак Азиты:

– Я была не согласна. Я очень плохо на это отреагировала. Я думала, что она станет врачом. Я была в шоке, когда мой муж поднял этот вопрос. Мне было очень тяжко. Под конец поняла, что придется сдаться. Радости я не испытывала, но приняла это решение.

Первой в комнату входит его снежно-белая борода. Это почти самостоятельная сущность, которая свободно парит вокруг его лица, дотягиваясь до седых волос, расчесанных и уложенных мокрой щеткой пару минут назад.

Отец Азиты располагается так, чтобы смотреть прямо на меня, возвышаясь на полу над всеми нами. Ощущение такое, будто он подслушивал и ждал именно этого момента, чтобы вступить в разговор. Он усаживается раньше, чем мы успеваем подняться, и сплевывает насвар, крепкий зеленый жевательный табак, на чайное блюдечко.

Сетарех, как истый профессионал, пытается представить нас, но он ее перебивает:

– Я знаю, кто она такая. И знаю, о чем она хочет вести речь.

По-прежнему не отрывая от меня взгляда, он начинает говорить:

– Я не какой-нибудь темный или ограниченный мужик, который станет запирать своих женщин в доме. Я прежде был профессором. Мне нравится, когда мои дети получают образование и ходят в школу. Во времена русских я работал с русскими советниками.

Это не то чтобы упоминание его коммунистических симпатий, а фраза, которая должна подчеркнуть, что он был столпом общества.

– Я очень горжусь Азитой, – продолжает он. – Таких, как она, немного. Другие женщины-политики принадлежат к разным группировкам и имеют могущественных покровителей. Моя девочка независима. Она очень умна, великая труженица и знает, что делает. Она продвинулась очень далеко.

Он выглядит довольным.

– Но ведь все это висело на волоске, – возражаю я. – Когда вы решили, что она должна выйти замуж, откуда ей было знать, что она вообще сможет работать?

– Я был вынужден так поступить. В Афганистане шла гражданская война. Здесь, в Бадгисе, было полно мятежников. Никаких правил. Кто угодно был не прочь отобрать твоих женщин. Это было самое ужасное время в моей жизни. Я места себе не находил от тревоги. «Как мне защитить мою семью?» – думал я. В Кабуле мои девочки были потенциальными жертвами. Я подумывал о Пакистане и Таджикистане. Наконец, остановился на земле моих предков – Бадгисе.

Я приехал сюда, чтобы моя семья выжила. Общество было очень небезопасным для девушек, а закон и порядок полностью перестали существовать. Стоило кому-то прознать, что у тебя в доме есть красивая или образованная девушка, он просто приходил и забирал ее, чтобы «иметь с ней отношения». А это уничтожило бы мою семью. Я этому не рад, но я был вынужден отдать дочь за сына моего брата. Или так – или мои дочери оказались бы в горах как невесты полевых командиров. Вот как получилось, что я отдал свою дочь за необразованного мужчину. Он был наилучшим решением для военного времени.

Сиддика возражает:

– Но ведь это было во время Талибана! Тогда войны не было.

Муртаза вздрагивает, несколько оторопев оттого, что его перебивает жена.

– Это было, когда Талибан только формировался. Очень могущественные люди приходили ко мне и требовали мою дочь. Они взяли бы ее, не задумываясь. Выдать ее замуж означало заставить их закрыть на нее глаза.

– А как насчет того факта, что у него уже была жена? Это не было проблемой? – спрашиваю я.

Сиддика шипит, ее тон становится резким:

– Разумеется, это было проблемой – то, что у него уже была жена! Я имею в виду, а вам бы это понравилось? Просто представьте себе!

– Вы когда-нибудь думали о том, что совершили ошибку, – или всегда считали это правильным решением?

Муртаза вздыхает:

– Ни в мои желания, ни в стремления не входило выдать мою девочку за необразованного мужчину. Но если бы вы в то время были здесь, вы сказали бы, что я принял правильное решение. Это был вопрос жизни и смерти. Я хотел, чтобы она жила. Чтобы не умерла в какой-нибудь горной пещере с мятежниками. Я хотел, чтобы мои дочери учились в лучших школах и университетах и выходили замуж за образованных мужчин. Я надеялся, что так будет с ними всеми… Зато сегодня у меня остались все мои девочки. Живые… Будь тогда моя воля, все было бы по-другому. Абсолютно по-другому. Мое сердце не хотело этого делать.

Азита должна была выйти замуж не только ради своей собственной безопасности, но и ради всей семьи и ее репутации, еще раз объясняет он. В обществе, в котором приходится жить Муртазе и всем остальным, индивидуальные потребности и достижения вторичны по сравнению с семейными, поскольку так и должно быть. Один из членов семьи не может взять и спланировать свою жизнь сам по себе, ни на кого не оглядываясь. Система не так устроена: всегда надо принимать в расчет всю семью и ее репутацию.

Муртаза говорит, что он всегда желал Азите самого лучшего, но ему приходилось учитывать свои собственные интересы, равно как интересы других детей и родовой линии его семьи. Возможно, когда-нибудь, после долгих лет мира и процветания, социальные правила в Афганистане будут смягчены и позволят развивать индивидуальный выбор и личное счастье. Но пока семья человека и ее положение – единственные возможные константы между войнами, и их необходимо тщательно сохранять. Муртаза даже порвал отношения с сыном, когда тот ослушался его в вопросе брака.

Пока отец Азиты это объясняет, я вспоминаю слова ее брата: «Какая разница между горами и той деревней, в которую он ее отослал? Мы – немаленькое племя. Нас защитили бы. Он мог бы выбрать кого-нибудь образованного».

Но, на взгляд Муртазы, образованный мужчина не обязательно был бы лучше.

– Азита сегодня не в самом плохом положении. Ее муж станет делать то, что советую я. Да, я заставил ее выйти за него замуж. Да, он был беден и неграмотен. Но он не запретил ей работать. В то время не было никого, кому я мог бы доверять. Что, если бы она вышла за человека богатого и образованного, который не позволял бы ей выходить из дома? По крайней мере, ее муж не мешал ей развиваться.

С точки зрения отца Азиты, своими достижениями она обязана ему. Разумеется, она скоро получит назад свое место в парламенте, а если и нет, она все равно взлетела выше, чем любой член их семьи, и все благодаря ему. Для своей семьи и для их провинции она считается человеком успешным. Да, отношения с мужем могли бы быть и получше. Но могли бы быть и намного хуже, на взгляд отца. У Азиты есть некоторые свободы, которых не имеет большинство женщин Афганистана, поскольку муж позволяет ей работать. Несмотря на то что в данный момент для них с мужем настали трудные времена – а оба родителя убеждены, что они пройдут, – ее жизнь все равно лучше, чем жизнь других афганок.

Муртаза снова морщится, когда я поднимаю вопрос о насилии.

Именно насилие над дочерью заставило его плакать на ее пороге, когда он уходил от нее много лет назад. Он помнит это и по сей день: у него было такое чувство, будто он сам избил собственную дочь, отдав ее в дом человека, который даже не считал побои преступлением.

Каковы бы ни были точные обстоятельства и мотивы решения Муртазы выдать Азиту за ее старшего двоюродного брата, этот момент явно не оставляет его равнодушным. Он делает глубокий вдох и разражается речью, которая может дать намек на политические убеждения его юности:

– Афганистан – страна неразвитая. Страна необразованная. Даже в образованных семьях люди остаются незрелыми. Здесь нет никаких прав для женщин, и большинству мужчин кажется, что женщины должны просто повиноваться им. Это делает наше общество несчастным. Насилие… оно здесь настолько обычно, и дело даже не в жизни моей дочери! Это случается и с женами министров. В семье Азиты ее свекровь и невестка… у них низкий уровень понимания. Они считают, что должны дисциплинировать девушек. Это нехорошо. Они не дают женщинам никаких прав. Насилие против женщин существует повсюду. Мужчины хотят говорить сами, а их жены пусть молчат. Конечно, я очень переживал, когда это случилось. Я разговаривал со своим зятем. Но это нелегко.

Он качает головой.

И Муртаза, и его дочь являются частью системы, которую он не может изменить в одиночку, против которой не может даже восстать. Время дало ему это понять. Но ему по-прежнему невыносимо думать, что кто-то поднял руку на его дочь. У него был соблазн ударить в ответ, буквально выбить из своего зятя обещание, что насилие прекратится. Но когда дочь отдана мужчине для брака, ее мужа следует уважать. Даже его свекру. Муртаза это знает.

– Афганские мужчины незрелы, – повторяет он. – Я и сам мужчина, но это правда. Я могу лишь советовать своему зятю. Я не могу изменить общество. Мы не можем от этого спрятаться. Наше общество больно.

Выбросив руку в сторону Сиддики, которая даже в доме не сняла головной платок, он говорит:

– Я всегда был против того, чтобы женщины носили платки и сидели в четырех стенах. Хочется ей – пусть ходит в мини-юбке!

Сиддика несколько ошарашена. Она уже давно не надевала мини-юбку. С тех пор, когда они оба были молоды и жили в Кабуле.

– Я выступаю за свободу и осознанность, – продолжает Муртаза. – Так меня воспитывали. Но мои дети росли при этих дурацких правилах, навязанных им обществом.

Сиддика кивает.

Общество – главное зло. Оно снимает вину – и ответственность – с индивидуума. Но если быть реалистом, то насколько далеко распространяется персональная ответственность во время войны, когда целые семьи просто пытаются как-то выживать?

Кажется, Сиддика расстроена, и не столько моими вопросами, сколько тем, что разговор зашел о насилии над ее дочерью.

– Это то, что мы имеем сегодня, поэтому нам приходится это принимать, – говорит она, поворачиваясь ко мне. – Я теперь знаю своего зятя, и я знаю, что он неплохой человек. Несмотря на то, что это моя девочка заботится обо всей семье. Здесь это обычное дело: приходится вписываться в ситуацию. Она хорошо справляется. Мы были так рады, когда она родилась! Нам потребовалось четыре года, чтобы зачать ребенка. У моего мужа не было ни одной сестры. Три года Азита была центром внимания, пока не родился второй ребенок. Я любила наряжать ее во всевозможные цвета и во всех стилях. Она была дикарка. Прямо как мальчик. Очень шустрая. Сообразительная. И она росла в наилучшем положении, в лучшие времена. Был мир, она ходила в лучшие школы с прекрасными зданиями. У них были даже лаборатории. Она пела… – Сиддика обрывает саму себя. – Если бы не война, все для нее было бы по-другому. Но Азита – дочь своего отца. Она сильна.

Мы – те, кем должны быть.

То, что младшая внучка растет как мальчик, – просто еще одна уступка их собственному обществу. За эти годы они не раз шли на такие уступки.

Мы застряли. Я обещала родителям Сетарех, что скоро привезу ее обратно в Кабул, да и срок действия моей собственной визы вот-вот истечет. Но, распрощавшись с родителями Азиты, мы вскоре сообразили, что, возможно, далеко не уедем.

Наши военные друзья-афганцы заняты где-то в другом месте, а рейсы ООН вообще не летают в эту отдаленную провинцию в силу текущей «ситуации с безопасностью», подробности которой не разглашаются. Либо ехать по наземным дорогам, либо ждать у моря погоды, надеясь, что ООН изменит свою политику. Когда я говорю об этом Сетарех, выглядит она так же сокрушенно, как я себя чувствую, столкнувшись с перспективой провести еще несколько недель в теперь уже сорокаградусной жаре Бадгиса.

Пока мы глядим друг на друга, я осознаю, что, разумеется, есть одна – и только одна – американская авиакомпания, которая стабильно совершает рейсы по Афганистану. Американская.

У нас недостаточно влияния, чтобы прорваться в военную инфраструктуру США, да и не очень-то хочется, поскольку мы до сих пор успешно избегали всякого общения с ними. Но Агентство международного развития США регулярно отправляет маленькие частные самолеты, которые ведут загорелые западные пилоты в белых рубашках с короткими рукавами и эполетами, во все труднодоступные и вообще недоступные уголки этой страны. Однако я прекрасно сознаю, как мне не раз говорили американцы, что «Швеция не имеет значения». В данной ситуации мой скромный и предположительно нейтральный шведский паспорт совсем не обязательно поможет нам добраться хоть куда-нибудь.

Пришло время снова полностью переодеться в мою хорошо отрепетированную маску американской иммигрантки, которую я целое десятилетие оттачивала среди невероятно целеустремленных ньюйоркцев. Я без зазрения совести разыгрываю этот номер для одинокого служащего USAID, который контролирует и сельскохозяйственную политику, и полетные листы для всей провинции.

Не знаю уж, в чем тут дело – то ли в моих стараниях уверенно говорить с четким американским акцентом, то ли в афганской магии, но великодушный служащий госдепартамента в телефонном разговоре предлагает нам два кожаных кресла на одном из запланированных рейсов из Бадгиса за счет любезности американских налогоплательщиков – одно для меня, а другое для моей «афганской партнерши», как я только что окрестила Сетарех в жалкой попытке подражать официальному жаргону. Не выдвигается никакого требования проверить ее через службу безопасности, не происходит никакого обсуждения ее этнического происхождения или клана ее отца – что само по себе уже маленькое чудо. Я изображаю жестами восклицание «Боже, благослови Америку!», обращаясь к Сетарех, и она в ответ молча поднимает руки в победном жесте.

Позднее, когда вопрос с отъездом уже решен, в наш последний вечер в Бадгисе, Сетарех обращается ко мне с вопросом-просьбой:

– Вы умеете танцевать парный танец?

Это когда мужчина и женщина танцуют вместе, поясняет она, видя озадаченное выражение на моем лице. Она видела такие фотографии в сети – два человека держатся друг за друга, двигаясь по танцполу. Сетарех всегда танцевала только одна или с другими женщинами, запертая на невестиной половине во время свадеб. Так что же, могла бы я научить ее другому виду танцев? Пожалуйста!

Выглянув на лестницу, чтобы убедиться, что она пуста и никто сюда не поднимется, я обвиваю рукой ее талию и кладу ее ладонь себе на плечо.

Наше музыкальное сопровождение – венский вальс, который я напеваю себе под нос, пока мы отрабатываем движения. Раз-два-три, раз-два-три. Все, что современнее вальса, потребовало бы больших умственных усилий с моей стороны, да и сам вальс кажется подходящим вариантом – именно его меня учили танцевать для моего первого официального званого ужина в Стокгольме, когда мне было 16 лет.

