Элисон Уэйр

Брачная игра

Эту книгу я посвящаю светлой памяти Ника Хаббарда, его преданной жене Джин, а также моим дорогим и любимым друзьям и их удивительной семье, столь тепло принявшей меня: Филиппе, Дэйву, Элис, Лиззи, Скотту и Себастьяну.

Когда была я молода, прекрасна и желанна,

Любовницею многих я мечтала стать, пусть это вам и странно;

Но я отвергла их, сказав: «Меня не домогайтесь!

И поскорее все подальше убирайтесь!»

Елизавета I

Alison Weir

THE MARRIAGE GAME

Copyright © 2014 by Alison Weir

All rights reserved

© И. Иванов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

1558

Она заставила себя надеть черное траурное платье. Пусть сердце вовсю пело от радости, она обязана соблюдать приличия и выглядеть соответствующим образом. Ведь она скорбела по поводу кончины старшей сестры, которую с детства привыкла бояться и ненавидеть. И потому оделась в траур, выбрав черное платье с блестящим тугим корсетом и длинным шлейфом. Свои рыжие волосы она заплела в косу и уложила кольцом вокруг головы. Сейчас волосы и уши скрывала остроконечная шапочка, что было не лишним в этот довольно холодный ноябрьский день – день ее фактического вступления во власть. Весь наряд целиком придавал скромный, но величественный вид, что она прекрасно осознавала, когда, едва скрывая улыбку, шла мимо придворных, успевших наводнить большой зал. Надо же, с какой прытью они поспешили в Хэтфилдский дворец. Зал, спешно драпированный дамастом, будет ее временным залом собраний. Столь же спешно соорудили возвышение, на которое поставили роскошное кресло. Над креслом натянули балдахин из золотистой ткани с королевским гербом Англии в центре. Вдоль стены, обшитой дубовыми полированными панелями, уже дожидались лорды. Увидев ее, они низко поклонились. Быстрым, размашистым шагом она прошла к возвышению и заняла свое место. Свое законное место, о чем постоянно себе твердила. Ее трон.

«Вот оно – средоточие власти, – думала она, улыбаясь застывшим в ожидании советникам и министрам. – Теперь я знаю, каково быть облеченной священной заботой о благе моего народа».

Судьбоносная новость застала Елизавету, когда она гуляла по парку. Итак, милостью Божьей, отныне она – королева Англии. Елизавета понеслась сквозь клочья ноябрьского тумана в Хэтфилдский дворец, дабы возблагодарить Бога за самое щедрое из Его благодеяний. Она поклялась, что не даст Господу оснований сожалеть о явленной милости. Она будет исполнять свой долг и даже сверх того. Она положит конец столкновениям и кровопролитию, будь то на религиозной почве или из-за прав наследования. Она станет матерью для всех своих подданных, которых будет любить и лелеять, как собственных детей, и наставлять на путь истинный. Она завоюет и сохранит их любовь, а они послужат ей щитом против врагов. Увы, враги у нее тоже будут.

Елизавета вглядывалась в лица мужчин, которым предстояло служить ей, женщине до мозга костей, и ее глаза светились и буквально танцевали, а узкое, заостренное лицо торжествовало. Она осуществила свою мечту! Не сломалась, не погибла! И теперь будет править. Ненадолго вдруг захотелось, чтобы отец, великий Генрих Восьмой, дожил до дня ее триумфа. Пока он был жив, Елизавета жаждала его похвал, а ему и в голову не приходило, что дочери тоже способны править Англией. Все годы своего долгого правления король мечтал о сыне-наследнике, потому и шесть раз вступал в брак. Испытывал бы он сейчас гордость, видя Елизавету на троне? Она очень на это надеялась.

Думала Елизавета и о своей матери, поруганной Анне Болейн. Сколько усилий потратило окружение отца, чтобы объявить Елизавету незаконнорожденной. Но она, пройдя бесчисленные страдания и лишения, все-таки унаследовала трон. В этом Елизавета видела промысел Божий. Наконец-то Анна отомщена. Небеса получили отличный повод для ликования. Быть может, Анна знала, что не напрасно проливает кровь на королевской плахе.

Елизавета вздрагивала, но отнюдь не от холода в этом просторном зале. Ее переполняла благодарность Богу, в целости и сохранности приведшему ее на трон. Ей – двадцать пять. Не считая первых двух лет, вся остальная жизнь была нескончаемым испытанием. Елизавета не сломалась. Она упорно оттачивала свою стальную волю. Пережила попытки объявить ее незаконнорожденной, многочисленные скандалы и не менее многочисленные споры о ее дальнейшей судьбе; пережила обвинения в государственной измене и ереси. С детства придерживаясь истинной, протестантской веры, уцелела во всех бурях, устраиваемых протестантам ее набожной сестрой-католичкой. Корабль жизни Елизаветы выдержал все ветры и волны и благополучно достиг безопасной гавани. Кто бы мог подумать, что она, младшая дочь короля Генриха Восьмого, однажды наденет корону?

Место по правую руку от молодой королевы занял сэр Уильям Сесил – давний верный друг, отличавшийся незаурядным умом. В лихие годы испытаний он ни разу не отступился. Сесил подал Елизавете текст воззвания о ее восшествии на престол. Если она одобрит написанное, глашатаи будут читать воззвание по большим и малым городам Англии. Его отправят всем королевским дворам христианского мира.

– Спасибо, Уильям, – и Елизавета незаметно подмигнула.

Она привыкла видеть Сесила серьезным. Но сейчас на его вытянутом лице появилась улыбка. Пощипывая бороду, Сесил поклонился. Ему было тридцать восемь лет. Убежденный протестант, опытный юрист, он без труда занял пост главного советника. Елизавета не сомневалась, что по-прежнему сможет доверять его мудрости, верности и уму. Сесил любил простые радости жизни, отличался усердием в делах, был благоразумен, сдержан и осмотрителен. Но главным качеством оставалась надежность, которую он доказал в мрачные дни правления сестры.

– Ваше величество, необходимо решить вопрос о всеобщем трауре по скончавшейся королеве.

– Трех дней вполне достаточно.

Елизавета сомневалась, что кто-то готов долго оплакивать Марию. В народе хорошо помнили дикие расправы этой истовой католички с еретиками. Мария повелела сжечь триста протестантов. Этому необходимо положить конец. Елизавета уже распорядилась отменить смертные приговоры всем несчастным, что еще томились в тюрьмах в ожидании казни. Она не станет карать за убеждения и веру. Главное – чтобы ее подданные соблюдали законы и не подрывали устои государства. А лезть им в душу не имеет права даже королева.

– Дальше.

– Ваше величество, мы должны как можно скорее переехать в Лондон. Хэтфилдский дворец и прилегающие строения переполнены, а число желающих быть подле вас продолжает увеличиваться.

Когда выяснилось, что дни Марии сочтены, придворные покинули умирающую королеву и поспешили сюда, дабы снискать благосклонность ее преемницы. Каждый день они вереницей тянулись из Лондона в Хэтфилд. Елизавета невольно вздрогнула. Не приведи господь оказаться в положении Марии: на пороге смерти узнать, что твой двор стремительно пустеет.

Сесил педантично излагал вопрос за вопросом:

– Невзирая на приготовления к коронации вашего величества, есть аспекты, которые мы должны обсудить безотлагательно. В свете того, что грядет переезд двора и всех ваших служб, я бы настоятельно посоветовал назначить королевского шталмейстера.

Глаза Елизаветы неторопливо скользили по лицам собравшихся за столом. Они были полны ожидания. Подобно ей, одетые скромно, но богато, все отличались знатным происхождением, имели титулы и звания, не говоря уже о честолюбивых устремлениях и изрядной доле упрямства. Как женщине, Елизавете понадобится особое умение управлять ими. Однако это же давало и определенные преимущества. Мысль вызвала у Елизаветы внутреннюю улыбку. Быть может, они ждут, что молодая королева начнет щедро изливать свою благосклонность на всех, кого недолюбливала или притесняла покойная сестра? Нет, дорогие. На золотой дождь не надейтесь. Елизавета будет весьма сдержанна и осмотрительна по части привилегий и наград, а потому каждая из них станет цениться выше. Каждая заставит ее окружение трудиться не покладая рук и жить надеждами. Она будет поступать так, как некогда поступала ее мать. Анна ухитрялась проводить свою линию, даже находясь в тени вызывавшего всеобщий трепет могущественного Генриха Восьмого!

Обласканных прежней властью среди собравшихся не было. Некоторым приходилось исполнять приказы покойной королевы Марии, чтобы уцелеть и не погубить свою семью. Елизавета это знала. Так, графы Винчестерский и Сассекский в мрачные дни 1554 года препроводили ее в Тауэр, хотя их сердца и души яростно противились жестокому приказу. Молодая королева не держала на них зла, поскольку оба проявляли к ней максимум милосердия, возможного в их положении. Несгибаемые протестанты Трокмортон и Ноллис предпочли эмиграцию службе у католической королевы. Теперь им не понадобится скрывать свои верования. А вот лорды Шрусбери, Арандел, Пемброк и Дерби… Люди умные и опытные, но непростительно гибкие, не раз менявшие собственные убеждения и взгляды. Вот еще один умный человек, сведущий в юриспруденции, – Николас Бэкон. Рядом с ним Уильям Парр – брат покойной королевы Катерины. При всей любви к Катерине Елизавета частенько ей пакостила… И наконец, лорд Роберт Дадли.

Когда ликующая Елизавета вбежала во двор своей хэтфилдской резиденции, ее там уже ждал Роберт Дадли. Безупречно одетый и, как всегда, неотразимо обаятельный и экстравагантный, он восседал на белом жеребце. Эта сцена навсегда останется в памяти Елизаветы. Роберт и ее вхождение во власть сплелись воедино. Они были друзьями детства. Обоих одновременно заточили в Тауэр. Роберт – сын и внук государственных изменников – сам находился под подозрением. Его отец, герцог Нортумберлендский, пытался вместо Марии возвести на престол Джейн Грей, за что потом был Марией обезглавлен. Семья Дадли оказалась в опале. Роберт вышел из ворот Тауэра, потеряв все, и потом зубами и когтями возвращал благосклонность Марии. Во время войны с Францией он отличился на полях сражений и наглядно доказал свою верность королеве.

Некоторые считали Роберта Дадли хвастуном, иные при упоминании его имени морщились, однако Елизавета всегда им восхищалась. Она знала: под внешней бравадой скрывается доброта, верность и незаурядный ум. Того, «внутреннего» Роберта знали немногие. Он был горячо предан идеям протестантизма. Его увлекали науки: математика, геометрия и астрономия. Он собирал карты и интересовался мореплаванием. Он читал античных классиков и прекрасно говорил по-французски и по-итальянски. Роберт одинаково галантно держался на ристалище и на поле сражения. Увы, большинство видело лишь внешнюю сторону и говорило о его необыкновенной лошади и блистательной экипировке. Роберт прекрасно пел и танцевал, бесподобно играл в теннис и до тонкостей знал искусство стрельбы из лука. Однако Елизавета превыше всего ценила его дружбу, не ослабевшую и в мрачные дни правления Марии. Этим Роберт тоже навлек на себя гнев католической королевы. Елизавета понимала, что просто обязана отплатить добром за его доброту.

Их отношения могли бы стать еще ближе, не будь Роберт женат. Сесил уверял, что это чисто плотский брак, где Робертом руководил не здравый смысл, а обыкновенная мужская похоть. Сесил говорил об этом с легким оттенком пренебрежения. Елизавета сомневалась в долговечности брачных уз Роберта Дадли и Эми Робсарт. Эми была хорошенькой, привлекательной женщиной, однако у молодой королевы имелись все основания полагать, что искусством привязать мужчину к себе миссис Робсарт не владеет.

Елизавета не любила вспоминать время своего заключения в Тауэре. Но сейчас вдруг вспомнилось несколько кратких тайных встреч с Робертом, когда по нескольким его словам стало ясно, что ему хочется физической близости с ней. Официально всякое общение между узниками было запрещено, но Елизавете дозволялось гулять по двору, куда выходило окно его комнаты. Они негромко переговаривались, и общее несчастье способствовало их сближению. После двух-трех таких бесед будущая королева уже почти не сомневалась, что Роберт в нее влюблен. Ее же тянуло к нему, как магнитом. Затем об этих встречах стало известно стражникам, и все прекратилось. В дальнейшем, когда Роберта выпустили из Тауэра, а Елизавету – из-под домашнего ареста в Вудстоке, они виделись редко. Роберт воевал, она же старалась держаться от двора подальше, чтобы лишний раз не навлекать на себя гнев королевы Марии. Что ж, таковы были обстоятельства…

Взгляд Елизаветы остановился на смуглом лице Роберта. Его даже прозвали Цыганом, хотя никто не осмеливался произнести подобное прозвище в его присутствии. Елизавете хотелось безотрывно смотреть на Роберта. Она любовалась его мускулистой фигурой, худощавым лицом, темно-рыжими волосами и аккуратной бородкой. Все это напоминало… Нет, сегодня ни в коем случае нельзя думать о нем. Незачем будить былые страхи и ужас.

– Моим шталмейстером будет лорд Роберт Дадли, – сохраняя самообладание, объявила Елизавета. – Вряд ли сыщется кто, разбирающийся в лошадях лучше, чем он. Не сомневаюсь, что лорд Роберт преуспеет и в других качествах: устройстве шествия перед коронацией и развлечений для моего двора.

В зале послышался ропот. Положение шталмейстера предполагало частое общение с королевой, а значит он мог влиять на нее, как никто другой. Роберт широко улыбался, не обращая внимания на замешательство одних и нескрываемую зависть других. Елизавета тоже игнорировала недовольство придворных. Теперь она – королева; и рядом должен находиться человек, разделяющий ее воззрения и устремления.

Позже, когда все разошлись и Елизавета подписывала в своих покоях государственные бумаги – их гора ничуть не уменьшалась, – вошел Сесил:

– Ваше величество, простите мой дерзкий вопрос, но стоило ли назначать лорда Роберта? Люди еще не забыли честолюбивых замыслов семейства Дадли и того, к чему все это привело. Вспомните, сколько голов полетело после того, как герцог Нортумберлендский лишился своей.

– Роберт мне предан и обладает всеми необходимыми качествами, чтобы занять пост королевского шталмейстера, – возразила Елизавета. – А те, кто его упрекают, – обыкновенные завистники.

– Ваше величество, я молю Бога, чтобы Он позволил мне или иному мудрому мужчине направлять вас. При всем уважении вы женщина и потому нуждаетесь в мужском водительстве.

Елизавета подавила улыбку. Она хорошо знала взгляды Сесила на несостоятельность женщин.

– Уильям, а почему ты так считаешь? – сладким голосом спросила она.

Худощавое лицо Сесила вспыхнуло.

– Бог дал мужчинам силу и мудрость, дабы управлять человечеством. Ваше величество имело все права взойти на трон, который прежде занимали ваши предшественники. Но простите меня за прямоту речи… слабость вашей женской природы обрекает вас на принятие советов и подсказок ваших смиренных слуг. Они, ваши смиренные слуги, способны советовать и подсказывать вам, поскольку обладают опытом, а также по причине их мужского разума, превосходящего женский. Книжных знаний, в которых ваше величество изрядно преуспели, недостаточно. Мы живем в опасном мире. Достаточно вспомнить все жизненные бури, через которые вы прошли. Но тогда вы были принцессой, а теперь вы королева.

Елизавета нахмурилась, но внутренне согласилась с последними фразами Сесила. Прежний мир умирал. Само христианство разделилось. Несмотря на могущество католической Европы, протестантские государства отважились выйти из подчинения Риму. И теперь, при Елизавете, к ним присоединится и Англия. Еще не успев короноваться, она нажила себе достаточно врагов. Многие будут улыбаться ей и рядиться в тогу друзей, но преследовать собственные цели. Елизавета сознавала, что большинство европейских дворов считают новую королеву дочерью шлюхи и еретичкой. По их мнению, Елизавета не вправе занимать английский трон. А когда она учредит новую Англиканскую церковь (Елизавета была полна решимости это сделать), ее островное королевство окажется еще в большей опасности.

– Ни мои женские слабости, ни женский разум, уступающий мужскому, не умаляют моей значимости, – с упреком произнесла Елизавета, но быстро сменила тон: – Уильям, ты мой давний друг, и я понимаю твои благие намерения. Я осознаю, что путь моего правления не будет усыпан розами, и поэтому намерена научиться управлять не только Англией, но и собой. Естественно, опираясь на твою мудрость. Раз уж мы заговорили о предшественниках… – Она повернулась к портрету Генриха Восьмого, от которого веяло пугающим величием. – Часто ли тебе приходилось говорить с моим отцом?

– Гм… нет, ваше величество. – Сесил невольно улыбнулся, понимая, что сейчас Елизавета его переиграла. – Но он и не был женщиной!

Елизавета запрокинула голову и рассмеялась. В этот момент она решила убедить всех и каждого, что слеплена из иной глины, нежели остальные женщины.

Спустя три дня молодая королева вновь сидела на троне, под балдахином, привезенным из дворца Святого Иакова, – крысы, бежавшие с тонущего корабля Марии, захватили с собой и кое-какое полезное имущество. Лорды официально преклонили колени, признав ее своей королевой. Елизавете оставалось лишь назвать имена главных советников и ближайших помощников. Она подготовила речь. Несмотря на врожденный дар красноречия и умение излагать свои мысли письменно, Елизавета потратила немало сил на это первое королевское выступление. И сейчас, читая его перед собравшимися, радовалась произведенному эффекту: труды явно не пропали даром.

Улыбаясь, она подозвала Сесила:

– Уильям, мой верный слуга, я назначаю тебя государственным секретарем. Это высшая должность, существующая в нашем государстве. Поручаю тебе возглавить мой Тайный совет и взять на себя заботу обо мне и моем королевстве. Я знаю тебя много лет, так что успела составить мнение о тебе. Ты неподкупен и не падок на подношения. Ты будешь печься об интересах государства и… – здесь губы Елизаветы дрогнули, – будешь говорить мне не то, что я желала бы от тебя услышать, а то, что считаешь правдой, полезной мне и государству.

Сесил поклонился. На его обычно бесстрастном лице отпечатались признаки волнения.

Один за другим придворные выходили и получали должности. Кругленький, толстогубый хитрец Бэкон стал лордом – хранителем Большой печати. Трокмортона, с его нависшими бровями (что не мешало ему пользоваться всеобщим уважением), Елизавета сделала канцлером-казначеем. Эти и ряд других придворных получали доступ в Тайный совет. Парр смиренно благодарил молодую королеву за восстановленный титул пэра, которого он лишился при Марии. Ноллис – новый вице-канцлер двора ее величества – был благодарен не меньше. Его женой была мягкая, скромная Кэтрин Кэри, которую Елизавета любила, помимо прочего, и как свою двоюродную сестру. На самом деле Кэтрин являлась ее сводной сестрой, но это держалось в секрете. В относительном, конечно. Внешне леди Ноллис походила на покойного короля. Многие знали, что она дитя любви Генриха Восьмого и Мэри Болейн, тетки Елизаветы. Во время правления Марии Ноллисам, известным своими твердыми протестантскими убеждениями, пришлось покинуть Англию. Сейчас они сияли, радуясь возвращению на родину и благосклонности новой королевы.

Роберта Дадли в Тайный совет не позвали. Когда Елизавета перечислила всех новоназначенных, он выглядел поникшим. Да, Роберт ей предан; да, умен и убежденный протестант, однако Елизавета прислушалась к мнению Сесила. И мысленно решила: пусть Роберт себя проявит и тогда она сразу же введет его в Тайный совет.

Раздав все должности и привилегии, королева вновь обратилась к собравшимся:

– Друзья мои, меня не перестает изумлять ноша, которая столь неожиданно легла на мои плечи. Но я Божье создание и вынуждена подчиниться Творцу. Если Он избрал меня, мне остается лишь смиренно покориться Его воле. Я молюсь о том, чтобы с вашей помощью стать достойной королевой и не посрамить Творца. Однако быть королевой – не значит править единолично. Наоборот, все свои решения и действия я хочу сочетать с мудрыми советами и подсказками. От вас мне нужно только одно: преданность ваших сердец, и тогда вам не придется сомневаться в моей доброй воле. Мне не нужны подданные, цепенеющие от звука моего имени. Мне нужны любящие подданные.

Под гром рукоплесканий Елизавета покинула зал и в сопровождении фрейлин направилась в свои покои. Эти комнаты были ей знакомы с младенческих лет. Теперь они превратились в покои ее величества. В спальне (отныне опочивальне ее величества) Елизавету встретила сияющая Кэт Эшли, ее бывшая гувернантка. Кэт распирало от гордости: она стала камер-фрау новой королевы и распорядительницей королевского гардероба. Кэт честно заслужила это звание. Когда-то она преподавала Елизавете первые уроки жизни. Кэт учила ее молиться перед сном. Вместе с Елизаветой она прошла все тяготы и лишения последних лет. Кэт добровольно последовала за ней в Тауэр. По сути, она заменила Елизавете мать, и молодая королева радовалась, что может отблагодарить свою добрую няньку. Было немного непривычно видеть скромную Кэт в богатых шелковых одеждах, но раз это не сон, значит прошлое с его ужасами и страданиями действительно осталось позади.

– Дамы, не будем терять время. Ее королевское величество ждет нашей помощи, – громко произнесла Кэт.

К ней сразу же устремились старшие и младшие фрейлины, горничные и служанки, чтобы переодеть королеву для вечернего обеда. Обед, естественно, предполагался скромным, поскольку двор пока что пребывал в трауре. Елизавете предстояло снова надеть черное платье, но на сей раз бархатное, с высоким кружевным жабо. Вполне приличествующий наряд. Кейт Ноллис принялась развязывать ленточки, скреплявшие рукава с корсетом. Когда она приехала в Хэтфилд, Елизавета обняла ее и расплакалась от радости. Отношения с Кейт были полной противоположностью отношений со сводной сестрой Марией. Мария любила Елизавету, когда та была совсем маленькой – просто потому, что обожала детей и всегда молилась, чтобы Бог помог ей стать матерью. Увы, все эти молитвы остались без ответа. А чем старше становилась Елизавета, тем ревнивее и раздражительнее становилась Мария… С Кейт будет очень хорошо. Тем более что в число фрейлин вошла и младшая дочь Кейт Летиция. Елизавете она доводилась двоюродной племянницей. Еще одно знакомое и тоже приятное лицо – Мэри Сидни, очаровательная сестра Роберта Дадли. Об обеих Елизавета была самого лестного мнения.

Единственной, кого Елизавета с радостью оставила бы за дверями своих внутренних покоев, была бледная, вечно хмурая Кэтрин Грей, чью сестру Джейн Мария отправила на плаху, обвинив в попытке узурпировать трон.

При воспоминании о Джейн в душе Елизаветы всегда пробуждались не самые приятные мысли. Их обеих тянуло к новой религии – протестантизму, – однако Джейн стала фанатичной протестанткой, за что и поплатилась жизнью. У нее был шанс уцелеть, обратившись в католичество. Но на все предложения Джейн упрямо отвечала «нет». Ей было всего семнадцать лет, когда палач отделил ее голову от тела. Елизавета всегда вспоминала об этом с содроганием и боялась (не без оснований), что следующей жертвой может оказаться она сама.

Елизавета сомневалась, сумела бы так же смело, как Джейн, вести себя на эшафоте, и от этой мысли неизменно портилось настроение. Кэтрин – младшая сестра Джейн – оказалась благоразумнее. Она без возражений вернулась к старой вере, и Мария обласкала Кэтрин, сделав ее своей камер-фрау. Теперь казалось логичным, что из соображений безопасности Кэтрин должна снова перейти в веру, в которой ее воспитали.

«Я жду от нее нового благоразумного шага!» – с раздражением подумала Елизавета.

Однако ее злило не столько метание, сколько то, что Кэтрин не собиралась выходить из католичества. Впрочем, было и еще одно обстоятельство, о котором Елизавета старалась не думать. Если она не родит наследника, следующей претенденткой на трон будет Кэтрин. Нужно заставить эту упрямицу открыто заявить о переходе в протестантизм.

Елизавета точно знала, почему эта девка упрямится. Она видела Кэтрин беседующей тет-а-тет с испанским послом. Наверняка пыталась через посла уговорить короля Филиппа поддержать ее как католическую претендентку. А может, это был заговор с целью пощекотать Елизавете нервы и объявить Кэтрин своей преемницей? Что бы там ни затевалось, Елизавета почуяла рядом с собой крысу. Кто позволил этой тихоне лезть в опасные дела, не имеющие к ней никакого отношения? Более того, новая королева откровенно испугалась. Законность претензий Кэтрин ни у кого не вызывала сомнений. Хорошо, что парламент вывел из игры еще одну претендентку на английский престол – Марию Стюарт. Основание было более чем серьезным: она не родилась на английской земле. А вот с Кэтрин надо держать ухо востро. Именно поэтому Елизавета понизила ее в звании, сделав всего лишь фрейлиной королевской приемной. Возможно, Кэтрин сообразит, что времена изменились, и оставит свои претензии на власть.

Пока женщины развязывали и расстегивали ее платье, Елизавета дружески обняла Кейт Ноллис:

– Дорогая сестрица, больше я тебя никуда не отпущу. Теперь ты должна как можно чаще находиться при мне. Ведь ты моя любимая фрейлина.

– Почту за честь, госпожа, – ответила Кейт, правда без особой радости.

– Бесс, а что будет с ее детьми? – влезла в разговор Бланш Пэрри, старая нянька Елизаветы. Та считала, что заработала право задавать вопросы и говорить без обиняков. – Кто будет присматривать за ними, пока их мать вытанцовывает при твоем дворе? А что скажет ее муж? Думаешь, ему понравится, что ты разлучаешь его с женой?

Кейт покраснела.

– Успокойся, Бланш! – прикрикнула на нее Елизавета. – Кейт не возражает. Она может свободно видеться с детьми и иногда привозить их ко двору. Что касается тебя, моя старая ворчунья, я слишком тебя люблю, чтобы за дерзкие речи ссылать в Тауэр. Ты у меня будешь заведовать моими книгами. Содержать их в порядке. Ты же обожаешь читать.

Бланш замолчала. На ее старческом лице появилась довольная улыбка. Кейт тоже улыбнулась, но через силу: она обожала мужа и малышей и не представляла себе долгой разлуки с ними. Но и Елизавету любила слишком сильно, чтобы решиться ее покинуть. Вместе они пережили немало тяжелых минут, и у королевы не было родственницы ближе, чем Кейт. Новый титул резко изменил жизнь Елизаветы, отделив ее от простых смертных и сделав недосягаемой. Разве могла Кейт ей отказать?

На следующее утро Елизавета поднялась рано. После нескольких дней встреч с министрами и советниками тянуло поскорее выбраться на свежий воздух. Ревностно исполняя свои новые обязанности, Роберт Дадли подыскал и оседлал для нее прекрасную лошадь. Вторая была оседлана для него, ибо должность шталмейстера обязывала Роберта сопровождать королеву во всех ее прогулках верхом и путешествиях. Он снял траурные одежды и облачился в изумительный темно-зеленый бархатный камзол, который небрежно накинул на плечи. Елизавета снова залюбовалась его красивым лицом с выступающими скулами и прямым носом. А как чудесно выглядели обтянутые белыми панталонами стройные ноги! Вне всякого сомнения, Роберт был самым обаятельным из ее придворных.

Завидев Елизавету, он снял шотландскую шапочку с перьями и поклонился. Королева лишь любезно улыбнулась, хотя у самой бешено колотилось сердце. Рослая для женщины, рядом с Робертом она чувствовала себя коротышкой. Ей это нравилось. Что не нравилось, так это новая официальность в их отношениях. Ведь они дружили с детства, и вот теперь она стала королевой, а Роберт вынужден держать дистанцию и оказывать ей предписанные этикетом почести. Елизавета очень скучала по прежней простоте их отношений.

– Ваше величество, позвольте мне вас подсадить.

И Роберт сложил ладони чашей, делая из них ступеньку для Елизаветы.

– Наедине со мной – никаких «ваше величесто». Разве мы перестали быть давними друзьями?

– Я надеялся, что твое величество об этом помнит, – улыбнулся Роберт.

– Неужели такое можно забыть? В детстве ты звал меня Бесс. Робин, оставь придворный этикет. Мы слишком давно знаем друг друга.

– Как-то странно называть ее королевское величество просто Бесс. Детство – это детство. Мы уже не дети.

– А мне странно, что отношения между друзьями могут вдруг охладеть. Ведь, надеюсь, мы по-прежнему друзья? – Елизавета любовалась его темными волосами, которыми играл ветер.

– Я тоже надеюсь. И даже больше, – с прямолинейностью медведя на фамильном гербе Дадли ответил Роберт.

– Значит, ты надеешься?

Сердце Елизаветы пело от радости.

Глаза Роберта вспыхнули.

– Будь мне позволено, мои надежды расцветут.

– Мне нравятся смелые мужчины! – глядя на него сверху вниз, заявила Елизавета.

Роберт взлетел в седло, и они галопом понеслись по парку. Воздух был холодным, но из-за деревьев поднималось солнце, обещая погожий зимний день. Елизавета обожала свист ветра, бьющего в лицо. Замечательно скакать во весь опор рядом с Робертом, таким же отличным, как и она сама, наездником. На мили вокруг – никого. Удивительная свобода, когда можно сбросить все королевские регалии и почувствовать себя просто Бесс. Когда рядом тот, кого ты знаешь с самого детства.

Въехав в лесок, они пустили лошадей рысью. Над головой сплетались черные голые ветви.

– Как тебе жизнь в Норфолке? – спросила Елизавета.

– Там очень тихо… твое величество, – улыбнулся Роберт. – Для меня слишком тихо. Я предпочитаю двор с его суетой.

– Неужели тебя манит это сборище блистательных ничтожеств, исходящих злобой и раздражением? – поддразнила Елизавета.

– Появление твоего величества преобразит двор. При такой королеве двор просто не может быть сборищем блистательных ничтожеств, – с придворной галантностью ответил Роберт.

– Напоминаю: Елизавета сидит на троне. А меня зовут Бесс.

– Бесс, – с нежностью повторил Роберт.

– А твоя добродетельная супруга? Ей нравится сельская глушь?

При упоминании об Эми Дадли обожгло ревностью. Как странно.

– Вполне, – лаконично ответил Роберт.

Чувствовалось, ему не хочется говорить о жене. Елизавете тоже. Она решила, что больше не заикнется об Эми. Она ничего не желает знать о его жене. Надо втолковать это Роберту.

– Надеюсь, у королевского шталмейстера нет претензий к отведенным ему покоям? Тебе удобно? – спросила Елизавета, меняя тему разговора.

– Превосходно, госпожа… Бесс… Спасибо. Жить вблизи тебя – большая честь.

Сверкающие глаза Роберта свидетельствовали о том, что это не просто учтивая лесть.

– Я бы даже согласился спать в чулане.

– До чего же ты прямолинеен, Робин! – засмеялась Елизавета.

– И готов стать еще прямолинейнее.

– Ну и ну!

Елизавета наслаждалась этой игрой. Больше всего она любила флиртовать, но до сих пор судьба почти не предоставляла ей такой возможности.

– Хватит дурачиться, Робин! Я собиралась обсудить с тобой коронацию. Еще столько всего надо продумать.

– Тогда я в полном распоряжении твоего величества.

В его глазах была прежняя теплота. Елизавета знала: сказанное относится не только к коронации, и умело направила их разговор в нужное русло. Ничего не поделаешь, прежние непринужденные отношения между ними сменились другими. Они уже не дети и не узники Тауэра. Она – королева, а он – ее верный слуга. Оба вживались в новые роли. Менялось и ощущение главенства в их отношениях. Если тогда, в опале, она была желанна для Роберта, насколько же возросло его желание сейчас. Власть, словно магнит, притягивала многих, а Роберт всегда жаждал власти. И в то же время Елизавета не могла отрицать: их влечение друг к другу, давно подавленное и, казалось бы, исчезнувшее, вспыхнуло с новой силой. Ей надо проявлять осторожность, ибо ее сердце рискует попасть в плен его обаяния и честолюбивых устремлений. А королеве нельзя подчиняться голосу сердца.

Когда они вернулись во дворец, Роберт спрыгнул на землю и подвел лошадь Елизаветы к подставке. Королева приготовилась вылезти из седла, но Роберт обнял ее за талию и повернул лицом к себе. Даже через несколько слоев одежды Елизавета чувствовала его сильные руки, и это привело в смятение. Время словно остановилось. Они стояли, не в силах отвести глаз друг от друга… пока Роберт не опустил ее на снег. Елизавета не упрекнула его ни единым словом.

Смуглый, обаятельный, с тонкими чертами лица, на котором играла ослепительная улыбка… таким предстал перед новой королевой испанский посол граф де Фериа. Король Филипп отправил его в Лондон, когда королева Мария слегла и всем стало понятно, что она умирает. Мария была женой Филиппа, но когда выяснилось, что она бесплодна, король покинул ее и более не возвращался в богом забытую Англию. Это в немалой степени сказалось на здоровье Марии. К тому же Филипп проявлял далеко не братский интерес к Елизавете, что лишь разжигало укоренившуюся ревность Марии к младшей сестре. Но Филипп был благочестивым католиком, а Елизавета – просвещенной протестанткой. Их интересы лежали в разных плоскостях, поэтому встреча представлялась Елизавете совершенно невозможной.

Синие глаза де Фериа были полны искренней теплоты. Он поздравил Елизавету с восшествием на престол.

– Не сомневаюсь, что ваше величество отдает должное королю Филиппу. В том, что вы стали королевой, есть и его заслуга, – воркующим тоном произнес посол.

– В первую очередь это заслуга моего народа, – довольно резко ответила Елизавета. – Но я искренне признательна моему дорогому брату за его добрые слова.

Ей незачем злить Филиппа. Она нуждалась в дружественных отношениях с ним. Угроз для Англии и так хватало. Франция, Шотландия, Рим. Да в той же Испании у нее достаточно недругов. По сути, врагами можно было считать весь католический мир. Французский король уже провозгласил законной королевой Англии свою невестку Марию Стюарт, правящую Шотландией. Мария была замужем за дофином, как называли наследников французского престола. При поддержке Франции она представляла для Англии едва ли не самую серьезную угрозу. Но Елизавета не сомневалась, что сумеет провести государственный корабль по бурным водам европейской дипломатии. Нужно собрать на борту побольше своих друзей и сторонников и кормить их сладкими обещаниями. Возможно, стоит уже сейчас начать дипломатические игры с Испанией – заклятым врагом Франции.

– Ваше величество, – продолжал де Фериа, – я испросил у вас аудиенцию, чтобы обсудить один вопрос деликатного свойства. А именно брак вашего величества.

Елизавета нахмурилась. Такого поворота событий она никак не ждала. Она не хотела думать о браке. Ей сразу вспомнилась пара темных похотливых глаз, которые давно погасила смерть…

– Я вас слушаю.

Де Фериа откашлялся. Его вдруг охватило непонятное волнение, чему он немало удивился. Он не впервые встречался с Елизаветой.

– Вряд ли ваше величество сможет править единолично, без направляющей руки мужа и его советов. Вы наверняка задумывались о ваших будущих наследниках, которым нужен отец. Быть может, вам будет угодно подумать о выборе достойного кандидата. Мой господин, король Филипп, был бы рад помочь вам советом.

«Ну уж нет, – подумала Елизавета. – Не нужны мне советы Филиппа, и становиться его марионеткой я не собираюсь».

– Мое восхождение на престол оказалось настолько внезапным, что пока мне было просто некогда подумать о браке, – сказала она послу, стараясь говорить как можно учтивее. – Уж лучше я останусь незамужней. У меня слишком много неотложных государственных дел, чтобы думать о свадьбе.

У де Фериа вытянулось лицо, но Елизавета, намеренно не замечая его изумления, быстро переменила тему, заговорив об их общем враге – крепнущей Франции.

Вернувшись в свои покои, наедине с Кэт Елизавета дала выход скопившейся злости.

– Почему в мире утвердилось дурацкое представление, будто женщина не может жить одна, без мужа?

Кэт лучше, чем кто-либо, знала причину стойкого нежелания Елизаветы выходить замуж.

– Никто не может силой заставить тебя пойти под венец, – сказала она, стремясь успокоить бывшую воспитанницу.

Теперь не может, а в дни правления Марии ее пытались насильно выдать замуж, подсовывая католических принцев. Ей тогда казалось, что ее сжигают заживо.

– Я никогда не выйду замуж!

Эту фразу Елизавета неустанно повторяла с тех пор, как ей исполнилось восемь. Кэт с ней не спорила, а вот Сесил… На заседании Тайного совета он поднял вопрос о престолонаследии:

– Ваше величество должны думать о собственной безопасности и безопасности государства.

Елизавета восприняла это как скрытый намек на свое фривольное поведение.

– Должны? – переспросила она. – Уильям, ты говоришь мне «должны»?

– Ваше величество, брак – единственная гарантия вашей безопасности. Ваше желание оставаться королевой-девственницей… неестественно.

– А я вообще неестественна. И давно знаю об этом! – запальчиво бросила ему Елизавета.

– Муж мог бы разделить с вами все тяготы и заботы по управлению государством, – не сдавался Сесил. – Он бы стал отцом наследников, продолжающих линию вашего величества.

– И быстро загнал бы меня в детскую, постоянно умножая число этих наследников! – язвительно парировала Елизавета. – Нет, Уильям. Я не потерплю, чтобы мужчина управлял мною и узурпировал мою власть.

Сесил вздохнул:

– Не исключено, что король Филипп будет просить вашей руки. Де Фериа намекал на это.

– Де Фериа и мне намекал. Что ж, пусть Филипп тешится надеждами.

Елизавета вспомнила расчетливые, похотливые глаза испанского короля, его холодность, пухлые презрительные губы и внутренне содрогнулась. Филипп наверняка мечтал уложить ее в постель. Но она даже в страшном сне не представляла себя его женой. К тому же существовало непреодолимое препятствие для их брака – разница религий.

– Нам незачем ссориться с Испанией. А потому, Уильям, мы будем кормить испанского короля обещаниями. Но крепко заруби себе на носу: я не намерена попадать под чью-либо власть. Я управляю, а не мной управляют.

– Мы выработаем линию поведения, приемлемую для вашего величества, – дипломатично ответил Сесил.

Елизавета больше не произнесла ни слова. Пусть Сесил убедится, что ее намерения не сиюминутный каприз.

Еще одним посетителем, испросившим аудиенцию у Елизаветы, стал новый архиепископ Кентерберийский, благочестивый Мэтью Паркер. В свое время он был исповедником ее матери. Возникшее подозрение, что архиепископа послал Сесил, не подтвердилось.

– Ваше величество, меня к вам привела священническая обязанность, – начал архиепископ. – Ваша покойная матушка, наша праведная королева Анна, за три дня до своего ареста позвала меня и сказала: «Если со мной что-то случится, позаботься о благополучии моей дочери».

– Выходит, она знала, – прошептала Елизавета. – Предчувствовала свой конец.

Елизавета прекрасно представляла себе чувства матери. Она сама была узницей Тауэра, где могли казнить и ее. Увы, предчувствия не обманули Анну.

Паркер болезненно поморщился, как будто все это происходило совсем недавно.

– Анна знала, что против нее плетется гнусный заговор. Все ее враги, забыв былые распри, объединились. Она боялась их действий. Но я сомневаюсь, что она предчувствовала собственную казнь. Бедняжка. Она оказалась храбрее льва.

– А мой отец? – спросила Елизавета.

Она отказывалась верить, что отец, которого она почитала, ради женитьбы на Джейн Сеймур мог отправить ее мать на плаху.

– Поддался клеветническому влиянию со всеми вытекающими отсюда последствиями, – твердо ответил Паркер.

– Я пришла к такому же выводу, – сказала Елизавета. – Он был великим королем, но поддавался пагубному влиянию.

– Вы правы, ваше величество. – Архиепископ сделал паузу. – Теперь позволю вернуться к своей священнической обязанности. Как я уже говорил, ваша покойная матушка поручила мне заботиться о вашем благополучии. По возрасту я вполне гожусь вам в отцы и потому хочу дать вам чисто отеческий совет: дабы уберечь себя от возможных превратностей судьбы, найдите себе достойного жениха и сочетайтесь с ним священными узами брака.

Значит, все-таки его послал Сесил!

– Благочестивый Паркер, – резко начала Елизавета, – я не сомневаюсь в твоих благих намерениях, но сейчас ты сам не знаешь, чту говоришь. Вспомни судьбу моей матери и других жен моего отца. Уберег ли брак хоть одну из них от превратностей судьбы? Скорее наоборот! Слишком впечатляющие примеры, чтобы я продолжала считать брак тихой и надежной гаванью. – Тон Елизаветы становился все язвительнее. – А браки моего отца? До сих пор нет полной ясности, какие из них были законными и какие нет. Не мне тебе напоминать о жарких спорах, что велись вокруг появившихся на свет в результате этих браков несчастных детей. То законные наследники, то побочные дети. Ты прекрасно знаешь о ложном обвинении моей матери в прелюбодеянии. И как по-твоему, я должна мечтать поскорее стать чьей-то женой? Нет, Паркер. Меня одолевает множество сомнений на этот счет. Можно ли вообще называть брачные узы священными?

Паркер был явно потрясен, но Елизавета не дала ему возможности вставить хотя бы слово:

– Если я выйду замуж, кто поручится, что у мужа не возникнет какого-либо злого умысла против меня? Тебе повезло, благочестивый отец. Ты никогда не был узником Тауэра. А я была. И в иные дни вероятность того, что топор палача опустится на мою шею, бывала чудовищно велика. Я ощущала ее всеми фибрами души. Я даже решила, что буду просить, дабы меня казнили так же, как мою мать: отсекли голову мечом. Это лучше, чем топор. Так неужели ты думаешь, что мне хочется повторить судьбу жен моего отца?

– Успокойтесь, ваше величество. Вы – наша королева. Никто не вправе противоречить вам или заставлять делать что-либо против вашей воли. Вы любимы всеми. Ваши любящие подданные не позволят никому, даже мужу, причинить вам хотя бы малейшее зло.

– Довольно! Мне надоели разговоры на эту избитую тему! – огрызнулась Елизавета. – Я больше не хочу слышать слово «муж»!

После очередного заседания Тайного совета Сесил подал Елизавете письмо.

– Сегодня прибыло, – пояснил он. – Письмо не связано с государственными делами. Это личное послание вашему величеству, а потому думаю, вы захотите прочесть его в уединении.

Голос Сесила был мягок, во взгляде светилась доброта.

Елизавета взяла письмо, и ее душа сразу наполнилась дурными предчувствиями.

– Кто его написал?

– Шотландский богослов Александр Алесс, который нынче живет в Саксонии. А в тысяча пятьсот тридцать шестом году он находился в Англии и был знаком не только с покойным королем Генрихом, но и с Томасом Кромвелем – первым королевским советником. Знал он и архиепископа Кранмера. В письме содержатся сведения о вашей матери. Алесс считал своим долгом сообщить их вам.

Услышав о Кромвеле, Елизавета вздрогнула. Этот человек был повинен в злоключениях ее матери. Он был страшилищем из ее детских снов. Тогда казалось, что он прячется в темных углах, в чуланах, древесных дуплах, за дверями и под кроватью. Много лет подряд, стоило Елизавете услышать это имя, у нее сразу же портилось настроение. Однако теперь, сама став правительницей, она по-иному оценивала Томаса Кромвеля. Он был расторопным, умелым и неутомимым слугой отца, что, впрочем, не помешало ему плести паутину лжи вокруг ее матери!

Сесил смотрел все с тем же сочувствием.

– Сожалею, если письмо опечалит вас. Я всерьез раздумывал, показывать ли его вам, но решил, что не вправе утаивать от вас подобные вещи. Если хотите, я буду рядом, пока вы читаете.

– Нет, Уильям. Оставь меня одну.

Сесил ушел, сказав фрейлинам, что королеве требуется уединение и что потом она их позовет.

Елизавета медленно развернула письмо. Перед глазами заплясали остроконечные черные буквы. Усилием воли она заставила себя успокоиться и принялась за чтение.

Алесс писал живо. Даже слишком живо. Он утверждал, что изложенное им – правда, и призывал в свидетели Христа. Считал, что королева Англии должна узнать о его видении, случившемся в день казни Анны. На рассвете того ужасного дня, когда Алесс и понятия не имел о грядущей казни, у него был сон или видение. Что именно – Алесс сказать затруднялся, ибо сам не знал, спал ли в это время или бодрствовал. Но он вдруг увидел обезглавленное тело Анны, ее окровавленную шею. Видение было настолько отчетливым, что он мог пересчитать все жилы и артерии…

Елизавету замутило. Чтобы унять дрожь, она встала, налила себе разбавленного вина и отпила несколько глотков. За свою жизнь будущая королева видела достаточно крови. И отрубленные головы тоже видела. Но в письме речь шла о ее матери, и ученый-богослов Алесс с отстраненностью летописца излагал подробности своего видения. Только действительно ли ему было даровано видение? Подтвердить или опровергнуть это Елизавета не могла, однако в письме шла речь о событиях, ставших через несколько часов страшной реальностью.

Может, дальше не читать? Нет, она должна прочесть все до последней строчки. Она должна знать правду.

Алесс писал, что видение невероятно испугало его. Встав с постели, он вышел из дома, взял лодку, переплыл на другой берег Темзы и очутился в Ламбете, где стоял дворец архиепископа Кентерберийского. Алесс надеялся повидать Кранмера и спросить о духовном значении своего видения. Оказалось, что и Кранмеру не спалось. Архиепископа он застал бродящим по саду. Елизавета знала, что Кранмер являлся одним из наиболее стойких сторонников ее матери. Он был духовником семьи Болейн и наравне с Анной горячо поддерживал реформу церкви. Ничего удивительного, что его душу захлестывала тревога.

Архиепископ поинтересовался у Алесса, чем вызван столь ранний визит. Ведь часы еще не пробили четыре часа утра. Алесс объяснил причину и пересказал свое видение. Изумленный Кранмер некоторое время молчал, а затем спросил: «Известно ли вам, какому событию суждено произойти сегодня?» Алесс ответил, что с момента ареста Анны не покидал дома, где остановился, и потому ничего не знает. Тогда архиепископ возвел глаза к небу и сказал: «Та, что была на земле королевой Англии, сегодня станет небесной королевой». Горе архиепископа было столь велико, что больше он не произнес ни слова и залился слезами. Потрясенный услышанным, удрученный Алесс вернулся в Лондон.

Дом, в котором жил Алесс, принадлежал одному из слуг Кромвеля. Хозяин сказал, чтобы он даже не пытался посетить казнь Анны. Иностранцев в Тауэр не допускали. Но у Алесса и не хватило бы духа собственными глазами наблюдать казнь столь блистательной женщины, как королева Анна. Он считал ее совершенно невиновной, а все обвинения в ее адрес – лживыми и клеветническими. Меж тем домохозяин Алесса отправился смотреть казнь. Вернувшись к полудню, он подробно рассказал шотландскому богослову об увиденном. Алесс запомнил его рассказ и теперь хотел рассказать об услышанном дочери Анны.

По словам хозяина дома, королева прикрыла глаза платком. Держа спину прямо, опустилась на колени. Зрителей собралось тысячи две. Анна молилась вслух, прося Бога принять ее душу. Затем сказала палачу, что готова, и велела начинать. Палач оказался умелым и отсек ей голову одним ударом. По мнению Алесса, Анна вряд ли бы выдержала несколько попыток ее обезглавить.

Борясь с подступающими слезами, королева осушила бокал. Уже давно она приучила себя не думать о жестоком конце матери. В детстве Елизавета была жадной до подробностей, глотала их и потом мучилась, поскольку ум отказывался переваривать столь страшные картины. Письмо Алесса снова столкнуло ее с ужасной правдой тех далеких дней. Елизавета побрела в спальню, взяла первый попавшийся носовой платок и присела на кровать, продолжая думать о письме Алесса. Когда Кэт зашла в спальню, чтобы переодеть королеву к вечеру, то застала ее сидящей в темноте.

– Боже мой, Бесс, чего ты тут сидишь впотьмах?

Наедине с Елизаветой камер-фрау снова становилась прежней заботливой Кэт.

– Прочти. – Елизавета подала ей письмо.

Кэт грузно опустилась на кровать, и вдруг Елизавета снова превратилась в девчонку, горько рыдающую на пышной груди своей гувернантки. Молодая королева плакала по матери, которую практически не знала, но которой ей так недоставало.

– Франция – наш враг, – заявил на совете Сесил. – Любая война сейчас имела бы для нас плачевные последствия. Казна пуста. Страна обеднела. В этой ситуации нам крайне важно сохранить нашу давнюю дружбу с Испанией.

Произнеся это, он внимательно посмотрел на Елизавету.

– Мы с благодарностью примем любые дружественные шаги короля Филиппа, – сказала она. – А пока, мои лорды, я хочу выслушать ваши советы по одному деликатному вопросу. Став королевой, я велела парламенту отменить указ, объявлявший брак моей матери незаконным, а меня – незаконнорожденной. Вы знаете обстоятельства, вынудившие парламент принять этот указ. Он превратил меня в побочную дочь Генриха Восьмого… Я хочу, чтобы указ был отменен.

В зале стало тихо. Советники смущенно переглядывались. Потом слово взял Бэкон:

– Ваше величество, я бы советовал вам не делать этого. Королева Анна была несправедливо осуждена, да упокоит Господь ее душу. Но в Англии еще достаточно тех, кто считает обвинения в ее адрес вполне обоснованными. В первую очередь я говорю о католиках. Обвинения против вашей матери ложны, и все, кто сидит в этом зале, придерживаются того же мнения. Однако, к великому сожалению, чудовищность и скандальность этих обвинений почему-то завораживающе действует на людей и кажется им правдой. Если мы снова вытащим на свет божий события более чем двадцатилетней давности, это породит множество кривотолков и даст вашим врагам больше оснований для клеветы. Подобное положение вещей было бы даже опаснее, чем лежащее на вас пятно побочного ребенка короля. Я советую вам не тревожить прах вашей прекрасной матери.

Елизавета кусала губы, чтобы не заплакать.

– Что же получается, мои лорды? Мой Тайный совет трепещет перед какими-то клеветниками. Оказывается, даже став королевой, я не могу восстановить доброе имя своей матери, – с горечью бросила она собравшимся.

– Ваше величество, я бы тоже советовал вам не бередить прошлое, – вмешался герцог Сассекский.

Этот лысый человек с близко посаженными глазами отличался большим жизненным опытом. Выслушав его, остальные согласно закивали.

– Правда все равно восторжествует! – возвысила голос Елизавета. – Запомните мои слова. Имя моей матери не останется покрытым вечным позором.

Сказав это, Елизавета торопливо покинула зал и отправилась в свои покои, шелестя подолом платья. Две фрейлины поспешно вскочили и застыли в реверансе. Елизавета отослала их, оставшись одна… Она столько лет мечтала об этом дне. Ждала момента, когда очистит имя матери от всех нелепых и клеветнических обвинений, а свое имя – от пятна незаконнорожденной. Но Бэкон был прав. Анну Болейн обвиняли в прелюбодеянии, кровосмесительстве и государственной измене. Прошедшие двадцать два года ничуть не обелили ее репутацию. В Европе и сейчас имя Анны произносили с презрительной усмешкой, добавляя оскорбительные эпитеты. Если только Елизавета решится разбудить спящих псов клеветы, найдется немало тех, кто будет шептаться по углам: «Дочка-то вся в мамочку. Яблоко от яблоньки недалеко падает». Этого она не могла допустить. И в то же время Елизавета твердо решила, что возьмет своим королевским девизом девиз ее матери: «Semper eadem» – «Всегда та же». А своим гербом сделает белого сокола, увенчанного короной (такой был на гербе Анны) и восседающего на пне в окружении роз – символа Тюдоров. Для Елизаветы пень символизировал еще и жизнь матери, оборвавшуюся задолго до срока.

Она встала перед портретом Анны Болейн. Портрет был самым дорогим ее сокровищем. Елизавета наткнулась на него давно, лазая по чердаку. Теперь портрет висел напротив ее кровати. От матери Елизавета отличалась цветом волос и формой носа. Анна была темноволосой и имела прямой нос. В остальном они были удивительно похожи. От матери Елизавета унаследовала изящную фигуру, худощавое лицо и глаза с пляшущими огоньками. Эти глаза неизменно притягивали мужчин. Неудивительно, что недоброжелатели так охотно верили в порочность ее натуры. Но от тех, кто хорошо знал ее мать, Елизавета слышала совсем другое. Анна очень щепетильно относилась ко всему, что касается ее чести, даже когда флиртовала и танцевала с мужчинами своего круга. Она все время помнила, что за ней следит множество враждебных глаз. Но главное, Анна была глубоко религиозной женщиной, искренне преданной делу церковной реформы. Под ее покровительством в Англии тех лет процветала истинная вера. Елизавета жалела, что была тогда слишком мала и не сумела получше узнать и запомнить свою мать. Из вещей Анны осталось немного: этот портрет, небольшой английский клавесин и четыре кулона в форме инициалов Анны, украшенные жемчужными подвесками. В душе сохранились смутные воспоминании о женщине в черном платье с меховыми рукавами, от которой исходил терпкий запах духов. Женщина пела, склонившись над кроватью маленькой Елизаветы, а над головой у нее был нимб. Повзрослев, Елизавета поняла, что нимб – ее детская иллюзия. За нимб она принимала арселе – чепец с серебряным обручем. Для того времени очень смело: ведь арселе открывал лоб и волосы. И тем не менее в детском сознании Елизаветы отпечаталось, что ее мать отмечена особым знаком принадлежности к небесам.

Елизавета расправила платье и заставила себя подумать о чем-то другом. Щипками она придала щекам румянец, после чего вертела зеркало, любуясь своим отражением на блестящей серебряной поверхности. Но почему она постоянно ходит в черном? Этот цвет преобладал в ее одежде и до смерти Марии. Елизавета носила платья из добротных тканей, но не особенно задумывалась над фасонами. Нет, больше она так одеваться не станет. Прошли времена, когда требовалось быть тише воды ниже травы. Ей больше не надо скрывать от мира свою приверженность протестантизму. Почти десять лет она носила скромные, безыскусные платья благочестивой девицы-протестантки. Но даже в них она выглядела живой, тогда как расфуфыренная королева Мария рядом с ней походила на куклу. По правде говоря, Елизавета выбрала аскетичный стиль в одежде задолго до того, как ей пришлось демонстрировать свою приверженность протестантизму. Она стала так одеваться, когда возникла настоятельная необходимость подчеркнуть свое целомудрие. Тайну Елизаветы знали немногие, а они были не из болтливых.

Но теперь можно забыть об унылой одежде. Можно завивать в локоны длинные вьющиеся волосы. Черный цвет в ее гардеробе останется, но его она дополнит белым и серебристым. Это сочетание будет присутствовать в ее шелковых, бархатных, парчовых платьях. В некоторых случаях к ним добавится и золотистый. Елизавета думала о тонких кружевных жабо, прозрачных вуалях и затейливых вышивках. Для каждого наряда она подберет украшения из перешедших к ней по наследству драгоценных камней и жемчугов.

Воображение неслось вперед. Елизавета решила украшать свою одежду эмблемами, отвечающими ее положению и убеждениям. Там будут розы – символ дома Тюдоров; пшеничные колосья – знак ее веры в Христа; шелковица – символ мудрости; солнце, означающее правительницу, ведомую Богом; и наконец, ее любимые анютины глазки. Из других символов она выберет горностая – символ чистоты; пеликана, олицетворяющего материнскую любовь и жертвенность; сито – знак благоразумия и феникса – символ бессмертия. По этим символам подданные будут знать, кто она такая и какие ценности защищает. Елизавета просто ликовала. Она немедленно соберет всех своих портних и вышивальщиц! И незачем понапрасну тратить деньги. От коронации Марии осталось роскошное, богато украшенное платье. Пусть портнихи переделают его сообразно ее фигуре, и это сэкономит казне ощутимую сумму.

Елизавете хотелось, чтобы мужчины восхищались ею. Достичь этого будет несложно. Во-первых, она королева. А во-вторых, унаследовала материнский дар – умение убеждать мужчин в том, что она красива. Но для одного мужчины ей хотелось выглядеть по-настоящему красивой. Она мечтала, чтобы Роберт Дадли завороженно смотрел, как она шествует по залам дворца, и видел в ней нечто большее, чем женщину! Елизавета поймала себя на том, что думает о Роберте все чаще. Ей очень нравились их ежедневные прогулки верхом, добродушное подтрунивание, кокетливая игра в кошки-мышки. Казалось бы, невинные развлечения, но, если быть с собою честной, они становились для нее все более значимыми. И для Роберта тоже. В этом Елизавета не сомневалась. Она часто ощущала, как Роберту приходится себя сдерживать.

На стене, ближе к двери, висел еще один портрет, который тоже всегда притягивал взгляд Елизаветы. Это был портрет Генриха Восьмого кисти немецкого мастера Ганса Гольбейна-младшего. Глядя на полотно, Елизавета сознавала: воистину отец – король среди королей, и гордилась, что является его дочерью. Она всегда думала о себе как о маленькой львице, слепленной из того же теста, что и Генрих Восьмой. Конечно же, Елизавета понимала: внешнее великолепие не самая главная составляющая королевской власти. Она станет править так же, как ее отец, но без его жестокости. Однако при всех творимых им жестокостях, при изменениях в религии и несчастливых браках Генрих Восьмой сохранил любовь подданных. О нем и сейчас говорили с благоговейным трепетом и искренним восхищением. Думая об этом, Елизавета сделала вывод: англичане любят сильных королей. Она слышала, что в молодости ее отец был настоящим героем. Воинственный, одерживающий победы, воплощение старой английской королевской крови. Он пользовался заслуженной популярностью. Народ ценил в нем чувство локтя. Елизавета решила, что возьмет все лучшее, что унаследовала от отца. Тем, в чьих жилах текла кровь Тюдоров, было легко завоевать любовь народа.

В отличие от лица матери, отцовское лицо Елизавете запомнилось хорошо. Художник точно передал его умные, проницательные глаза, высокий римский нос, небольшой чувственный рот. Как жаждала Елизавета его улыбок, его отцовских ласк и похвал. Такое случалось редко. Почти все детство она видела отца лишь издали – недосягаемого, как Бог. Иногда, под настроение, он вдруг становился добрым, любящим, готовым играть и резвиться с дочерью. Это были лучшие минуты в жизни будущей королевы. Пусть отец и объявил незаконным брак с ее матерью, отчего Елизавета сразу стала побочным ребенком, но он гордился своей дочерью, и она это знала. Знала и то, что отец видел в ней свои черты.

Эта мысль всегда приносила Елизавете утешение, ибо на протяжении всей жизни ее сопровождали слухи, будто бы она вовсе не дочь Генриха Восьмого, а плод прелюбодеяния ее матери и одного из так называемых любовников Анны. Даже сестра Мария верила этим слухам: несколько раз она говорила, как здорово Елизавета похожа на Марка Смитона – придворного лютниста, казненного вместе с Анной. Марию очень устраивала такая версия происхождения Елизаветы. Просто эту католическую святошу пугало, что однажды Елизавета может занять королевский трон. Лишний раз уколоть и позлить младшую сестру было одной из немногих радостей Марии.

«Я – дочь своего отца», – часто твердила себе Елизавета. Король никогда этого не оспаривал. Он не сомневался в ее происхождении и всегда называл своей дочерью. И тогда и сейчас многие замечали разительное сходство Елизаветы с отцом. Те же золотисто-рыжие волосы, тот же благородный профиль. Кое-кто говорил, что она даже больше похожа на покойного короля, чем Мария. Однако все это не убеждало Елизавету, и она часто вглядывалась в отцовский портрет, ища подтверждение. Напоминала себе, что отец никогда не исключал ее из числа престолонаследников. Будь у него хотя бы крохи сомнения в своем отцовстве, жизнь Елизаветы сейчас текла бы совсем в другом русле.

Она росла, обожествляя Генриха Восьмого. Затем детское обожание сменилось почитанием его памяти. Елизавета уже решила, что в официальных документах будет называть его «горячо любимым отцом ее королевского величества». Она не могла знать, как по-настоящему отец относился к матери, но в душе не сомневалась, что отец ее любил. Когда-то, если верить чужим рассказам, он самозабвенно и безрассудно любил Анну. И почему именно судьба матери подтвердила известное изречение: «От любви до ненависти один шаг»? Елизавета часто задавала себе этот вопрос, так и не находя ответа.

Настало время перебираться в Лондон. Королеве положено жить в столице. К тому же неумолимо приближался день коронации. Когда длинный кортеж достиг лондонских стен, в ушах Елизаветы звенело от приветственных криков. Они сопровождали ее от самого Хэтфилда, едва королева тронулась в путь. По обеим сторонам дороги стояли толпы жаждущих хотя бы мельком взглянуть на нее. Люди все прибывали и прибывали, жители фермерских хуторов и деревень. Мелькали сельские пейзажи. Елизавета впервые смотрела на них глазами королевы. Это заставляло ее восхищаться просторами зеленых полей с разбросанными между ними деревушками, где над каменными и деревянными домиками возносились башни церквей. Ее умиляли оживленные городки с узкими улицами, лавками, в которых толпился народ, и спокойное величие особняков за кирпичными стенами. С одинаковым интересом смотрела Елизавета на леса и охотничьи земли. Это была ее Англия, населенная ее подданными.

– Елизавета! Елизавета! Да хранит Бог нашу королеву Елизавету! – снова и снова, падая на колени перед кортежем, кричали люди.

Елизавета была тронута до глубины души и снова мысленно поклялась верно служить своим подданным, дабы снискать их любовь. Она должна обеспечить им мирную жизнь и право выбирать религию по душе.

У стен столицы королеву встречал лорд-мэр, облаченный в ярко-красный плащ. Его сопровождали олдермены и шерифы. Елизавета спешилась и подошла к ним, протягивая каждому руку для поцелуя и поднимая каждого с колен. Неожиданно она заметила приближающуюся фигуру епископа Боннера. «Кровавого» Боннера, который с особым усердием сжигал еретиков. Он тоже встал на колени. Толпа засвистела и заулюлюкала. Но вскоре приветственные крики возобновились, когда все увидели, что Елизавета намеренно отвернулась от епископа и не протянула ему руки.

Ее свита насчитывала не менее тысячи человек. Облаченная в королевский пурпур, Елизавета подъезжала к угрюмым стенам Тауэра. Какая ирония судьбы. Тауэр вновь становился местом ее обитания; на сей раз потому, что Уайтхолл еще не был надлежащим образом подготовлен. Впереди ехали лорд-мэр, командир ордена Подвязки и герцог Пемброк. Последний держал высоко поднятый государственный меч. Сердце Елизаветы больше грело то, что позади ехал щеголевато одетый Роберт Дадли на потрясающем вороном жеребце. Двигались медленно. Елизавета то и дело останавливалась, чтобы улыбнуться и приветливо помахать рукой, переброситься шуткой, выслушать чью-то горестную историю или принять скромный, но с любовью преподнесенный подарок. Все это работало на нее. Вскоре королеву уже громко восхваляли за умение сострадать простым людям, за чувство локтя и заботу.

«Пусть иноземные правители угрожают мне, – думала ликующая Елизавета. – У меня есть любовь народа, а это дороже тысячи армий».

У ворот Тауэра она спешилась, взяла поводья своей лошади и не без внутреннего трепета вступила в пределы крепости, где провела три ужасных месяца, когда каждый день мог стать ее последним днем. И было это не так уж давно – неполных пять лет назад. Елизавета заставила себя улыбаться и не думать о прошлом. Здесь она обратилась к собравшимся с краткой речью:

– Мои любезные подданные! Я не впервые оказываюсь под сводами Тауэра. В прошлый раз я находилась здесь в качестве узницы, несправедливо обвиненной в государственной измене. Меня могли казнить, и я об этом знала. Сейчас же я от всего сердца благодарю Всемогущего Бога, уберегшего меня от плахи и позволившего дожить до этого прекрасного дня!

Елизавета ни словом не упомянула о своей матери, чья кровь пролилась здесь двадцать два года назад. Но Анна Болейн заполняла все ее мысли. В тот же день, немного остыв после встречи и нескончаемых приветствий, Елизавета захотела навестить покои королевы. Комнаты, которые занимала Анна перед коронацией и в которых спустя три коротких года ожидала казни. Там же и сама Елизавета провела страшные недели, каждый день ожидая встречи с эшафотом. Ее могли бы содержать в других помещениях, но Мария вознамерилась усугубить страдания младшей сестры. В этом Елизавета не сомневалась. Когда она попросила разрешить ей прогулки, удивило, с какой готовностью согласилось тюремное начальство. Пожалуйста, гуляй, но вдоль стены, глядящей в сторону эшафота. Эшафот находился напротив здания крепостного хранилища королевских драгоценностей и предназначался для леди Джейн Грей. Его поставили на том самом месте, где казнили Анну Болейн. Елизавета вспомнила свои ежедневные горячие молитвы о том, чтобы эшафот разобрали.

Естественно, к ее приезду здесь все вымыли и выскребли, поставили богатую мебель и повесили роскошные портьеры, но вымыть и отскрести память о страданиях оказалось невозможно. Елизавета без сожаления закрыла дверь покоев, радуясь, что ей отвели комнаты в старых покоях короля. Стены здесь были увешаны шпалерами, расшитыми золотом и серебром. Под громадным балдахином с королевской эмблемой, края которого украшали россыпи мелких жемчужин, находилась такая же громадная кровать с мягкой периной и обилием подушек. Рядом высился трон, сделанный для отца. Елизавета узнала узор на зеленом дамасте. Вспомнила и подставку для ног. В последние годы у отца сильно болели ноги.

«Да упокоит Господь его душу», – подумала Елизавета, захваченная величественным, но печальным зрелищем.

Возбуждение не давало уснуть. Елизавета ворочалась на просторной кровати. Мысли снова и снова возвращались к матери и угрюмой веренице изменников, чья жизнь оборвалась в Тауэре. От королевских покоев было рукой подать до часовни Святого Петра в веригах, где в безымянной могиле похоронили Анну. Елизавета с радостью перенесла бы останки матери в Вестминстерское аббатство и захоронила в мраморной гробнице. Но она помнила слова Бэкона. Такой демарш был бы неполитичным и разворошил бы много такого, чего лучше не трогать.

Молодая королева крутилась, вертелась, кувыркалась, сворачивалась клубочком и замирала, вытягиваясь во весь рост. Сон все равно не шел. И вихрь мыслей тоже было не остановить. Когда покои готовили к ее приезду, почему-то никто не удосужился проверить окна. Рамы закрывались неплотно, и по роскошной спальне гуляли сквозняки, принося с собой вонь и шум здешнего зверинца. Наконец Елизавета, которой надоело сражаться с бессонницей, встала, набросила поверх сорочки плотный халат, сунула ноги в бархатные шлепанцы и дополнила свое одеяние темным плащом. Дежурная фрейлина, спавшая на узкой походной кровати, заворочалась и спросила, что угодно ее величеству. Елизавета велела ей спать дальше, а сама по винтовой лесенке спустилась вниз, в ночной холод. Она стояла во внутреннем дворе Тауэра. Впереди высилась громада Белой башни. Справа темнело здание королевской сокровищницы, а слева – приземистый Королевский зал, где Анну допрашивали и приговорили к смерти. Елизавета решила, что эту ночь она посвятит памяти матери. Такой шанс у нее появился впервые.

Королевские гвардейцы, охранявшие внутренний двор, были удивлены, увидев свою королеву в столь ранний час, да еще одну. Но перечить Елизавете не посмели. Она приказала открыть Колдхарборские ворота – единственный проход, через который можно было попасть во внутреннюю часть Тауэра. Гвардейцы хотели сопровождать ее, но королева отказалась, велев им дожидаться ее возвращения. Пройдя через Зеленую башню, она направилась к часовне Святого Петра в веригах, одиноко стоявшей рядом с громадным зданием сокровищницы. Скрипнула незапертая дверь часовни. Елизавета вошла туда, где прежде никогда не бывала.

Ее встретила полная тишина. Сквозь окна часовни лился лунный свет. Возле алтаря горела одинокая свеча – знак постоянного Божьего присутствия. Елизавета побрела по каменным плитам к пустому нефу. Слева от нее тянулась замершая колоннада. Достигнув ступеней алтаря, Елизавета опустилась на колени. Ей рассказывали, что ее мать и Екатерина Говард похоронены где-то перед алтарем, рядом с обезглавленными герцогами Сомерсетским и Нортумберлендским. Увы, Елизавета не знала, с какой стороны находится прах Анны Болейн. Ничего. Где-то под этими камнями, на глубине нескольких дюймов, находился гроб из вяза, куда в страшный день весны 1536 года поместили обезглавленное тело ее матери.

Благочестивой протестантке, какой была Елизавета, не пристало молиться за усопших. Эти молитвы упразднил ее брат Эдуард Шестой, сын Джейн Сеймур. Ревностный протестант, слишком рано покинувший трон и земное существование. Однако Елизавета придерживалась прежней версии молитвенника, составленного архиепископом Кранмером, где такие молитвы были. Она уже решила, что непременно сохранит в церквях распятия, украшенные драгоценными камнями. Кое-кто из упрямых реформаторов церкви и пуритане считали их признаком язычества. И молитвы по усопшим Елизавета тоже оставит. Почему она должна сохранять порядок, введенный фанатичным мальчишкой, который даже не успел почувствовать себя королем? Что плохого в молитвах по усопшим? Кто знает, быть может, этими молитвами живущие облегчают участь тех, что оставили сей бренный мир. Елизавета молитвенно сложила руки, как могла успокоила ум и стала раз за разом повторять прекрасные строки молитвы, составленной Кранмером:

«Милости Твоей вверяю слугу твою Анну, оставившую этот мир в твердой вере и ныне пребывающую в вечном покое. Молю Тебя, пусть ничто не нарушит ее покоя и изольется на нее Твоя благодать».