Пока я веду Сетарех в босоногом вращении по коврам губернаторского гостевого домика в северном Афганистане, мы рассказываем друг другу фантазии о своих платьях с кринолинами и струящимися шлейфами. Или, может быть, я во фраке с зализанными назад волосами и в сверкающих лакированных кожаных паркетных туфлях…

Сделав нескольких неуверенных кругов, мы теперь плавно движемся сквозь густой темный воздух, льющийся через драные москитные сетки. Сетарех выгибается, опираясь спиной на мою руку, позволяя своим неприкрытым черным волосам длиной до талии упасть до полу.

Она была моей телохранительницей, и моей переговорщицей, и моим исследователем, и моей закадычной приятельницей, и я, в свою очередь, обучала ее вещам, о которых ни одна приличная женщина не должна упоминать вслух. Она – женщина до мозга костей, всегда и во всем, женщина очень уверенная в себе. Но, как и у нескольких наших знакомых бача пош, у нее есть доверяющий ей и прогрессивный отец, который позволил Сетарех работать и путешествовать со мной, открывая неведомое. Она рискует ради меня жизнью, и я всегда буду хранить ее тайны.

Если Афганистан снова повернет в сторону фундаментализма, все Сетарех, все Мехран, все Азиты, все девушки-отказницы окажутся на передовой. Какую бы одежду они ни носили, какой бы гендер ни демонстрировали, они снова будут рисковать тем, что их закроют за запертыми дверями, во тьме; их образованность, мудрость и мужество пропадут втуне. Эти женщины, которые появились здесь за последнее десятилетие, исчезнут из магической страны, полной тайн, пышущей мощью и обещаниями, – страны, которой они могли бы помочь управлять.

Пока мы вальсируем в штанах и туниках, пропитанных потом с ноткой шведского репеллента от насекомых, над которым афганские москиты явно покатываются со смеху, я думаю о том, что непременно нужно будет почаще танцевать, когда я вернусь в свой мир.

Эпилог

Одна из мальчиков

Итак, теперь я пришла к выводу, что бача пош – недостающий фрагмент в истории женщин.

У нас есть представление о том, как формировался патриархат. Но тогда же родилось и сопротивление. Бача пош – это одновременно историческое и современное непризнание патриархата теми, кто отказывается принимать господствующий порядок для самих себя и своих дочерей. Большинство бача пош, включая Захру, Шукрию, Шахед, Надер и Мехран, дорого заплатили за то, что жили как мальчики, и редко сами выбирали себе такие обстоятельства. Но, едва оказавшись на другой стороне, они стали отвечать ударом на удар. И это не осталось незамеченным. Так может ли существовать история, повествующая одновременно об уступке и сопротивлении, о трагедии и надежде?

С женщинами это всегда так и бывает.

Несмотря на осведомленность афганцев об этой практике, отдельные бача пош часто изолированы и вынуждены размышлять о своих представлениях о гендере в одиночку. Но каждая бача пош старшего возраста из тех, с кем я знакомилась, в какой-то момент обращалась ко мне и спрашивала, существуют ли где-нибудь другие такие, как она. Некоторые поражались, узнав, что такие есть – и не только в Афганистане, но и в других странах. Как можно поговорить с ними? – спрашивали меня бача пош. Как нам встретиться? Или, как однажды спросила меня Шахед, как бы им построить деревню, где они смогут жить все вместе?

Надер как раз это и пытается сделать на свой собственный скромный лад, взращивая сопротивление в своей группе тхэквондо.

Это лишь начало, и нам следовало бы вкладывать намного больше усилий, чтобы помочь ей расширить этот круг. Ибо на протяжении всей истории, когда европейские и американские женщины маскировались под мужчин, чтобы сражаться в войнах, получать высшее образование и становиться, к примеру, врачами (все эти сферы поначалу были недостижимы для женщин), со временем за этим последовал более обширный сдвиг, в процессе которого все больше областей медленно и неохотно открывалось перед женщинами. Одиночные акты переодевания в мужчин не то чтобы вызвали этот сдвиг, но были частью чего-то большего – женского нелегального подполья, которое постепенно пришло к игнорированию всего того, что твердили женщинам о слабости их гендера, научившись маскироваться под другой пол и имитировать его.

Пусть некоторые называют трагедией то, что женщинам «не позволено быть женщинами», носить летящие юбки и цветы в волосах, что вместо этого они вынуждены перенимать внешность и повадки мужчин. Но именно от этого большинство женщин в большинстве стран должны были отказаться, чтобы внедриться на мужскую территорию. Спросите женщин-администраторов, юристов и тех, кто работает на Уолл-стрит, много ли женственности они могут себе позволить демонстрировать в будние дни. И кто вообще сказал, что эти внешние украшения делают человека женщиной?

Афганистан – это история патриархата в самой брутальной его форме. Но это еще и квинтэссенция истории Запада с элементами той жизни, которую вели наши праматери и праотцы. Изучая плохо функционирующую общественную систему в Афганистане, мы можем постепенно прийти к пониманию, что большинство из нас – мужчин и женщин, независимо от национальности или этноса, – временами поддерживают сомнительную культуру чести, в которой и женщины, и мужчины пойманы в ловушку традиционных гендерных ролей. Возможно, потому, что все мы предпочитаем эти роли, или потому, что так нас воспитывали и мы ничего иного не знаем.

Феномен бача пош дает ключ и к более обширному вопросу о том, когда и как может начать разрушаться строгая патриархальная и патрилинейная система в Афганистане. Жители Запада иногда пытались рассказывать афганским женщинам о гендере, свободе, человеческих правах и о том, как они могут воспитать в себе уверенность, чтобы постоять за себя.

Увы, переодеть дочь как сына или выйти за дверь дома в облике мужчины – вот два единственных творческих способа, которыми афганки сопротивляются безвыходной системе. И это говорит нам: наследуемая при рождении – в мужском теле – власть и сила не обязательно способствует новаторству. Зато отсутствие всякой прирожденной власти и силы заставляет новаторствовать женщин, которые должны учиться выживать чуть ли не с самого момента рождения. И уж в этом-то искусстве афганкам не нужен никакой благотворительный тренинг.

Как говорит Азита, бурки и любые иные способы скрываться исчезнут лишь тогда, когда в Афганистане настанут времена безопасности и правления закона. До тех пор мало что может случиться в плане смягчения жестких социальных норм или открытия возможностей для женщин. Ибо больше всего – и прежде всего – этой стране нужен мир.

Во время войны легко приводить аргументы в пользу того, чтобы забрать дочь-подростка из школы, – так же легко, как и аргументировать выдачу ее замуж в юном возрасте или воспользоваться ею для выплаты долгов. В войну люди мечтают меньше, никакое будущее может и не наступить, и перспектива дожить до старости становится абстракцией. Война кладет конец стремлению к переменам и даже вере. Страх, который порождают экстремальные опасности военного времени, усугубляет консерватизм и ограничивает мышление, заставляя семьи «окукливаться» и не доверять никому во внешнем мире. Альянсы, заключаемые путем брака, в которых женщины играют роль разменных фигур, становятся еще более важным делом. В большинстве случаев требовать от женщин более масштабной, политической борьбы – бросать вызов обществу или собственной семье в военное время – значит требовать слишком многого.

А после войны все упирается в деньги.

Ценность женщин в обществе может быть полностью осознана и принята – мужчинами, женщинами и правительствами – только тогда, когда они начнут достигать некоторого экономического равенства. Возрастающая финансовая сила делает возможной силу политическую. А политическая сила необходима, чтобы высказываться за реальные изменения в семейном праве, за запрет многоженства, за позволение женщинам получать развод и опеку над детьми, за законодательное преследование домашнего насилия и сексуализированной жестокости. И только образованные женщины, которые могут обрести экономическую власть, будут способны бросить вызов ущербным трактовкам религии и культуры, предписывающим сегрегацию и определенное поведение одному из гендеров.

Это не просто аргумент за права человека, это аргумент Уоррена Баффета и Кристины Лагард: страны, которые хотят развивать свою экономику и стандарты жизни, не могут себе позволить сажать под замок половину своего населения. И еще это аргумент Вирджинии Вулф: чтобы творить, женщине нужны деньги и собственная комната.

Консерваторы и экстремисты в любом обществе чрезвычайно остро осознают этот факт. Те, кто контролирует жизнь и тела женщин, контролируют деньги и обладают властью. Женщины, которых держат в заточении, будь то по причинам религии, культуры или чести, не смогут зарабатывать деньги и не будут обладать никакой властью. Женщины, которых выдают замуж отцы, а потом запирают и насилуют мужья с целью получить наследника мужского пола, никогда не будут править страной или исследовать ее природные ресурсы. Или сражаться на войне, если уж на то пошло. Женщины, которые никогда не получают образования, вряд ли станут требовать по праву принадлежащее им наследство. Женщины, у которых нет власти над репродуктивной функцией собственного тела, никогда не смогут бросить мужчинам вызов в экономической сфере. Те, кто обладает властью создавать жизнь, правят вселенной.

Мужчины – это ключ, позволяющий просачиваться в патриархальность и подрывать ее изнутри.

Когда война, которую ведут США, окончится, многие по-прежнему будут говорить, что принятое обращение с женщинами в Афганистане – особенность его культуры и религии. Что защита прав женщин в Афганистане – безнадежное дело. Что афганцы просто очень консервативны и чересчур закоснели в своих тысячелетних традициях. Но это неправда. Я верю, что большинство афганских мужчин на личностном уровне далеки от экстремизма или фундаментализма.

Вся надежда – на этих мужчин, которые властны над тем, что происходит с их дочерями. За каждой осмотрительно амбициозной афганкой с ее зреющими планами завоевать мир стоит необычный отец. И за каждой успешной взрослой женщиной, которая сумела ступить на новую территорию и сделать что-то такое, чего женщины обычно не делают, есть решительный отец, который, развивая свою дочь, дает новое определение норм и общества. Всегда будет существовать небольшая группка представительниц элиты, дочерей богатых родителей, которые могут выбирать – уехать за границу или занять высокое положение в политике. Они определенно будут вдохновлять других; но для того, чтобы значимое число женщин пользовалось преимуществами высшего образования и участвовало в экономике на более высоком уровне, потребуются наделенные властью мужчины, просвещающие множество других мужчин.

Сотни «гендерных проектов», финансируемых гуманитарными деньгами, могли бы быть более эффективными, если бы охватывали и мужчин тоже. Тот факт, что представители Запада часто приезжали с намерением развивать только женщин в страну, где большинство населения составляют безработные, лишь внес свой вклад в представление о том, что вся идея прав человека и гендерного равенства – это заговор против мужчин.

Вот почему оказавшихся на виду молодых девушек и женщин, поддерживаемых отцами, следует всячески культивировать и пропагандировать как местные примеры того, что развитие дочерей ведет к экономическому процветанию – для всех, потому что дочь приносит в семью больший достаток как образованная молодая женщина, нежели как невеста, при этом ни в коем случае не делая своего отца «не совсем мужчиной» – а мужчиной, у которого дом зажиточнее. Таким способом одни мужчины могут пересмотреть идею чести для других – для всех мужчин. Честь заключается не в том, чтобы бить женщину, продавать ее или брать другую жену; она в том, чтобы иметь образованную дочь. Мужчины тоже страдают от нынешней системы чести, поскольку в одиночку влачат бремя содержания и защиты своих семей.

Так же как тогда, когда движение за гражданские права цветных, распространяясь, охватывало и белых, когда натуралы присоединялись к борьбе за право геев на браки, консерваторам становится труднее сопротивляться, если укрепляется новая экономика и социальные нормы вокруг гендера сдвигаются как женщинами, так и мужчинами.

Мы должны всячески желать такого развития Афганистану, не только в силу доброты наших сердец или каких угодно идеалистических представлений, но и потому, что исследования ошеломляюще доказывают, что в тех странах, где устанавливается равенство, намного меньше насилия и больше экономической стабильности. В том, что касается «национальной безопасности» и внешней политики, афганские женщины, равно как и женщины в глобальном смысле, должны быть заботой каждого, вплоть до военных включительно.

В книге «Пол и мир во всем мире», посвященной исследованию отношений между гендером и насилием{138}, политологи делают вывод, что насилие на микроуровне – например, между мужем и женой – напрямую отражается в том, насколько высок градус насилия в обществе. Как внутри страны, так и против других стран. Государства, подавляющие своих женщин, обычно угрожают своим соседям и более далеким странам. Так что чем больше прогресса в положении женщин увидит Афганистан, тем меньшей угрозой будет эта страна для остального мира.

Почему же в таком случае женщины часто низведены до уровня «вопроса», а не возглавляют верхние строчки любой программы внешней политики?

Женщины никогда не были «вопросом». История Афганистана в последние десятилетия – лишь один из примеров того, как женщины – и власть над ними – оказываются в самом центре конфликта. То, что по ошибке называют «правами женщин», – это даже не просто права человека. Это вопрос эволюции и построения мирных цивилизаций.

Герда Лернер, исследовав происхождение патриархата, предсказала, что этот конструкт в один прекрасный день придет к концу, поскольку он есть созданная человеком идея. Вероятно, всегда будет существовать сексизм, как и поныне существует расизм. Но рабство официально отменено в большинстве стран на Земле. Путь к свободе для афганских женщин будет долгим, но он не обязан быть бесконечным.

Возможно, когда-нибудь в нашем будущем женщины смогут не ограничиваться теми ролями, которые общество считает естественными, «богоданными» или приемлемыми для женщин. Женщине не понадобится маскироваться под мужчину, чтобы выйти на улицу, взобраться на дерево или заработать денег. Ей не нужно будет стараться походить на мужчину или мыслить как мужчина. Напротив, она сможет говорить на языке, который захотят понимать мужчины. Она будет вольна носить брючный костюм, или юбку, или что-то совершенно другое. Она не будет считаться за существо второго сорта, и ее свидетельские показания не будут засчитываться как половина мужских. Она будет признана как чья-то сестра, мать и дочь. И, может быть, когда-нибудь ее индивидуальность не будет ограничиваться тем, как она ладит с братом, сыном или отцом. Вместо этого ее будут признавать как личность, чья жизнь имеет ценность сама по себе.

Это не станет концом света, нации, государства или сексуальности. И не решит все мировые проблемы разом. Но это волнующее обещание того, что мы можем продолжать развиваться – маленькими прорывами индивидуального величия наряду с медленной перестройкой нашей цивилизации.

Это возможное будущее могло бы расширить границы человеческого опыта и стать одинаково освобождающим для мужчин и женщин. И было бы интересным для всех. Потому что, возможно, в ответе Азиты на вопрос о том, почему она рада, что родилась девочкой, есть некоторая доля истины:

– Мы знаем, каково быть мужчинами. Но они ничего не знают о нас.

Vierge moderne[12]

Я никакая не женщина. Я – беспола.

Я дитя, мальчик-паж, смелое решение,

Я смеющийся лучик горящего солнца.

Я сеть для всей прожорливой рыбы,

Я тост в честь каждой женщины,

Я шаг к шансу и катастрофе,

Я прыжок в свободу и самость.

Я шепот крови в мужском ухе,

Я дрожь души, жажда плоти и отрицанье,

Я знак у въезда в новые небеса.

Я пламя, взыскующее и веселое,

Я вода, глубокая, но ластящаяся к коленям,

Я пламя и вода – в искреннем контексте,

на свободных условиях.

Эдит Сёдергран

Финляндия, 1916 г.

Послесловие автора

Приблизившись к своему десятому дню рождения, Мехран наряду со старшими сестрами стала ученицей чисто женской школы в Кабуле. Она носит униформу для девочек. Во второй половине дня, дома и во время прогулок в своем районе, ей разрешают переодеваться в мальчиковую одежду. Волосы у нее по-прежнему короткие, и ее по-прежнему считают самым неугомонным членом семьи.

Азита так и не вернулась в парламент. В конце 2011 г., наряду с результатами десятков других кандидатов, ее победа была признана законной в суде, назначенном для разрешения политической патовой ситуации, возникшей в результате жульничества на выборах, состоявшихся годом раньше. Но президент Афганистана Хамид Карзай в конечном счете согласился, с благословения ООН, восстановить в нижней палате только десятерых кандидатов. Азиты среди них не было. Зато она помогла сформировать новую политическую партию в оппозиции к правительству и со временем получила работу в европейской гуманитарной организации. Скромная зарплата позволила ей удержать семью в Кабуле и обучать дочерей в школе. Семья из восьми человек переехала в квартиру поменьше и теперь делит между собой три комнаты. Летом 2013 г. Азита обратилась за медицинской помощью в связи с ударами тупыми предметами в шею и грудь; их следы сфотографировали, копии переправили мне. Во время беседы в Кабуле ее муж подтвердил, что их семейная жизнь снова скатилась к насилию.

В начале 2014 г. Азиту уволили с работы, так как финансирование ее организации должно было прекратиться.

В свои 17 лет Захра сделала себе новую стрижку, которая, как она говорит, является попыткой подражания Джастину Биберу. Она по-прежнему носит мужскую одежду. Из школы она ушла: не смогла больше терпеть нотации учителя пуштунского, велевшего ей одеваться, как положено женщине. Ее мать по-прежнему настаивает, что ей следует выйти замуж. Отец говорит, что никогда не станет принуждать ее. Захра отказывается ходить на свадьбы, опасаясь, что на нее может положить глаз какая-нибудь будущая свекровь. Она по-прежнему лелеет мечту иммигрировать в другую страну, где больше таких, как она.

Шукрия живет вместе со своими тремя детьми в Кабуле. Продолжает работать на полную ставку медсестрой и учится, чтобы стать врачом.

Надер, как и прежде, ездит на своей машине по Кабулу и преподает тхэквондо в подвале.

При неудачной попытке Шахед бежать из Афганистана через Таджикистан все ее сбережения украл контрабандист.

Наконец, пара слов о Сетарех. Она – единственный персонаж книги, который на самом деле составлен из нескольких людей. Я работала с рядом переводчиков, которых – ради дополнительной защиты и согласно их желаниям – назвала одним-единственным именем. Для каждого интервью с новым персонажем, в разных ситуациях мои переводчики должны были владеть иными навыками и знанием разных народностей, местностей и городов. Так что моя «Сетарех» – пуштунка, и она же – таджичка, и она же – хазарка. Она говорит на нескольких диалектах дари, владеет пушту, урду и английским. У нее есть образование в области литературы, юриспруденции и политологии, и она очень смышленое дитя улицы. Она – поэт, учитель, подающий надежды адвокат и начинающая бизнес-леди. Она принадлежит и к высшему классу, и к среднему классу, и к среде беженцев. Она студентка. Она носит полный хиджаб и небрежный головной платок; она молится по пять раз на дню – и не молится вообще. И в каждой молодой женщине, которая играла для меня роль Сетарех, заключены многие другие, которые постоянно трансформируются друг в друга и адаптируются к любым обстоятельствам, в которые попадают. Так, как всегда поступают афганки.

Нью-Йорк, февраль 2014 г.

@nordbergj

bachaposh.com

Благодарности

Тем, кто помогал мне, просвещали меня, бросали мне вызов, поправляли меня и хранили мою безопасность:

Стивену Фарран-Ли, Ленни Гудингсу, Рэйчел Уэрхэм, Кэрол ле Дюк, Терезе Кристианссон, Хелене Бенгтссон, Оле Хенрикссон, Лизе Фуругард, Роберту Песковски, Торбьерну Петтерссону, Магнусу Фосбергу, Наимулле Сефахизаде, Бьерн-Аке Тернблому, Афзалу Нуристани, Ким Сундстрем, Сюзан Чире, Кирку Кретлеру, Адаму Фергюсону, Фамильен Нордберг, Нури Кино, Клэр Поттер, Ванессе Мобли, Дэвиду Халперну, Луизе Куэйл, Рейчел Бергштейн, Лоре Миннеар, Дане Робертсон, Дженнин Келли, Нахид Бахрам, Ли Митчеллу, Лори Гербер, Теду Ачиллесу, Солмазу Шарифу, Ашк Дален, Фиби Итон, Андерсу Фянге, Ханнеке Коувенберг, Дугу Францу, Сари Куово, Муджахиду Джаваду, Саидулле Рештину, Диане Сакеб. Спасибо вам!

Тем щедрым организациям, от которых я получила бесценные знания и поддержку:

Шведскому комитету по Афганистану (The Swedish Committee for Afghanistan), swedishcommittee.org

Организации «Женщины за афганских женщин» (Women for Afghan Women), womenforafghanwomen.org

SOLA – Школе лидерства Афганистана (SOLA – School of Leadership Afghanistan), sola-afghanistan.org

Сети аналитиков по Афганистану (Afghanistan Analysts Network), afghanistan-analysts.org

Stiftelsen Natur & Kultur

Publicistklubben

Спасибо вам!

Тем мужественным друзьям, которые просили не называть их имена. Спасибо вам!

Нильсу Хорнеру. Спасибо тебе!

#pressfreedom

Об авторе

ДЖЕННИ НОРДБЕРГ – шведская журналистка, живущая в Нью-Йорке, лауреат многих наград. Постоянный корреспондент и колумнист шведской национальной газеты Svenska Dagbladet, она имеет длинный послужной список репортажей-расследований для многих изданий, в числе прочих – New York Times, для которой написала серию статей, завоевавших в 2005 г. Пулитцеровскую премию в номинации «национальный репортаж». В 2010 г. она была награждена премией Роберта Кеннеди «за выдающиеся успехи в журналистике» – за телевизионный документальный фильм об афганских женщинах. Она член Международного консорциума журналистов-расследователей (International Consortium of Investigative Journalists).

Также в серии «Вокруг планеты за 80 книг»:

Кэтрин Бу

Обладатель Пулитцеровской премии

В тени вечной красоты

Жизнь, смерть и любовь в трущобах Мумбая

2 национальные книжные премии

Лучшая книга 2012 года по мнению: The New York Times • The Washington Post • O: The Oprah Magazine • USA Today • New York • San Francisco Chronicle • People • Entertainment Weekly • The Wall Street Journal • The Boston Globe • The Economist • Financial Times • Time Out New York • Publishers Weekly

В этой книге…

Близилась полночь. Остатки одежды сгоревшей одноногой женщины тлели во дворе. Мумбайская полиция рыскала в поисках Абдула и его отца. В жалкой хижине среди трущоб, притулившихся недалеко от международного аэропорта, прошло экстренное совещание родителей Абдула. Они были на удивление скупы на слова, когда вынесли свой вердикт. Больной отец останется здесь, в этой наскоро сколоченной из всякого попавшегося под руку хлама хибаре с металлической крышей, в которой ютилось семейство из одиннадцати человек. Он будет ждать, пока за ним придут, и безропотно последует за полицейскими, когда его арестуют. А вот сын, кормилец и добытчик, должен бежать.

Что думает сам парень об этом плане, не принималось во внимание. Впрочем, как всегда. Да к тому же он был в полном оцепенении от страха. Абдулу недавно исполнилось шестнадцать. А может, девятнадцать? У родителей была плохая память на даты. Аллах по своей непостижимой мудрости создал его невысоким и юрким. «Так и должен выглядеть настоящий трус», – говорил себе Абдул. Он не умел скрываться от полиции. Он разбирался только в сортировке мусора. Сколько себя помнил, все часы бодрствования посвящал одному занятию: покупке отходов, выбрасываемых богатыми и благополучными людьми вещей, и перепродаже их тем, кто занимался переработкой.

Сейчас он понимал, что надо спрятаться, но представить себе не мог, как это делается. Абдул пустился бежать, однако вскоре вернулся домой. В голову не пришло ничего лучше, чем забраться в кучу мусора на своем собственном маленьком складе.

Он толкнул скрипучую дверь семейного жилища и выглянул наружу. Домишко стоял в самой середине трущобного квартала среди таких же лачуг, сооруженных из остатков разных строительных материалов. Кривобокий сарай, служивший складом, был тут же, рядом. Абдулу надо было быстро и незаметно пробраться туда, лишив соседей удовольствия сдать его полиции.

Но луна пугала его. Полная и до безобразия яркая, она освещала пыльный пустой двор перед домом. Напротив виднелись хижины еще двух десятков семей. Мальчику казалось, что у фанерной двери каждой из них кто-то стоит и украдкой поглядывает на улицу. Некоторые жители трущоб ненавидели Абдула и его родителей по причине старой взаимной неприязни между мусульманами и индуистами. Другие относились к нему и его близким плохо по другим, более современным, экономическим причинам. Они завидовали мусорщику: этот парень, занимавшийся презираемым многими индийцами ремеслом, неплохо, по здешним меркам, обеспечивал всю большую семью. Его заработок позволил им выбраться из нищеты.

Во дворе все было до странности тихо и спокойно. Здесь, у берегов небольшого пруда с нечистотами, служившего восточной границей трущобного района, поздно вечером обычно всегда царила суматоха. Местные жители дрались, готовили еду, флиртовали, мылись, пасли коз, играли в крикет, толпились возле колонки, выстраивались в очередь возле небольшого борделя. А те, кто вляпался в черную жижу со сладковатым трупным запахом, сочившуюся из-под двери хибары через несколько домов от жилища Абдула, пытались смыть с себя эту грязь и избавиться от вони. Страстям, кипевшим за стенами убогих лачуг в узких проулочках, некуда было выплеснуться, кроме как на этот майдан[13]. Но после недавно разразившейся здесь драмы и самосожжения женщины, носившей прозвище Одноногая, все попрятались в свои дома.

Сейчас во дворе почти никого не было: лишь несколько полудиких свиней, водяной буйвол и несколько пьяниц с отвисшими животами. Разумным можно было назвать лишь одно присутствовавшее здесь существо – молчаливого мальчишку из Непала. Он сидел у грязного водоема, обхватив руками колени. Его фигура была окутана голубой дымкой: неоновые огни роскошной гостиницы, расположившейся на другой стороне пруда, отражались в воде и бросали фантастические отсветы на эту худенькую фигурку.

Не беда, если непалец увидит, как Абдул прячется в сарае. Этот мальчик, Адарш, уж точно не подосланный полицией шпион. Он просто любит допоздна сидеть во дворе, спасаясь от ежевечерних припадков ярости, которым подвержена его мать.

Вряд ли Абдулу представился бы более подходящий момент, чем сейчас. Он проскочил в сарай и запер за собой дверь.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. По углам с жутковатым шорохом копошились крысы. И все же здесь ему было спокойнее. Склад площадью 110 квадратных метров был завален хламом до хлипкой, вечно протекающей крыши. Но это были его владения; он знал, как со всем этим управляться. Здесь были пустые бутылки от воды и виски, заплесневелые газеты, аппликаторы от использованных тампонов, смятая фольга, остовы зонтиков, с которых ветром сорвало натянутую ткань, шнурки от ботинок, пожелтевшие ватные палочки, кассеты с вывалившейся и запутавшейся магнитной лентой, разорванные пластиковые коробки от поддельных кукол Барби. Где-то в темноте валялись и сами эти фальшивые «Берби» или «Барбли», покалеченные во время жестоких экспериментов, проделываемых избалованными детьми над надоевшими им игрушками. Абдул с годами научился мастерски сортировать свои сокровища, чтобы легче было в них ориентироваться, так что куклы сейчас складированы все вместе в отдельной куче.

Надо быть осторожным, избегать проблем. Так сказать, держаться от греха подальше. Этот жизненный принцип Абдул Хаким Хусейн усвоил так глубоко, что, казалось, он отпечатался у него на лбу. У юноши были глубоко сидящие глаза, впалые щеки, мускулистое и гибкое тело. Именно такая комплекция идеальна для жителя трущоб, которому вечно приходится пробираться через кишащие людьми узкие переулки. Весь он был как-то очень «компактно сбит», за исключением, пожалуй, только оттопыренных ушей и торчащих в разные стороны кудряшек, которые иногда, когда он стирал пот со лба, выглядели по-девичьи трогательно.

Незаметная, позволяющая раствориться в толпе внешность – полезное свойство для обитателя Аннавади, вонючей дыры, застроенной трущобами. Здесь, посреди благополучного западного пригорода индийской финансовой столицы, три тысячи человек ютились друг у друга на головах в трехстах тридцати пяти убогих хижинах. В этом квартале шла вечная ротация – постоянно приезжали и уезжали мигранты со всех концов страны. В основном это были индуисты, представители различных каст, цехов, религиозных общин. Верования и традиции соседей были столь разнообразны и причудливы, что Абдул, один из трех десятков мусульман Аннавади, даже не пытался в этом разобраться. Он просто понимал, что отношения в районе непростые, в них много тонкостей и хитросплетений. Тут вообще было много всего разного, старого и нового, и со всем этим надо быть осторожным. Одного нельзя отрицать: Аннавади – просто золотая жила для мусорщика, умеющего извлекать деньги из выбрасываемых богатыми бытовых отходов.