Странный покой снизошел на душу Елизаветы. Ей было хорошо здесь, в полутемной часовне, рядом с останками матери, которую она едва помнила. Кэт часто повторяла, что Анна любила ее и гордилась ею. И как ужасно было для Анны… нет, подобное состояние лежало за гранью ужаса… покидать этот мир, оставляя малолетнюю дочь. Как будет расти любимое дитя? Сколько грязи и клеветы изольют на детскую душу те, кто погубил ее саму? Как бы она ни желала, Анне уже не восстать из гроба и не защитить Елизавету. За два дня до казни король объявил свой брак с ней незаконным. Елизавета стала побочным ребенком короля. Ужасно идти на эшафот, сознавая, какое страшное наследие она оставляет малютке. Со слов Кэт, Елизавета знала: выбор вида казни Анны оставался за королем. Ее могли либо сжечь у позорного столба, либо обезглавить. Ей предложили более милосердную смерть, если она признает расторжение своего брака с королем. И кто посмел бы обвинить Анну, что она предпочла смерть от меча мучительной смерти в огне?

Елизавета стояла на коленях возле алтаря, продолжая удивляться покою, снизошедшему на нее. Показалось, что рядом молится кто-то незримый, даруя ей свою любовь, радость и приятие. Конечно, это было лишь плодом воображения, в чем Елизавета пыталась себя уверить, возвращаясь обратно в свои покои. И все же в сердце оставалась глубокая уверенность, что Бог ответил на ее молитвы, а кем-то незримым была ее мать, принесшая исцеление и покой измученной душе своей дочери.

1559

Январь ознаменовался коронацией Елизаветы в Вестминстерском аббатстве. Накануне она явила себя народу, проехав по запруженным лондонским улицам. Казалось, в Лондоне собралась вся Англия. Люди теснили друг друга, вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть проезжавшую королеву. Все дома были празднично украшены шпалерами, флажками, разноцветными лоскутами и гирляндами из еловых ветвей. Звонили колокола всех лондонских церквей; едва ли не с каждого перекрестка доносилась музыка, а народу не убавлялось. Лорд Роберт тщательно продумал и великолепно устроил всю церемонию, превратив проезд королевы в захватывающий спектакль под открытым небом. Елизавета радовалась ничуть не меньше простолюдинов. Особенно ее тронуло живописное панно, на котором в полный рост были изображены ее родители – король Генрих Восьмой и королева Анна. Глядя на холст, Елизавета не могла удержаться от слез, особенно когда кто-то в толпе выкрикнул: «Помните старину Генриха Восьмого? Глядите, он вернулся к нам в облике своей дочери!» Елизавета не уставала благодарить горожан за теплый прием.

– Я буду такой, какой и надлежит быть королеве, – доброй и заботливой к своим подданным, – обещала она, чувствуя ответные волны народной любви.

День коронации выдался снежным. Елизавета шла к аббатству, накинув плотный шелковый плащ с горностаевым подбоем. Она не стала тратиться на новый наряд для коронации, а надела платье Марии, в котором та короновалась пять лет назад. Сотни свечей освещали лица тех, кто удостоился чести быть приглашенным на церемонию. Пламя играло гранями драгоценных камней, отражалось на королевских регалиях и вспыхивало золотом на бесценных шпалерах ее отца, скопированных с полотен великого Рафаэля. Когда епископы представили Елизавету ее подданным, зал буквально затопили приветственные крики, заглушив гудящий орган и звонкие голоса труб. Стены старинного аббатства едва выдерживали эту лавину звуков. Ритуал избрания, ритуал принесения клятв, ритуал помазания. Затем Елизавету усадили в старинное коронационное кресло, а над ее головой подняли корону. В тот момент, когда корона увенчала ее голову, новая королева думала о своих родителях, переживая неописуемое ликование. Отныне она законная королева, и Бог вверил в ее руки управление Англией. Она долго и упорно боролась за эту корону, и теперь никому не удастся лишить ее королевской власти.

Через десять дней Елизавета открыла свое первое заседание парламента, восседая на золотых подушках и под балдахином с королевским гербом. Но не успела она снять с себя торжественные одеяния и предоставить обеим палатам заняться обсуждением насущных дел, как в Уайтхолл явился спикер парламента и депутация от палаты общин, прося аудиенции у ее королевского величества.

Елизавета неохотно вышла в приемную. Стены и резные колонны были покрыты листовым золотом, а черно-белые мраморные плиты пола устилали роскошные и весьма дорогие турецкие ковры. Великолепию зала королева противопоставила скромность своего облика, явившись в простом платье девственно-белого цвета. Но стоило ей воссесть на трон, и в ней увидели богиню. Неудивительно, что и спикер, и депутация палаты общин благоговейно опустились на колени.

– Сэр Томас Гаргрейв, – произнесла Елизавета, показывая свою готовность выслушать спикера.

Так будет всегда. Она искренне любила народ, но хорошо понимала разницу между народом и палатой общин.

– Ваше величество, мы явились с петицией от палаты общин, – заговорил заметно волнующийся спикер. Прежде чем продолжить, он проглотил слюну. – Мы полагаем, что для вашего блага и для блага вашего королевства вам стоило бы выйти замуж, дабы супруг освободил вас от тягот, посильных лишь для мужских плеч.

Елизавета вспыхнула, но промолчала. Краешком глаза она заметила среди придворных Роберта Дадли. Он внимательно смотрел на нее. Неподалеку стоял Сесил, который хмурился и кивал. Раздражение Елизаветы только возросло.

Словно не замечая недовольства королевы, сэр Томас продолжал движение по опасному пути:

– Правители смертны, но королевство живет веками. Если ваше величество не выйдет замуж, оставаясь, так сказать, целомудренной весталкой, это будет противоречить общественным интересам.

Елизавета заставляла себя держаться в рамках приличий, хотя от утверждений спикера, что королевские обязанности по плечу лишь мужчинам, ее лицо раскраснелось. Ее так и подмывало спуститься с трона и надрать этому Гаргрейву уши.

– Вы подняли один из самых неприятных для меня вопросов, – сказала она. – И в то же время меня радует искренняя забота моих верных парламентариев о моем благе и благе всего народа.

Она снова посмотрела в сторону Дадли и Сесила. Оба с жадностью слушали.

– Я решила оставаться незамужней, хотя весьма достойные принцы добивались и будут добиваться моей руки. Однако у меня уже есть супруг, и его имя – английское королевство.

Елизавета простерла руку, на пальце которой сверкало коронационное кольцо, и пылающим взглядом обвела зал:

– Всех, кто здесь присутствует… всех без исключения англичан я считаю своими детьми и родственниками. Сэры, я буду действовать так, как укажет мне Бог. Я никогда не стремилась к замужеству, однако я не стану полностью исключать такой возможности. Обещаю вам: наше королевство не останется без наследника. Что же касается меня, возможно, я удовлетворюсь тем, что на моем мраморном надгробии напишут: эта королева жила и правила в такое-то время, оставаясь девственницей, и девственницей умерла.

Произнеся эти слова, Елизавета кивнула коленопреклоненным посланникам палаты общин, сошла с трона и покинула зал, лишив спикера возможности что-либо ответить. Сесил, внимательно наблюдавший за королевой, в каждом ее порывистом движении видел едва сдерживаемый гнев. Он должен был последовать за ней и, не обращая внимания на ее раздраженное состояние, еще раз напомнить об опасностях, которые подстерегают незамужнюю королеву. Избранный ею курс иначе как безумием не назовешь!

Елизавету Сесил догнал в галерее, ведущей в ее личные покои:

– Ваше величество… ваше величество, позвольте вас на пару слов.

Королева направлялась в пустовавший зал, где обычно собирался ее Тайный совет.

– Чего тебе, Уильям?

Взгляд у нее был настороженный. Она знала, о чем он собрался говорить.

– Ваше величество, если вы не выйдете замуж, то не сможете родить наследников и передать одному из них трон.

– Уильям, неужели ты не понимаешь простых вещей? Если я выйду замуж и рожу детей, любой из моих сыновей без труда найдет себе сторонников и составит заговор, чтобы меня свергнуть. Я ведь просто женщина. Разве кто-то решится его порицать?

Сердитые глаза буравили Сесила, которому, казалось, нечего возразить. Однако доводы у государственного секретаря все-таки нашлись.

– Ваше величество, я прошу вас задуматься вот о чем. Если вы не родите детей, кто станет вашим преемником? Нынешний парламент полон решимости упрочить в Англии протестантизм. Вы и без меня знаете, что все ваши потенциальные преемники – католики.

Елизавета посмотрела на него сердито, однако Сесил был прав. Взять ту же Марию Стюарт, уже называющую себя королевой Англии. Ее поддерживает могущественная Франция, хотя по английским законам Мария считается иностранкой и претендовать на английский престол не может. Правда, французы в подобные тонкости английского престолонаследия не вникают. Мысленно (ни в коем случае не вслух) Елизавета склонялась к мнению, что куда более удачной претенденткой была Кэтрин Грей, но та всегда вызывала у нее досаду. Сейчас Кэтрин вовсю заигрывала с Испанией, надеясь, что король Филипп надавит на Елизавету и заставит новую королеву назвать ее своей преемницей.

Словно читая мысли Елизаветы, Сесил спросил:

– Неужели вы хотите, чтобы вашей преемницей стала леди Кэтрин Грей?

– Ни в коем случае! – резко ответила Елизавета. – Эта Кэтрин не более чем прелестный цветок, клонящийся туда, куда дует ветер. Ни мозгов, ни принципов.

– Ваше величество, я придерживаюсь такого же мнения. Хотя бы в этом наши взгляды совпадают. Я не перестаю молить Бога, чтобы Он послал вам мужа, а затем и сына, – сказал Сесил, делая страдальческое лицо.

– Чтобы Англия снова оказалась под властью короля? – взорвалась Елизавета. – Уильям, я же вижу тебя насквозь. Ты, как и большинство мужчин, считаешь, что женщине… не пристало править государством. Это якобы несвойственное ей занятие. Ты хочешь, чтобы меня на законных основаниях заперли в детской, а муж правил бы от моего имени. В очередной раз повторяю: ни за что!

Сесил вспыхнул:

– Ваше величество, я возражаю. Я никогда не хотел такого развития событий. Я едва ли не самый преданный ваш подданный. Не я ли помог вам утвердиться на троне?

– Конечно помог, и за это я тебе благодарна. Не подумай, будто я быстро забываю хорошее.

– Так укрепите свою позицию, выбрав себе мужа!

Глаза Елизаветы стали холодными и жесткими.

– И кого ты предлагаешь? – скривив рот, спросила она.

– Не исключено, что вашей руки будет просить король Филипп.

– Неужто ты забыл, как его ненавидели при дворе моей сестры? Да и народ не жаловал короля-иноземца. Тебе напомнить, как он втянул Англию в две разрушительные войны, в результате которых мы потеряли Кале – наше последнее владение во Франции? А еще вспомни, как жестоко он бросил королеву Марию!

– Ваше величество, я же не говорю, что вы непременно должны согласиться на его предложение. Может статься, что кто-то из достойных чужеземных принцев изъявит желание ради вас покинуть свою страну и будет всячески поддерживать вас в вопросах религии.

– Эти условия существенно сужают выбор, – язвительно заметила Елизавета. – Таких принцев в Европе можно пересчитать по пальцам. И я еще не знаю, устроит ли их положение принца-консорта. А если подходящих кандидатур не сыщется, что тогда? Предложишь мне выйти за обыкновенного аристократа? Представляю, какое жуткое соперничество это породит при дворе! И потом, такой шаг был бы оскорбителен для моей крови.

Сесил снова вздохнул:

– В таком случае, ваше величество, как вы намерены решать вопрос преемственности власти?

– С Божьей помощью через какое-то время он решится сам собой. Можешь мне верить, – заявила Елизавета. Утихшее было раздражение вспыхнуло снова. – Пойми, Сесил, у меня и без твоих назойливых напоминаний забот хватает. У меня нет времени думать о подобных… пустяках. Католики уже зашевелились. Пуритане тоже получили не ту королеву, о какой мечтали. Угроза со стороны Франции ничуть не уменьшилась. Шотландские протестанты отчаянно нуждаются в моей помощи. Мария Стюарт и Кэтрин Грей не оставили надежд скинуть меня с трона, а государственная казна пуста. Мне некогда думать о замужестве!

Раздражение улеглось, но страх не проходил. Елизавета чувствовала, как он бурлит в крови. У королевы имелись разумные и очень серьезные доводы в пользу незамужней жизни. К тому же пугало само упоминание о замужестве. Только один человек почти понимал ее, но даже он, зная Елизавету с восьмилетнего возраста, не знал всех ее секретов.

– Робин, пойдем прогуляемся, – предложила она, тронув Дадли за плечо.

Она нашла его в галерее, где висели портреты и карты. Роберт внимательно разглядывал карту североамериканских открытий Себастьяна Кэбота, но тут же оставил это занятие и последовал за королевой в ее личный сад. Даже в январе там было полно зелени. Они побрели мимо раскрашенных колонн, увенчанных позолоченным геральдическим зверьем. Фрейлины королевы, закутанные в меха и все равно дрожавшие от холода, держались на почтительном расстоянии. Можно сказать, что Елизавета и Роберт остались наедине. Холода Елизавета не ощущала. Она любила всякую погоду.

– Ты сам слышал, что сегодня изрекли посланцы от палаты общин, – сказала Елизавета, когда они свернули на дорожку, ведущую к Темзе. – Ей-богу, не понимаю, как я могу выйти замуж и оставаться королевой! Муж имеет власть над женой точно так же, как королева имеет власть над подданными. Роберт, ты лучше, чем кто-либо, знаешь, какой была моя жизнь, прежде чем Бог надел на меня корону. Наконец-то я освободилась от власти всех, кто подвергал меня опасностям или вынуждал делать то, чего я делать не хотела. Наконец-то мне не нужно озираться по сторонам. Я люблю свою власть. Я чувствую себя освободившейся. Но скажи, какая власть, какая свобода останутся у меня, если я выйду замуж?

– Все зависит от человека, за которого ты выйдешь, – немного подумав, ответил Роберт. – Нашлись бы мужчины, которые почли бы за великое счастье просто находиться рядом с тобой. О большем бы они и не просили.

– Зная мужчин, я в этом сомневаюсь, – возразила Елизавета.

– Рискну утверждать, Бесс, что тебе просто не встречались такие мужчины. А большинство других… да, они сразу же начнут повторять избитые фразы, что власть мужчины над женщиной от Бога.

– Возможно, мне действительно не встречались такие мужчины, – задумчиво произнесла Елизавета, не желавшая заглатывать наживку Роберта. – Но мне нужно, чтобы мои советники и парламентарии твердо усвоили, что мое незамужнее состояние меня вполне устраивает и на управлении государством никак не сказывается. Робин, ты хорошо знаешь многих из них. Пожалуйста, вбей это им в голову. Внушай им эту мысль при каждом удобном случае. Я уже устала пикироваться с Сесилом. Он тоже считает, что я обязательно должна выйти замуж.

– Бесс, Сесил – очень неглупый человек, но он искренне не понимает твоего упорного нежелания выходить замуж. Честно говоря, я тоже.

Елизавета остановилась. Вид у нее был подавленный.

– Робин, мне этого не объяснить. Могу лишь сказать, что я скорее предпочла бы уйти в монастырь или покончить с жизнью, чем поддаться чужому нажиму и расстаться со своей девственностью.

Роберт глядел на нее с сочувствием, однако доля скептицизма в его взгляде все же оставалась. Ходили слухи, что Елизавета вовсе не девственница. Роберта это возбуждало. Он не был моралистом, порицавшим каждую женщину, лишившуюся девственности вне брака. И вдруг сейчас Елизавета на полном серьезе заявляет, что скорее умрет, чем выйдет замуж.

– Бесс, давай посидим, – предложил Роберт, беря ее за руку и подводя к беседке. В теплое время года эта беседка бывала увита плющом, дававшим тень и прохладу. – Ты всегда была со мной откровенна. И ты знаешь: я ни разу не предал твое доверие. Скажи мне, чего ты боишься?

– Есть такое, о чем я не могу рассказать даже родственной душе.

Она дрожала, но явно не от холода.

– Бесс, вряд ли есть более родственные души, чем мы с тобой. Мы с тобой много пережили и перестрадали. Я знаю, сколько всего выпало на твою долю.

– Знаешь, но не все.

– Естественно, всего я знать не могу. Разве возможно заглянуть в сердце другого человека? Но я подозреваю, что твои страхи коренятся в далеком прошлом. Помню, ты в восемь лет уже признавалась мне в своем нежелании выходить замуж.

– Это было, когда казнили Екатерину Говард, мою третью мачеху. Казалось бы, восемь лет, совсем ребенок. Но даже тогда я знала, чту такое прелюбодеяние и государственная измена. Я слишком рано получила знания о подобных вещах. – В голосе Елизаветы звучала горечь.

– Из-за своей матери?

– Да. Когда казнили твоего отца, ты был уже вполне взрослым мужчиной. А когда казнили мою мать, мне не исполнилось и трех лет. Я была немногим старше, когда узнала о причинах казни Анны. Я росла, неся в душе этот тяжкий груз. Я и сейчас вздрагиваю, вспоминая кошмарные сны той поры. А потом казнили Екатерину, и былой ужас охватил меня снова. Я опять задумалась о гибели матери, и мои мысли были еще мрачнее, чем в раннем детстве. Вокруг меня хватало разговоров и сплетен о случившемся, так что, не присутствуя на казни, я очень живо представляла ее во всех подробностях. И если мне было худо, подумай, каково было моему отцу! Все его браки оборачивались для него мучениями и пытками. Мои мачехи менялись одна за другой. Двое умерли в родах. Если говорить о родственниках со стороны матери, никто не был счастлив в браке. Нескончаемые распри, имущественные споры, потоки грязи. Думаю, теперь ты понимаешь, почему я не могу спокойно говорить о браке или считать брак гарантией своей безопасности.

– Тебя страшат роды?

– Да, и я этого не скрываю. – Для Елизаветы было вполне естественным обсуждать с Робертом столь деликатные вопросы. – Однажды мой врач сказал, что деторождение может мне дорого стоить. И с тех пор…

Воспоминания были унизительными и даже сейчас заставляли вздрагивать. Доктор Хейк настолько испугал ее, что Елизавета поняла: никогда она не рискнет забеременеть.

– Я боюсь и другого. Рождение детей ограничило бы мою королевскую власть. Я бы выпала из привычной жизни. Все вокруг твердили бы, что мне нельзя волноваться. Такой удобный предлог, чтобы отобрать у меня власть.

– Твой страх вполне понятен. – Роберт осторожно прикрыл своей рукой ее руки. – Но тебя окружает много достаточно надежных людей. Я бы быстро усмирил желающих узурпировать твою власть. И не я один.

Роберт осторожно сжал ее пальцы. В его взгляде было сочувствие и… что-то еще.

– Бесс, ты ведь сказала мне не все. Чувствую, есть то, о чем ты не можешь или не хочешь говорить.

– Есть, но об этом я не расскажу ни тебе, ни кому-либо другому.

Елизавета неохотно убрала руку.

– Может, тебя страшит сама процедура зачатия? – спросил Роберт.

– Робин, ты слишком сильно давишь на меня!

– Бесс, не злись. Ты всегда высказывалась прямо и за словом в карман не лезла. Ты с детства умела за себя постоять. Если, как ты говоришь, я на тебя давлю, то с единственной целью – помочь.

Внутри Елизаветы что-то таяло. Как хорошо, что рядом с ней Роберт, всегда готовый успокоить. Положить бы сейчас голову на широкое плечо его парчового камзола и поддаться утешениям. Если бы он попытался ее поцеловать, она бы даже не возражала… или возражала совсем чуть-чуть. Несмотря на все страхи, эти разговоры об интимных делах действовали на Елизавету возбуждающе. Она желала Роберта, хоть и боялась. Поделиться же одной из самых мрачных своих тайн она не могла. Эту тайну она не поверит никому, даже Роберту. Слишком хорошо помнила Елизавета другого темноглазого искусителя.

– Ты уже помог мне, – твердо сказала она. – А теперь я должна идти и дать аудиенцию испанскому послу.

Граф де Фериа застыл перед ней в низком поклоне. Все эти недели Елизавета старалась избегать испанского посла, демонстрируя, что способна править самостоятельно, без оглядки на Испанию. Однако продолжать эту тактику было неразумно. Незачем злить короля Филиппа.

Большинство послов Елизавета встречала в общей приемной – испанского же посла она решила принять в своих личных покоях. Это считалось привилегией, ибо туда допускались особо выдающиеся или те, к кому королева благоволила. В личной приемной, за троном, одна из стен была украшена громадной фреской Ганса Гольбейна, где художник изобразил ближайших предков Елизаветы. Ее деда Генриха Седьмого и бабушку Елизавету Йоркскую, в честь которой ее и назвали. На переднем же плане был изображен Генрих Восьмой с Джейн Сеймур, родившей ему долгожданного наследника – Эдуарда Шестого. Величественная фигура отца буквально стягивала на себя все пространство зала, приковывая восторженные взгляды всех, кто удостаивался чести ее увидеть. Один из них признался Елизавете, что фреска пробудила в нем сознание собственного ничтожества. Королеве очень хотелось, чтобы подобные чувства испытал и де Фериа.

– Ваше величество, я прибыл с весьма особым посланием моего государя, – начал де Фериа.

Чувствовалось, что ему здесь неуютно. Испанец с опаской поглядывал на фреску, словно ожидая, что «простоватый король Хал» (такое прозвище было у Генриха Восьмого) спрыгнет со стены и разразится негодующими словами по поводу союза между Англией и Испанией, после чего повелит арестовать посла.

Елизавета улыбалась, хотя предпочла бы, чтобы де Фериа явился к ней без всяких посланий, тем более особых.

Совладав с собой, испанец заговорил в своей обычной цветистой манере:

– Король Филипп выражает надежду, что ваше величество по-прежнему заинтересованы в союзе двух королевств и что вы готовы скрепить этот союз согласием на брак с ним.

Елизавета редко теряла дар речи. Но сейчас она мучительно подбирала слова, одновременно стараясь, чтобы с лица не исчезла улыбка. Де Фериа не сводил с нее глаз. Послу Испании явно не нравилось это затянувшееся молчание. Он несколько изменил позу, чтобы не видеть устрашающей фигуры Генриха Восьмого.

– Я весьма тронута предложением его величества, за что выражаю ему свою благодарность, – наконец заговорила Елизавета. – Однако король Филипп должен понимать, что я разрываюсь между необходимостью выйти замуж и желанием сохранить свою девственность. Что же касается союза между нашими странами, на то есть очень веские и серьезные основания. Тем не менее я должна всесторонне обдумать предложение вашего государя и обсудить его с моими советниками. Я не исключаю, что Бог поможет мне прожить добродетельную, но безбрачную жизнь.

По всему было видно, что ее слова рассердили де Фериа, однако Елизавета не собиралась сдавать позиции. Если посол рассчитывал, что она тут же клюнет на предложения короля Филиппа, посчитав их особой честью, он жестоко ошибся. Оказаться в одной постели с этой испанской рыбиной? Никогда!

– Если ваше величество не выйдет замуж и не произведет на свет наследника английского престола, французский король не преминет этим воспользоваться, чтобы сместить вас и сделать королевой Марию Стюарт, – без обиняков заявил де Фериа.

– Что за чушь! – взорвалась Елизавета. Она даже вскочила с трона и сейчас, как никогда, походила на своего августейшего отца. – Если королю Генриху необходимо получить запоминающийся урок, я охотно преподам его – пусть только сунется. А заодно проучу и его вечно хнычущую невестку. Я знаю: французы и шотландцы неутомимы в своих заговорах против Англии. Но с какой стати мне их бояться? Или вы забыли, как мы колошматили их при Азенкуре и Флоддене? Пусть испытают на себе английскую мощь. Вдобавок еще и опозорятся на весь христианский мир!

Задыхаясь от негодования, Елизавета снова села. Де Фериа был потрясен. Неужели все англичанки столь свирепы? Он подумал о своей раздражительной английской жене. Вдруг и с ней случится подобная метаморфоза? Нет, с ней не случится. Вероятно, он сейчас наблюдал отрицательные стороны незамужней жизни. Послу вдруг очень захотелось вернуться на родину.

– Мне нужно время, чтобы обдумать предложение короля Филиппа, – несколько успокоившись, повторила Елизавета. – Через несколько дней я выскажу вам свои соображения.

Она чувствовала, что у посла буквально дрожат ноги, обутые в изящные испанские кожаные башмаки.

Союз с Испанией требовал тщательного обдумывания. Однако Елизавета постоянно ловила себя на том, что размышляет не о предложении короля Филиппа, а о Роберте Дадли. Сидя в общей приемной, в присутствии множества придворных, она и там ухитрялась постоянно бросать взгляды в сторону Роберта. Стоило его увидеть, и начинало биться сердце. Елизавета раздражалась, когда Роберт не сопровождал ее или не искал ее общества. Иногда он ненадолго отпрашивался, чтобы навестить жену. Елизавету захлестывала непонятная ревность. Бывало, она даже придумывала причину, только бы удержать Роберта при дворе.

Елизавета стала постоянно приглашать его в свою личную приемную под предлогом обсуждения государственных и иных дел. Иногда она следовала его советам. Сесилу это не нравилось. Он ненавидел Дадли и считал Роберта выскочкой. Этот малый был всего лишь королевским шталмейстером. Отнюдь не та должность, чтобы спрашивать его совета в государственных делах.

– Он сын и внук изменников, – предостерегал Елизавету Сесил. – К тому же он очень честолюбив. Попомните мое слово, ваше величество: он еще доставит вам хлопот!

– Что я слышу? – поморщилась Елизавета. – Думаешь, я развешиваю уши на каждое его слово? Прежде чем составить собственное, я выслушиваю множество других мнений. И не только от советников. Тебе ли жаловаться, Уильям? Ты бываешь у меня каждый вечер, и я всегда внимательно прислушиваюсь к твоим словам.

Сесил сокрушенно вздохнул:

– Ваше величество, между мною и Дадли все же есть некоторое различие. Я вхожу в число ваших советников, а лорд Роберт – нет. Мои советы имеют целью ваше благо и благо всей страны. Советы же Роберта Дадли направлены исключительно на благо его самого.

– Черт тебя побери, Уильям! Позволь мне думать собственной головой! – не выдержала Елизавета. – Ты недолюбливаешь Роберта, и это искажает твое мнение обо всем, что он говорит и предлагает. Уверяю тебя, он со всей страстью относится к своим обязанностям.

– И не только к ним, – вырвалось у Сесила.

– Не хочу знать, о чем таком ты говоришь, – отрезала Елизавета.

Это была отговорка. Из слов Сесила она поняла: другие уверены, что Роберт ее желает. От этой мысли у нее затрепетало сердце.

На следующей аудиенции де Фериа держался скованно. Елизавета предпочла этого не заметить.

– Брак, предлагаемый мне вашим государем, имеет свои сложности, – без прелюдий начала она. – Король Филипп был мужем моей сестры. А это переводит мой брак с ним в опасную плоскость кровного родства.

– Его величество рассчитывает с помощью его святейшества папы римского разрешить все щекотливые аспекты будущего брака, – не моргнув глазом ответил де Фериа.

Только еще не хватало, чтобы папа римский совал нос в английские дела! Парламент уже готовил закон об учреждении Англиканской церкви, главой которой станет не римский понтифик, а она, английская королева. Никогда более ее страна не преклонит колени перед Римом. Однако сейчас нужно вести себя дипломатично. Кто знает, сколько католических стран Европы ополчится против Англии?

– Любезный граф, вы забываете, что в Англии подобные союзы запрещены. Мой отец, да будет благословенна его память, расторг брак с Екатериной Арагонской, поскольку прежде она являлась женой его брата. Наша Англиканская церковь посчитала такой союз незаконным и кровосмесительным. Так что мой брак с королем Филиппом вызвал бы здесь немало ожесточенных споров. Да и я никогда бы не приняла папское постановление, противоречащее слову Божьему. Как видите, брак с мужем моей покойной сестры явился бы оскорблением памяти моего отца.

Судя по выражению лица де Фериа, он этого не видел.

– Однако еще не все потеряно, – уже мягче продолжала Елизавета. – Обещаю вам, что вскоре вынесу этот вопрос на обсуждение парламента. Я бы просила вас заверить короля Филиппа в том, что, если я когда-либо решу выйти замуж, я предпочту его всем остальным претендентам.

Перед ее мысленным взором всплыло лицо Роберта Дадли. Елизавета тут же прогнала эту картину. Такое просто невозможно.

Как она и ожидала, парламент в штыки воспринял перспективу ее замужества с испанским королем.

– Неужели ваше величество всерьез думает о браке с Филиппом?

– Брак с ним свел вашу сестру в могилу!

– Ваше величество, брак королевы Марии с Филиппом спровоцировал бунт, который едва не стоил ей короны. Вы не застрахованы от повторения тех событий.

Сесил, как всегда, был прав.

Елизавета поспешила успокоить встревоженных парламентариев.

– Я ни в коем случае не поступлюсь интересами Англии, – заверила королева. – Мои отец и мать были англичанами, и, в отличие от моей покойной сестры, во мне нет испанской крови. Но думаю, вы согласитесь, что было бы политически неразумно отталкивать короля Филиппа. Перед лицом французской угрозы нам необходим союз с Испанией и дружественные отношения с испанским королем. Не будем лишать графа де Фериа надежды на положительный ответ.

На воскресной заутрене в придворной церкви королеву насторожил понурый вид Роберта. Он только что вернулся из очередной краткосрочной поездки к жене. На обратной дороге Елизавета решилась заговорить с ним:

– Чем опечалена твоя душа, Робин? Сегодня ты даже не вслушивался в слова проповеди. На тебя это непохоже.

– Ничего особенного, ваше величество. Обыкновенные пустяки, – памятуя о чужих ушах, ответил Роберт.

– Не верю. Пустяки не делают лицо человека печальным и не заставляют хмуриться.

– Поверьте, ваше величество, это действительно пустяки, – уже с оттенком раздражения повторил Роберт.

Голова Елизаветы, как всегда, была высоко поднята, но от благостного состояния не осталось и следа.

«Наверное, я ему просто не нужна», – с горечью думала она.

Жена все-таки сумела завлечь его своими чарами. Елизавета часто думала об отношениях между Робертом и его женой. Лорд Дадли почти безотлучно находился при дворе. Она убедила себя, что Эми значила для него не больше, чем любимая лошадь. А вдруг она ошибалась? Что, если Эми – честолюбивая, расчетливая особа и понимает, как важно ее мужу постоянно находиться на глазах у королевы? Почести, награды, положение при дворе – ради всего этого Эми Робсарт готова жить в разлуке, довольствуясь редкими визитами мужа. Конечно, не приведи господь, но вдруг Роберт любит свою жену?

Желая отвлечься, Елизавета взяла книгу. Она старалась каждый день выкраивать три часа на чтение исторических книг. Читать она любила всегда. Но сегодня слова Геродота плясали у нее перед глазами. Елизавета читала, не понимая смысла. Так недолго и мигрень заработать.

Она никак не могла успокоиться. Уныние несвойственно Роберту. Если он пребывает в таком состоянии, случилось что-то серьезное, и необходимо узнать, что именно. Елизавета отложила книгу, позвала Кэт и велела своей камер-фрау сопроводить ее в покои лорда Роберта. Надо было видеть, как он обрадовался ее приходу!

– Бесс! – воскликнул просиявший Роберт. – Для меня это такая честь.

– Будет тебе! – отмахнулась Елизавета. – Я пришла узнать правду. У тебя что-то случилось. Кэт, обожди в коридоре, пока я поговорю с лордом Робертом. – И она захлопнула дверь перед самым носом рассерженной камер-фрау.

Комнаты, в которых жили придворные, всегда были тесными, и хотя покои, отведенные Роберту, считались одними из лучших, теснота ощущалась и здесь. Мебель и прочее имущество королевского шталмейстера занимали почти все пространство, оставляя лишь узкий проход. Но Елизавете очень понравился старинный дубовый стул, на который она и села, убрав оттуда раскрытую книгу.

– Смотрю, ты Кальвина читаешь. «Наставление в христианской вере».

– Там говорится о достижении спасения и оправдании тех, то умер за веру, – пояснил Роберт.

– Я читала его трактат. Должна сказать, что не согласна с Кальвином по всем пунктам.

– Я тоже расхожусь с ним во мнениях, но Кальвин дает обильную пищу для споров.

Оба замолчали.

– А теперь выкладывай, чту у тебя случилось, – потребовала Елизавета.

– Боюсь, моя жена серьезно больна, – чуть помешкав, признался Роберт. – Я не хотел отягощать тебя своими личными заботами. У тебя хватает собственных, более важных.

– Роберт, ты мой давний, верный друг. Если что-то заботит тебя, это заботит и меня. Чем больна твоя жена?

– Грудной недуг, – ответил он. – Опухоль. Поначалу жена не обращала внимания. Думала, рассосется. Но опухоль становилась все больше, и теперь… Зрелище удручающее. Что еще хуже, начались боли. Она сильно похудела и очень боится, как бы ее болезнь не оказалась смертельной. Она постоянно плачет. Я не знаю, чем ее утешить.

Елизавета знала двух женщин, страдавших таким же недугом. Обе умерли. Может, и Эми Дадли в скором времени умрет?

«Боже, прости меня, – мысленно прошептала Елизавета, шокированная столь немилосердным внутренним ответом на слова Роберта. – Негоже мне радоваться болезни соперницы».

Соперницы? Елизавета удивилась собственной дерзости и мысленно себя отчитала. Как такие мысли вообще могли появиться в ее голове?

– Твоя жена показывалась врачам? – спросила она.

– Я уговаривал ее. Умолял. Отказывается.

– Тогда я пошлю к ней доктора Хейка.

– Бесс, она не согласится на осмотр. Пойми, она очень боится услышать врачебный вердикт. А если у нее действительно то, чего мы оба так страшимся, ей не помогут никакие лекарства.

Сказав это, Роберт закрыл лицо руками.

– Я искренне сочувствую вам обоим.

С этими словами Елизавета осторожно коснулась его плеча. Эффект от ее дружеского жеста был удивительным. Роберт поднял голову. Их глаза встретились. Еще через мгновение он держал Елизавету в объятиях и целовал ее с такой голодной страстностью, будто собирался проглотить. Давно уже ни один мужчина не целовал ее так. Лет десять, если не больше. Все внутри Елизаветы пришло в необыкновенное возбуждение. Это было что-то, чему она не находила слов. Казалось, вот причина, по которой она родилась на свет. Хотелось, чтобы это мгновение продолжалось, растянувшись навечно… Потом откликнулось и ее тело, что было вполне естественно. Испугавшись, Елизавета отпрянула.

– Прости меня, Бесс, – прошептал изумленный Роберт. – Я повел себя слишком вольно. Но ты была настолько добра ко мне, а я настолько потерян, что забылся…

– Тебе не за что просить прощения, – возразила Елизавета, недовольная противоречием между собственными разумом и телом.

Глаза Роберта не отпускали ее, а руки по-прежнему обнимали.

– Я тебя так давно люблю, – прошептал он. – С того самого дня, когда увидел в Тауэре. Мы тогда оба были узниками. Но я не имею права на эту любовь. Ты королева, а я вдобавок еще и женат.

– Одно препятствие вполне преодолимо, если я того пожелаю. Второе, увы, нет.

Елизавету пугало вероломное чувство облегчения, которое она испытывала сейчас.

– Я не люблю Эми, – признался Роберт.

– Зачем же ты тогда женился на ней?

– Тогда я ее любил. В те дни она была совсем другой: молодой, горячей, веселой. Но те времена давно прошли. Эми не смогла и не захотела стать настоящей женой придворного. Ее тяготила лондонская суета, а я не выносил норфолкской глуши. Мы оказались из разных миров. Но все равно я отвечаю за нее, готов заботиться о ней и не хочу усугублять ее страдания.

– Однако все это не помешало тебе меня поцеловать, – заметила Елизавета.

Ее сердце ликовало, а тело испуганно сжималось при мысли о более тесной близости.

– Я люблю тебя, – повторил Роберт. – Я был бы счастлив стать тебе больше чем другом, но даже произносить подобные слова я не вправе, поскольку несвободен.

– Несвободен, чтобы сделать мне предложение? Ты это имел в виду? А ты слышал мои слова? Робин, я не хочу выходить замуж, так что успокойся.

– Эти слова, Бесс, я слышал, и не раз. Ты не хочешь выходить замуж. А любить ты хочешь?

Елизавета слегка оторопела:

– Все зависит от того, какой смысл ты вкладываешь в слово «любовь».

Роберт улыбнулся:

– Ты – королева. Я не могу ухаживать за тобой как за любовницей, ибо это даст обильную пищу для пересудов. А тебе нужно оберегать свою репутацию.

Умом Елизавета с ним соглашалась. Но одновременно в ней поднималось извращенное желание: ей хотелось, чтобы Роберт открыто волочился за ней, как за какой-нибудь фрейлиной.

– Тысячи глаз следят за каждым моим шагом, – возразила она. – Я редко остаюсь одна. Любой двор изобилует сплетнями. Но сплетни как репейник. Пристанет, потом отваливается.

– Сейчас мы с тобой наедине. Одному Богу известно, какие мысли бродят в голове Кэт, пока она томится за дверью. Ты понимала, что королеве не пристало одной входить в покои придворного?

– Я пришла на правах старого друга, дабы тебя утешить. А попытайся ты меня изнасиловать, Кэт сразу бы услышала мои крики.

– Помнится, я уже пытался это сделать, но тогда ты и не подумала звать на помощь, – лукаво улыбнулся Роберт.

– Потому что мне было приятно, – легкомысленно произнесла Елизавета, подавляя внутреннюю бурю. – Робин, если я решу одарить тебя королевской милостью, никто не посмеет мне возразить.

– Означает ли это, что я могу считать тебя своей избранницей?

Глаза Роберта были полны надежд.

– Робин, ты не должен говорить мне такие вещи, – прошептала Елизавета и тут же, противореча собственным словам, снова позволила себя обнять.

Нет, она никому ничего не обещала. Роберт – не исключение. Есть границы, которые она ни за что не переступит.

Вторым к Елизавете посватался эрцгерцог Фердинанд, младший сын императора Священной Римской империи.

– Ваше величество, это была бы очень выгодная партия. – В голосе Сесила явственно слышалась надежда. – Пусть император и католик, но он едва ли не самый могущественный европейский правитель. Его поддержка намного укрепила бы безопасность Англии. И в первую очередь перед французской угрозой.

– Франция и Священная Римская империя – заклятые враги и таковыми останутся, – с улыбкой подхватил Бэкон.

– Это предложение заслуживает внимательного рассмотрения, – вторил им герцог Сассекский.

В их словах была несомненная правда. Отец эрцгерцога правил Германией, Австрией, Венгрией, Богемией и еще какими-то более мелкими государствами. Он был дядей и союзником короля Филиппа.

– Думаете, мои подданные одобрят мое замужество с католиком? Не за горами заседание парламента, после которого государственной религией Англии станет протестантизм. Все знают, как тяжело гасить религиозные распри. Вряд ли эрцгерцог ради брака со мной согласится изменить свою веру.

– Император ни за что ему этого не позволил бы! – воскликнул Бэкон.

– Похоже, его посол считает, что Фердинанд смог бы направлять ваше величество в религиозных вопросах, – сухо пояснил Сесил.

– Пусть лучше считает ворон в окрестностях Лондона! – запальчиво бросила им Елизавета.

– Если с эрцгерцогом еще возможен какой-то компромисс по части религии, то король Филипп ни на какие компромиссы не пойдет, – невозмутимо продолжал Сесил. – Вы прекрасно понимаете, ваше величество, что новые религиозные уложения сделают совершенно невозможным ваш брак с королем Филиппом. И строить мину, будто вы всерьез рассматриваете его предложение, вы тоже больше не сможете. А услышав, что вы порвали с Римом, Филипп и сам оставит эту затею. В Европе не найти более ревностного защитника католичества, чем он.

– Но нам необходим союз с Испанией и дружественное расположение Филиппа, – вздохнула Елизавета. – Прежде чем рассматривать новое предложение, я еще раз повидаюсь с де Фериа.

Глаза испанского посла лучились надеждой. Он радовался: наконец-то эта противоречивая и не всегда сдержанная королева взялась за ум.

– Увы, мой любезный граф, – сказала Елизавета, разбивая его надежду. – Должна вам заявить, что я никак не могу выйти замуж за его величество, поскольку в его глазах я еретичка.

– Ваше величество, не делайте поспешных выводов, – заворковал де Фериа, пытаясь ее успокоить. – Уверяю вас, ни мой государь, ни я никогда не считали вас еретичкой. Мы решительно не верим, что вы одобрите и подпишете законы, которые нынче обсуждают в парламенте.

Глаза Елизаветы тоже вспыхнули, но совсем другим огнем.

– Граф де Фериа, я убежденная протестантка и никогда не предам свои религиозные воззрения.

Испанец изменился в лице.

– В таком случае, ваше величество, боюсь, вам придется столкнуться с трудностями, – надменным тоном произнес посол. – Мой государь не поменяет своей веры, даже если бы ему пообещали власть над всем миром.

– И уж конечно, он не сделает этого ради женщины! – язвительно ответила Елизавета, давая понять де Фериа, что аудиенция окончена.

Теперь Елизавету ежедневно видели в обществе Роберта. И не только во время прогулок верхом, когда обязанности королевского шталмейстера требовали от него сопровождать королеву. В другие часы лорд Дадли находился рядом с Елизаветой, поскольку она так хотела. Она открыто цитировала его мнения по политическим и религиозным вопросам, заставляя Сесила буквально кипеть от гнева. Государственный секретарь поклялся себе: пока у него есть хоть какая-то власть, он не допустит «лошадника» к государственной политике. Но внутренние клятвы Сесила не меняли положения дел. Дадли, не имевший политического статуса, вмешивался в политику лишь потому, что королева прислушивается к его словам. А Елизавете нравилось постоянно держать Роберта при себе. Она привыкла засиживаться допоздна, решая государственные дела. Не было случая, чтобы она подняла с постели кого-либо из ее советников, чтобы выслушать его мнение. Зато без колебаний звала в свои внутренние покои Роберта.

Фрейлинам и караульным она приказывала удалиться, а сама облачалась в простое черное платье, которое любила надевать, когда ей не требовалось показываться на публике. Они с Робертом оставались наедине. Через какое-то время государственные дела уступали место делам сердечным. Влюбленные целовались, обнимались, ласкались… но дальше Елизавета не заходила. Она смертельно боялась забеременеть, потому что знала: у нее не хватит сил снова пройти через этот ад.

Роберт занимал все мысли и чувства королевы, причем в возрастающей степени, однако ей удавалось держать часть рассудка незамутненным. Елизавета сознавала всю шаткость своего положения. Достаточно крупного скандала, и ее свергнут. Ведь врагов легион. Невзирая на внушительную охрану и лейб-гвардию, прямейшей задачей которой была охрана королевы, Елизавета жила в страхе погибнуть от кинжала подосланного убийцы или бокала с отравленным вином. Она не должна давать ни малейшего повода для упреков. Репутация королевы – ее оружие и козыри в политической игре. И потому страстные поцелуи и объятия – это все, что Елизавета могла позволить в отношениях с Робертом. Они оба задыхались от желания. Роберт просто жаждал большего.

– Бесс, говорят, ты бываешь в покоях лорда Роберта днем и вечером, – сердито выговаривала ей Кэт. – По дворцу вовсю слухи ползут.

– Тебе ли удивляться слухам? – усмехнулась Елизавета. – Я ходила к нему всего один раз, вместе с тобой. И не делала ничего предосудительного.

– А слухи утверждают другое, – упрямо твердила Кэт. – Лорд Роберт – женатый человек. Поговаривают, будто ты ждешь, когда его жена умрет, чтобы выйти за него.

– Да как они смеют? – закричала Елизавета. – Я вообще не хочу выходить замуж. Ни за кого. Я говорила это тысячи раз. Почему никто мне не верит?

– Потому что они считают это твоей девичьей скромностью.

– Тогда пусть определятся, кто я: скромная девица или шлюха лорда Роберта!

– Бесс! – Кэт в отчаянии воздела руки к небесам. – Я не вправе тебя судить. Если я что и говорю, то исключительно ради твоего блага. Вспомни прошлое.

– Разве такое забудешь? – огрызнулась Елизавета. – Довольно, Кэт! Ступай. Мне еще с бумагами разбираться.

Она прочла письмо Филиппа. Письмо было составлено в дружественном тоне, но за учтивыми фразами просматривалась знакомая жесткость испанского короля. Он сожалел, что они так и не смогли найти точки соприкосновения, однако выражал надежду на сохранение дружеских отношений и союз двух стран.

А дальше, что называется, с места в карьер, король Филипп сообщал о своей грядущей женитьбе на дочери французского короля. Де Фериа, вручивший королеве письмо, боялся, что новость приведет Елизавету в бешенство. Так оно и произошло.

– Значит, союз с Францией, нашим общим врагом? Как он смел! Он же вел переговоры о женитьбе на мне!

– Но ваше величество сами его отвергли.

Елизавета была так сердита, что не особо заботилась о логичности произносимых слов:

– Прежде чем сделать мне предложение, ваш король заставил меня ждать. Он даже не удосужился дать мне больше времени на раздумья. Вы считали, что он меня любит. Я тоже так думала. Получается, мы оба ошибались!

– Любит?

Де Фериа не помнил, чтобы во время аудиенций у Елизаветы хотя бы раз произнес это слово. Испанский король был высокого мнения о ее образовании, ценил ее смелость и непосредственность. Но какое отношение имеет любовь к бракам между особами королевской крови? Елизавета сейчас либо смеялась над послом, либо пыталась спасти лицо. Почему-то он был уверен в первом.

– Мой государь убедился, что ваше величество не желает принимать его предложение, – сказал де Фериа. – Но как и прежде, готов быть вам добрым братом и оказать любую помощь в устройстве вашего брака.

– Это вы, граф, неверно передали ему мои слова! – продолжала бушевать Елизавета.

Во время прошлой аудиенции она была слишком резка с испанским послом и теперь жалела об этом. Ей хотелось и дальше кормить Филиппа надеждами. Во всем виновата не она, а де Фериа. Он поймал ее на слове, и вот результат: Филипп входит в союз с Францией… Буквально сразу де Фериа был отозван в Испанию. Елизавета облегченно вздохнула. Новым испанским послом стал епископ де Квадра. На всякий случай Елизавета приказала своим министрам готовить почву для переговоров о мире с Францией.

Елизавета весело флиртовала с Робертом в своей приемной, когда доложили о прибытии епископа де Квадры. Казалось, королева не слышала доклада. Роберт, склонившись к ней, нашептывал на ухо что-то весьма дерзкое и откровенное, а Елизавета игриво ударяла его веером. В это время вошел епископ. Лицо Елизаветы покраснело. Она повернулась к новому послу. Тот всем своим видом выражал крайнее неодобрение подобных шалостей. Де Квадра был грузным мужчиной средних лет, весьма хорошо образованным и воспитанным. Черты лица испанца говорили о его хитрости и коварстве… конечно, если Елизавета умела правильно судить о лицах. Во всяком случае, ее суждения подкреплялись слухами, успевшими достичь Уайтхолла. Де Квадра привел с собой смуглолицего, довольно элегантного мужчину, которого представил как барона фон Брейнера, посланника императора Священной Римской империи. То, что Роберт не покинул приемную, а остался стоять вблизи трона, несколько смутило посланников. Но барон, не забывавший об учтивости, поклонился и подал Елизавете письмо императора.

На ее лице не дрогнул ни один мускул. В письме его императорское величество выражал свои глубокие сожаления, что по ряду причин более не может предлагать Фердинанда в качестве претендента на ее руку. Вместо него император предлагал младшего сына – эрцгерцога Карла.

Новость не была для Елизаветы неожиданностью. Благодаря разветвленной сети осведомителей Сесила она знала причину этой замены. Оказалось, что Фердинанд тайно женился, причем весьма неудачно. Император сам недавно узнал об этом. Часть советников Елизаветы считали Карла Габсбургского более сговорчивым человеком: если она примет предложение, он был готов перейти в протестантизм.

– Я благодарю его императорское величество за то, что счел меня достойной руки другого своего сына, – заявила Елизавета. – Хотя мои подданные постоянно убеждают меня в необходимости выйти замуж, мое сердце не расположено к браку. Я не хочу связывать себя брачными узами ни с одним мужчиной.

Она мельком взглянула на непроницаемое лицо Роберта Дадли (он умел придавать своему лицу такое выражение), и в памяти вдруг всплыло другое лицо, почти такое же смуглое и обаятельное, как у барона. Только того лица давно уже нет. Съедено червями вместе с остальными частями тела. За десять лет они успели пожрать все, что когда-то называлось…

Прогнав жуткое воспоминание, Елизавета улыбнулась:

– Но я могу и изменить свое воззрение на брак. Ведь я всего лишь человек и к тому же женщина.

– Эрцгерцог говорил о возможности покинуть лоно Католической церкви, – улыбнулся епископ.

Улыбка была напряженной. Он только что убедился: слухи не врут. Эта королева-еретичка и впрямь похотливая шлюха.

– Ах, господин посол, я скорее уйду в монастырь, чем отправлюсь под венец. Так что эрцгерцогу не стоит особо торопиться, – игриво произнесла Елизавета.

Судя по скептическому выражению лица де Квадры, епископ безуспешно пытался представить Елизавету в монашеской одежде. А вот бедняга Брейнер был явно озадачен. Он привез ей предложение от человека, который (по крайней мере, в глазах католического мира) по своим достоинствам и благочестивому поведению стоял намного выше побочной дочки Генриха Восьмого. Еретички, беззастенчиво захватившей английский престол. Императорского посланника очень удивляло, почему Елизавета не ответила на предложение троекратным «да» и не выразила горячего желания поскорее увидеть потенциального жениха. Елизавета решила добить австрийца.

– Я слышала, что у эрцгерцога Карла чрезмерно большая голова. Меня это… настораживает.

Брейнера аж скорчило.

– Не знаю, кто посмел говорить вашему величеству такой вздор, – вмешался де Квадра. – Внешний облик эрцгерцога Карла наилучшим образом отражает его достоинства. О таком муже можно только мечтать. Его портрет уже отправлен из Вены и скоро должен прибыть в Лондон.

– С некоторых пор, господин посол, я не доверяю портретистам. Мой отец, увидев портрет Анны Клевской кисти Гольбейна, очаровался ею настолько, что даже женился. Остальное вы знаете, – усмехнулась Елизавета.

– Художники, конечно, не боги и не всегда могут точно передать черты тех, кого они пишут. Однако портрет эрцгерцога Карла весьма достоверен. Барон это может подтвердить.

Елизавета понимала: ей нужно выиграть время. Пока император надеется увидеть ее своей невесткой, он не станет проявлять враждебность к протестантской Англии.

– Боюсь, господа, что даже самый совершенный портрет меня не убедит. Ведь жить мне не с портретом, а с тем, кто на нем изображен. Всерьез задуматься о браке я могу только в том случае, если воочию увижу претендента на мою руку и побеседую с ним на разные темы. А не мог ли эрцгерцог Карл приехать в Англию? Может, император согласится на его приезд?

– Ваше величество, – нахмурился де Квадра, – если бы у вас возникли чувства к эрцгерцогу Карлу, император охотно послал бы его в Англию. Но император ни за что не отправит Карла ради вашей, так сказать, оценки. Какому отцу захочется, чтобы его сына публично отвергли и тем самым унизили?

– Ваше величество высказали весьма необычную просьбу, – осторожно возразил Брейнер.

Елизавета и без них знала, что поставила обоих в тупик. Ей нравилось создавать трудности. Это позволит растянуть переговоры и кое-что скажет императору о ее характере. Возможно, его надежды увидеть Елизавету в невестках только возрастут.

– Эрцгерцог Карл мог бы приехать инкогнито, – легкомысленно предложила Елизавета.

– Это противоречило бы традиции и ущемляло достоинство эрцгерцога, – фыркнул де Квадра.

– Ваше величество, я достаточно хорошо знаю характер эрцгерцога Карла. – Было заметно, что Брейнер устал от бессмысленного разговора. – Он согласится приехать в Лондон не раньше, чем будет подписан брачный контракт.

– В таком случае я должна серьезно все обдумать.

На этом обещании утомительная аудиенция кончилась.

В тот же день Елизавета созвала заседание Тайного совета:

– Добрые лорды, я готова внять вашему совету и выйти замуж, но только при одном условии. Прежде чем принимать предложение того или иного кандидата, я должна вживую познакомиться с тем, кого мне прочат в мужья.

Такая стратегия позволит ей тянуть время до бесконечности. Подумав об этом, Елизавета мысленно похвалила себя за сообразительность.

– Значит, ваше величество всерьез рассматривает кандидатуру эрцгерцога Карла? – спросил обрадованный Сесил.

– Нет, Уильям. Я всерьез рассматриваю условия своего вступления в брак. Сейчас я вообще не намерена идти под венец. Однако Бог, которому все подвластно, в будущем может заставить меня передумать. Чтобы не обижать императора, я сама ему напишу и объясню ситуацию. Что же касается барона Брейнера, я буду и дальше туманить ему голову и кормить надеждами.

Вскоре ко двору прибыл шведский посланник с предложением от своего господина, принца Эрика. Мужское внимание всегда поднимало настроение Елизаветы; даже если это внимание выражалось косвенно, через дипломатические церемонии. Королеве льстило, что ее персоной заинтересовались в европейских странах. Это тоже был флирт, только иного рода. Елизавета искренне веселилась. Ей нравилась сама интрига, но еще больше нравилось, что шведский посланник приехал не с пустыми руками. Он привез подарки от Эрика, всерьез заинтересовавшегося женитьбой на Елизавете: великолепные шпалеры, горностаевую пелерину и… портрет принца. У Елизаветы вытянулось лицо. Обвисшие губы! Тонкие паучьи ноги! Однако вслух она восторгалась портретом, зная, что поблизости находится Брейнер.

Хотя при всех своих телесных изъянах Эрик показал себя внимательным женихом. В отличие от короля Филиппа и эрцгерцога Карла, он присылал ей страстные любовные послания. Если Брейнер был в пределах слышимости, Елизавета обязательно читала очередное письмо вслух. Ей доставляло истинное удовольствие дразнить этого смуглого австрийца. Придворные посмеивались, довольные разыгрываемым спектаклем. Шведский посланник чувствовал себя неуютно. Его не покидало ощущение, что он выставляет на посмешище себя и своего господина.

На заседаниях Тайного совета Елизавета начисто забывала про игривость.

– Если я соглашусь выйти за принца Эрика, он должен будет покинуть свою страну, – настаивала она. – Я из Англии не уеду ни за какие сокровища.

– Ваше величество, не забывайте, что принц Эрик – прямой наследник своего отца. Продолжатель династии.

– В таком случае вычеркивайте его из списка претендентов. Когда король Филипп женился на моей сестре, он тоже был прямым наследником своего отца. Он спал и видел, как вернется в Испанию. Повторений нам не надо.

– Мудрое решение, ваше величество. Но еще не все потеряно. Сегодня к нам прибыли посланники от герцога Саксонского и герцога Гольштинского. Оба герцога просят руки вашего величества.

– Мы обдумаем эти предложения, но не сейчас, – парировала Елизавета, затеявшая новую кампанию проволочек.

Галерея претендентов на руку Елизаветы пополнилась двумя соперничающими придворными. Видимо, они посчитали, что Елизавете стоит поискать себе мужа в родных краях. Такой поворот удивил и позабавил королеву. Она едва сдерживала смех, когда к ней явился свататься герцог Арандельский – обрюзгший, неуклюжий и лишенный всяческого обаяния мужчина, которого королева всегда считала довольно глупым. Старше ее лет на двадцать, вдовец, имеющий взрослых дочерей, он испросил аудиенции и вел себя как пылкий юноша. Его провинциальный выговор и манера выражаться просто резали слух.

– Госпожа моя, вот что я вам скажу. Тяжело вам одной. Нужен вам крепкий помощник, – начал герцог. – Ну что вы тратите время на разных иноземных вертихвостов? Чума на них на всех. Нет, ваше величество, брачное ложе с вами должен делить настоящий, крепкий англичанин.

При словах о брачном ложе Елизавета даже вздрогнула, мысленно представив себя в одной постели с этим боровом. Дальнейший ход разговора ей был понятен.

– Да, моя госпожа, не в моих правилах плести словесные кружева. Если вы выйдете за меня, то очень правильно поступите. Мой род ведет начало от времен норманнского завоевания. Я богат и готов передать все свои богатства в распоряжение вашего величества. А еще я предлагаю вам прекрасный дворец, где временами можно недурно отдохнуть от здешней толкотни и болтовни. Я же точно знаю, что вы любите Нонсач.

Он что, предлагает ей Нонсач? Дворец, построенный ее отцом, который она сама сдала герцогу Арандельскому внаем? Главное – не подавать виду и поскорее спровадить «женишка».

– Любезный лорд, благодарю тебя за твое предложение. Я обязательно подумаю о нем. А сейчас прошу меня простить. Мне надо заниматься государственными делами.

Скрывая за веером улыбку, Елизавета отпустила герцога Арандельского.

Вторым придворным, решившим добиваться ее руки, был высокий, гибкий, галантный и обаятельный сэр Уильям Пикеринг. Он верно служил Елизавете во времена правления Марии, пока обстоятельства не заставили его отправиться в изгнание. По его возвращении Елизавета часами беседовала со своим старым добрым другом, узнавая от него новости и наслаждаясь непринужденной беседой с интересным собеседником. Даже подумывала, не пококетничать ли с ним немного. В благодарность за преданность и тяготы, перенесенные им из-за знакомства с ней, Елизавета поселила Пикеринга во дворце. Вскоре до нее начали доходить слухи, что Пикеринга считают чуть ли не самым вероятным претендентом на ее руку. Перед ним лебезили не только придворные, но и советники. Сам Пикеринг жил надеждами, что злило ревнивого Роберта. Судя по мрачным взглядам, бросаемым им в сторону соперника, лорд Дадли был бы не прочь казнить Пикеринга самым жестоким способом.

Уильям Пикеринг не мог похвастаться особо знатным происхождением, зато никогда не был женат. Умелый дипломат, пользующийся уважением не только при английском дворе, Пикеринг очень любил книги и собрал прекрасную библиотеку, вызывавшую тайную зависть Елизаветы. Но всего этого было явно недостаточно, чтобы выйти за него замуж. Забавляло, как он, видимо под влиянием сплетен, манерничает и, рискуя остаться без гроша, появляется при дворе в сногсшибательно дорогих нарядах. Более того, Пикеринг еще закатывал и роскошные пиры, на которых вел себя как особа королевской крови. Ему отчаянно хотелось подняться на вершину власти. По словам придворных, в Лондоне были всерьез уверены, что Пикеринг вскоре станет королем. Люди даже бились об заклад.

Видя успех Пикеринга, герцог Арандельский тоже принарядился и расхаживал по дворцу в дорогих одеждах. Правильнее сказать, переваливался с боку на бок, как утка. Он дарил фрейлинам Елизаветы дорогие украшения, прося взамен, чтобы они расхваливали его перед королевой. Герцог не упускал случая унизить или очернить Пикеринга, особенно налегая на его незнатное происхождение. Даже вызвал дипломата на дуэль. Правда, Пикеринг драться с ним отказался, заявив, что герцог гораздо слабее его. Это было равнозначно пощечине. Придворные буквально держались за бока, следя за зигзагами соперничества.

Не смеялся один лишь Роберт Дадли.

– Как ты можешь поощрять этих шутов? – с упреком спросил он Елизавету.

– Они меня забавляют, – ответила она, решив немного его подразнить.

– Хочешь сказать, они тешат твое тщеславие, поскольку ты не принимаешь всерьез ни одного, ни другого?

– По крайней мере, им ничто не мешает свататься ко мне, – с невинным видом добавила Елизавета, засовывая в рот леденец.

– Ты говорила, что вообще не собираешься замуж и тебе все равно, женат я или нет.

– Но я ведь могу и передумать. Женское непостоянство, – весело засмеялась королева. – Бедный мой Робин. Это жестоко по отношению к тебе. Прости меня великодушно. И не смотри так свирепо. Ты ведь даже не знаешь, что я приготовила тебе сюрприз. Идем, покажу.

Отправив в рот еще один леденец, Елизавета вывела его в коридорчик и толкнула дверь. Роберт очутился в великолепных покоях, которые она обставила специально для него. Увидев позолоченные карнизы, изысканные шпалеры и дорогую мебель, Роберт оторопел. Он даже открыл рот. Любой принц мог о подобном только мечтать. Но самым удивительным в этих покоях была дверь, ведущая прямо в спальню Елизаветы.

Роберт утратил дар речи. В мозгу лихорадочно проносились мысли.

– Означает ли это осуществление моих надежд? – хриплым, срывающимся голосом спросил он.

– Это ничего не означает. – Елизавета шаловливо похлопала его веером по плечу. – Просто мне было невыносимо видеть, как мой чудесный Робин ютится в жалких комнатенках.

– И ночью ты оставишь для своего Робина дверь незапертой? – осмелился спросить он, чувствуя нарастающее желание.

– С какой стати? – легкомысленным тоном поинтересовалась Елизавета.

Роберт наклонился, чтобы ее поцеловать, но она отстранилась.

– Такое великолепие, – пробормотал он. Роберт до сих пор не мог поверить, что эти роскошные покои отныне принадлежат ему. – Многие пошли бы по трупам, только бы снискать твою благосклонность. Как мне отблагодарить тебя?

– Я придумаю как! – с шаловливой улыбкой ответила Елизавета.

Лицо Сесила было мрачным.

– Ваше величество, я вновь вынужден просить вас: не проявляйте столь открыто вашу благосклонность к лорду Роберту. Он женатый человек, а желающих почесать языки предостаточно.

– Ну и пусть чешут. Я не делаю ничего такого, что бы порочило мою репутацию.

– А мне, ваше величество, так не кажется. Ваша репутация под угрозой. Мне претит пересказывать слухи, но поговаривают, что Дадли… еще раз простите меня… что он ваш любовник, что вы часто бываете в его покоях одна. Есть и более мерзкие сплетни.

– Все это злобная клевета! – раздраженно отмахнулась Елизавета. – Мне нравится общество лорда Роберта, только и всего. Королева вправе выбирать, с кем ей общаться.

– Ваше величество, испанский посол усматривает в лице лорда Роберта угрозу переговорам о вашем браке с эрцгерцогом Карлом.

– Уильям, я остаюсь наедине с собой, только когда ложусь спать. Везде и всюду меня сопровождают фрейлины. Я очень забочусь о сохранении своей чести. Что же до злобных клеветников… хотела бы я посмотреть, кто из них осмелится сказать мне это в лицо! Пообещай это каждому, кто начнет тебе рассказывать о моих так называемых похождениях. Тебе же я говорила и могу повторить: лорд Роберт – мой верный, надежный друг. Мне нравится его характер, его остроумие, его наблюдательность. Если он часто бывает рядом со мной, так к этому его обязывает должность королевского шталмейстера. Ты не посмеешь отрицать, что он очень ревностно относится к своим обязанностям. А его неистощимые выдумки в устройстве празднеств и турниров? Черт побери, Уильям, почему я должна отказываться от общения с таким разносторонне одаренным человеком?

– Если все это не выходит за рамки чисто дружеских отношений, тогда у вас, ваше величество, действительно нет причин. Но я еще раз настоятельно прошу вас быть осмотрительной, – стоял на своем Сесил.

– Уверяю тебя, Уильям: я дорожу своим добрым именем не меньше, чем душой. А насчет осмотрительности… позволь мне самой решать.

По ночам дверь в покои королевы оставалась крепко запертой. Но днем Елизавета находила время для флирта с Робертом и даже для поцелуев. Они вместе ездили верхом, иногда охотились, а по вечерам играли в шахматы, карты или кости.

– Ты постоянно выигрываешь, – жаловался Роберт.

– Но я же королева, – смеялась Елизавета. – Я и должна выигрывать. Но играю я по-честному.

Иногда они вели оживленные дебаты на философские и религиозные темы или танцевали в просторной личной приемной королевы. В моду недавно вошел итальянский танец вольта. Танцевать его на публике Елизавета не могла, поскольку движения танца требовали тесного соприкосновения с партнером. Несколько проповедников уже осудили танец и потребовали его запрета, поскольку усматривали в нем причину для скандалов и даже убийств. Но за закрытыми дверями, в присутствии лишь нескольких фрейлин и музыкантов, Елизавета наслаждалась новым танцем. Внутри просто все замирало, когда Роберт высоко поднимал ее. Одна его рука твердо лежала на планшетке корсета, касаясь ее груди, другая – на спине. Спуск был не менее приятен, ибо Елизавета бедрами ощущала мускулистые бедра Роберта.

Она всегда жаждала его прикосновений, его внимания и восхищения.

– Тебе нравится, как я выгляжу в этом платье? – спросила однажды Елизавета.

Платье было из темно-зеленого бархата. Обилие пышных складок на подоле слегка полнило.

– Без него ты бы выглядела намного лучше, – дерзко ответил Роберт и тут же поморщился от королевской оплеухи.

– Не забывайся! Я спросила, нравится ли тебе, как я выгляжу в этом платье.

Елизавета была полна решимости получить ответ.

– Честно говоря, в других платьях ты выглядишь лучше.

– Мне тоже так показалось. Велю его перешить.

Месячные делали Елизавету вспыльчивой, слезливой и неуверенной в себе. В эти одни она особенно нуждалась в поддержке Роберта.

– Я так отвратительно себя чувствую. И не менее отвратительно выгляжу.

– Бесс, для меня ты всегда красавица. – Роберт поцеловал ей руку.

Подобные слова действовали лучше любых успокоительных снадобий.

В день святого Георгия Елизавета посвятила Роберта в рыцари ордена Подвязки. Сердце королевы замирало, когда она представляла высокого и ладного лорда Дадли в его бархатном камзоле и плаще. Узкий круг избранных, куда входили герцог Норфолкский, а также герцоги Ратлендский и Нортгемптонский, опустили глаза в пол, чтобы не выдать своего откровенного презрения. Им было невыносимо смотреть на Дадли, застывшего в коленопреклоненной позе перед королевой. От него так и веяло самодовольством. Неужели нынче достаточно иметь привлекательную внешность и красиво сидеть в седле, чтобы королева сделала тебя членом этого почетнейшего ордена?

Елизавете не было дела до их возмущения. В дополнение к рыцарскому званию она подарила Роберту прекрасный особняк в саду Кью, а также наделила землями и деньгами. Роберта Дадли привыкли постоянно видеть рядом с королевой и теперь воспринимали не иначе как фаворита королевы. Все это давало обильную пищу для домыслов о возможном браке Елизаветы с Робертом. Придворные стали лебезить перед ним, искать его дружбы и покровительства; делали ему подношения, надеясь, что благосклонность фаворита королевы поможет сохранить и упрочить их привилегии. Роберт заметно повеселел. Он охотно принимал подарки и выслушивал льстивые слова.

– А ты становишься очень популярным, – заметила как-то Елизавета.

Их разговор происходил в парке Гринвичского дворца, по дороге на поле для игры в кегли.

– Если и становлюсь, то лишь потому, что таким меня сделала ты. Без тебя я бы сейчас был пустым местом.

– Ты очень много значишь для меня, Робин. Но будь осторожен. Я не потерплю, чтобы ты мною помыкал.

– Столь дерзкие мысли никогда не приходили мне в голову.

Елизавета почувствовала его раздражение и не ошиблась.

– Я безмерно благодарен тебе за все знаки внимания и щедрые подарки, – не выдержал Роберт, – но очень бы хотелось, чтобы ты оценила меня не только в роли королевского шталмейстера. Ты мне доверяешь. Ты постоянно спрашиваешь мое мнение. Что нравится далеко не всем. Если бы ты, допустим, ввела меня в состав Тайного совета, это бы сразу закрыло многие рты.

– Робин, неужели тебе недостаточно быть моим шталмейстером? Пойми, меня очень устраивает, что ты сейчас занимаешь именно эту должность. Твое влияние при дворе и так велико. Оно распространяется и на придворных, и на моих советников. Ты являешься моими глазами. Неутомимыми, все подмечающими. Ты находишься в лучшем положении, чем многие члены Тайного совета. Так будь же моими глазами и дальше, Робин. Моими прекрасными Глазами.

Роберт натянуто улыбнулся. Елизавета понимала: ему этого мало. Он хотел быть причастным к государственным делам. И не только в покоях королевы. Елизавета не могла объяснить, что прежде всего заботится о его благополучии. Родовая знать и так считала Роберта выскочкой, поднявшимся слишком высоко. Лучше не дразнить гусей и не продвигать его дальше. А свое расположение к нему она покажет иными способами.

В ту ночь Роберта разбудил слуга.

– Который час? – простонал он, силясь открыть глаза.

– Час ночи, сэр. Королева требует вас к себе.

Королева! Зачем он ей понадобился так поздно? Опять будет обсуждать с ним не дающие ей покоя государственные дела? И почему в час ночи? Или… она наконец-то позвала его, чтобы разделить с ним постель? Не смея этому верить, Роберт вскочил с кровати и торопливо оделся.

У дверей личных покоев королевы его встретила Кэт Эшли. На лице камер-фрау была всегдашняя маска недовольства. Она провела Роберта в небольшую комнату с дубовыми панелями. Елизавета сидела за столом, инкрустированным жемчужинами, и что-то писала. Войдя, Роберт церемонно поклонился, как того требовал придворный этикет.