* * *

Абдул и его соседи нашли себе приют на земле, принадлежавшей аэропорту и смежным ведомствам. От центрального входа в международный терминал трущобы отделяло лишь широкое шоссе с растущими вдоль него кокосовыми пальмами. Вокруг Аннавади расположились пять пятизвездочных отелей, в которых селились многие из прибывающих в город гостей. Четыре гостиницы представляли собой помпезные каменные строения с роскошным восточным декором. Стены пятой, «Хайат», сплошь были из голубоватого стекла. С верхних этажей этой башни Аннавади и несколько других бедных поселений выглядели как микроскопические деревеньки, притулившиеся между элегантными современными районами.

– Вокруг нас одни розы, – говаривал Мирчи, младший брат Абдула. – Только мы тут, как дерьмо среди роз.

В начале двадцать первого века, когда экономика Индии начала стремительно расти, уступая разве что китайской, вокруг международного аэропорта, как грибы, стали появляться красивые жилые дома из розового камня и стеклянные башни офисов. Один из комплексов носил простое имя «Самый». Повсюду виднелись краны, возводящие все больше новых зданий. Самые высокие из них уже мешали садиться самолетам, которых тоже становилось все больше и больше. Этот выросший прямо на глазах квартал был окутан дымкой смога и излучал благополучие. При этом его процветание открывало новые перспективы и для ютившихся вокруг полунищих соседей.

Каждое утро тысячи мусорщиков направлялись к новым домам и офисам на поиски добычи. Они шныряли по аэропорту и окрестностям, выискивая все, что можно выгодно перепродать. Каждый из них находил здесь чем поживиться – ему перепадало по несколько килограммов из восьми тысяч тонн отходов, ежедневно производимых в Мумбае. Эти люди лихо подхватывали смятые пустые пачки от сигарет, которые выбрасывали из окон автомобилей с тонированными стеклами, рыскали по помойкам и сточным канавам в поисках бутылок от воды и пива. Каждый вечер они возвращались в трущобы, таща за спиной мешки из грубой дерюги, набитые всяким мусором. Все это походило на фантастическую процессию алчных, грязных Санта-Клаусов с кривыми зубами и сломанными ногтями.

Их уже поджидал Абдул, стоя рядом с ржавыми весами. Этот парень находился на более высокой ступени мусорного бизнеса, процветавшего в нищем квартале. Он оценивал и покупал то, что приносили ему «с полей», а прибыль получал от оптовой продажи сортированного мусора небольшим перерабатывающим заводам в нескольких километрах от Аннавади.

Лучше всего в семье Абдула торговалась мать. На мусорщиков, просивших слишком много за свой товар, она обрушивала лавину ругательств. Абдул был скуп на слова и вообще медлителен. В чем он достиг совершенства, так это в сортировке отходов. Навык разделять купленное на более чем шестьдесят разных категорий (бумага, пластик, металл и т. д. и т. п.) был жизненно важным для того, кто хочет выгодно сдать все это на утилизацию.

Тут он проявлял чудеса скорости. Это и неудивительно, ведь Абдул сортировал мусор лет с шести, когда выяснилось, что туберкулез и жизнь среди постоянной вони окончательно испортили легкие отца. Вся моторика мальчика развивалась именно благодаря работе, которую ему приходилось выполнять ежедневно.

– У тебя ведь все равно нет способностей к учебе в школе, – недавно заметил отец. Вообще-то, по мнению Абдула, он недостаточно времени провел за партой, чтобы хоть какие-то способности успели проявиться. В детстве он ходил на занятия, но в классе, как ему казалось, ничему особенно и не учили. А потом пришлось работать и только работать. Труд этот был настолько грязным, что даже сопли в носу у Абдула были черными. И эту лямку предстояло тянуть всю жизнь. Обычно эта предопределенность судьбы казалась ему тяжелой и давящей, вечно висящей над ним, как приговор. Но сегодня, прячась от полиции, он жил одной надеждой: как же будет здорово, если ему удастся вернуться к обычной жизни и делать то, к чему привык.

Блэйн Харден

Побег из лагеря смерти

Северная Корея / Концлагерь / Сотни тысяч заключенных / Один беглец / Реальная история

В этой книге…

Первым воспоминанием в его жизни была казнь.

Мать привела его на пшеничное поле около реки Тэдонган, где охранники уже собрали несколько тысяч заключенных. Возбужденный таким огромным количеством людей, мальчишка прополз под ногами взрослых в самый первый ряд и увидел, как охранники привязывают к деревянному столбу человека.

Шин Ин Гыну было всего четыре года, и он, конечно, еще не мог понять смысл произнесенной перед казнью речи. Но, присутствуя на десятках других казней в следующие годы, он еще не раз услышит обращенный к толпе рассказ начальника расстрельной команды о том, что мудрое и справедливое Правительство Северной Кореи давало приговоренному к смерти возможность «искупить вину» упорным трудом, но он отверг это щедрое предложение и отказался встать на путь исправления. Чтобы заключенный не мог выкрикнуть последние проклятия в адрес государства, которое вот-вот отнимет у него жизнь, охранники запихивали ему в рот горсть речной гальки, а потом накрывали голову мешком.

В тот, самый первый, раз Шин во все глаза смотрел, как три охранника взяли приговоренного на мушку. Каждый из них выстрелил по три раза. Грохот выстрелов так напугал мальчика, что он отпрянул и навзничь упал на землю, но торопливо поднялся на ноги и успел увидеть, как охранники отвязали от столба обмякшее, залитое кровью тело, завернули его в одеяло и бросили на телегу.

В Лагере 14, специальной тюрьме для политических врагов Социалистической Северной Кореи, собираться более чем по двое заключенным разрешалось только во время расстрелов. Приходить на них должны были все без исключения. Показательные казни (и страх, который они наводили на людей) использовались в лагере в качестве воспитательного момента.

Учителями (и воспитателями) Шина в лагере были охранники. Они выбрали ему мать и отца. Они научили его постоянно помнить, что любой нарушитель лагерных порядков заслуживает смерти. Мальчик хорошо выучил десять правил поведения в лагере, «Десять Заповедей», как он называл их позднее, и до сих пор помнит их наизусть. Первое правило гласило: «Попытка побега карается расстрелом на месте».

Через десять лет после той первой для него казни Шин снова оказался на том же самом поле. Охранники снова собрали на нем огромную толпу. В землю снова вкопали деревянный столб. Кроме того, рядом со столбом соорудили виселицу.

На этот раз он приехал туда на заднем сиденье машины, за рулем которой сидел один из охранников. Руки Шина были скованы наручниками, а глаза замотаны тряпкой. Рядом с ним сидел его отец. Тоже в наручниках и тоже с повязкой на глазах.

Их только что выпустили из расположенной внутри Лагеря 14 подземной тюрьмы, где они провели по восемь месяцев. Перед освобождением им поставили условие: дать подписку о неразглашении всего, что происходило с ними под землей.

В этой тюрьме внутри тюрьмы Шина с отцом пытали, чтобы выбить признание. Охранники хотели знать о неудачной попытке побега, которую предприняли мать Шина и его единственный брат. Солдаты раздевали Шина, привязывали к рукам и ногам веревки, подвешивали на крюк над огнем и медленно опускали. Он терял сознание, когда начинала поджариваться его плоть.

Тем не менее он ни в чем не признался. Ему было просто не в чем признаваться. Он не замышлял бежать вместе с матерью и братом. Он искренне верил в то, чему его с рождения учили в лагере: во-первых, убежать невозможно, а во-вторых, услышав любые разговоры о побеге, необходимо доложить о них охране. Фантазий о жизни за пределами лагеря у Шина не возникало даже во сне.

Когда охранник снял с его глаз повязку, Шин увидел толпу, деревянный столб, виселицу и подумал, что его вот-вот казнят. Однако никто не стал засовывать ему в рот горсть камней. С него сняли наручники. Солдат отвел его в первый ряд замершей в ожидании толпы. Им с отцом была отведена роль наблюдателей.

Охранники подтащили к виселице женщину средних лет, а к столбу привязали молодого человека. Это были мать и старший брат Шина.

Солдат затянул на шее матери петлю. Мать попыталась поймать взгляд Шина, но он отвел глаза. Когда прекратились конвульсии и она обмякла на конце веревки, трое охранников расстреляли брата Шина. Каждый из них сделал по три выстрела.

Шин смотрел, как они умирают, и радовался, что не оказался на их месте. Он очень злился на мать с братом за попытку побега. И хотя он целых пятнадцать лет никому не признавался в этом, Шин был уверен, что виноват в их смерти именно он.

Сноски

1

Бу́рка – верхняя одежда, служащая полному сокрытию тела женщины (и с сеткой, закрывающей лицо). – Прим. ред.

2

Подростковый возраст.

3

Видимо, речь идет о традиционном выплате калыма за невесту. – Прим. ред.

4

То есть индийских. Болливудом называют комплекс киностудий в Индии, городе Мумбай. Название «Болливуд» появилось в 1970-х годах и было образовано из двух слов: «Бомбей» (старое название города Мумбай) и «Голливуд».

5

Всеафганский совет старейшин (представителей), нерегулярно избираемый от этноплеменных групп для решения кризисных ситуаций.

6

«Уловка-22» (англ. Catch-22) – роман американского писателя Джозефа Хеллера. Название романа стало нарицательным обозначением искусственно созданной абсурдной и безвыходной ситуации. – Прим. перев.

7

Режим строгой изоляции. – Прим. перев.

8

Пол человека, но не в биологическом, а в социально-ролевом смысле. – Прим. ред.

9

Официальное медицинское название – «расстройство половой идентификации». – Прим. ред.

10

Персонаж американского телесериала 1970-х «Счастливые дни» (Happy Days). – Прим. перев.

11

День весеннего равноденствия во многих древних культурах почитали как рубеж начала нового года. У нас этому дню соответствует древний языческий праздник Масленицы, который после принятия христианства сместился на последнюю неделю перед началом Великого поста и стал плавающим по дате. – Прим. ред.

12

Современная дева. – Прим. перев.

13

Майдан – в странах Востока и в некоторых славянских и балканских странах (например, на Украине) – центральная площадь деревни, часто используемая как торг. Шире – вообще площадь. – Ред.

Комментарии

1

«Только бы не афганкой…» Впервые опубликовано американской некоммерческой организацией Afghan Women’s Writing Project (awwproject.org) в 2010 г. AWWP (Писательский проект афганских женщин) был основан американской журналисткой и писательницей Машей Хэмилтон. Эта организация служит платформой для молодых женщин-писателей из Афганистана и проводит литературные тренинги.

2

«… начнется вывод американских войск…» В документе Remarks by the President in Address to the Nation on the Way Forward in Afghanistan and Pakistan от 1 декабря 2009 г., опубликованном на сайте whitehouse.gov, президент США Барак Обама говорил о своей политике по выводу американских солдат из Афганистана после наступления: «И как главнокомандующий я решил, что в наших жизненно важных национальных интересах послать дополнительные 30 000 войск США в Афганистан. Спустя 18 месяцев наши войска начнут возвращаться домой».

В 2011 г. президент Обама снова выразил свою решимость вывести войска. См. документ Remarks by the President on the Way Forward in Afghanistan от 22 июня 2011 г. на сайте whitehouse.gov, где он говорит: «К 2014 г. этот переходный процесс будет завершен, и афганский народ будет сам отвечать за собственную безопасность». В 2014 г. президент объявил, что вывод войск США будет завершен к 2016 г.

3

«Избранная в Волеси Джирга…» Более подробную информацию о Волеси Джирга см. в книге Martine van Bijlert and Sari Kouvo, eds., Snapshots of an Intervention, The Unlearned Lessons of Afghanistan’s Decade of Assistance (2001–2011) (Kabul: Afghanistan Analysts Network [AAN], 2012).

4

«… в большинстве своем состоял из нарковоротил и милитаристов…» См. статью Declan Walsh, «Warlords and Women Take Seats in Afghan Parliament», The Guardian, December 18, 2005, theguardian.com.

5

«… больше девочек ходит в школу…» Подразделение Всемирного банка для помощи беднейшим странам, Ассоциация международного развития (worldbank.org), приводит следующие цифры: «Количество учащихся 1–12-х классов школы возросло с 3,9 млн в 2004 г. до 6,2 млн в 2008 г. Количество учащихся девочек резко возросло с 839 тыс. до более чем 2,2 млн, а мальчиков – с 2,6 до 3,9 млн. Это самые высокие цифры за всю историю Афганистана».

6

«Большинство браков по-прежнему заключается без согласия…» UNIFEM Afghanistan Mission, «UNIFEM Afghanistan Fact Sheet 2007», unifem.org. Этот документ констатирует: «70–80 % женщин в Афганистане сталкиваются с принудительным браком».

7

«…«убийство чести» – не такая уж редкость…» Human Rights, United Nations Assistance Mission in Afghanistan Kabul, Office of the United Nations High Commissioner for Human Rights Geneva, Harmful Traditional Practices and Implementation of the Law on Elimination of Violence against Women in Afghanistan, December 9, 2010, unama.unmissions.org. Этот отчет упоминает одну из нескольких вредоносных традиционных практик: «Так называемые «убийства чести» признают право мужчины убить женщину безнаказанно по причине вреда, который ее безнравственные поступки нанесли семейной чести. Это убийство члена семьи одним или несколькими родственниками, которые полагают, что жертва навлекла на семью позор».

8

«… соприкосновение с системой правосудия в случае изнасилования…» Human Rights, United Nations Assistance Mission in Afghanistan Kabul, Office of the United Nations High Commissioner for Human Rights Geneva, Silence Is Violence: End the Abuse of Women in Afghanistan, Kabul, July 8, 2009. В этом отчете говорится о высоком уровне изнасилований в Афганистане, равно как и о том, почему жертвы неохотно сообщают о них или ищут компенсации. В частности, отчет отмечает: «Позору предают жертв изнасилования, а не насильников. Жертвы часто подвергаются судебному преследованию за преступление зина (адюльтер), им отказывают в доступе к правосудию».