– Робин, мои недремлющие Глаза! Похоже, я подняла тебя с постели. Прости великодушно. Ночью мне лучше думается. Вот я и решила посоветоваться с тобой по поводу брачных предложений, которые я недавно получила. Кэт, благодарю тебя за помощь. Ступай спать.

Кэт удалилась, сердито шурша подолом платья. Даже в легком скрипе закрываемой двери слышался упрек.

Роберт с Елизаветой переглянулись и прыснули со смеху.

– Не нравлюсь я ей.

– Кэт не понравилось бы даже явление Бога с небес, если бы Он вздумал меня навестить, – улыбнулась Елизавета. – Ее не переделаешь. Она как наседка. Продолжает считать меня своим цыпленком, нуждающимся в ее защите. А все мужчины видятся ей хищниками.

Говоря это, Елизавета подумала: «Кэт не так уж и не права».

– Надеюсь, ты объясняла ей, что мои намерения честны и порядочны.

– Конечно, и не раз. Но я ничего не сказала о своих собственных! – улыбнулась Елизавета.

– Прошу тебя, не говори загадками, – взмолился Роберт.

– Не сегодня, любезный мой Робин. Сегодня мы действительно должны кое-что обсудить. Мой брак. Я уже выслушала мнения моих советников, но больше всего я прислушиваюсь к твоему.

Она слегка покраснела.

– Не знаю, Бесс, понравится ли тебе мое мнение.

Роберт шагнул к ней, остановившись совсем близко. Его ноздри улавливали слабый запах розовой воды и душицы – всегдашних ароматов Елизаветы.

– Только не говори, что лучшим претендентом ты считал Филиппа!

– Подобный совет моей королеве мог бы дать кто угодно, только не я. Такое лишь в страшном сне привидится, – улыбнулся Роберт.

– Но я пока не слышала твоего совета, мои дорогие Глаза.

Роберт наклонился к ней и обнял.

– Он очень прост: выходи за меня, – уверенным тоном произнес он, не отрывая от нее взгляда.

В глазах королевы Роберт прочитал удивление, желание и еще одно менее приятное чувство. Неужели страх?

И вновь Елизавета почувствовала, как тает в руках мужчины, который был почти ее любовником. Он так крепко к ней прижимался, что даже через плотную одежду она чувствовала желание, владевшее всем его телом. Елизавета никак не думала, что Роберт окажется настолько прямолинейным. Ее удивляло, как ответило на его слова ее сердце, и еще более удивлял ответ тела. Захлестнутая волной желания, Елизавета даже перестала дышать. Казалось бы, чего проще – поддаться этому желанию? Но она давно научилась владеть собой и хорошо знала: телесная страсть способна полностью заглушить в ней голос разума. Нужно совладать с желанием и не забывать, почему больше никогда нельзя рисковать своей честью. Особенно с женатым мужчиной.

Елизавета нежно поцеловала Роберта в губы, затем отстранилась. Теперь настал его черед удивляться. Роберту не зря дали прозвище Цыган. Достаточно взглянуть в его темные глаза – настоящие омуты желания. Но какие прекрасные омуты!

– Робин, мой сильный, красивый Робин, – начала Елизавета. Ее голос был хриплым от сдерживаемых чувств. – Если бы я собиралась выйти замуж и могла следовать велению своего сердца, я бы непременно выбрала тебя. Но это невозможно.

Роберт выпустил ее из объятий. Веки его стали будто еще тяжелее. Огонь в глазах погас, сменившись холодным недовольством. Елизавете сдавило грудь. Она боялась, что у нее разорвется сердце.

– У тебя есть жена.

– Которая умирает.

– Но пока она жива, пока ты не станешь свободным, о нашем браке не может быть и речи.

– А если бы сейчас я был свободен, ты бы обдумала мое предложение?

– Робин, и в этом случае оставались бы свои трудности.

– Бесс, вместе мы преодолеем любые трудности. Рядом с тобой должен быть сильный мужчина, всегда способный тебя поддержать. Убежденный протестант, на которого не могут давить иностранные дворы. Человек, всецело преданный твоим интересам. И наконец, человек, который искренне тебя любит. Этот человек – я. Разве ты не видишь? Кто из чужеземных принцев, которых ты дергаешь за ниточки, как марионеток, способен предложить тебе все это?

– Робин, ты всерьез меня любишь?

– Я люблю тебя всем сердцем. – Роберт выдержал ее взгляд. – Неужели о таком нужно спрашивать?

– Нет. Я просто хотела услышать эти слова из твоих уст, – засмеялась она. – И все остальное, о чем ты сказал.

Роберт снова обнял ее:

– Я люблю тебя, Бесс. Я по-настоящему тебя люблю.

– Меня или мою корону? – решив его немного подразнить, спросила Елизавета.

– Я люблю тебя вместе с короной… если ты это хотела услышать!

Подобное отчасти можно было посчитать шуткой. Роберт улыбался. Затем его лицо стало серьезным.

– Теперь твоя очередь.

– Милый мой Робин, ну как ты мог сомневаться? Я люблю тебя так, как не любила ни одного мужчину.

– Даже сейчас ты умудряешься отвечать двусмысленно! – покачал головой Роберт. – Но я-то знаю, в твоей жизни просто не было других мужчин. Я не имею в виду любовь к твоему отцу. Это совсем иное.

Лицо Елизаветы помрачнело. Она высвободилась из рук Роберта и опустилась на стул. Роберт загнал ее в угол, и не оставалось иного, как рассказать ему правду. Елизавета решила, что Роберт имеет право это знать.

– Был у меня мужчина. Я тогда была совсем молодой. Ты наверняка слышал пересуды. Я говорю про своего отчима.

– Томас Сеймур? Лорд-адмирал? Да, я что-то слышал. Но и я тогда был слишком молод и посчитал все это обыкновенными сплетнями.

– За что я тебе и благодарна. Это было ужасное время. Сеймур был опасным человеком, подверженным вспышкам гнева. Игра страстей туманила ему разум. А я? Четырнадцатилетняя девчонка. Он воспользовался моей наивностью.

Тогда она буквально потеряла голову от этого обаятельного обольстителя. Мерзавца, каких еще поискать. Все это Елизавета понимала сейчас, а десять лет назад ей не хватало ни ума, ни жизненного опыта. А Сеймур, недавно женившийся на ее мачехе Катерине Парр, думал, что Елизавета – настоящая дочь своей матери. Ароматный плод, который созрел и сам просится в руки. Сеймур, как и многие, считал Анну Болейн похотливой шлюхой.

– Как понимать твои слова? – довольно резко спросил Роберт.

– Он повадился по утрам заходить ко мне в комнату, когда я еще лежала в постели. Щекотал меня, похлопывал по плечам. Я пожаловалась Кэт, та – Катерине, но бывшая королева отмахнулась. Она вышла за лорда-адмирала спустя считаные недели после смерти моего отца. Про Катерину говорили, что она потеряла всякий стыд. Любовь к Сеймуру настолько ослепила ее, что она не замечала его недостатков и не верила, когда о них говорили другие. Но однажды глаза Катерины все-таки открылись. Она застала меня в объятиях лорда-адмирала. Мы с ним… целовались. То, что я оставалась невинной, никак его не оправдывало. Бедная Катерина настолько ужаснулась, что немедленно услала меня из своего дома. Как она сказала, для моего же блага. Потом она умерла в родах, а я с тех пор чувствую себя виноватой.

Роберту Елизавета не посмела рассказать, что Катерина застала их совершенно голыми. Приди она чуть позже… Сеймур добился бы желаемого. Этого Елизавета тогда тоже не понимала, зато это хорошо поняла беременная Катерина.

– Но ведь ты тогда была еще ребенком. – Роберт опустился перед ней на колени и взял ее руку в свою. – Лорд-адмирал воспользовался твоей неопытностью. Его поступок вдвойне отвратителен, поскольку ты ведь была принцессой.

– Да. Женитьба на мне рассматривалась бы как государственное преступление, не говоря уже о попытке соблазнить. Я это знала. Он – тоже. По крайней мере, должен был знать. Дальнейшие события ты помнишь. Сеймур попытался вырвать власть из рук своего брата – лорда-протектора – и был арестован. Моих слуг заточили в Тауэр. Меня допрашивали. Пытались склонить к признанию, что я согласилась выйти замуж за Сеймура, не спросив разрешения моего брата, короля Эдуарда. Со мной обращались очень жестоко и не делали никаких скидок на малолетство. Мою бедную Кэт заперли в темной камере. Допрос продолжался много дней. Но мне было не в чем признаваться. В конце концов меня отпустили. А сплетни уже вовсю гуляли по Лондону и по Англии. Каких только ужасов не рассказывали! Мне было страшно, но я не знала, как все это прекратить. Вот тогда я и стала носить скромные платья и превратилась в благочестивую протестантскую девицу. Зачем я это делала? Хотела, чтобы те, кто меня видел, не думали, будто я пала совсем низко. Мне исполнилось пятнадцать. В тот день, когда лорд-адмирал взошел на эшафот, мои мучители во все глаза следили за мной – вдруг я не выдержу и выдам себя. Они и тогда считали, что я люблю Сеймура.

– Но на твоем лице не дрогнул ни один мускул?

– Ни один. Я смотрела на казнь так, будто впервые видела осужденного. Десять лет прошло, а я и сейчас помню весь ужас тех дней.

Роберт крепко обнял ее за плечи:

– Моя бедняжка Бесс. Я и не представлял, что Сеймур так отвратительно вел себя с тобой. Надеюсь, он все-таки не воспользовался твоей неопытностью?

– Ты спрашиваешь, соблазнил ли он меня?

– В общем-то, да.

Роберт пристально смотрел на нее.

– Твое молчание красноречивее любых слов, – наконец произнес он.

– Я тебе ничего не сказала.

– Тебе и не надо.

– Робин, я не могу об этом говорить! – Елизавета тяжело дышала от волнения. Она и так рассказала слишком много. – Мне тогда было всего пятнадцать!

Роберт целовал ее, долго и крепко. Его пальцы нежно гладили ее спину, затем стали гладить шею. Он осторожно склонил голову Елизаветы себе на плечо.

– И все-таки, Бесс, расскажи. Облегчи душу. Тебе тяжело столько лет носить это в себе. Я люблю тебя, и ты можешь мне доверять. Неужели ты думаешь, что мне так важны события десятилетней давности? Мне важно другое. Воспоминания и сейчас печалят твою душу.

Елизавете стало легче дышать.

– Это было один раз. Только один.

– Он тебя заставил?

– Нет, но я не хотела, чтобы все заходило так далеко. Увы, зашло… раньше, чем я об этом узнала.

– Что же здесь ужасного?

– Поначалу ничего. Только потом, когда его казнили… Роберт, мне не объяснить. Такое ощущение, будто со мной совокуплялся труп. Само воспоминание об этом действе стало мерзким и отвратительным. Я подумала: наверное, подобные же ощущения были и у моего отца после казни моей матери и Екатерины Говард.

– Но я слышал, многие, особенно старики, вспоминают моменты телесной близости с теми, кого любили и кого уже нет в живых. И воспоминания согревают их, а не ужасают.

– Потому что их любимые просто умерли. А так представь: тело, которое ты обнимал и ласкал, лежит окровавленное на плахе. – Елизавета вздрогнула.

Однако казнь лорда-адмирала была не единственной причиной, отвратившей ее от телесной близости. Она сжималась от ужаса, слушая о мучениях, которые претерпела Катерина Парр, рожая ребенка. Она сумела родить, но потом умерла от родильной горячки. В родах умерла еще одна мачеха Елизаветы – Джейн Сеймур, а также ее бабушка, королева Елизавета Йоркская. В родах умерли несколько женщин из знатных семей, которых знала Елизавета. Не хватало духу признаться Роберту, как она боится отдаться мужчине. Этот страх укоренился слишком глубоко, став частью ее существа. Но даже если бы Елизавета набралась смелости и преодолела его, телесные утехи могли бы стоить ей короны. А там – кровавая смута, гражданская война и новые годы мрака над Англией.

– Теперь ты знаешь, почему я не хочу выходить замуж и почему играю в брачную игру, как ее называет Сесил.

Роберт слушал терпеливо, крепко обнимая.

– Возможно, со временем твои страхи ослабеют, – наконец сказал он. – Обещаю: я не стану на тебя давить. Есть другие способы, позволяющие доставлять и получать наслаждение. Позволь мне помочь тебе в этом. Если хочешь, прямо сейчас.

Он вновь поцеловал Елизавету в губы. Его пальцы прошлись по жесткому нагруднику корсажа и легли ей на грудь. Елизавета напряглась и осторожно оттолкнула его руку.

– Дай мне время, – прошептала она, ненавидя себя за свои страхи.

Ей было не заснуть. Елизавета ворочалась в постели, сожалея, что поведала Роберту так много. Обнажилась перед ним, став более уязвимой. Слава богу, она не рассказала ему всего.

«Чего я хочу от него?» – мысленно спрашивала себя Елизавета.

Его тело? Да, но оно не должно брать власть над ее телом. А стать его женой? Нет. Пусть она ревновала Роберта к Эми, однако ее вполне устраивало, что он женат. Это было определенным фундаментом его статуса. Самой Елизвете ничто не мешало наслаждаться его обществом… и даже больше, но не терять своей независимости и не связывать себя какими-либо обязательствами. А если Эми умрет? Роберт не из тех, кто смиряется, услышав «нет». Он привык идти напролом. Он считал, что ей мешают детские страхи, и собирался сражаться с ними, как с врагами. Елизавете ничего в жизни не давалось просто, и ее тропы были извилистыми.

Ну хорошо, овдовеет Роберт. Убедится, что брак с ней невозможен, и его положение при дворе станет весьма уязвимым. Те, кто сейчас заискивает, начнут злорадно шептаться у него за спиной. Роберт не хуже Елизаветы знал, что придворные волки только и ждут возможности наброситься на него и растерзать. Королева была единственной стеной, отгораживающей его от этой своры.

Почему у нее не получается жить так, как живут другие женщины? Елизавета любила флиртовать, любила мужское внимание. Тогда что мешает? Почему она не может оставить в прошлом все ужасы, терзавшие ее неокрепшую душу? Действительно ли они так глубоко укоренились в ней? Если да, ее положение безнадежно. Она будет обрывать верхушки, но так и не доберется до корней.

Хватит терзать себя мыслями. Хватит думать о том, чего она не в силах преодолеть.

Сон по-прежнему ускользал, и Елизавета изменила направление мыслей. Стала думать о том, действительно ли мать любила отца? Бог свидетель, Генрих Восьмой добивался любви Анны. Не давал ей проходу. Чтобы жениться на ней, он даже порвал с церковной властью Рима. Эти мысли привели к вопросу, который Елизавета задавала себе многократно: как король мог подписать смертный приговор ее матери и отправить Анну на эшафот? Такое могло случиться лишь по одной причине: отец попался на уловки врагов матери. Это Елизавета слышала от Кэт и других. Ее отца и мать предали. Они оба стали жертвами чудовищного и гнусного заговора.

Неужели она так и не сможет восстановить доброе имя своей матери? Если отыщутся доказательства того, что Анна не была прелюбодейкой, не вступала в кровосмесительные связи и не затевала государственного переворота, тогда Елизавета сможет убедить своих советников подготовить документы об официальной реабилитации Анны Болейн.

Когда первые лучи рассвета коснулись стен спящего дворца, Елизавета знала, как ей действовать.

Утро королева, по обыкновению, начала с молитвы. Молилась она на коленях, стоя на мягкой скамеечке, потому что пол был слишком холодным. Молитвенную комнату украшали золотистые шпалеры. Затем королева прошла в свой кабинет, убранный с тем же великолепием, и послала за Робертом. Она держалась уверенно и властно. Сейчас в ее облике не было и следа смятенной Бесс, что глубокой ночью поверяла Роберту свои постыдные тайны.

– Роберт, Глаза мои, у меня к тебе есть важное поручение, которое я не желаю доверять больше никому, – начала она.

Роберт, несколько смущенный ее решительным видом, даже обрадовался.

– Отправляйся в Тауэр. У них там есть особая башня, где хранятся документы о государственных преступлениях. Мне нужно, чтобы ты принес мне оттуда все, что связано с моей матерью, королевой Анной.

– Бесс, а благоразумно ли это? – хмуря брови, спросил Роберт. – Обвинения, выдвигавшиеся против нее, и показания свидетелей могут тебя очень опечалить. Помнится, твои советники настоятельно рекомендовали тебе не ворошить прошлое. В этом я с ними согласен.

– Роберт, если бы у тебя была возможность восстановить доброе имя твоего отца, ты воспользовался бы ею?

– Разумеется. Но я знаю, что мои усилия кончились бы ничем. Преступления моего отца были слишком широко известны. Он делал все возможное, чтобы свергнуть королеву Марию. Этого никто не сможет отрицать.

– Да. Здесь мои руки связаны, и я, к сожалению, ничем не могу тебе помочь, – вздохнула Елизавета. – Но так называемые преступления моей матери совершались втайне. Даже тогда многие сомневались в ее виновности. Я хочу собственными глазами увидеть, на чем строилось обвинение. Если я не смогу очистить имя матери от клеветы, то хотя бы уберу из своей души сомнения и противоречия.

– В таком случае я немедленно отправляюсь в Тауэр, – сдался Роберт. – Но потом не говори, что я тебя не предупреждал.

– Спасибо, мои Глаза, – улыбнулась Елизавета. – Пока ты не ушел, хочу тебе кое-что сказать. Я решила отвергнуть предложение эрцгерцога Карла. Я напишу императору и сообщу о том, что предпочитаю оставаться незамужней. Если ты увидишь, что я чрезмерно расточаю любезности барону Брейнеру, это всего лишь подслащивание пилюли.

«И какое-то время ты сумеешь морочить бедняге голову, намекая, что можешь передумать». – С этой мыслью Роберт поклонился королеве и отправился седлать лошадь.

Когда он ушел, Елизавета позвала Кэт, и они отправились прогуляться по саду. Поскольку королева увела свою камер-фрау далеко вперед, фрейлины оказались на почтительном расстоянии и досадовали, что ничего не услышат.

– Кэт, я с детства слышала, что мои родители поженились не сразу. Отец несколько лет ухаживал за матерью. Удивительно, как ей удавалось сохранить интерес короля к своей персоне? Какие женские секреты она применяла?

Бывшая гувернантка смерила ее взглядом:

– Куда ты клонишь, Бесс? Тебе нужен совет, как удержать интерес лорда Роберта? Сдается мне, ты не нуждаешься в подобных советах!

– Кэт, ты слишком много себе позволяешь! – заливаясь краской, воскликнула Елизавета.

– А ты, Бесс, приветствуешь искренность, только когда тебя это устраивает, – нахмурилась Кэт. – Если я и глажу тебя против шерсти, то для твоего же блага, радость моя. Твое окружение никогда тебе этого не скажет. Так что не вороти нос и отнесись внимательно к моим словам. И прошу тебя, будь очень осторожна во всем, что касается лорда Роберта.

Елизавета была готова рассердиться, но мысленно себя одернула. Что за детские капризы?

– Прости меня, Кэт, – сказала она, беря камер-фрау под руку. – Я знаю, что тобой движет забота о моем благе. Но я все-таки хочу услышать о своей матери. Ее опыт мог бы мне пригодиться в брачной игре, которую я веду. И речь вовсе не о Роберте Дадли.

Кэт облегченно улыбнулась:

– Да, многие думали, будто твоей матери удавалось годами держать короля на расстоянии, но это не совсем так. Ее служанка рассказывала, что поначалу Анна действительно держала короля на расстоянии. Причина была простой: она не хотела становиться королевской любовницей. Но затем король надумал на ней жениться и сам решил держаться в стороне. По правде говоря, он опасался скандала.

– Вот это мне понятно, – кивнула Елизавета. – Но как им удавалось поддерживать пламя взаимного интереса?

– Кто знает, как ведут себя мужчина и женщина, оставшись наедине.

– Может, вся причина в том, что они не торопились достичь… известного момента? – предположила Елизавета.

Ей очень хотелось, чтобы ее предположение оказалось верным.

Кэт с любопытством посмотрела на свою бывшую воспитанницу.

«Вот, значит, до чего у вас дошло», – подумала она.

Роберт принес королеве связку пожелтевших бумаг.

– Это мне достали из «мешка секретов», – пояснил он. – Так называется место, где хранятся бумаги о государственных преступлениях. Вообще-то, там черт ногу сломит, но все, о чем ты просила, мне нашли довольно быстро.

– Спасибо тебе, мои Глаза, – сказала Елизавета и выжидательно замолчала.

Эти бумаги она должна читать одна. Быстро догадавшись о ее желании, Роберт откланялся и ушел.

Елизавета развязала ленту. Она почему-то думала, что бумаг окажется больше. Скрепя сердце взяла самую верхнюю. Это был обвинительный акт. Елизавета знала, с чем столкнется, читая его, однако все равно стало не по себе. Обвинения в прелюбодеянии с несколькими мужчинами. Обвинение в кровосмесительной связи с братом. Оказывается, Анна соблазнила брата, «засунув свой язык ему в рот». Откуда обвинители это знали? Дальше шли обвинения в заговоре с целью умертвить короля. Все выглядело так, будто Анна, которая не пользовалась особым влиянием (это необходимо помнить), задумала убийство единственного человека, способного защитить ее от врагов! Абсурд! Но этот абсурд излагался во всех тошнотворных подробностях. Над подобными измышлениями можно было бы просто посмеяться, если бы они не имели столь трагических последствий. Кромвель потратил немало сил и прибегнул ко множеству ухищрений, чтобы слепить обвинение и очернить Анну.

Елизавета взяла другую бумагу – решение суда присяжных в Кенте, единогласно подтверждавших виновность королевы Анны. Такое же решение вынес и суд присяжных в Мидлсексе. Следующая бумага содержала список пэров, давших показания в суде. Среди них оказался и дед Елизаветы, герцог Уилтширский. Обвинение было принято единогласно. Он обвинял собственную дочь.

Остальные бумаги тоже не проясняли картину далеких событий. Никаких свидетельских показаний, никаких обобщающих итогов следствия. Все лежавшее перед Елизаветой ничего не говорило о виновности или невиновности ее матери.

Елизавета чувствовала, как в ней поднимаются досада и гнев. Королева не разбойник с большой дороги. Чтобы приговорить Анну к казни, требовались достаточные основания. Ее отцу наверняка предъявили весьма серьезные доказательства, раз он приказал заключить Анну в Тауэр, судить и обезглавить. Тогда где письменные свидетельства? Где факты, заставившие оба суда присяжных и пэров признать виновность Анны? Одно из двух: или самые важные бумаги затерялись, или их… уничтожили.

Очень не хотелось думать о намеренном уничтожении доказательств. Отдать такое распоряжение мог только сам король. Получается, он находился в сговоре с советниками и знал, что все дело против Анны шито белыми нитками? Разум Елизаветы отказывался принимать столь чудовищный вывод. Но какие еще причины могли толкнуть отца на заметание следов? Елизавета уже догадывалась. Надо смотреть правде в лицо. Свидетельства против ее матери могли быть настолько скандальными, что ради сохранения чести короля их решили уничтожить.

Елизавета позвала Кэт Эшли и кивком указала на бумаги.

– Кэт, ты всегда говорила, что моя мать была невиновна. Тогда почему я здесь не нахожу подтверждений? Кстати, доказательств ее вины тоже нет.

– Храни тебя Господь, Бесс! Ну зачем ты решила копаться во всем этом? – Не переставая качать головой, Кэт просматривала бумаги. – Почему ты сомневаешься в моих словах? Твоя мать была невиновна.

– Но откуда ты это знаешь? Чем можешь доказать?

– Часть обвинений была заведомо ложной. Тогда поговаривали – разумеется, тайком, – что от Анны просто решили избавиться. Получалось, она прелюбодействовала, едва оправившись после родов. Женщина, которая только что родила, меньше всего думает о телесных утехах. Многие и с законными мужьями не хотят ложиться, а тут – прелюбодеяние!..

– Но кому понадобилось избавляться от моей матери?

– Кромвелю, кому же еще. Он очень торопился. Если бы он не сковырнул Анну, она бы сковырнула его. Во всяком случае, так говорили. Правильнее сказать, шептались. Твою мать обвиняли во многих прелюбодеяниях. Некоторые из них нелепы хотя бы потому, что королева в те дни находилась совсем в других местах. Об этом я тоже слышала. Скажу больше: кроме твоей матери, не осудили ни одной женщины. А ведь чтобы устраивать тайные встречи с любовниками, требовались помощницы. Хотя бы одна. Но не тронули никого из ее фрейлин. Анна была достойной женщиной и умом не обижена и потому никогда не стала бы позорить себя и короля любовными похождениями.

Елизавета вытерла навернувшиеся слезы.

– Спасибо тебе, Кэт. Хоть в одном ты меня успокоила, – сказала она, но тут же задала новый вопрос: – А мой отец? Неужели и он участвовал в заговоре против Анны?

– Это целиком была затея Томаса Кромвеля. Катерина Парр, да упокоит Господь ее душу, однажды рассказала мне про разговор с господином Шапюи, тогдашним испанским послом в Англии. Он поведал про свою встречу с Кромвелем. Говорили они с глазу на глаз, и Кромвель признался, что самолично задумал и осуществил заговор против королевы Анны. Боялся Кромвель твоей матери. Умен был изрядно, вот уж чего у него не отнимешь. Но ум имел дьявольского свойства: мог убедить короля, что черное – это белое. Уж не знаю, какие доказательства Кромвель представил твоему отцу, но об их убедительности он позаботился. Можешь не сомневаться. И то, что они пропали, меня не удивляет. Предвидел, бестия, что в будущем могут взяться за перепроверку дела Анны.

Елизавете полегчало. Помимо облегчения, ею владели и другие чувства. Теперь королева не сомневалась в полной невиновности своей матери. Огорчало лишь то, что доказать этого она не сможет. Анна пала жертвой отвратительного заговора, не совершив ни одного приписываемого ей преступления. Какие чувства испытывала ее мать в последние дни жизни? Каково ожидать казни, зная, что ты ни в чем не виновата?

Стол вместе с лежащими на нем отвратительными бумагами утратил резкость очертаний. Елизавета больше не могла сдерживать слезы, и Кэт прибегла к старому, испытанному способу: дала выплакаться у себя на груди.

В открытое окно общей приемной дул теплый летний ветерок. Остальные окна затеняли спущенные жалюзи. Невдалеке катила свои воды Темза. Над королевским троном, как всегда, был распростерт балдахин с государственным гербом. Елизавета смеялась, слушая Роберта, а тот, наклонившись к ее уху, нашептывал что-то явно фривольное. С некоторых пор они любезничали открыто, что доставляло большое удовольствие придворным сплетникам и приводило в ярость Сесила. Елизавету это не волновало: пусть Сесил кипятится. Она вовсю наслаждалась флиртом с Робертом и его ухаживаниями, играя в увлекательную игру, где сама устанавливала правила, а ее замечательный партнер лишь подчинялся. Конечно, не все было просто и безоблачно, однако Елизавета предпочитала жить сегодняшним днем, дорожа каждым мгновением, проведенным с Робертом, и испытывая приятное замирание во всем теле. А будущее само о себе позаботится.

Лицо королевы изменилось, когда в приемной появился человек в черном. Елизавета выпрямилась. Роберт поспешно отошел. Человек приблизился к трону и отвесил поклон.

Чего ждать от этого визита?

– Ваше величество, я прибыл с печальной вестью, – произнес посол с приятным французским акцентом. – Мой государь король Генрих Второй… скончался. Во время турнира с ним произошел несчастный случай – в глаз ему попало копье. Ни врачи, ни наши молитвы не смогли спасти короля.

– Да упокоит Господь его душу, – благочестиво произнесла Елизавета.

Конец Генриха, несомненно, был ужасен, однако внутри она испытала облегчение. Отныне этот коварный, ненасытный правитель больше не будет представлять для нее угрозы.

– Страшно подумать, сколь ужасны были его страдания, – тем же тоном продолжала Елизавета. – Я немедленно напишу королеве Катерине и выражу ей свои глубочайшие соболезнования.

Судя по отзывам разных людей, Генрих Второй постоянно изменял своей унылой, безвкусно одевающейся жене, что не мешало ей постоянно ходить беременной. Свое вдовство она наверняка восприняла как благо.

– Благодарю, ваше величество. – Посол снова поклонился. – Я прибыл, чтобы также сообщить о вступлении на престол самого христианского из королей – Франциска Второго.

Болезненного прыщавого подростка, такого же унылого, как его мать. Елизавета слышала, что мальчишка еще слишком мал и слаб. Можно биться об заклад на любую сумму: став регентшей, Екатерина Медичи возьмет власть в свои руки.

– Мы обязательно напишем его величеству и поздравим со вступлением на престол, – с придворным изяществом произнесла Елизавета.

Днем собрался Тайный совет, где уже не было ни любезных улыбок, ни учтивых слов.

– Вы и без меня понимаете, что теперь Мария Стюарт становится королевой Франции, – бушевала Елизавета. – Конечно, ее аппетиты простираются и на Англию. Тем более католики считают ее притязания на английский трон вполне законными. Генрих Второй формально провозгласил ее королевой Англии, но он всегда оставался реалистом и не стал бы нарушать условия мирного договора с нами. А вот королева Екатерина представляет для нас опасность. Любви ко мне она никогда не питала. Добавьте к этому власть, какой она нынче обладает при французском дворе. Если Екатерина заключит союз с дядьями Марии – могущественными Гизами, – они вполне могут попытаться меня свергнуть.

– Это не единственная угроза, – заговорил Сесил. – Мать Марии до сих пор остается регентшей Шотландии. Местные лорды-протестанты ее на дух не переносят, поскольку она католичка. Мы, разумеется, поддерживаем их стремление самостоятельно править Шотландией и вырваться из пут католицизма, но что будет, если две регентши объединят усилия против нас и зададутся целью возвести Марию Стюарт на английский престол? Их шансы на успех весьма высоки. Это превратило бы Англию в придаток Франции и навсегда похоронило бы мечты шотландских протестантов о самостоятельности.

– Мы должны нанести Франции удар, которого она никак не ждет, – выпалила быстро соображающая Елизавета. – Это означает, что я должна выбрать себе мужа, который доставит французам немало хлопот!

Двадцать пар удивленных мужских глаз уставились на Елизавету. Сесил даже вытянулся на стуле, будто пес, ожидавший сочную косточку.

– У вашего величества уже есть кто-то на примете? – не особо скрывая волнение, спросил Сесил.

– Есть. Герцог Арранский. Он шотландец. Протестант. Пока у Марии Стюарт не родился наследник, он является ее преемником. Имя герцога уже упоминалось в ряду претендентов на мою руку. Можно не сомневаться, что шотландские лорды обрадуются и горячо поддержат его кандидатуру. Мы оба приверженцы истинной религии, и брак между герцогом и мною объединил бы Англию и Шотландию крепче, чем когда-либо прежде.

– И если, не приведи господь, с Марией Стюарт что-то случится, – подхватил Сесил, отчаянно стараясь сохранять бесстрастное выражение лица, – ваше величество взойдет и на шотландский трон.

– Совершенно верно, – ослепительно улыбнулась Елизавета. – Уильям, мы с тобой воистину едины в духе. При моей поддержке шотландские лорды быстро свергнут королеву-регентшу. Я постоянно слышу, что Марию Стюарт не привлекает управление Шотландией и она готова передать бразды правления в другие руки. Она же выросла во Франции и всегда мечтала быть французской королевой. Еще я слышала, что она обожает дорогие наряды и музыку. Шотландия ей явно не по вкусу.

– Целиком с вами согласен, ваше величество, – поддержал Бэкон. – Правительница Шотландии из нее никудышная. Она почти не знает этой страны. Варварское государство, которое не идет ни в какое сравнение с Францией.

– Однако не стоит забывать, что Мария Стюарт хочет быть королевой Англии, – сказал Сесил. – Судя по всему, это главная цель ее жизни. Шотландия для нее не настолько важна.

– И опять ты прав, мой Дух, – согласилась Елизавета, улыбаясь новому имени, придуманному ею для Сесила. – Но мы покажем ей, что моя корона не для ее головы. Я приглашу Аррана в Англию.

Елизавета предвидела, как воспримет новость Роберт. Как обиженный ребенок, которому прежде доставалось все внимание. Нужно убедить его, что Арран – ее очередной дипломатический ход. Стрела, направленная в сердце ее врагов. Но Елизавета была не прочь пофлиртовать с герцогом хотя бы ради того, чтобы позлить эту пустоголовую Марию Стюарт.

В кабинет, где заседал Тайный совет, вошел секретарь и подал Елизавете письмо. Прочитав его, королева улыбнулась. Оказывается, ее возможности пофлиртовать расширились.

– Должна вам сообщить, мои лорды, что шведский принц Эрик не поверил письменного отказу. Он прибудет собственной персоной, чтобы ухаживать за мной!

– Пусти кота в голубятню, – проворчал герцог Сассекский.

– Эрик – протестант, и это делает его достойным кандидатом. – Про себя Елизавета думала о том, сколько дополнительных причин для ревности получит Роберт. – Я буду рада поднять ему настроение. («Все остальное у него поднимется без меня», – подумала она.) Но в чем мы нуждаемся острее всего, так это в союзе с императором и королем Филиппом против Франции. Любезные лорды, я намерена очаровывать Аррана, что в немалой степени ублажит шотландцев и разозлит одну итальянскую синьору во Франции. А перед Эриком я буду разыгрывать очаровательную деву. Но прежде всего я намерена повидать барона Брейнера и сообщить ему, что вновь начинаю задумываться о браке с эрцгерцогом Карлом.

Это было ее первое королевское лето. Елизавета охотилась, пировала, танцевала. Двор пустился в странствия, чтобы королева смогла лучше познакомиться со своими подданными, а подданные удостоились бы чести лицезреть королеву. Помимо этой благородной задачи, существовала и другая, чисто практическая: сэкономить деньги государственной казны, поскольку королева и двор останавливались во дворцах и домах английской знати и хозяева брали все расходы на себя. Июль и август были для Елизаветы просто сказочными месяцами. Вместе с многочисленными придворными она перемещалась из Эльтамского дворца в Дартфордский, оттуда – в Кобэм и Нонсач. Как и зимой, когда она ехала в Лондон, люди выстраивались вдоль дорог, приветствовали королеву, посылали ей свои благословения и вручали скромные, но трогательные подарки.

Естественно, что лорд Роберт, будучи королевским шталмейстером, постоянно сопровождал королеву. В путешествиях он ехал позади нее, а иногда и рядом, немало раздражая этим Сесила и других советников. Роберт сопровождал королеву не только во время поездок. Он следовал за нею повсюду или находился поблизости. Со стороны могло показаться, что он уже ощущает себя королем. Его наряды становились все более дорогими и впечатляющими. Почти все они были украшены драгоценными камнями. Порою Роберт напоминал раздувшегося от самодовольства индюка. Его римский нос всегда был горделиво поднят. Елизавета любовалась им, не в силах отвести глаз. Вот уж кто настоящий принц: смелый, заботливый, постоянно умеющий чем-то удивить. В те дни она все реже вспоминала казненного Сеймура. Казалось, что давнишняя душевная рана начала затягиваться. Елизавета по-настоящему любила Робина, и ее не волновало, как к этому относятся другие. Если во время обеда ей хотелось, чтобы он гладил ее руки под столом, если она ласково проводила по его щеке или даже целовала в губы, это касалось только их с Робертом и больше никого. Она была королевой, и никто не смел ее упрекнуть.

Поздно вечером Елизавета звала Роберта в свои покои. Иногда прямо в спальню, если временное пристанище не было достаточно просторным. Отсылала фрейлин и запирала дверь изнутри, говоря, что она и лорд Роберт будут обсуждать важные государственные дела. Даже государственные тайны! Очень скоро «обсуждение» заканчивалось постелью, где они сплетались в жарких объятиях.

Выражаясь словами Кэт, Елизавета позволяла себе все больше и больше вольностей. Она разрешила Роберту трогать свои груди, что буквально свело его с ума. Он мог беспрепятственно дотрагиваться до ее длинных стройных ног. Его чувственные пальцы любили скользить по ее ногам, обтянутым новомодными шелковыми чулками, к которым она питала слабость. Иногда Елизавета даже позволяла Роберту брать ее руку и класть туда, куда ему хотелось, но лишь поверх гульфика. Заходить дальше она не решалась. Все это было так чудесно, так волнующе. Сама обстановка тайных свиданий действовала не хуже восточных пряностей. Больше всего Елизавете нравилось смотреть, как Роберт теряет самообладание. Это льстило ей и приятно возбуждало. Ей нравилось повелевать мужчиной через страсть.

– Ты меня убиваешь, – со стоном признался Роберт в одну из особо страстных ночей.

Он лежал на спине и тяжело дышал и, чувствовалось, находился на пределе. Струившийся сквозь опущенные жалюзи лунный свет озарял его благородный профиль.

– Ну почему я не могу обладать тобою?

– Ты сам прекрасно знаешь почему.

Приподнявшись на локте, Елизавета нежно поцеловала его в щеку.

– Послушай меня, Бесс! – прорычал Роберт, хватая ее за руку. – Я готов стать твоим мужем. Тебе нечего со мной бояться. Неужели ты этого не видишь?

– Пока ты женат, я вижу лишь скандал, который может разразиться, – довольно резко ответила она.

– Но ждать осталось совсем недолго, а потом я буду свободен.

Елизавету вдруг прошиб озноб.

– Неужели ты так спокойно говоришь о смерти женщины, которую когда-то любил? – шепотом спросила она.

– Нет, конечно. Пусть у меня нет к Эми прежних чувств, я сочувствую ее состоянию. И вовсе не желаю ее смерти. Каждый раз, когда я вижу ее больной и испуганной, это становится для меня пыткой. Я понимаю, что ничем не могу ей помочь. Но человеку нужны утешения. Я не могу страдать с ней за компанию, поскольку это тоже ничего не даст. Бесс, я никогда не любил Эми так, как люблю тебя. Мы с тобой – родственные души. Между нами много общего. Настанет день, когда я вновь буду свободен и смогу жениться.

– Нельзя, чтобы кто-то узнал, что я обдумываю брак с женатым мужчиной, – сказала Елизавета.

– Хотя бы дай мне повод надеяться.

Елизавета молчала.

– Если не можешь мне отдаться, хотя бы назначь меня на высокую государственную должность, – завел старую песню Роберт. – Твои советники меня ненавидят. Они завидуют мне и презирают. Двор полон разговоров о том, что я выходец из семьи предателей, покушавшихся на законную власть. Это я-то, который всегда был верен английской короне. Сесил трудится не покладая рук, чтобы устроить твой брак с эрцгерцогом. Но им движет не столько это, сколько желание меня позлить.

– Роберт, ну почему тебе вечно мало? – не выдержала Елизавета. – Ты пользуешься влиянием, какого нет и у Сесила. Когда хотят получить у меня аудиенцию, обращаются к тебе. И я знаю, ты отнюдь не бескорыстно помогаешь просителям. Сесил говорит, ты делаешь все, что в твоих силах, чтобы замедлить или расстроить мои переговоры о браке.

– Ты никак меня обвиняешь? – Ее слова заставили вспыхнуть и Роберта. – Мне ненавистна даже мысль о твоем браке с католиком. Подобные чувства возникают у каждого настоящего англичанина! И если ты согласишься выйти за одного из этих смазливых принцев, мне конец.

– Я не говорила, что собираюсь выйти за кого-то из них.

– Но ты не сказала и что выберешь меня! Бесс, ты же меня любишь. Ты часто говорила мне об этом. И ты хочешь меня, невзирая на все твои слова. Ты нуждаешься во мне.

– Я не нуждаюсь ни в одном мужчине! – сердито возразила Елизавета. Она встала и расправила платье. – А сейчас я нуждаюсь в крепком сне. Одна. Спокойной ночи, Робин!

Дворец Нонсач задумывался отцом Елизаветы как охотничий замок и был построен в итальянском стиле. Герцог Арандельский устроил королеве и ее двору пышную встречу. Для нее были приготовлены просторные комнаты, где уже висели шпалеры и стояла мебель, привезенная по настоянию Елизаветы из Хэмптона. Герцог закатил пир с таким немыслимым количеством блюд, что королева улеглась спать лишь в три часа ночи. В последующие дни ее ждали маскарады, балы и охоты. Естественно, герцог Арандельский стремился постоянно находиться возле нее: разодетый, унизанный перстнями, делающий свои нелепые комплименты и еще более нелепые признания в любви. Елизавета выдерживала все это терпеливо и с чувством юмора. На прощание герцог вручил ей потрясающе красивый набор серебряных тарелок.

«Дорого же я заплатила за твои тарелочки», – подумала она.

Пикеринг, который пользовался любой возможностью, чтобы напомнить Елизавете о себе, тоже считал, что герцог утомил королеву своим душным вниманием. Себя же он считал утонченным и галантным. Чтобы не обижать старого друга, Елизавета согласилась прогуляться с ним, и… конечно же, они наткнулись на Роберта. Лицо у шталмейстера было чернее тучи. Елизавета весело улыбнулась Роберту и пошла дальше под руку с Пикерингом.

Труднее было с Кэт. Той очень не нравились «вольности», допускаемые Елизаветой. До сих пор удавалось избегать столкновений с бывшей гувернанткой. Не хотелось напоминать Кэт, что теперь она королева и находится выше чьих-либо осуждений. Как-то утром, когда Елизавета встала и собиралась покинуть спальню, туда вдруг зашла Кэт и, кряхтя, плюхнулась на колени.

– Госпожа моя! Моя дорогая Бесс. Умоляю тебя: ради бога, выйди ты замуж и положи конец этим гнусным слухам о тебе и лорде Роберте. – Голос пожилой женщины не позволял сомневаться в ее искренности. – Это в твоих же интересах. А то вокруг столько злословят о твоем поведении.

Глаза Елизаветы вспыхнули. Она не потерпит подобных речей даже от дорогого ей человека.

– Если я и оказывала знаки внимания лорду Роберту, он это заслужил благородством своей натуры и своими поступками. Я просто в толк не возьму: как может кто-то возражать против нашей дружбы? И уж меньше всего я ждала подобных речей от тебя. Меня повсюду сопровождают фрейлины и придворные дамы…

Елизавета осеклась, увидев, что Кэт кусает губы.

– Не повсюду, – вздохнула камер-фрау.

– Если они не рядом, то поблизости, – возражала Елизавета, чувствуя, что краснеет. Она не хотела уступать Кэт. – Если бы между мною и лордом Робертом произошло что-то предосудительное, они бы первыми об этом узнали.

Разговор начинал ее сердить.

– Вот что я тебе скажу, Кэт. Если бы у меня имелись склонности к неправедной жизни, если бы я находила в этом удовольствие, никто не посмел бы ставить мне запреты. Даже ты. Но я знаю: Бог никогда не допустит, чтобы я пала столь низко, и этого никто не увидит.

Кэт переживала так, словно перед ней стояла беспутная дочь. Она заламывала руки, готовая расплакаться:

– Бесс, но эти слухи губительны для тебя. Если я позволяю себе говорить подобное, то лишь из любви к тебе. Ты ведь не захочешь оттолкнуть от себя народ. Особенно после такого блистательного начала, когда ты видела в их глазах искреннее восхищение тобой. А при дворе уже складываются две партии: одна надеется получить выгоду, поддерживая лорда Роберта, другая настроена против него. Неужели ты желаешь, чтобы твой двор, а за ним и королевство разделились?

Елизавета пожала плечами, едва сдерживая свое нетерпение:

– Кэт, твоя преданность мне выше всяких похвал. Что же касается замужества, я не могу решиться на такой шаг, не взвесив тщательно все «за» и «против». Иначе я была бы не королева, а дурочка!

– Тогда не следует ли тебе отдалиться от лорда Роберта и дать надлежащий ход переговорам?

– Кэт, ты говоришь мне очень дерзкие вещи. А ведь ты мне не мать.

Эти слова вырвались у Елизаветы сами собой. Она вдруг почувствовала, что сама готова заплакать. Если бы Анна была сейчас жива, если бы могла она утешить и дать настоящий материнский совет. Но отдалиться от Роберта? Он был ее радостью, утешением, островком в бурном море постоянно меняющихся союзов.

– Кэт, не бей меня так больно. Ты заменила мне мать. Ты была рядом в самые мрачные минуты моей жизни. Да, мне необходимо постоянно видеться с Робином. Постарайся понять, почему я это делаю. В мире, где я живу, столько горя и страданий и так мало радости.

– Успокойся, мой ягненочек, – заворковала Кэт, поднимаясь с колен и торопясь обнять Елизавету. – Прости, если сказала тебе что-то обидное. О каком горе и страданиях ты говорила?

Елизавета вздрогнула. Такое случалось и прежде, и как раз сейчас она вдруг почувствовала себя подавленной и одинокой.

– Многие мечтают быть королем или королевой. Но смотреть на тех, кто носит корону, куда легче и безопаснее, чем носить ее самому. Только дураки усматривают в этом удовольствие! У меня полным-полно врагов, и многие из них улыбаются мне и говорят любезности. Моя корона не только привилегия, но и тяжелая ноша. Вокруг достаточно тех, кто хоть сегодня сбросил бы меня с трона, если бы смог. Достаточно и тех, кто стремится помыкать мною. Есть одна причина, почему я не решаюсь выйти замуж и почему лишаю себя покоя, который, как говорят, женщина обретает в браке. Я отличаюсь от других женщин. Я королева и королевой намерена оставаться.

Выплеск эмоций принес облегчение. Елизавета снова почувствовала себя собранной, сильной, уверенной в избранном пути. Да, у нее бывают моменты слабости, когда начинает казаться, что возможен какой-то другой путь.

– Дорогая моя, я просто тебя умоляю: будь осторожна, – заклинала Кэт. – Не далее как вчера барон Брейнер пытался выведать у твоих фрейлин, часто ли ты бываешь наедине с лордом Робертом. Естественно, они клялись и божились, что ты всегда помнишь о чести королевы, но барон усматривает лорда Роберта как угрозу его усилиям сосватать тебе эрцгерцога. А мы с тобой, Бесс, отлично знаем, как часто ты уединяешься с ним.

Елизавета пристально посмотрела ей в глаза:

– Я уединяюсь с Сесилом, с Бэконом, Сассексом и другими, однако почему-то никто не обвиняет меня в прелюбодеяниях с ними.

Она даже захихикала, представив себе добропорядочного семьянина Сесила, кувыркающегося с ней в постели.

– А насчет барона Брейнера ты, Кэт, не беспокойся. Он и меня спрашивал про лорда Роберта. Спросил напрямую, люблю ли я его. Я ответила барону, что предельно загружена государственными делами и королевскими обязанностями и у меня просто нет времени на любовь.

Успокоившаяся Кэт ушла. Елизавета слукавила: в действительности она почти ни о чем другом не думала.

Пришло известие, что принц Эрик отплыл в Англию, полный решимости очаровать королеву, однако не утихавшие на море бури заставили его вернуться в Швецию.

– Хвала Господу, оберегающему меня, – объявила Елизавета своим советникам. – Бог не хочет, чтобы я выходила замуж.

– Ваше величество, у меня голова кружится от подсчета числа ваших претендентов, – с заметным раздражением произнес Сесил. – Могу ли я смиренно просить вас, чтобы вы подумали о нуждах королевства и остановили свой выбор на одном из них?

– Дорогой Дух, Господь подал мне знак, – с пафосом сказала Елизавета. – И пусть тебя не страшит, что я могу забыть о нуждах королевства. Об этом я помню всегда.

Однако Эрик не усмотрел в буре перст Божий. Он предпринял вторую попытку отправиться в Англию, и снова буря, потрепав корабль, погнала судно к шведским берегам. Вскоре от него пришло письмо, непостижимым образом добравшееся до Англии. Прочитав послание, Елизавета скривила губы:

– Принц Эрик пишет, что злая судьба не позволила ему приплыть ко мне по морю и завоевать мое сердце. Но он намерен при первой же возможности пробиться через вражеские земли, явиться в Лондон и признаться мне в своей вечной любви. – Она оглядела советников. – Похоже, что сейчас принца удерживают дома не столько вражеские армии, сколько дела его государства. Он не может приехать, но отсылает сюда своего брата в надежде получить желаемый ответ.

Через несколько часов Сесил сообщил Елизавете, что в Лондон тайком приехал герцог Арранский.

– Я разместил его в своем виндзорском доме. Нельзя, чтобы при дворе он затерялся в толпе претендентов и обнадеженных посланников. Полагаю, вам стоит встретиться с ним наедине. Герцог не слишком любит шумные беседы ни о чем.

Сесил был прав. Ее двор становился слишком… перенаселенным. Впору уподобляться султану и заводить гарем!

Через пару дней Аррана тайно привезли на встречу с королевой. Герцог оказался человеком вполне заурядной внешности, без придворного лоска. Было трудно поверить, что французы усматривали в этом леноватом экземпляре угрозу Марии Стюарт. Пожалуй, более неудачный претендент на руку королевы Елизаветы еще не попадался. Тем не менее она не собиралась его отталкивать. Никогда не знаешь, кто и когда пригодится тебе ради интересов государства.

Они говорили (если это можно было назвать разговором) об опасностях, исходящих от Шотландии и Франции. Арран слушал вполуха. Похоже, его больше занимала пчела, жужжавшая возле окна. Елизавета предприняла новую попытку вернуть его в русло политики.

– Господин Арран, это угроза не только для Англии. Это угроза всему протестантскому миру, и мы должны быть готовы ее отразить.

Пчела жужжала. Арран неохотно оторвался от созерцания ее пируэтов и кивнул:

– Я в полном распоряжении вашей светлости.

Никак она ослышалась? Он назвал ее «ваша светлость»? Очень хотелось напомнить, кто она такая, но Елизавета заставила себя сдержаться.

– Вам необходимо вернуться в Шотландию и возглавить сопротивление лордов-протестантов правлению королевы-регентши. – Елизавета пыталась хоть на чем-то сосредоточить его внимание. – Они с нетерпением ждут вашего возвращения. Совместными усилиями мы можем свергнуть власть католиков в Шотландии и разрушить их союз с французами. С вами поедет Томас Рэндольф, мое доверенное лицо.

Сопровождающий был как нельзя кстати, иначе герцог мог заблудиться и поехать совсем в другом направлении.

Арран поклонился и поцеловал ей руку.

– Постойте, а как же мое предложение? – вдруг спросил он, будто во время их разговора находился в другом месте.

– Об этом мы поговорим позже, – твердо, но с ослепительной улыбкой ответила Елизавета.

Похоже, этот дурень не в ладах с головой. Пусть Рэндольф зажмет его в угол и простыми, односложными словами объяснит, чту ей надобно от него. Затем оставалось молить Бога, чтобы герцог все это уразумел и смог осуществить ее замысел. Однако после встречи с ним Елизавета сильно в этом сомневалась. Ни о каком браке с Арраном не могло быть и речи. Ей хватило пяти минут разговора, чтобы вычеркнуть его из числа претендентов.

– Ты фальшивишь! – упрекнула его Елизавета.

– Нет, это твои уши искаженно воспринимают звуки! – парировал Роберт.

Елизавета выхватила у него гитерну[1] и стала наигрывать мелодию, наслаждаясь красотой инструмента и изяществом его линий. Звук у этой гитерны оказался просто божественным. Роберт признал свою неправоту. Как и все в ее роду, Елизавета была наделена тонким музыкальным слухом.

– Браво! – зааплодировал Роберт.

Они сидели в галерее Виндзорского замка на диванчике возле окна. С утра они замечательно поохотились, затем отлично подкрепились и отдохнули. Теперь можно было и помузицировать. Придворные слушали их музыку, держась на подобающем расстоянии.

Елизавета принялась наигрывать веселую куранту, но вдруг оборвала игру, заметив приближающегося Сесила. В отличие от цветастых нарядов ее придворных, государственный секретарь не изменял своей привычке одеваться строго.

– Ваше величество, мне необходимо с вами поговорить, – произнес Сесил, удостоив Роберта едва заметным кивком.

– Уильям, это срочно? – поморщилась Елизавета.

– Думаю, что так, ваше величество.

– Идем.

Елизавета нехотя поднялась и прошла в комнату, где собирался Тайный совет.

– В чем дело, мой Дух?

Сесил откашлялся.

– Ваше величество, я вынужден вам это сказать. Слухи о вас и лорде Роберте зашли слишком далеко. Этот отчет получен мною сегодня. Двор вовсю обсуждает новость, будто вы беременны от него.

Сесил подал ей бумагу.

Елизавета громко рассмеялась:

– Уильям, мы с тобой оба знаем: это чья-то нелепая шутка или досужий вымысел! Тебе известно мое намерение жить и умереть, оставаясь девственницей.

– Я знаю лишь то, о чем ваше величество мне рассказывает, – сухо ответил Сесил. – Еще мне известно о вашей привычке часто менять свои решения. Ваше величество, умоляю вас быть более осмотрительной в ваших встречах с лордом Робертом. При нашем дворе находится дюжина посланников, и каждый надеется, что вы остановите выбор на его господине. Вы сейчас в выгодном положении. Европейские принцы стоят в очередь, чтобы предложить вам свою руку. Пока они живут надеждами, их отношение к Англии останется дружественным. Но насколько хватит их терпения, знает только Бог. Я же не имею об этом ни малейшего представления.

– Уильям, зато ты имеешь представление о моих намерениях. Пусть ждут. Будем кормить их сладкими обещаниями.

– Ваше величество, их головы, как и моя, идут кругом от вашей переменчивости. То вы готовы принять предложение эрцгерцога, а на следующий день вдруг охладеваете к нему. Подобное можно сказать о каждом из ваших претендентов, даже о таких глупцах, как герцог Арандельский и Пикеринг.

– Их я полностью отвергла. Не могла больше видеть, как они увиваются за мной.

– Небеса благодарят вас хотя бы за этот малый шаг, – вздохнул Сесил. – Но меня буквально ошеломили слова епископа де Квадры. Оказывается, вы не раз говорили ему, что жаждете сделаться монахиней и проводить все свое время, молясь в келье.

– Ну, подразнила я немного этого испанца, – призналась Елизавета.

– Боюсь, он не оценил вашего остроумия. Особенно в подобных вопросах. И потом, горячее желание стать монахиней как-то не вяжется с вашим повышенным вниманием к лорду Роберту. Ваше величество, меня страшит, что эти новые слухи могут подорвать вашу репутацию. Умоляю, не давайте вашим врагам повода для сплетен.

– Уверяю тебя, мой бдительный Дух, повода для сплетен такого рода не было и нет. Неужели ты думаешь, что я настолько глупа?

– Нет, ваше величество. Глупой вас не считает никто. Просто люди думают, что вы забыли об осторожности. Де Квадра же решил, что все ваши разговоры о замужестве лживы. Он думает, будто вы просто тешите собственное самолюбие, а с эрцгерцогом обращаетесь как с игрушкой.

– Что за чертовщина! – не выдержала Елизавета. – Я отучу его говорить в таком тоне обо мне! Покажу ему, что совершенно честна в своих замыслах.

– А лорд Роберт? – спросил Сесил, подавляя улыбку. – Вы будете более осмотрительны с ним?

Ответом была невинная улыбка Елизаветы.

Слова Сесила привели ее в скверное расположение духа. Как осмелился епископ де Квадра говорить о ней подобные гнусности? Она обязательно докажет этому испанцу, что не ведет с ним никаких игр, а заодно заставит его заплатить за грубые слова. Оставалось лишь найти способ.

Елизавета мысленно перебрала, кто мог бы помочь ей в этом, и остановилась на Мэри Сидни, сестре Роберта. Если Кейт Ноллис была самой любимой фрейлиной королевы, то на втором месте стояла, конечно же, Мэри. Достаточно сказать, что юный король Эдуард умирал на руках Гарри – мужа Мэри. Чета Сидни принадлежала к числу верных друзей Елизаветы. Темноволосая, удивительно хорошо сложенная, Мэри казалась прекрасным цветком, выросшим на благородном дереве. Ее отличали доброе сердце и чувство юмора. Но она не была бы урожденной Дадли, если бы не обладала склонностью к интригам. Вряд ли кто-то лучше справится с поручением королевы.

Елизавета послала за Мэри и изложила свой план: Мэри должна будет тайно посетить епископа де Квадру. Фрейлина удивленно вскинула брови.

– Ваше величество, вы хотите, чтобы я подпортила ему репутацию? – спросила Мэри, удивленная странным поручением.

– Ничего подобного, – усмехнулась Елизавета. – Хотя я бы не отказалась полюбоваться вытянувшейся физиономией епископа! Нет, Мэри, мой замысел куда скромнее. Я хочу оживить переговоры по поводу моего брака с эрцгерцогом Карлом. По ряду причин я не могу сказать де Квадре об этом сама.

Мэри безуспешно пыталась скрыть свое недовольство. Она наверняка надеялась, что королева выйдет за ее брата.

Чувства фрейлины Елизавету не трогали.

– Ты скажешь его превосходительству, что во дворце Нонсач был раскрыт заговор с целью отравить меня и Роберта.

– Какой ужас, ваше величество! – воскликнула испуганная Мэри. – Я об этом даже не знала.

– Не знала, потому что никакого заговора и не было, – засмеялась Елизавета. – Но когда будешь говорить с епископом, изобрази весь ужас, на какой способна. Скажи, что очень боишься за мою безопасность и горячо желаешь видеть меня замужем за эрцгерцогом, поскольку этот достойный принц способен защитить меня от врагов. Словом, ты пришла просить о возобновлении переговоров о моем браке с эрцгерцогом. То, что ты из семейства Дадли, придаст убедительности твоим словам.

– Ваше величество думает, что он меня послушает?

– Еще как. – Елизавета была очень довольна и своей уловкой, и собой. – И обязательно скажи, пусть не смущается моим явным нежеланием обсуждать этот вопрос. Дескать, у знатных английских женщин есть такой обычай: они не соглашаются до тех пор, пока их не начинают домогаться всерьез.

Мэри Сидни стало несколько не по себе от замысла Елизаветы, однако и она улыбнулась, представив грузного, добропорядочного епископа де Квадру домогающимся… согласия Елизаветы на брак с эрцгерцогом.

– Особо не увязай в разговорах с ним, – продолжала Елизавета. – Скажи, мол, королева сама начинает понимать необходимость замужества, да и советники напирают. Дескать, устали они от ее проволочек. Обязательно заверь епископа, что ты не осмелилась бы прийти к нему, если бы все это не было правдой. В случае чего намекни, что действуешь с моего согласия. То есть сама я вслух об этом не скажу, но я была бы рада видеть эрцгерцога в Англии.

– Хорошо, ваше величество. Я сегодня же вечером постараюсь увидеться с епископом, – пообещала Мэри и бесшумно выскользнула из королевских покоев.

Вернулась она ближе к полуночи вместе с Робертом. Тот многозначительно посмотрел на Елизавету. Ему не терпелось узнать, с чего это вдруг она снова затевает переговоры о браке с эрцгерцогом и почему вовлекла в интригу с де Квадрой не кого-то, а его сестру.

– Как все прошло? – стараясь не смотреть на Роберта, спросила Елизавета.

– Поначалу епископ не хотел мне верить, – призналась Мэри. – Он даже послал за Робертом.

– К счастью, Мэри перед визитом к епископу переговорила со мной и объяснила, что к чему. – Голос Роберта звучал сдержанно. – Когда за мной прислали, я пришел и подтвердил, что моя сестра говорит сущую правду. Думаю, мои слова имели некоторый вес. А сейчас, ваше величество, я прошу разрешения удалиться. День сегодня был весьма утомительным.

– Робин, успокойся. Ты же знаешь о моих играх.

– Ни о чем подобном я не знаю!

Капризный мальчишка!

– Мэри, благодарю тебя за помощь и не смею задерживать, – повернулась Елизавета к фрейлине.

Когда Мэри ушла, Елизавета обняла Роберта:

– Глаза мои, сейчас я покажу тебе свои истинные намерения. Этот маленький спектакль я устроила, чтобы проучить епископа де Квадру. Больше он не посмеет обвинять меня во лжи и непостоянстве.

– Вот оно что, – облегченно вздохнул Роберт и впервые за все это время улыбнулся. – Значит, ты не собираешься выходить за эрцгерцога?

– Ни в коем случае.

В теплые сентябрьские дни двор Елизаветы переехал во дворец Хэмптон-Корт. Каждый день она гуляла по обширным паркам, окружающим дворец. Вдоль широких дорожек красовались огороженные цветочные клумбы. На бело-зеленых (цвет Тюдоров) деревянных столбах ее приветствовали деревянные геральдические звери.

– Отец очень любил это место, – сказала она Роберту, оглядываясь на внушительное здание из красного кирпича. – Он выкупил дворец у кардинала Уолси, намереваясь перестроить и подарить моей матери. Увы, ее казнили раньше, чем закончили переделывать дворец.

– Теперь он служит великолепным памятником твоим родителям, – улыбнулся Роберт. – И правильно, что король выкупил Хэмптон-Корт у кардинала. Служителям Бога не пристало обременять себя обширными владениями.

– А я никогда не любила этот дворец, – призналась Елизавета. – Другие им восторгаются, но мне он кажется неуютным. Вдобавок именно здесь я часто простужалась. Помню, как мне пришлось здесь задержаться, когда Мария решила, что беременна, и стала готовиться к родам. Для будущего ребенка наготовили кучу приданого. Мне в Хэмптоне жилось немногим лучше, чем в Тауэре. А дальше… подошел срок рожать. Потянулись дни сверх срока, потом недели. Каких только объяснений ни выдумывали, но ребенок не появлялся. Лето выдалось невероятно душным. Дворец был переполнен людьми. Идешь по коридорам и зажимаешь нос от запаха пота и откровенной вони… Кончилось тем, что моей бедной сестрице пришлось подтвердить то, о чем мы давно догадывались: у нее была ложная беременность. Живот раздуло, но чрево оказалось пустым. Помню, с какой радостью я поспешила убраться отсюда.

– Твоя сестра была несчастной женщиной, – заметил Роберт.

– И в этом немалая доля вины короля Филиппа. И как только у Сесила и других языки поворачиваются сватать меня за чужеземных принцев? Кстати, барон Брейнер упорно добивается аудиенции, но я не желаю его видеть.

Роберт оглянулся по сторонам, убеждаясь, что фрейлины королевы достаточно далеко и не слышат их разговора.

– Бесс, куда благоразумнее выйти за соотечественника.

Елизавета наградила его удивленным взглядом.

– Я не желаю выходить ни за герцога Арандельского, ни за Пикеринга.

– Я имел в виду совсем не их.

– Робин, мне известно, кого ты имеешь в виду, и мой ответ – нет!

Она резко развернулась и пошла в сторону дворца. Роберт догнал ее, и вместе они прошли через калитку, которая вела в личные покои королевы.

– Прости меня, Бесс. Я вовсе не хотел тебя раздражать. Вырвалось… ты же знаешь мои чувства к тебе.

– Только не надо сейчас о них. Идем, мне нужно с тобой посоветоваться.

Они шли по галереям и помещениям, где блеск золота и серебра перемежался с яркими красками. Очередная галерея вывела в просторный зал, в котором одну из стен украшали инициалы Анны Болейн. Разумеется, они не бросались в глаза. Их должны были заменить на инициалы Джейн Сеймур, но почему-то не успели. Знавший, в каком месте их искать, мог и сейчас видеть буквы, дорогие сердцу Елизаветы. Над головой поднималась удивительная крыша, составленная из гнутых консольных балок. Второй такой в Англии не было. А на полу, набранном белыми и зелеными плитками, кучка придворных готовилась к маскараду. Вдоль стен, увешанных шпалерами, стояли позолоченные деревья в больших кадках. В зале имелась сцена с поворотным кругом, на которой построили зеленый холм, усыпанный бумажными маргаритками. Идеальная декорация для пасторальных представлений. На нескольких придворных даже были маскарадные костюмы. Увидев королеву, все пали на колени.

– Поднимитесь, мои дорогие! Я всего лишь прохожу мимо и ничего не желаю знать о сюрпризах, которые вы готовите мне на этом маскараде.

Повернувшись к Роберту, она пояснила:

– Они решили сделать нам с тобой приятное и представить легенду об Эндимионе. Кейт Ноллис по секрету мне все рассказала, но я должна делать вид, что ничегошеньки не знаю. Благородный охотник Эндимион – это ты. Я буду представлять Диану, богиню луны. Эндимиона усыпили с помощью чар, однако Диана пробуждает его своим поцелуем. Ею движут сострадание, милосердие и присущая богине доброта. Это первый и единственный поцелуй в ее жизни. Ни до, ни после ничьи уста не касались уст Дианы.

Елизавета озорно поглядела на Роберта и направилась к широкой лестнице, ведущей во внутренний двор.

– А ты, мои Глаза, можешь понимать эту легенду, как тебе угодно!

Через несколько дней, когда двор вернулся в Уайтхолл, епископ де Квадра попросил у королевы аудиенцию. Она немедленно приняла и встретила улыбкой.

– Ваше величество, – начал не скрывавший своей радости епископ, – я пришел поговорить о вашем предполагаемом замужестве с эрцгерцогом Карлом. Насколько я понимаю, ваше величество выделяет эрцгерцога среди остальных претендентов и готовы дать ответ.

Елизавета нахмурилась:

– Не знаю, господин епископ, чем обусловлено ваше понимание, ибо моя позиция не изменилась. Я не желаю выходить замуж ни за эрцгерцога, ни за какого-нибудь другого претендента. Даже если я вдруг изменю свое решение, мне нужно будет вначале собственными глазами взглянуть на потенциального жениха. Как можно думать о замужестве, если ты никогда не видела того, кого предлагают тебе в мужья?

Слова королевы явно удивили де Квадру, но он быстро совладал с собой:

– Хоть это и противоречит установившимся правилам, я готов пойти навстречу вашему величеству и просить императора, чтобы он позволил сыну приехать в Англию. Разумеется, инкогнито.

– Нет! – порывисто возразила Елизавета. – Его высочеству лучше вообще сюда не приезжать, поскольку я даже мысленно не могу представить себе брак с ним.

Терпение де Квадры лопнуло.

– Ваше величество, мы понапрасну тратим слова. Вы должны начать с того, чтобы признаться себе в необходимости выйти замуж. Вы уже убедились, как тяжело править в одиночку. Далее вам следует пригласить эрцгерцога в Англию. Уверяю вас, вы ничуть не поступитесь вашим королевским достоинством. Император благосклонно отнесется к приезду сына в Лондон. Он очень желал бы видеть вас своей невесткой. Император лишь просит, чтобы его сын был избавлен от унижения на публике, если ваше величество решит отвергнуть эрцгерцога.

Елизавета слушала испанца, и внутри ее поднималась ярость. Она должна? Ей следует? Да кто такой этот епископ, чтобы говорить подобные вещи королеве? Однако Елизавета не позволила гневу выплеснуться наружу.

– Я не могу пригласить эрцгерцога в Англию. Королеве, как и любой английской девушке, не пристало звать кого-либо себе в мужья. Уж лучше тысячу раз умереть. Пусть инициативу проявит сам император.

Де Квадра вдруг превратился в эдакого доброго дядюшку, увещевающего строптивую племянницу:

– Конечно, ваше величество. Я понимаю вашу девическую гордость. Думаю, мне не составить труда убедить императора, и тот сам отправит сына в Англию.

Елизавета учтиво улыбнулась:

– Вы в этом уверены? Очень любезно с вашей стороны. При таком раскладе я была бы рада встретиться с эрцгерцогом.

– Ваше величество не будут разочарованы. – Епископ торжествовал и наверняка уже видел себя в роли устроителя королевской свадьбы. – Вам предпочтительно, чтобы эрцгерцог прибыл с официальным визитом или инкогнито?

– Я подумаю об этом. А покамест не добивайтесь от меня ответа. Эрцгерцог должен поступать так, как сочтет нужным. Я не желаю быть причастна к его визиту, и он не должен думать, будто я косвенным образом приглашаю его. Помните, я для себя не принимала решения о браке с эрцгерцогом. Этого вы от меня не слышали. Я вообще не знаю, стоит ли мне выходить замуж.

Де Квадра вдруг почувствовал себя очень уставшим. Он больше не улыбался. Его мечты о королевской свадьбе быстро тускнели.

– Я буду просить императора, чтобы он незамедлительно отправил сына в Англию.

– Очень надеюсь, что твои нынешние покои тебя вполне устраивают, – сказала Роберту Елизавета.

Их разговор происходил вечером того же дня, через несколько часов после аудиенции де Квадры. Оба ужинали в личных покоях королевы под свирепым взглядом Генриха Восьмого в присутствии нескольких фрейлин и коленопреклоненных слуг. Расположившаяся в углу Мэри Сидни услаждала слух королевы игрой на лютне. Большое блюдо было полно любимых пирожных Елизаветы. Три она уже проглотила.

– Вполне, Бесс. Единственный их недочет – сыровато. Но тут ничего не поделаешь. Даже королева не может отодвинуть Темзу подальше, – улыбнулся Роберт.

– Говоришь, сыровато? – Она встала из-за стола. – Идем, я хочу в этом убедиться.

Они прошли через анфиладу небольших комнат и вышли в коридорчик. Елизавета толкнула дверь в покои Роберта.

– Робин, Уайтхолл уже довольно стар и ветшает на глазах. Темзу я действительно отодвинуть не могу. Зато я могу кое-что другое. Ты еще не забыл про эту дверь и куда она ведет? – спросила Елизавета и покраснела.

У Роберта перехватило дыхание.

– Бесс, ты хочешь сказать… Ты наконец…

В нем мгновенно вспыхнуло желание.

– Я лишь хочу сказать, что после полуночи ты можешь меня навестить.

От соблазнительной улыбки Елизаветы у него закружилась голова.

Все оставшееся время Роберт убеждал себя не обольщаться, но ничего не мог с собой поделать. Вряд ли она стала бы говорить просто так. Значит, и она тоже… Роберт забыл про дела, которыми намеревался заняться вечером. Он думал только о будущем свидании. Боже, как сильно он ее хотел!

К полуночи дворец затих. Единственными звуками были переклички караульных да шум весел запоздалого лодочника. Роберт встал с постели, надел ночную рубашку и ярко-красный бархатный халат. Тихо ступая босыми ногами, он подошел к заветной угловой двери, толкнул ее. О чудо! Дверь открылась, и глазам Роберта предстало восхитительное зрелище.

Елизавета полулежала с книгой в руках среди множества подушек. Шелковые простыни, бархатное одеяло, расшитое золотом и серебром, балдахин в восточном стиле из расписного шелка. Кровать была сделана из разных пород дерева, умело подобранных по цвету. Рядом, на столике, инкрустированном серебром, горели две свечи. Чуть поодаль – на двух изящных комодах – еще несколько. Их свет красиво отражался на позолоченном потолочном карнизе. Спальня королевы имела всего одно окошко, тоже выходившее на реку. Койка дежурной фрейлины пустовала. Они с Елизаветой были одни.

Королева подняла глаза от книги. Удивления в них Роберт не заметил. Она ждала его прихода. На ней была ночная сорочка из тонкого батиста, расшитая серебром. Длинные рыжие волосы красивыми волнами струились по плечам. Пламя свечей делало их почти золотыми. Распущенные волосы немного сглаживали черты узкого, заостренного лица Елизаветы. И это изумительное зрелище видел только он, Роберт.

– Я так и думала, что ты придешь. – Королева отложила книгу.

Одним прыжком Роберт очутился возле постели и крепко обнял Елизавету.

– Как давно я мечтал об этом моменте, – прошептал он, целуя ее волосы, шею, постепенно приближаясь к ее губам.

Поначалу Елизавета отвечала с такой же страстью, но чем смелее становились его руки, тем сдержаннее были ее ответы.

– Робин, не проси от меня слишком много, – наконец вздохнула она. – Я хочу быть рядом с тобой, но пусть события развиваются без спешки. Ты сам знаешь, как опасен скандал для моей репутации. Есть ведь немало наслаждений, которые влюбленные могут доставить друг другу и не переступая черту. Ты согласен?

– Я готов тебе их показать! – прошептал Роберт.

Его желание было настолько велико, что он соглашался на все, что предлагала Елизавета.

Естественно, она не позволила ему переступить роковую черту. На следующее утро, нежась в ванне с пахучими травами, королева радовалась своей осторожности. Но она знала, что память об этих прекрасных часах счастья, которые они вырывали у жизни, навсегда останется с ней. Невозможно узнать человека, пока не окажешься с ним в одной постели и не увидишь самые скрытые его порывы и побуждения. Теперь Елизавета полностью узнала Роберта и убедилась, что ему можно доверять. Он полностью, бесповоротно принадлежал ей. Елизавета была готова поспорить на любую сумму, что это так. В ночь взаимного познания между ними возникли узы, которые никто не смог бы разорвать.

Теперь они каждую ночь проводили вместе. В Уайтхолле это стало непреложным правилом. В других дворцах – почти непреложным, ибо кое-где существовал риск, что их могут застать вдвоем. Иногда Роберт жаловался, что Елизавета губит его, лишая главного удовольствия, но она научилась доводить его до экстаза иными способами и продлевать ему наслаждение. Узнала она и как получать его самой, так что они нашли неплохие способы заместить обычное совокупление. Вскоре у них было все, кроме кульминации супружеских обязанностей. Это очень устраивало Елизавету, и она сомневалась, что когда-либо позволит себе двинуться дальше. Если Роберт начинал упорствовать, она сразу же напрягалась – возвращались прежние страхи. Елизавета его отталкивала, возмущаясь его настырностью. Охлаждение бывало недолгим. Вскоре она обволакивала Роберта ласковыми словами, дурманила поцелуями и позволяла чуть больше обычного. Роберт успокаивался, его желание гасло, и все возвращалось в прежнее русло. По крайней мере, для Елизаветы.

Но люди продолжали трепать языками, и дерзость пересудов только возрастала. Если верить сплетням, брак Елизаветы и Роберта – дело решенное. Естественно, слухи не ограничивались двором, а разносились по всей стране. Это заставило вспыльчивого Томаса Говарда – двоюродного брата королевы и самого ревностного католика среди пэров – поспешить ко двору. Герцог не скрывал своей ненависти к Роберту и недовольства поведением королевы.

– Ты только подумай! Он заявил мне в лицо, что глубоко скорбит о твоем легкомыслии и сомневается, может ли такая женщина, как ты, умело править государством, – возмущался Роберт.

Елизавету это тоже взорвало:

– Да как он смеет, черт побери! Я прикажу заключить его в Тауэр!

– Если позволишь, я сам его туда препровожу. Этот герцог имел наглость угрожать мне. Дескать, если я не оставлю своих нынешних притязаний, то умру не в преклонном возрасте и не в постели.

Глаза Елизаветы сердито сверкали.

– Он тебе просто завидует. Обычно так мальчишки-пажи завидуют своим сверстникам-принцам. Уверена, он метил в мои ближайшие советники. Уже видел себя рядом со мной. А тут на его пути возник ты. Этот Томас Говард всегда был довольно среднего ума. Может, я бы и нашла ему какую-нибудь должность при дворе, но после этого злобного выплеска он на корню зарубил все свои скромные шансы.

Елизавета решила, что будет внимательно следить за своим католическим братцем. Один его неверный шаг – и она без колебаний прикажет заточить его в Тауэр.

– Бесс, это еще не все его речи. От епископа де Квадры он узнал о слухах про нашу готовящуюся свадьбу и заявил, что он, герцог Норфолкский, и другие лорды никогда не допустят моего восшествия на королевский трон. Более того, епископ ему сказал, что я будто бы ищу способ освободиться от своей жены, чтобы жениться на тебе.

– Какой способ? – внезапно похолодев, спросила Елизавета.

– Он не сказал, хотя было понятно, на что он намекает, черт бы его побрал. Но честное слово, Бесс, я не ищу никаких способов освободиться от уз брака с Эми. Зачем гневить Бога, когда Господь и так скоро сделает меня свободным? Я не омрачу последние дни Эми разговорами о разводе, даже если бы на то были основания.

– Я тоже так думаю, – довольно резко подтвердила Елизавета. – У себя при дворе я не потерплю досужих сплетен. Если ты где-то их услышишь, обязательно опровергай как обычную клевету. Но предостерегаю тебя, мои Глаза: не слишком усердно возражай, иначе люди поверят, что так оно и есть!

Когда осень позолотила леса и поля, на английскую землю прибыл брат принца Эрика Иоанн, герцог Финляндский. Он разве что не размахивал пером, которым намеревался подписать брачный договор. Церемония встречи происходила в Колчестере. Елизавета нарочно отправила туда Роберта, надеясь, что герцог, увидев фаворита королевы, сообразит, что его брату не на что надеяться. Однако простоватый Иоанн принял любезные улыбки Роберта за чистую монету и посчитал, что путь к браку Елизаветы с Эриком открыт.

Герцог изо всех сил старался быть галантным. Двигался он, правда, достаточно плавно. На этом его галантности заканчивались. Не спасали ни модный плащ, ни кокетливая шляпа, ни обилие подарков королеве. Иоанн напоминал провинциального аристократа. Он кланялся всякий раз, когда Елизавета заговаривала с ним, награждал ее комплиментами на убогой латыни, называл дорогой сестрой, говорил, какая она красивая и очаровательная и как он восхищен замечательной Англией. Поначалу Елизавету забавляло его экстравагантное внимание, но вскоре она заметила, что барон Брейнер чуть не плачет, видя милости, оказываемые герцогу Финляндскому. Для барона появление Иоанна оказалось громом среди ясного неба. Мужчины с первых минут невзлюбили друг друга, и Елизавета начала всерьез опасаться, как бы они не устроили потасовку. Ей пришлось охладеть к любезностям Иоанна и вновь начать оказывать знаки внимания Брейнеру. Затем ее отношение к обоим стало одинаково теплым. Каждому она позволяла надеяться на успех, но не более того. Слов предпочтения не слышал от нее никто. А Елизавета наслаждалась затеянной игрой, с каждым днем становясь все более искусной.

– Ваше величество, – жаловался Сесил, – у меня голова идет кругом от вашей неопределенности. Думаю, что и у посланников претендентов – тоже. Я бы настойчиво рекомендовал вам выбрать кого-то одного, а остальных с достоинством отправить восвояси.

– Дух мой, как ты не понимаешь простой вещи? Пока они живут надеждой, они остаются моими друзьями! – тоном мудреца ответила ему Елизавета.

Пусть же это время продлится подольше, хотя и она сама начинала уставать от своей игры.

А тем временем добиваться руки Елизаветы вознамерился еще и датский король. Его посланник прибыл во дворец в ярко-красном камзоле, на котором было вышито пронзенное стрелой сердце. Зрелище оказалось впечатляющим и немало позабавило придворных.

Как-то епископ де Квадра увидел королеву беседовавшей с герцогом Иоанном. Разговор происходил на галерее арены, где устраивались рыцарские турниры.

– Вижу, число претендентов на руку вашего величества продолжает расти, – учтиво улыбаясь, произнес епископ.

– Да. Многие надеются, – ответила Елизавета, которой не хотелось пикироваться с испанцем.

Внизу начинались состязания, в которых участвовал Роберт. Ей было не оторвать от него глаз. Едва подали сигнал, королева забыла обо всем, кроме своего возлюбленного.

– Возможно, вы склоняетесь к мысли заключить брачный союз с кем-то из ваших соотечественников, – осторожно намекнул де Квадра.

– Я рассматриваю разные варианты, – не поворачиваясь к епископу, сказала Елизавета.

В этот момент Роберт сбросил с лошади другого ее родственника, лорда Хансдона. Елизавета шумно захлопала в ладоши.

– Браво! – закричала она. – Браво, мои Глаза!

В галерее, неподалеку от них, находился и барон Брейнер. Он ревниво следил за королевой и ее окружением. Затем, стараясь не уронить собственного достоинства, приблизился и испросил позволения поговорить.

– Ваше величество, я не вижу для себя смысла дальше оставаться в Англии, – сказал Брейнер. Выражение его лица показывало, что он догадывается об истинном смысле игры, которую вела Елизавета. – У вас нет намерений выходить за эрцгерцога. Ваше сердце отдано другому.

– Позвольте мне самой судить о том, кому отдано мое сердце, – холодно ответила Елизавета.

Ее хорошее настроение улетучилось. Если Брейнер покинет Англию, вина за это ляжет на Роберта. Посланники отнюдь не глупые люди. Они понимают: вся ее неопределенность по поводу женихов имеет единственную причину, которая зовется Робертом Дадли. Сесил неоднократно предупреждал ее, что из-за чрезмерной симпатии к Роберту она может потерять свои преимущества. И не только он.

Ночью Роберт пришел к ней в спальню рассерженным, но отнюдь не на Брейнера.

– Этот Норфолк зашел слишком далеко! Он заявил мне… да, прямо в лицо… что приложит все усилия, чтобы ты вышла за эрцгерцога. Я ему ответил, что настоящему англичанину не пристало советовать королеве выходить замуж за иностранца. И уж тем более это странно слышать от родственника королевы.

– Что ж, Томас может счесть меня предательницей интересов английской короны. Я много думала об этом браке, – криво усмехнулась Елизавета. – Но думала, и не более того. А сейчас я вообще больше не хочу думать ни о докучливых иноземных принцах, ни об их докучливых посланниках… Роберт, да плюнь ты на этого Томаса Говарда! Дураком он был, дураком и остался. Предоставь мне самой с ним разобраться. У нас с тобой есть более приятные занятия.

Елизавета улыбнулась и протянула ему руку.

Брейнер по-прежнему находился при английском дворе. Более того, он даже улыбался. Епископ де Квадра тоже пребывал в хорошем настроении. Он попросил королеву об аудиенции и едва мог дождаться, чтобы сообщить ей приятную новость.

– Ваше величество, эрцгерцог Карл скоро отправится в Англию.

С таким же успехом он мог бы сообщить Елизавете о втором пришествии Христа.

– Все ваши условия соблюдены, и вскоре вы сможете воочию увидеть эрцгерцога.

Недовольство Елизаветы на сей раз было вполне настоящим.

– Насколько понимаю, барон покидает Англию и далее не будет участвовать в переговорах.

– Ваше величество, позвольте мне извиниться за барона. У него сложилось неверное впечатление, будто ваше сердце отдано другому.

Елизавета вертела кольца на своих изящных пальцах и чувствовала, что попала в засаду.

– Епископ, мое сердце не отдано никому. В данный момент я вообще не думаю о браке. Конечно, встреча с эрцгерцогом могла бы изменить мою точку зрения.

Приезд эрцгерцога вряд ли уместно было сравнивать со вторым пришествием. И потом, еще неизвестно, как епископ отнесется к подобной аналогии. Уж лучше промолчать.

Однако Елизавете было приятно видеть, что она взъерошила де Квадре перышки. Пусть не забывается.

– Ваше величество, получается, вы пригласили эрцгерцога только на… смотрины, – не выдержал епископ.

– Нет! – тут же возразила Елизавета. – Я всего лишь выразила желание увидеть его вживую и узнать, что он за человек. Еще я говорила, что никогда бы не вышла замуж за того, кого ни разу не видела. Если кому-то угодно понимать мои слова по-своему, это их право.

– Ваше величество, – зачастил де Квадра, – я слышал от одной из ваших фрейлин, занимающей достаточно высокое положение в вашем в окружении, о странной традиции, касающейся брака. Английским женщинам из числа знати, оказывается, свойственно отклонять брачные предложения до тех пор, пока их чуть ли не силой заставят согласиться.

Елизавета едва сдерживалась, чтобы не захихикать. Казалось, еще немного, и у епископа из ушей повалит пар. Чувствовалось, он понятия не имеет, как можно убедить королеву вступить в брак!

– Мое окружение много чего говорит. Естественно, из лучших побуждений. Но исключительно по собственной инициативе. Я никого об этом не просила.

Епископ де Квадра был ошарашен. Елизавета вовсю наслаждалась удавшейся интригой.

– Похоже, я оказался в дураках, – пробормотал де Квадра. – Я совершенно не понимаю вашего величества.

– Любезный епископ, я сама себя далеко не всегда понимаю! – лучезарно улыбаясь, ответила Елизавета.

Осень сменилась зимой. Как-то темным зимним вечером Елизавета сидела в своей личной приемной и сосредоточенно переводила отрывок из Тацита. Ее занятия нарушил неожиданный приход Сесила. Лицо государственного секретаря было предельно серьезным.

– Ваше величество, прежде чем мы отправимся на заседание Тайного совета, должен сообщить вам об опасных слухах. О них я узнал от своих осведомителей. Слухи эти касаются лорда Роберта. Самое неприятное, что они успели распространиться не только по Англии, но и проникли за границу. Так вот, утверждается, будто лорд Роберт намерен отравить свою жену, чтобы получить возможность жениться на вас.

– Какая отвратительная, злобная ложь! – вспыхнула Елизавета. – Всякий, кто верит этим домыслам, просто глупец. И Роберт был бы глупцом, если бы замышлял такие жестокости. Но хвала небесам, он не глупец. Он весьма набожный человек. Я не припомню, чтобы лорд Роберт замышлял зло против кого бы то ни было. И прежде всего против своей несчастной больной жены. И потом, если бы даже у него помутился рассудок и он убил бы свою жену, это сразу бы выдало его с потрохами. – Желая сделать свое негодование более убедительным, Елизавета вскочила из-за стола и заговорила на повышенных тонах. – Неужели ты считаешь меня дурой, способной выйти замуж за женоубийцу? Все бы сразу обвинили меня в пособничестве, и это бы стоило мне трона. Я желаю знать, кто распространяет эти дурацкие слухи.

Елизавете хотелось схватить меч и собственноручно обезглавить клеветников.

– Прежде всего, епископ де Квадра, – сказал Сесил. – Он самый ярый и злобный клеветник. Не удивлюсь, если в своих донесениях он подробно описывает любую досужую болтовню, которую слышит при дворе. Скорее всего, именно стараниями де Квадры эта сплетня распространилась за пределы нашего королевства. Чэллонер – наш посол в Брюсселе – даже отказался излагать эти сплетни на бумаге, считая их чересчур постыдными. Он поспешил меня заверить, что считает их лживыми.

– Я тоже так считаю! – сердито бросила Елизавета, потом глубоко вздохнула. Все это зашло слишком далеко. – Какой выход может предложить мой Дух?

Сесил выглядел усталым.

– Выходите замуж, ваше величество. И поскорее. Это положит конец всем слухам.

Взгляд Елизаветы был не менее усталым.

– С этим я разберусь сама.

Ответ Елизаветы клеветникам оказался весьма своеобразным. Она назначила Роберта лордом-наместником и констеблем Виндзорского замка. Этим она оценила его личную преданность ей и приверженность протестантизму. Пусть мир увидит: у нее нет причин стыдиться того, кого она называла своими Глазами! Новое возвышение Роберта вызвало новый всплеск злобы врагов королевы. Роберт и до этого сумел выхлопотать многим своим друзьям доходные места при дворе. Сейчас же, предвидя дальнейшее его возвышение (слухи это или нет, но предусмотрительность не помешает), люди стали еще настойчивее искать его покровительства и благосклонности. Более того, вокруг Роберта сложилась многочисленная фракция сторонников, ожидавших, что он вскоре станет королем.

Елизавета знала: многие его просто недооценивали. Пусть Роберт и любил покрасоваться, по-павлиньи распуская хвост, но он обладал ясным умом и горячей преданностью протестантской вере. Не сразу, конечно, но многие уже начинали видеть в нем защитника новой религии. Роберту стали посвящать богословские трактаты. Стало известно и то, что к эрцгерцогу он испытывал не только ревность. Роберту была ненавистна сама мысль, что Англия снова окажется в союзе с католиками. Равным образом он не поддерживал и союза с Испанией, за что многие ему рукоплескали, хотя сам он и не вызывал у них симпатии.

Елизавета видела, сколь внимательно Сесил следит за Робертом. Она слишком хорошо знала своего Духа, чтобы заподозрить Сесила в ревности. Нет, он видел в Роберте угрозу ее шансам вступить в выгодный политический брак и обеспечить Англии мир и спокойствие. С Робертом Сесил держался подчеркнуто учтиво, если не сказать дружески. Однако Елизавета знала о близких отношениях Сесила с герцогом Норфолкским. Оба они, представься возможность, быстро бы скинули Роберта с пьедестала. Меж тем в декабре Норфолк предпринял новый выпад и публично обвинил Роберта во вмешательстве в государственные дела, чуть ли не в навязывании своей точки зрения. Это было последней каплей. Елизавета отправила герцога Норфолкского на шотландскую границу, сделав лордом-наместником Нортумберленда. Пусть остынет вдали от Лондона и подумает, куда его завела собственная надменность!

1560

Нога эрцгерцога Карла так и не ступила на английскую землю. Его предостерегли, что эта поездка может обернуться для него публичным унижением, и отец Карла – император Священной Римской империи – не позволил сыну стать предметом насмешек для английского двора. В декабре Лондон покинул вконец обескураженный Брейнер, а еще через пару месяцев домой отправился и герцог Иоанн Финляндский, которому очень не хотелось уезжать. Елизавета проявила верх учтивости, объяснив герцогу, что более не рассматривает его брата Эрика в числе претендентов на ее руку. Многие считали, что королева расчищает себе путь для брака с лордом Робертом. Однако к слухам о намерении Роберта отравить свою жену добавились другие: он якобы решил развестись с Эми Дадли. Все сходились во мнении, что королевский шталмейстер и лорд-наместник в одном лице решил любым способом избавиться от опостылевшей жены.

А вот быстро ухудшающееся здоровье Эми Дадли было не слухом, а печальной реальностью. Елизавета впервые осознала, что очень скоро Роберт действительно станет свободным человеком и сразу же заведет разговор о женитьбе на ней. Казалось, такая перспектива должна была бы ее радовать, но вместо радости Елизавета чувствовала себя загнанной в угол. Никакие слова и поступки Роберта не смогут избавить ее от страхов, сопровождавших мысли о браке.

Слава богу, теперь она могла не опасаться ни французов, ни шотландцев. Шотландская королева-регентша умерла, власть захватили лорды-протестанты, и французы сразу завели разговор о мире.

– Уильям, я хочу, чтобы ты лично отправился в Эдинбург на переговоры с шотландскими лордами, – объявила она Сесилу.

У других советников решение королевы вызвало неоднозначные чувства. Что будет с ними в отсутствие Сесила? На какие безрассудства может решиться Елизавета, когда рядом не будет верного Духа, сдерживающего ее порывы? Дела могли принять очень скверный оборот.

Сесила одолевали те же опасения. Он даже не скрывал своей тревоги.

– Неужели мне так уж необходимо ехать? – спросил он. – Рэндольф опытен в таких делах. Он может и сам справиться.

– Ты у нас самый искусный парламентарий, – настаивала Елизавета.

Сесил не спорил, но все же решил переговорить с королевой наедине.

– Ваше величество, я хочу спросить вас напрямую. Узнав о своей поездке в Шотландию, я сразу вспомнил герцога Норфолкского и его фактическое изгнание из Лондона. Не от лорда ли Роберта исходит предложение отправить меня в Эдинбург?

– Уильям, что за чушь ты говоришь? – раздраженно бросила Елизавета. – Это мое решение и, как ты сам сознаёшь, вполне оправданное.

– Не вознамерились ли вы принять решение о своем замужестве, пока меня не будет в Лондоне?

– Уж не хочешь ли ты сказать, что я собираюсь умертвить леди Дадли и поскорее потащить Робина к алтарю?

Легкомысленный тон королевы насторожил Сесила.

– Ваше величество, эта тема не годится для шуток. Вы знаете, какие слухи гуляют по дворцу и по стране, но вы ничего не делаете для их опровержения.

– Какие именно? Их столько, что я могу только диву даваться. Кажется, самый последний – что мы с Робином втайне прижили пятерых детей. Надеюсь, клеветница уже за решеткой?

– Ваше величество, мы могли бы пересажать изрядное число клеветников. Мы могли бы отправить за решетку весь ваш двор. Но это не положит конец слухам. Прекратить их можете только вы.

– Черт бы тебя побрал, Уильям! Уж не намекаешь ли ты на то, что я неосмотрительна? Или, может, я подаю пример распутства?

– Ваше величество, лично я знаю: вы безупречны. Однако другим свойственно замечать то, что им хочется замечать. Вас постоянно видят с лордом Робертом. Его имя изрядно запятнано слухами. Если вы решитесь выйти за него замуж, то лишь ускорите крах нашего государства.

Елизавета потеряла терпение:

– Уильям, ты боишься лишь за свое влияние, и все твои суждения пронизаны этим страхом. Так что перестань пугать меня страшными последствиями и отправляйся в Шотландию. Страною управляю я, а не ты. Думаю, я вполне проживу несколько недель без твоих мудрых советов.

Здесь она лукавила. Елизавета прекрасно знала: заботы королевства у Сесила всегда стояли на первом месте. Но ей осточертели его постоянные поношения в адрес Роберта, и сейчас она была рада поскорее спровадить своего Духа из Лондона.

И Сесил, вздыхая, отправился в Эдинбург. Там, отодвинув свои тревоги и опасения, он мастерски провел переговоры. В результате Елизавета получила все, что хотела, и даже больше. Шотландцы и французы согласились на условия мирного договора. Что еще важнее – признали Елизавету законной королевой Англии. Было проведено четкое разграничение между английскими войсками и войсками Марии Стюарт, и (слава богу!) та перестала именовать себя английской королевой.

Опасность войны уменьшилась. В глазах христианского мира Елизавета выглядела победительницей.

Роберт же вовсе не обрадовался дипломатическим успехам Сесила.

– Сесил не настоял на возвращении нам Кале, – ворчал он. – И не заставил французов платить репарации. А ты, когда мы воевали с ними в Шотландии, потратила на войну немало денег. Не лишних, кстати, для английской казны.

– А ведь и в самом деле, мой приказ он выполнил лишь наполовину! – подхватила Елизавета, которая все еще была сердита на Сесила за Роберта. – Я напишу Сесилу и напомню о его обязанностях.

Пусть почувствует ее недовольство. В следующий раз подумает, прежде чем наговаривать на ее Робина.

Шотландские переговоры были единственной тучей на благословенном небосклоне ее лета – второго королевского лета. Елизавета наслаждалась теплом и солнцем, развлекалась, предавалась их странным любовным отношениям. Роберт постоянно был где-то рядом. Днем они катались верхом или охотились. От жаркого солнца зелень окрестных лесов и полей пожухла, став похожей на осеннюю. Роберт заменил привычные камзолы более легкой одеждой. Елизавета надевала широкополую соломенную шляпу, оберегая свою белую кожу от жгучих солнечных лучей. По вечерам они танцевали гальярду, стараясь подпрыгнуть как можно выше и смеясь, как дети. Иногда музицировали сами, наигрывая баллады на лютне и гитерне. И конечно же, ждали ночи, чтобы оказаться в объятиях друг друга. Иноземные принцы все еще рассчитывали на политически выгодный брак с Елизаветой, и потому их посланники толкались при английском дворе. Но всем было ясно: королева смотрит лишь на одного мужчину. Шепот недовольных становился все громче: «Распутница! Прелюбодейка! Шлюха!» Но Елизавета решительно игнорировала голоса своих недоброжелателей. В отсутствие Сесила роль защитника ее чести на себя взял Бэкон. Он осторожно заметил королеве, что тщеславие лорда Роберта разрушает королевство. Елизавета повела себя с ним ничуть не мягче, чем со своим Духом.

– Ваше величество, даже простой народ в деревнях настроен против него, – утверждал Бэкон. – Что же тогда говорить о знати, которая лучше осведомлена о его особых привилегиях? Это показывает… вы, конечно, меня простите, что ваше величество не думает о настоящем, достойном браке.

– Как они смеют говорить такие вещи? – взорвалась Елизавета, и ее глаза яростно сверкнули. – До сих пор я не совершила ни одного поступка, за который меня можно упрекнуть!

– Ваше величество, я был бы плохим советником, если бы замалчивал подобные разговоры, – ничуть не смутился Бэкон. – Но это всего лишь разговоры. Я же знаю, что ваше величество делает только то, что идет на пользу стране и народу.

– Делала и делаю. В этом, мой лорд-хранитель, можешь не сомневаться, – улыбнулась Елизавета.

Как бы ей хотелось утопить все слухи на дне моря вместе с их распространителями.

Но слухи не подчинялись власти королевы. Сесил сталкивался с ними даже в Эдинбурге. Он поспешил написать королеве: «Не перестаю молить Бога, чтобы Он направил ваше сердце на выбор достойного отца для ваших детей и чтобы вся страна возрадовалась и благословила ваше семя».

– Фи! – так отреагировала на его послание Елизавета.

Когда после длительного отсутствия Сесил возвратился ко двору, предприняв утомительное путешествие по жарким летним дорогам, советники искренне приветствовали и поздравляли его с дипломатической победой. Лишь королева встретила его холодно и отстраненно. От Елизаветы он не услышал ни слова благодарности и одобрения.

– Ваше величество, стараниями Сесила Англии обеспечена мирная жизнь, – напомнил Елизавете ошеломленный герцог Сассекский. – Почему вы не наградите его хотя бы несколькими словами признания?

– Потому что он нас раздосадовал, – ледяным тоном ответила королева.

Роберт открыто радовался поражению Сесила при дворе. Сам он сблизился с епископом де Квадрой, надеясь обеспечить себе испанскую поддержку в противостоянии с Сесилом. Елизавета попросила Роберта намекнуть испанцу, что у нее избыток умеющих держать в руке перо, а потому она нуждается в том, кто умеет владеть мечом.

Сесил с болезненной отчетливостью сознавал: он слишком долго отсутствовал при дворе. Он предвидел дальнейшее развитие событий, явно складывающихся не в его пользу. После заседаний Тайного совета Елизавета уже не задерживалась, чтобы побеседовать с ним наедине. Наоборот, судя по всему, она старательно избегала всяких разговоров с ним. Мало того что ни единым словом не поблагодарила его за трудные переговоры в Эдинбурге, даже не возместила понесенные им расходы! Едва Сесил заикнулся об этом, королева прилюдно отчитала его, обвинив в скаредности. Она больше не называла его своим Духом. На сердце у Сесила было тяжело. По всему чувствовалось, что Роберт Дадли в его отсутствие времени даром не терял. Королевский шталмейстер вел себя как король. Слухи о нем и королеве множились, обрастая новыми подробностями. Повсюду говорили, что Роберт добился от своей жены согласия на развод.

Елизавета явно находилась под влиянием этого придворного выскочки, утратив всякую осмотрительность и даже не пытаясь сохранять видимость приличия. Она открыто навещала Роберта в его Молочном домике, и они проводили там долгие вечера наедине. Один Бог знал, чем все это кончится.

Елизавета обожала Молочный домик. Это было место, где жена Роберта никогда не появлялась. Даря Роберту особняк, Елизавета поставила нечто вроде условия: его жены здесь быть не должно. Елизавете хотелось приходить сюда когда вздумается, не боясь увидеть скорбное, болезненное лицо Эми.

В один из таких прекрасных вечеров Елизавета вернулась после свидания с Робертом. Час был уже поздний. Щеки королевы горели от страстных поцелуев. Мыслями она все еще находилась в Молочном домике, в объятиях Роберта, и меньше всего ожидала увидеть Сесила, терпеливо дожидавшегося ее возвращения. Даже черта с вилами она бы сочла меньшим злом.

– Ваше величество, я могу поговорить с вами? – Сесил поклонился.

Он был совсем не похож на черта с вилами.

Раньше Елизавета сразу же пригласила бы Сесила в свою личную приемную, зная, что он не решился бы тревожить ее по пустякам.

– Не сейчас, Уильям, – обмахиваясь веером, скривила губы королева. Как смеет он портить ей такой изумительный вечер? – Я отлично отдохнула в Кью. Думаю, ты согласишься, что лорд Роберт обладает множеством замечательных качеств, достойных похвалы. Он немало помог мне в делах союза со Священной Римской империей и в других европейских делах. Я поражена его дипломатическими способностями и уверена: он заслуживает новых почестей с нашей стороны. Ты не находишь, что это было бы уместно и справедливо?

Сесил заскрипел зубами. Дадли занимал не то положение, чтобы обсуждать с королевой государственную политику и давать ей советы. Но это формально. Елизавета находилась сейчас в таком помрачении рассудка, что скорее разогнала бы Тайный совет, чем приказала бы своему фавориту не лезть в политические дела.

– Несомненно, ваше величество. Достойные качества, верность и неутомимое служение вам, всегда должны вознаграждаться, – ответил Сесил, намекая на себя.

Королева его намека не поняла, однако сейчас Сесила занимали не собственные почести. Он не на шутку встревожился. Почести, которыми Елизавета собиралась одарить Дадли… не являлись ли они преамбулой для восхождения его на королевский трон. Если такое случится, что ждет Сесила? Что ждет саму королеву?

Сесил спрашивал мнение других членов Тайного совета. Все, как один, сожалели о неспособности королевы выбрать себе достойного мужа.

– Она не потерпит власти мужчины над собой, – вздохнул герцог Сассекский, размышляя, как все усложняется, когда женщины поднимаются выше отведенного им места.

– Она рассматривает свой брак лишь как козырь в переговорах, – сказал Бэкон.

– Думаю, нам бесполезно рассчитывать на брак королевы с иноземцем и на возможный политический союз, – мрачно произнес Сесил. – Боюсь, она уже решила выйти за Роберта Дадли. Господа, положение становится просто отчаянным. Епископ де Квадра предупредил меня о возможности дворцового бунта, возглавляемого Дадли.

– Думаю, епископ склонен к преувеличениям, – заметил герцог Сассекский, хотя и в его мозгу пронеслась пугающая картина: Цыган с толпой сторонников несется по коридорам Уайтхолла. Но были и обнадеживающие признаки. – Я слышал, что в Англии достаточно тех, кто устал от королев на английском троне и хочет видеть ее величество и лорда Роберта заточенными в тюрьму.

– Паникеры, – вздохнул Сесил. – Я не питаю симпатий к лорду Роберту, однако не хочу его ареста. Он стал иметь слишком большое влияние, и оно пагубно. Но давайте зададимся вопросом: кто мог бы сменить ее величество на престоле? Ее преемницы опять-таки женщины: Кэтрин Грей или Мария Стюарт. Мы сменили бы одно женское правление на другое. Я сам устал от королев на нашем троне. Я уже начинаю бояться, что мы вообще не увидим короля. Все мои доводы, которые я приводил, исчерпаны. Мне остается единственное: подать в отставку. Я готов вызвать из Парижа сэра Николаса Трокмортона. Пусть заменит меня на посту государственного секретаря.

Члены Тайного совета в ужасе смотрели на Сесила.

– Может, Дадли сам хотел бы занять ваше место? Но разве он способен заменить вас в Тайном совете? – спросил герцог Сассекский. – Как бы то ни было, вы нужны королеве. Вы нужны нам. Вы нужны Англии.

– Мне кажется, королева не осознает, что я ей нужен, – упавшим голосом ответил Сесил.

– Но должен же существовать какой-то способ! – не выдержал Бэкон. – Мы должны уберечь королеву от саморазрушения.

– Я написал нашим послам за границей, – признался Сесил. – Сообщил, что нам бы очень пригодились свидетельства об отрицательном отношении европейских дворов к Дадли.

– Но обратит ли королева внимание на эти свидетельства? – засомневался Бэкон. – До сих пор она настойчиво игнорировала общественное мнение и советы ее министров.

– Если Уильям заявит о своей отставке, это может привести королеву в чувство, – предположил герцог Сассекский.

– Не тешьте себя надеждами, – угрюмо ответил Сесил.

Вновь придя в Молочный домик, Елизавета сразу обратила внимание на столик, где были разложены золотые пуговицы, серебряное зеркало, шелковые нитки для шитья и чулки с затейливой вышивкой. Какой чудесный сюрприз! Глаза королевы радостно вспыхнули.

– Это для моей жены, – смущенно пояснил Роберт.

Елизавета молча ждала объяснений.

– Небольшие подарки, чтобы порадовать ее, – продолжал Роберт. Он говорил так, словно признавался в государственной измене. – Я очень давно ее не навещал.

Не навещал, потому что королева не отпускала его от себя.

– Как она? – холодно спросила Елизавета.

Правила приличия вынуждали ее задать этот вопрос.

– Плохо, Бесс. Если честно, я очень волнуюсь. Я договорился о ее переезде в Камнор-Плейс – имение моего друга Энтони Форстера.

Елизавета знала, что своего загородного дома у Роберта не было, и потому Эми всю ее замужнюю жизнь кочевала по домам его друзей и дальних родственников.

– Помимо Эми, в доме Энтони живут несколько знатных дам. Так что ей есть с кем общаться. Сейчас она пребывает в крайне подавленном расположении духа. Я надеюсь, что эти женщины отвлекут ее от мрачных мыслей.

Елизавете стало не по себе. Внутренний голос нашептывал, что лучшим отвлечением Эми Дадли от мрачных мыслей был бы приезд мужа. Это подействовало бы на больную сильнее всяких лекарств. Однако вслух Елизавета сказала совсем другое:

– Я тоже надеюсь на их доброе участие.

Усилием воли она выбросила из головы все мысли об Эми. Взяв Роберта за руку, Елизавета увела его подальше от ненавистных подарков. Они направились в сад, где стояла уединенная беседка, где можно было говорить, не опасаясь чужих ушей и глаз, и где ласки Елизаветы помогут Роберту забыть о страданиях безнадежно больной жены.

Двор заблаговременно переместился в Виндзорский замок. Близился сентябрь, а с ним – день рождения королевы. Елизавета не хотела праздновать в Уайтхолле. Ей исполнялось двадцать семь, и она опасалась, что советники и министры воспользуются этим событием и еще раз напомнят о необходимости выйти замуж. Елизавета решила их упредить и рано утром отправилась с Робертом на охоту. Целый день она стреляла из арбалета по оленям и во дворец вернулась лишь с наступлением темноты. Там Роберта дожидался гонец с письмом из Оксфордшира. Едва Роберт вскрыл письмо, его лицо побледнело.

– Она умирает, – прошептал он.

Елизавета тоже прочла письмо.

– Я тебе очень сочувствую. – Она удивлялась, почему Роберт не попросит разрешения поехать к умирающей.

– Смерть явится милосердным освобождением…

Лицо Роберта оставалось непроницаемым, и Елизавета не знала, о ком он говорит – об Эми или о себе. Не знала и как относиться к известию. В такой прекрасный день Елизавете вообще не хотелось думать о болезнях и смерти. Хотелось радоваться тому, что сама она жива и здорова.

Вечером королеву навестил епископ де Квадра, чтобы передать поздравления испанского короля по случаю ее дня рождения.

– Я благодарю его величество за поздравления, – учтиво ответила Елизавета и решила немного взъерошить Филиппу перышки. – Однако я не в настроении праздновать, поскольку одно событие омрачает мне радость этого дня. Жена лорда Роберта умерла или находится при смерти.

– Умерла? – удивленно вскинул брови де Квадра. Впрочем, его удивление длилось недолго. – Ваше величество, из того, что я слышал… словом, ее кончина была ожидаемой.

Теперь уже Елизавета удивилась словам испанского посла. На что епископ намекал?

– Все знали, что леди Дадли опасно больна, – добавил он, словно угадав мысли королевы.

Чего уж там угадывать? На ее лице все было написано.

– Прошу вас, передайте лорду Роберту мои соболезнования, – продолжал де Квадра.

– Обязательно передам. А вас, епископ, я попрошу ничего не говорить об этом. Сами знаете: людям только дай повод почесать языки.

На следующий день, гуляя по дворцовому парку и проклиная его холмистые дорожки, от которых у грузного де Квадры начиналась одышка, епископ повстречал Сесила. Испанский посол сочувствовал положению, в котором оказался государственный секретарь. Пусть Сесил и еретик, но человек он умный и достойный, а королева в последнее время постоянно принижает его достоинство. Увы, королевой руководил не собственный разум, а слепая любовь к этому авантюристу Роберту Дадли. Тот, не стесняясь, делал все, чтобы занять место Сесила в Тайном совете.

Чувствовалось, государственный секретарь настроен поговорить. Де Квадра не ошибся: очень скоро стало ясно, что главный советник королевы жаждет облегчить душу. Это несколько удивило испанца. Обычно Сесил бывал крайне сдержан и проявлял искренность лишь в том случае, если этого требовали его интересы. К тому же Сесил ненавидел сплетни и не обсуждал щекотливые вопросы.

– Епископ, я могу поговорить с вами конфиденциально? – вдруг спросил он, оглядываясь по сторонам и проверяя, нет ли кого поблизости.

Удивленный епископ поспешил заверить Сесила, что с уважением относится к конфиденциальным разговорам и не делает их достоянием чужих ушей. Правда, он усердно докладывал королю Филиппу обо всем, что слышал при английском дворе. И не только королю, но и нескольким заинтересованным английским придворным. Во всех остальных случаях епископ действительно чтил конфиденциальность.

– Наш разговор должен остаться в тайне, – предупредил Сесил.

– Можете не сомневаться, господин государственный секретарь, что так оно и будет, – торжественно произнес де Квадра.

– В таком случае могу сказать вам… в последнее время поведение королевы стало таким, что я всерьез подумываю подать прошение об отставке.

Де Квадра не верил своим ушам. Так доконать Сесила, чтобы бедняга задумался об отставке? Епископу не терпелось поскорее сообщить эту новость королю Филиппу и своим друзьям.

Лицо Сесила было предельно серьезным.

– Плох тот моряк, который видит надвигающуюся бурю и не спешит увести корабль в спокойную гавань. Только буря, которая разразится над головами англичан, может разрушить наше государство. И причина этой бури – слишком близкие отношения королевы с лордом Робертом. Лорд Роберт с некоторых пор взялся управлять всей государственной политикой Англии, а вдобавок – и самой королевой…

– Самой королевой? – перебил Сесила епископ. – Вы хотите сказать, что у них дошло до… супружеской близости?

Де Квадра был ошеломлен. Менее всего он ожидал услышать подобные признания из уст государственного секретаря королевы.

– Меня бы это не удивило, – вздохнул Сесил. – Но как бы то ни было, поведение ее величества и прямое попустительство лорду Роберту крайне вредят нашему государству. Что же касается лорда Роберта, все его устремления направлены на брак с королевой.

– Мне просто не верится, чтобы королева была настолько неразумной, – покачал головой де Квадра.

Как ему хотелось, чтобы король Филипп получил эти новости горяченькими!

– Я сомневаюсь, что Англия допустит этот брак, – продолжал Сесил. – Во всяком случае не собираюсь собственными глазами наблюдать такой позор. Очень хотелось бы вернуться в свое поместье, хотя сдается, что еще раньше королева заточит меня в Тауэр.

Сесил был похож на пса, ожидавшего сурового хозяйского наказания.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил де Квадра.

– Прошу вас, выразите королеве свой протест! – взмолился Сесил. – За вами – мощь Испании. Убедите ее не погружаться в этот омут с головой. Напомните, что у нее есть обязательства перед собой и перед подданными.

Епископ пообещал поговорить с королевой при первой же возможности. Сесил горячо его благодарил. Глаза государственного секретаря зло блестели.

– Уж лучше бы лорд Роберт находился сейчас в раю, чем на грешной земле! – пробормотал Сесил.

– Полагаю, он уже считает, что находится в раю, – сухо заметил де Квадра.

– Это он считает. А нам было бы лучше, если бы он действительно переселился на небеса. Буду с вами откровенен: я прихожу в ужас, видя, в какую безвольную куклу превращается королева. И такой ее сделал лорд Роберт. Он вполне способен разрушить и английское государство, и мою жизнь. Вы не знаете и половины его отвратительных замыслов.

Сесил вновь огляделся по сторонам, наклонил голову к уху де Квадры и почти шепотом продолжал:

– Они замышляют сжить со свету жену лорда Роберта. Намеренно распускают слухи, будто она серьезно больна.

Де Квадре стоило немалых усилий не выказать своего изумления. Он сразу вспомнил вчерашние слова Елизаветы.

– Леди Дадли отнюдь не больна, – продолжал Сесил. – Она пребывает в добром здравии и принимает все меры предосторожности, чтобы ее не отравили. Уверен, Господь никогда не допустит подобного злодеяния и не даст осуществиться их греховным замыслам.

Епископу стало неуютно под тяжелым взглядом Сесила.

Де Квадра был ошеломлен. Неужели он только что услышал от Сесила, что Дадли и королева задумали сжить со свету леди Дадли? Не зря советник сделал упор на слове «они». А кто еще может быть сообщником Дадли, кроме Елизаветы? Если Сесил так озабочен репутацией своей королевы, разговором с иностранцем он достиг обратного результата: окончательно и бесповоротно разрушил ее репутацию. Но у Де Квадры не повернулся бы язык назвать Елизавету безмозглой дурой. Неужели она так ослеплена плотской страстью, что готова рискнуть короной и замыслить гнусное убийство? Де Квадра до сих пор не мог поверить в правдивость всего, что услышал от Сесила. Однако достаточно было взглянуть на угрюмое лицо государственного секретаря, чтобы понять, в каком он состоянии. Его блистательная карьера в любой день могла оборваться. Его в любой день могли опозорить, смешать с грязью. Наконец, бросить в Тауэр. И все это – из-за капризов выскочки Дадли! Неудивительно, что Сесил изменил своей всегдашней осторожности и даже преувеличил опасность! Но даже сейчас, когда земля шаталась у него под ногами, этот человек думал о благополучии королевы, которой он верно служил, и о благополучии своей родины. Де Квадре было трудно представить, что Сесил выставлял королеву соучастницей гнусного преступления.

– Обещаю вам, сэр Уильям: я поговорю с королевой, хотя не могу обещать, что мой разговор принесет желаемый результат. В прошлом она никогда не прислушивалась к моим советам.

– Смею вас заверить, сейчас она с бульшим вниманием отнесется к вашим советам, нежели к моим, – пробурчал Сесил.

Елизавета следила за епископом де Квадрой. Тот стоял в людной галерее, стараясь не замечать попыток Кэтрин Грей привлечь к себе внимание. В свою очередь епископ всячески старался привлечь внимание королевы, но Елизавета не хотела омрачать прекрасное утро разговором с испанским послом. Ей было так приятно сидеть рядом с Робертом на мягком диванчике у окна, смотреть в глаза своему возлюбленному и смеяться его шуткам, понятным только им двоим. Фрейлины уже приготовили ей охотничий камзол и вышитые лайковые перчатки. Пусть солнце поднимется чуть повыше, и они с Робертом умчатся на соколиную охоту.

К диванчику приблизился паж и сообщил, что прибыл некий господин Боуз, который желает видеть лорда Роберта.

– Это еще кто такой? – лениво спросила Елизавета.

– Слуга Форстеров в Камнор-Плейс, – ответил Роберт, и лицо его помрачнело. – Я уже догадываюсь, какую весть он мне привез. – Голос Роберта утратил недавнюю игривость.

– Пусть его проведут сюда, – распорядилась королева.

Боуз почти подбежал к диванчику и упал на колени. Одежда слуги говорила, что он несколько часов подряд провел в седле, а опечаленное лицо подтверждало догадку Роберта. Говорил он торопливо, словно боясь, что его, в пыльной одежде, пропахшего конским потом, вытолкают из роскошного дворца.

– Ваше величество, лорд Роберт, я привез скорбную весть. Наша добрая леди Дадли скончалась. Ее нашли внизу, возле лестницы, со сломанной шеей.

Потрясенный Роберт молча смотрел на Боуза. Елизавета раскрыла рот. Она утратила дар речи. Внутри все похолодело.

Вот и опять случилось. Любовь окончилась жесткой смертью. Не так уж и давно, пока их отношения не испортились вконец, Роберт держал Эми в своих объятиях, был с ней одной плотью. А теперь Эми превратилась в хладный труп, да еще со сломанной шеей. Точно так же сломали шею матери Елизаветы. Только крови было больше. Роберт почти не любил Эми. Король же страстно любил Анну. К счастью для Елизаветы, она не видела своими глазами ни ту ни другую смерть. Но сейчас в ее мозгу картины обеих смертей совместились. Эми со сломанной шее, лежащая возле лестницы. И Анна на окровавленной соломе эшафота, с отсеченной головой.

– Расскажи, как это случилось, – хриплым голосом потребовал Роберт.

– Вчера это было, лорд Роберт. В Абингдоне устраивали ярмарку в честь Богоматери. Моя хозяйка разрешила всем нам туда отправиться. Правда, некоторым не хотелось толкаться на шумной воскресной ярмарке. Но миссис Форстер настаивала, чтобы мы все туда поехали.

– А другие дамы, компаньонки леди Дадли? – спросил Роберт.

Елизавета пока молчала, но у нее дрожали руки. Де Квадра внимательно смотрел на нее.

– Они были рады поехать на ярмарку. Леди Дадли накануне тоже собиралась, но с утра почувствовала слабость и решила остаться. С ней находилась еще одна леди. Они решили провести день в тишине и покое, а потом вместе пообедать. Говорю вам, лорд Роберт, леди Эми с утра нездоровилось.

– Неужели в доме не было никого из слуг? – продолжал допытываться Роберт.

– Слугам миссис Форстер тоже дала выходной. Кто из них на ярмарку поехал, а кто был на своей половине. Все утверждают, что ничего странного не видели и не слышали. Мы возвратились под вечер. Открыли дверь, вошли в коридор. Видим: леди Дадли лежит внизу, возле первой ступеньки.

– К тому времени она была уже мертва?

– Да, лорд Роберт. Ее шея была неестественно повернута. И кровь от двух ран на голове.

К Елизавете вернулся дар речи:

– Скажи, любезный Боуз, леди Дадли могла поранить голову, случайно упав с лестницы?

Боуз так оторопел от вопроса королевы, что не сразу сумел ответить. Надо же, сама королева с ним разговаривает!

– Да, ваше величество, – торопливо ответил он и снова повернулся к Роберту. – Она могла упасть и пораниться. Бедная леди Дадли была очень слабой. Она могла выйти на лестницу и вдруг потерять сознание. А могла и споткнуться. Миссис Форстер велела взять на конюшне самую лучшую лошадь и скакать сюда. По дороге мне встретился ваш слуга Томас Блаунт. Он как раз ехал в Камнор – с подарками для леди Дадли. Я рассказал ему про случившееся, и он мне сказал: «Поезжай прямо в Виндзор. Лорд Роберт нынче там». Сам он поехал в Камнор. Хотел своими глазами на все посмотреть и послушать, что говорят люди.

– Это меня волнует больше всего, – сказал Роберт. – Людские пересуды. Ваше величество, мы можем поговорить наедине?

– Нет, лорд Роберт, – ответила Елизавета, и ее громкий голос слышали все, кто стоял вокруг. – Тут не о чем говорить. Должно быть, твоя жена оказалась жертвой трагической случайности. Я распоряжусь, чтобы о смерти леди Дадли было объявлено при дворе. Такова моя воля. Помимо этого, я приказываю провести расследование. А пока его проводят, тебе мы приказываем удалиться в Кью и находиться там, покуда не позовем.

Произнеся эти слова, Елизавета встала и величественной походкой прошла мимо Роберта.

Поведение королевы потрясло Роберта ничуть не меньше, чем весть о смерти жены. Те, кто видел его, потом говорили, что у него буквально отвисла челюсть. Он понимал, что меньше думает о смерти жены, чем о последствиях для него самого. Что могло так сильно разгневать Елизавету? Роберт оглядывался по сторонам, словно ища поддержки, однако повсюду его взгляд натыкался на враждебные лица. Теперь, когда королева публично выказала свое недовольство фаворитом, волки были готовы броситься на него всей стаей. Роберт вскочил с диванчика и побежал догонять королеву.

Елизавету он нагнал в общей приемной, когда она уже собиралась уйти во внутренние покои. Двое фрейлин испуганно попятились, увидев возбужденного Роберта, чьи глаза дико сверкали. Привратник предостерегающе поглядел на него, но не решился преградить путь.

– Нет, Робин! – рявкнула королева таким тоном, что ему сразу вспомнился покойный Генрих Восьмой. – Не приставай ко мне!

– Бесс! Умоляю, выслушай! Я не сделал ничего ужасного. Внезапность случившегося и его тяжесть угнетает меня еще сильнее, чем тебя. Только подумай, какие небылицы начнет рассказывать злобный мир! А у меня даже нет возможности очиститься от гнусных слухов, которые уже поползли по Англии. Меня заботит лишь одно: пусть будет установлена правда и пусть она станет достоянием широкой гласности. Я не убивал свою жену! Я готов всеми доступными мне средствами участвовать в установлении правды, невзирая на лица. Я хочу, чтобы было проведено тщательное расследование, и пусть им займутся самые надежные и беспристрастные люди, которые докопаются до самой сути произошедшего. Если откроются страшные обстоятельства, мое сердце будет изранено. Но мир должен убедиться: я невиновен! Ты должна в это поверить!

Елизавета выслушала его с бесстрастным лицом. Решив, что он сказал все, она уже взялась за дверную ручку, но остановилась:

– Лорд Роберт, тебе не хуже моего известно, чту подумают люди. Ходили слухи, что ты тяготишься своим браком и ищешь способы избавиться от Эми. Мои суждения тут не столь важны. Врач произведет надлежащее вскрытие, и до тех пор, пока твоя невиновность не будет официально подтверждена, ты должен находиться вне двора. Если же ты останешься, а я проявлю к тебе благосклонность, люди подумают, что и я тоже виновна. А потому ступай.

Елизавета не могла смотреть ему в глаза, иначе бы для нее все пропало. Все пошло бы совсем не так, как надо. Их долгое, удивительное лето закончилось. Возможно, навсегда. Елизавета заставила себя пройти внутрь и закрыть дверь. Что бы ни случилось, она должна помнить: прежде всего она – королева. И только потом – женщина.

Пока хирург, назначенный Тайным советом, проводил вскрытие, Елизавета почти не покидала своих покоев. Никого не хотелось видеть. В те редкие моменты, когда она все же выходила, все сразу замечали, насколько бледна и взбудоражена королева. Она бесконечно скучала по Роберту, а мысли о возможных обстоятельствах смерти Эми Дадли приводили ее в ужас.

Едва только Роберт покинул двор, Сесил занял свое прежнее место, начисто позабыв об отставке. Он без труда восстановил верховенство на заседаниях Тайного совета. Снова стал Духом Елизаветы, снова был готов безгранично оказывать ей поддержку и разделять все тяготы государственного правления в эти дни. Сама королева представляла жалкое зрелище. Сломленная, выброшенная из яркого, веселого дня в кошмар ночи, она была едва способна думать о будущем.

Сесил был необычайно заботлив. Он даже проявил сочувствие к Роберту и навестил опального фаворита в Кью. Елизавета не без горечи думала, что теперь, когда его противник повержен, Сесилу легко быть сострадательным. И в то же время сама она очень нуждалась в силе и мудрости Сесила.

Они часто говорили о смерти Эми Дадли. При дворе это была сейчас единственная тема всех разговоров, к тому же дававшая простор для домыслов.

– Многие подозревают, что Эми «помогли» умереть. – Лицо Сесила, как всегда, оставалось бесстрастным.

– И они думают, что это сделал Роберт. – Голос Елизаветы утратил все краски.

– Лорд Роберт настаивает на своей невиновности. Каждый день отправляет нам послания, требуя установления правды. Кстати, он тоже уверен, что его жену убили, и требует, чтобы убийцы были найдены, а справедливость восстановлена. И конечно же, он хочет защитить свое имя, сняв с себя все подозрения. Человек, не имеющий друзей при дворе, что стебель хмеля без подпорок.

– А ты веришь в его невиновность? – спросила Елизавета.

– Ваше величество, вы же знаете, что я никогда не питал особой симпатии к лорду Роберту. Но мне трудно поверить, чтобы он решился на подобную жестокость. И потом, зачем? Его жена и так умирала. Ему оставалось подождать совсем недолго. Ваше величество, позвольте вас спросить напрямую: вы верите, что лорд Роберт мог ускорить смерть жены?

– Нет, Уильям, я в это не верю, – ответила Елизавета, пристально посмотрев на Сесила. – У меня есть два предположения насчет смерти леди Дадли. Ее мог убить кто-то из сторонников Роберта, посчитав, что это расчистит ему путь к браку со мной. Либо с ней расправился кто-то из его врагов, думая тем самым поднять волну слухов и оклеветать. Люди ведь охотно верят всяким гнусностям. Но ты, мой Дух, не хуже меня знаешь: я в любом случае не выйду за Роберта. Иначе на нас будут показывать пальцем и говорить, что мы с ним составили заговор и убили несчастную Эми. Я тут подумала: может, некто, кому этот брак был поперек горла, лишил нас всех возможностей соединиться?

Сесил нахмурил брови:

– Значит, вы не допускаете, что смерть леди Дадли могла быть просто несчастным случаем?

– Если и так, то несчастный случай получается уж больно своевременным, – сказала Елизавета. – В этой истории много странностей. Такое ощущение, будто леди Дадли стремилась остаться одна в пустом доме. У нее были какие-то тайные замыслы.

Сесил ответил не сразу:

– Я кое-что слышал о леди Дадли. О странностях ее рассудка. Например, ее служанка утверждает, что леди Дадли каждый день становилась на колени и умоляла Бога избавить ее от отчаяния. Вас это не настораживает?

– Думаешь, она покончила с собой? – удивилась Елизавета.

– Представьте, госпожа, что вас каждый день мучают боли. Что жизнь превратилась для вас в тягость и вы каждый день ждете смерти. Вы одна, обделены вниманием, а ваш муж постоянно находится при дворе.

Елизавета хотела было возразить, но Сесил продолжал:

– Ваш рассудок помутнен. И вдруг этот помутненный рассудок подсказывает вам легкий способ оборвать все страдания. Вы хватаетесь за этот способ. Главное, чтобы рядом никого не было и вам не помешали.

– Это вовсе не легкий способ! – вскричала Елизавета. – И леди Дадли была набожной женщиной. Она знала о вечном проклятии, ожидающем самоубийц. Неужели она бы посмела навлечь на себя Божий гнев ради сокращения ее земных страданий? Ведь она знала, что жить ей осталось в лучшем случае несколько недель. Нет, Уильям, здесь не все так просто. У меня другие предположения. Думается, леди Дадли кого-то ожидала, потому и стремилась остаться в доме одна. Но вряд ли она подозревала, что человек, которого она ждет, ее убьет.

– Госпожа, все это умозрительные рассуждения, – с некоторым напряжением в голосе ответил Сесил. – У нас нет доказательств.

– Уильям, по всем показаниям в тот роковой день леди Дадли настойчиво стремилась остаться одна. А ведь она находилась в чужом доме и, казалось бы, не могла командовать хозяйскими слугами. Но она буквально гнала их на ярмарку. Спрашивается, зачем? Чтобы просто побыть в тишине? Сомневаюсь. Она кого-то ждала, и этот кто-то ее убил. Время было выбрано как нельзя более удачное. В доме пусто. Убийца мог приехать, сделать свое черное дело и уехать, не опасаясь, что кто-то его видел.

Сесил оставался непреклонен:

– Опять-таки, госпожа, это лишь ваше предположение. Показания свидетелей дают веские основания считать, что леди Дадли покончила с собой.

– Мы должны рассматривать все версии, – упорствовала Елизавета. – Надеюсь, хирург с Божьей помощью вскоре огласит свои выводы. Тогда мы узнаем правду.

Наконец хирург огласил долгожданное заключение: смерть Эми Дадли была результатом несчастного случая.

– Его вывод не оставляет места для сомнений, – заявила Сесилу Елизавета, которая сразу почувствовала изрядное облегчение.

– Вы совершенно правы, – согласился Сесил. Похоже, и он был обрадован выводами хирурга. – Однако лорд Роберт по-прежнему недоволен. Он продолжает утверждать, что его жену убили, и настаивает на новом расследовании. Он желает знать, кто несет ответственность за смерть леди Дадли.

– Нет, – твердо ответила Елизавета. – Одного расследования вполне достаточно. Никто не несет ответственности за смерть от несчастного случая, а потому нет и необходимости в новом расследовании. Дело закрыто.

Королева приказала объявить при дворе траур по Эми (формальности нужно соблюдать) и немедленно вернуть Роберта во дворец. Он прилетел с быстротой сокола, но как же он был не похож на прежнего Робина. Усталый, осунувшийся, с трудом сохраняющий спокойствие.

– Слава богу, ты ни в чем не виновен! – воскликнула Елизавета, когда они обнялись в ее покоях. – Твое имя очищено от подозрений.

– Сейчас меня больше всего заботит возвращение твоей благосклонности, – торопливо произнес он, крепко обнимая Елизавету.

– Она уже к тебе вернулась, мои дорогие Глаза, – прошептала она. – Главное, теперь можно перевернуть эту мрачную страницу. Ведь дело о смерти твоей жены закончено.

– Увы, Бесс. Я боюсь, оно никогда не закончится, – вздохнул Роберт. – Пока не найдут убийцу Эми, меня и дальше будут подозревать в убийстве. Сегодня я шел по дворцу и ловил на себе настороженные взгляды придворных. Они перешептывались, едва прикрывая руками рты.

Елизавета похолодела. Она знала: так оно и есть. Роберт ничего не преувеличил. Не далее как сегодня утром Тайный совет получил письмо от священника-пуританина. Тот настоятельно просил провести тщательное расследование и выявить правду, поскольку в тех местах, где он служит, люди продолжают обсуждать смерть леди Дадли и не верят в версию о несчастном случае. Священник не был одинок. Придворные брали на себя роль судей и открыто утверждали, что лорд Дадли убил свою жену.

Елизавета высвободилась из объятий Роберта. Больше всего она боялась, что ее сочтут пособницей, которая видела в Эми соперницу. Случись такое, она потеряет любовь подданных – самый драгоценный камень в ее короне, как любила повторять Елизавета. Бывало, короли теряли власть и из-за менее серьезных причин. И без смерти Эми далеко не всем нравилось, что Англией правит женщина, да еще не торопящаяся выходить замуж. Как никогда раньше, Елизавета сознавала шаткость своего положения. Ее отношения с Робертом вполне могли стоить ей короны.

Однако Роберт считал иначе.

– Бесс, выходи за меня замуж, – прежним, настойчивым тоном произнес он. – Объяви всему миру, что ты веришь в мою невиновность!

– И рискнуть короной? – в отчаянии воскликнула Елизавета. – Если ты думаешь, что наш брак положит конец всем слухам и сплетням, тогда ты… глупее, чем мне казалось. Робин, да они вспыхнут с новой силой! Уже сейчас повсюду говорят, что ты убил свою жену, чтобы заполучить меня.

– Мы могли бы выждать столько, сколько требуют приличия.

– Уверяю тебя, это ничего не изменит.

– Тогда какое будущее у нас с тобой?

– А какое будущее может быть у нас с тобой? – взорвалась Елизавета, по-настоящему рассерженная упорством Роберта. – Сколько раз я говорила тебе, что не желаю выходить замуж? У меня не было намерений тебя подразнить. Когда ты поверишь, что мне действительно не нужен муж?

Роберт схватил ее и крепко прижал к себе:

– В тебе говорят твои женские страхи, и только. Думаешь, я не в состоянии помочь тебе справиться с ними?

Елизавета снова вырвалась из его объятий:

– Робин, думаешь, я бы не справилась с ними, если бы могла? Или ты думаешь, мне радостно жить с этими ужасами?

– По-моему, ты до сих пор не отваживалась встретиться с ними лицом к лицу. А другого способа одолеть их нет. Только тогда они утратят свою силу над тобой и перестанут тебя пугать.

– Ах, Робин, ты становишься философом. Но ты думаешь только об одной трудности. У меня есть и другие, препятствующие браку с тобой. Я не беру в расчет недавние события.

– Причины, причины! Ты вся состоишь из причин! – не выдержал он. – Признайся, что тебе нравится играть людьми. В том числе и мной. Тебе хочется, чтобы мужчины лебезили перед тобой, сражаясь за твою руку. Это тешит твое тщеславие. Ты думаешь: «Вон их сколько, и все они мечтают обо мне».

– Да как ты смеешь? – взвилась Елизавета.

– Смею, потому что ты позволила мне надеяться на большее! – в тон ей ответил Роберт. – Бесс, я мужчина, у которого есть мужские потребности. Сколько еще прикажешь играть в твои игры? А ты не задумывалась, что они вредно сказываются на моем здоровье? Я хочу тебя, и ты будешь моей!

– Ты слишком много себе позволяешь!

– Как лорд-адмирал Сеймур? – парировал Роберт.

Елизавета покраснела, и не только от злости. От стыда.

– Не ожидала услышать от тебя столь грязные слова, – прошипела она и отвернулась.

Опомнившись, Роберт схватил ее за руку:

– Прости, Бесс. Мне очень неловко. Но и невыносимо думать, что ему ты отдалась, а мне не хочешь.

Елизавета вдруг почувствовала, как ожили давние страхи. Казалось, они ждали своего часа и теперь были готовы ее поглотить.

– Тогда я была очень молода и неопытна. Я не была королевой и не думала о защите репутации. Робин, если я потеряю уважение двора, уважение народа, враги не замедлят ударить по мне. Я не боюсь беременности, хотя это могло бы кончиться моей смертью. Я боюсь скандала, который окажется гораздо хуже смерти. Он разрушит все, к чему я так долго шла.

– Так выходи за меня!

– Ты чем слушал? – разъярилась Елизавета. – Неужели вокруг меня сплошные глупцы? Повторяю: я… не… хочу… выходить… замуж!

– Тогда дальше спи одна, – ответил не менее разъяренный Роберт и повернулся, собираясь уйти.

Елизавета потеряла самообладание. Роберт ее опередил. В их разговоре, быстро перешедшем в ссору, она собиралась лишить Роберта доступа к ее постели. Но он первым ее отверг! Боже, как это невыносимо!

– И буду! – крикнула она.

Но когда за ним шумно захлопнулась дверь, она дала волю слезам и долго не могла успокоиться.

Это заседание Тайного совета Елизавета не могла пропустить. Она знала, что отвратительно выглядит. Впалые щеки, круги под глазами. Ничего удивительного – последние недели она почти не спала. Она предвидела подобное развитие событий, однако реальность оказалась страшнее. По всему королевству разгневанные священники заявляли со своих кафедр, что смерть леди Дадли пагубно отразилась на репутации королевы, а потому необходимо призвать виновного к ответу. Скандал все-таки разразился и стал достоянием европейских стран. Историю смерти леди Дадли теперь жевали и пережевывали не только при дворах. Об этом сплетничали в питейных заведениях и в лачугах бедноты. Самым отвратительным было то, что большинство считало Елизавету сообщницей лорда Дадли, заинтересованной в убийстве его жены. Даже Джону Эшли – мужу Кэт – запретили появляться при дворе из-за слишком откровенных речей о лорде Дадли. Разумеется, не осталась в стороне и Мария Стюарт. Она язвительно заметила, что королеве Англии нужно поскорее выйти замуж за своего «лошадника» и освободить трон для Марии. Даже Сесил покраснел, когда зачитывал это донесение Елизавете.

И опять он был необыкновенно заботлив, но при этом помнил о своих обязанностях.

– Наши союзники-протестанты в других странах буквально огорошены слухами, – сказал он Елизавете. – Им представляется, что вы безудержно несетесь в пропасть.

Слова Сесила встревожили королеву, равно как и ледяное выражение на лице епископа де Квадры. Испанец наверняка считал ее виновной. А как же иначе? В его глазах она была еретичкой, способной на что угодно.

Роберт приходил просить прощения. Вид у него был как у побитого пса. Елизавета великодушно простила, но забыть его слов не могла. И все равно ей хотелось, чтобы Роберт был рядом. До сих пор при одном его появлении у Елизаветы перехватывало дыхание. Он был для нее материей жизни. Елизавета не мыслила жизни без Роберта, как не мыслила себя без веры в Бога. Днем она позволяла Роберту находиться подле себя, однако ночи проводила одна. Тяжелые ночи, когда долго ворочалась с боку на бок, а сон больше напоминал дрему. Елизавета пыталась читать, но и книги не уберегали от желания подойти и постучаться в заветную дверь. И все же разум одерживал верх. Елизавета опасалась нового скандала. Достаточно того, что и нынешний не утихал.

Трокмортон прислал из Парижа своего секретаря Роберта Джонса. Он просил у Тайного совета, как ему бороться со слухами. Елизавета резко заявила Джонсу, что ему было незачем приезжать.

– Позвольте мне не согласиться с мнением вашего величества, – ответил секретарь. – Сэр Николас не стал бы посылать меня без надобности. Если вы выйдете за лорда Дадли, это будет чудовищно глупым поступком.

– Довольно! – топнула ногой Елизавета, рассерженная дерзкими словами какого-то секретаришки.

В смелости тому не откажешь, но смелости в нем было больше, чем мозгов. Как он смел говорить подобные вещи королеве?

– Я не впервые слышу эти слова и удивляюсь, как подданный осмеливается говорить их своей правительнице.

Джонс смутился, но не отступил:

– Ваше величество, позвольте вам напомнить, что лорд Роберт был причастен к заговору, имевшему целью возвести на трон леди Джейн Грей. Это называется преступлением против государства. Если он однажды замахнулся на государственные устои, что мешает ему замахнуться вторично?

Елизавета вдруг засмеялась, только в ее смехе не было веселья. Джонс оторопел. По его представлениям короли не могли вести себя так легкомысленно. Наверное, все объясняется тем, что королева – женщина. Возможно, на ее поведение повлияли и известные дни.

– Ваше величество, – уже осторожнее произнес он, – я не решаюсь повторить то, что во Франции говорят о вас и лорде Роберте.

– В этом нет необходимости. – Елизавета уже взяла себя в руки. – Расследование обстоятельств смерти леди Дадли вели опытные люди, и их выводы опровергают все слухи и домыслы. Скажи это всякому, кто решится распространять злобную клевету. Может, тебе напомнить, что, когда умерла жена лорда Роберта, сам он находился при дворе? В день смерти леди Дадли рядом с ней не было никого из его слуг и доверенных лиц. Как бы ни хотелось клеветникам, но смерть явилась результатом несчастного случая. Ни моя честь, ни честь лорда Роберта не была затронута.

– Значит, ваше величество целиком отрицает, что на леди Дадли могло быть совершено покушение? – не унимался Джонс.

– Королева не может и не обязана поспевать повсюду, – осадила Елизавета секретаря. – Но к счастью, у меня есть надежные люди, чьим выводам я доверяю. Если они говорят мне о несчастном случае, я что, должна упорствовать и твердить им о каком-то мнимом покушении?

Это было сказано, чтобы заткнуть рот Джонсу. Но если быть честной с собой, Елизавета не исключала, что Эми могли убить. Очень уж своевременно леди Дадли ушла из жизни. Разумеется, своевременно не для Елизаветы. Она не собиралась замуж за Роберта. И не для Роберта, поскольку слухи при дворе и за пределами двора сокрушили его надежды. Но быть может, кто-то думал, что оказывает королеве и Роберту большую услугу. Увы, расследования, проведенные самим хирургом, родственниками Эми и друзьями Роберта, не дали никаких зацепок. Если с Эми расправился наемный убийца, он все провернул очень умело и не оставил следов. В конце концов, смерть леди Дадли действительно могла быть результатом несчастного случая. Слабая больная женщина, которая вдруг упала, потеряв сознание или споткнувшись. Разве мало подобных случаев? Хирург утверждал, что именно так оно и было. Но тогда почему Елизавета сомневается в словах врача? Этого она и сама не знала.

– Ваше величество, еще не поздно возобновить переговоры о вашем браке с эрцгерцогом Карлом или герцогом Арранским, – сказал Сесил.