9

«… женщины устраивают самосожжения…» Human Rights, United Nations Assistance Mission in Afghanistan Kabul, Office of the United Nations High Commissioner for Human Rights Geneva, Harmful Traditional Practices and Implementation of the Law on Elimination of Violence against Women in Afghanistan, December 9, 2010, unama.unmissions.org. «Среди самых трагичных последствий вредоносных традиционных практик – самосожжение… очевидно растущая тенденция в некоторых частях Афганистана».

10

«… дочери по-прежнему остаются принятой неформальной валютой…» Human Rights, United Nations Assistance Mission in Afghanistan Kabul, Office of the United Nations High Commissioner for Human Rights Geneva, Silence Is Violence: End the Abuse of Women in Afghanistan, Kabul, July 8, 2009. В отчете говорится: «Денежная компенсация, или баад, часто тоже является частью решения, которое рассматривается как приемлемое для обеих сторон».

11

«… уровень грамотности составляет не более 10 %…» Там же: «Уровень грамотности во взрослом возрасте среди афганцев старше 15 лет составляет 28 %, включая 12,6 % женщин. В сельских областях, где обитают 74 % афганцев, по приблизительным оценкам, 90 % женщин не умеет читать и писать».

12

«… как следует улучшать жизнь афганок…» Информацию о помощи Европейской комиссии Афганистану и о включении «гендера» в ее программы см. в документе European Commission, Country Strategy Paper Islamic Republic of Afghanistan 2007–2013, eeas.europa.eu.

13

«Прославившись публикацией нескольких путеводителей…» См.: Nancy Hatch Duprée, An Historical Guide to Afghanistan (Kabul: Afghan Air Authority, Afghan Tourist Organization, 1977).

14

«… со времен последнего монарха, изгнанного в 1973 г.» Последний король Афганистана правил 40 лет, прежде чем был низложен. См.: Barry Bearak, «Mohammad Zahir Shah, Last Afghan King, Dies at 92», New York Times, July 24, 2007, nytimes.com.

15

«… стоят на страже гарема Хабибуллы-хана…» Хабибулла-хан правил Афганистаном с 1901 по 1919 г. См.: Encyclopaedia Britannica Online, www.britannica.com.

16

«… обычные афганцы оказались изгнаны…» Zarif Nazar and Farangis Najibullah, «Kabul Housing Shortage Leaves the Middle Class Behind», Radio Free Europe, January 31, 2011, rferl.org.

17

«… цифры… варьируют от 23 до 29 миллионов…» Andrew Pinney, Snapshots of an Intervention, The Unlearned Lessons of Afghanistan’s Decade of Assistance (2001–2011) (Kabul: Afghanistan Analysts Network [AAN], 2012).

18

«… для неграмотного человека обычное дело – знать наизусть…» См.: Louis Duprée, Afghanistan (New York: Oxford University Press, 1973, sixth impression, 2010), pp. 74–75, где автор пишет, что Афганистан «имеет грамотную культуру, но неграмотное общество». Книга Дюпре, написанная до советского вторжения, по-прежнему остается одним из самых всеобъемлющих источников об Афганистане, поскольку Луи Дюпре всю свою жизнь исследовал эту страну. Фонд Луи и Нэнси Хэтч-Дюпре в Кабульском университете занимается помощью в сохранении культурного наследия народа Афганистана и поддерживает связанные с этой темой образовательные программы (dupreefoundation.org).

19

«Талибан больше не правит…» The Revolutionary Association of the Women of Afghanistan, «Some of the Restrictions Imposed by Taliban on Women in Afghanistan», rawa.org/rules.htm (31 января 2014 г.): «18. Запрет на ношение женщинами одежды ярких цветов. По выражению Талибана, это «сексуально привлекательные цвета».

20

«Афганские полицейские входят в число самых популярных мишеней…» См. Jon Boone, «Afghan Police Hit by High Death Rate and ‘Quick Fix’ Training, Says EU», The Guardian, October 1, 2009, theguardian.com; и Susan G. Chesser, «Afghanistan Casualties: Military Forces and Civilians», Congressional Research Service, December 6, 2012, fas.org. Статистические данные из этого отчета констатируют, что в 2008 г. в результате нападений на воинов национальной армии Афганистана 259 человек были убиты, 875 ранены; в рядах национальной, местной и пограничной полиции Афганистана потери в 2008 г. составили 724 убитыми и 1209 ранеными.

21

«… убежденность в мученичестве и перспектива ожидающих в раю девственниц…» Ibn Warraq, «Virgins? What Virgins?» The Guardian, January 11, 2002, theguardian.com.

22

«Афганистан – крупнейший в мире производитель опиума». 74 % глобального нелегального производства опиума в 2012 г. относилось на счет Афганистана, и в 2013 г. выращивание опиумного мака в Афганистане достигло рекордно высоких показателей. См.: United Nations Office on Drugs and Crime, UNODC, World Drug Report 2013, unodc.org; и United Nations Office on Drugs and Crime, Islamic Republic of Afghanistan, Ministry of Counter Narcotics, Afghanistan Opium Survey 2013 Summary Findings, November 2013, unodc.org.

23

«…„Саурской революции“, когда коммунистическая народно-демократическая партия…» Саурская революция свершилась 27 апреля 1978 г. см.: «Afghanistan: 20 Years of Bloodshed», BBC News, April 26, 1998, news.bbc.co.uk/2/hi/south_asia/83854.stm.

24

«При идеологической и финансовой поддержке Москвы…» Orzala Ashraf Nemat, Afghan Women at the Crossroads: Agents of Peace – Or Its Victims? The Century Foundation, 2011. Немат пишет: «Все обширные реформы режима PDPA (Народно-демократической партии Афганистана) напрямую поддерживались Советским Союзом при помощи советских советников, в результате большинство афганского населения рассматривали правительство в Кабуле скорее как агента чуждой внешней державы, чем как внутреннее исконное движение».

25

«… заменить религиозное законодательство более светской системой…» Подробнее о происхождении Народно-демократической партии Афганистана (PDPA), о ее связях с Москвой, о ее целях секуляризации и реформирования, которые многие стали считать «неисламскими», см.: Asta Olesen, Islam and Politics in Afghanistan (Nordic Institute of Asian Studies) (Kindle Locations 8046–49), Taylor and Francis, Kindle Edition.

26

«Аманулла-хан пытался утвердить права женщин…» Valentine M. Hoghadam, «Revolution, Religion and Gender Politics: Iran and Afghanistan Compared», Journal of Women’s History (Johns Hopkins University Press) 10, no. 4 (Winter 1999). Хогадам пишет: «Король был принужден к отречению в результате племенного восстания против образования для женщин, ограничения многоженства и запрета на выкуп невест».

27

«… Сорайей, которая… сбросила вуаль на публике…» См. книгу Sunita Mehta and Homaira Mamoor, ed. Sunita Mehta, Women for Afghan Women (New York: Palgrave Macmillan, 2002), где авторы отмечают, что «уже в 1921 г. король Аманулла-хан отменил обязательное ношение бурки, а его жена, королева Сорайя, появлялась на публике неприкрытой и носила юбки, которые обнажали ее ноги».

28

«… равные права в конституции 1964 г. …» См. работу Arline Lederman, «The Zan of Afghanistan – A 35-Year Perspective on Women in Afghanistan», in Mehta and Mamoor, ed. by Sunita Mehta, Women for Afghan Women, в которой Ледерман упоминает роль женщин в составлении чернового варианта конституции Афганистана 1964 г.

29

«… получали обязательное образование…» Хума Ахмед-Гош пишет о многих программах социальных и экономических реформ в период правления PDPA и о том, что племенные вожди «рассматривали обязательное образование, особенно для женщин, как идущее против сути традиции, антирелигиозное и бросающее вызов власти мужчин» в работе «A History of Women in Afghanistan: Lessons Learnt for the Future or Yesterdays and Tomorrow: Women in Afghanistan», Journal of International Women’s Studies 4, no. 3 (May 2003).

30

«Торопливые попытки реформирования общества и культуры…» См.: Hoghadam, «Revolution, Religion and Gender Politics». Автор объясняет одно из наиболее спорных постановлений правительства – постановление № 7, которое «фундаментально изменило бы институт брака и положение женщин». В этом постановлении «правительство объявляло вне закона традиционные культурные практики, широко почитавшиеся «исламскими». Таким образом, PDPA положила конец выкупу невест, запретила принудительные браки и практику левирата (женитьбы на вдове покойного брата), браки путем уловок или принуждения. В то время как обычно девушек выдавали замуж сразу же по достижении половой зрелости, новое правительство установило минимальный брачный возраст в 16 лет для женщин и 18 лет – для мужчин».

31

«… величайшую угрозу миру со времен Второй мировой войны…» Высказывание президента США Картера упоминается в работе Elizabeth Gould and Paul Fitzgerald, «Excerpts from The Apostle’s Diary», in Mehta and Mamoor, ed. By Sunita Mehta, Women for Afghan Women. Авторы рассказывают предысторию общности целей, которые были у администрации США (боровшейся с «безбожным коммунизмом») и исламских фундаменталистов Афганистана в борьбе против Советского Союза, поскольку у них была общая «ментальность крестоносцев».

32

«Весной 1992 г. в Кабуле разразилась… война». Режим президента Мухаммеда Наджибуллы пал в апреле 1992 г., и моджахеды вошли в Кабул. См.: Alfred Aghajanian, ed. by Peter R. Blood, Afghanistan: Past and Present/Comprised of Afghanistan, A Country Study and Country Profile: Afghanistan, A Report by the U. S. Government’s Federal Research Division, September 2007.

33

«… как и большинство других детей в Кабуле…» Ахмед Рашид упоминает об ужасах, которых насмотрелись кабульские дети в то время, в работе Taliban: Militant Islam, Oil and Fundamentalism in Central Asia, 2nd ed. (New Haven: Yale University Press, 2010). Автор пишет: «Опрос кабульских детей под эгидой ЮНИСЕФ, проведенный Лейлой Гуптой, выяснил, что большинство детей были свидетелями крайних проявлений насилия и не рассчитывали выжить сами. Две трети опрошенных детей видели гибель людей от взрывов ракет и разбросанные мертвые тела или части тел. Более 70 % потеряли кого-то из членов семьи и перестали доверять взрослым» (С. 109).

34

«… ООН называет худшим местом в мире из всех, где можно родиться…» Stephanie Nebehay, «Afghanistan Is World’s Worst Place to Be Born: U.N.», Reuters, November 20, 2009, reuters.com. Небехэй сообщает, что «Афганистан имеет самый высокий уровень младенческой смертности в мире… 257 смертей на 1000 детей, рожденных живыми, и 70 % населения не имеют доступа к чистой воде».

35

«И самым опасным местом для тех, кто родился женщиной…» См. работу Lisa Anderson, «Afghanistan Is Most Dangerous Country for Women», Thomson Reuters Foundation, 2011, trust.org, где в качестве трех ведущих причин перечислены «насилие, неразвитое здравоохранение и жестокая нищета».

36

«… ежегодно 18 тысяч афганок умирают…» Эта статистика доступна на сайте Фонда населения ООН (UNFPA), «The State of the World’s Midwifery 2011», unfpa.org.

37

«… в одном ряду с беднейшими и самыми измученными войной африканскими государствами…» См. UNFPA, «Trends in Maternal Mortality 1990–2010», unfpa.org.

38

«Средняя продолжительность жизни женщины здесь равна 44 годам…» Согласно данным Всемирной продовольственной программы, Country Overview of Afghanistan, wfp.org/countries/afghanistan/overview (31 января 2014 г.), «хотя средняя продолжительность жизни незначительно увеличилась до 44–45 лет – для мужчин и 44 лет для женщин, многие показатели здоровья в этой стране вызывают тревогу». Однако «Всемирная книга фактов», составляемая ЦРУ США, оценивает среднюю продолжительность жизни в Афганистане на 2014 г. в 50,5 года для населения Афганистана в целом, причем для мужчин – 48,2 года, а для женщин – 51,9 года.

39

«… Герда Лернер в 1980-х занялась изучением женской истории…» Историк Герда Лернер (1920–2013) обнаружила, что в существующих исторических летописях вопиюще отсутствует половина населения – женская половина. Исторические книги век за веком пересказывали в основном историю мужчин. Лернер поставила себе задачу собирать и анализировать существующие исследования по древним цивилизациям, чтобы понять, каким образом с самого начала человечество организовывало свои общества. В книге «Сотворение патриархата» (The Creation of Patriarchy; New York: Oxford University Press, 1986) она объясняет, что патриархат не является «естественным» устройством или «Божьей» данностью, а лишь «историческим творением, сформированным мужчинами и женщинами в процессе, которому потребовалось для завершения почти 2500 лет» (С. 212), он и по сей день обеспечивает контекст для многих явлений в Афганистане.

40

«… одной из самых отсталых и неразвитых афганских провинций…» Бадгис занимает 31-е место в списке 32 наименее развитых провинций Афганистана; эта провинция на 61 % беднее самых неразвитых стран мира. См.: UNICEF, Best Estimates Provincial Fact Sheet, unicef.org (31 января 2014 г.).

41

«В Бадгисе доминируют таджикские племена, есть и пуштунское меньшинство…» The Naval Postgraduate School’s Program for Culture and Conflict Studies fact sheet for Badghis province, nps.edu (31 января 2014 г.): «Провинция населена таджиками, которые, как полагают, составляют 62 % населения, а пуштуны – приблизительно 28 %».

42

«… Ахмед Рашид описывает тех, кто сражался…» См.: Ahmed Rashid, «A Vanished Gender», in Taliban: Militant Islam, Oil and Fundamentalism in Central Asia, 2nd ed. (New Haven and London: Yale University Press, 2010), pp. 105–116.

43

«… войсковой группировкой численностью в 130 000 человек из 48 стран…» 90 тыс. из этих 130 тыс. войск ISAF составляли американцы. См.: International Security Assistance Force (ISAF): «Key Facts and Figures», November 15, 2010, isaf.nato.int.

44

«… стандартной тактики «построения государства»…» В своей главе «Провал авиадесантной демократии» (The Failure of Airborne Democracy) в книге ван Бийлерта и Коуво «Зарисовки одного вмешательства» (Snapshots of an Intervention) аналитик по Афганистану Томас Руттиг пишет, что состоявшаяся в 2001 г. в Бонне конференция «уже имела значительный дефицит демократии», поскольку Талибан был исключен из числа приглашенных в пользу местных милитаристов и группировок, спонсируемых Пакистаном и Ираном. В результате, пишет он, «милитаристам… было позволено взять верх не только в «новых» демократических институтах, но и буквально во всем прочем, что имело значение для страны. Сегодня они составляют внутренний круг советников сверхцентрализованной президентской системы, и в силу их религиозной самолегитимизации им трудно бросить политический вызов. Они просто поставили себя над законом».