Боже, как ему хотелось составить брачный договор! В комнате заседаний Елизавета и Сесил были одни. Советники разошлись, уведя с собой настырного Джонса.

– Ваш брак сразу бы положил конец всем слухам.

И прищемил бы хвост Дадли. Роберт горделиво расхаживал по дворцу. К нему вернулась прежняя самонадеянность. Всем своим видом он демонстрировал презрение к досужим сплетням.

– Я подумаю об этом, – ответила Елизавета, и в ее глазах мелькнуло раздражение.

– Уверен, что ваше величество полностью оставили мысли о браке с лордом Робертом, – осторожно произнес Сесил.

Ему обязательно нужно было услышать ее утвердительный ответ, в первую очередь для собственного спокойствия.

– Уильям, у меня бывают минуты слабости, но я не забываю, кто я. И о своих обязанностях я тоже помню.

– Смею ли я просить ваше величество, чтобы то же самое вы сказали лорду Роберту? Это положило бы конец всем его упованиям.

– Я уже сказала ему об этом.

Сесил засомневался. Его сомнения еще больше усилились, когда через пару недель Елизавета заявила о своем намерении сделать Роберта пэром. Пэром? Да чем этот «лошадник» заслужил высокий титул? Попыткой возвести на престол Джейн Грей? Возможной причастностью к убийству жены? Неужели нынче это считается основанием для избрания в пэры? Сесилу лишь оставалось качать головой, что он и делал, размышляя над очередным капризом королевы.

Неудивительно, что Роберт еще выше задрал нос, стал еще надменнее, а его предстоящее возвышение породило новую волну слухов. Теперь ее величество сделает его герцогом. Нет, бароном. Откупалась ли королева от него или, наоборот, готовила путь для его дальнейшего возвышения? Похоже, она все-таки решила выйти за него замуж. Неужели они оба думают, что Бог простит им любые непотребства?

Наступил день торжественной церемонии. Зрителей было достаточно, поскольку этикет требовал от советников и придворных их присутствия на введении лорда Роберта в звание пэра. Роберт стремительным шагом вошел во внешнюю приемную. Естественно, он был в ослепительном новом наряде. Глядя только на королеву, он опустился на колени перед троном.

– Сегодня корона пэра, а завтра – короля, – прошептал на ухо Сесилу Бэкон.

– Сомневаюсь, – улыбнулся Сесил.

Бэкон вопросительно посмотрел на государственного секретаря. Может, Сесил знает то, что неизвестно ему самому?

Елизавета поднялась с трона. Паж подал ей пергамент с текстом жалованной грамоты о введении в пэрство. Второй паж держал красную мантию, подбитую мехом горностая, а третий – бархатную подушечку с короной пэра.

Елизавета взяла жалованную грамоту и стала вчитываться. Придворные переглядывались, не понимая, зачем королева тянет время. Роберт переминался с колена на колено, ощущая странное оцепенение в теле. Церемония явно затягивалась. Вдруг королева потянулась к ножнам, висевшим у нее на поясе, достала небольшой кинжал, рукоятка которого была усыпана драгоценными камнями, и, к удивлению собравшихся… начала кромсать пергамент. Придворные не верили своим глазам. Роберт смотрел на нее, охваченный ужасом. Как она посмела так унизить его, да еще в присутствии стольких его врагов?

Глядя не на Роберта, а куда-то вверх, Елизавета заговорила:

– Я решила, что более не допущу в палату лордов никого из семейства Дадли. Три поколения этой семьи запятнали себя причастностью к государственной измене. Благодарю всех, кто пришел сюда, и более не смею никого задерживать.

Зрители неохотно начали расходиться, теперь уже перешептываясь без всякого стеснения. Только присутствие королевы и ее сверлящие глаза удерживали их от оживленной болтовни. Роберт поднялся с колен и продолжал стоять возле трона, хмурый и сердитый.

– Побойся Бога, Бесс, – наконец сказал он. – Как ты могла это сделать?

– Я должна была показать миру, что не намерена ни возвышать тебя, ни выходить за тебя замуж, – спокойным тоном ответила Елизавета.

Она по-прежнему старалась не смотреть ему в глаза.

– Я прошу не унижать меня подобным образом, да еще в присутствии твоих придворных. Я не заслуживаю такого обращения. Я не могу позволить, чтобы кто-либо, включая королеву, делал меня участником отвратительного спектакля.

Елизавета наконец перевела глаза на Роберта. Более того, сошла с трона и игриво потрепала возлюбленного по щеке.

– Не думай, я не забыла, что семейство Дадли не так-то просто выбросить из седла. Но свои «не могу позволить» ты, Робин, забудь. Я – королева, и люди должны видеть, что я управляю, а не управляют мной. Это надежный способ прекратить все слухи и сплетни.

– Значит, я могу надеяться, что в будущем все изменится? – В голосе Роберта звучали отчаяние и боль.

Чувствовалось, он по-прежнему злится.

– Все может быть, – беззаботно произнесла Елизавета и вышла из приемной.

Стайка сплетничающих у двери придворных разинули рты. Королева прошла мимо них. На ее губах играла улыбка.

Замысел Елизаветы удался. Через месяц все сплетни прекратились, хотя Роберт по-прежнему оставался рядом с ней, выказывая внимание и ревностную готовность услужить. Елизавета получила именно то, что хотела: его общество, его любовь. При взгляде на Роберта у нее по-прежнему таяло сердце. Если ей захочется, его руки будут ласкать ее ночью (пока что ей этого не хотелось). Он был ее супругом во всем, кроме статуса. Могла ли королева желать большего?

Епископ де Квадра тоже понемногу оттаял. Елизавета вновь затеяла с ним свою любимую игру, сначала убеждая испанца, что у нее еще не пропал интерес к браку с эрцгерцогом, потом намекая, будто она вполне может выйти и за лорда Роберта.

– Кто знает, может, в дальнейшем мне будет угодно возвысить его, – объявила послу Елизавета, озорно подмигивая. – Должна вам признаться, епископ, что я не ангел. Лорд Роберт привлекает меня множеством присущих ему добродетелей. Сейчас я все отчетливее понимаю необходимость выйти замуж. Чтобы не оскорблять чувства англичан, моим мужем должен быть англичанин. Скажите, что подумал бы король Филипп, если бы я вышла за одного из своих подданных?

– Мой государь был бы рад услышать о вашем браке вне зависимости от вашего выбора, – сухо ответил де Квадра. – Главное, чтобы ваш выбор способствовал благосостоянию вашего государства. Уверен, его величество был бы рад услышать о счастье, выпавшем на долю лорда Роберта.

«А еще больше мой государь обрадовался бы тому, что после такого брака ты недолго усидишь на троне», – мысленно добавил посол.

Королева изящно наклонила голову.

– Надеюсь, ваше величество вздохнули с облегчением, узнав, что смерть жены лорда Роберта явилась результатом несчастного случая? – осторожно спросил епископ.

Он мог бы сказать (и желал бы сказать) еще многое, однако этого ему не позволяли правила дипломатического этикета.

– Да. Я в этом и не сомневалась. – В голосе Елизаветы зазвенел металл. – Если бы несчастная леди Дадли не упала с лестницы, она бы все равно умерла. Она была смертельно больна. Опухоль в груди. Я не слышала ни об одной женщине, которая бы излечилась от столь страшной болезни.

– Надо же, как странно, – нахмурился епископ. – Всего за день до смерти леди Дадли ваш государственный секретарь говорил мне, что она находится в добром здравии.

– Что? Сэр Уильям вам это сказал? – переспросила потрясенная Елизавета.

Зачем Сесилу говорить испанцу явную бессмыслицу?

– Прошу прощения, ваше величество, но я достаточно хорошо знаю английский язык, чтобы чего-то недопонять. Сэр Уильям мне говорил, что болезнь леди Дадли не более чем слухи. Она была совершенно здорова, но очень опасалась, что ее могут отравить, поскольку некие силы замышляли ее смерть.

Елизавета побледнела:

– Это неправда. Леди Дадли болела многие месяцы. Лорд Роберт был очень опечален ее состоянием. Мы знали, что она умирает. Сэр Уильям тоже знал. Зачем же ему понадобилось сообщать вам явные небылицы?

– Сам не знаю, ваше величество, – слегка смутился де Квадра.

Поведение королевы показалось ему вполне искренним.

Елизавета же начинала понимать, что к чему. Отпустив епископа, она крепко задумалась. Сесил ненавидел Дадли. Не только Роберта, а все это семейство. Сесил был мастером политической интриги. Он вполне мог пойти на любые шаги, только бы не допустить ее брака с Робертом. Сесил не скрывал своих страхов и говорил, что этот брак может стоить ей трона. И тогда Англия лишится своей протестантской спасительницы. Ведь Елизавету называли новой Юдифью и Деборой. Она знала, что из-за Роберта Сесил даже подумывал подать в отставку. Она слышала это от других советников. Елизавета сознавала, как глубоко она обидела своего Духа, не поблагодарив его за блестящие переговоры в Шотландии. Увы, тогда ее глаза были ослеплены не только ярким летним солнцем, но и Робином. Она не замечала никого, кроме него, и была готова на все, только бы его ублажить. Надо же так обидеть Сесила!

Однако сейчас Елизавета исцелилась от летней слепоты. События последних месяцев обострили ее зрение. Она понимала: редкий король имеет подобного советника. Ей невероятно повезло с Уильямом, ее Духом. Этот удивительный человек всегда ставил интересы королевы и государства выше собственных амбиций. Он не жаждал возвышения, не просил наград. И она чуть не лишилась такого верного друга.

Сесил больше не заикался об отставке. С тех пор как стало известно о смерти Эми, он вернулся на прежнее место и с легкостью взял на себя управление Тайным советом. А вот звезда Роберта стремительно закатывалась. По сути, это была его вторая попытка управлять ходом государственной политики. Первая кончилась Тауэром, бесчестьем и едва не стоила ему жизни. Вторая снова подрезала ему крылья.

И все-таки какую игру вел Сесил? Он знал, что Эми Дадли умирает. Елизавета сама неоднократно говорила ему об этом. Он был хорошо осведомлен о состоянии здоровья леди Дадли. Не кто иной, как Сесил, говорил, что Роберт замышляет убийство жены, чтобы жениться на королеве. Получается, Сесил намеренно солгал де Квадре, зная, что его ложь породит многочисленные слухи. В конечном счете подозрение падет на Роберта и вконец уничтожит шансы лорда Дадли стать королем. Это даже могло уничтожить Роберта, хотя Сесил не отличался кровожадностью. Его обман был в основном направлен на защиту королевы от нее самой и упрочение королевства.

Но в словах Сесила, переданных ей де Квадрой, Елизавету насторожил один момент. Епископ говорил о «неких силах», замышлявших убийство Эми. Не мог же Сесил намекнуть, что в число этих «сил» входит и королева. Нет и еще раз нет! А вдруг у Роберта были сообщники, о которых она ничего не знала? Но если Сесил хотел уберечь ее от последствий брака, который он считал катастрофой для нее самой и для государства, тогда почему выбрал окольные пути? Почему не пришел прямо к ней и не сказал, что предполагает заговор? Елизавета тут же ответила себе на этот вопрос: в те дни она бы не прислушалась к словам Сесила. А де Квадра, опытный интриган, переиначил слова Сесила и подал уже под своим соусом.

Следом явилась другая мысль, ужаснувшая Елизавету. Что, если Сесил, считая своим священным долгом уберегать королеву от непоправимых ошибок, сам вмешался в ход событий? Вдруг это он постарался, чтобы Эми Дадли умерла раньше срока, назначенного ей Богом? Жизнь все равно была ей в тягость. А так… муж неизбежно будет обвинен в убийстве собственной жены. Неужели Сесил способен на такое злодейство? Елизавета не хотела даже думать об этом. Сесил – порядочный, богобоязненный человек. И все же какая-то доля сомнения оставалась. Вдруг в данном случае он руководствовался известным принципом «Цель оправдывает средства»? Кто знает, как далеко мог зайти острый, изощренный ум Сесила? И если Сесил действительно решился на убийство Эми, его замысел великолепно удался. Все шансы Роберта стать королем были искусно уничтожены.

Эти мысли не давали Елизавете спать. История смерти неизлечимо больной Эми Дадли превращалась в мрачную тайну. Осмелился бы Сесил на такой шаг? Елизавета снова и снова задавала себе этот вопрос. Как-никак, Роберт был тогда фаворитом королевы и, следовательно, неприкасаемым. Но Сесил умел действовать скрытно. Более двадцати лет назад другой мастер скрытных действий – Томас Кромвель – погубил ее мать. Кромвель осмелился и просчитал все риски, поскольку Генрих Восьмой был скор на расправу и всякого, кто посмел его обмануть, ждал ужасный конец.

На следующий день Елизавета смотрела на Сесила так, словно видела впервые. Искала в нем признаки, указывающие на его способность к темным делам. Сесил умел владеть собой. Неужели она надеялась увидеть на его лице следы вины за смерть Эми или следы причастности к убийству леди Дадли? А может, передать Сесилу слова де Квадры и напрямую спросить, зачем ему понадобилось лгать епископу? Несколько дней Елизавета мучилась и терзалась, не решаясь спросить. Действительно ли ей требуется подтверждение худших ее страхов? Все внутри сжималось от одной мысли, что самый надежный из ее советников оказался способным на убийство. Но Елизавета все же решилась. Ей нужна правда, пусть даже эта правда и окажется ужасной.

– Уильям, задержись, – сказала она, когда советники начали расходиться.

В этой просьбе не было ничего необычного. Сесил вернулся на свое место, ожидая слов королевы.

– Епископ де Квадра передал мне нечто странное, – начала Елизавета.

И она пересказала весь разговор с испанцем. На лице государственного секретаря не дрогнул ни один мускул. Ни возмущения, ни чувства вины. Казалось, услышанное никак на него не подействовало.

– Боюсь, что благочестивый епископ изложил вашему величеству весьма искаженную версию. Во-первых, я говорил с ним достаточно саркастично. Во-вторых, я пересказывал ему слухи, тревожившие меня. Он все это переиначил по-своему. Черт побери, неужели вы подумали, что я способен замыслить чье-то убийство?

– Прости, мой добрый Дух, но меня озадачили слова епископа. – Елизавета почувствовала громадное облегчение. – Я тоже не представляла, чтобы ты мог такое сказать. Но теперь ты разрешил эту загадку. – Она улыбнулась. – Значит, ты думаешь, что смерть леди Дадли была результатом несчастного случая?

– Я в этом уверен, ваше величество, – ответил Сесил, и в его голосе не было ни капли лицемерия.

1561

Весною двор вновь был полон слухов о Роберте Дадли. Поговаривали, будто бы король Филипп обещал, что поможет ему жениться на Елизавете в обмен на возвращение Англии в лоно Католической церкви. Как и следовало ожидать, эти слухи подняли мощную волну антикатолических настроений. Елизавета подозревала, что Сесил опять взялся за свое, решив дискредитировать Дадли. На сей раз ее подозрения представлялись вполне оправданными. Роберт снюхался с епископом де Квадрой и всерьез рассчитывал на поддержку Испании. Он до сих пор не оставил попыток добиться руки королевы.

Клевета и злословие привели Роберта в такое смятение, что он заговорил об отъезде за границу.

– Меня здесь ничего не держит, – удрученно произнес он.

– А я? – спросила Елизавета.

Ее больно задело, что Роберт слишком легко отказывался от их общего прошлого. Разве ее любовь не помогает ему выдерживать изливающиеся потоки грязи?

– Ты же знаешь, Бесс, я любил и продолжаю тебя любить. Но ты держишь меня на расстоянии. Это очень жестоко. Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу.

– Меня или мою корону? – насмешливо спросила Елизавета.

Это была их старая шутка.

– Тебя, – ответил Роберт, и его темные цыганские глаза вспыхнули.

Он обнял Елизавету и приник к ее губам. Его губы были голодными и требовательными. На мгновение Елизавета растаяла, но тут же вспомнила оскорбительные слова Роберта и отстранилась:

– Однако ты готов меня бросить и сбежать за границу.

– Ты не хочешь меня, Бесс. Во всяком случае, не так, как хочу тебя я.

– Дай мне еще немного времени.

– Я это слышу постоянно, – вздохнул Роберт. – Бесс, мне на следующий год стукнет тридцать. Возраст, когда мужчина уже должен быть женат и растить наследников, которые продолжат его род. Я же немногим отличаюсь от твоей комнатной собачки. Ухоженный, чтобы тебе было приятно. Всегда рядом, готовый развлекать и ублажать тебя, но лишь когда это нужно тебе самой. Но я хочу большего. Я хочу тебя так, как мужчина хочет женщину. Я хочу видеть тебя своей женой.

Елизавета нежно погладила его щеку:

– Мой дорогой, любезный Робин. За все сокровища мира я бы не согласилась сделать тебе больно. Но прошу тебя, будь со мной терпелив. Потерпи еще немного.

Роберт порывисто сжал ее руку:

– Как я могу тебе отказать? Но ты знаешь, до чего невыносимой становится моя жизнь в Англии. Сесил лезет из кожи вон, чтобы меня уничтожить.

– Будь уверен, этого я ему никогда не позволю.

Елизавета знала, как поступить. По стратегическим соображениям ей приходилось быть с Робертом и сдержанной, и даже холодной. Он это понимал, но все равно устал от дипломатических игр и откровенно тяготился своим положением. Теперь она немного сдвинет чашу весов, чтобы возлюбленный больше не пугал ее разговорами о своем отъезде за границу.

Вскоре двор перебрался в Гринвичский дворец, где Роберту, к его радости и немалому удивлению, отвели роскошные покои рядом с покоями королевы. Позолоченные балки потолка, стены, увешанные шпалерами в старинном стиле, камин из резного камня, расписанный тюдоровскими розами. Пол устилал дорогой турецкий ковер. Это было жилище, достойное короля!

– Прими награду за твое терпение, – улыбнулась Елизавета.

Похоже, она дожидалась его появления. Слуги Роберта, разбиравшие привезенные вещи, упали на колени.

– Надеюсь, тебе понравится, – весело добавила королева.

– Ваше величество, у меня просто нет слов.

Роберт тоже встал на колени и поцеловал ей руки.

– Не смей становиться передо мной на колени, – нахмурилась Елизавета.

Затем она велела слугам удалиться и подвела Роберта к окну, выходящему на широкую Темзу. Неподалеку на берегу находилась пристань. Там выстроилась череда барок. С них на берег сходили нарядно одетые мужчины и женщины.

– Глаза мои, ты знаешь, что это за комната?

– Нет. В этом дворце мне не доводилось бывать. – Роберт осторожно отвел рыжий завиток, выбившийся из-под бархатной шапочки Елизаветы.

– Это Покои Девственницы. Здесь я родилась. Здесь жила моя мать.

– Какое странное название, – улыбнулся Роберт, стремясь поскорее сменить тему и отвлечь королеву от грустных мыслей о ее матери.

– А ты присмотрись к шпалерам. Они рассказывают историю святой Урсулы и ее одиннадцати тысяч девственниц.

– Ты на что-то намекаешь? Бесс, ты селишь меня в роскошных покоях, соседствующих с твоими, и называешь это твоей наградой за мое терпение. Во мне вспыхивает надежда, и вдруг ты заводишь разговор о девственницах!

– Поверь, эти покои я выбрала для тебя без всякого намека, – лукаво засмеялась Елизавета. – Я зашла слишком далеко, но я женщина и зайду еще дальше. Все остальное зависит от тебя.

Напрасно Роберт пытался хоть что-то угадать по ее глазам. Глаза Елизаветы были непроницаемы.

«И не только глаза», – с раздражением подумал он.

– Бесс, ты продолжаешь свои игры? – не выдержал Роберт. – А если я пожелаю настоящей близости с тобой, ты опять в последний момент откажешь?

– Если я и отказываю, ты даже не подозреваешь, как неохотно я это делаю.

Сказано было настолько искренне, что Роберт почти поверил. Елизавета умела свести с ума и разозлить, но как же он ее хотел!

Он прижал ее к себе. Елизавета ощущала его желание, и в ней нарастало ответное. Он наклонился и поцеловал ее.

– Дорогой Робин, – прошептала она сквозь его колючую бороду, – будь я дочерью провинциального лорда, я бы отдалась тебе, не думая о последствиях, и не существовало бы для меня большего наслаждения. Но я королева.

– Однако ты только что сказала, «все остальное зависит от тебя». Как прикажешь понимать эти слова? Я желаю полной близости с тобой. Я просил тебя стать моей женой. В обоих случаях ты ответила отказом. Чего же ты хочешь от меня, Бесс?

Она чувствовала, как напряглось тело Роберта, но уже не от желания. В который раз его захлестнуло волной отчаяния и бессильной злости. Елизавета понимала, какие мучения она доставляет своему Робину, и ненавидела себя за это. Однако лекарств, исцеляющих его муки, не существовало… за исключением одного.

– Приходи ко мне этой ночью, – в порыве чувств прошептала Елизавета, уверенная, что потом все тщательно продумает. – Нет, ты не ослышался. Я ждала, когда ты об этом попросишь, а ты принялся осыпать меня упреками.

– Боже милосердный, я не верю своим ушам, – пробормотал Роберт, утыкаясь губами в ее волосы. – Бесс, и будет именно то, на что я надеюсь?

– Ты сомневаешься в моих словах? – нахмурилась она.

– Я бы очень хотел не сомневаться. Но ты связала меня по рукам и ногам. Я никогда не знаю, какое направление ты изберешь. Я очень надеялся, что не ослышался и что все действительно зависит от меня. Но ты умеешь в последнее мгновение все переиначить!

– Знаешь, о чем я подумала? Едва придворные узнают, что ты получил эти комнаты, поползут слухи. Так пусть на этот раз они не будут лживыми!

– А что будет между нами? – спросил воспрянувший духом Роберт.

– Ты сам как думаешь? – захихикала в ответ Елизавета.

Они лежали на ее постели, сняв в себя всю одежду. Пламя свечей делало их кожу золотистой. Как прекрасно было ощущать тело Робина, прижавшееся к ее телу. Едва они сбросили одежду, Роберт подхватил Елизавету на руки, бросил на кровать и прыгнул туда сам. Он покрывал ее лицо поцелуями – Елизавета обвила его ноги своими. Сегодня, после многих месяцев отказов, она хотела Роберта всем своим существом. Никогда прежде не испытывала Елизавета столь потрясающего чувства близости и свободы. Хватит ей быть бутоном. Сегодня она станет цветком и раскроет все лепестки. Сегодня произойдет то, что должно происходить между мужчиной и женщиной, оказавшимися в одной постели. Елизавета чувствовала в себе силы и смелость. Больше она не испугается, и плевать ей на последствия!

Роберт прижал ее ноги своими. Какая же у нее гладкая, нежная кожа, не похожая на его собственную, по-мужски грубую. Он целовал Елизавету в губы, глаза и шею, бормоча неразборчивые слова о своем желании. Его руки путешествовали по всему ее телу. Возбужденный, находящийся на пределе, он оказался на ней. Каждый уголок его тела был полон неистребимого желания. Каждый уголок его тела требовал: «Скорее!» Еще немного, и он прорвет все линии ее обороны.

Перед мысленным взором Елизаветы вспыхнула и пронеслась вереница мертвенно-бледных лиц тех, кто любил и пал жертвой своей любви. Ее мать, Екатерина Говард и Томас Сеймур. Окровавленные шеи, обезглавленные тела. Джейн Сеймур и Катерина Парр; лица, искаженные до неузнаваемости родовыми схватками. Последним мелькнуло лицо Эми Дадли, некогда знавшей любовный натиск Роберта и окончившей свой земной путь на полу Камнор-Плейс со сломанной шеей. Губы, которые целовал Роберт, теперь лобзали могильные черви.

– Нет! – закричала Елизавета и со всей силой, какая в ней была, оттолкнула Роберта.

– Бесс, что ты делаешь? – застонал он, тяжело дыша от неудовлетворенной страсти. – Ты опять вздумала надо мной посмеяться?

– Я ничего не могла с собой поделать, – всхлипнула Елизавета. – Я испугалась. Когда ты ко мне прижался, я увидела… смерть во всех ее ужасных обличьях. Глаза мои, ну скажи мне, что я не сошла с ума!

– С ума ты не сошла. Вот только откуда такая жестокость ко мне?

Роберт заставил себя сесть и потянулся к своей одежде.

– Робин, я не могла… не хотела быть с тобой жестокой. Они вдруг появились у меня перед глазами… эти ужасные лица с мертвыми глазами. И кровь…

Елизавета разрыдалась.

Роберт глотнул воздуха. Потом еще. Положил руку ей на плечо. Нет, она не играла.

Он ощущал свою полную беспомощность. Не представлял, как и чем помочь этой горько рыдающей женщине, что лежала возле него. Женщине, которую он жаждал по многим причинам. И любовь была лишь частью его вожделений, хотя и значительной частью. Но, помимо любви, он должен защититься от своих врагов. Показать им, что он не любимчик королевы, годный лишь для забав. Он должен подняться выше, на такую высоту, куда уже не дотянутся их руки. Королевская корона находилась совсем близко. Он потратил годы на терпеливое ожидание, веря, что терпение вознаграждается. Оставалось всего одно препятствие. Когда-то и оно казалось Роберту легко преодолимым. Однако страхи Елизаветы, похоже, коренились настолько глубоко, что едва ли найдется мужчина, способный с ними справиться. Роберт все отчетливее начинал это понимать.

Рано или поздно Елизавета станет его женой. Он в этом не сомневался. Их слишком многое связывало, и ни один претендент на руку королевы, каким бы смелым и пылким он ни был, не смог бы заменить собой Роберта. Так ему казалось вплоть до сегодняшней ночи. После неудавшегося соития Роберт впервые задумался о том, что его будущее может лежать в другой плоскости, особенно если он хотел продолжить свой род. Что, если Елизавета вообще не намерена рожать? Если ему не суждено стать отцом принцев, тогда он хотя бы произведет на свет сыновей, которые унаследуют его имя и богатство. Но как это сделать? Он продолжал любить Елизавету. Он знал, какой ревнивой она бывает. Если он рискнет любезничать с кем-то из придворных дам, это может стоить ему должности и немалой доли богатств.

Все эти мысли проносились в голове Роберта, пока он сидел возле Елизаветы. Она по-прежнему плакала и не могла успокоиться. Роберт осторожно убрал руку с ее плеча. Ему показалось, что она даже не заметила, но Елизавета, конечно же, заметила. Просто ей было не остановить поток слез. Они лились и лились, возникая словно из бездонного колодца. Королеву одолевала душевная боль и чувство вины. Она злилась на себя, что до сих пор не может справиться со страхами отроческой поры. Но куда хуже было то, что из-за них она доставляла страдания любимому мужчине. Давно ей не было так тошно, как сейчас.

Ценой неимоверных усилий Елизавета заставила себя успокоиться.

– Робин, прости меня, – прошептала она, ложась на спину и упираясь глазами в потолок.

– Скажи, ну чем я могу тебе помочь? – спросил он, беря ее за руку.

– Если бы я знала! – в отчаянии воскликнула Елизавета, и слезы хлынули снова.

– А ты советовалась со своими докторами?

– Нет!

– Стоило бы. Я всегда готов тебя выслушать, но я не врач.

Она вцепилась в его руки:

– Робин, ты для меня лучшее лекарство. Ни один врач не сделает для меня того, что делаешь ты. Только ты и можешь мне помочь. Прошу тебя, будь терпелив. Можешь не сомневаться, я одолею свои страхи. Просто мне нужно побольше времени. Если ты рассердишься на меня за мою неудачу, я этого не выдержу!

Роберт обнял ее.

– Разве я могу на тебя сердиться? – ласково спросил он, стараясь не выдать своих тревог. – Я готов ждать, сколько понадобится… пока есть надежда, что однажды ты станешь моей.

– Я уже твоя. И очень хочу всецело быть твоей. Я очень этого хочу.

Роберт обнял ее крепче; в его сердце вновь появилась надежда.

Роберт разыскал епископа де Квадру. Он собирался предложить испанцу сделку, которая претила ему самому. Но он был готов поступиться своими убеждениями, только бы добиться главной цели – жениться на Елизавете.

– Господин епископ, вас считают мудрым человеком, – начал Роберт, надеясь, что лесть облегчит ему дальнейший разговор.

– Если я смогу быть чем-то полезен вашей светлости… – опасливо покосившись на него, пробормотал де Квадра.

– Еще как можете, если употребите ваш дипломатический талант и убедите короля Филиппа поддержать мой брак с Елизаветой. Полагаю, вам обоим будут по душе преимущества моего союза с королевой.

– Преимущества… для кого? – осторожно улыбнулся де Квадра.

– Для наших государств. – Роберт с трудом подавил желание хорошенько встряхнуть грузного испанца.

– Позвольте спросить, какая может быть польза моему государю от вашего брака с королевой?

– Прежде всего, его величеству будет гарантирован союз с Англией и поддержка вашего покорного слуги, – объявил Роберт. – Передайте королю, что я… заблуждался по части религии. Я начинаю подумывать о возвращении в католическую веру.

Глаза епископа вспыхнули, однако де Квадра не торопился радоваться. Он действительно был человеком весьма неглупым и расчетливым. И сейчас перво-наперво спросил себя: можно ли считать слова Роберта искренними. Или переход в католичество для Дадли просто средство достичь желанной цели?

– Я сообщу королю Филиппу о том, что услышал от вас, – произнес епископ, выдержав длинную паузу.

Вернувшись к себе и вспомнив весь разговор с де Квадрой, Роберт поморщился. Неужели он мог опуститься до такого? Как у него язык повернулся отказываться от протестантской веры, которую всегда горячо защищал? Как он мог предложить испанцу столь мерзкую сделку? Для души протестанта не было гнуснее греха, чем искать выгоды, снюхавшись с католиками. К тому же эта затея шита белыми нитками, и епископ наверняка усмотрел в ней просто авантюру.

Затем Роберта посетило нечто вроде откровения: он должен показать миру, что является человеком твердых моральных принципов и глубоких убеждений. Те немногие, кто слышал его речи и заглядывал к нему в сердце, знали об этом, но Роберту требовался более широкий круг посвященных. Все должны видеть в нем серьезного человека и ревностного защитника англиканской религии. К изумлению де Квадры, Роберт, точно забыв об их конфиденциальных беседах, начал упорно заявлять о своей преданности реформированной религии. Этого никто не оспаривал. Впрочем, у Роберта имелись и другие, не менее выдающиеся достоинства, необходимые для занятия королевского трона. Едва ли кто-то из европейских принцев был настолько же пригоден для управления своей страной.

Тактика принесла желанные результаты. Довольно скоро Роберт стал замечать, как постепенно меняется к нему отношение окружающих. Раньше его не то что сторонились, но старались лишний раз не попадаться на глаза, словно он был змеей, способной ужалить, или чародеем, который одним взмахом своей волшебной палочки превратит их в жаб и пауков. Теперь с ним держались намного учтивее, а его мнения выслушивали до конца и с вниманием. Словом, в Роберте стали видеть важную персону. Елизавета и Сесил это тоже заметили, но если королева обрадовалась, то ее государственный секретарь насторожился. Только не хватало, чтобы еще один из семейства Дадли воссел на английском троне. Боже, убереги Англию от такой участи!

Однако в то лето многие верили, что Дадли вполне может стать королем.

Теплым июньским вечером Елизавета в прекрасном платье из серебристой парчи поднялась на борт королевской барки, дабы полюбоваться представлением на Темзе. Вдвоем с Робертом они изящно прошествовали по узкой палубе между застывшими гребцами в нарядных ливреях и зашли в одну из двух кают. Ту, что побольше. Каюту украшали картины в золоченых рамах. На мягких диванах громоздились бархатные подушки. Окна были занавешены золотистыми портьерами, а под ногами лежал красный ковер с лепестками свежих роз, придававшими воздуху пряный аромат. Роберт проворно отдернул портьеры. На причале, среди нарядной толпы, ожидавшей свои барки, Елизавета заметила епископа де Квадру. Придворные весело смеялись. Многие стояли у самого края причала, даже не думая, что вместо барки могут очутиться в воде.

– Господин епископ, идите к нам! – открыв окошко, крикнула Елизавета.

Роберт нахмурился.

– Тебе не стоит любезничать с католиками, – пробормотал он.

Но епископ, радостно улыбаясь, уже поднимался к ним на борт, и Роберту пришлось умолкнуть. Появилась леди Кэтрин Грей, как всегда бледная; она принесла вино и кексы с маком. Следом вошел улыбающийся епископ и уселся на внушительную подушку. Королевская барка отчалила и вскоре оказалась на середине Темзы. Палубу освещали факелы. Со всех сторон к королевской барке подплывали другие, образуя настоящую флотилию. Каждое судно было с выдумкой расписано и украшено, дабы доставить удовольствие королеве и толпам горожан, собравшихся по обеим берегам. Елизавета поражалась фантазии своих подданных. Лодки-драконы, лодки-единороги, лодки с фигурами нимф, богов, рыцарей и красавиц. Отовсюду слышалась музыка и стихи. В воздух взлетали разноцветные огни фейерверков. Елизавета была зачарована этим волшебством. Она сидела между Робертом и де Квадрой, уписывала кексы, то и дело показывала на очередную диковину, постоянно хлопая в ладоши. Когда епископ деликатно предложил ей поговорить о политике, Елизавета поднесла палец к губам и озорно подмигнула испанцу, после чего продолжала шутить и смеяться с Робертом.

Будучи священником, давшим обет безбрачия, епископ умел распознать истинные чувства других. Сейчас он видел, насколько королеве и Роберту хорошо в обществе друг друга. Если забыть, что перед ним сидели двое еретиков, один из которых, весьма вероятно, убил свою жену, де Квадра видел почти идеальную пару. Угощение, это красивое празднество на воде и оказанная честь подвигли епископа на комплимент.

– Ваше величество, я давно не видел вас такой счастливой, – поглядев сначала на королеву, затем на лорда Роберта, произнес испанец.

– А я действительно счастлива, господин епископ, – улыбнулась Елизавета. – И у меня для этого есть веские основания.

– Стало быть, слухи не беспочвенны и вы действительно собираетесь замуж за лорда Роберта?

– Чего только не услышишь вокруг! – засмеялась Елизавета. – Но мы можем об этом поговорить. Правда, Робин?

Роберт понимал, что ей нравится дразнить де Квадру, а заодно и его самого.

– Если вам угодно, ваше величество, – сказал он, подыгрывая Елизавете, – достойный епископ мог бы обвенчать нас прямо здесь.

– Сомневаюсь, что епископ достаточно хорошо знает английский брачный ритуал, – захихикала королева.

Благодушного настроения де Квадры как не бывало. Он не любил, когда серьезные темы делались предметом легкомысленных шуток. Брак был одним из таинств церкви, разговор о венчании в каюте воспринимался епископом едва ли не богохульством. Но до чего же лжива и тщеславна эта женщина. В ней жило не менее сотни тысяч чертей, и де Квадра давно оставил попытки понять Елизавету.

– Если бы вашему величеству было угодно освободиться от тирании сэра Уильяма Сесила и других ваших советников, восстановив в Англии истинную религию, вы могли бы беспрепятственно выйти замуж за лорда Роберта, – без тени улыбки произнес де Квадра. – Король Филипп оказал бы вам всестороннюю поддержку, а при таком могущественном союзнике никто бы не осмелился воспротивиться вашему союзу. И я бы с радостью вас обвенчал.

Елизавета видела, как мрачнеет лицо Роберта. Не дожидаясь, пока он скажет епископу какую-нибудь дерзость, она широко улыбнулась де Квадре и поблагодарила за совет и за искреннюю заботу о ее судьбе. Более того, даже сказала, что подумает над его словами. Роберт за спиной де Квадры подавал ей сердитые знаки, но Елизавета лишь улыбалась. Когда празднество кончилось и они остались одни, Роберт попытался выговорить ей за столь неподобающее поведение. Тут Елизавета не выдержала:

– Я королева Англии, и не тебе, Робин, сомневаться в моей мудрости. Меня короновали на правление, и простые смертные не вправе меня судить. Попробовал бы ты говорить в таком тоне с моим отцом!

– С твоим отцом я не укладывался в постель! – парировал Роберт. – Интересно, что сказал бы твой отец, если бы услышал, как ты разговаривала с этим испанцем?

– Робин, ты иногда ведешь себя словно мальчишка. Уж кто-кто, а ты должен понимать, сколь важна для нас сейчас дружба с Испанией.

– Даже ценой отхода от принципов истинной религии?

Елизавета фыркнула:

– Тебе ли меня не знать? Ладно, мои дорогие Глаза, не будем ссориться. Сегодня был чудесный вечер, пока ты его не испортил.

Ночью Роберт опять пришел к ней. Он не мог отказать. И вновь думалось, что главная цель – брак с королевой – в пределах его досягаемости. Однако в эту ночь, как и в другие ночи, дальше ласк у них не пошло. Елизавета была напряжена и думала о чем-то своем. В предрассветные часы Роберт вернулся в свою постель, но не смог уснуть, размышляя о своем будущем.

Судя по всему, Елизавета снова взялась за брачную игру. Стало известно, что принц Эрик, еще не утративший надежд стать ее мужем, выехал в Англию. Он намеревался свататься сам, не доверяя эту миссию никаким посланникам.

– Не понимаю, чту понадобилось этому шведу у нас, – ворчал Роберт.

Друзья успокаивали его, говоря, что это обычная придворная дипломатия. Внимание королевы поглощено только Робертом, и даже простой народ считает их брак делом решенным. Люди даже заключают пари, называя разные даты свадьбы.

Оказалось, что еще раньше Эрик отправил свой портрет. Когда холст прибыл во дворец, Елизавета велела поставить его у себя в приемной и как раз любовалась изображением принца. Это видели и придворные, и, конечно же, Роберт. Улыбнувшись ему, Елизавета снова повернулась к портрету.

– Если в жизни принц столь же обаятелен, как на этом полотне, вряд ли кто из женщин перед ним устоит, – лукаво улыбаясь, заявила она.

Разговаривая с придворными, Елизавета то и дело поглядывала на портрет Эрика, словно не замечая бурлящего от гнева Роберта.

Еще больше оснований для гнева появилось у лорда Дадли, когда приехал посланник Карла Девятого – нового французского короля. Франциск Второй – юный, болезненный муж Марии Стюарт – недавно умер. Когда на престол взошел его брат, Екатерина Медичи – королева-мать – недвусмысленно намекнула Марии, что ее дальнейшее пребывание во Франции нежелательно. Мария вернулась в Шотландию, где теперь правили лорды-протестанты. Елизавета усмехалась, представляя, как эта изнеженная, неопытная католичка Мария будет заявлять о своих притязаниях на шотландский трон, стоя перед суровыми, неуступчивыми шотландцами. Настоящими варварами, если верить Бэкону. Уж они научат ее жизни и выбьют из ее головки разные глупости.

Главное, шотландские лорды были протестантами, способными умерить аппетиты Марии Стюарт. Это успокаивало Елизавету. А теперь и новый французский король предлагал ей свою дружбу.

– Ваше величество, мой государь не только шлет вам свои добрые пожелания, – заявил посланник. – Он велел мне передать вам его мнение. Его величество считает, что вам следует выйти замуж за лорда Роберта Дадли. Мой король желал бы познакомиться с лордом Робертом.

В глазах Роберта зажглось торжество.

«Смотри, – говорил его взгляд. – Не только Испания одобряет наш брак. Теперь и Франция тоже. Это расчищает нам путь…»

Увы, Роберт слишком многое принимал как должное! Елизавета повернулась к французскому посланнику и с учтивой улыбкой сказала:

– Я бы не осмелилась отправлять грума для знакомства со столь великим королем.

Она назвала его грумом? Его, королевского шталмейстера, принадлежащего к гордому семейству Дадли? Лицо Роберта пылало от стыда и злости. Придворные улыбались украдкой. Твари презренные, вот кто они!

– И потом, я не могу отпустить от себя лорда Роберта, – продолжала Елизавета. – Он у меня вроде собачки. Если он где-то появляется, все сразу знают, что я поблизости.

Роберт сам не знал, как ему удалось не взорваться. Зато гнев сжигал его изнутри. Зачем она унизила его на глазах придворных и французского посланника? Неужели он так мало для нее значит? Нет, не эту женщину он каждую ночь держал в своих объятиях. Как она может быть такой двуликой? Женское воплощение Януса. Роберт уже решил закрыть смежную дверь со своей стороны, но потом радовался, что этого не сделал. И снова были – правда, после бурного объяснения – жаркие объятия. И снова он лежал в изнеможении, не получив главного, что получает мужчина от женщины. Однако Елизавета нашла иной способ его удовлетворить: она подала Роберту перетянутый лентой пергаментный свиток. Указ о назначении лорду Дадли государственного пенсиона в размере тысячи фунтов в год. Сумма более чем щедрая. В сердце Роберта опять вспыхнула надежда.

Звезда лорда Дадли вновь поднималась на небосклоне. Елизавета не отпускала его ни на шаг. Куда бы она ни направлялась, Роберт шел позади. А бывало, надев простой плащ и скрыв лицо маской, Елизавета сопровождала его в таверны, на состязания стрелков, в медвежьи ямы и иные места, где никогда бы не смогла появиться королева. Роберт искренне восхищался, глядя, как Елизавета на равных пьет эль и не морщится от сквернословия ее подданных из низов. Королева любила собачьи бои и громко кричала, подбадривая пса, ненадолго ставшего ее фаворитом. А как азартно она рукоплескала лучнику, выигравшему состязания. Ей нравилась свобода, недоступная королевской особе. Нравились откровенные разговоры с простолюдинами, их мнения. Эти люди говорили то, что у них на уме, без придворной лести, не пытаясь угодить ей своими речами. Елизавета называла такие встречи поучительными.

Поздней весной в один из вечеров Роберт повел ее в Холборн, где находился постоялый двор «Митра», известный своим питейным заведением.

– Королева Елизавета – женщина достойная, – разглагольствовал беззубый старик, успевая глотать эль. – Настоящая дочь своего отца. Прямо-таки король Генрих в женском обличье. Храни ее Господь. Вот только сглупила она, спутавшись с этим сукиным сыном Дадли.

– Да уж, хорош гусь. Жену свою убил, – подхватила женщина, сидевшая рядом.

Остальные согласно закивали, ничуть не сомневаясь, что так оно и было. Елизавета опустила руку под стол и сжала напрягшуюся руку Роберта.

– Вот и я говорю: прогнала бы она его от себя, чтобы воду не мутил, – продолжал старик, явно переживавший за благополучие английского двора. – Вот ты, подруга, что скажешь? – спросил он, улыбаясь Елизавете беззубым ртом.

– Бывают ведь и ложные слухи. Да и злобной клеветы хватает. – Елизавета улыбнулась сквозь толстый слой грима. – Но мы любим нашу королеву, и это главное.

– Дыма без огня не бывает, – вставила девица в домашнем платье.

Местная шлюха, наверное.

– Ты будто за одним столом сидела с сукиным сыном Дадли. Или, пуще того, в одной постели валялась, – упиваясь свободой говорить что заблагорассудится, накинулась на девицу Елизавета.

Собравшиеся покатились со смеху. Только Роберт сидел с каменным лицом.

– А еще говорят, королева скоро замуж выйдет, – сообщил хозяин заведения. – И правильно. Стране наследник нужен. Не годится, чтобы женщина девственницей оставалась. Тогда уж в монастырь надо идти.

Эти слова Елизавету задели.

– Почему же не годится? – возразила она хозяину. – Полным-полно женщин, которые жалеют, что вышли замуж. Говорят, что без семейных оков были бы куда счастливее.

– Да разве можно им позволять такое? Им только волю дай. А там и до конца света недалеко.

– До конца света, каким его представляют мужчины, – заявила Елизавета.

– Подсыпь ему перчику, девка, – обрадовалась шлюха.

Несколько женщин шумно с ней согласились.

– И все-таки королеве надобно выйти замуж, – стоял на своем хозяин.

– Только не за этого кобеля Дадли, – прошамкал старик.

Рука Роберта инстинктивно потянулась к поясу, где у него обычно висел меч. Меч остался в дворцовых покоях. Сейчас Роберт был вооружен лишь кинжалом. С наступлением темноты лондонские улицы становились опасными. Елизавета слегка толкнула его в бок. Пора уходить.

– Спасибо честной компании за добрую беседу, – сказала она. – Может, опять свидимся.

– А я тебя где-то видела, – пристально поглядев на нее, сказала какая-то женщина. – Не здесь ли?

– Очень может быть.

Елизавета встала, залпом допила эль и подхватила плащ.

– Доброй всем вам ночи! – крикнула она и направилась к двери.

Эль оказался непривычно крепким, и их с Робертом пошатывало. Неподалеку росла вишня, ветки которой послужили им отличным прикрытием. Роберт тут же крепко обнял Елизавету. Он сильно опьянел и успел позабыть обидные разговоры в таверне. Поцеловав Елизавету, он сначала прижал ее к себе, потом отпустил и, отвесив неуклюжий поклон, попросил:

– Потанцуй со мной, добрая леди.

– Здесь? – захихикала Елизавета.

– Да.

Роберт схватил ее за руки и, напевая мелодию танца, стал быстро кружить вокруг дерева. Кружилась Елизавета с удовольствием, хохотала, снова кружилась. Когда их импровизированный танец кончился, она вспотела и тяжело дышала.

– А ведь они это могут делать каждый вечер! – крикнула она, обращаясь к звездам. – Как я завидую своим подданным!

Они двинулись вдоль Темзы. Прохладный воздух позднего вечера быстро протрезвил Роберта. Он больше не смеялся. К нему вернулась прежняя угрюмость.

– Бесс, неужели ты склонна простить им поношения в наш адрес? – сердито спросил он.

– Не забывай, в «Митре» я не была королевой. Да, это простые, невежественные люди, но свою королеву они любят. Что думают, то и говорят. Грубо, но без придворной лести. Не держи на них зла. Нас ждут более приятные занятия.

И Елизавета прижалась к нему, сунув руку внутрь его плаща.

По ночам она и Робин были настоящими любовниками во всем, кроме финального аккорда любовных ласк. Они засыпали в объятиях друг друга. Их ласки становились все изощреннее. Требовалось совсем немного фантазии, чтобы дарить и получать наслаждение, в чем они изрядно преуспели. Елизавета часто удивлялась: ну почему Роберту этого мало? Днем придворные относились к нему с поистине королевским почтением. Роберт преобразился – и внешне, и в поведении. Глядя на него, слушая его речи и наблюдая за его жестами, легко было принять его за наследного принца.

За Елизаветой все больше закреплялась репутация королевы-скупердяйки. Что ее обижало. А известно ли ее хулителям, что она приняла королевство с пустой казной? Это не скупердяйство – это разумная бережливость, поскольку королева, в числе прочего, обязана быть еще и рачительной хозяйкой. Но она умела быть и щедрой, в чем продолжал убеждаться Роберт. Елизавета восстановила Уорвикское графство и вернула земли и владения, конфискованные после казни отца Роберта. Теперь все это принадлежало Амбросу – брату Роберта.

Неизменным оставалось лишь отношение королевы к браку. Стоило Роберту только заговорить об этом – она уходила от прямого ответа. Страхи по поводу настоящего соития тоже сохранялись, невзирая на все попытки и усилия Роберта их развеять. Елизавета или придумывала новую любовную игру, или заливалась слезами, и Роберт просто не смел требовать от нее настоящего удовлетворения своей мужской страсти. Однажды подумалось: даже если она и согласится на брак с ним, это будет браком лишь по названию.

Со дня смерти Эми прошло больше года. Роберт окончательно избавился от угрызений совести. Нельзя затягивать траур по бывшей жене. Он свободный мужчина, который вправе заново устраивать собственную жизнь. Теперь ничто не мешало ему жениться на королеве. Сколько еще можно ждать? Но Елизавета и сейчас вела себя так, словно до конца не оставила мысль выйти замуж за одного из иноземных претендентов. Как ни странно, их число не уменьшилось. Роберту становилось все труднее сохранять веселое расположение духа. Его захлестывало отчаяние.

В это лето двор отправился странствовать по восточным графствам. В Ипсуиче их принял у себя сэр Эдмунд Уитполл – владелец роскошного особняка Крайстчёрч-Мэншн. Прежде здесь размещался католический монастырь, упраздненный Генрихом Восьмым. Сейчас о временах монашества напоминало, пожалуй, лишь название. Стены комнат были отделаны дубовыми панелями, а сами комнаты обставлены дорогой резной мебелью. Еду подавали на серебряных с позолотой тарелках. Роберту отвели комнату рядом со спальней королевы. При всех внушительных размерах особняк не мог соперничать с дворцом, а потому Елизавета благоразумно решила воздержаться от ночных визитов Роберта. В первую же ночь на новом месте, когда он лег и уснул, его разбудил чей-то жалобный плач. Открыв глаза, Роберт увидел возле своей постели леди Кэтрин Грей. Худенькие плечи молодой женщины вздрагивали от рыданий.

– Лорд Роберт, умоляю, помогите мне, – всхлипывая, произнесла она.

– Прежде всего, тише! – сердито прошептал он. – Рядом спальня королевы. Только еще не хватало, чтобы она явилась сюда! Или ты думаешь, что она бросится тебя утешать?

– Умоляю, – всхлипывала и фыркала носом Кэтрин.

Роберту стало не по себе. Не хотелось даже думать, как повела бы себя Елизавета, застав его с этой вечно бледной тощей девицей. Он поспешил прогнать пугающую мысленную картину. Что еще хуже, Елизавета терпеть не могла Кэтрин. Причин было две. Первая – Кэтрин являлась законной претенденткой на английский престол. Хотя Елизавета никогда бы не провозгласила ее своей преемницей. Вторая – заигрывание Кэтрин с испанским двором. Эта дурочка рассчитывала на поддержку короля Филиппа, искренне думая, что тот убедит Елизавету объявить ее официальной претенденткой на трон. Католической претенденткой. Но какого черта Кэтрин среди ночи явилась к нему? Ведь Елизавета сейчас могла не спать и все слышать. Перед мысленным взором Роберта замаячили мрачные стены Тауэра.

– Перестань реветь и расскажи, чту привело тебя ко мне, – шепотом потребовал Роберт.

Он не мог встать и вытолкать Кэтрин в коридор, поскольку привык спать голым. И принесли же ее черти!

Кэтрин Грей глотала слюну и отчаянно пыталась остановить слезы.

– Лорд Роберт, королева прислушивается к вашим словам. Скажите ей… пожалуйста, скажите ей… я прошу у нее прощения. Я вышла замуж за графа Хартфордского. Тайком, без ее позволения. Я люблю его, но, когда попросила ее согласия на брак, королева сказала «нет». Нынче я жду ребенка. Мой муж за границей, при посольстве. Я совсем одна и не знаю, что мне делать. Я очень боюсь гнева ее величества и готова уехать далеко-далеко…

Роберт с удовольствием спровадил бы ее подальше. Куда угодно, только бы она и лишней минуты не пробыла в его спальне. Страх сделал его жестоким.

– Ты боишься ее праведного гнева, – пробормотал всерьез разозленный Роберт. – Да ты просто дура! А как, по-твоему, должна отнестись к тебе королева? Ты же не обыкновенная фрейлина. Ты имеешь права престолонаследия. Королева запретила тебе выходить замуж, но ты ее ослушалась, а теперь носишь в себе наследника. Думала ли ты, как твое своеволие усложнит королеве жизнь? Как отразится на престолонаследии?

Кэтрин сжалась в комок и заплакала еще сильнее.

– Убирайся! – потребовал Роберт. – Я ничем не могу тебе помочь, но даже если бы и мог, ни за что не стал бы.

Кэтрин – воплощение горя и отчаяния – встала и молча вышла. Когда щелкнул дверной замок, Роберт облегченно вздохнул.

Он вдруг понял, что должен обо всем рассказать Елизавете. Своеволие Кэтрин переходило в опасную плоскость. Если утаить это от королевы, вполне может оказаться, что он проморгал назревающую государственную измену, и тогда часть вины падет на него.

Роберт застал королеву за завтраком. На Елизавете было свободного покроя платье, отороченное мехом. Ее завтрак состоял из похлебки, белого хлеба и легкого эля. Роберта сразу насторожило хмурое и какое-то отрешенное лицо Елизаветы.

– Никак я тебя чем-то обидел? – спросил Роберт, холодея при мысли, что она подслушала их ночной разговор с Кэтрин.

– Оставьте нас, – велела Елизавета фрейлинам.

Те неслышно вышли. Королева вытерла губы и скомкала салфетку.

– Кто это был у тебя минувшей ночью? – спросила она, и глаза ее сердито сверкнули. – Могу поклясться: я слышала женский голос.

– Не надо клясться, Бесс. Это действительно был женский голос, однако все остальное… не то, что ты думаешь.

Роберт болезненно поморщился.

«Ну как ты могла подумать такое обо мне?» – говорил его взгляд.

– У меня действительно побывала женщина, и сейчас я как раз затем и пришел, чтобы рассказать тебе о ней. Это была леди Кэтрин Грей.

– Леди Кэтрин Грей? – повторила потрясенная Елизавета.

– Да, Бесс. Она просила моего заступничества. Она тайно вышла замуж за графа Хартфордского и теперь ждет ребенка.

Елизавета пришла в ярость. Слова, которыми она щедро награждала бедную Кэтрин, редко услышишь в устах благородной и хорошо воспитанной женщины. Елизавета рвала и метала, угрожая отсутствующей Кэтрин всеми карами, включая дыбу и тиски для больших пальцев. Но Роберт знал: гнев королевы вызван страхом. Если Кэтрин родит сына, у Елизаветы появится еще один соперник. Более того, вокруг него могут сплотиться те, кто желает видеть на английском троне не королеву, а короля. Так что страхи были совсем ненапрасными.

Никакие уговоры Роберта на нее не действовали. В тот же день Елизавета созвала заседание Тайного совета – советники путешествовали вместе с остальным двором – и распорядилась заключить леди Кэтрин вместе с мужем в Тауэр, пока она не решит их дальнейшую участь.

– Найдите свидетелей этого, с позволения сказать, бракосочетания, – повелела Елизавета. – Уверена: вы их не найдете. Затем мы объявим ее брак незаконным. И кем после окажется леди Кэтрин? Лгуньей и авантюристкой.

Расчет был прост: кому после этого захочется видеть на английском троне такую королеву?

– Ее величество задала желаемое направление действий, – говорил Роберту Сесил. Их разговор происходил вскоре после заседания Тайного совета. – Елизавета боится и ненавидит всякого, в ком усматривает соперника. Попомните мои слова: никаких доказательств брака леди Кэтрин не найдут. Не важно, есть они или нет. Королева желает, чтобы их не было.

Сесил как в воду глядел. Тайный совет получил «убедительные доказательства», опровергающие заключение законного брака между леди Кэтрин и лордом Хартфордом. Следовательно, ребенок, родившийся от их союза, не будет иметь никаких законных прав на английский престол. А за то, что оба пошли против воли королевы, их ждет тюрьма.

«Не потому ли она так сурово наказала Кэтрин, что та оказалась наедине со мной?» – думал Роберт.

1562

В сумрачные январские дни Роберт снова встретился с епископом де Квадрой. На этот раз он не делал намеков о возвращении Англии к католичеству.

– Французы знают о моем влиянии на королеву, – начал разговор Роберт. – Они предлагают мне щедрое вознаграждение за то, чтобы я склонил ее к некоторым выгодным для Франции решениям. Но я готов отказаться от их предложений, если король Филипп поддержит мое стремление вступить в брак с ее величеством. Королева высоко ценит мнение вашего короля. Готовы ли вы сообщить его величеству о моем предложении?

Де Квадра шмыгнул носом:

– Ее величеству известно искреннее желание моего государя видеть ее замужней. Знает она и о больших надеждах, возлагаемых моим королем на вас, лорд Роберт. Поэтому письмо, о котором только что упомянула ваша светлость, вряд ли было бы целесообразным. Насколько я могу судить, истинным камнем преткновения является неспособность ее величества принять решение по поводу своего брака. Но если желаете, в разговоре с ней я могу вновь поднять эту тему.

– Я очень этого желаю и исключительно благодарен вашему превосходительству, – ответил Роберт.

Он горячо надеялся, что другие – в частности, епископ де Квадра – сумеют убедить Елизавету в столь очевидных вещах.

Де Квадра попросил королеву о конфиденциальном разговоре. Елизавета отвела епископа к окну, подальше от посторонних ушей. Краешком глаза она заметила наблюдавшего за ними Роберта и сразу поняла, о чем будет говорить с ней испанец.

– Ваше величество, иноземцу не пристало задавать вам такие вопросы и тем более – настаивать на ответах. И все же я осмелюсь спросить: пришли ли вы к какому-нибудь определенному решению относительно вашего замужества?

– Вы имеете в виду мой брак с эрцгерцогом Карлом? – для отвода глаз спросила Елизавета.

– Нет, не с ним, – покачал головой де Квадра. – Говорят, ваше сердце склонно к иному выбору.

Елизавета улыбнулась:

– Епископ, вам должно быть известно: сегодня я не менее свободна от каких-либо брачных обязательств, чем в день моего появления на свет. Заинтересовать меня могут кандидатуры лишь тех претендентов, кого я увижу собственными глазами. Едва ли у меня хватило бы дерзости просить иноземных наследных принцев ехать сюда, что называется, на смотрины. В таком случае я должна выйти за англичанина. И среди тех, кто меня окружает, я не вижу более подходящего человека, чем лорд Роберт.

Елизавета замолчала, наслаждаясь произведенным эффектом. Епископ явно не ожидал от нее столь искреннего признания.

– Но в чем я нуждаюсь, – продолжала она, – так это в письмах дружественно настроенных ко мне правителей, где они рекомендовали бы мне выйти за лорда Роберта. И в первую очередь в письме короля Филиппа. Я привыкла считать его своим дорогим братом. Тогда мои подданные не смогут меня упрекнуть, будто я выбираю лорда Роберта ради своих корыстных интересов. А лорду Роберту такие рекомендации очень понравятся.

«В какую игру играет нынче королева?» – спрашивал себя епископ, слушая ее слова. Что мешало ей без всяких рекомендаций выйти за человека, которого она любит? Они бы все облегченно вздохнули.

– На вашем месте, ваше величество, я бы без колебаний принял предложение лорда Роберта, – сказал ей де Квадра. – Уверен, король Филипп будет рад услышать о вашем браке.

«Конечно, – подумала Елизавета. – Ты, твой король и вся Европа очень обрадуются, если я уроню свой статус!»

Брак с Робертом серьезно подорвал бы крепость ее власти. Католики снова подняли бы голову и заверещали о своих притязаниях на английский трон. В первую очередь – Мария Стюарт, которую спровадили из Франции и которая спит и видит себя на английском троне.

Елизавета, конечно же, не ждала, что Роберт без конца будет довольствоваться пустыми надеждами. Его и так бесила ее осторожность, ее вечное «Дай мне еще немного времени». Это глубоко ранило его сердце и задевало гордость. Вот и сейчас Роберт внимательно наблюдал за ее разговором с де Квадрой и даже не скрывал своих чувств. Все они были написаны у него на лице.

– Я подумаю над вашими словами, – сказала она епископу.

Позже, когда Роберт чуть ли не потребовал пересказать ее разговор с де Квадрой, Елизавета легкомысленно улыбнулась и ответила, что они с епископом говорили о политических отношениях между Англией и Испанией. Затем, ненавидя себя за ложь, принялась ласкать своего Робина, покрывая его поцелуями. Как всегда, желание прогнало из его головы все прочие мысли. И как всегда, Елизавета отстранилась раньше, чем Роберт потерял самообладание.

– Ты всегда оставляешь меня неудовлетворенным, – застонал он.

– А ты знаешь, почему я вынуждена это делать, – напомнила Елизавета. – Мне не нужен грандиозный придворный скандал. Ты же понимаешь: меня бы это погубило. Но я люблю тебя, мои Глаза!

Свою любовь к Роберту Елизавета подтверждала подарками и привилегиями. Она вернула в его собственность земли, некогда принадлежавшие его отцу и конфискованные по приказу королевы Марии. Роберт получил завидное право беспошлинно вывозить товары. Когда об этом стало известно, вновь поползли слухи о скором браке королевы с лордом Дадли. Кое-кто утверждал, что Елизавета и Роберт уже являются мужем и женой.

– Я не перестаю удивляться людским вымыслам, – смеялась Елизавета, пересказывая слухи епископу де Квадре. – А фрейлины даже спрашивали, должны ли они целовать руку лорда Роберта наравне с моей!

Епископ улыбнулся. Роберт выдавил улыбку, но, когда они остались вдвоем, дал волю гневу.

– Ты снова играешь со мной и мучаешь меня! – выкрикнул он.

– Тише! Нас могут услышать, – одернула его Елизавета.

– Наплевать! Пусть слышат. Пусть знают, что мы спим вместе. Наконец-то ты даровала мне эту привилегию!

– Зато мне не наплевать, – сердито прошептала Елизавета. – Я должна оберегать свою репутацию.

– Ты знаешь прекрасный способ раз и навсегда защитить свою репутацию, – парировал Роберт.

– Разве так делают предложение? – упрекнула его Елизавета.

Эти слова заставили его замолчать. Гнев Роберта улетучился. Он смотрел на нее, думая, не ослышался ли.

– Ты хочешь сказать…

Елизавета не слишком задумывалась о своих действиях. Она лишь понимала: Роберта нужно успокоить и задобрить. Если этого не сделать, она его потеряет, чего никак не могла допустить.

– А ты спроси, и узнаешь, – легкомысленно произнесла Елизавета, думая про себя, что пока на ее пальце не появится кольцо, все это останется словами.

Роберт не мешкал.

«Не зевай!» – мысленно приказал он себе, повторяя свой любимый девиз.

И тут же встал перед Елизаветой на колени, взяв ее за руки.

– Я уж думал, что не дождусь этой минуты, – прошептал он, поднося ее пальцы к губам и нежно их целуя. – Не думал, что моя королева снизойдет до того, чтобы наконец согласиться на мое смиренное предложение.

– Но ты до сих пор не сделал мне предложения, – напомнила ему Елизавета, беспокойно улыбаясь.

– Бесс, я умоляю тебя: выходи за меня замуж!

Елизавета долго смотрела на него. Наверное, ей сейчас представлялась последняя возможность выиграть время.

– Мой дорогой Робин, я даю тебе обещание. Я выйду за тебя, но не в этом году. Нужно еще много всего обсудить и обговорить.

– Я могу ждать, – порывисто произнес Роберт.

Он встал, крепко прижал Елизавету к себе и поцеловал.

– Год – это пустяки. Пролетит незаметно.

Елизавета нежилась в его руках, но ее и сейчас не отпускали страхи. Кто знает, как теперь поведет себя Роберт.

«Что я натворила?»

Елизавета постоянно задавала себе этот вопрос. Роберт не стал делать тайны из ее ответа. Наоборот, он чуть ли не на каждом углу горделиво заявлял, что в будущем году королева обещала выйти за него замуж. Ему улыбались, его поздравляли, но лишь немногие поздравления были искренними. Правда, к нему стали относиться еще уважительнее и почтительнее. А как же иначе, если на будущий год от станет их королем? Таким счастливым и гордым собой Елизавета Роберта еще не видела.

Она уже знала, что вряд ли выполнит свое обещание, потому что по-прежнему была полна решимости не давать власти над собой никому из мужчин. Королеву до сих пор пугали мысли о тех изменениях, которые брак внес бы в ее жизнь. К тому же до сих пор брак являлся великолепным инструментом ее политики, весомым козырем в переговорах с другими странами. Но стоит ей выйти замуж, и этого инструмента не станет.

Елизавете было непросто скрывать свои истинные чувства. Роберт постоянно заводил разговоры об их дальнейшей семейной жизни, о том, как он будет ее поддерживать во всех государственных делах. Особенно тревожили его восторженные слова о наследниках, которые отсекут всех прочих претендентов на английский престол. Елизавета внутренне сжималась. Ей хотелось убежать куда глаза глядят. Правда, теперь у нее появился хороший довод, чтобы по ночам гасить его притязания. Они скоро поженятся, а пока нужно подождать. Но Роберт воспринимал ее слова по-другому. Он улавливал тайное облегчение, испытываемое Елизаветой. Вскоре его начали одолевать тревожные мысли. В свое время Елизавета гордилась тем, что выполняла свои обещания (у нее это называлось «дать слово принцессы»). Выполнит ли она главное обещание своей жизни?

Наслаждаясь осенним солнцем, Елизавета и Роберт гуляли по своему личному саду в Хэмптон-Корте. Все было прекрасно, пока у нее не разболелась голова. Сейчас не лето, и перегреться на солнце она не могла. Хуже всего, что головная боль не исчезала, а, наоборот, усиливалась. Елизавета решила не обращать внимания. Они пошли к реке, где любовались на лодки, проплывающие по Темзе. Где-то через час королеву начало знобить и у нее заболел живот.

Роберт отвел Елизавету во дворец, где она велела фрейлинам приготовить горячую ванну с ароматными травами. Такие ванны всегда помогали. Елизавета нежилась в воде, пока та не начала остывать. Затем потребовала себя одеть и вновь отправилась на прогулку, чтобы взбодриться свежим воздухом. Вернувшись, королева дала аудиенцию в просторном Райском зале. Восседая на позолоченном троне, обитом коричневым бархатом и украшенном крупными бриллиантами, Елизавета выслушивала посланников и просителей, пока не закружилась голова. Перед глазами появилась дымка. Яркие, украшенные золотом и драгоценными камнями персидские шпалеры, что окружали ее со всех сторон, вдруг потеряли четкость очертаний. Когда последний посетитель, кланяясь, вышел, Елизавета была близка к обмороку. Боясь упасть, королева оперлась о столик возле двери… На следующее утро она проснулась в жару и сильно кашляла. Врачи испуганно переглядывались. Недуг королевы не был для них загадкой: Елизавета заболела оспой.

Роберт встревожился. Вдруг он ее потеряет? Боялся он и за свою сестру Мэри. В последнее время Елизавета была очень близка с Мэри Сидни. Она, Кэт Эшли и Кейт Ноллис неотступно находились возле королевы. Она постоянно звала их, о чем-то просила и тут же забывала. Елизавета утратила разницу между реальностью и горячечным миром своих бредовых видений. Она не знала, что с ней. Фрейлинам и служанкам было запрещено произносить слово «оспа» в ее присутствии. Однако это блаженное неведение не отменяло и не устраняло страшной реальности. Оспа – болезнь заразная. Тем, кому удавалось выздороветь, оставались с обезображенными лицами и телами. Тем, кому не удавалось, умирали. Об этом знал и Роберт, и муж Мэри. Оба ее любили и просили держаться подальше от больной Елизаветы, но Мэри была непреклонна. Ее место – у постели королевы. Роберт хоть и тревожился за сестру, однако в глубине души радовался, что Мэри сейчас рядом с Елизаветой.

– Обычно оспа поражает людей в возрасте и тех, кто слаб телом, – успокаивал сестру Роберт, хотя его голос был увереннее, нежели его ощущения. – Ты молода и сильна. Тебе нечего бояться. И королева тоже сильна. Она непременно поправится, особенно когда ты рядом.

– И ты не бойся, братец, – отвечала Мэри, легонько похлопывая по руке. – Мы все в руках Божьих, а уж Бог никогда не подведет.

Самого Роберта к постели больной не допускали, хотя он и порывался ее увидеть, отрицая всякую заразность. Оставалось успокаивать себя тем, что рядом с Елизаветой постоянно находятся ее верные фрейлины, а врачи пробуют все лекарства, какие у них есть.

Королеву уже не волновало, как она выглядит: она обитала в каком-то странном мире – где-то между вымыслом и реальностью. Елизавету знобило, она обливалась потом и натужно кашляла, иногда на несколько часов проваливалась в сон. Главное, рядом постоянно находились Кэт и Кейт. Они делали все, о чем она просила. И Мэри Сидни тоже была рядом. Елизавета ее не видела, но слышала ее ободряющий, успокаивающий голос. Больше всего больной королеве не нравилось, когда приходили врачи. Они ощупывали ее, ставили отвратительные пиявки, проверяли мочу, произносили какие-то туманные слова о сдвиге в равновесии телесных жидкостей и столь же туманно рекомендовали побольше спать. Когда они уходили, Елизавета снова погружалась в свое забытье наяву. Она была слишком слаба, а ее сознание – слишком рассеяно, чтобы думать о серьезности своего состояния.

Затем у ее постели вдруг появился новый врач. Судя по голосу – иноземец. Он говорил с акцентом и не думал улыбаться, а только хмурился.

– Вам что, до сих пор не сказали, что у вас оспа? – раздраженно спросил он.

Елизавета находилась в достаточно ясном сознании, чтобы понять его слова. Она в ужасе посмотрела на свои голые руки и ноги и хрипло потребовала зеркало. Ее красота! Что теперь будет с ее лицом? Какой мужчина захочет на ней жениться, если ее лицо и тело будут изуродованы следами болезни? Нет, этого просто не может быть! Боже, скажи, что это не так!

– При оспе бывают язвы. У меня их нет, – заявила Елизавета, сердито глядя на нового врача.

Тот имел наглость ответить ей таким же сердитым взглядом.

– Все равно у вас оспа, – упрямо твердил иноземный врач. – А язвы появятся, причем очень скоро.

– Пошел вон, дурак!

Взмахнув слабой, но властной рукой, королева прогнала врача.

Язвы на лице и теле Елизаветы не появились. Фрейлины и врачи склонялись к мнению, что этот самоуверенный иноземец ошибся. По правде говоря, они даже молились, чтобы его диагноз не подтвердился. Однако жар Елизаветы становился лишь сильнее. Через шесть дней после начала болезни она перестала говорить, постоянно бредила и на нее было страшно смотреть. Вскоре Елизавета впала в бессознательное состояние, в котором пребывала день и ночь.