45

«… в качестве еще одного обоснования войны…» 17 ноября 2001 г. первая леди США, Лора Буш, прочла еженедельное радиообращение президента, расшифровку которого можно найти на сайте presidency.ucsb.edu. Она сказала: «Благодаря нашим недавним военным победам на значительной части территории Афганистана женщины перестали быть пленницами в своих домах… Борьба против терроризма – это также борьба за права и достоинство женщин».

46

«… после нескольких лет, на протяжении которых они не могли выглянуть даже в окно…» Многие ограничения Талибана, касавшиеся женщин, в том числе и обязательное закрашивание всех окон в домах, перечислены в работе «Some of the Restrictions Imposed by Taliban on Women in Afghanistan», Revolutionary Association of the Women of Afghanistan, на сайте rawa.org/rules.htm.

47

«… занимая обязательный 25-процентный минимум мест…» Статья 83 (6) конституции Афганистана от января 2004 г. утверждает, что от каждой провинции должны быть избраны две женщины-делегата; см. servat.unibe.ch. Закон о выборах в Афганистане от 2005 г. более подробно предписывает, как эту квоту следует отбирать в соответствующей провинции; см. ecoi.net/file_upload/1504_1215701180_electoral-law.pdf.

48

«… точно так же, как Коран…» Считается, что Коран содержит слово Аллаха, непосредственно высказанное пророку Мухаммеду и впоследствии записанное писцами. Переводы на другие языки с оригинала могут варьировать и временами оспариваются. В англоязычной версии ирано-американской переводчицы Лалех Бахтияр, The Sublime Quran (Kazi Publications, 2007), выложенной на сайте sublimequran.org и поддерживаемой Исламским обществом Северной Америки, несколько стихов утверждают равное положение мужчин и женщин. Например, см. стихи 3:195 («каждый из вас происходит от другого») и 33:35 (где говорится о том, что Всевышний требует одного и того же и от мужчин, и от женщин). Что касается стиха 4:34, его оригинальный текст, который часто переводится в других версиях в том смысле, что мужчины «защищают» женщин, и, как следствие, интерпретируется таким образом, что мужчины должны иметь над женщинами некую власть в принятии решений, Лалех Бахтияр переводит как «мужчины поддерживают» женщин.

49

«… что мужчины и женщины равны…» В Конституции Афганистана, ратифицированной 26 января 2004 г., в главе второй, «Основные права и обязанности граждан», статье 22, сказано: «Любой вид дискриминации и различий между гражданами Афганистана должен быть запрещен. Граждане Афганистана, мужчины и женщины, имеют равные права и обязанности перед законом».

50

«… не выступают общим фронтом…» Орзала Ашраф Немат в своей книге «Афганские женщины на распутье. Деятели мира – или его жертвы?» (Afghan Women at the Crossroads: Agents of Peace – or Its Victims? The Century Foundation, 2011) пишет о реальности роли женщин – членов парламента: «Однако не все они были там для того, чтобы стать голосом женщин. На самом деле большинство женщин в парламенте разными способами связаны с могущественными местными милитаристами и другими политическими воротилами и не имеют никакой программы по изменению или совершенствованию законодательства в пользу прав женщин и человека вообще. Лишь считаные выдающиеся голоса раздавались в парламенте в защиту потребностей женщин, в то время как в целом летопись его достижений выглядит весьма бледно… в плане законодательных реформ в поддержку женщин».

51

«… при ратификации законов, направленных в действительности на дискриминацию…» Согласно определению Human Rights Watch, «этот закон [принятый при администрации Карзая] дает мужу право отказать жене в материальной поддержке, включая пищу, если она отказывается повиноваться его сексуальным требованиям… Он также эффективно позволяет насильнику избежать судебного преследования, уплатив «кровавые деньги» девушке, которую он ранил, насилуя ее». См.: «Afghanistan: Law Curbing Women’s Rights Takes Effect – President Karzai Makes Shia Women Second-Class Citizens for Electoral Gain», August 14, 2009, hrw.org.

52

«… амнистия за военные преступления…» В книге Немат «Афганские женщины на распутье» о законе об амнистии говорится следующее: «Несмотря на то что 27 % парламентских мест занято женщинами, этот парламент одобрил спорный закон об амнистии, призывающий к иммунитету для всех тех, кто участвовал в военное время в нарушении прав человека и прав женщин; одобрил Закон о шиитском персональном статусе, подвергнув шиитских женщин традиционному религиозному контролю, – закон, который впоследствии был пересмотрен и до некоторой степени смягчен; и подчеркнуто не одобрил кандидатуры, представленные президентом на пост министра по делам женщин».

53

«Крупнейший орган религиозной власти в стране…» Статья Борхана Османа для Afghan Analysts Network под заглавием «The Ulama Council: Paid to Win Public Minds – but Do They?» (November 5, 2012, afghanistan-analysts.org) объясняет сложную роль Совета улемов в афганской политике и обществе.

54

«Луи Дюпре описывал это противоречие…» См.: Louis Duprée, Afghanistan (Princeton: Oxford University Press, 1973, sixth impression, 2010), p. 104.

55

«В противном случае мужья имеют абсолютные права на детей…» Орзала Ашраф Немат излагает анализ ситуации с разводами в исламском контексте согласно гражданскому праву Афганистана в работе «Roundtable Conference: Comparative Analysis of Family Law in the Context of Islam», Kabul, August 15–17, 2006, af.boell.org. Афганский Гражданский кодекс предоставляет мужу одностороннее право развестись с женой по любой причине или вообще без причины, в любой момент (статья 135). В дополнение к этому статьи с 236-й по 255-ю афганского Гражданского кодекса регулируют вопросы опеки.

56

«… девять из десяти афганок сталкиваются с насилием…» Информацию по статистике домашнего насилия в Афганистане см.: «Living with Violence: A National Report on Domestic Abuse in Afghanistan», Global Rights: Partners for Justice, March 2008, globalrights.org. Этот отчет отмечает, что «ошеломительное большинство женщин, 87,2 %, испытали на себе как минимум одну форму физического, сексуального или психологического насилия или вступили в принудительный брак; и большинство (62,0 %) испытывали множественные формы насилия».

57

«По словам Мары Хвистендаль…» Мара Хвистендаль в своей книге «Неестественный отбор» (Unnatural Selection: Choosing Boys over Girls, and the Consequences of a World Full of Men; Public Affairs, 2011) сообщает об абортах плодов женского пола по всей Азии.

58

«… но в 1980-х Элеонора Галенсон…» Это исследование было представлено в книге Элеоноры Галенсон и Германа Ройфе «Инфантильное происхождение половой идентичности» (Infantile Origins of Sexual Identity (New York: International Universities Press, 1981).

59

«… христианские государства… тоже не признавали насилие в браке…» См. веб-сайты RAINN – Rape, Abuse and Incest National Network, rainn.org, и Rape Crisis, rapecrisis.org.uk/maritalrape2.php (31 января 2014 г.).

60

«Когда 7 октября 2001 г. Соединенные Штаты, Великобритания…» В воскресном онлайн-номере газеты The Guardian от 7 октября 2001 г. был размещен график наступления на Афганистан; см. theguardian.com.

61

«… и на подмандатную ООН встречу лойя джирги…» Структура лойя джирги описана в заметках пресс-брифинга из ООН, un.org/News/dh/latest/afghan/concept.pdf.

62

«… где афганцев пытали до смерти американские военнослужащие…» См.: Tim Golden, «In U. S. Report, Brutal Details of 2 Afghan Inmates’ Deaths», New York Times, May 20, 2005, nytimes.com.

63

«Английский король Иаков I запрещал…» См.: Anastasia S. Bierman, In Counterfeit Passion: Cross-Dressing, Transgression, and Fraud in Shakespeare and Middleton (University of Nebraska – Lincoln, Department of English thesis, 2013), digitalcommons.unl.edu.

64

«Во Франции в 1800-е был принят закон, гласивший, что женщины…» Lizzy Duffy, «Parisian Women Now (Officially) Allowed to Wear Pants», National Public Radio, February 4, 2013, npr.org.

65

«… так же как и в Ветхом Завете…» Например, 1-е послание Тимофею, 2:8–10, гласит: «Итак желаю… чтобы также и жены, в приличном одеянии, со стыдливостью и целомудрием, украшали себя не плетением [волос], не золотом, не жемчугом, не многоценною одеждою, но добрыми делами, как прилично женам, посвящающим себя благочестию».

66

«Закрывание лица вуалью исторически предшествовало исламу…» См.: Leila Ahmed, Women and Gender in Islam: Historical Roots of a Modern Debate (New Haven: Yale University Press, 1992), pp. 5, 11, 12, 55. Она пишет, что закрывание лица вуалью, по-видимому, было введено в Аравии Мухаммедом, но уже существовало прежде у высших классов греков, римлян, иудеев и ассирийцев. Нигде в Коране это правило не предписывается в явной форме.

67

«Согласно одному исламскому хадису…» Everett K. Rowson, «The Effeminates of Early Medina», Journal of the American Oriental Society, 111, no. 4 (October – December 1991): 671–93. Роусон отмечает, что у пророка, похоже, на самом деле не было проблем с кросс-дрессерами, которые в его времена были явлением обычным; но, возможно, он пришел к убеждению, что это явление угрожает установленным социальным нормам. Этот хадис переводится следующим образом: «Пророк проклял женоподобных мужчин и мужеподобных женщин».

68

«Коран можно прочесть многими способами…» Sadakat Kadri, Heaven on Earth: A Journey Through Shari’a Law from the Deserts of Ancient Arabia to the Streets of the Modern Muslim World (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2012). В этой работе изложен увлекательный взгляд на то, как исламский закон и множество его интерпретаций развивались на протяжении столетий.

69

«… звание муллы доступно для любого…» Луи Дюпре описывает роль муллы в своей книге «Афганистан»: «Находящиеся у подножия этой иерархии, деревенские муллы, часто неграмотные крестьяне, нередко выступают в дополнительной функции религиозных лидеров. Технически говоря, ислам не имеет организованного духовенства, и муллой может быть любой человек. Любой может вести молитвы» (стр. 107).

70

«… маркетинговый трюк, изобретенный в Соединенных Штатах в сороковые годы…» История применения цвета для гендерной идентификации была найдена в статье Jeanne Maglaty «When Did Girls Start Wearing Pink?», April 8, 2011, smithsonianmag.com.

71

«… прославленная воительница Малалай Майвандская…» Abdullah Qazi, «The Plight of the Afghan Woman: Afghan Women’s History», January 2, 2009, Afghanistan Online, afghan– web.com.

72

«До ислама» означает…» См. работу из библиотеки конгресса США: Federal Research Division, «Country Profile of Afghanistan, August 2008», loc.gov, где сказано: «После поражения Сасанидов в битве при Кадисе в 637 г. арабские мусульмане начали 100-летний процесс завоевания афганских племен и введения ислама».

73

«Ахмад-шаха Масуда… «льва Панджшера»…» См.: Farangis Najibullah, «What If Ahmad Shah Masud, Afghanistan’s ‘Lion of Panjshir,’ Hadn’t Been Killed?», Radio Free Europe, September 9, 2011, rferl.org.

74

«… войны, в которой погибло около миллиона афганцев…» См.: Rafael Reuveny and Aseem Prakash, «The Afghanistan War and the Breakdown of the Soviet Union», Review of International Studies (1999), faculty.washington.edu.

75

«… мужчине-афганцу дозволяется иметь до четырехжен…» Афганский Гражданский кодекс, статья 86 (asianlii.org) утверждает:

Полигамия возможна после того, как соблюдены следующие условия:

1. Когда нет опасения несправедливости между женами.

2. Когда мужчина обладает финансовым достатком, чтобы содержать жен, то есть когда он может обеспечивать их пищей, одеждой, подходящим жильем и медицинским обслуживанием.

3. Когда присутствует правовая целесообразность, то есть если первая жена бездетна или страдает от трудноизлечимых заболеваний.

Однако слово «полигамия» означает, что оба партнера могут состоять в браке с несколькими людьми, так что то, что разрешает закон в Афганистане, на самом деле является многоженством.

76

«Это делает Споз очень необычной молодой женщиной…» Согласно исследованию Всемирного банка от августа 2013 г., «Высшее образование в Афганистане: нарождающийся горный пейзаж» (Higher Education in Afghanistan – An Emerging Mountainscape, www-wds.worldbank.org), в котором говорится: «Во-вторых, уровень образовательных достижений среди женщин в Афганистане особенно низок: 3 %, охваченные высшим образованием, диспропорционально состоят в основном из студентов мужского пола. Среди всех студентов, занятых в общественных университетах и институтах высшего образования в 2012 г., женщин всего 10 %. [MoHE (2013)]».

77

«… Независимой комиссии Афганистана по правам человека…» Подробную информацию об этой организации и ее задачах можно найти на сайте, вместе с профилем Самар, по адресу: www.aihrc.org.af.

78

«Само это слово ни разу не упомянуто…» См. полный текст Конвенции по правам ребенка в офисе высшего комиссара по правам человека при ООН, ohchr.org.

79

«Три столпа пуштунвали…» Эти три столпа объяснены подробнее в работе Charles Lindholm, Generosity and Jealousy: The Swat Pukhtun of Northern Pakistan (New York: Columbia University Press, 1982).

80

«… именует расстройством гендерной идентичности…» Международная классификация болезней – МКБ-10. Там расстройству гендерной идентичности соответствует раздел F64 «Расстройства половой идентификации» (последнее определение дано по ныне действующему в РФ русскому изданию МКБ-10. – Прим. ред.).

81

«Брак – ключевой компонент…» Герда Лернер объясняет, что брак всегда был ключевой составляющей патриархальной системы, в книге «Сотворение патриархата» (New York: Oxford University Press, 1986). Она пишет: «У женщин класс опосредуется ее сексуальными связями с мужчиной. Именно через мужчину женщина имеет (или не имеет) доступ к средствам производства и ресурсам. Именно с помощью своего сексуального поведения они получают доступ к классу. «Респектабельные женщины» получают доступ к классу через отцов и мужей, но нарушение гендерных правил может мгновенно деклассировать их».