– Она умирает, – шептались испуганные врачи.

Слыша это, Кэт разразилась слезами. Уставшая и заплаканная Мэри тут же бросилась предупредить Роберта. Все это время он находился во внешних покоях, спал прямо на полу, обходясь одной подушкой, и почти ничего не ел.

– Мы должны созвать Тайный совет, – дрожащим голосом сказал он сестре.

Думать о будущем он боялся. Мир без Елизаветы? Такого мира он себе не представлял. Собрался Тайный совет. Роберта поразило, что Сесил и другие советники говорили только о престолонаследии. Когда королева умрет… Никто не говорил «если». Сплошное «когда». Они что, мысленно уже похоронили Елизавету?

На этот раз никто не попросил Роберта удалиться с заседания. Похоже, советникам было все равно. Они продолжали спорить о возможных кандидатах на английский престол. Часть высказывалась в пользу леди Кэтрин Грей, которая поспешила вернуться в протестантскую веру. Согласно Уложению о престолонаследии, изданному Генрихом Восьмым, Кэтрин в череде претендентов шла сразу за Елизаветой. Кому-то хотелось видеть на английском престоле мужчину. Эти высказывались в пользу графа Хантингдонского, однако тот хоть и находился в родстве с Тюдорами, но в очень отдаленном. Кто-то считал, что нужно обратиться к парламенту и вынести этот вопрос на обсуждение палаты лордов. Удивительно, но ни разу не прозвучало имя Марии Стюарт. Ее словно не существовало. Пока что Роберту было понятно одно: мнения разделились. Возникшая ситуация вполне может привести к гражданской войне, поскольку каждая сторона уже обрастала своими сторонниками. Удивительно, как быстро и при еще живой Елизавете эти люди вспоминали старые обиды и притязания.

К еще большему ужасу Роберта, придворные заблаговременно готовились к траурной церемонии. Некоторые уже поспешили заказать черные ткани.

– Но королева пока еще жива! – напомнил Сесилу возмущенный Роберт.

Сесил посмотрел на него, заглянул в его истерзанную душу и впервые за все время проникся к нему симпатией. К человеку, которого считал своим заклятым врагом. Да и кто сейчас мог не испытывать сочувствия к Роберту Дадли? Пусть он и амбициозный выскочка, самоуверенный и наглый, но этот человек искренне любил королеву и был ей предан.

– Мы не имеем права позволить ей умереть! – лихорадочно блестя глазами, заявил Роберт.

Лорд Хансдон – шумный, грубоватый родственник Елизаветы и брат Кейт Ноллис, согласился.

– Где этот немецкий докторишка? – пророкотал он. – Тащите его сюда!

Лицо явившегося доктора Буркота выражало крайнюю неохоту. Он заявил, что королева уже прогнала его, не пожелав внять его словам.

– Больше я к ней не пойду.

Хансдон был не из тех, кто принимает отказы. Выхватив кинжал, он одной рукой сдавил немцу горло, а другой приставил лезвие кинжала к его сердцу.

– Ступай к ней, иначе…

Бормоча проклятия, Буркот пошел в покои королевы. Едва взглянув на пылающее тело Елизаветы, которая по-прежнему находилась без сознания, и ее утомленных, испуганных фрейлин, он взял управление на себя:

– Разожгите огонь и принесите мне столько красной фланели, сколько сумеете найти.

Затем он приказал составить питье, продиктовав все, что должно туда входить. Вскоре в спальне королевы ярко пылал камин. Елизавета лежала перед огнем на перине, закутанная в красную фланель, и ее поили с ложки снадобьем немца.

Прошло достаточно много времени, прежде чем Буркот вернулся туда, где заседал Тайный совет. Роберт и Сесил, ожидавшие новостей, с тревогой взглянули на немца.

– Королева пришла в сознание и разговаривает, – объявил тот, опасливо озираясь по сторонам.

Он очень боялся снова увидеть страшного лорда Хансдона, которого здесь уже не было.

– Слава Богу! – не скрывая слез, выдохнул Роберт.

– Аминь, – произнес Сесил.

– Но королева все еще очень больна, и угроза смерти для нее пока не миновала, – продолжал доктор Буркот. – Она об этом знает и просит советников прийти к ней.

«А как же я? – подумал Роберт. Он в отчаянии смотрел, как поднимаются и один за другим уходят члены Тайного совета. – Неужели после всего того, что было между нами, я не смогу ее увидеть?»

В дверях снова появился Сесил.

– Вас тоже зовут, – сказал он Роберту. – Королева желает, чтобы и вы находились рядом.

Как во сне, вошел он в знакомую спальню.

– Робин, – послышался слабый голос. Такой знакомый голос. – Подойди ближе.

Взглянув на Елизавету, Роберт внутренне содрогнулся. Ее прекрасные рыжие волосы, разбросанные по высоким подушкам, потемнели и слиплись от пота. Лицо было совершенно белым и осунувшимся, отчего нос выглядел еще более горбатым. Чувствовалось, больной трудно смотреть на свет. Тяжелые веки так и норовили закрыться. Но для него Елизавета по-прежнему оставалась красивой. Роберт опустился на колени перед ее постелью, взял вялую, обмякшую руку и поднес к губам.

– Мои Глаза! – произнесла Елизавета и слабо улыбнулась.

Потом она повернулась к Сесилу, занявшему место с другой стороны кровати. Остальные члены Тайного совета остановились на почтительном расстоянии, изо всех сил стараясь не морщить носы, ибо воздух в душной, давно не проветриваемой спальне источал зловоние.

– Я знаю о том, что опасно больна. – Елизавета говорила настолько тихо, что собравшиеся напрягали слух. – Смерть притаилась в каждом уголке моего тела и все еще надеется забрать меня с собой.

– Нет! – воскликнул Роберт. – Я тебя не отдам!

Держа руку Елизаветы, он безуспешно пытался наполнить ее своей силой.

– Тише, Робин. Мне тяжело говорить, а я еще должна сказать очень много важного. Должна сделать распоряжения на случай, если Бог призовет меня к себе… Итак, мои лорды, я повелеваю вам назначить лорда Роберта лордом-протектором Англии и выплачивать ему жалованье в двадцать тысяч фунтов годовых.

Раздались удивленные возгласы. Роберт даже рот разинул. Неужели Елизавета вверяла ему королевство? Значит – Бог тому свидетель, – она все-таки собиралась выйти за него замуж? Решение королевы показывало, насколько велико ее доверие к Роберту. На мгновение он почувствовал ликование, но тут же спохватился. Чему он радуется? В болезни Елизаветы еще не наступил перелом. Он действительно может остаться без нее. Советники перешептывались, сердито поглядывая в его сторону. Ничего! Он их быстро поставит на место. Они убедятся, что Елизавета не зря оказала ему такое доверие. Роберт повернулся к ней, чтобы поблагодарить, но королева слегка сжала его руку и снова заговорила:

– А еще я прошу обеспечить Тэмворта, слугу лорда Роберта, ежегодным пенсионом в пять тысяч фунтов.

Роберт знал, чем обусловлена эта щедрость королевы. Тэмворт, постоянно ночевавший на койке в его спальне, хорошо знал о тайных встречах своего хозяина с Елизаветой. Если не знал, то наверняка догадывался. Внушительный пенсион купит его молчание. Мельком взглянув на членов Тайного совета, Роберт понял: и те того же мнения. Однако и Елизавета видела выражение их лиц и была к этому готова.

– Любезные лорды, очень может быть, что вскоре я предстану перед высшим Судией… – Ее голос зазвучал чуть крепче и увереннее. – Хочу заявить вам, что я всегда горячо любила лорда Роберта. Но Бог мне свидетель: ничего непристойного между нами никогда не было.

«Смотря что ты называешь непристойным», – подумал Роберт.

Воззрения членов Тайного совета явно отличались от мнения королевы. Это читалось на их лицах, хотя некоторые, и в их числе Сесил, глубокомысленно кивали, словно никогда не сомневались в целомудренности отношений между Елизаветой и Робертом. И потом, разве королева рискнула бы лгать перед возможной встречей с Творцом?

Вслух никто не возражал. Советники чуть ли не единогласно обещали выполнить все, о чем она просила. От Роберта не ускользнуло, с какой неохотой некоторые произносили слова обещания. Когда они покинули спальню королевы, он услышал, что герцог Сассекский «не желал печалить королеву накануне скорой кончины». В тот же день епископ де Квадра, всегда держащий нос по ветру, предостерег Роберта, сказав, что вряд ли будут выполнены все пожелания королевы. Роберт это и сам понимал. Если Елизавета умрет, он столкнется с весьма сильной оппозицией.

Доктор Буркот вернулся в спальню королевы с новой порцией своего почти чудодейственного снадобья. Его августейшая пациентка в ужасе разглядывала собственные руки.

– Язвы! – стонала она. – Я вся в язвах!

– Будет капризничать, – строго произнес немец, не умевший и не любивший придворных любезностей. – Что лучше? Оспины на руках и на лице? Или оспины на сердце, ведущие к верной смерти?

Сказав это, Буркот покинул спальню королевы и отправился к ожидавшим его министрам и советникам. Им он заявил, что появление язв – хороший знак.

– Худшее уже позади, и язвы – тому подтверждение, – говорил Буркот. – Вскоре гнойники начнут подсыхать и покроются коркой. Потом корка отпадет сама. Надо только не позволить королеве расчесывать и сдирать ее раньше времени.

– Интересно, он когда-нибудь пробовал что-либо запретить королеве? – наклонившись к уху Сесила, шепнул Бэкон.

Однако Елизавета, боясь, что оспа может изуродовать ей лицо и тело, оказалась на редкость послушной пациенткой. К глубокому облегчению Роберта, советников и придворных, королева быстро поправлялась. Прошло совсем немного времени, и Елизавета встала на ноги. Буркот объявил ее выздоровевшей. В память о чудесном исцелении королевы выпустили особую монету. Но никто не сомневался, что Бог оказался исключительно милостив к их правительнице.

Наступил день, когда Елизавета заняла свое обычное место на заседании Тайного совета. С согласия большинства советников, хотя кое-кто и возражал, Сесил приготовился сказать то, что говорил не раз, однако недавняя болезнь королевы придавала этим словам особую значимость.

– Ваше величество! – начал он. – Мы, ваши верные, любящие вас подданные, возносим нашу безмерную благодарность Всемогущему Богу за ваше исцеление. Смерть в ее слепой ярости уже вознамерилась занести над вами свою ржавую косу, но Божья длань остановила ненасытную жницу.

Елизавета благосклонно кивала. Ей было приятно слышать о верности и преданности своих подданных. Ее сердце наполняла благодарность за выздоровление. Елизавета благодарила не только Бога, но и свой крепкий организм. Она чуть ли не в тысячный раз взглянула на свои руки. Божье милосердие коснулось и ее облика. Шрамы на руках быстро бледнели. Еще какой-то месяц, и следов страшной болезни практически не останется.

– И тем не менее, – продолжал Сесил, и Елизавета сразу догадалась, что за хвалебной и торжественной частью последует более прозаическая, – ваша болезнь заставила нас еще раз задуматься об очень важных вещах. Ваша бесконечно драгоценная жизнь – единственная стена, заграждающая мирное, устойчивое правление от бунтов и кровопролития, которыми непременно бы сопровождалось восшествие на трон нового правителя. Мы, ваши советники и ваш парламент, полны решимости просить ваше величество незамедлительно сочетаться браком с лордом Робертом и произвести на свет наследника, который бы сразу оттеснил всех прочих претендентов на английский трон.

Елизавета услышала то, чего так боялась услышать, хоть и понимала, что есть все основания торопить ее с замужеством.

– Я говорила, что выйду замуж за лорда Роберта в будущем году.

– К чему так долго ждать? – возразил Сесил. – Ваше величество, я призываю вас покончить с отсрочками, переговорами и иной бесплодной тратой времени. Ради безопасности вашего королевства мы просим вас: выходите замуж немедленно.

– Любезные лорды, к чему такая недостойная спешка? – чувствуя нарастающее раздражение, спросила Елизавета. – Болезнь стоила мне немалых сил. Я только-только начинаю возвращаться в свое прежнее состояние, а вы уже заводите разговор о моем замужестве. Дайте мне время, чтобы полностью окрепнуть. Тогда я поразмышляю над вашей просьбой.

Сесил уже раскрыл было рот, но Елизавета, опередив все возражения, поднялась и направилась к двери. Шла она нарочито медленно, слегка пошатываясь, как и надлежит больному человеку. Уловка сработала. Советники поднялись со своих мест и поклонились.

Войдя к себе, Елизавета и впрямь почувствовала усталость. Опустившись у огня, она прикрыла глаза, мысленно продолжая разговор с советниками: «Нет, любезные лорды. Нечего толкать меня к поспешному замужеству. Дайте сначала окрепнуть и прийти в себя».

Всхлипывания заставили ее снова открыть глаза. Перед королевой стояла плачущая Кэт. Боже, что у них там на сей раз? Кэт не стала бы плакать из-за пустяков. Мысль о неведомой беде вытолкнула из головы Елизаветы все мысли о замужестве.

– Бесс, даже не знаю, как тебе сказать, – заламывая руки, всхлипывала Кэт. – У Мэри Сидни… оспа.

– Нет! – выкрикнула Елизавета. – Боже, убереги Мэри! Если она умрет, это будет на моей совести. Я же, когда болела, ни на шаг не отпускала ее от себя. И она была рядом. Рисковала собой, как и ты, дорогая Кэт. Она же от меня заразилась.

Спрятав лицо в ладонях, Елизавета поддалась непривычной для нее слабости. Ей по-настоящему было страшно за жизнь Мэри. Наконец, не выдержав, тоже заплакала. В таком состоянии королеву и нашел Роберт, которого позвала Кэт.

– Успокойся, успокойся, радость моя, – шептал он, баюкая ее в своих руках. – Не кори себя. Ты же находилась в бреду. Сама не знала, о чем просишь. Мы все предостерегали Мэри, но она упрямо твердила, что не оставит тебя. Она же любит тебя, как сестру.

– Робин, где она сейчас? – спросила Елизавета, опуская руку на его плечо.

В тот момент плечо Роберта казалось ей пристанищем, где можно спрятаться от жестокого мира. Весть о болезни Мэри сильно ударила и по нему самому. Любовь Роберта к сестре была, пожалуй, самым бескорыстным чувством, какое он испытывал к кому-либо. Елизавета представила, чту будет с мужем Мэри, когда тот узнает о страшной болезни жены. Славный, верный сэр Генри Сидни, на чьих руках умер ее брат, король Эдуард Шестой.

– Ее отвезли в Пензхерст. Там ей будет лучше, поскольку Генри сейчас за границей. Я постоянно молюсь, чтобы Бог сохранил ей жизнь. Что же касается моего зятя, не знаю, достигла ли его печальная весть. Мне даже страшно думать, каково ему будет узнать об этом.

– Робин, мы должны всецело положиться на Господа.

Елизавета выпрямилась, поправила украшенную жемчугом шапочку. Ей хотелось успокоить и Роберта, и себя.

– Мы должны молиться, чтобы Господь сохранил жизнь и здоровье всех вас, моих замечательных помощников. А по части земных наград… я в долгу не останусь. Когда Мэри поправится… я в этом не сомневаюсь… я щедро вознагражу ее. Твоя сестра заслужила эти награды. И тебя я хочу вознаградить, мой верный Робин. Я решила ввести тебя в состав моего Тайного совета.

Роберт упал на колени, схватил ее руки и принялся лихорадочно целовать.

– Бесс, клянусь тебе, я буду достоин оказанной мне чести. Ты права: мы должны верить в выздоровление Мэри. Она обязательно поправится.

– Я буду молиться за нее, – пообещала Елизавета. – Но скажу тебе, мои Глаза, одну не слишком приятную вещь. Чтобы утихомирить твоих хулителей, я ввела в Тайный совет еще и герцога Норфолкского. Мне известно, насколько вы не любите друг друга, но я была вынуждена так поступить.

Услышав про герцога Норфолкского, Роберт скорчил гримасу, но Елизавета погладила его по волосам и спросила:

– Еще один пенсион в тысячу фунтов утихомирит твое недовольство?

– За это я готов лезть из кожи вон и любезничать с его светлостью, – ответил Роберт, целуя ее. – Хотя мне это будет стоить немалых душевных сил.

Из Пензхерста приходили добрые вести. Мэри Сидни выздоравливала и надеялась вскоре вернуться ко двору. Испытывая неимоверное облегчение, Елизавета послала за своим ювелиром и приказала изготовить многочисленные и изысканные подарки для своей самой дорогой подруги. Когда все было готово, она отправила Роберта к сестре в Кент.

Вернулся он через несколько дней. Едва взглянув на него, Елизавета даже прикрыла рот, чтобы не вскрикнуть.

– Неужто Мэри умерла? – шепотом спросила она.

– Нет, Бесс, – ответил Роберт, пытаясь сохранять самообладание. – Но ко двору она не вернется. Никогда.

– Как это понимать? Рассказывай, не томи!

– Мэри повезло меньше, чем тебе. Оспа оставила на ней слишком много отметин. Врачи говорят, это непоправимо. Генри места себе не находит.

Елизавета в ужасе закрыла глаза. Бедная Мэри. Ее захлестнуло чувство вины. Бедный Генри Сидни. Елизавета даже боялась представить, как нынче выглядит Мэри. В считаные дни оспа отняла ее красоту.

Роберт угрюмо качал головой, словно читая ее мысли:

– Генри сказал, что, отплывая за границу, отставлял дома красивейшую из женщин. А вернувшись… с трудом ее узнал. Той Мэри, которую он знал, больше нет.

– Я страдаю вместе с ним. – Елизавета содрогнулась при мысли, что то же самое оспа могла бы сделать и с ней. – Скажи, а как сама Мэри воспринимает… эти перемены?

– Говорит она мало. Сидит в затемненной комнате и не выходит. Кроме служанок, никого не хочет видеть.

– Но почему? Бог сохранил ей жизнь. Я поеду к ней и попробую ее встряхнуть.

– Только прошу тебя, не сейчас, – взмолился Роберт. – Вряд ли она согласится тебя принять.

– Мэри всегда была мне как сестра! Неужели она думает, что несколько оспин на лице могут изменить мою любовь к ней?

– Бесс, дай ей время. Мэри знает, что мы ее любим и не отвернемся от нее.

Но почувствовавшая себя полностью окрепшей Елизавета не хотела ждать и велела Роберту оседлать для нее самую быструю лошадь. Появление королевы в сопровождении Роберта и нескольких придворных стало полной неожиданностью и вызвало переполох в Пензхерсте. Елизавета этого словно и не замечала. Пройдя через внушительный зал с высоким потолком, она поднялась по винтовой лестнице наверх, в личные покои супругов Сидни. Сэр Генри встретил ее в охотничьем костюме и принялся извиняться за неподобающий наряд. Елизавету это не волновало. Какие тут могут быть церемонии? Она обняла Генри, и они оба заплакали, заново потрясенные трагедией Мэри.

– Не докладывайте обо мне, – потребовала королева. – Если вы это сделаете, она непременно откажется меня видеть.

Сэр Генри повел Елизавету и Роберта по длинной галерее и, вздохнув, осторожно открыл дверь… Окна комнаты были плотно занавешены тяжелыми портьерами. Свет давала единственная свеча и отчасти пламя в камине. Мэри сидела на стуле спиной к вошедшим. Ее лицо закрывала черная вуаль. Звук открывшейся двери заставил женщину слегка повернуть голову.

– Генри, ты?

Он подошел и поцеловал ее руку:

– Я привел нашего доброго друга.

– Роберта? – с надеждой в голосе спросила Мэри.

– Да, дорогая сестра, – ответил Роберт, входя в круг каминного света. – Но я не один. Со мной приехала Бесс.

– Не вставай, – подала голос Елизавета. – Прости меня, Мэри. Я должна была приехать.

– Нет! Нет! Не хочу, чтобы ваше величество видели меня… какая я теперь, – слабо возразила Мэри.

Вуаль по-прежнему закрывала ее лицо.

– Думаешь, это что-то изменило в нашем отношении к тебе? – продолжала Елизавета. – Для меня самое главное, что ты выздоровела и снова с нами.

– Вы знали совсем другую женщину. Я теперь… не та, – дрогнувшим голосом произнесла Мэри.

– Неправда! Ты для меня ничуть не изменилась! – возразила Елизавета. – Сними вуаль и дай мне взглянуть на твое дорогое лицо.

– Нет, этого я не могу сделать даже ради вашего величества. – Мэри заметно разволновалась. – Больше я никогда не появлюсь на публике. Болезнь неузнаваемо изменила мое лицо и тело. Я не хочу, чтобы люди от меня шарахались.

Генри Сидни беспомощно развел руками. По его щекам текли слезы.

– Даже Генри невыносимо на меня смотреть! – с горечью воскликнула Мэри. – Моя жизнь кончена.

– Дорогая, разве ты слышала от меня хоть слово? – возразил он.

– Мэри, хватит наговаривать на себя!

Порывистым движением Елизавета сбросила с головы Мэри вуаль и… в ужасе попятилась. Некогда красивое лицо Мэри, гордившейся своей гладкой кожей, было густо покрыто оспинами. Оно напоминало поле, откуда убрали камни, но не успели заровнять ямы. Эти ямы уже не заровняешь. Оспа не пощадила даже веки. Вскрикнув, Мэри схватила вуаль. Елизавета затаила дыхание.

– Моя дорогая, любимая Мэри, – прошептала она. – Я даже не смею просить у тебя прощения. Себе я этого никогда не прощу.

– У меня не было и в мыслях обвинять ваше величество, – приободрившимся голосом возразила Мэри. – В этом никто, кроме меня, не виноват.

– Дорогая жена, никого из нас не волнует, как ты выглядишь, – сказал растроганный Генри. – Болезнь коснулась твоего лица, но твоя внутренняя красота, красота твоей души для нее осталась недосягаемой. И эту красоту мы любим в тебе прежде всего. Неужели ты не присоединишься к торжественному ужину, который мы устраиваем для ее величества? Ты ведь среди друзей.

– А я радостью буду вам прислуживать, – объявила Елизавета.

Мэри взялась за вуаль, но снимать не торопилась.

– Мэри, ты жива и здорова. Тебе нужно заново учиться жить, – настаивал Генри.

– Хорошо, – согласилась Мэри, и все облегченно вздохнули.

Но она оставалась тверда в своем нежелании возвращаться ко двору. Значит, Елизавета сможет видеться с ней, лишь приезжая в Пензхерст, что будет нечасто. Королева без устали уговаривала Мэри, и наконец та, понимая, что жизнь на этом не кончилась, и уступая просьбам королевы, согласилась вернуться. Однако вместо прежней Мэри во дворце увидели скорбную фигуру в черном, с лицом, постоянно закрытым вуалью. Мэри напоминала призрака… Назначение Генри Сидни лордом-наместником Ирландии явилось настоящим подарком судьбы. Мэри радовалась открыто, Елизавета – тайно, и радость обеих превосходила горечь скорого расставания.

Советники и окружение Елизаветы считали, что королева противится созыву парламента.

– Да подождите вы! – сердилась она.

Ей вовсе не хотелось выслушивать «настоятельные просьбы» о замужестве. Достаточно того, что ей об этом без конца напоминал Роберт. Не отставал от него и Сесил. В этом вопросе обе палаты парламента были удивительно единодушны.

– Ваше величество, главный вопрос королевства не может ждать! – постоянно говорил ей Дух.

– После Рождества, – отвечала Елизавета.

– Есть вопросы, не терпящие отлагательства, – в такт Сесилу твердил Роберт.

Войдя в Тайный совет, ее Глаза вникал во все и высказывался по любому поводу. В этом они с герцогом Норфолкским были на удивление схожи.

– Ваше величество, мы же говорим о престолонаследии, – простодушно сказал герцог Арандельский.

– Обычным подданным вроде тебя не пристало вмешиваться в подобные вопросы, – отчитала его рассерженная Елизавета.

– При всем уважении к вашему величеству смею напомнить, что членам обеих палат парламента позволительно вмешиваться в дела, затрагивающие благополучие государства, – парировал герцог.

– Попробовал бы ты это сказать моему отцу! – не выдержала Елизавета.

– Ваш отец, насколько я помню, всегда очень внимательно относился к делам престолонаследия, – возразил герцог Арандельский.

– А может, заодно вспомнишь, сколько придворных поплатились головой за дерзкие речи? – выкрикнула Елизавета, и из ее глаз брызнули слезы.

Слезы бессилия.

– Давайте успокоимся, – вмешался Сесил.

Он не хотел, чтобы вопрос престолонаследия оборачивался войной между советниками и парламентом.

– Ваше величество, вопрос престолонаследия, конечно же, целиком является вашей прерогативой. Но могу ли я напомнить вам о другом вопросе? Парламент обладает властью проголосовать за пополнение казны, в чем оная очень сильно нуждается.

Знал же, когда ударить! Государственная казна была почти опустошена. Скрипнув зубами, Елизавета согласилась на созыв парламента.

1563

Перед началом заседания парламента Вестминстерский дворец буквально гудел от разговоров о престолонаследии. Приезжали все новые парламентарии. Из разных графств, однако все были нацелены на то же, что и лорды. Облаченные в мантии с меховым подбоем, они готовились открыть заседание. Минувшая осень, когда королева заболела оспой и чуть не умерла, еще раз показала, что вопрос престолонаследия нужно решить раз и навсегда.

Роберт был полон радостных ожиданий. Наступил тот самый «будущий год», когда Елизавета обещала стать его женой. Непостижимым образом вся страна оказалась на его стороне.

Вид у королевы был дерзкий и воинственный. Она восседала на троне, в зале палаты общин. Ноуэлл – настоятель собора Святого Павла – зачитывал вступительное обращение. Как и следовало ожидать, он не стал тратить время на общие фразы, а сразу поднял вопрос, волновавший всю страну.

– Подобно тому как брак королевы Марии стал страшной чумой, накрывшей Англию, так и нынче всеобщее желание, чтобы королева Елизавета вышла замуж и вопрос о престолонаследии решился окончательно и бесповоротно, оказывается не менее страшной чумой, – заявил настоятель.

Елизавета сверкнула на него сердитыми глазами, однако священник смело выдержал ее взгляд.

– Ваше величество, если бы ваши родители придерживались подобных взглядов, где сейчас были бы вы?

«А вот ты, осмелившись сказать такое моему отцу, точно загремел бы отсюда прямо в Тауэр», – борясь с захлестывающим ее гневом, подумала Елизавета.

Однако настоятель, видимо обладавший мужеством ранних христиан, бесстрашно двигался дальше.

– Увы! – воскликнул он. – Что станется с нами?

«Этого я не знаю, зато я прекрасно знаю, что произойдет с тобой», – язвительно подумала Елизавета.

Чудом удержавшись от гневной отповеди настоятелю, она вскоре покинула заседание, предоставив обеим палатам увязать в яростных дебатах. Мысленно королева поклялась никогда более не оказывать милостей Ноуэллу. На следующий день – Елизавета сравнила его с Судным днем – ей принесли петицию, составленную в учтивых выражениях и подписанную членами обеих палат парламента. Елизавета предпочла бы прочитать петицию сама, но этикет требовал, чтобы она приняла депутацию палаты общин и выслушала чтение из уст спикера.

Вся депутация стояла на коленях. Спикер – не менее упрямый, чем все остальные, – зачитал Елизавете текст петиции:

– Ваше величество! Мы, ваши верные и любящие подданные, испытываем такую огромную радость от щедрого и плодотворного вашего правления, что искренне желали бы увидеть славное продолжение. Посему мы смиренно просим, чтобы вы как можно скорее, но в избранные вами сроки, вышли замуж и произвели на свет наследника, что наполнит сердца ваших подданных вечным ликованием и заставит трепетать ваших врагов.

Спикер продолжал, напоминая события прошлой осени, когда вся страна затаилась в тревожном ожидании известий о здоровье королевы. Страшно подумать, какие бедствия, бунты и даже гражданская война могли бы обрушиться на Англию, если бы Елизавета вдруг умерла от оспы, не назвав своего преемника. Далее следовал длинный список бед: вмешательство иноземных дворов, стычки соперничающих фракций, подстрекательства к мятежам, убийства, разрушения жилищ знати, разбой и грабежи в городах, волна государственных измен и казней… Елизавета удивилась, почему составители списка не упомянули еще и бури, ураганы, снег и прочие погодные явления.

Спикер читал монотонно, явно недовольный выпавшей миссией. Скорее всего, он тоже понимал, что столь длинная петиция имеет свойства тут же улетучиваться из памяти.

– Мы опасаемся еретиков в вашем королевстве. Опасаемся злонамеренных папистов. Со времен Вильгельма Завоевателя и до наших дней Англия никогда не оставалась без наследников престола. Если бы ваше величество хотя бы на краткий миг представили ту радость, уверенность и блаженство, какие охватили бы вас, держащую на руках рожденное вами дитя, это быстро бы устранило все препятствия к принятию решения.

Елизавета никогда не испытывала чисто женского умиления к новорожденным младенцам, будь они королевских или иных кровей, а потому этот довод оставил ее равнодушной. К тому же появлению ребенка должно предшествовать много такого, к чему она не была готова.

Закончив чтение, спикер с беспокойством поглядел на королеву и протянул пергаментный свиток петиции. Елизавета слегка кивнула и двумя пальцами взяла свиток, словно тот был намазан ядом.

– Благодарю вас всех, – сказала она, стараясь говорить учтиво, но ощущая внутри скуку и раздражение. – Такой документ требует вдумчивого чтения. Я прочту вашу петицию и постараюсь не медлить с ответом.

Сказав это, она величественно встала и удалилась. Роберт поспешил следом.

– Нет! – решительно заявила Елизавета. – Робин, не сейчас. Я вдоволь наслушалась разговоров о замужестве. На сегодня хватит.

Увидев дожидавшегося ее Сесила, Елизавета внутренне застонала.

– Ты слышал, чего добивается от меня парламент? – сердито спросила она.

– Да, ваше величество.

– А ты, несомненно, уже готов дать мне совет!

– Ваше величество, вопрос этот настолько глубок, что пока я не до конца вник в него. Но с Божьей помощью и вашей тоже надеюсь разобраться.

– Аминь! – произнес Роберт.

Елизавета прошла мимо них, даже не удостоив ответом.

Она не могла и не желала уступать. Черт побери, она все-таки королева! Как они смеют загонять ее в угол? Или они не знают, до чего болезнен для нее вопрос замужества? Если она и выйдет замуж, то сама выберет время, а не будет подчиняться чужому выбору.

Подумав, Елизавета велела позвать приходившую к ней депутацию. На сей раз королева приняла их в галерее. Намеренно встав перед величественным портретом грозного Генриха Восьмого, Елизавета обвела взглядом коленопреклоненных парламентариев.

– Благодарю вас всех за вашу петицию, – заговорила она, стараясь улыбаться как можно благосклоннее. – Уверяю вас, меня точно так же волнует вопрос престолонаследия. Особенно со времени моей болезни. Я не переставала думать об этом, когда наступило выздоровление и ко мне начали возвращаться силы. Постель, в которой я лежала, могла стать моим смертным одром. Я не хотела умирать. Я хотела жить. Не столько ради моего собственного благополучия, сколько ради вашего.

Елизавета внимательно вглядывалась в лица собравшихся. Она знала, что завоевала их симпатию.

– На моих плечах лежит тяжелейшая ноша, – продолжала она. – Вы просите назвать преемника. Но я не могу этого сделать без серьезных предварительных размышлений. Выбор преемника – серьезная ответственность. Если бы мой выбор привел к гражданской войне, на ней могли бы погибнуть и вы, мои любящие подданные. И за это мне пришлось бы расплачиваться не только телесной смертью, но и гибелью моей души, ибо за свои поступки я ответственна перед Богом.

Несколько голов глубокомысленно кивали. На многих лицах читалось понимание. Лицо же самой Елизаветы сделалось хмурым.

– Не ваше это дело – подавать мне петиции по таким вопросам. Однако я знаю разницу между теми, кто действует из любви, и теми, кто стремится внести сумятицу. Я не желаю слышать ваших слов о моей смерти, поскольку и без вас знаю о своей смертной природе. И в то же время я уважительно отношусь к вашим заботам. Обещаю, что я приму во внимание советы и дам ответ. И смею вас уверить… – Тут она снова ослепительно улыбнулась коленопреклоненным парламентариям. – В случае моей смерти нашлись бы мачехи, желающие воссесть на английском троне, но у вас никогда бы не было более заботливой и любящей матери, чем я.

Елизавета чувствовала, что речь оказалась просто гениальной. Ее слова заметно успокоили парламентариев, и те удалились, расточая похвалы мудрости королевы и заботам о них, ее подданных. Однако через пару дней Елизавету ждала встреча с депутацией палаты лордов, которых было не так-то просто умилостивить. Они настоятельно просили… нет, даже требовали от королевы выйти замуж за того, за кого она пожелает, и в то время, когда ей будет угодно. Они даже имели дерзость, если не сказать наглость, утверждать, что уж лучше ей выбрать лорда Роберта, чем вообще остаться без мужа.

Взгляд Роберта, присутствовавшего на этой встрече, был бы способен остановить продвижение неприятельской армии, устремившейся в лобовую атаку. Однако гнев свой он сумел сдержать.

– Назовите вашего преемника, – умоляли лорды, – потому что со смертью правителей умирает закон и порядок.

Елизавета застыла. Воцарилось тягостное молчание, пока герцог Норфолкский, которому была чужда утонченность, не произнес:

– Мария Стюарт не оставила притязаний на английский трон.

– Ее притязания опровергаются Уложением о престолонаследии и тем, что она родилась за пределами Англии, – холодно ответила Елизавета.

– Ваше величество, это не мешает ей всерьез объявлять себя претенденткой. И ее поддерживают католики в Англии и в других странах. Мы, ваши верные лорды, обеспокоены ее притязаниями. Как и все настоящие англичане, мы не хотим находиться под властью чужеземного правителя. Мария Стюарт – иностранка. Даже камни уличных мостовых воспротивятся ее правлению Англией!

«Я тоже воспротивлюсь», – подумала Елизавета.

Одно дело, когда Мария Стюарт носилась со своими притязаниями, живя во Франции и щеголяя в модных платьях, и совсем другое сейчас: возвращение Марии в Шотландию заставляло задуматься о реальной опасности с ее стороны.

Елизавета все ждала, когда же лорды прекратят на нее давить, наконец дала волю овладевшему ею раздражению:

– Вот что я вам скажу, мои лорды. Недавно я говорила с депутацией палаты общин и сделала скидку на их понимание. Однако ваше понимание должно заметно отличаться. Меня удивляет: как вы смеете подталкивать свою королеву к решениям в столь важных вопросах? Весьма возможно, что я выйду замуж…

Здесь она взглянула на Роберта. Слава богу, его гнев погас, и сейчас он улыбался в надежде услышать долгожданные слова.

– Я еще весьма молода, – продолжала Елизавета. – Мне нет и тридцати. То, что вы, быть может, принимаете за морщины на моем лице, – не морщины, а исчезающие шрамы, оставленные оспой. Хотя кто-то и сочтет меня достаточно старой, чтобы рожать детей. Но если Бог пожелает, Он их мне пошлет, как послал святой Елизавете. Так что хорошенько подумайте над вашей просьбой. Если бы мне пришлось называть преемника из числа моей родни, это стоило бы Англии немалой крови.

Эти слова заставили их замолчать! Лорды уходили, кроткие, как агнцы. Прошло несколько дней. Елизавета почти поверила, что парламент, проявив благоразумие и мягкосердечность, ждал ответа на петиции и пока сознательно отказывался поднимать вопрос о преемнике. Обе палаты пребывали в ожидании и молчали. Однако Роберт молчать не собирался. В одну из ночей, когда они лежали в постели и Елизавета ожидала его обычных мужских притязаний, он повел себя по-иному. Приподнявшись на локте, Роберт взглянул на нее без любовного томления и страсти.

– Бесс, вокруг только и разговоров что о твоем браке. Но ты до сих пор не сказала мне ни слова. Если помнишь, ты обещала выйти за меня в этом году. Почему бы тебе не удовлетворить парламент и не объявить им твое намерение?

Елизавета устала за день и сейчас не без труда подбирала слова:

– Дорогой Робин, я не забыла о своем обещании. Но я скажу тебе то же, что собираюсь сказать парламенту: когда у меня хватит сил прочитать два их громадных свитка с петициями, которые они имели наглость мне вручить. – Елизавета погладила его щеку, провела ладонью по бороде. – Я люблю тебя, Робин. Обычной женщине, может, и хватает одной жизни, но правительнице одной жизни мало. Прояви еще некоторое терпение. Если я сумею соединить свои желания с твоими потребностями, я тебя не подведу.

– Но ты же обещала, – упрямо повторил Роберт. – Или женское обещание отличается от мужского?

– Гнев обостряет ум заурядных людей, но не прибавляет им богатства, – ответила Елизавета. – Да, я обещала. Я дала слово принцессы.

– Тогда к чему все эти «если» и «подожди»? Наверное, ты еще год назад, когда обещала, знала, чем кончится твое обещание!

Елизавета вспыхнула:

– Разумеется, знала! Но все это серьезнее, чем брачная клятва двух обычных влюбленных. Если я дала тебе ответ, который вовсе не был ответом, то лишь потому, что ты, как и парламент, принудил меня к этому!

– Почему ты избегаешь прямых путей? – бросил новый упрек Роберт. – С тобой вечно натыкаешься на недосказанность и проволочки! Теперь еще и «ответ, который вовсе не был ответом»! Что это, как не очередная твоя уловка, оттягивающая время? Елизавета, стране нужен наследник. Мне нужен наследник. И жена мне тоже нужна. Единственная женщина, которую я хочу, – ты. Но если ты и дальше будешь кормить меня обещаниями, честное слово, я устремлю свой взор в другую сторону.

Оба в ужасе отпрянули. Роберт никак не думал, что способен облачить в слова отвратительные мысли, время от времени появляющиеся в его голове. Елизавету ужасала перспектива быть оставленной Робертом, который отправится искать любви со смертной женщиной не столь высокого происхождения, зато сговорчивой и податливой.

– Убирайся, – прорычала Елизавета, бросившись в него подушкой, а потом и сильно лягнув.

– Не волнуйся, ухожу! – крикнул Роберт, не заботясь, что их могут услышать.

Он пригнулся, и вторая подушка пролетела мимо. Роберт торопливо натянул халат и, сердито топая, удалился в свою спальню.

Целых десять дней Елизавета не видела Роберта ни при дворе, ни у себя в спальне. Поначалу это вызывало у нее только гнев и ревность. Неужели он посмел пойти на предательство и осуществить свою угрозу? Может, в эти минуты он ласкал какую-нибудь обвешанную драгоценностями высокородную потаскушку, у которой есть богатый отец и роскошные поместья? От таких мыслей Елизавета чуть не выла. Только бы узнать, на кого он ее променял, и тогда она обезглавит их обоих! Однако дни шли, Роберт по-прежнему не появлялся, а вокруг поползли слухи о разрыве между ней и лордом Дадли. Елизавета не на шутку встревожилась. Где же он, в самом деле? Как посмел без разрешения покинуть двор? Ей требовалось его присутствие. У него достаточно обязанностей при дворе. Прежде всего, он обязан быть на заседаниях Тайного совета, куда столько лет стремился попасть. И наконец, он обязан быть рядом с ней и в ее постели.

На заседаниях совета королева сидела угрюмая, огрызаясь на каждую реплику. Главной темой был предполагаемый брак Марии Стюарт.

«Слава богу, что не мой», – сердито думала Елизавета.

Слушая советников, она вдруг почувствовала нечто вроде сестринской симпатии к своей сопернице. Как и ее, Марию осаждали посланники принцев, набивавшихся «французской шотландке» в мужья. Елизавету немного удивляло, что Мария с недавних пор пыталась делать шаги к сближению с ней. Сама она вовсе не горела желанием встречаться с дальней родственницей, чью красоту восхвалял весь христианский мир. Мария была младше ее на девять лет. Вдруг сравнение будет не в пользу Елизаветы? Были и другие осложнения, мешавшие их встрече, и в первую очередь весьма настораживающий замысел Марии выйти за дона Карлоса, сына короля Филиппа.

Побуждения Марии казались на удивление ясны. Естественно, она нуждалась в сильном католическом союзе, который бы разрушил Эдинбургский договор (сколько сил потратил Сесил на его заключение!) и заставил бы Елизавету признать ее своей преемницей. А если Мария выйдет за дона Карлоса, Елизавета получит испанскую армию у самых своих дверей. И кто поручится, что у испанцев не возникнет поползновения вторгнуться в Англию? Этого нельзя допустить!

Но Мария Стюарт жила обманами. Она вбила в свою хорошенькую безмозглую головку, что дон Карлос – смелый, галантный принц, готовый защитить ее от всех опасностей. Между тем дипломатическая разведка Елизаветы работала лучше, и из донесений она знала: потенциальный жених Марии имеет не только телесные недостатки, но и явные признаки безумия. Он любил мучить животных, издевался над слугами, а нескольких служанок изнасиловал самым жестоким образом. Галантностью там и не пахло. Однажды, недовольный сшитыми для него сапогами, дон Карлос заставил беднягу-сапожника съесть их у него на глазах. Нечего сказать, замечательный муж для Марии Стюарт!

– Как бы то ни было, но Мария полна решимости выйти за него, – сказал Сесил, обсуждая этот вопрос с Елизаветой.

– Я уже предупредила Марию: если она выйдет за дона Карлоса, она станет моим вечным врагом, – сообщила Елизавета. – Я написала ей и посоветовала тщательно обдумывать свои шаги. И предложила дружбу в случае, если при выборе мужа она будет руководствоваться моими советами.

– Сомневаюсь, что она согласится на предложение вашего величества, – покачал головой герцог Сассекский.

– Если не ошибаюсь, ваше величество предлагали Марии выйти замуж за английского лорда, – весьма кстати вспомнил Сесил. – Это помогло бы сохранить Шотландию дружественной нам.

Елизавету осенило. Мысль, внезапно залетевшая в ее голову, была далека от совершенства, но Елизавете показалось, что она нашла способ нейтрализовать опасность, исходившую от Марии Стюарт. А заодно отомстить вероломному Роберту.

Предложить в качестве мужа для Марии.

Этим она отплатит Роберту и парламенту за постоянное давление на нее, а лично Роберту – за его чудовищную угрозу найти себе другую жену. Что ж, она преподнесет ему таковую прямо на тарелочке: рыжеволосую, с короной. Все, о чем он мечтал!

– Мы предложим Марии выйти за лорда Роберта, – с улыбкой объявила Елизавета.

– За лорда Роберта? – чуть ли не хором переспросили потрясенные советники.

– Да, за лорда Роберта, – подтвердила Елизавета, очень довольная собой.

– Ваше величество, а не следует ли нам дождаться возвращения его светлости из Уорвика и уже тогда обсуждать этот вопрос? – спросил Сесил.

– Из Уорвика? – выдохнула Елизавета.

Это потрясло ее не меньше, чем советников. Какого черта он отправился в Уорвик? Перед мысленным взором королевы замелькали картинки. Она видела Роберта приносящим брачную клятву простоватой провинциальной девице с богатым приданым. Роберт клялся той в вечной любви, а пухленькая девица млела, не веря внезапно свалившемуся счастью. Эта сцена сменилась другой: Роберта в цепях волокли в Тауэр, а следом шел палач.

– Разве он не говорил вашему величеству? Он поехал навестить брата.

Елизавета быстро совладала с собой и рассеянно улыбнулась:

– Ах да. Говорил. Просто я запамятовала. Ничего страшного, если мы обсудим это в его отсутствие. Не удивлюсь, если кто-то из вас найдет мой замысел глупым и постарается отговорить меня еще до возвращения лорда Роберта. Но вот что я вам скажу, мои любезные лорды… – Елизавета буравила их глазами, а сама лихорадочно думала. – Есть немало веских причин для такого брака. Верность лорда Роберта английской короне никогда не вызывала у меня сомнений. Он считает себя в долгу передо мной за те милости, которыми я его одарила, и в первую очередь – за его вхождение в Тайный совет. Лорд Роберт не из тех, кто забывает о долгах. В Шотландии он бы неутомимо трудился, отстаивая наши интересы. Выйдя за него, Мария Стюарт покинет ярмарку невест, да и угроза со стороны Испании ослабнет. Более того, лорд Роберт – убежденный протестант и для лордов Шотландской конгрегации куда более приемлемая фигура, нежели дон Карлос. Тот не только католик, но и душевно нездоровый человек.

Чем больше Елизавета обдумывала возможный брак, тем сильнее хвалила себя за дипломатическую выдумку.

Советники молча и терпеливо выслушали ее соображения. Затем слово взял Сесил:

– Ваше величество, многое говорит в поддержку предлагаемого вами союза. Однако есть одно возражение, о котором я хочу сказать. Уверен, что этим я выражу мнение всех присутствующих. Насколько мы знаем, вы сами обещали выйти за лорда Роберта, причем довольно скоро.

– Мы очень надеялись на этот брак и молились о его осуществлении, – подхватил Бэкон.

Судя по лицу герцога Норфолкского, он ни на что не надеялся и ни о чем не молился, однако тоже кивнул и пробормотал «да».

– Любезные лорды, я не раз говорила, что я сначала королева и только потом женщина. Я готова на такую жертву ради благополучия и безопасности Англии.

Елизавета лишь сейчас начинала понимать возможные последствия своей жертвы. С Робертом она будет видеться от случая к случаю. Она лишится такого прекрасного спутника. Никогда уже он не ляжет с ней, не обнимет, а она не полюбуется его прекрасным телом – не говоря о его страстных ласках. Елизавету захлестнула ревность. Эта безмозглая кукла Мария будет наслаждаться обществом того, кого отвергла сама Елизавета. Королева чуть не поперхнулась от злости. А вдруг она опоздала и Роберт уже обручился с какой-нибудь провинциальной девкой? Невыносимы были оба варианта. Ну зачем, зачем она с ним повздорила? Но ведь он первый начал и буквально заставил прогнать его из спальни. И вот последствия их ссоры! Придется либо отдать его Марии Стюарт, либо страдать, видя его женатым черт-те на ком. Боже, неужели Ты исцелил меня лишь затем, чтобы обречь на страдания?

Елизавета справилась с внутренней бурей. Да, она сначала королева и только потом женщина. У нее был единственный способ сохранить уважение людей, которые ей служили.

– Я хочу, чтобы Англию и Шотландию соединяла крепкая дружба, – решительным тоном заявила Елизавета. – Мне будет тяжело отказаться от своего обещания лорду Роберту, но я делаю это сознательно, ради блага моего народа.

Она утешалась мыслью, что переговоры об устройстве брака королевских особ бывают необычайно затяжными, продолжаясь месяцы и даже годы. Нередко они заканчиваются ничем. Возможно, она еще не скоро по-настоящему расстанется со своим Робином… Как странно. Елизавета продолжала считать его своим, хотя всего несколько минут назад была готова предать его забвению или отправить к шотландскому двору. В общем-то, это одно и то же.

Сесил улыбался, одобрительно глядя на нее. Елизавета знала игры своего государственного секретаря. Ничто так не потешит душу Сесила, как возможность увидеть Роберта фактически сосланным в Шотландию. Лондонский щеголь, разгуливающий среди овец и чертополоха![2] Но когда Роберт благополучно отбудет на север, ко двору вновь хлынут посланники принцев, претендующих на ее руку и… ее королевство.

– Прекрасный замысел, ваше величество, – сказал Сесил.

Однако остальные советники не торопились восторгаться.

– При всем уважении к вашему замыслу сомневаюсь, что Мария Стюарт на него согласится, – предостерег герцог Сассекский.

– А я думаю, это ее очень удивит. – Внешне Елизавета была сама уверенность. Что же творилось у нее внутри, никого не касалось. – Лорд Роберт – достойный мужчина, не идущий ни в какое сравнение с ее слабым и больным покойным мужем. Марии достаточно будет раз взглянуть на его светлость, и ее мнение быстро изменится. – Елизавета прокашлялась, испытывая желание придушить и Роберта, и Марию. – Любезные лорды, я вызову к себе посла королевы Марии и расскажу ему о наших замыслах.

«И сделаю я это немедленно, – подумала Елизавета, поднимаясь на ноги. – Пока у меня хватает смелости».

Послом Марии Стюарт был сэр Уильям Мейтланд – обаятельный человек и очень способный дипломат. Смуглый, с приятным, всегда доброжелательным лицом. Кто-то даже счел бы его слегка простодушным. И тем не менее Мейтланд считался едва ли не самым умным из шотландских политиков и вдобавок весьма изворотливым. Одевался он в черную одежду простого покроя, которую так любили шотландские кальвинисты, но это не мешало ему даже в таком наряде выглядеть очень элегантно. К тому же его наряд был сшит из дорогой и весьма добротной ткани. Елизавета приняла его наедине, встретив щедрой улыбкой.

– Сэр Уильям, правители всегда интересуются заботами людей их круга. Думаю, вас не удивляет, что я осведомлена о трудностях, с которыми сталкивается ваша добрая королева Мария, ищущая себе мужа.

– Приятно слышать, что ваше величество так близко к сердцу принимает дела королевы Марии, – ответил Мейтланд, настраиваясь выслушать гневную тираду в адрес дона Карлоса, и у него вызывавшего антипатию.

– Но моя забота о благополучии королевы Марии простирается дальше слов, – продолжала Елизавета. – Я готова предложить ей мужа, которого природа одарила множеством восхитительных качеств. Увидев его, Мария наверняка позабудет про всех остальных принцев.

– И кто же это? – спросил несколько удивленный Мейтланд.

– Лорд Роберт Дадли.

Имя это было произнесено с особой торжественностью. Не хватало лишь грома фанфар. К немалой досаде Елизаветы, Мейтланд всего лишь рассмеялся:

– Замечательная шутка, ваше величество! Я давно так не смеялся.

– Я позвала тебя не шутки шутить! – сердито бросила Елизавета.

Мейтланд изобразил на лице искреннее смущение:

– Конечно, конечно. Тысяча извинений, ваше величество. – Он даже начал запинаться. – Но, насколько мне известно, вы сами собирались замуж за лорда Роберта. Я просто теряюсь в поиске слов, чтобы выразить удивление вашей неслыханной щедростью. Это ли не лучшее доказательство вашей сестринской любви к нашей королеве? Вы готовы отдать ей то… точнее, того, кто столь дорог вам самой.

Елизавета вновь улыбалась: «Да, смотри, насколько я щедра».

– Однако, – продолжал смущенный Мейтланд, – королева Мария наверняка не захочет отнимать у вашего величества радость и утешение, которые вы получаете в обществе лорда Роберта.

Улыбка не исчезла с лица Елизаветы, но застыла.

«Радость и утешение?» – подумала она.

В последнее время с этим было скудновато. А не так давно… да, тогда он доставлял ей и радость, и утешение…

Елизавета понимала подтекст слов Мейтланда и поспешила убедить его, что Роберт значит для нее не так много, как он думает:

– К сожалению, граф Уорвикский, брат лорда Роберта, не настолько красив и обаятелен, как он сам. Иначе я бы предложила королеве Марии его брата, а сама стала бы женой лорда Роберта.

– Вашему величеству все же стоит выйти за лорда Роберта, – решился возразить Мейтланд. – В таком случае, когда Господу будет угодно призвать вас к себе, вы бы оставили в наследство королеве Марии и ваше королевство, и вашего мужа. Уж кто-то из вас непременно смог бы родить наследника.

Елизавета снова улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. С чего это вдруг Мейтланд заговорил о ее смерти? Или он думает, что она вскоре умрет? Уж если на то пошло, она значительно переживет эту капризную пустоголовую кошечку из Эдинбурга.

Королева мысленно себя одернула. Нельзя увязать в злобной игре, называемой местью.

Теперь Сесил, стоило ему увидеть Мейтланда, превозносил лорда Роберта до небес:

– Сэр Уильям, вам не сыскать лучшего протестанта, чем лорд Роберт! Он человек разносторонних дарований. Весьма сведущ в военном деле и в делах управления государством. К тому же прекрасно образован.

Елизавета никак не ждала услышать такое из уст Сесила и недоверчиво поглядывала на своего государственного секретаря.

Мейтланд тоже включился в эту игру:

– Вряд ли найдется более подходящий муж для моей доброй королевы. Воистину это будет брак, заключенный на небесах!

Однако на лице шотландца читалось совсем другое: он рассматривал такое предложение не иначе как оскорбление. Слегка приподнятые аристократические брови Мейтланда подтверждали догадки Елизаветы. Мыслимое ли дело – предлагать Марии Стюарт такого мужа? Лорд он там или нет, в нем не было ни капли королевской крови, зато по-прежнему хватало подозрений, связанных со смертью его прежней жены. Елизавета не сомневалась: в разговоре с Марией Мейтланд наверняка умолчит о том, как он здесь расхваливал лорда Роберта. Но Мария все равно узнает. Епископ де Квадра, этот искусный сплетник, уже знал про ее беседу с Мейтландом и не преминет донести королю Филиппу…

Впрочем… не все так плохо. Елизавете в голову пришла другая мысль, вызвавшая вздох малодушного облегчения. Она подумала еще об одном претенденте на руку Марии. Английский аристократ, более приемлемый для этой дурочки, нежели лорд Роберт. Лорд Дарнли. Парню всего семнадцать. Рослый, долговязый, с невероятным самомнением. Недурен собою. Девушки буквально таяли от его взгляда. Что важнее – он был родственником Елизаветы с шотландской стороны. Его честолюбивая мамаша, графиня Леннокс, была дочерью Маргариты Тюдор, тетки Елизаветы. Так что в жилах этого красавчика текла кровь английских королей. Мудрый Генрих Восьмой, издав Уложение о престолонаследии, исключил из числа претендентов шотландских потомков своей сестры Маргариты. Король намеревался завоевать Шотландию и женить своего сына Эдуарда на малолетней тогда Марии. Вполне естественно, шотландцы противились грубым поползновениям Генриха. Возмущенный король отвечал им чередой убийств на шотландских высокогорьях, а потом и сожжением Эдинбурга. Нынче и в Англии, и в Шотландии хватало тех, кто считал юного лорда Дарнли более подходящим преемником Елизаветы, нежели Мария Стюарт. Как-никак, он-то родился в Англии!

Для Елизаветы это было главной опасностью. Если Мария выйдет за Дарнли, они объединят свои притязания на английский трон и станут весьма опасными ее противниками. С этим парнем все было далеко не просто. Заботливая, обожающая сыночка мамаша до сих пор находилась в Тауэре: ей раньше, чем Елизавете, пришла мысль тайно отправить парня на север и обвенчать с Марией Стюарт.

Думая об этом, Елизавета несколько раз хмыкнула. А ведь настырность Дарнли можно использовать с выгодой для себя. Дать Марии веревку подлиннее, и эта шотландская неженка повесится… в переносном смысле, конечно. Елизавета сомневалась, что у красавчика Дарнли хватит мозгов на осуществление какого-либо замысла, угрожающего ее власти. И тем не менее стоит отослать его на север. От греха подальше. И от Лондона тоже.

Все это нужно было обдумать вдоль и поперек, действуя с предельной осторожностью. В данный момент дела должны обстоять так, словно нет и не может быть речи о женитьбе Дарнли на Марии Стюарт. Долговязый лорд и его деятельная мамаша должны поверить: единственный претендент на руку Марии – Роберт. Елизавета нащупывала способ вытащить Роберта и себя из немыслимой ситуации, ею же и созданной.

Довольная собой и потому готовая на милосердный поступок, Елизавета приказала освободить леди Леннокс из Тауэра, но недвусмысленно объяснить: чтобы больше никаких тайных попыток женить своего избалованного сынка на Марии Стюарт.

В июне, возвратившись из Уорвика, Роберт нашел двор бурлящим от слухов о его скором отъезде в Шотландию и сватовстве к Марии Стюарт.

Елизавета лакомилась своим любимым тортом.

– Помнится, ты говорил, что готов искать себе другую невесту, – сказала она, учтиво улыбаясь Роберту и отправляя в рот очередной кусок. – Я решила помочь и нашла тебе достойную пару. Разрешаю отправиться к ней немедленно и просить ее руки.

Все это было произнесено с внешней невозмутимостью, хотя неровный стук сердца Елизаветы свидетельствовал об ином.

Роберт устало и с каким-то отчаянием посмотрел на свою Бесс:

– Не могу поверить, чтобы ты затеяла переговоры у меня за спиной, даже не спросив моего мнения. А тебе не приходило в голову, что, какими бы ни были мои чувства к тебе, я не хочу покидать Англию? Это моя родина, которую я люблю.

– Роберт, мы с тобой должны быть выше наших личных желаний. Как раз потому, что ты любишь Англию, ты сможешь верно и добросовестно послужить ей в Шотландии.

– Бесс, ты знаешь: я готов служить тебе и Англии где угодно. Но неужели между нами все кончено, если ты отсылаешь меня из Лондона?

– Я очень сомневаюсь, что эти переговоры закончатся успешно, – ответила Елизавета, пытаясь успокоить свои мысли, полные злости, обиды и бессилия.

– Никак я становлюсь объектом очередной твоей игры? – закричал Роберт, которому изменило самообладание.

– Я выше подобных занятий! – прошипела Елизавета. – Как ты смеешь сомневаться в политических замыслах твоей королевы?

– Ваше величество, умоляю меня простить, – ледяным тоном произнес Роберт, кланяясь с нарочитой церемонностью. – А также умоляю позволить мне удалиться. Более вам не придется упрекать меня в домогательствах, ибо с вами все превращается в политику.

Он повернулся, готовый уйти.

– Постой, Робин! – крикнула Елизавета. – Ты не можешь вот так взять и бросить меня.

Как она ни сдерживалась, слезы все-таки прорвались и хлынули у нее по щекам.

– Почему это не могу? – спросил он, по-прежнему холодно глядя на нее. – Ты обещала выйти за меня замуж. Долго водила за нос, а потом «в интересах государственной политики» решила отдать другой. О чем нам еще говорить?

– Робин, все, что касается Марии Стюарт… – Елизавета уже не пыталась прятать слезы. – Да. Я ревновала тебя… даже не знаю к кому. Но мой замысел продиктован не ревностью. Это слишком секретное дело, чтобы обсуждать его даже с тобой. Поверь мне, Робин, я вовсе не хочу отправлять тебя в Шотландию. Однако весь двор и весь мир должны видеть, что я всерьез занята устройством этого брака.

Роберт остановился:

– А как же твое обещание? Как слово принцессы? Такими словами не бросаются.

Елизавете не понравился его тон, но разве она могла его упрекнуть?

– Я ничего не забыла. И словами я не бросаюсь. Дай мне время, – попросила она. – Ты убедишься в правдивости моих слов. Верь мне.

Но уломать Роберта оказалось не так-то просто.

– Как я могу тебе верить, Бесс? Сколько можно кормить меня призрачными обещаниями брака? Или ты наконец готова подарить мне единственное сокровище, которое берегла все эти годы? Ты знаешь, как давно я его жажду. Неужели ты думаешь, что мужчина способен постоянно выдерживать такое обращение с собой? Тебе бы хоть раз побывать в моей шкуре и узнать, каково это, когда в самый последний момент тебя отталкивают.

– Робин, ты думаешь лишь о своих утехах! – фыркнула Елизавета, успокаиваясь. – А если бы я забеременела, что тогда?

– Тогда бы тебе пришлось выйти за меня замуж и бросить эти игры вокруг Марии Стюарт, – ответил он.

– Понимаю, на что был направлен твой расчет! Нет, Робин, когда я говорила, что ты сможешь убедиться в правдивости моих слов, я имела в виду не телесные утехи. Мои государственные замыслы направлены на то, чтобы сделать тебя по-настоящему богатым. Истинным принцем!

Ее удар достиг цели. Елизавета видела это по вспыхнувшим глазам Роберта. Облегченно вздохнув, она продолжала:

– Если я отдам тебе в пользование Кенилвортский замок, станет ли это заменой тому, чего ты сейчас лишен?

Она прекрасно знала, что Роберт давно мечтал сделаться владельцем этого удивительного замка.

Роберт долго молчал, выразительно глядя на нее. Может, решил, что она пытается от него откупиться? Но потом, к большой радости Елизаветы, улыбнулся. Мужчин купить проще, чем они думают. Удовлетворение их честолюбия, подкрепленное заветным подарком, всегда было превосходной наживкой.

– Итак, замок вместо короны, – наконец произнес Роберт. – Только вместо какой короны? Одну я бы с легкостью променял на замок, но другая мне дороже всех замков мира. Думаю, ты понимаешь мой намек.

– Это знак моих добрых намерений, – улыбнулась Елизавета. – Надеюсь, пока тебе этого будет достаточно.

Роберт проглотил комок:

– Только не считай меня неблагодарным. Но когда тебе обещали солнце, невольно досадуешь, получив лишь звезду.

– Это солнце тебе уже светит, – упрекнула его Елизавета. – Многие бы подтвердили мои слова. И кто знает, любезный Робин… быть может, в один прекрасный день ты получишь солнце, луну, звезды и Кенилворт!

Последняя фраза заставила его рассмеяться:

– Бесс, ты так долго оставалась невосприимчивой к моим намекам! Ей-богу, этот замок достоин короля! И он совсем рядом с домом моего брата в Уорвике.

– Так, значит, ты согласен его принять, мои Глаза? – поддразнила Елизавета.

– Конечно, моя дивная дурочка. Еще как согласен!

Он обнял Елизавету и принялся страстно целовать.

На время ей удалось умиротворить Роберта, который увлеченно строил замыслы грандиозных изменений в Кенилворте. Похоже, он задался целью сделать замок вторым Уайтхоллом. Не было и не будет замков, способных сравниться с его Кенилвортом. И конечно же, Роберту не терпелось рассказать всему миру о щедростях королевы, вознаградившей его. Все вернулось на круги своя, и Бог мог спокойно почивать на небесах. Роберт Дадли вновь стал фаворитом королевы.

Ни для кого из придворных не было секретом, что во всех королевских дворцах Роберт занимал внушительные покои, находившиеся рядом с покоями Елизаветы. На многих придворных празднествах он вел себя так, будто устраивал их наравне с королевой. Впрочем, не только на празднествах. Роберт держал себя как принц, окружив свою персону многочисленными слугами. У него вновь появились сторонники, и число их становилось тем больше, чем выше поднималась его звезда на придворном небосклоне.

Елизавета уже не заводила с ним разговоров о женитьбе на Марии Стюарт. Королева действовала так, чтобы Роберт ничего не знал.

Лето 1563 года ознаменовалось вспышками чумы, одной из жертв которой стал епископ де Квадра. Его смерть опечалила Елизавету. Какими бы ни были ее отношения с покойным, а епископа она всегда считала достойным противником.

Томас Рэндольф готовился вернуться в Шотландию. Елизавета велела ему убедить Марию, чтобы та доверила выбор мужа своей заботливой английской сестре.

– Если она согласится, я стану ей второй матерью и буду во всем помогать. Мария получит не только мою благосклонность. Я объявлю ее своей преемницей, – пообещала Елизавета, не питавшая к Марии не только материнских, но и вообще каких-либо добрых чувств. – А затем, Томас, ты предложишь ей в мужья лорда Роберта Дадли.

Теперь Рэндольф понял замысел королевы. Так вот почему она в последнее время открыто возвышала Дадли. Лорда Роберта готовили для брака с королевой Шотландии. По скромному мнению самого Рэндольфа, Дадли никак не годился на эту роль. Выходец из семейства государственных изменников, возможный убийца собственной жены. И еще… Конечно, о таком вслух не говорят, но умные люди при дворе понимали, что Елизавета старается избавиться от Дадли «за ненадобностью». Одному Богу известно, какие непотребства выделывали королева и лорд Роберт! Если хотя бы часть того, что слышал Рэндольф, – правда… Он не знал, хватит ли у него смелости, глядя в глаза Марии Стюарт, предложить ей в мужья Роберта Дадли. Это же оскорбление!

– Очень уж чрезмерная просьба, – признавался Сесилу Рэндольф. – Сущее оскорбление для благородной леди. Как она может выйти за того, кто стоит гораздо ниже ее?

– У нашей доброй королевы иная точка зрения на лорда Роберта, – сухо заметил Сесил.

А пока что добрая королева, действуя в своей привычной манере, стремилась выиграть время. Она снова затребовала Рэндольфа к себе.

– Я передумала, – сообщила она Рэндольфу. – Пусть Мария Стюарт гадает, кого я ей предложу. Когда настанет время, ты получишь дополнительные указания. Сейчас же пусть она напрягает свой скромный ум, пытаясь понять, кого же мы выберем ей в мужья. Главное, пока ее хорошенькая головка занята этими мыслями, она не будет думать о браке с чужеземными принцами.

Рэндольф облегченно вздохнул. Он был готов целовать королеве ноги, однако боялся, что Елизавета превратно истолкует столь несвойственное ему поведение.

Судьба подыгрывала Елизавете. Осенью отпрыск короля Филиппа заболел.

– Насколько я знаю, состояние дона Карлоса тяжелое, – сказала Елизавета, обращаясь к своим советникам. – Сейчас не может быть и речи о браке между ним и Марией Стюарт. – Она поднесла к глазам письмо, что лежало перед ней. – Рэндольф сообщает, что Мария сильно заинтригована нашим предложением найти ей мужа.

Елизавета не без удовольствия прочитала вслух, что у безмозглой красавицы Марии часто бывают приступы меланхолии, сопровождаемые истерикой или слезами. Дальше Рэндольф со свойственной ему сдержанностью писал: «Это указывает на невыносимость одиночества, испытываемого королевой Марией. Ей необходим рядом мужчина, который бы согрел ее постель».

– Судя по всему, Мария очень хочет замуж, – продолжала Елизавета. – И конечно же, она мечтает родить наследника.

Елизавета ледяным взглядом обвела советников, дабы никто не осмелился сказать, что и ей самой тоже не помешал бы наследник.

– В разговорах с Рэндольфом Мария признавалась, что одинокая жизнь ей претит. Дадим ей несколько месяцев теряться в догадках, а потом она сама упадет нам в руки, как созревшая слива.

Однако глаза Сесила были устремлены на другую созревшую сливу. Услышав о наследниках, государственный секретарь решился вновь ступить на запретную землю. На следующий же день Сесил заговорил с Елизаветой о ее собственном браке. А она-то думала, что назойливые вопросы парламента и их велеречивые петиции остались в прошлом.

– Ваше величество, вы же давали слово обеим палатам парламента, – напомнил он Елизавете.

Роберт, сидящий тут же, напоминал кота, приготовившегося сунуть морду в миску со сливками. Он явно решил, что момент сейчас более чем подходящий. Елизавета это и сама понимала, но не могла произнести слов, которых от нее ждали Сесил и Роберт.

– Мы помним о нашем обещании, – с трудом выговорила она, стараясь не смотреть на Роберта. – И мы намерены рассмотреть возможности возобновления переговоров о нашем браке с эрцгерцогом Карлом.

– Что за черт? – заорал Роберт, с размаху ударяя кулаком по столу.

Советники опасливо поглядывали на королеву, не зная, как она ответит на столь вопиющее нарушение приличий. Однако Роберту было наплевать на приличия.

– Англия не нуждается и не желает видеть на своей земле ни католического короля, ни вообще кого-либо из иноземцев, – бушевал он. – Зачем они тебе, когда рядом с тобой убежденный протестант? К чему эти разговоры о совершенно бесперспективном браке?

Взгляд Роберта был испепеляющим, но даже в гневе он не осмелился сказать во всеуслышание о непрочности обещаний Елизаветы.

– Дружеские отношения с могущественным императором для нашей страны важнее, чем мой брак с одним из подданных, – холодно ответила она.

– Здесь главное, – вклинился в разговор Сесил, – чтобы больше не было отсрочек и чтобы ваше величество вскоре вышли замуж. Переговоры с эрцгерцогом и так непростительно затянулись.

«А ты намерена и дальше их затягивать», – подумал, но не сказал Сесил.

Судя по лицу Роберта, он был того же мнения.

– Мой добрый Дух, если эрцгерцог выразит готовность, я с радостью приму его предложение, – с невинным видом улыбнулась Елизавета.

Роберт качал головой и кусал губы, только бы не накричать на Елизавету в присутствии советников. Как хорошо, что они сейчас не одни!

– В таком случае, ваше величество, я извещу об этом императора, – подытожил Сесил.

Чувствовалось, он торопился поскорее закончить заседание и отправиться составлять письмо императору, пока Елизавета не передумала.

Ночью Роберт не пришел к ней в постель. Его злость ощущалась даже через стену. Елизавета это чувствовала, поскольку тоже не спала. Наутро, не спросив у нее позволения, Роберт поскакал на север – осматривать Кенилворт. Елизавета знала: он найдет замок в ужасающем состоянии и выплеснет на старые стены всю желчь, скопившуюся у него внутри. Роберт провел там целую неделю, злясь на Елизавету и на весь мир. Елизавета очень скучала по нему, не желая признаваться в этом даже себе.

Возвращение Роберта совпало с ответом императора. Лица лорда Дадли и Сесила были одинаково мрачными, но по разным причинам.

– Как явствует из письма, его императорское величество не забыли, что ваше величество не так уж давно отвергли кандидатуру его сына, – объявил Елизавете Сесил. – До него также дошли слухи о вашем намерении выйти замуж за лорда Роберта.

В зале установилась напряженная тишина. Роберт ухмылялся. Елизавета сидела как изваяние.

– Быть может, ваше величество сама обратится к эрцгерцогу с предложением? – осторожно спросил Сесил, еще не потерявший надежды.

– И не подумаю! – резко ответила Елизавета. – Предложение должно исходить от эрцгерцога. Немыслимо, чтобы я, королева-девственница, сама обращалась к нему с подобным предложением.

На Роберта она старалась не смотреть.