82

«… у афганского прокурора Марии Башир…» См.: Jeremy Kelly, «Afghan ‘Defender of Women’s Rights’ Maria Bashir Puts 100 in Jail for Adultery», October 22, 2012, thetimes.co.uk.

83

«… правила наследования…» См.: Max Fisher, «Last Vestiges of the British Empire Complicate Royal Baby’s Succession to the Throne», July 22, 2013, washingtonpost.com.

84

«По словам Батлер, так же как маленькие дети…» См. Батлер в ее видео, где она объясняет свою работу, на сайте http://bigthink.com/videos/your-behavior-creates-your-gender. «Никто на самом деле не является гендером изначально», – заявляет Батлер в своем видео. См. также Judith Butler, Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity (New York: Routledge, 1990), p. 191, где автор пишет: «Так в каком же смысле гендер определяет действие? Как и в других ритуальных социальных сценариях, действие гендера требует повторяющегося исполнения. Это повторение – одновременно и разыгрывание заново, и переживание заново набора смыслов, уже социально утвержденных; это приземленная и ритуализированная форма их легитимации».

85

«Например, главным аргументом в Европе XIX в…» См.: Barbara Ehrenreich and Deirdre English’s book For Her Own Good – Two Centuries of the Experts’ Advice to Women. Книга, впервые опубликованная издательством Anchor Books, а впоследствии и Random House в 2005 г., повествует о стараниях медицины и науки исключить женщин из общественной жизни и интеллектуального мышления на протяжении большей части истории.

86

«… деление групп индивидуумов по традиционным «мужским» или «женским» чертам…» Специалист по социомедицине Ребекка Джордан-Янг критикует исследования мозга в книге «Мозговой штурм. Изъяны научной теории половых различий» (Brain Storm: The Flaws in the Science of Sex Differences; Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2011). Она потратила 13 лет на анализ исследований мозга, проведенных в 1967 г. Большинство этих исследований приходило к выводу, будто мужской и женский мозг очень различаются с самого рождения, что давало сильный аргумент в пользу теории «присущих» гендерных различий. Однако Джордан-Янг выяснила, что эти исследования были проблематичными с самого начала, в основном потому, что эксперименты обычно проводили на крысах, а результаты переносили на выводы о людях. Эти исследования на самом деле показали, что различия мозга новорожденных в целом отличаются не более чем другие индивидуальные телесные особенности. И различие между мозгом мальчиков и девочек не составляет две отличительные и отдельные категории.

87

«… разнятся между собой не более, чем случайный мужчина, поставленный рядом со случайной женщиной…» Janet Shibley Hyde, «The Gender Similarities Hypothesis», American Psychologist (2005). В этой работе психолог из Висконсинского университета в Мэдисоне Шибли Хайд дает следующий вывод: «Гипотеза гендерного сходства составляет резкий контраст с моделью различий, которая утверждает, что мужчины и женщины, а также мальчики и девочки широко разнятся в психологическом отношении. Напротив, гипотеза гендерного сходства утверждает, что мужчины и женщины похожи по большинству психологических переменных, хотя и не по всем. Обширные доказательства из метаанализа исследований по гендерным различиям поддерживают гипотезу гендерного сходства».

88

«… со временем воспитание может становиться природой, второй натурой…» Лиз Элиот, невролог из Чикагской медицинской школы, объясняет основанные на головном мозге различия в работе «Розовый мозг, голубой мозг. Как маленькие различия перерастают в проблемные пропасти и что мы можем с этим сделать» (Pink Brain, Blue Brain: How Small Differences Grow into Troublesome Gaps – and What We Can Do About It; New York: First Mariner Books, 2010). По словам Элиот, физические различия мозга мальчиков и девочек действительно существуют, но не они ответственны за гендерные несходства. Напротив, с самых ранних лет жизни от каждого пола ожидают строго определенного поведения и навыков. Язык, которым пользуются в общении с каждым гендером, тоже разный, и каждого ребенка, в зависимости от того, мальчик это или девочка, поощряют развивать качества, которые мы считаем типичными чертами и поступками – например, «девочки спокойнее, а мальчики активнее». Путем этого процесса обучения и формирования привычек головной мозг будет физически развиваться в заданном направлении. Мозг, особенно растущий, настолько пластичен, что будет расти, формироваться и приспосабливаться согласно повторяющимся шаблонам, действию которых подвергается. Поведение запечатлевается в мозге по мере развития и начинает ощущаться как «естественное».

89

«… благодаря исследованиям Альфреда Кинси и других…» См.: Theodore M. Brown and Elizabeth Fee, «Alfred C. Kinsey: A Pioneer of Sex Research», American Journal of Public Health (June 2003), ncbi.nlm.nih.gov.

90

«… женскую матку иногда хирургически удаляли…» См. Ehrenreich and English’s For Her Own Good.

91

«… ничтожно малое число упоминаний лесбиянства…» Это цитата со стр. 97 в главе 5 из книги «Woman – Woman Love in Islamic Societies», by Stephen O. Murray, in Stephen O. Murray and Will Roscoe, Islamic Homosexualities: Culture, History, and Literature (New York: New York University Press, 1997). Мюррей также цитирует отрывок из труда мусульманского географа и картографа Шарифа-аль-Идриси, который жил в XII веке (с. 99).

92

«У очень могущественных военачальников и региональных командующих…» Полный контекст этого замечания Кумарасвами см.: «New UN – Afghan Pact Will Help Curb Recruitment, Sexual Abuse of Children», UN News Centre, February 3, 2011. См. также работу «An Unwanted Truth? Focusing the G8: Shining a Spotlight on Sexual Violence Against Children in Conflict», Warchild UK, April 2013, cdn.warchild.org.uk. В этом отчете британской негосударственной организации Warchild UK, чьи усилия сосредоточены на обеспечении помощи детям в зонах конфликта, о бача бази было написано следующее: «Однако эта проблема остается практически полностью окруженной молчанием и бездействием в силу строго табуированной природы предмета и соучастия главных властных фигур».

93

«… число мальчиков, подвергающихся сексуальному насилию…» Джон Фредерик писал для отчета ЮНИСЕФ «Sexual Abuse and Exploitation of Boys in South Asia and a Review of Research Findings, Legislation, Policy and Programme Responses,” April 2010, unicef-irc.org. См. также отчет организации Save the Children за 2003 г.: «Mapping of Psychosocial Support for Girls and Boys Affected by Child Sexual Abuse in Four Countries in South and Central Asia», sca.savethechildren.se, где сказано: «Считается, что мужчины нуждаются в «сексуальной разрядке», отсутствие которой может даже привести к проблемам со здоровьем. С другой стороны, идеальное «устройство» для женщины – быть асексуальной до брака и сексуально пассивной после. Существуют традиционные прецеденты «приемлемого» насилия над детьми. Сведения о мужчинах, использующих юных мальчиков для сексуального удовлетворения, хорошо известны и обсуждаемы. Согласно традиции «держать» красивых мальчиков полезно: это поднимает статус и престиж мужчины и прибавляет представлению о нем (его собственному и в глазах окружающих) дополнительную мужественность. При Талибане строгий запрет на гомосексуальность заставил более откровенные аспекты этой практики уйти в подполье. Однако практика приводить на вечеринки мальчиков младше 18 лет для развлечения, как сообщают, по-прежнему жива в некоторых сельских областях, в Кандагаре и вокруг него».

94

«Первый сексуальный опыт…» Charles Lindholm, Generosity and Jealousy: The Swat Pukhtun of Northern Pakistan (New York: Columbia University Press, 1982), p. 225.

95

«Писатель Хамид Захер…» Hamid Zaher, It Is Your Enemy Who Is Dock-tailed: A Memoir (iUniverse, 2012), первоначально опубликовано в 2009 г., Kindle Edition.

96

«… выделила три различные формы любви…» Helen Fisher, «The Nature of Romantic Love» – commentary in Journal of NIH Research, April 1994, helenfisher.com.

97

«Сорокапятилетняя Амир Биби из Хоста…» Интервью с Биби см.: Terese Christiansson, De är kvinnorna med makt i Afghanistan, Expressen, December 4, 2010, expressen.se.

98

«В своем исследовании средневековой Европы…» Valerie R. Hotchkiss, Clothes Make the Man: Female Cross Dressing in Medieval Europe (New York: Garland Publishing, 1996), p. 13.

99

«… Лотта ван де Пол и Рудольф Деккер…» Rudolf M. Dekker and Lotte C. van de Pol, The Tradition of Female Transvestism in Early Modern Europe (London: Macmillan Press, 1989).

100

«… шведка-сирота Ульрика Элеонора Стельхаммар…» Подробнее о Стельхаммар можно узнать на сайте музея Национальной шведской армии, sfhm.se.

101

«Знаменитая британка Ханна Снелл служила…» См.: Julie Wheelwright, Amazons and Military Maids: Women Who Dressed as Men in Pursuit of Life, Liberty and Happiness (San Francisco: Pandora/Harper Collins, 1989).

102

«Немки тоже подвизались…» См.: Dekker and van de Pol, The Tradition of Female Transvestism, p. 96.

103

«… среди конкистадоров в Южной Америке…» Там же. См. также Wheelwright, Amazons and Military Maids.

104

«… британский антрополог Антония Янг отследила…» Книга Антонии Янг «Женщины, которые стали мужчинами. Албанские клятвенные девственницы» (Women Who Become Men: Albanian Sworn Virgins; Oxford and New York: Berg, 2000) местами читается как книга о сегодняшнем Афганистане, несмотря на то, что эти две страны разделяют 2600 миль и целый Аравийский полуостров. Сведения об албанских девственницах, приведенные в этом разделе, взяты из ее книги и интервью.

См. также Rene Gremaux, «Mannish Women of the Balkan Mountains», theol.eldoc.ub.rug.nl, from 1989.

Гремо также написал главу «На Балканах женщина становится мужчиной» (Woman Becomes Man in the Balkans) для книги «Третий пол, третий гендер. За пределами полового диморфизма в культуре и истории» (Third Sex, Third Gender: Beyond Sexual Dimorphism in Culture and History) под редакцией Гилберта Гердта (Zone Books, 1993). Он пишет об этих женщинах: «Принадлежность к средней гендерной категории, возможно, причиняла значительные неудобства их психике, но положение «посреди и между» также открывало новые перспективы и различные возможности».

Недавнюю информацию об албанских девственницах см. в работе Pepa Hristova, Sworn Virgins (Heidelberg: Kehrer Verlag, 2013).

105

«Албанские законы, ведущие свое происхождение с XV века…» См.: Young, Women Who Become Men: Albanian Sworn Virgins.

106

«… дети по-прежнему замерзают насмерть…» См.: Rod Nordland, «Driven Away by a War, Now Stalked by Winter’s Cold», New York Times, February 3, 2012, nytimes.com.

107

«… исследования 1990 года «Становление мужественности»…» David D. Gilmore, Manhood in the Making: Cultural Concepts of Masculinity (New Haven: Yale University Press, 1990).

108

«… женщины составляют 15 %…» В пресс-релизе ACLU «ACLU Challenges Ongoing Exclusion of Women from Combat Positions», October 31, 2013, www.aclu.org, говорится: «Женщины составляют более 14 % среди 1,4 млн действительных военнослужащих, однако 200 000 постов для них по-прежнему недоступны, несмотря на отмену в январе 1994 г. политики отчуждения от военных действий».

109

«… давняя индуистская традиция садхин…» См.: Serena Nanda, Gender Diversity (Long Grove, IL: Waveland Press, 2000), p. 40.

110

«Здесь это нормально…» См.: Anees Jung, Beyond the Courtyard (New York: Viking by Penguin Books India, 2003), p. 125.

111

«… женщин, одетых как мужчины – из соображений…» См.: Andrea B. Rugh, Reveal and Conceal: Dress in Contemporary Egypt, Contemporary Issues in the Middle East (Syracuse, NY: Syracuse University Press, 1986).

112

«… религиозные власти Малайзии…» «Malaysia Bans Tomboys Saying Girls with Short Hair Who Act Like Boys ‘Violate Islam’», Daily Mail, October 24, 2008, dailymail.co.uk.

113

«… называют себя бойя…» Lorenz Nigst and José Sánchez García, «Boyat in the Gulf: Identity, Contestation and Social Control», Universities of Vienna and Barcelona, Middle East Critique, Spring 2010. См. также: Shereen El Feki, Sex and the Citadel: Intimate Life in a Changing Arab World (New York: Pantheon, 2013). Эль Феки посещает реабилитационный центр, и то, что рассказывает ей психолог центра, перекликается с аналогичными историями в Афганистане в том плане, что большинство девушек-подростков, которых она консультировала и которые воспитывались как мальчики, не считают себя проблемными или нуждающимися в лечении. «Они ощущают это как свою свободу; им не кажется, что это неправильно», – говорит психолог.

114

«В 1970-х Луи Дюпре писал…» См.: Louis Duprée, Afghanistan (Oxford University Press, 1973, sixth impression, 2010), p. 104.

115

«Примерно за 1400 лет до рождения Иисуса…» См.: Mary Boyce, Zoroastrians: Their Religious Beliefs and Practices, first published in 1979 by Routledge; и Jenny Rose, Zoroastrianism: An Introduction (London: I. B. Tauris, 2011).

116

«… почти любой камень, брошенный в Афганистане…» См.: Louis Duprée’s Afghanistan, p. 104.

117

«… записывал те же самые верования…» На с. 166 своей книги «Великодушие и зависть» (Generosity and Jealousy) Линдхольм пишет: «Свати разделяют с другими пакистанцами и жителями Южной Азии твердую убежденность в том, что пища, питье и даже сами люди бывают либо «горячими», либо «холодными». Логика такого разделения совершенно неясна, и порой люди спорят о том, считать ли конкретный продукт «горячим» или «холодным», но существует общее и распространенное согласие относительно главных параметров этой системы».

118

«… азбука, рассказывающая о том, как зачинаются соответственно мальчики и девочки …» Главу 16 Авесты можно найти в английском переводе на сайте avesta.org.

119

«… из персидского эпоса «Шахнаме»…» См.: Khaleghi Motlagh, Women in the Shāhnāmeh: Their History and Social Status Within the Framework of Ancient and Medieval Sources, ed. by Nahid Pirnazar, trans. from German by Brigitte Neuenschwander (Santa Ana, Calif.: Mazda Publishers, 2012), p. 42.

120

«… тот же самый радужный миф об изменении гендера…» См.: Raymond L. Lee and Alistair B. Fraser, The Rainbow Bridge: Rainbows in Art, Myth and Science (Pennsylvania State University Press, 2001).

121

«… скандинавскую мифологию Средних веков…» См.: Helga Kress, «Taming the Shrew: The Rise of Patriarchy and the Subordination of the Feminine in Old Norse Literature», in Cold Counsel: Women in Old Norse Literature and Mythology: A Collection of Essays, ed. by Sarah M. Anderson with Karen Swenson (New York: Routledge, 2002), p. 90.

122

«… общее индоевропейское происхождение…» Виктор Ридберг писал об этом в «Fädernas Gudasaga» в 1923 г.

123

«… самые ранние записанные молитвы Зороастра…» Mary Boyce, Zoroastrians: Their Religious Beliefs and Practices (Routledge, 1979), p 17.

124

«… втянута в бурный национальный конфликт…» Статья Rod Nordland, «Candidates for Parliament Protest Afghan Elections», New York Times, November 7, 2010, nytimes.com, рассказывает историю о мошеннической процедуре выборов: «Согласно официальным данным, по всей стране избирательная комиссия объявила недействительными 1,33 млн, или почти четверть из 5,74 млн зарегистрированных избирательных бюллетеней».

125

«… самый кровавый год за всю последнюю войну…» Сравнительные цифры можно найти в отчете Susan G. Chesser «Afghanistan Casualties: Military Forces and Civilians», Congressional Research Service, December 6, 2012, www.fas.org. В 2002 г. среди американцев погибших – 49, раненых – 74; в 2011 г. погибших – 404, раненых – 5204. В отчете также упомянуто, что «до 11 864 гражданских лиц погибло в Афганистане с 2007 г., когда ООН начала вести статистику, до конца 2011 г.». В 2011 г. число жертв среди гражданского населения составило 3021 убитыми и 4507 ранеными – наибольшее число за все время отчетности ООН, начиная с 2007 г.

126

«Двухлетнее «вливание» 30 тысяч дополнительных войск…» Статья Peter Baker «How Obama Came to Plan for ‘Surge’ in Afghanistan», New York Times, December 5, 2009, описывает логику, которая привела к решению Обамы временно послать в Афганистан дополнительные войска.

127

«… более чем 700 миллиардов долларов…» Anthony H. Cordesman, «The US Cost of the Afghan War: FY2002–FY2013, Cost in Military Operating Expenditures and Aid, and Prospects for ‘Transition’», May 15, 2012, csis.org.

128

«На сей раз Соединенные Штаты…» Эта цитата, сравнивающая участие в войне США с участием Советского Союза, приведена на с. 290 работы: Sherard Cowper-Coles, Cables from Kabul: The Inside Story of the West’s Afghanistan Campaign (Harper Press, 2011).

129

«… игнорировалось всеми, кроме правозащитных организаций…» Несколько правозащитных групп предостерегали об опасностях для женщин в случае любых политических сделок с экстремистами; в их числе – возглавляемая афганцами Афганская организация по правам человека и демократии (Afghanistan Human Rights and Democracy Organization), в отчете которой за 2012 г. под заглавием «Афганские женщины после Талибана: повторится ли история дважды?» (Afghan Women After the Taliban: Will History Repeat Itself?; ahrdo.org.) говорится: «Нынешний поддерживаемый правительствами США и Афганистана процесс переговоров с экстремистскими группировками, и в особенности с Талибаном, обещает увеличить уязвимость женщин в Афганистане в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Любые политические сделки с этими силами означают отказ от с трудом завоеванных в последние десять лет достижений, за который, вероятнее всего, афганкам придется заплатить непосильную цену».

130

«Если афганка хочет развестись…» См. отчет «I Had to Run Away, The Imprisonment of Women and Girls for ‘Moral Crimes’ in Afghanistan», A Human Rights Watch Report, 2012, hrw.org, который объясняет: «Законы, регулирующие разводы в Афганистане, дискриминационно направлены против женщин. Афганский Гражданский кодекс 1977 г., главный источник статусного семейного права в Афганистане, позволяет мужчинам очень легко разводиться с женщинами. Статья 139 афганского Гражданского кодекса постановляет, что: (1) муж может развестись с женой устно или письменно. Когда у мужа нет возможности сделать это в одной из упомянутых двух форм, развод может быть совершен обычными жестами, которые ясно подразумевают развод. (2) Развод совершается при помощи недвусмысленных слов, которые, по обычаям, передают смысл развода без намерения. Однако женщины при получении развода сталкиваются с куда бо́льшими препятствиями. При отсутствии согласия мужа женщины могут получить развод только через суд и должны представить причины на основании: (1) дефекта, например, тяжелого заболевания; (2) причиненного вреда; (3) невыплаты содержания; или (4) отсутствия супруга. Получить развод «по причине» для женщины в Афганистане нелегко, как юридически, так и практически… Что еще более усложняет эти проблемы, судьи не применяют положения Гражданского кодекса, прибегая вместо них к собственным интерпретациям исламского закона, причем некоторые судьи даже не признают, что женщины имеют законное право стремиться к разводу».

131

«… где-то на дне индекса человеческого развития…» Ежегодный отчет Программы развития Объединенных Наций (UNDP) измеряет «развитие путем объединения показателей средней продолжительности жизни, образовательных достижений и дохода в составной индекс человеческого развития, HDI»; его можно найти на сайте undp.org. См. также The Forgotten Front: Water Security and the Crisis in Sanitation, Afghanistan Human Development Report 2011, Centre for Policy and Human Development, Kabul University, cphd.af. Этот отчет анализирует ситуацию в Афганистане после почти 10 лет оказания международной гуманитарной помощи: «В недавние годы наметился прогресс, но прогресс этот был неравномерным и чересчур медленным. Согласно индексу человеческого развития за 2010 г., Афганистан занимает 155-е место среди 169 государств – членов ООН… 84 % афганских домохозяйств признаны бедными по нескольким параметрам».

132

«… более 30 миллиардов долларов…» Цифры, относящиеся к помощи Афганистану, приведены соответственно «Investments to End Poverty: Real Money, Real Choices, Real Lives» – отчету британской исследовательской группы «Инициативы развития» (Development Initiatives), Лондон, 2013 г., в котором собраны глобальные данные по гуманитарной помощи, полученные как от доноров, так и от стран-получателей; см. devinit.org.

133

«… язвительныйобзор…» Astri Suhrke, When More Is Less: The International Project in Afghanistan (New York: Columbia University Press, 2011). Астри Сурке – главный исследователь Института Михельсена в Норвегии. Ее работа сосредоточена на «социальных, политических и гуманитарных последствиях насильственных конфликтов и стратегий реагирования». Она – член экспертной комиссии, обслуживающей норвежский Нобелевский комитет; см. http://www.cmi.no/staff/?astri-suhrke. То, что Сурке в своей книге называет «либеральным проектом» в Афганистане, началось уже в 2002 г., когда 60 правительств-доноров стали вкладывать в эту страну. Она подробно описывает стадии планирования и реализации в действиях гуманитарного сообщества и последовавшие затем злоупотребления. Например, она пишет: «Параллельные структуры администрирования существовали практически на всех уровнях правительства. Международные советники, контракторы и НПО были вездесущи. Около двух третей всей помощи направлялось через «внешний бюджет», управляемый напрямую иностранными донорами».

Книга Сурке – лишь одна из нескольких оценок, утверждающих, что иностранная гуманитарная помощь Афганистану была не только сомнительно эффективной, но и могла нести долгосрочные негативные последствия для страны и ее экономики. См. также «Evaluating U. S. Foreign Assistance to Afghanistan: A majority staff report prepared for the use of the Senate Foreign Relations Committee» of June 8, 2011, U. S. Government Printing Office. Этот отчет предостерегает, что Афганистан может пострадать от острой экономической депрессии, когда иностранные войска покинут его в 2014 г., в силу почти полной зависимости от иностранной гуманитарной помощи: «Гуманитарная помощь, потраченная неверно, может способствовать коррупции, искажению рынков труда и товаров, подрывать способность местного правительства к осуществлению контроля над ресурсами и усиливать незащищенность. Согласно данным Всемирного банка, приблизительно 97 % валового внутреннего продукта (GDP) Афганистана извлекается из затрат, связанных с международным присутствием, военным и гуманитарным».

134

«… по словам аудитора из службы специального генерального инспектора…» Джеймс Петерсен служил в качестве старшего аудитора при специальном генеральном инспекторе реконструкции Афганистана. В своей статье для журнала Politico («Was $73B of Afghan Aid Wasted?» January 11, 2012, politico.com) он высказывает представление о том, какая часть фондов иностранной гуманитарной помощи действительно идет на конкретную помощь людям из-за потерь на высокие накладные расходы и коррупцию: «Но всего лишь 30 центов из каждого доллара для Афганистана идут на настоящую помощь. И ситуация ухудшается. Из этих 30 центов часто только половина достигает назначенного получателя. Остальное теряется, будучи украдено или растрачено афганскими работниками и чиновниками. Многие проекты даже не достигают своей собственной внутренней цели, согласно отчетам генеральных инспекторов и комиссии по контрактингу военного времени. В июне 2011 г. сенатская комиссия по зарубежным отношениям в своем отчете пришла к выводу, что лишь немногие из этих программ помощи остаются последовательными в долгосрочной перспективе, если таковые вообще есть. Прибавьте к этому стоимость бюрократической суперструктуры USAID, в том числе 500 000 долларов, затрачиваемые ежегодно на каждого американского служащего в Кабуле и поддерживающий персонал в Вашингтоне – и получится, что порой менее 10 центов из каждого доллара действительно идет на помощь афганцам». Более подробную информацию о квартальных отчетах по реконструкции Афганистана см. на сайте sigar.mil.

135

«… зарегистрировано почти 10 млн учащихся…» В своей статье «Despite Education Advances, a Host of Afghan School Woes», New York Times, July 20, 2013, nytimes.com, Род Нордланд раскрывает реальность, стоящую за этими цифрами, обнаруживая, что лишь около 10 % учащихся добираются до получения диплома и что уровень дипломированных специалистов среди девушек еще ниже.

136

«… более 700 «проектов»…» Опять же, сведения по иностранным проектам гуманитарной помощи и числа, относящиеся к «гендеру», были предоставлены для этой книги британской исследовательской группой «Инициативы развития»; см. сайт devinit.org.

137

«… победы в целом скромны и обратимы…» Отчет Торунн Вимпельманн от 2012 г. для NOREF, Норвежского центра ресурсов для построения мира, называется «Развитие прав женщин в Афганистане: нужно меньше помощи, больше политики» (Promoting Women’s Rights in Afghanistan: A Call for Less Aid and More Politics; cmi.no). Норвегия – серьезный глобальный донор гуманитарной помощи, один из крупнейших в Афганистане. Исследование Вимпельманн, опирающееся на обширную практическую работу в этой стране, объясняет несоответствие между пузырем иностранной гуманитарной помощи Кабулу и действительными потребностями афганских женщин: «Поляризованная и политизированная ситуация, касающаяся проблем женщин в Афганистане, отчетливо демонстрирует, что права женщин ни в коем случае невозможно обеспечить – по крайней мере последовательно – в изоляции от более широкого политического развития. Однако именно это часто пытаются сделать западные правительства. Громкие декларации об обязательствах и финансировании ради прав женщин идут параллельно с другой политикой, подрывающей сами институты и условия, от которых зависят такие победы, например, официальную систему правосудия, функционирующий парламент и немилитаризованный политический ландшафт».

138

«… отношений между гендером и насилием…» Valerie M. Hudson, Bonnie Ballif-Spanvill, Mary Caprioli, and Chad F. Emmett, Sex and World Peace (New York: Columbia University Press, 2012). Исследование этих авторов ясно демонстрирует то, что в Афганистане видели уже не раз, – что обращение с женщинами и девушками лежит в центре любой войны и конфликта и никогда не бывает побочным «вопросом». В сущности, женщины служат наилучшей мерой уровня конфликта, как внутренней, так и внешней, поскольку «обращение с женщинами – то, что происходит в близких межличностных отношениях между мужчинами и женщинами, – создает контекст, в котором насилие и эксплуатация кажутся естественными» (С. 15).

Их книга также предлагает добиваться бо́льшей вовлеченности мужчин в переопределение понятия чести и защиту женщин, утверждая, что «общества с бо́льшим гендерным равенством реже вступают в войны» (С. 3). Хорошо бы нам накрепко запомнить этот важный вывод: «В общей совокупности эмпирического тестирования мы выяснили, что лучший показатель миролюбия государства – не уровень его богатства, не уровень его демократии, не вопрос, исламское это государство или нет. Лучший показатель миролюбия государства – это уровень ненасилия в отношении женщин в этом государстве… И чем с меньшей готовностью страна принимает законы, защищающие женщин в пределах ее собственных границ, тем ниже вероятность соблюдения ею обязательств по международным договорам. Эти эмпирические открытия, как мы полагаем, – лишь вершина айсберга» (С. 205).

Content

Дженни Нордберг
Подпольные девочки Кабула. История афганок, которые живут в мужском обличье

Только бы не афганкой…

Пролог

Часть I Мальчики

Глава 1 Мать-бунтарка

Глава 2 Иностранка

Глава 3 Избранная

Глава 4 Создательница сыновей

Глава 5 Политик

Глава 6 Нелегалки

Глава 7 Проказник

Часть II Юность

Глава 8 Сорванец

Глава 9 Кандидатка

Глава 10 Пуштунская чайная вечеринка

Глава 11 Будущая невеста

Глава 12 Сестринство

Часть III Мужчины

Глава 13 Телохранитель

Глава 14 Романтик

Глава 15 Водитель

Глава 16 Воин

Глава 17 Отказники

Глава 18 Богиня

Часть IV Отцы

Глава 19 Побежденная

Глава 20 Отверженная

Глава 21 Жена

Глава 22 Отец

Эпилог Одна из мальчиков

Vierge moderne

Послесловие автора

Благодарности

Об авторе

Также в серии «Вокруг планеты за 80 книг»:

Кэтрин Бу Обладатель Пулитцеровской премии В тени вечной красоты Жизнь, смерть и любовь в трущобах Мумбая

Блэйн Харден Побег из лагеря смерти Северная Корея / Концлагерь / Сотни тысяч заключенных / Один беглец / Реальная история

Сноски