– В таком случае я употреблю доступные мне дипломатические возможности и проверю, можно ли переубедить императора, – предложил Сесил.

Он вовсе не был уверен в успехе. Наоборот, собирался предупредить эрцгерцога, чтобы тот действовал медленно, поскольку королева склонна к безбрачию и на ее уговоры может потребоваться много времени и сил. Как и Роберт, Сесил начинал подумывать: а хочет ли вообще Елизавета выходить замуж? Один из немногих, он склонялся к мнению, что она так ни разу и не отдалась Дадли.

«Королева-девственница! И как у нее язык повернулся?» – думал Роберт.

Ярость бурлила в нем, требуя выхода. Долго ли еще Елизавета собирается выставлять его на посмешище? Терпению любого мужчины наступает предел. Роберт решил, что больше не ляжет с ней. Нечего играть его сердцем и гордостью, публично унижая разговорами о возможном браке с другими.

1564

Перед королевой стоял герр Аллинга – посланник императора Фердинанда. Воплощение угодливой любезности. Помимо них, присутствовали только Сесил и две фрейлины. Елизавета восседала на троне. Внутри ее все кипело. Еще бы! Сесил и Аллинга, будто два соловья, до небес возносили многочисленные выгоды, которые сулил ей брак с эрцгерцогом, и приводили столь же многочисленные доводы в пользу их союза. Можно подумать, она не слышала этого раньше! Впрочем, Елизавета думала вовсе не об эрцгерцоге, а о Роберте, с горечью сознавая, что на сей раз она зашла слишком далеко.

– Господа, умерьте ваш пыл, – наградив Сесила и Аллингу сердитым взглядом, заговорила королева. – В подобных делах я всегда буду следовать не доводам рассудка, а суровой необходимости. Я приняла внутреннее решение: если я когда-нибудь и выйду замуж, то сделаю это как королева, но не как Елизавета.

– Насколько я понял, ваше величество искала достойного претендента на ее руку, – сказал потрясенный Аллинга.

Чувствовалось, он пытался ответить себе на вопрос: «Что я делаю в этой Англии?»

– Я действительно искала себе достойного претендента, – солгала Елизавета. – И не по моей вине, а по вине вашего императора прежние переговоры были сорваны.

Сесил испуганно, во все глаза смотрел на королеву. Зачем же оскорблять императора Фердинанда? Неужели она пыталась обратить в прах все его упорные дипломатические потуги? Похоже, так оно и было.

– Император повел себя как капризная старуха.

Услышав это, Сесил оторопел. Неужели Елизавете оказалось мало одного оскорбления императорской особы и она торопилась добавить другое?

– Он не разрешил своему сыну отправиться в Англию. Неужели кто-то всерьез предполагал, что я соглашусь на предложение без предварительной встречи с потенциальным женихом? Теперь же правила королевского этикета требуют, чтобы эрцгерцог сделал первый шаг в возобновлении сватовства. Я не стану позориться и сама делать это за него. Я скорее соглашусь быть свободной нищенкой, нежели замужней королевой.

Сесила охватила несвойственная ему ярость. Он поторопился увести герра Аллингу из приемной и совсем не удивился, когда посланник вполне дружелюбно, насколько позволяли обстоятельства, заявил, что не видит смысла в продолжении этой затеи.

– Я советую вам быть терпеливым с ее величеством, – поспешил успокоить его Сесил. – Я знаю ее с ранних лет. Таковы особенности ее характера. Поверьте, она ни в коем случае не против брака с эрцгерцогом.

Однако Аллинга все равно отправился восвояси, и кто бы решился упрекнуть его за это?

Отношения между Елизаветой и Робертом оставались весьма холодными. Даже отъезд императорского посланника не растопил лед в душе Роберта. Елизавета пыталась обмануть его своим остроумием и теплой, покаянной, как ей казалось, улыбкой, однако на все ее поползновения он отвечал холодной придворной учтивостью.

«Мне что, на колени перед ним становиться?» – сердито спрашивала себя Елизавета.

Ничего, она покажет всему миру, что вообще не нуждается в мужчине. А Роберту покажет, кто здесь хозяйка.

Мария Стюарт по-прежнему пыталась угадать, кого же англичане прочат ей в женихи. Буквально умирала от желания это узнать. Елизавета представляла себе состояние Марии и усмехалась.

– Возвращайся в Шотландию, – велела Рэндольфу Елизавета. – Теперь можешь объявить Марии, что мы предлагаем ей в мужья лорда Роберта Дадли.

Рэндольф низко поклонился, ощущая противную дрожь в коленях.

Когда он ушел собираться в путь, Елизавета послала за Робертом. Наступало зловещее мгновение, которое до сих пор она отдаляла как могла.

Явился Роберт – напряженный, холодный. Во всем его облике чувствовалась неуступчивость и непреклонность. Елизавета старалась на него не смотреть, боясь, что один взгляд может начисто разрушить ее решимость. При их нынешних отношениях Роберт вполне мог поверить в искренность ее замысла.

«Пусть поверит, – думала Елизавета. – Для него же лучше. По крайней мере, сейчас».

– Я приняла решение, – твердо произнесла она. – Я хочу, чтобы ты женился на Марии Стюарт, если… она согласится выйти за тебя.

– Нет! – взорвался Роберт. – Нет и еще раз нет! Даже ради тебя я не оставлю Англию и все, что мне здесь дорого, и не поеду жить в варварскую страну.

– Роберт, я не прошу тебя. Это приказ твоей королевы!

Это его сломало. Елизавета никогда не видела его плачущим и сейчас буквально оцепенела, глядя в его глаза, полные слез.

– Боже, – бормотал Роберт, тщетно пытаясь успокоиться. – Боже, помоги мне… Бесс… что ты делаешь? Мне невыносима сама мысль о расставании с тобой. Мы ведь были так близки. Ты обещала стать моей женой. Почему все полетело к чертям? Как ты могла так поступить со мной… с нами?

Елизавета чуть не пошла на попятную. Но успешное осуществление ее интриги требовало, чтобы Роберт поверил в искренность ее замысла. Только так. Она ничем не должна выдать своих истинных намерений.

– Роберт, я настаиваю… нет, я прошу помочь мне в этом важном деле. Так ты наилучшим образом послужишь мне и государству.

Роберт изо всех сил старался взять себя в руки. Его прекрасное лицо было искажено гневом, душевной болью и горечью. Он понимал, что состоит на государственной службе и обязан подчиниться. Зато он в который раз убеждался, что никогда не поймет эту женщину. А ведь он преданно любил Елизавету… и до сих пор любит. Как же она могла обращаться с ним столь жестоко.

Елизавета отложила перо, подняла голову. Возле нее стоял Сесил с письмом в руках. Печать на письме была сломана.

– Ваше величество, это от Томаса Рэндольфа.

Елизавета прочла и улыбнулась. Ее интрига взъерошила Марии перышки. Та не выразила никакого желания выходить замуж за Роберта. Мария не могла поверить в серьезность предложения.

«Неужели я могу уронить свою честь и выйти за обыкновенного подданного?» – спрашивала она Рэндольфа.

– Уильям, разыщи Роберта и порадуй его, – приказала Елизавета.

Роберта Сесил нашел на теннисном корте, где он с угрюмым усердием лупил мячом по навесу над стеной. Новость и впрямь порадовала его, принеся громадное облегчение. Он даже шутливо посетовал Сесилу, что чувствует себя «опозоренным». Во всяком случае, одна общая черта у него с Марией Стюарт все же нашлась – отвращение к предполагаемому браку.

На этом, однако, интрига не кончалась. Зная, что Мария ни в коем случае не согласится выйти замуж за Роберта, Елизавета продолжала обхаживать свою «добрую сестру». Она заставила Сесила написать пространное шестнадцатистраничное обоснование этого брака и отправить Рэндольфу в Эдинбург. Королева улыбалась, представляя, как Мария будет выслушивать ее послание, а бедняга Рэндольф его читать. Глупенькая девица, не имеющая вкуса к политическим делам, конечно же, начнет зевать, слушая монотонное чтение. Возможно, даже уснет, но обязательно проснется, когда Рэндольф зачитает ей самое главное. Елизавета обещала, что вместе с Дадли Мария получит право на престолонаследие… с согласия английского парламента. Маленький пунктик, который Мария, скорее всего, не примет всерьез, но очень важный.

Мария не только проснулась, а даже отправила ко двору Елизаветы своего посланника сэра Джеймса Мелвилла, дабы установить поистине дружеские отношения с ее дорогой английской сестрой. Елизавете сразу же понравился образованный, воспитанный и вежливый Мелвилл. Даже Роберт, внешне учтивый и исполненный величия, подобающего принцу, но внутри полный желчи и презрения, начал подумывать, не ошибся ли он, считая шотландцев варварами.

Елизавета вовсю флиртовала с Мелвиллом, выполняя очень важную задачу. Посланник должен убедиться, что она красивее, образованнее и гораздо умнее его собственной королевы. Она знала: он отправит в Эдинбург подробный отчет. Так пусть каждое написанное им слово убедит Марию, как ее здесь любят и ценят.

К радости Елизаветы, Мелвилл говорил на нескольких языках, на которых они приятно побеседовали. Желая соответствовать его комплиментам, королева постоянно меняла наряды. Все ее платья были украшены драгоценными камнями. Одно было сшито по английской моде, второе – по французской, а третье – по итальянской.

– Какой из нарядов вам предпочтительнее, сэр Джеймс? – спросила Елизавета, кружась перед ним в итальянском платье.

Оно имело венецианский плиссированный корсаж с глубоким вырезом, почти спадающий с плеч, а подол состоял из множества слоев тонкого шелка.

– Это платье просто очаровательно, ваше величество, – ответил Мелвилл. – Но все наряды красивы, как и та, кто их носит.

– А как вам нравится эта прическа? – допытывалась Елизавета, чуть поправляя унизанную бриллиантами шляпку, что венчала ее длинные рыжие волосы.

– Очаровательная прическа, – улыбнулся посланник. – Трудно передать, насколько она подчеркивает красоту ваших волос.

– Скажите, сэр Джеймс, какой цвет волос считается в вашей стране самым красивым? – задала она новый вопрос, который подкрепила кокетливым перебрасыванием локона через плечо.

– В Шотландии, ваше величество, нам важно, чтобы женщина была крепкого здоровья, а цвет волос пусть будет любым.

Мелвилл чувствовал, что для этой, казалось бы, непринужденной беседы ему придется привести в действие весь арсенал его дипломатических навыков.

– А если сравнить мои волосы с волосами королевы Марии? Чьи будут красивее? – невинным тоном осведомилась Елизавета.

Мелвилл сознавал: сближение или отдаление между Англией и Шотландией, что называется, висело на волоске, и любой необдуманный ответ мог мгновенно оборвать этот волосок.

– Ваше величество, я не в состоянии ответить на ваш вопрос, поскольку вы обе безупречно красивы.

Елизавета игриво хлопнула его веером.

– Это не ответ, – сказала она, картинно надувая губки.

– В таком случае, ваше величество, скажу: в Англии самая прекрасная королева – вы, а в Шотландии – Мария.

– Ответ опытного дипломата, но мне он ничего не говорит, – хищно улыбнулась Елизавета. – Двух королев в одном государстве не бывает, поэтому какая правит, такую и считают самой красивой. Как говорится, по государственной необходимости. Но вы не отделаетесь от меня вашими дипломатическими фразами. Извольте выбрать!

Мелвилл, облаченный в бархатный камзол и плащ, от напряжения весь вспотел.

– Ваше величество, каждая из вас, естественно, является самой красивой дамой при своем дворе. Ваше лицо отличается большей белизной, чем лицо королевы Марии, что никак не уменьшает ее красоты.

Елизавета не собиралась так быстро прекращать свою игру:

– А кто из нас выше ростом?

– Королева Мария.

Все и так знали, что рост Марии Стюарт – шесть футов.

– В таком случае она чрезмерно высокая, – заключила довольная Елизавета. – А мой рост гармоничен: не слишком велик и не слишком мал. Кстати, королева Мария хорошо играет на лютне и верджинеле?

– Для королевы достаточно хорошо, – ответил Мелвилл и лишь потом спохватился, понимая, что его слова могут быть превратно истолкованы.

Вечером лорд Хансдон, двоюродный брат Елизаветы, как бы невзначай пригласил Мелвилла прогуляться по дворцу. Они шли по галерее, когда из комнаты, расположенной ниже, послышались чарующие звуки верджинела. Игравший явно был талантливым музыкантом. Хансдон остановился, слушая музыку. Мелвиллу тоже пришлось остановиться. Глянув вниз, изумленный посланник увидел за инструментом королеву. Как и все женщины из рода Болейн, она была наделена прекрасным музыкальным слухом и такими же музыкальными болейновскими руками.

– У ее величества несомненный талант, – пробормотал Мелвилл. – Как она играет!

– Для королевы достаточно хорошо, – улыбнулся Хансдон.

Мелвилл даже вздрогнул.

Музыка смолкла, а вскоре королева уже шла по галерее навстречу своим непрошеным слушателям. Увидев ее поднятую левую руку, Мелвилл не без опаски подумал, что сейчас Елизавета влепит ему пощечину за его опрометчивые слова, но она лишь слегка хлопнула его плечу.

– Сэр Джеймс, кто позволил вам без разрешения заходить в мои покои? Как вы вообще очутились здесь?

Только сейчас Мелвилл сообразил: все это было подстроено, чтобы его проучить.

– Ваше величество, умоляю о прощении. Я услышал прекрасную музыку, которая буквально взяла меня в плен и повлекла сюда. Вот так я очутился на этой галерее.

Довольная Елизавета опустилась на мягкий стул.

– Обычно я не играю перед мужчинами, – призналась она. – За верджинел я сажусь, когда одна, чтобы прогнать меланхолию. Но теперь, когда вы слышали мою игру, ответьте, кто лучше музицирует: я или королева Мария?

– Конечно же ваше величество, – без тени лести согласился Мелвилл.

– Благодарю вас, сэр Джеймс, – улыбнулась Елизавета. – Надеюсь, завтра вы будете на придворном балу. Посмотрите, как я танцую.

– Ваше величество, ради такой привилегии я охотно отложу свой отъезд, – заверил ее Мелвилл.

На следующий вечер посланник вдоволь насмотрелся, как королева кружится и подпрыгивает, танцуя бранли и гальярды. Естественно, она пожелала узнать, танцует ли Мария столь же хорошо, как она.

– Моя королева не так резва в танцах, как вы. И не умеет так высоко подпрыгивать.

По правде говоря, Мелвилл еще не встречал более тщеславной женщины, чем Елизавета. Он благодарил Бога, что его королева, не обиженная красотой и талантами, при этом не страдает гордыней и отличается примерной скромностью.

На следующий день их разговор касался уже не танцев, а более серьезной темы. Елизавета снова заговорила с Мелвиллом о браке королевы Марии и утверждала, что лорд Роберт станет прекрасным мужем для ее «доброй сестры».

– Как бескорыстно со стороны вашего величества предлагать моей королеве мужчину, который столь много значит для вас самой, – осмелился заметить Мелвилл.

– Если бы я решила взять себе мужа, я бы обязательно выбрала лорда Роберта. Но я приняла иное решение: до смерти оставаться королевой-девственницей, и ничто не заставит меня передумать. Разве что неподобающее, безответственное поведение моей дорогой сестры королевы Марии.

– Ваше величество, этого вы могли бы мне и не говорить. – Мелвилл слышал, что имелось достаточно способов удовлетворять женскую похоть, оставаясь девственницей. – Мне известны ваши воззрения на власть. Вы считаете, что замужество сделало бы вас только королевой Англии, тогда как сейчас вы король и королева в одном лице. Вы не потерпите над собой ничьей власти.

– А вы проницательны. – Елизавета подмигнула посланнику.

Жаль, что ее собственные советники, да и Роберт тоже, лишены подобной проницательности.

– Что же касается моей королевы, то Мария столь сильно любит ваше величество, что никогда бы не посмела запятнать себя неподобающим и безответственным поведением.

– Мы надеемся и верим, что так всегда и будет, – ответила Елизавета, отпуская Мелвилла.

О том, что Мария тоже мечтала стать королевой Англии, Елизавета не забывала ни на минуту.

Все время, пока длился визит Мелвилла, Роберта не покидало раздражение. Разговоры Елизаветы и посланника Марии происходили наедине. Роберту не терпелось узнать, о чем они говорят за закрытыми дверями, помимо платьев и причесок. Лежа на своей громадной пустой постели, он пытался угадать, какую еще стратегию состряпает Елизавета, чтобы заставить Марию Стюарт согласиться на брак с ним. Черт побери! Они там обсуждают его брак, а он сам обо всем узнаёт в последнюю очередь! Он даже не знает, продвигаются ли переговоры или зашли в тупик и назначена ли дата его предполагаемого отъезда.

Они с Елизаветой уже несколько месяцев спали порознь, и будь он проклят, если первый сделает шаг к примирению. Он даже подумывал, не завести ли ему тайком любовницу. В конце концов, он мужчина и у него есть известные мужские потребности. Но даже здесь Елизавета перекрыла ему пути. По правде говоря, он и не хотел других женщин. Судьба странным образом посмеялась над ним: он страстно желал именно ту, которой не мог овладеть. И пока оставался хотя бы ничтожный шанс на то, что переменчивый ум Елизаветы снова повернется в нужном направлении, Роберт не хотел рисковать своими перспективами. Пока же он носил маску недовольства, не особо рассчитывая на прежнее внимание королевы. Больше всего Роберта злило, что до сих пор его тактика ничего ему не дала.

Неужели Елизавета всерьез собиралась женить его на Марии Стюарт? Как у нее вообще могла возникнуть такая мысль? Это после всего, что между ними было? Или задуманное ею от начала и до конца являлось фарсом, хитроумной интригой для проверки его верности? Вдруг Елизавета хотела убедиться, что он жаждет не только корону? С ней всегда так. Ее мнения отличались ужасающим непостоянством. Каждое намерение непременно маскировалось. Вполне может быть, что все это шотландское сватовство – очередной способ тянуть время. Слухи о ее замужестве с Робертом исчезли, словно их и не было. Боже, как он сейчас жаждал определенности. Роберт вдруг подумал он том, что почти шесть лет живет в состоянии неопределенности и… безбрачия! А ему всего тридцать два. Вот уже четыре года, как он овдовел, но у него нет наследников и ему некому оставить свои богатства. Любому мужчине нужна жена и сыновья. Жизнь, которой он жил сейчас, была ненормальной для мужчины, и во всем виновата Елизавета. Подумав об этом, Роберт снова впал в ярость. Неужели когда-то он был спокоен и весел?

И в это самое мгновение дверь открылась и в его спальню вошла Елизавета. На ней был черный бархатный ночной халат. Рыжие волосы разметались по плечам. Тихо, по-кошачьи, она вошла в его спальню. Роберт не верил своим глазам. Он резко сел на постели.

– Робин, нам надо поговорить, – объявила Елизавета, присаживаясь на край.

На ее лице была маска бесстрастия.

– Вряд ли мне захочется слушать то, что ты собираешься мне сказать, – угрюмо ответил Роберт, не позволяя себе завораживаться ее красотой.

– Мне больно видеть, что мы стали совсем чужими, – продолжала Елизавета. – Я была нечестна с тобой. Теперь понимаю: я должна была с самого начала рассказать тебе все как есть. Однако я думала, что мой замысел удастся лишь в том случае, если ты поверишь, будто я всерьез решила женить тебя на Марии.

– А разве не так?

– Нет. – Елизавета виновато улыбнулась. – Тут все сложнее, как всегда бывает у меня. Я отлично знаю, что Мария не согласится на брак с тобой, и потому могу без риска продолжать эти переговоры. Но у меня есть для нее на примете другой муж. Такой, что подойдет ей и, следовательно, устроит меня. Вся сложность в том… я не хочу, чтобы меня считали причастной к этому сватовству.

– Значит, я подсадная утка! – воскликнул Роберт, начинавший понимать хитросплетения ее игры.

– Да, мои Глаза. Ты правильно определил свою роль. Едва ли ты поверишь, каких сил и страданий мне стоила вся эта затея.

Елизавета пристально посмотрела на него. В глазах ее блестели слезы.

– Мне больше не выдержать нашей отчужденности.

Роберт сокрушенно качал головой:

– Бесс, ты зря не рассказала мне раньше. Я думал, ты проверяешь мою верность. Если бы я все знал раньше, я бы охотно тебе подыграл. Боже, в скольких твоих играх я успел поучаствовать! А скольких бы страданий не было, расскажи ты мне с самого начала. Я даже не берусь их подсчитывать…

– Замолчи! – перебила Елизавета. – Все это в прошлом. Я хочу, чтобы наши отношения стали прежними. Ты мне нужен, Робин.

– И ты мне нужна, Бесс.

Роберт потянулся к ней и заключил в объятия. После долгого воздержания даже такая близость ощущалась неземным наслаждением. Однако ум Роберта продолжал работать. Возможно, наступил момент, которого он так давно дожидался.

– Но ты мне нужна… в другом качестве. Стань моей! Сейчас! А когда эта твоя шотландская игра закончится, выходи за меня замуж!

Елизавета тоже изголодалась по ласкам. Ее жадные губы и пальцы говорили Роберту больше, чем могли бы сказать слова. Вскоре обоих захватил вихрь страстей, заставив забыть об окружающем мире. Существовали только они и их желание. Интуиция подсказывала Роберту: еще немного, и он овладеет своей королевой. Желание, которое он столько времени подавлял, требовало заключительного аккорда. Роберт сорвал с Елизаветы халат и опрокинул ее на спину, в белизну смятых простыней. Потом взгромоздился на нее – упрямый, не желающий отступать. Он уже собирался войти в нее, когда почувствовал, что желанная женщина под ним превращается в холодную статую. Опять, как много раз в прошлом!

– Не противься мне, – прохрипел он. – Мне не остановиться. Я должен войти в тебя.

– Нет! – застонала Елизавета. – Прошу тебя, Робин. Не надо!

Дрожа от страсти, он отпрянул. Ему было трудно дышать, словно его ранили в грудь. Елизавета лежал рядом и плакала. История повторялась.

– Бесс, я дальше так не могу, – выдохнул он, немного успокоившись. – Ты должна мне доверять. Я люблю тебя так, как не любил ни одну женщину. Я тебя никогда не предам и не сделаю тебе больно. Если ты боишься забеременеть, я запасся приспособлением, которое препятствует зачатию.

Роберт встал на колени и из шкафчика в изножье кровати достал полотняный чехольчик с лентами, который быстро надел на свое причинное место.

– Теперь можешь не бояться. Беременность тебе не грозит, – заявил он, снова ложась рядом и обнимая Елизавету.

Елизавета молча следила за его приготовлениями, но уверенности не чувствовала.

– Это очень надежное приспособление, – заверял ее Роберт. – С ним ты можешь не бояться последствий нашего любовного слияния.

Роберт нагнулся и поцеловал ей шею. Его руки нежно, но решительно скользили по ее телу. Она оживала! Перед ним была его теплая, страстная Бесс, а не статуя.

– Попробуем еще раз, – нежным, заботливым голосом произнес он.

Елизавета понимала: отказать ему сейчас – верх подлости. Она задолжала ему это наслаждение. Ведь он столько месяцев страдал из-за ее политических игр. Она и так почти отдалась ему. Оставалось совсем немного. Неужели она не сможет подарить своему Робину то, чего он так давно жаждал?

Роберт был готов снова опуститься на нее. Затихшее желание вспыхнуло в нем с новой силой. Елизавета постаралась успокоиться и убрать напряжение в теле. Она твердила себе, что ее страхи – такая же глупость, как паутина. Смахнула, и ничего нет. Сколько женщин отдаются любимым, не дожидаясь первой брачной ночи. Она любит Роберта. С ним у нее все будет совсем не так, как было с лордом-адмиралом. И кончится все не так, как кончилось для ее отца и матери. Небо не упадет на землю, и палач не станет готовить топор. Эта ночь не прольет ни капли крови… И все равно что-то заставляло ее сжиматься. Хлипкий полотняный чехольчик может оказаться причиной ее падения.

– Не сейчас, Робин! – крикнула она. – Дождись, когда мы поженимся.

Ценой неимоверных усилий Роберт вновь слез с нее и лег рядом. Его лицо искажала гримаса боли – телесной и душевной.

– Надеюсь, сейчас ты не играешь словами, – глухо прошептал он.

Позже, когда она подарила ему все наслаждения, кроме главного, и получила ответные ласки, оба, умиротворенные, лежали, шепча друг другу нежные слова. Их ласки потеряли остроту и стали ленивыми. Голова Елизаветы покоилась на плече Роберта. Елизавета радовалась, что не поддалась на его уговоры и теперь может не бояться беременности. К ее великому удивлению, она вдруг поняла, до чего же ей нужны эти ночи с Робертом. Нужны эти ласки, дающие удовлетворение, которое доступно лишь женщине, ибо женщина по-другому устроена. Но все это зависело от Роберта и заставляло ее цепляться за него с отчаянием утопающего, держащегося за выступающий из воды камень.

Роберт смотрел на нее. Его глаза были теплыми и понимающими.

– И что дальше, моя госпожа? Когда свадьба?

Елизавета ответила не сразу:

– Как только я вызволю тебя из переговоров с Марией Стюарт.

– И когда наступит сей счастливый день?

– Милый мой Робин, на этот раз я не играю в политические игры, – заверила его Елизавета. – Это высокая политика, и я должна ждать подходящего момента.

Роберт лег на спину, разглядывая балдахин кровати.

– Снова ждать! Хочется верить, что теперь ожидание не затянется. – В его голосе ощущалось нетерпение. – И кого же ты предложишь Марии вместо меня?

Елизавета села на постели, обхватив колени. Она понимала: сейчас надо говорить честно, без увиливаний.

– Если я тебе скажу, это должно остаться здесь. Одно лишнее слово все испортит.

– Ты не раз убеждалась в моей надежности.

– Я предложу ей лорда Дарнли, – криво улыбнулась Елизавета.

– Дарнли? Боже милостивый! – воскликнул Роберт.

– Да. Дарнли. И по мнению Рэндольфа, эта влюбчивая дурочка Мария хочет выйти за него. Она велела Мелвиллу встретиться с леди Леннокс, матерью этого парня. По словам Сесила, Мелвилл из кожи вон лезет.

– А Мария хотя бы видела лорда Дарнли?

– Нет. Но ей импонирует, что в его жилах течет английская королевская кровь и благородная шотландская. Мария слышала рассказы о его привлекательной внешности и учтивых манерах.

– Этот лорд даже бороду отрастить не может, – ехидно усмехнулся Роберт.

– Но Мария слышала, что он имеет успех у женщин. А его мамочка – эта старая авантюристка – давно тешила себя надеждами на брак своего сынка с Марией.

– Авантюры несколько раз приводили ее в Тауэр. Так ничему и не научилась. Мне хватило одного раза. Стоит подумать о тех стенах – голова начинает кружиться.

– Леди Леннокс – старая интриганка, – поморщилась Елизавета. – Но, как говорят, охота пуще неволи. Такова уж ее натура. Кстати, граф Леннокс, ее муж, просил меня похлопотать за него перед Марией, чтобы та вернула ему шотландские владения. Однако я побаиваюсь его прыти. Если он сейчас отправится на север, то обязательно начнет плести интриги насчет сыновнего брака. А это не отвечает моим нынешним замыслам. Я написала Марии и потребовала, чтобы она не допускала графа Леннокса в пределы Шотландии. Это должно заставить ее еще больше настроиться в пользу Ленноксов. А ты, мои Глаза, сейчас служишь прикрытием для моих истинных намерений.

– Но… Дарнли! – Роберт снова поморщился. – Жаль мне ту женщину, что согласится выйти за этого порочного мальчишку.

– Только дурочка и согласится, – озорно глянула Елизавета.

– Мне твой замысел понятен. Отдать Марию Дарнли, и он ее уничтожит.

– Именно так я и думала, – призналась Елизавета. – Пока не поняла одну весьма опасную особенность этого союза. Здесь я должна оставаться исключительно хладнокровной и здравомыслящей. Брак Марии с Дарнли объединяет два притязания на мой трон. Кто-то скажет, что я тронулась умом, задумывая такое, однако я считаю, что ни у кого из них не хватит мозгов… или средств, чтобы осуществить свои притязания. Дарнли – раб своих прихотей и потому слаб. Попомни мои слова: если они поженятся, у Марии появится столько забот, что ей станет не до притязаний на мой трон. Здесь, дорогие Глаза, ты можешь доверять моим суждениям.

– Что ж, – вздохнул Роберт. – Потерплю еще немного.

– Истинные дары жизни стоят терпения и ожидания.

Елизавета уже пожалела, что заикнулась о браке. Но разве она могла сейчас поступить по-иному? Она боялась окончательно потерять благосклонность Роберта.

– Ты не будешь разочарована, моя королева. Мне говорили, что я хорошо владею своим копьем, – засмеялся Роберт.

– Кто же это тебе говорил? – спросила Елизавета, делая вид, что рассердилась.

– Табуны прекрасных дам, – ответил он, дразня Елизавету, и тут же получил подушкой по голове. – Помогите! – дурачился Роберт. – Ваше величество, пощадите вашего смиренного подданного!

– А ты, мои Глаза, должно быть, научился этому от жеребцов!

Роберт вдруг перестал улыбаться:

– Я уже и не верил, что мы снова сможем… вот так. И что ты наконец согласишься выйти за меня. Эта ночь – счастливейшая в моей жизни.

– Вообще-то, я собиралась вознаградить тебя несколько по-иному, – сказала Елизавета. – Для того и пришла. Хочу кое-что исправить.

– Вознаградить по-иному? Кое-что исправить? Я ничего не понимаю.

– Я пришла сообщить тебе, что решила ввести тебя в число знати и сделать графом Лестерским, – улыбнулась Елизавета. – В этот раз никаких уловок с моей стороны не будет.

Роберт возликовал:

– Боже, я даже не думал, что ты когда-нибудь на это решишься!

– Тише! Ты весь дворец разбудишь, – захихикала Елизавета.

– Спасибо, Бесс! Спасибо, моя королева! – Роберт принялся истово целовать ее руку. – Для меня это значит очень много. Особенно после того, как мой отец лишился и титула, и всех почестей. Люди показывали на меня пальцем и утверждали, что я недостоин твоей любви и расположения. То, о чем я сейчас узнал, все расставляет по своим местам. Я готов объявить себя счастливейшим человеком на земле.

Елизавета слушала его восторженные слова и думала: не поторопилась ли она? Не зашла ли слишком далеко, откуда уже не повернешь назад?

– Но ты, Робин, должен понимать, почему я пришла к такому решению. Твое возвышение заставит королеву Марию взглянуть на тебя другими глазами. Ты становишься достойным мужем для королевы. А для какой именно королевы – об этом мы помолчим!

– Меня не заботит, зачем ты это сделала. Главное, я становлюсь еще достойнее тебя. Скажи мне честно: день, когда мы поженимся, он действительно наступит? На этот раз ты говоришь как хозяйка своего слова?

Елизавета поцеловала его, боясь даже подумать о будущем.

– Разве после этой ночи у тебя еще остались сомнения? – спросила она.

Дворец Святого Иакова всегда навевал Елизавете мысли о матери. Жаль, что Анна Болейн не дожила до завершения строительства этого прекрасного здания, которое Генрих Восьмой начал возводить для нее. Но сегодня королева думала о другом. Зал приемов был полон придворных и знати. Здесь же находился и Мелвилл, по просьбе Елизаветы вторично отложивший свой отъезд. Он должен собственными глазами увидеть и затем подробно рассказать королеве Марии, как величественно держал себя ее благородный жених – новоиспеченный граф Лестер, и каким прекрасным мужем граф станет для нее.

Платье Елизаветы, щедро расшитое драгоценными камнями, сверкало в свете люстр и канделябров, привлекая всеобщее внимание. Королева поднялась с трона. Роберт, одетый так, что многие вновь увидели в нем будущего короля, опустился перед ней на колени. Он прекрасно играл свою роль. Там была и торжественность, и бесконечное чувство собственного достоинства. Но ему вспоминалась минувшая ночь, и они с Елизаветой, оба голые, на его постели. Скорее всего, о том же думала и улыбающаяся Елизавета, принимая мантию, подбитую горностаевым мехом. Королева накинула мантию Роберту на плечи. Завязывая золотистые шнурки, она не удержалась и слегка пощекотала ему шею. Удивленный, Роберт поднял на нее глаза. Они смотрели друг на друга не более секунды. Затем лица обоих снова приобрели торжественно-бесстрастное выражение. Елизавета прикрепила к мантии расшитый золотом воротник – символ графского титула. Однако она успела заметить удивленно поднятые брови Мелвилла. Тот уловил их секундную шалость.

После церемонии Роберт принимал поздравления от знати своего нового круга. Кое-кто из них не мог дождаться, когда граф Лестер отправится в Шотландию. Елизавета подозвала к себе Мелвилла.

– Как вам моя новая креатура? – спросила она.

– Весьма достойный граф, – ответил посланник. – Но сдается мне, вы предпочли бы сами выйти за него.

– Ничего подобного, – возразила Елизавета. – Я вижу в графе Лестере исключительно своего брата и друга. Давнего друга. Мы вместе росли. Его верность и благородное происхождение заставляют меня предлагать его королеве Марии. Однако мне кажется, что вы предпочли бы видеть рядом с нею некоего молодого лорда!

Ее взгляд переместился на юного лорда Дарнли, стоящего в углу. Вопреки придворному этикету, парень хмурился. Причин для недовольства у него хватало. Дарнли самому отчаянно хотелось стать королем Шотландии. Он ненавидел Роберта и почести, устроенные тому королевой, чтобы потеснить его самого. Если бы сердитые пронзительные взгляды могли убивать, Роберт давно бы уже валялся бездыханным на полу.

Мелвилл с отвращением посмотрел в сторону Дарнли.

– Ни одна уважающая себя женщина не выбрала бы себе в мужья этого юнца, – пробормотал он, забыв о придворной учтивости. – Да у него и у самого женоподобное лицо. Никаких признаков бороды.

«А твоей королеве этот красавчик пришелся бы очень кстати», – подумала Елизавета.

Прекрасная была бы пара. Оба безмозглые!

Вслух она сказала другое:

– Сэр Джеймс, идемте в мои покои. Я покажу вам свои сокровища. Лорд Лестер и сэр Уильямс тоже пойдут с нами.

Роберт и Сесил послушно отправились вслед за Елизаветой и Мелвиллом в покои королевы. Более того, посланника Елизавета провела в свою спальню, что было знаком ее особого расположения к Мелвиллу.

Подойдя к шкафу, Елизавета достала миниатюру с портретом Марии Стюарт и страстно поцеловала изображение своей «доброй сестры».

– Видите, как я люблю вашу королеву и мою дорогую сестру? – спросила она у Мелвилла, возвращая портрет на место.

Рядом лежал небольшой пакет, на котором рукой королевы было написано: «Портрет моего господина».

– Вы позволите взглянуть на этот портрет? – спросил Мелвилл.

– Это… касается меня одной, – ответила Елизавета, ругая себя за оплошность.

Надо было заранее убрать пакет подальше.

– Для меня было бы большой честью хотя бы краешком глаза взглянуть на изображение того, кто так дорог вашему величеству.

Елизавета неохотно развернула пакет. Внутри оказалась другая миниатюра: искусно сделанный портрет Роберта. Выражение его лица было необычайно любезным и учтивым. Художнику удалось достичь потрясающего сходства с оригиналом, потому Елизавета так и дорожила миниатюрой.

– Не могу себе представить лучшего подарка для моей королевы, – заявил Мелвилл.

– Сэр Джеймс, я бы рада подарить ей эту миниатюру… но увы! У меня нет копии, – задумчиво произнесла Елизавета.

– Зато у вашего величества есть живой оригинал, – нашелся посланник.

Роберт, стоявший у Мелвилла за спиной, только ухмылялся. У Сесила был такой вид, словно он выпил желчи.

– И все же я не хочу расставаться с дорогой мне миниатюрой, – стояла на своем Елизавета. – Скажите королеве Марии, что со временем она получит все, чем я владею. А пока в знак моей любви я пошлю ей восхитительный бриллиант.

Взглянуть на Роберта она не решалась, боясь засмеяться вслух.

Перед отъездом Мелвилла в Шотландию, к немалому удивлению посланника, его пожелал видеть новый граф Лестерский.

– Сэр Джеймс, я должен вам это сказать.

Роберт покрутил головой по сторонам – не подслушивает ли кто:

– Я недостоин даже туфли целовать у королевы Марии.

«Говори, говори, – подумал Мелвилл. – Зато ты вполне достоин делать многое другое для королевы Елизаветы… если, конечно, верить слухам».

– Стало быть, ваше сиятельство не желает этого брака?

Роберт пожал плечами:

– У меня есть подозрение, что устройство этого брака – дело рук моего тайного врага, сэра Уильяма Сесила. Он задумал и пытается осуществить свой замысел, дабы убрать меня с дороги.

– Мне думается, ваша королева – великая притворщица, – признался Мелвилл. – Но тем не менее посланники обоих королевств встретятся в Берике и все-таки будут обсуждать заключение брака.

– Тогда я должен срочно привыкнуть к шотландскому телячьему рубцу, – пошутил Роберт. – А скажите, сэр Джеймс, это правда, что вы наносили визиты в испанское посольство?

Это было правдой, и на мгновение любезный, хорошо вышколенный Мелвилл смутился:

– Обычные визиты вежливости, не более того.

– А не было ли это попыткой оживить переговоры о браке королевы Марии с доном Карлосом? – допытывался Роберт.

– Наверное, вашему сиятельству будет приятно услышать, что так оно и было.

– Что ж, мои догадки подтвердились, – сказал Роберт. – Только этому браку не суждено осуществиться. Безумие дона Карлоса зашло слишком далеко. Вряд ли он сейчас в состоянии жениться на ком-либо.

– Мне сказали то же самое, когда я справлялся о его здоровье, – признался Мелвилл. – Если ваше сиятельство умеет хранить тайны, я бы мог рассказать кое-что важное и интересное для вас.

Глаза Роберта вспыхнули.

– Тайны я хранить умею, сэр Джеймс.

– Королева Мария положила глаз на другого жениха, – тоном заговорщика сообщил Мелвилл. – Но я не вправе назвать его имя. Я говорю это с целью успокоить. Она не согласится на брак с вами. Это я могу обещать.

Вскоре после их разговора при дворе Елизаветы узнали, что Мария разрешила графу Ленноксу въезд в Шотландию.

Посланники обеих королев прибыли в Берик. Шотландскую делегацию возглавлял граф Мори – сводный брат королевы Марии, незаконнорожденный сын короля Якова и лидер конфедерации протестантских лордов. Мори потребовал, чтобы в случае согласии королевы Марии на брак с графом Лестером королева Елизавета объявила дорогую сестру своей преемницей. Английская делегация отказалась это подтвердить, поскольку не имела полномочий, а скорее всего, просто не знала. Мори потерял самообладание, и встреча закончилась взаимными обвинениями.

Тем временем в Англии Роберт пустил в ход собственную тайную дипломатию для поддержки Дарнли в качестве жениха Марии. Зная о склонности Елизаветы менять свои решения, он поспешил упредить ее возможные действия.

Через несколько недель пришел ответ от шотландских лордов. Они писали, что королева Мария согласится на брак с графом Лестером только в том случае, если Елизавета пообещает сделать ее своей преемницей.

– Ваше величество, какой ответ мы должны дать шотландцам? – спросил Сесил.

– Никакого. Мария не приняла бы Роберта, даже если бы он явился к ней с королевской короной. Она хочет выйти за лорда Дарнли. А поскольку лорд Дарнли – мой подданный, Мария должна обратиться ко мне за согласием на сватовство.

Подумав о «дорогой сестре» в роли просительницы, Елизавета улыбнулась. Это будет справедливой платой за оскорбительный демарш Марии, отвергнувшей Роберта.

– Может, вы позволите лорду Дарнли выехать в Шотландию к отцу, – предложил Сесил. – Это подхлестнет аппетит королевы Марии.

Его глаза блестели от удачно придуманного дипломатического хода.

– Замечательная мысль! – горячо подхватил Роберт.

«Еще бы тебе она не понравилась! – подумал Сесил. – Главное, никто больше не заикнется о твоей кандидатуре и не помешает готовить свадьбу с другой королевой».

– Брак Марии с лордом Дарнли, несомненно, был бы для нас менее опасен, чем ее брак с любым католическим принцем, – задумчиво проговорила Елизавета. – Но я считаю преждевременным разрешать лорду Дарнли поездку в Шотландию. Говорят, разлука обостряет чувства. Пусть Мария как следует поскучает!

Воздух был холодным, но бодрящим. Утренний сумрак еще не успел развеяться, когда Елизавета и Роберт выехали на свою обычную прогулку. Близилось Рождество. На королевской кухне уже начали запекать мясо. Слуги отправлялись в лес на поиски подходящих деревьев для рождественских поленьев. Певчие придворной капеллы – взрослые и дети – усердно репетировали рождественские хоралы и новый мотет, написанный Томасом Таллисом, одним из музыкантов капеллы. Звуки, доносившиеся из зала, были просто божественными. Каждый занимался своим делом, и лишь несколько слуг мельком обратили внимание на двух всадников, выехавших через садовую калитку.

Они миновали парк. Под копытами лошадей похрустывал иней. Дальше простирались поля, по которым они так любили скакать галопом.

– Обожаю раннее утро, когда мир еще не проснулся, – сказала Елизавета.

Впереди был ручей, и они перевели лошадей на рысь.

– И я обожаю это время. Никто мне не мешает быть рядом с тобой, – сказал Роберт, протягивая ей руку.

Дальше они тоже ехали рысью. Оба молчали, наслаждаясь красотой зимнего утра. А потом…

– Мне что-то нехорошо, – вдруг сказала Елизавета. – Робин, мне нужно поскорее попасть в отхожее место.

Развернув лошадь, она галопом понеслась к дворцу и едва успела добежать до нужного ей места, не опозорившись на глазах фрейлин.

Елизавете действительно нездоровилось: ее рвало, желудок постоянно требовал опорожнения, отчего визиты в отхожее место происходили чуть ли не ежечасно. Вернувшись оттуда, королева снова ложилась в постель, пытаясь согреться. Ее бил озноб, тогда как лоб пылал жаром. Врачи прописали настой из листьев смородины. Ничем другим помочь они не могли и лишь стояли возле постели, разводя руками. Рассердившись, Елизавета велела эскулапам убираться прочь. При ней оставались лишь Кэт и Кейт Ноллис. Они уговаривали пить отвратный настой, согревали руки и остужали лоб. Выздоровление чудесным образом наступило накануне празднеств, которые должны были продлиться почти две недели. Елизавета встала с постели, полная сил и готовая веселиться.

– Ваше величество, вы всерьез напугали нас своей внезапной болезнью, – признался Сесил.

– Уильям, я знаю, к чему ты клонишь. Лучше помолчи! – предостерегла его Елизавета, но Сесила было не остановить.

– Ваше величество, я был бы плохим слугой, если бы не молил Бога о ниспослании того, кого бы вы согласились взять в мужья. В противном случае жизнь потеряла бы для меня всякий смысл.

Вслед за Сесилом заговорил епископ Солсберийский:

– Ваше величество, мы пережили воистину тревожные дни. Наши головы терзала одна и та же угнетающая мысль: кто будет править нами, если с вашей драгоценной жизнью что-то случится? Я уповаю на Бога и молю Его о том, чтобы даровал вам долгую и здоровую жизнь!

Елизавета в ответ хотела съязвить – слишком уж нарочитыми были слова того и другого. Но искренность на лицах обоих мужчин была ненаигранной.

– Спасибо вам, мои добрые, заботливые подданные, – сказала она. – Обещаю, что в наступающем году непременно всерьез задумаюсь над тем, о чем вы просите. А пока давайте веселиться. Не будем омрачать себе Рождество!

1565

Поль де Фуа – новый французский посол, отправленный Екатериной Медичи, с необычайной галантностью поклонился Елизавете. Что-что, а кланяться эти французы действительно умели. Протянув ему руку для поцелуя, Елизавета заметила, сколь разнилось настроение Сесила и Роберта. Если Сесил буквально парил, вознесенный новыми надеждами, то Роберт хмурился. Он был просто взбешен разговорами о возобновлении сватовства эрцгерцога Карла. А тут – новый удар. Елизавета представляла, как поведет себя Роберт, когда услышит речи Поля де Фуа. Шпионы королевы донесли ей, что Екатерина Медичи решила расстроить замыслы императора Фердинанда – злейшего врага Франции.

Елизавета благосклонно выслушивала цветистые комплименты посла. Улыбка не покинула ее лица и когда тот предложил ей в женихи своего молодого государя – французского короля Карла Девятого. Де Фуа считал, что это предложение ее впечатлит. Еще бы, ведь к ней сватался не кто иной, как король! Священная особа! И все бы ничего, не будь священная особа прыщавым четырнадцатилетним коротышкой с такими же прыщавыми коленями.

– Не выходи за него, Бесс! – выкрикнула шутиха королевы.

Шутиха носила звучное имя Ипполита Тартарская и была карлицей.

– Зачем тебе нянчиться с младенцем? – Ипполита засеменила на своих коротеньких ножках к королеве.

Роберт громко расхохотался.

– Брысь отсюда! – шикнула на шутиху Елизавета, но глаза у самой озорно блеснули.

Она повернулась к изумленному и раздраженному де Фуа:

– Мсье, не обижайтесь на эту маленькую проказницу. Я часто вынуждена ставить ее на место. Однако в словах моей дурочки есть и доля правды. Сознавая честь, оказанную мне предложением его величества, боюсь, я для него старовата. Сейчас мне, правда, всего тридцать один, но я думаю не столько о настоящем, сколько о будущем. Я скорее соглашусь умереть незамужней, чем оказаться отвергнутой и покинутой молодым мужем. Такое случилось с моей сестрой, покойной королевой Марией. При столь громадной разнице в возрасте вашего государя будут упрекать, что он женился на женщине, годящейся ему в матери.

– В таком случае, ваше величество, мне вам больше нечего сказать! – вспылил явно обиженный де Фуа.

Неужели этот дурень не обучен тонкостям дипломатической игры? Поведение посла Елизавету рассердило.

– Что же, король Франции настолько не уважает меня, что готов с поспешностью отказаться? – воскликнула она. – Я всего лишь хотела привлечь внимание его величества к возможным трудностям, с которыми он может столкнуться. Я хотела, чтобы он понял, почему я не могу дать ему быстрый ответ.

К послу мгновенно вернулась его прежняя любезность. Он снова пустился расхваливать достоинства малолетнего короля, памятуя, что в случае провала миссии его ждет гнев Екатерины Медичи. И не только словесный.

В это время к Елизавете подошел мрачный как туча Роберт и отвел ее в сторону «на пару слов».

– Что ты взбеленился? Это моя обычная игра, – сказала она, высвобождая руку из его руки. – А у тебя, Робин, нет права злиться на меня. Я стараюсь сохранить дружественные отношения с французами. Мне совсем не нужно, чтобы они заключили новый союз с шотландцами. По-моему, даже ты способен понять, как развивались бы события, женись Карл на Марии Стюарт.

– Даже я? – переспросил Роберт. – За что я удостаиваюсь такого оскорбления?

– А за что я удостаиваюсь твоего упорного непонимания азов дипломатии? Этой игрой я хочу показать императору Фердинанду, что его сын не единственный претендент на мою руку.

– Кое-что в твоей дипломатии я понимаю, – раздраженно ответил Роберт. – Но я не понимаю главного. Если ты собралась замуж за меня… как обещала… это должно положить конец всем твоим брачным играм. Тебя уже не должно заботить мнение императора или кого-то еще.

– Представь себе, заботит. Брачные игры – моя единственная козырная карта, позволяющая сохранять дружественные отношения с другими государствами.

Чем больше вдумывался Роберт в слова Елизаветы, тем больше его лицо мрачнело. Черт побери, не отказывается ли она от своего обещания? Она не могла этого сделать. После всего, что говорила…

– Есть другие способы поддержания дружественных отношений, – хрипло произнес он.

– Да, но не те, которые я желаю применять сейчас, – тихо возразила Елизавета. – Пока что преимущество на моей стороне, и я хочу еще немного продлить это время. Только и всего.

– Стало быть, ты не собираешься всерьез рассматривать предложение этого малютки?

– Робин, за кого ты меня принимаешь? Разве я похожа на няньку? Успокойся. Мне в мужья нужен мужчина, а не сопливый мальчишка. За французского короля я не выйду. Даю слово принцессы.

С этими словами Елизавета танцующей походкой вернулась в приемную.

– Я сказала мсье де Фуа, что должна проконсультироваться со своими советниками, – объявила Елизавета, созвав Тайный совет.

Большинство советников не скрывали своей враждебности к французскому предложению. Их удивляло, почему Роберт не возмущается, а даже, наоборот, вроде бы поддерживает этот замысел. Воистину чужая душа – потемки.

– Сын императора Фердинанда – более подходящий кандидат. И хлопот меньше, – высказал свое мнение Сесил.

– Французский жених выше по статусу. Как-никак король, а не эрцгерцог, – возразил Роберт.

Остальные принялись возражать Роберту. Сесил молчал.

– Ваше величество, не совершите роковой ошибки, – вмешался герцог Сассекский. – Французский король пойдет по стопам своих предков. Он станет заигрывать с хорошенькими дамами, и все ваши надежды родить от него наследника окажутся напрасными.

Роберт выразительно посмотрел на герцога, давая понять, что столь же напрасно противоречить ему, лорду Лестеру.

Елизавета постучала по столу, успокаивая советников:

– Довольно препираться, любезные лорды. Пока мы должны делать вид, что всерьез рассматриваем предложение французов.

Роберт даже застонал, однако Елизавета не обратила на него внимания. Она послала за де Фуа и уединилась с послом в своих внутренних покоях, откуда не выходила до позднего вечера. Когда же они с Робертом оказались в постели, Елизавета ничуть не удивилась его раздраженному вопросу:

– О чем ты могла так долго говорить с этим шаркуном?

– Напрасно ты так. Мсье де Фуа – очень обаятельный человек, – возразила Елизавета, втайне наслаждаясь неподдельной злостью Роберта. – Сам понимаешь, мне пришлось вытерпеть пространные рассказы о необыкновенных способностях юнца и его ранней зрелости. Представляешь, король Карл объявил, что влюблен в меня. Наверняка мамаша его настропалила. Я согласилась обменяться портретами и даже намекнула на возможность… тайного визита короля Карла… – Елизавета улыбнулась, представив этого юнца в Лондоне. – Думаю, ты понимаешь, что эту игру я могу растянуть на месяцы.

Роберт отодвинулся и лег на спину. Он едва сдерживал досаду. Опять проволочки, и совсем с другой целью – оттянуть их брак. Ему хотелось заплакать или бросить в Елизавету чем-нибудь. Предпочтительно чем-нибудь дорогим для нее.

– Глаза мои, это будет всего лишь спектакль, – придвинувшись, заговорила Елизавета. – Я никогда не выйду за мальчишку, который и впрямь годится мне в сыновья. А пока король Карл пускает мечтательные слюни, я подергаю за ниточку другого Карла – эрцгерцога. Император не должен терять надежд. Пока Франция и Священная Римская империя соперничают из-за дружбы с Англией, мы сможем перевести дух.

«Это ты можешь перевести дух», – тоскливо подумал Роберт.

Юному лорду Дарнли наконец позволили отправиться в Шотландию, строго-настрого приказав ни в коем случае не заикаться о сватовстве к Марии Стюарт. Даже в мыслях этого не держать. Парень помчался на север с быстротой молнии, боясь, что Елизавета передумает. Сверкающая шотландская корона виделась ему совсем рядом. Стоит только руку протянуть.

Елизавета громко смеялась, слушая последние сообщения из Эдинбурга, с которыми ее знакомил Сесил.

– Мария от любви растеряла последние мозги! Она очарована его мужскими качествами и в особенности его мужской прытью. Ее придворные рвут и мечут.

– Они же не хотят короля-католика, – сдержанно заметил Сесил. – Им хватает королевы-католички.

– Но этот католический король претендует на мою корону, – сказала Елизавета. – Как она может ему противиться?

– Ваше величество, с этим королем хлопот не оберешься, – напомнил Бэкон. – Избалован. Неуравновешен. Не в меру честолюбив.

– Идеальный супруг для моей дорогой сестры, – лучезарно улыбнулась Елизавета. – Вот увидите!

Вскоре Сесил показал королеве новое письмо от Марии, которая требовала, чтобы Елизавета объявила ее своей преемницей.

– Нет, – упрямо произнесла Елизавета. – Передайте моей дорогой сестре: если она согласится выйти за лорда Лестера, я негласно объявлю ее своей преемницей.

Поймав хмурый взгляд Роберта, Елизавета едва заметно покачала головой.

– Скажите ей, что в данный момент я не могу допустить рассмотрения ее притязаний на трон, – продолжала Елизавета. – И официального заявления с моей стороны не будет до тех пор, пока я сама не выйду замуж или не решу оставаться незамужней. То или иное решение я намерена принять в кратчайшие сроки.

Посмотреть на Роберта она не решилась.

Через несколько дней из Эдинбурга доставили отчет Томаса Рэндольфа. Выслушав ответ Елизаветы, Мария Стюарт дала волю слезам, а затем – языку, не стесняясь в выражениях. Этому Рэндольф почти не придавал значения, объясняя ее состояние влюбленностью в Дарнли. Она даже ухаживала за ним, когда он вдруг заболел корью.

– Корью! – подхватила Елизавета, и ее советники улыбнулись. – Как трогательно! И как глупо. Я уж не говорю про женскую честь.

– Это еще не все, – продолжал Сесил. – Мария хочет выйти за него замуж, а ее советники против. Они боятся, что этот брак лишит их всех постов и привилегий.

– Тогда будем молиться, чтобы моя дорогая сестра вняла советам умных людей, – благочестивым тоном произнесла Елизавета.

Втайне она пожелала, чтобы Мария сделала прямо противоположное.

В один из мартовских дней королева, находившаяся тогда в Виндзорском дворце, услышала у себя под окном топот конских копыт. Отодвинув расписные занавески, она встала со своей громадной роскошной кровати, где нежилась после ночи любовных игр с Робертом – он ушел всего час назад, – и подошла к окну.

– Доброе утро, дорогой Робин! – крикнула она, увидев своего любимого, восседавшего на прекрасном жеребце.

Роберт торопливо снял шляпу с пером и поклонился, привстав в седле. Вскоре Елизавета заметила, что он не один. Рядом с ним был другой всадник, в котором она узнала испанского посла Гусмана де Сильву. Несколько секунд испанец смотрел на нее разинув рот, затем тоже снял шляпу и поклонился. Только теперь с досадным запозданием Елизавета поняла причину странного поведения посла. Вставая с постели, она не потрудилась надеть халат, а тонкая ночная сорочка, которую Елизавета даже не запахнула, открывала почти все, что желали видеть любопытные мужские глаза…

Она быстро отошла от окна, задернула портьеры, но было слишком поздно. Елизавета сама себе испортила репутацию. Она не только раскрыла свои близкие отношения с Робертом, но и устроила испанскому послу нежданное пиршество для глаз. Глупо надеяться, что он окажется на редкость благородным и будет молчать об увиденном. До чего же беспечной она стала. Только вчера, охваченная легкомысленным настроением, она послала за Робертом, и когда! Утром, когда фрейлины занимались нелегким делом ее одевания. На ней тогда был только халат. Не обращая внимания на оторопевших, утративших дар речи женщин, Роберт галантно подал ей тонкую сорочку, которую она надевала на голое тело, и она поцеловала его. Очень скоро весть о ее фривольностях разнесется по двору. А тут еще этот конфуз с де Сильвой.

Елизавета не позволила стыду и чувству вины взять над собой верх. О ней и раньше много сплетничали. Говорили такое, что даже сейчас вспоминать противно. Увидев де Сильву, она игриво хлопнула его веером по голове и призналась, что ей стыдно за тот утренний случай. Испанец по-рыцарски поклонился и произнес какой-то куртуазный комплимент. С его ли подачи или по причине болтливости фрейлин, слухи все-таки поползли, и опять придворное общество было взбудоражено. Елизавета знала: кое-кто скажет, что ей давным-давно пора выйти за Роберта и тем самым отсечь все причины для скандалов. А потом, как назло, еще эта стычка на теннисном корте.

Елизавета смотрела игру Роберта с герцогом Норфолкским. Оба разделись до рубашек и облегающих панталон и выглядели очень привлекательно. Особенно Роберт. Дружба между обоими мужчинами была самой поверхностной, скрывавшей взаимную ненависть. Когда игра закончилась, Роберт вынул из кармана носовой платок и вытер вспотевший лоб. Лицо герцога помрачнело. Он поедал глазами платок. Елизавета поняла, в чем дело. Это был ее носовой платок. Она отдала его Роберту в один из самых интимных их моментов. Края платка покрывал узор, окаймленный золотыми и серебряными нитками, а посередине красовались ее инициалы, вышитые заботливой рукой Кэт Эшли.

– Черт побери, лорд Лестер, до чего же вы бесцеремонны! – брызгая слюной, заявил герцог Норфолкский. – Как вы осмелились позорить честь нашей королевы? Вы заслуживаете удара ракеткой по лицу!

Чувствовалось, герцог намерен осуществить свою угрозу. Ракетка уже дрожала в его руке.

– А ну прекратите! – поднимаясь, крикнула Елизавета. – Герцог, я не потерплю подобного поведения. И не только в моем присутствии, но и вообще при моем дворе. Только посмей тронуть лорда Лестера. Ответишь сполна. Это я тебе обещаю.

Герцог Норфолкский прекрасно знал, что за пролитие крови при дворе отрубали правую руку. Он униженно забормотал извинения, хотя лицо его стало багровым от подавленной ярости. Кланяясь, он поспешил ретироваться с корта. Роберт подошел к Елизавете, поблагодарив за заботу. Правда, по нему было видно, что он бы предпочел разобраться с обидчиком по-мужски.

– А ты тоже хорош! – отчитала его Елизавета. – Другого платка у тебя не нашлось? Зачем дразнить тех, кто и так тебя ненавидит? – Потом вполголоса добавила: – В будущем мы должны вести себя осмотрительнее.

Роберт же совсем не собирался вести себя осмотрительнее. Если Елизавете угодно продолжать свою брачную игру, он станет победителем. Весь мир должен узнать о его намерениях, и тогда Елизавете не останется иного, как вспомнить о своем обещании и наконец-то назвать время свадьбы, прекратив эти отвратительные игры с чужеземными принцами и королями.

Он задумал и устроил грандиозный праздник, на который пригласил придворных, знать и иностранных послов. Королева была почетной гостьей. Роберт развлекал ее и гостей рыцарским турниром. Пусть все увидят их в центральной ложе сидящими вместе. Но турнир был лишь закуской. Главным блюдом на этом своеобразном пиру стала комедия нравов. Лицедеи, нанятые Робертом, разыграли ее в приемной королевы. Елизавета весело улыбалась, пока до нее вдруг не дошло, что пьеса посвящена… браку. Настроение королевы изменилось. Закусив губу, она слушала, как грудастая богиня Юнона произносила длинный монолог, восхваляя добродетели брака. В отличие от нее, слова Дианы о прелестях безбрачия звучали блекло и неубедительно. Елизавета откровенно хмурилась, глядя, как Юпитер, взявшийся судить их спор, вынес вердикт в пользу брака.

– Какая необычная пьеса, – сказал Гусман де Сильва, глядя на неистово пляшущих нимф и сатиров.

Должно быть, они намекали на более интимные радости супружеской жизни.

– Очень необычная! – язвительно бросила Елизавета. – Только тема слишком уж избитая.

Ночью она не пришла к Роберту в спальню.

Ночь за ночью Роберт спал один, и не по своей воле. Наступил апрель. Где-то в середине месяца в Лондон приехал сэр Уильям Мейтланд и сообщил Елизавете, что Мария Стюарт решила выйти замуж за лорда Дарнли.

– Сэр Уильям, я просто не нахожу слов от изумления! – воскликнула Елизавета. – И от недоумения тоже. Меня поражает своеволие лорда Дарнли. Он мой подданный и не может вступать в подобный брак без моего согласия. А я, насколько помню, согласия ему не давала.

– Мне неприятно, что мое известие… оскорбило ваше величество.

Мейтланд говорил в своей обычной учтивой манере, но с другими интонациями. Елизавета подозревала, что он и сам не слишком рад женитьбе Дарнли на его королеве.

– А мне неприятно, что мой подданный посмел ослушаться моих приказов, – резко ответила она. – Дурные примеры, как известно, заразительны!

Собрался Тайный совет. Было решено сделать Марии официальное предупреждение: если она будет упорствовать в заключении брака с Дарнли, это поставит под удар их дружеские отношения с Елизаветой.

– Скажите ей, что у нее богатый выбор среди моей знати, исключая лорда Дарнли.

«Опять начинается все та же игра», – с неприязнью подумал Роберт, одновременно восхищаясь актерскими способностями Елизаветы.

Никто и подумать не мог, что брак Марии с Дарнли она осуждала лишь на словах. На самом же деле его осуществление было частью ее стратегии. Тем не менее официальное предупреждение в адрес Марии Стюарт было составлено и подписано советниками Елизаветы. Только Роберт отказался поставить свою подпись. Если он подпишет, Мария, чего доброго, решит, что он свободен для ее выбора. И потом, он не доверял Елизавете.

Похоже, Сесил был доволен этим демаршем. Когда королева ушла, герцог Сассекский накинулся на него.

– Разве вы не знаете, что она сделала это намеренно? – спросил он. – Весь гнев нашей королевы – игра на публику.

– Не знай я, что к чему, я бы терзался догадками. Думал бы, не затем ли наша королева послала Дарнли на север, чтобы подтолкнуть Марию к губительному выбору? – сказал Трокмортон.

Сказано это было с оттенком наивности, в которую не слишком-то верилось.

– Что заставляет вас так думать? – спросил Роберт, решив, что настало время для отвлекающих маневров. – Мария выбрала Дарнли по вполне очевидной причине: формально он может претендовать на английский трон. Это укрепляет ее собственные притязания на нашу корону. Ничего удивительного, что ее величество злится и испытывает вполне оправданные опасения.

– Этот брак несет в себе новую католическую угрозу безопасности Англии, – вмешался Сесил. – Только представьте, как это воодушевило бы английских католиков!

«А голова у него всегда холодная и превосходно соображает», – с восхищением подумал о Сесиле Роберт.

И Елизавете в уме не откажешь. Оба шли на риск, но на тщательно рассчитанный риск. Во-первых, шотландские лорды с их кальвинистским фанатизмом никогда не потерпят над собой католика. Во-вторых, Роберт сомневался, что Марии и Дарнли хватило бы мозгов и умения сделаться правителями Англии.

Трокмортона отправили на север. В его задачи входило передать Дарнли приказ королевы о немедленном возвращении и без обиняков заявить Марии, что Елизавета недовольна ее недружественным поведением. Леди Леннокс вновь препроводили в Тауэр. Теперь, когда на какое-то время можно было не опасаться новых интриг со стороны Марии Стюарт, Роберт почти потребовал от Елизаветы назначить дату их свадьбы. Даже Сесил, его прежний враг, был на его стороне. Переговоры с Францией и Священной Римской империей продолжались, но не приносили никаких результатов. Это было понятно всем. Роберт считал, что желанная добыча у него почти в руках.

На очередном заседании Тайного совета Елизавета держалась напряженно. Франция требовала немедленного ответа. А тут еще Роберт загонял ее в угол, напоминая обо всех ее обещаниях. Елизавета очень не любила, когда ее загоняют в угол.

Все они сейчас пристально смотрели на королеву, и у каждого были свои претензии. Сесил устал несколько лет подряд наблюдать за ее метаниями. Внутри он не сомневался, что это вовсе не метания, а излюбленная игра королевы. Герцог Норфолкский боялся, что она может проявить чисто женскую слабость и тогда королевская власть перейдет к Роберту. Герцогу Сассекскому и другим советникам надоели эти постоянные дебаты о замужестве королевы. Им хотелось, чтобы она остановила свой выбор на ком-то одном и угомонилась. Наконец, сам Роберт, желавший обладать ею, делал все, чтобы Елизавета объявила его своим единственным женихом.

– Передайте мсье де Фуа: мой ответ на его предложение – «нет», – сказала Елизавета и разразилась слезами. – Это ты, мой дорогой лорд Лестер, ты, сэр Уильям, и все вы, любезные лорды, жаждали моего крушения! Вы своими хитросплетениями пытались склонить меня к браку!

Елизавета негодовала, поочередно указывая пальцем на каждого из присутствующих. Советники были потрясены.

– Ваше величество, я бы никогда не осмелился заставить вас делать что-либо против вашей воли, – наконец решился возразить Сесил, говоря с ней нежно и кротко, как с больным ребенком.

– Я прошу ваше величество ни на миг не сомневаться в моей верности, – взывал к ней герцог Сассекский.

Ему вторили другие советники. Роберт молчал. Он понял, что перестарался и теперь видел результаты своего упрямства. Однако нежность и желание утешить любимую женщину боролись в нем с утомлением, досадой и подозрениями: не устраивала ли Елизавета сейчас очередной спектакль все с той же целью – тянуть время?

Советники тоже решили, что лорд Лестер оказывал на королеву недопустимое давление, чем и вызвал этот выплеск гнева. Чтобы освободить ее от домогательств Роберта, они возобновили переговоры с эрцгерцогом, который никогда не проявлял особой прыти в этом сватовстве. Вскоре советникам удалось договориться о приезде в Англию нового посланника эрцгерцога – Адама Цветковича. Он появился в Лондоне под предлогом возвращения регалий ордена Подвязки императора Фердинанда, скончавшегося в прошлом году. Переговорив с прежним посланником, Цветкович избрал этот тактический ход, чтобы рассерженная Елизавета не удостоила его холодным приемом.

– Вы, любезный лорд, тоже поддержите кандидатуру эрцгерцога, – прошипел герцог Норфолкский, обращаясь к Роберту. Они стояли в приемной, ожидая появления Елизаветы. – Вы должны отказаться от своих притязаний на брак с королевой.

Роберт с удовольствием надрал бы Норфолку уши. Однако, видя, как любезно Елизавета принимает Цветковича, с какой щедростью расточает посланнику улыбки, понимал, что у него нет иного выбора. По крайней мере, сейчас. Придется согласиться с мнением этого несносного герцога. Позже Роберт снова убедился, что вынужден следовать чужой стратегии. Это произошло, когда Елизавета поручила ему и Трокмортону вести переговоры о ее браке с Габсбургом. Роберт был в отчаянии. Если королева выйдет за эрцгерцога, он, лорд Лестер, потеряет все: благосклонность Елизаветы, вес и влияние. Он утратит все позиции при дворе. Никакой муж не потерпит его рядом с королевой. И тогда Роберту придется отступить на задний план и оказаться в окружении своих недругов, а те вряд ли отнесутся к нему с сочувствием.

Неужели Елизавета так с ним обошлась? Женщина, которую он до сих пор любил и по близости с которой продолжал тосковать? Достаточно было одного ее слова, и все бы пошло в нужном направлении. Но она не произнесла этого слова. Ее жестокость по отношению к нему была горше желчи. И это после всех обещаний, после всего, что она говорила! Роберт отказывался верить, хотя ему ли не знать, с какой быстротой Фортуна меняет направление своей благосклонности?

– Полагаю, королева вообще не выйдет за меня, – удрученно признался Роберт, встретившись позже с испанским послом де Сильвой. – Если она решила связать свою жизнь с кем-то из наследных принцев, зачем ей простой подданный?

– Я так не думаю, любезный лорд. На вас еще не поставили крест!

– Хотел бы я вам верить, – вздохнул Роберт.

Он подозревал, что и де Сильва способствовал браку Елизаветы с эрцгерцогом, а с ним вел себя по-дружески так, на всякий случай. Вдруг произойдет чудо и королева решит выйти за своего фаворита? Дипломату нужно сохранять хорошие отношения со всеми сторонами.

– Я собственными ушами слышал разговор ее величества с господином Цветковичем, – продолжал испанец. – У меня хорошая память, и я дословно запомнил ее слова: «Я никому не говорила о своем отказе выходить за лорда Лестера». Но вам, лорд, нужно исправно играть свою роль, поскольку Цветкович, отвечая на слова королевы, назвал вас горячим сторонником ее брака с эрцгерцогом.

Щадя Роберта, де Сильва кое о чем умолчал. Королева убеждала Цветковича, что в своих отношениях с Лестером всегда соблюдала внешние приличия. Это тоже была игра, поскольку Цветкович успел побеседовать с ее фрейлинами и служанками, пытаясь выпытать у них пикантные подробности из жизни королевы. И наверняка Бесс говорила посланнику, что Роберта она любит лишь как брата, черт бы ее побрал!

Роберт очень обрадовался, когда переговоры зашли в тупик. Елизавета снова предложила, чтобы эрцгерцог приехал в Англию, поскольку она хотела видеть живого человека, а не портреты. Новый император Максимилиан Второй – старший брат Карла – и слышать об этом не хотел. Потом вроде бы согласился, но заявил, что все расходы во время пребывания эрцгерцога должна нести она. Королева утверждала обратное. Наконец заявила, что не выйдет замуж за мужчину иной веры. Император категорически не допускал возможности обращения младшего брата в протестантизм.

Вскоре, словно в дополнение к этой непростой ситуации, из Шотландии пришла весть о том, что Мария Стюарт стала женой лорда Дарнли.

– Она нарушила все свои обещания! – бушевала Елизавета. – Она разрушила протестантские устои Шотландии! Теперь пусть ждет бунта шотландских лордов. За ними дело не станет. Ну и дура же эта Мария! Любой, у кого есть хоть капля мозгов, постарался бы немедленно договориться с протестантскими лордами. Так и напишите ей!

Марии написали и получили сердитый ответ: «Ее величество желает, чтобы ее дорогая сестра Елизавета более не вмешивалась в шотландские дела». Мало того, Мария повелела арестовать Трокмортона за то, что тот отказался принять охранную грамоту из рук Дарнли, ставшего теперь шотландским королем.

– У меня есть полное право вмешиваться в ее гнусные делишки! – кричала Елизавета. – Дарнли – мой подданный. Я вправе вернуть его в Англию и заставить отвечать за своеволие. Будь Мария поумнее, она бы убедила этого дурня подчиниться мне, а потом бы начала со мной переговоры об их браке. Это азбучные истины, известные любому добропорядочному правителю. А она, как и Дарнли, проявила своеволие и обвенчалась с ним без моего позволения!

Елизавета немедленно протянула руку дружеской помощи сводному брату Марии – графу Мори, возглавляющему Конгрегацию протестантских лордов.

В один из июльских вечеров, когда Елизавета в одиночестве размышляла о вероломстве Марии, к ней вбежала Кейт Ноллис.

– Ваше величество, простите, что врываюсь к вам, но мы все очень встревожены состоянием Кэт Эшли.

Елизавета встала:

– Встревожены? Почему?

– Ваше величество, вам лучше взглянуть самой.

Елизавета выбежала на галерею и поспешила в свои личные покои, где увидела фрейлин и служанок, сгрудившихся вокруг Кэт. Та сидела на скамье и, казалось, дремала. Елизавету насторожила неестественность позы Кэт.

– Кэт, что случилось? – резко спросила она, скрывая за резкостью страх.

Кэт застонала. Тогда Елизавета опустилась на колени и запрокинула ей голову… Половина лица ее старой гувернантки была странным образом сморщена. Рот и один глаз выглядели так, словно они вот-вот поползут вниз.

Елизавета схватила руку Кэт.

– Сожми мою руку! – приказала она.

Рука Кэт не шевельнулась, оставаясь такой же вялой.

– Кэт, скажи хоть слово!

Кэт попыталась заговорить, но все звуки были нечленораздельными.

– Чего вы ждете? – накинулась на фрейлин и служанок Елизавета. – Почему до сих пор не послали за врачами?

Две фрейлины помоложе бросились выполнять ее приказ. Остальные остались, тревожно поглядывая на Елизавету. По-прежнему стоя на коленях, королева обнимала Кэт, гладила ее по спине, пыталась хоть как-то утешить. Елизавета чувствовала волны страха, идущие от Кэт. Потом та успокоилась. Наверное, на нее подействовали слова ее любимой Бесс.

Через несколько минут в комнату вбежал доктор Хейк. Он попытался взять Кэт из рук Елизаветы, но не удержал грузного тела. Кэт неуклюже распласталась на скамейке. Ее голова запрокинулась. Капюшон упал на пол. Глаза пристально смотрели на королеву.

Елизавета была безутешна. Ей казалось, что она потеряла вторую мать. По сути, так оно и было, поскольку с детства она привыкла всегда видеть рядом с собой добрую, заботливую Кэт. Кэт была ей и подругой, и хранительницей ее тайн. Елизавету не успокаивало сознание того, что Кэт умерла у нее на руках. Ее до сих пор преследовал ужас последних минут жизни Кэт. Особенно глаза, мгновенно потерявшие осмысленность взгляда. Никогда уже в них не вспыхнет радость при виде «проказницы Бесс» и не появится упрек. А как часто она огорчала свою добрую старую Кэт. Та всю жизнь посвятила благополучию Елизаветы. Второй такой Кэт у нее уже не будет. Сознавая это, Елизавета плакала снова и снова.

Ее горе усугублялось тем, что рядом не было Роберта. Он бы ее утешил. И плакать, уткнувшись в его плечо, было бы легче. Они уже давно не спали вместе. Ущемленное мужское самолюбие Роберта – да и какой мужчина выдержал бы эти бесконечные отговорки? – заставляло его держаться на расстоянии. Как же Елизавета ненавидела это его «расстояние»! Но и здесь она была сама виновата. Роберт давал ей пространство, в котором, по ее же словам, она так нуждалась. В действительности от этого пространства было худо обоим. Елизавета тосковала по его нежности, по близости его тела. Она устала от брачной игры. Хотелось мужской заботы, которую был способен дать только Роберт. Ее Глаза. Особенно сейчас, когда душевное состояние королевы достигло дна.

И как назло, словно было мало горя и переживаний, Елизавета заметила, как Роберт в открытую флиртует с хорошенькой Летицией Ноллис, ее родственницей и, хотя вслух об этом не говорилось, племянницей. Двадцатидвухлетняя Летиция, дочь ее любимой Кейт Ноллис, вот уже пять лет была замужем за Уолтером Деверо, виконтом Харфордским. Сейчас она вместе с матерью состояла в свите королевы.

Елизавета очень симпатизировала Летиции, так похожей на нее в юности. У фрейлины тоже были огненно-рыжие волосы и независимый характер. Правда, красотой Летиция превосходила королеву. Эти раскосые зеленые глаза, эта соблазнительная походка. Даже Елизавета признавала превосходство Летиции. К тому же племянница была на десять лет ее моложе. Окажись на месте Летиции другая фрейлина, Елизавета бурлила бы от ревности. А здесь – родная кровь, дочь ее любимой Кейт. Нет, ревность тоже присутствовала, но легкая. Чувство, испытываемое Елизаветой, было больше похоже на материнскую заботу. Однако, убедившись, что флирт Роберта с Летицией превосходит невинные шалости, Елизавета изменила к ней отношение. Теперь, глядя на юную фрейлину, королева видела в ней соперницу.

Кейт Ноллис тоже не одобряла флирт дочери и пыталась успокоить Елизавету.

– Ваше величество, дорогая моя сестра, не принимайте это всерьез, – убеждала она королеву. – Ходят слухи, что лорда Лестера подбил сэр Николас Трокмортон с целью проверить, собираетесь ли вы замуж за графа.

– Что за чертовщина? – вспылила Елизавета. – Напрасно Мария выпустила Трокмортона из тюрьмы! Как они смеют играть со мной в столь гнусные игры?

В отместку она стала напропалую флиртовать с одним из друзей Роберта – молодым и симпатичным Томасом Хенеджем, входившим в ее Тайный совет. Елизавета считала этот флирт безопасным, поскольку Томас был женат. Хенедж сразу почуял все выгоды внимания королевы и всячески пытался выказать Елизавете, что она не ошиблась в выборе нового фаворита, особенно когда Роберт был где-то поблизости и видел их любезничанье.

Роберт намеревался всерьез проучить Елизавету. Пусть видит, как он увивается за Летицией. Тогда, наверное, поймет, какой дурой была, заставляя его ждать ответа и всего остального. Но он не мог отрицать красоты и обаяния Летиции Ноллис, ее соблазнительных глаз и надутых губок. Вряд ли понадобится много времени, чтобы заманить ее к себе в постель. Чувствовалось, своего скучного, туповатого мужа Летиция не любила. Оказывается, Роберт был еще способен желать другую женщину. Эта мысль успокаивала и несла свободу. Она же отдаляла его от Елизаветы. Роберт заметил, что Летиция заняла в его мозгу ту часть, которую раньше занимала Елизавета. Получалось, он изменял королеве. Роберт не знал, радоваться этому открытию или печалиться.

Но он знал, что и сейчас хочет Елизавету – женщину, которую считал своей. Фактически она в большей степени принадлежала ему, чем кому-либо еще. А она теперь вздумала флиртовать с этим болваном Хенеджем, считавшимся его другом. Роберт весьма жестко поговорил с Хенеджем, не удержавшись от обидных слов. Смысл разговора был прост: держись от королевы подальше. Однако Хенедж расхохотался ему в лицо. Придворные украдкой посмеивались, видя в них двух глупцов, ведущих себя не лучше пары кобелей, соперничающих из-за суки в период течки. Это просто невыносимо!

Роберт предстал перед Елизаветой. Чувствовалось, он был сильно задет ее поведением.

– Что угодно лорду Лестеру? – холодно спросила королева.

– Я прошу позволения отправиться к себе домой, как то делают другие придворные.

– Нет, – ответила Елизавета.

– Я не останусь здесь в качестве твоей комнатной собачонки.

– Ты будешь делать то, что я тебе велю! – резко возразила Елизавета.

– Для меня здесь нет места. Ты любишь другого.

– Кто бы говорил! – взвизгнула Елизавета. – Не ты ли любезничаешь с этой шлюшкой Летицией? Думаешь, я не вижу?

– Это просто флирт. Он ничем не отличается от твоего флирта с твоими многочисленными женихами, – парировал Роберт. – Теперь ты убедилась, что другим от подобных штучек бывает больно!

– Так ты все это затеял, чтобы сделать мне больно? – вспыхнула Елизавета. – Я тебя презираю!

– Если имеешь стеклянную голову, опасайся камней! – вырвалось у Роберта.

Он знал, что этого не следовало говорить, но поворачивать назад было слишком поздно.

– Убирайся! – закричала Елизавета. – Я больше не желаю пачкать свои глаза, глядя на тебя! Вон!

И Роберт ушел. Он дважды пытался помириться и дважды фрейлины королевы, следуя ее строгому приказу, не допускали его во внутренние покои. Прошло три дня, а Елизавета продолжала дуться. В мрачном расположении духа она отправилась в Виндзорский дворец, куда наконец вызвала Роберта для разговора наедине. На этот раз Роберт решил не давать волю языку, так что аудиенция была непродолжительной.

– Я тронут, что ваше величество снизошли до встречи со мной. – Роберт все-таки не смог удержаться от сарказма. – Наверное, окончательно решила отвергнуть меня, освобождая место для другого!

– Учти, то же самое я могла бы сказать и про тебя! Тебе есть кем заменить меня. Как мне жаль времени, напрасно потраченного на тебя. Иди! Больше тебя не задерживаю!

Их ссору подслушали, и двор, естественно, наполнился сплетнями. Даже Сесил, услышав, что королеве жаль времени, напрасно потраченного на Роберта, заметил:

– И каждому подданному – тоже!

Придворные открыто смеялись над Робертом. Нескольких из них он отчитал за ничем не оправданную дерзость. Потом сцепился с Хенеджем, чтобы повысить себе настроение. Однако вскоре Роберту пришлось пожалеть о своей несдержанности.

Когда он появился в общей приемной, где было весьма людно, Елизавета сразу заметила его и, сердито сверкнув глазами, сказала:

– Надеюсь, любезный лорд Лестер пришел сюда, чтобы ответить за свои дерзости. Мне стало известно, что недавно вы незаслуженно оскорбили одного из моих добрых подданных – господина Хенеджа. Я могла бы вас наказать, лорд Лестер, но не стану. Вами двигала досада. Только с чего вы взяли, что моя благосклонность не может изливаться на других? А если вы вознамерились править здесь, запомните раз и навсегда: я здесь единственная хозяйка. И хозяина мне не нужно!

Весь двор глазел на него, злорадствуя и наслаждаясь унижением Роберта, который проклинал себя, что пришел. Он был бы рад оказаться сейчас где угодно. Даже Тауэр представлялся ему желаннее королевского дворца. Но что он мог поделать? Его отношения с Елизаветой стремительно ухудшались. Еще совсем недавно они были влюбленными и друзьями. И вдруг… непостижимое охлаждение. Непостижимое отчуждение. Вместо Бесс и Робина – королева и один из ее подданных.

Давно Роберту не было так тяжело. Сердце точно налилось свинцом. Умом он понимал: единственный шанс сохранить расположение королевы – полностью смириться. Любое дерзкое или язвительное слово подведет черту под его карьерой. Поэтому, запихнув свою гордость подальше, Роберт встал на колени и с предельной искренностью попросил у ее величества прощения. Елизавета что-то пробурчала, даже не взглянув на него.

Теперь девизом Роберта стала покорность. Всю следующую неделю он оставался в своих покоях, не высовывая носа. Он знал, что Летиция обижена, но не послал ей даже короткой записки, решив прекратить этот флирт. Когда Роберт нашел в себе силы снова показаться при дворе, он стремился не выделяться: одевался элегантно, но не вызывающе, с королевой говорил подчеркнуто учтиво и с почтением. Вскоре он узнал, что Хенеджа при дворе больше нет, и измученное сердце пробудилось и оттаяло.

Еще через день случилось чудо: он получил приглашение от Елизаветы, переданное Сесилом.

– Такое положение вещей неестественно и не может дальше продолжаться, – сказал государственный секретарь. – Мы с лордом Сассексом замолвили слово за вас. Вы – наша единственная надежда. – Сесил печально улыбнулся. – Переговоры со сватовством эрцгерцога в тупике. О французском короле речь вообще не идет. Хенедж, слава богу, отправлен восвояси. Если ее величество намерена выйти замуж, вскоре она должна принять решение. Мы все устали от задержек и отсрочек. Нужно решать вопрос преемственности. Королева знает вас с детства. Вам не нужно, как эрцгерцогу, проходить «смотрины». И вы убежденный протестант. Между вами и мной случались разногласия, но, если королева выберет вас, я поддержу вашу кандидатуру.

– Уильям, у меня просто нет слов, – произнес удивленный Роберт.

Он знал, что Сесил всегда был невысокого мнения о нем, но похоже, обстоятельства заставили государственного секретаря изменить свои воззрения. Роберт сразу почувствовал себя куда увереннее.

– Не стоит благодарности, – улыбнулся Сесил. – Задача, ожидающая вас впереди, не из легких. Мы оба это знаем. А теперь отправляйтесь к королеве и начинайте.

Елизавета занималась переводом у себя в кабинете. На этот раз из Плутарха. Когда Роберт вошел, ее лицо было скрыто под маской спокойствия. Волнение выдавали только ее пальцы, теребящие подол платья.

– Мне передали желание вашего величества меня видеть. – Роберт, который тоже старался придать своему лицу бесстрастное выражение, отвесил глубокий поклон.

– Да, Робин.

Услышав имя, которым его называла только она, Роберт страшно обрадовался. Голос Елизаветы звучал устало и отрешенно:

– Думаю, мы с тобой оба были дураками.

– И я – бульшим из них, – признался Роберт. – Ты права, моя королева: весь этот флирт я затеял, чтобы проверить тебя.

– Сесил мне так и сказал. Но мне было больно, Робин. Мысль о том, что ты с другой, была для меня невыносима. – Глаза Елизаветы наполнились слезами. – После всего, что было между нами…

Голос королевы дрогнул, и она замолчала. Сейчас Елизавета не играла – Роберт видел это отчетливо.

Он опустился на колени возле ее стола, сам ощущая прилив чувств:

– Бесс, ты способна меня простить? Что я должен для этого сделать?

Дрожа, Елизавета опустила голову ему на грудь. Ее плечи вздрагивали. Роберт крепко обнял свою Бесс и не разжимал рук, пока буря не миновала. Только сейчас, чувствуя ее рядом, чувствуя ее тело, Роберт по-настоящему осознал, каких сокровищ едва не лишился. Его щеки тоже были мокры от слез.

– Я слишком многого требовал от тебя, – прошептал он, пряча лицо в ее волосах.

– А я от тебя, – ответила Елизавета. – Мужчина не должен ждать так долго, пока женщина примет решение. Это неестественно. Но я, Робин, не похожа на других женщин. Передо мной сразу же встают ужасы моего прошлого. Сомневаюсь, что я смогла бы по-настоящему отдаться мужчине. И я не знаю, как мне с этим жить!

Елизавета снова разрыдалась.

Ее слезы шли от сердца. Такое не сыграешь. Роберт проглотил комок. Перед ним разворачивалась его собственная жизнь, превращенная в одно сплошное ожидание и разочарование. Будущее без жены и детей и даже без необходимых мужчине телесных утех… если только он не отважится тайком завести себе любовницу. Но это было бы предательством женщины, которую он любил, и привело бы к таким же бурям, как сейчас. Возможно, не только к бурям. Все его надежды на корону рушились под тяжестью неуверенности и страхов Елизаветы. Он вдруг с пугающей ясностью понял, что она может вообще никогда не выйти замуж.

– Тебе не надо ничего предпринимать, – нежным голосом убеждал Елизавету Роберт. – Я всегда буду любить тебя. Я готов сделать для тебя все, что угодно. Если хочешь выйти за меня замуж, я рядом. Если не хочешь, я все равно останусь рядом.

Никогда прежде Роберт не произносил столь бескорыстных слов. Его удивило, что все это он говорит совершенно искренне, без всякой задней мысли.

От его слов Елизавета разразилась новым потоком слез.

– Я не заслуживаю такой доброты, – всхлипывала она. – Я так чудовищно вела себя с тобой.

– Согласен. – Роберт попытался улыбнуться. – Мы оба чудовищно вели себя по отношению друг к другу. Но теперь, моя Бесс, всю нашу чудовищность мы заменим добротой и вместе явим себя миру.

Елизавета коснулась его щеки. Она тоже пыталась улыбаться. Никогда прежде он не видел королеву такой беззащитной.

– Ну что, милый Робин, мы снова друзья?

– Друзья навсегда, – ответил он, целуя ей руку.

Через несколько дней они охотились в Большом парке, сопровождаемые тщательно подобранной малочисленной свитой придворных. К своему неудовольствию, среди них Роберт заметил и вернувшегося ко двору Хенеджа. Елизавета оказывала тому знаки внимания и непринужденно болтала с ним, что не мешало ей быть внимательной к Роберту. Похоже, Елизавета и впрямь решила показать миру, что они снова близки. Ценя это, Роберт не позволил себе ни одного язвительного замечания в адрес Хенеджа. Он опять ловил на себе завистливые взгляды придворных и втайне улыбался, видя недоумение своего соперника.

С наступлением сумерек они спешились. Был приятный летний вечер, располагавший к прогулке по Северной террасе, откуда открывался захватывающий вид на Итонский колледж и долину Темзы. Затем Елизавета с Робертом свернули в лабиринт садовых дорожек. Свита королевы держалась на почтительном расстоянии. Навстречу им попался де Сильва вместе с итальянским послом и еще несколькими незнакомыми Роберту людьми. Де Сильва приветствовал королеву церемонным поклоном.

– Добрый вечер, ваше превосходительство. – И она любезно улыбнулась испанцу.

– Всегда приятно видеть ваше величество, – улыбнулся он в ответ.

– Раз уж вы мне встретились, хочу спросить о переговорах с посланником эрцгерцога. Вы говорили, что посланник обладает влиянием на эрцгерцога и может склонить того к приезду в Англию.

Ничего подобного де Сильва ей не говорил, однако Елизавета решила играть по своим правилам. Никакого эрцгерцога и никакого замужества. Она знала, что в Англию он не приедет.

Де Сильва наградил ее озорным взглядом:

– Мне говорили, что у вашего величества прекрасная память на лица. Возможно, среди моих спутников вы заметили кого-то, кого прежде не встречали.

Спутники испанского посла остановились в нескольких футах, соблюдая принятое этикетом расстояние. Де Сильва легким кивком указал на одного из них.

– Порою встречи бывают очень неожиданными. Вы согласны?

Елизавета оцепенела. Роберт редко видел королеву в таком состоянии. В ее глазах вспыхнул неподдельный страх. Она попеременно смотрела на всех мужчин из окружения де Сильвы, отчаянно пытаясь уловить в лице одного из них сходство с портретом эрцгерцога.

«Он не может здесь появиться! – мысленно твердила себе Елизавета. – Он бы не осмелился приехать инкогнито. Это резко противоречит протоколу».

Потом она заметила, что обычно серьезный де Сильва весело хохочет, и облегченно вздохнула. Слава богу! Елизавета тоже засмеялась.

– Кстати, я когда-то предлагала эрцгерцогу приехать инкогнито, – беззаботно сказала она. – Как вы думаете, такой приезд не ущемил бы его достоинство? Многие претенденты на мою руку приезжали инкогнито.

Свои слова королева сопроводила широкой улыбкой.

Роберт навострил уши. Об этом он слышал впервые. Потом до него дошло: Елизавета, конечно же, разыгрывала очередную партию своей игры. Иначе… Нет, лучше думать, что королева просто блефовала!

– Могу признаться, что я весьма расположена к браку.

– В таком случае, ваше величество, мы надеемся на скорое осуществление вашего замысла, – поклонился де Сильва.

Свой медовый месяц Мария Стюарт проводила не в утехах с мужем. Собрав войска, она двинула их против лордов-мятежников. Те спешно бежали в Англию. Елизавете сообщили, что Мори со дня на день должен появиться при английском дворе.

– Я не хочу быть обвиненной в том, что привечаю изменников, бунтующих против законной власти, – говорила Елизавета на Тайном совете.

Чувствовалось, она всерьез напугана.

– Но изменники, как вы их назвали, являются убежденными протестантами, – заметил Сесил.

– Помню. И я поддерживаю их возражения против опрометчивого брака Марии. Но мятеж против законной власти есть государственная измена. Это не способ исправить положение.

– Ты примешь Мори? – спросил Роберт.

– Приму, но окажу ему совсем не такой прием, на какой он надеется! – мрачно ответила Елизавета.

Ко встрече Мори она оделась во все черное. Когда главарь мятежников вошел в приемную, Елизавета заставила его долго стоять на коленях перед всем ее двором.

– Лорд Мори, вы выступили против своей законной правительницы, – укоризненно попеняла шотландцу Елизавета. – Знаю, вы приехали сюда, рассчитывая на нашу помощь. Но мы не можем помогать тем, кто бунтует против законной власти, ибо знаем, что Всемогущий Бог потом нас накажет таким же бунтом в нашем королевстве.

– Ваше величество, мы служим общему делу. Мы защищаем истинную религию, – возразил Мори.

Его лицо потемнело от сдерживаемого гнева. А тут еще затянувшееся стояние на коленях, от которого у него начали болеть ноги.

– Мы это знаем, – сказала Елизавета, – и потому дозволяем вам остаться в Англии. Но поскольку мы любим мир, мы не позволим втянуть нас в войну с Шотландией.

Мори забормотал слова благодарности и с доступным ему изяществом стал подниматься на ноги. Вскоре ему представился случай убедиться в мудрости Елизаветы, отказавшейся влезать в шотландский конфликт. Все понимали, что Мария собственными руками роет себе могилу.

– Быть может, она сумеет выиграть одно или два сражения, но ей не выиграть войну, – говорила Елизавета своим советникам. – Без помощи Мори ей не удастся сдержать протестантских лордов. Насколько я знаю, они весьма своевольны, дики и неуправляемы. Дарнли, как мне сообщают надежные источники, половину времени посвящает попойкам, а другую половину ведет себя непотребным образом. Такое поведение предосудительно даже для простолюдина, не говоря уже о том, кто мнит себя королем. Влюбленность Марии прошла. Теперь между ними не утихают ссоры. – Сказав это, Елизавета довольно улыбнулась. – Как видите, любезные лорды, мои предсказания оправдались. Марии понравился напор Дарнли. Думать об оборотных сторонах она не желала. И вот вам результат.

Советники молчали. Каждый из них прекрасно знал, кто способствовал такому поведению Дарнли.

– Ваше величество, положение еще серьезнее, – сказал Сесил, вынимая письмо. – От Томаса Рэндольфа. Пришло сегодня. Кажется, у Дарнли есть основания для ревности. Королева Мария все чаще обращается за советом, – Сесил сделал ударение на этом слове, – к своему секретарю Давиду Риццио. Судя по всему, итальянец вершит все дела при ее дворе. Быть может, потому Дарнли и ищет утешения в бутылке.

– Говоришь, все дела? – удивленно вскинула брови Елизавета.

– Все и даже сверх того, если верить слухам. – Сесил, улыбаясь, пробежал глазами строки письма. – Этот Риццио обладает красивым певучим голосом, что и обусловило его чрезмерное влияние на королеву. Возможно, синьор Риццио чувствует себя королем. А Дарнли, как пишет Рэндольф, неистовствует. И пьет.

– Помнится, Мария считала моего лорда Лестера недостойной партией для себя, – с очаровательной наивностью произнесла Елизавета. – И как низко пала она, поддавшись своеволию. Если она и дальше станет упорствовать в своей глупости, ее имя превратится в синоним скандала. И ведь все это отражается и на других. Того и гляди, народ начнет говорить, что женщины не годятся для правления! – Глаза Елизаветы вспыхнули.

– Зато никто не скажет ничего подобного про ваше величество, – ответил Сесил, зная, что королева ждет этих слов.

– Конечно, – подхватили остальные по большей части искренне.

Роберт смотрел на нее и тепло улыбался. Елизавета наслаждалась верностью своих советников. В отличие от Марии, ее окружают умные и верные люди.

– Представляю, на какие действия решится Мори и его сподвижники, – задумчиво произнесла Елизавета.

Вскоре стало известно, что Мори готовится к возвращению в Шотландию.

– Там он наплюет на законность власти и выступит против Марии! – сказал Роберт.

Он был бы рад и сам отправиться в Шотландию, чтобы воевать за истинную протестантскую веру, но предложить такое Елизавете не решался. Роберт догадывался, каким будет ее ответ.

– Поживем – увидим, – пожал плечами Сесил. – Многие так считают. Но я сомневаюсь, что Риццио обрадуется его возвращению. И Дарнли тоже. Кстати, лорд Лестер, королеве неприятны жалобы на то, что ваши сторонники затевают потасовки с людьми герцога Норфолкского.

– Королева мне сама говорила, – нахмурился Роберт. – Я объяснил ее величеству, что Норфолк страдает ревностью и настраивает своих людей. Он готов на все, только бы меня дискредитировать. Но я не обращаю на него внимания, целиком рассчитывая на вмешательство ее величества.

– То-то и оно, лорд Лестер, – сухо ответил Сесил. – Теперь ее величеству действительно придется вмешиваться.

Елизавета вмешалась, но совсем не так, как надеялся Роберт. На глазах у всего двора, будто в шутку, она легонько ударила его веером и сказала:

– Любезный лорд, оказывается, ты вызываешь у других ревность. Изволь не афишировать на публике близкое знакомство со мной. А ты, любезный лорд Норфолк, – новый удар веером, – оставь свои замашки и веди себя поскромнее. Повелеваю обоим прекратить все стычки, будь то словесные или на кулаках!

Противники неохотно обменялись рукопожатием. Никто из них не улыбался. Упрек королевы, пусть и в форме шутки, неприятно задел Роберта.

Придворные до сих пор спорили на деньги, что королева все-таки выйдет за него. Французский посол считал Роберта главным претендентом на руку Елизаветы. Даже враги, за исключением Норфолка, старались быть с ним любезными и искали его благосклонности. В эти дни Роберт и Елизавета мило ворковали, как голубки, но к себе в спальню она его больше не допускала. Их ласки в постели остались в прошлом.

Роберт все чаще вспоминал другие дни – дни их страсти. Теперь они представлялись ему золотым временем, которое… как это ни печально, вряд ли уже вернется. Неудовлетворенное желание не могло бурлить постоянно. Роберт толком не знал, когда именно оно начало затухать. Любой огонь нужно поддерживать, иначе он погаснет. А в последние месяцы между ним и Елизаветой не было почти ничего, что могло бы снова раздуть пламя. Не так уж и давно, стоило ему коснуться ее руки – и мгновенно просыпалось желание. Как бы Роберт ни старался, ему было не вернуть прежнее чувство. Он со страхом думал, что Елизавета испытывает то же самое. Если так, тогда шансов на брак с ней оставалось еще меньше. Но они сохранили близость, и, когда не ссорились, Елизавета относилась к Роберту с особой благосклонностью, показывая это всем. Если бы случилось чудо и она бы назвала его своим мужем, он бы не колебался. Роберта манила не только королевская корона. Даже сейчас отношения между ним и королевой были крепче многих законных браков. Если бы у Елизаветы хватило смелости отдаться ему, их страсть вспыхнула бы с новой силой. Роберт искренне на это надеялся.

Близился сочельник. Елизавета с фрейлинами стояли посреди большого зала и смотрели, как слуги волокут огромное бревно для очага. Оно будет гореть все двенадцать дней празднества. Настроение у слуг было приподнятое. Одни украшали зал гирляндами остролиста, плюща и лавра, другие вносили столы для завтрашнего пира. Елизавета любила эту пору, всегда приносившую ей радость и душевный покой. И надо же именно сейчас появиться герцогу Норфолкскому!

– Что тебе угодно, любезный лорд? – резко спросила Елизавета.

Фрейлины тут же отошли подальше. Когда кто-то злил королеву, она часто срывала злость на них. Могла и пощечину влепить.

– Ваше величество, занимая при дворе далеко не последнее место, я считаю своим долгом поговорить с вами на весьма деликатную тему, – начал герцог, смело следуя направлению, по которому отваживались заходить немногие.

– Вот оно что, – поморщилась королева. – Тогда идем туда, где нас не подслушают. На галерею.

Они вышли из зала, достигли галереи и остановились в амбразуре окна, выходившего в сторону реки.

– Говори, лорд Норфолк. Я тебя слушаю.

– Тема касается вашего брака, – бесстрашно начал герцог. – Будучи королевой-девственницей, вы никогда не испытывали радостей супружества. Я чувствую на себе обязанность… прежде всего, ради блага нашего королевства… постараться убедить вас, что брак – это прекрасное и исключительно плодотворное состояние для мужчины и женщины…

– Послушай, лорд Норфолк! – перебила его Елизавета. – Не далее как в прошлом году твоя несчастная жена умерла в родах, а ей было всего двадцать четыре года. Насколько помню, та же учесть постигла и твою первую жену, которая оставила сей мир еще раньше – в шестнадцать лет! Уверена, что они обе считали брак прекрасным и исключительно благотворным состоянием!

– Ваше величество, только Богу известно, почему их жизнь оказалась столь краткой. Но зато сколько пар наслаждаются всеми благами, которые несет законный брак. Невзирая на горечь обеих потерь, я намерен жениться в третий раз, поскольку высоко ценю брачные узы.

– И какую же овечку ты теперь поведешь на убой?

– Если помните, ваше величество, ее зовут Элизабет Дакр. Вы дали согласие на наш брак, – ответил герцог, тревожно поглядывая на королеву.

– Ну и дурой же я была! – сказала Елизавета. – А теперь представь, любезный лорд, что я внемлю твоему совету, выйду замуж и разделю судьбу двух твоих несчастных жен? Что будет с Англией?

– Многие женщины рожают здоровых детей и потом растят их, – не слишком уверенным тоном произнес герцог Норфолкский. Ему казалось, что он погружается в болотную трясину.

– А кто-то умирает в родах. И никто не поручится, что я не буду одной из таких!

– Все в руках Божьих. Никто не поручится, что доживет до конца дня. Жизнь полна неопределенности.

– Ты что, нарочно затеял этот разговор накануне Рождества? – сердито спросила Елизавета. – Видно, хотел меня развеселить, да?

Герцог, отличавшийся упрямством, не уловил предостерегающих ноток в голосе королевы. Он считал, что выполняет важную миссию, которую обязан довести до конца.

– Ваше величество, подумайте о преемнике! Этот вопрос требует скорейшего решения. Большинство ваших подданных желают, чтобы вы вышли замуж за эрцгерцога Карла. Если кто-то и поддерживает ваш брак с лордом Лестером, они делают это по одной простой причине – из-за вашего сердечного расположения к лорду Лестеру. Во всем остальном они не считают этот брак благотворным для государства и лично для вас.

Елизавета едва сдерживала злость:

– Я знаю, что ты давно ненавидишь графа Лестера. Так нечего чернить свои суждения этой ненавистью. Я, и только я решаю, когда и за кого мне выходить замуж. И представь себе, герцог, я и без твоих подсказок постоянно думаю о преемнике. А теперь ступай. Благодари Рождество, иначе я бы не простила тебе твоих дерзких слов!

Герцог Норфолкский тоже был разъярен. Он не нашел ничего лучшего, чем немедленно отправиться на поиски лорда Лестера.

– Никак любезный лорд забыл о своем обещании более не тревожить королеву и не домогаться ее руки? – прорычал Норфолк, не утруждая себя придворными церемониями.

Роберт смерил его взглядом.

– Разве я давал такое обещание? – спокойно спросил он. – По-моему, ваша светлость что-то напутали.

Сдержанно улыбнувшись герцогу, Роберт пошел дальше. В тот же день герцог Норфолк уехал в свое поместье, где собирался праздновать Рождество. Он считал, что сослужил верную службу королеве и Англии, с чем себя и поздравлял.

Елизавета стояла в своих в покоях. Ее била дрожь. Причина крылась вовсе не в глупой болтовне этого Норфолка, хотя она испытывала большое желание надрать ему уши и даже отправить в Тауэр за его «трогательную» заботу о ее благополучии. Нет, причиной ее дрожи было письмо, только что полученное из Шотландии.

Мария Стюарт беременна. Эта хорошенькая безмозглая кукла, невзирая на свой распавшийся брак, достигла состояния, недостижимого для Елизаветы. Даже выпитый бокал желчи был бы не столь горек.

– Оставьте меня! – потребовала она.

Как только фрейлины ушли, Елизавета дала волю слезам. Горячим, полным зависти. В таком состоянии ее застал Роберт. Он уже слышал новость и сразу подумал, как больно это ударит по Елизавете.

Войдя к ней, Роберт нежно обнял ее:

– Бесс, дорогая, твое положение гораздо лучше, чем положение Марии. Твои подданные тебя любят. Знать тебе верна. Наконец, у тебя есть я, который все так же тебя любит. Представь, насколько Мария тебе проигрывает. Шотландская аристократия по большей части настроена против нее. Никто не знает, на какие действия они решатся завтра. Судя по сообщениям, между ней и Дарнли произошло полное отчуждение. Они стараются не попадаться друг другу на глаза. Мария проводит время в обществе сладкоголосого выскочки Риццио и не слушает тех, кто предостерегает ее о возможном скандале. Ходят слухи, что зачатый ею ребенок не от Дарнли. Вряд ли ты согласилась бы поменяться с ней местами.

– Все верно, – всхлипнула Елизавета. – Но она сделала такое, чего не могу сделать я!

– А почему не можешь? Спроси себя. Прошлое давно миновало.

– Ах, Робин. Меня удерживает не только прошлое. Если бы у меня родился сын, сразу бы нашлись доброжелатели и стали бы говорить, что я должна уступить трон мужчине. Я знаю настроения моих лордов.

– Нет, Бесс, не говори таких слов! – возразил Роберт. – Может, поначалу, когда они еще не убедились в твоей твердости. Но теперь любят и уважают тебя такой, какая ты есть. А с мужем, который встал бы рядом с тобой и поддерживал бы тебя во всем, никто не осмелится посягнуть на корону. Она твоя по праву и твоей останется.

– Ах, Робин, у тебя все так просто! – воскликнула Елизавета, высвобождаясь из его рук. – Надо понимать, упомянутый тобой муж – это ты.

– Бесс, все действительно просто! – Встав на колено, Роберт схватил ее за руку. – Молю тебя, выходи за меня замуж! Я стану тебе опорой и поддержкой. Я буду оберегать тебя и твое положение.

Елизавета посмотрела на его склоненную голову. Слезы высохли. Она улыбалась.

– Я подумаю об этом, – пообещала она. – Сейчас Рождество. К Сретению я дам тебе ответ.

– Но до Сретения больше месяца! – разочарованно воскликнул Роберт.

– В таком случае прояви терпение и подожди. Время пройдет быстро, а пока оно идет, я всерьез обдумаю твое предложение.

На этот раз Роберт был куда увереннее в успехе, хотя и потерял счет прежним разам, когда его сердце трепетало от надежды. Думалось, что теперь он предложил Елизавете самый приемлемый выход из ее брачного тупика. Он не станет претендовать на королевскую корону. Ему достаточно быть ее мужем. Вместо этого он решил использовать все свое влияние – тактику, которой он небезуспешно пользовался в прошлом. Во время рождественских торжеств он делал прозрачные намеки на грядущее значительное изменение в его статусе. Он вел себя как король, за что Елизавета ни разу его не упрекнула. Роберт неотлучно находился при ней.

Двор бурлил от домыслов и предположений. Враги Роберта готовились, что называется, препоясать чресла и возражать. Французский посол разнес совершенно ложный слух, будто бы королева и ее любовник в новогоднюю ночь спали вместе. Де Сильва гневно это отрицал, опасаясь, что слухи могут дойти и до императора Максимилиана: дипломатический мир был так же падок на сплетни, как и дворцовые кулуары; и тогда брак с эрцгерцогом окажется под угрозой.

А тут еще досадное происшествие, испортившее гладко протекавшие праздники. Это случилось в самом конце торжеств, на пиру в день Богоявления. К великому неудовольствию Роберта, боб, запеченный в традиционном пироге, достался Томасу Хенеджу. На этот вечер Хенедж становился «бобовым королем» и, следуя традиции, властвовал над ходом празднества.

– Мы должны выполнять все, что он нам прикажет! – весело смеясь, сказала Елизавета, предвкушая развлечение.

Разве наперед узнаешь, чту взбредет на ум «бобовому королю» и какие нелепые, двусмысленные, а то и компрометирующие приказы он отдаст? Все помнили Рождество, когда величественному Сесилу пришлось ползать на коленях под высоким столом, разыскивая туфлю королевы, которая была ловко спрятана под подолом ее платья. Елизавете тогда выпало целоваться с оторопевшим архиепископом Кентерберийским. Тогда «бобовым королем» был Роберт.

Хенедж нагнулся к уху Роберта и прошептал приказ:

– Спросите ее величество, чту труднее пережить: ревность или сплетню, пущенную клеветником.

– Вы на что намекаете? – взбеленился Роберт. – Люди подумают, что я был неверен королеве.

– Извольте выполнять! – рявкнул Хенедж. – Иначе я расскажу всем, что вы нарушаете традиции праздника.

Собравшиеся уже недоуменно поглядывали на них.

Роберт неохотно поднялся со стула и задал вопрос королеве.

– То и другое пережить непросто, – ответила Елизавета. – Но я думаю, с ревностью справиться намного труднее.

Сказав это, она как-то странно посмотрела на Роберта.

– Я вас отхлещу прутом! – шепотом пообещал он Хенеджу.

– Прутом наказывают слуг, – ответил Хенедж. – Только попробуйте осуществить вашу угрозу, и тогда узнаете, насколько остер мой меч. Он умеет пропарывать не только ткань камзола.

Вокруг жадно ловили каждое слово назревающей ссоры.

– Я не считаю этого господина равным себе, – сдавленным, не своим голосом произнес Роберт. – Посему наказание откладывается до подходящего времени.

Вскоре он увидел, как Хенедж подошел к королеве и стал что-то шептать ей на ухо. Елизавета нахмурилась и затребовала к себе Роберта:

– Лорд Лестер, я терпеть не могу, когда злоупотребляют моей благосклонностью. Требую это крепко запомнить и впредь вести себя подобающим образом. Не забывай: я тебя как возвысила, так могу и вниз низринуть.

Хенедж стоял рядом, торжествующе ухмыляясь.

Случившееся больно задело Роберта. Четыре дня подряд он не выходил из своих покоев, не решаясь появиться при дворе, где наверняка встретят или неприязненным молчанием, или откровенными насмешками. Он чувствовал себя глубоко униженным и не понимал почему Елизавета обошлась с ним столь несправедливо.

Самой Елизавете было ничуть не лучше. Она пыталась разобраться в сути дурацкой шутки Хенеджа. На что намекал этот «бобовый король»? На неверность Роберта?

Королева никого не хотела видеть и огрызалась на все вопросы фрейлин. После нескольких дней мучительных размышлений она пришла к выводу, что Хенеджем двигала зависть и злоба, отчего он и решил оклеветать Роберта. Можно было лишь воображать, как это больно задело ее Робина.

Елизавета послала за ним, и между ними произошло очередное примирение, сопровождавшееся слезами и клятвами. Роберт снова обнимал свою Бесс. Случившееся, как ни странно, его обнадежило. Теперь он не сомневался, что Елизавета без него не может.

1566

В знак дружбы с Англией король Карл решил наградить двух подданных Елизаветы орденом Святого Михаила – высшей французской рыцарской наградой. Выбор награждаемых он оставил за ней. Елизавета назвала лордов Лестера и Норфолка. Роберта она хотела задобрить, ибо до сих пор не назвала дату их свадьбы, а Норфолка ублажить, чтобы упредить его зависть. Вскоре она убедилась, что герцог неисправим. Своей награде он почти не радовался, зато бурно возмущался награждению Лестера. Королеве пришлось уговаривать его прийти на церемонию.

Зато Роберт воспринял эту церемонию как прелюдию к своей скорой женитьбе на Елизавете. Он был почти уверен. Но Сретение прошло, а королева даже не заикалась о свадьбе.

– Сколько еще раз ты будешь нарушать свое же слово? – бушевал Роберт.

– Робин, прошу тебя, потерпи совсем немного, – вздохнула Елизавета. – Я сейчас вовлечена в переговоры с другими государствами и не хочу их портить. Ничего не поделаешь: политика. Подыграй мне, сделай вид, что поддерживаешь мой брак с эрцгерцогом.

– Что ж, я готов. Ради блага Англии выходи за эрцгерцога. Обо мне не беспокойся.

– Хвалю тебя за бескорыстие. – Елизавета намеренно не обратила внимания на сарказм его слов.

Роберт не поверил своим глазам, когда в тот же день увидел королеву напропалую флиртующей с галантным графом Ормондским. Это было уже слишком. Между ним и Елизаветой произошла жаркая перепалка, настолько жаркая, что удивительно, как не вспыхнули шпалеры на стенах. Затем Роберт покинул двор.

Нет, с него хватит! Эти слова он твердил, скача к себе в Кью. Он сильно устал от придворных интриг и грызни, а также от нескончаемых, мучительных игр Елизаветы. Роберта тошнило от постоянных упреков в его адрес. Можно подумать, это он мешал королеве выйти замуж. А они забыли, сколько раз он публично убеждал ее выбрать себе мужа? Какое же все-таки стадо эти придворные! То заискивали перед ним, а теперь, начисто забыв о достоинствах, стремятся выпятить только одни недостатки.

Сначала Роберту написал Сесил. Затем привезли письмо от Трокмортона. Оба выражали свое сочувствие и утверждали, что он единственный достойный муж для Елизаветы. Оба сожалели, что он покинул двор, и старались держать его в курсе всех тамошних событий. В ответном письме Сесилу Роберт написал, что его угнетает и приводит в глубокое отчаяние тупиковая ситуация с браком королевы. Похоже, ее величество вообще никогда не выйдет замуж. Сесил прислал новое письмо. Елизавета все еще не вышла из полосы дурного настроения, поэтому он советовал пока не возвращаться ко двору, дабы не навлечь на себя новые обвинения. По правде говоря, Роберту и не хотелось туда возвращаться.

Дул легкий мартовский ветерок. На деревьях набухали почки. В это время ко двору доставили письмо с печатью Марии Стюарт, которое Сесил тут же отнес королеве. Елизавета читала его с нарастающим ужасом:

– Черт бы побрал этих варваров! Риццио убит.

По словам Марии, Дарнли и многие лорды, которые прежде были к нему в оппозиции, ворвались в ее покои, когда она ужинала с Риццио и несколькими друзьями. Завязалась словесная перепалка, быстро переросшая в потасовку. Жизнь самой Марии оказалась под угрозой. Какой-то заговорщик даже ткнул ее стулом в живот, будто забыв, что шотландская королева находится на седьмом месяце беременности. Дарнли крепко держал ее, а бунтари выволокли отчаянно сопротивляющегося Риццио из покоев и убили, нанеся ему пятьдесят шесть ударов. Мария почувствовала себя узницей. Она поняла, что лорды перетянули Дарнли на свою сторону, пообещав, что он сможет править от ее имени. Мария попыталась убедить мужа: она, как и Елизавета, знала, сколь дешево стоят подобные обещания, что завтра же эти лорды полностью отрекутся от своих слов. Похоже, Дарнли все-таки поверил. Вместе им удалось бежать. Затем стараниями верного ей графа Ботуэллского шотландская королева сумела восстановить свою власть. Мятежники бежали. Но вероятность лишиться трона и самой жизни была очень велика.

Елизавета вздрогнула и потом долго не могла унять дрожь. Чтобы королева, отвечающая только перед Богом, подвергалась таким унижениям? Чтобы королева становилась жертвой скандала и государственной измены неслыханного уровня? Она ведь тоже королева. Вдруг и ее лордам вздумается устроить заговор против нее? Елизавете это было трудно представить. Подданные ее любят, Тайный совет – тоже. И тем не менее письмо Марии стало для нее серьезным предостережением. Ничто нельзя принимать на веру. Как же она была права, что отказывалась выходить замуж. Гнусный пример Дарнли – лучшее тому подтверждение. Но этот высокомерный глупец, возмечтавший о королевском троне, был всего лишь пешкой в руках заговорщиков. Елизавета вдруг остро ощутила одиночество и беззащитность Марии. Она и сама не чувствовала себя защищенной.

На заседании Тайного совета и в разговорах с придворными Елизавета возмущалась грубым обхождением с Марией. Даже стала носить на поясе ее миниатюрный портрет, показывая солидарность со своей «самой дорогой сестрой». Де Сильве она сказала:

– Будь я на ее месте, я бы выхватила у нечестивого мужа кинжал и вонзила бы ему в грудь!

Посол оторопел. Он явно поверил в способность Елизаветы на такой шаг. Тогда она поспешила улыбнуться и добавить:

– Разумеется, я бы никогда так не обошлась с эрцгерцогом.

Марии она отправила участливое письмо. Между ними возникли новые, по-настоящему родственные и теплые отношения. Елизавета пожелала «дорогой сестре» удачи – этого бедняжке остро недоставало, – написала, что молит Бога, чтобы роды прошли как можно легче, и «полна желаний получить следующее твое письмо, где будут радостные вести».

Елизавета ничуть не лукавила. Сознание собственной беззащитности заставило ее послать одну из фрейлин к Роберту. В коротком письме королева сетовала на его холодность и недоброе к ней отношение. Как она и надеялась, Роберт поспешил ко двору и рассыпался в извинениях. Они в который раз помирились, однако за время разлуки между влюбленными возникла не то чтобы отчужденность, а незримый, но ощутимый барьер.

– Больше я тебя никуда от себя не отпущу, – заявила Елизавета.

– Я весь к твоим услугам, – ответил Роберт.

«И я же еще вынужден извиняться за то, что она сделала. Точнее, чего не сделала», – хмуро думал он.

– Роберт, черт тебя побери, почему ты так холоден со мной? – не выдержала королева.

– Ты же знаешь: я твой верный слуга, – уже теплее ответил он.

Елизавета вздохнула:

– Я хочу большего, и тебе это известно.

– А я всего лишь прошу показать миру, что ты меня ценишь.

Елизавета пообещала. Заверила, что больше никогда не подвергнет его публичному унижению. И вновь Роберт оказался возле нее. И вновь на него изливались прежние милости королевы. Елизавета изо всех сил старалась прекратить флирт со своими поклонниками, хотя сделать это оказалось непросто – флирт являлся неотъемлемой чертой ее характера. Так или иначе, но уже невозможно было вернуть прежние чувственные отношения. И прежнюю легкость в общении друг с другом тоже.

В апреле, устав от невыносимости своего положения, Роберт испросил у королевы разрешение поехать к себе в поместье.

– Так ты отвечаешь на мою благосклонность? – возмутилась Елизавета.

– Бесс, я должен туда поехать. Меня вынуждают неотложные дела, иначе я бы за все сокровища мира тебя не покинул.

Несмотря на красоту фразы, слова звучали неубедительно. Елизавета позволила Роберту уехать.

Он едва успел добраться до Норфолка, как привезли письмо от королевы. Роберт читал ее укоризненные слова и морщился от негодования. Чем заслужил он столь ядовитые, жгучие упреки? У него и в мыслях не было ее оскорбить. Охлаждение, возникшее между ними, больно ударяло и по нему и по ней. Обоим требовалась передышка. Но неужели его долгое служение королеве, годы верности и преданности ничего не значили? Бог свидетель, он изо всех сил старался вернуть отношения между ними в прежнее русло, вспоминая золотые дни их любви. Но Роберт не раз задавался вопросом: а почему нужно прикладывать столько усилий? И потом, если понадобились усилия, быть может, момент уже упущен? Наверное, Елизавета испытывала схожие ощущения. Это было горестно – горестно настолько, что Роберт мечтал забиться в пещеру или даже гробницу… куда угодно, где можно обрести забвение.

Потом привезли новое письмо. Королева требовала его немедленного возвращения ко двору. Роберт ехал с тяжелым сердцем, не зная, чего ожидать, и не смея питать никаких надежд. Но надежда вспыхнула сразу же, когда ему сказали, что королева примет его в своих покоях. Он подпрыгнул от радости, когда Елизавета протянула к нему руки. Глаза ее были полны слез. На этот раз извинялась она сама.

– Мария разрешилась от бремени сыном, – объявила Елизавета. – Сесил сообщил.

– Наследный принц Шотландии. Рад за королеву Марию. Досталось бедняжке.

А ведь это мог быть его ребенок! Он, Роберт, мог бы стать отцом будущего шотландского короля. От мысли о собственной бездетности всегда делалось больно. Роберт бы многое отдал, чтобы стать отцом любого ребенка, пусть и не короля.

– И я тоже очень рада за Марию, – сказала Елизавета, однако ее тон говорил обратное.

– Бесс, в чем дело? – спросил Роберт, хотя прекрасно знал ответ.

– Страдания страданиями, а сейчас Мария радуется. Она сделала то, что мне сделать не удастся. Чрево мое бесплодно.

– Что за чушь ты говоришь? – не выдержал Роберт. – Ты не считаешь, что это немного похоже на спектакль? Напрашиваешься на жалость? Как ты можешь говорить о бесплодности чрева, не попробовав родить?

Елизавета хотела возразить, однако Роберт прижал палец к ее губам.

– Послушай. – Он обнял Елизавету. – Не существует причин, мешающих тебе родить ребенка, наследника престола. Только твои безосновательные страхи, которые ты непременно преодолеешь, если всерьез постараешься. Ты здоровая женщина. Твои месячные наступают без задержек. И ты знаешь, что путь к зачатию лежит через наслаждение. Понимаешь? Не через страдание, а через наслаждение.

– Это что, очередная уловка с целью заставить меня выйти за тебя замуж?

От подобных разговоров Елизавете всегда становилось не по себе. Ни один мужчина, даже Робин, не имел права говорить ей такое.

– Нет, Бесс, я лишь хочу тебя подбодрить, – нежно возразил он.

Похоже, Роберт действительно ничего не замышлял. Просто хотел вернуть прежнюю нежность и сердечность их отношениям.

Елизавета поцеловала его. Поцелуй был коротким, крепким, но без страсти.

– Спасибо, Робин, но давай оставим эту тему.

В августе традиционное летнее путешествие двора Елизаветы пролегало по землям Нортхэмпшира и Оксфордшира. Роберт настойчиво уговаривал королеву заехать к нему в Кенилворт и даже заранее готовился к ее визиту.

– Ваше величество, а благоразумно ли это? – предостерег Сесил. – И так говорят, что ваш приезд в Кенилворт станет прелюдией к вашему браку с лордом Лестером.

– При чем тут брак? – насторожилась Елизавета.

– Вы же знаете людскую молву.

– Что ж, тогда я туда не поеду.

Узнав о ее отказе, Роберт принялся бурно возражать:

– Прежние твои летние визиты в дома знати почему-то никто не считал прелюдией к твоему браку с их хозяевами. Почему же обычное приглашение погостить у меня должно восприниматься по-иному?

Елизавета не понимала, огорчен ли он или только делает вид.

– Ты намерена остаться с Сесилом, но почему-то никому в голову не приходит, что у тебя есть виды на него.

– Глупая аналогия, – пробормотала Елизавета.

– Не отказывайся от поездки в Кенилворт! – умолял Роберт. – Докажи всем этим сплетникам, что они ошибаются. Мне очень хочется, чтобы ты посмотрела, как я изменил облик замка. Обещаю: тебя примут так, как и должны принимать королеву. И ненавистное тебе слово «брак» ни разу не будет произнесено!

Минута, в течение которой Елизавета раздумывала, показалась Роберту вечностью.

– Ты меня уговорил! – наконец улыбнулась она.

Пусть мир катится ко всем чертям. Когда ее заботило чужое мнение?

Визит в Кенилвортский замок прошел с огромным успехом, разочаровав тех, кто был падок до сплетен. Но по возвращении в Лондон Елизавета нашла свой парламент пронизанным бунтарским духом. Обе палаты отказывались одобрить любые постановления о новых налогах, пока королева не рассмотрит их петиции и не отнесется с должным вниманием к исключительно важному вопросу о назначении преемника.

– Как смеют они диктовать мне условия! – бушевала она на заседании Тайного совета.

Затем, утихомирившись, отправила парламенту послание, где давала честное слово – «слово принцессы» – выйти замуж. Палата лордов и палата общин не раз слышали ее обещания и к нынешнему отнеслись весьма прохладно.

– Я никогда не позволю парламенту вмешиваться в подобные вопросы! – снова бушевала Елизавета. – Налоги нужны не для балов и охот, а на благо моего народа. Но эти упрямцы противятся, вместо того чтобы меня поддержать!

– Если бы ваше величество вышли замуж, парламент не ставил бы вам палки в колеса, – заметил Сесил.

– Дух мой, неужели ты думаешь, что я сама этого не знаю? – вздохнула Елизавета, устало приваливаясь к спинке стула. – Ладно. Я напишу императору Максимилиану и сообщу о своем согласии на брак с эрцгерцогом.

Пока королева не передумала, Сесил бросился за бумагой, пером и чернилами.

Парламент спешно уведомили о готовности королевы выйти замуж, но, пока император не ответил на ее письмо, она не станет называть имени счастливца-жениха. Далее Елизавета узнала, что палата общин собирается послать к ней депутацию с просьбой назвать имя ее будущего мужа и имя преемника на случай, если она умрет бездетной.

– Их требования необоснованны! – возмутилась Елизавета.

– Ваше величество, парламентарии всего лишь заботятся о благополучии королевства, – попытался успокоить ее Сесил.

– Черт бы их побрал с их заботой! Такие вопросы мне решать, а не им. Когда правил мой отец, им бы и в голову не пришло противиться королю.

– От тебя не убудет, если ты примешь депутацию, – вмешался Роберт.

– Нет, – заупрямилась Елизавета.

– Ваше величество, палата лордов их поддерживает, – предостерег Сесил.

– Они не посмеют!

Но палата лордов посмела, и это добавило веса новой петиции.

– Герцог Норфолкский! Ты и подобные тебе – изменники! – объявила Елизавета, щурясь на герцога.

Тот сидел с каменным лицом.

– Ваше величество, они думают о благе Англии и благе королевы, принимая то и другое близко к сердцу, – сказал Роберт.

Прежде он никогда не поддерживал Норфолка.

– Роберт, ты ничем не лучше их! – крикнула Елизавета. – От меня мог отвернуться весь мир, и меня бы это не испугало. Но я никак не думала, что среди предательских голосов услышу и твой.

– Я готов умереть у ног вашего величества, – с жаром произнес Роберт.

– Что толку мне от твоей смерти? – сердито бросила Елизавета и покинула заседание Тайного совета.

В приемной она увидела де Сильву, ожидавшего конца заседания. Послу требовалось переговорить с Сесилом. Де Сильва сразу заметил, что королева не в себе. Как Робин мог не поддержать ее? Это самое настоящее злодеяние, по-другому не назовешь!

– У вашего величества неприятности? – участливо спросил де Сильва.

– И еще какие! Зла не хватает на моих советников. И в первую очередь на лорда Лестера! Сами посудите, господин посол! Человек, к которому я благоволила, которого одаривала всем, чем могла, порою рискуя собственной честью. И вдруг такая черная неблагодарность! Я намерена прогнать его с глаз долой и очистить путь для приезда эрцгерцога в Англию.

Для де Сильвы эти слова были как манна небесная. Он сочувственно кивал, воздерживаясь, однако, от высказывания своего мнения.

– Представляете? Вся знать против меня, – жаловалась Елизавета. – Палата общин отказывается поддерживать нужные для страны законы, пока я не соглашусь с их требованиями. А я не знаю, чего этим дьяволам от меня нужно!

– Представлю, как оскорбителен для достоинства королевы компромисс с палатой общин, – бархатным голосом произнес де Сильва, превратившийся в одно сплошное сочувствие судьбе несчастной Елизаветы.

– Однако у меня нет иного выбора, – горестно вздохнула она.

В этом была главная сложность Елизаветы. Она не могла обойтись без парламента.

Наконец королева уступила. Депутации парламента было велено дожидаться ее появления. Елизавета сразу предупредила, чтобы спикер даже рта не открывал. Говорить будет она сама. Елизавета приготовила речь. Вариантов было несколько, и она выбрала самый сильный, и теперь, когда парламентарии обеих палат стояли перед ней на коленях и под ее стальным взглядом, обрушила на них свой праведный гнев.

– Некие необузданные личности в палате общин замыслили маневр, который иначе как предательством не назовешь, – суровым тоном начала Елизавета. – Я бы еще могла понять тех, кто обратился бы ко мне с мольбой или с искренней просьбой назвать преемника. Но еще никто не смел от меня что-либо требовать! Особенно удивляет то, с какой поспешностью палата лордов поддержала нижнюю палату в их глупости и вероломстве. Разве я не родилась в Англии? Или мои родители не были англичанами? Притесняла ли я кого-нибудь за все годы моего правления? Как я правила вами? Или теми, кто пытается меня осуждать, движет зависть? Я не собираюсь ни перед кем оправдываться. Я не собираюсь увязать в длинных речах, ибо мои деяния говорят сами за себя. Я заявляла о своем намерении выйти замуж, и честь не позволит мне нарушить слово королевы. Говорю вам снова: я выйду замуж в ближайшее благоприятное время и надеюсь родить детей, иначе замужество не имело бы смысла.

Елизавета сделала паузу. Сказанное до сих пор было своеобразным выговором и предостережением. Теперь она обращалась к разуму и пониманию:

– Никто из вас не был вторым лицом в государстве, как я в годы правления покойной королевы Марии. Никому из вас не знакомы ужасы, испытанные мной, когда я находилась рядом со своей фанатичной сестрой и встречала каждый новый день как последний день моей жизни. Однако кое-кому в парламенте спокойная жизнь не по нраву. Кое-кто пытается впутать меня в свои заговоры.

Королева сделала новую паузу, оглядывая собравшихся. Ее слова попали в цель. Некоторые парламентарии тревожно переглядывались.

– Если бы я не заботилась о королевском достоинстве, я бы прямо сейчас назвала имена этих жуликов и мошенников.

Послышались вздохи облегчения. Судя по опавшим плечам – тоже признак облегчения, – и этот ее удар попал в цель.

– Я бы не пожелала своему преемнику оказаться в моем нынешнем положении. В вашем лице я обращаюсь к обеим палатам парламента и заявляю: вопрос преемственности королевской власти таит немало опасностей для страны и лично для меня. Короли имели обыкновение воздавать почести философам. Я бы воздала поистине ангельские почести тем, кто, будучи вторыми, не тщились стать первыми!

В глазах собравшихся она видела смирение. Кто-то явно сочувствовал тяжелому положению, в каком оказалась королева, и не в последнюю очередь по их вине.

Елизавета вновь сердито посмотрела на них:

– Вы имели наглость вызвать меня на заседание парламента и потребовать, чтобы я назвала преемника. Так знайте: мне, вашей правительнице, решать, кто наследует мою власть. Недопустимо, когда ноги пытаются указывать голове. Надеюсь, что у зачинщиков парламентской смуты достанет совести покаяться и открыто признать свою вину.

Ряды коленопреклоненных парламентариев охватил испуг. Елизавета решила, что пора напомнить им, из какого теста она слеплена. Она хорошо помнила ужасы, недавно пережитые Марией Стюарт.

– Как известно, все люди смертны. Знаете вы и то, что женщин принято считать слабыми. Только пусть не обманываются те, кто желал бы видеть во мне слабую женщину. Смелостью я пошла в своего отца. Я – ваша законно коронованная королева. Никогда я не поддамся никакому нажиму и не сделаю что-либо против своей воли. Я благодарю Бога, наделившего меня таким характером. Если бы волею судьбы мне вдруг пришлось покинуть Англию прямо в том, в чем стою сейчас, я бы не пропала ни в одной стране христианского мира.

Елизавета вглядывалась в лица лордов. Их она победила, чего нельзя было сказать о палате общин. У тех и сейчас еще сохранялся бунтарский дух. Речь королевы они слушали в угрюмом молчании. Неудивительно, что через пару дней парламент вновь призвал королеву удовлетворить требования, изложенные в их петициях.

Нет, с нее достаточно!

– Передайте палате общин мое спешное повеление. Больше никаких петиций. Пусть удовлетворятся моим обещанием выйти замуж.

Слова королевы взбудоражили парламент. Послышались обвинения, что королева нападает на узаконенные свободы своих подданных. Парламент по-прежнему не одобрил ее запрос на новый налог. Вскоре Елизавета с ужасом поняла: парламентариям удалось-таки загнать ее в угол. То, что начиналось с просьб выйти замуж и назвать имя преемника, быстро переросло в словесную войну прав и привилегий королевы и парламента.

– Ваше величество, я настоятельно советую вам уступить парламентариям, – говорил Сесил.

– Ну что ж, – ледяным тоном произнесла она.

Однако внутри Елизавета признавала себя побежденной. Новые поединки с парламентом могли оказаться губительными.

– Передай палате общин, что они вольны затевать дебаты о преемнике. Еще скажи, что я проявляю милость и на треть уменьшаю первоначальную сумму налога.

Палата общин ликовала. Они победили! Новый билль о налогах был принят единогласно, не дожидаясь дебатов по престолонаследию. Но когда этот билль принесли королеве на подпись, она рассердилась, увидев там обещание выйти замуж. Оно было замаскировано среди общих фраз. Схватив перо, Елизавета написала: «Не понимаю, почему мои личные дела должны служить предпосылкой к принятию этого закона. Не понимаю и другого: как у составителей закона хватило наглости вплести туда мои слова, надеясь на мою невнимательность?»

Парламент она распустила. Сообщая об этом, Елизавета сердито оглядела членов обеих палат:

– Вы решили испытывать мое терпение. Не вздумайте когда-либо проделать то же самое с терпением моего преемника. Когда-нибудь вы согласитесь, что Англия не знала более любящей и заботливой правительницы.

Во дворец она вернулась довольной.

– Я победила, – широко улыбаясь, сказала она Сесилу.

– Думаю, ваше величество ошибается. Вопрос с преемником не решен. Вопрос с вашим замужеством – тоже. Опасности не устранены, а будущее Англии вызывает опасения. Это всерьез тревожит парламентариев. И меня тоже.

Елизавета собиралась ответить колкостью, но поскольку была отнюдь не глупа, сразу поняла, что советник прав и единственное, что она сейчас могла, – это надеть маску несправедливо обиженной.

1567

Февральский день был холодным и хмурым. Небо застилала низкая облачность. Кататься верхом в такую погоду не хотелось. Елизавета приказала затопить камин, подать подогретого вина с пряностями и села за вирджинел. Роберт аккомпанировал ей на лютне. За музицированием оба не заметили вошедшего Сесила. Визит государственного секретаря был весьма некстати.

– Ваше величество, получено известие из Шотландии, – мрачным тоном возвестил Сесил.

Елизавета насторожилась.

– Дарнли мертв. Дом в Эдинбурге, где он находился, взорван и разрушен до основания.

– Боже милостивый! – воскликнул Роберт.

Елизавета потеряла дар речи. Она знала о скверных отношениях между Дарнли и Марией, а также между Дарнли и шотландскими лордами, которых он предал после убийства Риццио. Но чтобы… вот так…

– Нет никакого сомнения, это убийство, – наконец прошептала она. Потом спросила, уже громче: – Известно, кто в нем повинен?

– Известны лишь многочисленные слухи. Некоторые утверждают, что это дело рук лорда Ботуэлла.

Лорд Ботуэлл. Единственный, кого англичанам не удалось подкупить. Елизавете он казался человеком стойким и принципиальным. Неужели она ошибалась? Власть портила самых лучших. Всего лишь надежда заполучить власть неузнаваемо меняла людей. Это Елизавета видела собственными глазами.

Похоже, мысли у них с Сесилом были схожи.

– В вечер убийства Риццио Ботуэлл помог Марии и Дарнли бежать. Потом помог ей восстановить власть. Поползли слухи, что они любовники. Я это вполне допускаю. Известно также, что Дарнли лечился от сифилиса и на следующий день должен был вернуться к Марии. Якобы они помирились.

Воцарилась гнетущая тишина, быстро ставшая невыносимо гнетущей.

– Неужели ты подозреваешь, что это Мария приказала убить Дарнли? – выкрикнула Елизавета.

– Ваше величество, грех злословить, но в Шотландии об этом говорят повсюду, причем во весь голос.

– Я отказываюсь в это верить! – объявила Елизавета.

Она незамедлительно написала Марии, призывая «дорогую сестру» не забывать о королевской чести и не смотреть сквозь пальцы на распространителей сплетен. Все, кто смеет говорить о возможной причастности Марии к убийству мужа и о том, что это убийство было ей на руку, – государственные изменники. Елизавета писала, что ею движет искренняя забота, и убеждала шотландскую королеву обязательно найти убийц Дарнли, не боясь подвергнуть допросу с пристрастием даже тех, кто совсем рядом. Даже Ботуэлла – так надо было понимать ее намек.

Но Мария словно застыла. Не от горя. От непонятной медлительности. Даже когда улицы Эдинбурга запестрели оскорбительными афишами, в которых Ботуэлла называли убийцей Дарнли и любовником Марии, она не двинулась с места. Отец Дарнли приехал в Эдинбург с частным обвинением. Он открыто называл Ботуэлла убийцей своего сына. Однако шотландский лорд наводнил улицы, примыкающие к зданию суда, своими вооруженными сторонниками. Леннокс испугался показаться на процессе, а поскольку он был единственным обвинителем, Ботуэлла оправдали. Все это привело Елизавету в ужас. В знак сострадания она велела освободить из Тауэра леди Леннокс. Ну почему, почему Мария не делала ни малейших попыток найти убийц своего мужа? Елизавета уже в который раз задавала себе этот вопрос.

Каждая почта из Шотландии приносила все более скверные известия. Ботуэлл настолько распоясался, что похитил Марию и увез ее в свой данбарский замок, расположенный на пустынном берегу, в тридцати милях от Эдинбурга. Кое-кто говорил с усмешкой, что Мария туда поехала охотно. По одним слухам, Ботуэлл ее изнасиловал, по другим – она якобы готовила заговор. Очередные новости были подобны взрыву, уничтожившему дом Дарнли. Мария… вышла замуж за Ботуэлла, хотя после убийства мужа не прошло и трех месяцев. Самое невероятное – их венчание совершалось по протестантскому обряду. На этом настоял Ботуэлл.

– А ведь он остается главным подозреваемым, – выслушав новость, угрюмо заметила Елизавета. – Черт бы побрал Марию! Неужели она совсем мозгов лишилась? О чем она думает? Я выразила ей свое недовольство за отказ найти и судить убийц Дарнли и за открытое благоволение человеку, которого народная молва называет виновным. Остается предположить, что Мария просто лишилась рассудка.

Елизавета вспоминала свое поведение несколько лет назад, когда стало известно о смерти Эми Дадли. Ведь не поспешила же она выйти замуж за Роберта, которого подозревали в убийстве собственной жены. Нет, Елизавета тогда вела себя очень мудро: удалила Роберта со двора, пока с него не сняли все подозрения. Да и потом стойко отказывалась выходить за него замуж… и до сих пор отказывается. Наперекор своему счастью. Поведение Марии ставило в тупик. Этого Елизавета не понимает и никогда не поймет. Чтобы королева поспешно вышла замуж за предполагаемого убийцу ее мужа? В Эдинбурге на каждом углу кричали о виновности Ботуэлла. Неудивительно, что народ теперь жаждал крови Марии Стюарт. Ни один европейский двор не выказывал симпатии королеве Шотландии.

– Мне стыдно за нее, – с негодованием говорила Роберту Елизавета. – К тому же Ботэулл всегда ненавидел англичан и все английское. Надо искать какое-то решение, иначе мы получим угрозу у самого порога. Более скверного выбора, чем выбор Марии, невозможно и представить. С нашей точки зрения, конечно.

Точку зрения Елизаветы разделяли и шотландские лорды. Не прошло и месяца со дня этой свадьбы, как они выступили против Ботуэлла. После короткой стычки им удалось захватить Марию. Шотландскую королеву вернули в Эдинбург и там с позором провели по улицам. «Сжечь эту шлюху! Убить ее! Убить!» – кричала возмущенная толпа.

Марию поместили в замок на островке посреди озера. Там у нее случился выкидыш двойни, зачатой в результате изнасилования. В присутствии других Елизавета упорно называла это изнасилованием, поскольку не допускала мысли, чтобы особа королевской крови могла пасть так низко. Но наедине с собой думала по-другому. Особа королевской крови тоже женщина. Пока Мария оправлялась от потери крови, лорды Конгрегации заставили ее отречься от престола в пользу малолетнего сына. Вскоре он был коронован и назван Яковом Шестым. Регентом назначили графа Мори – сводного брата Марии, отличавшегося неуступчивым характером.

– На этот раз они зашли слишком далеко! – Елизавета метала громы и молнии. – Подданные не смеют сажать под арест свою королеву! Я виню Марию только в одном – в ее преступной медлительности. Но она была и остается законной королевой в глазах людей и Бога. Ее подданные приносили ей клятвы верности и послушания. Недопустимо, чтобы королеву насильно лишали власти.

Елизаветой двигало не только сострадание к Марии. Обращение с ее «дорогой сестрой» создавало очень опасный прецедент. Елизавета даже мысленно не решалась примерить такое развитие событий на себя.

Роберт и Сесил переглянулись – это происходило на заседании Тайного совета. Оба видели, как подавлена и огорчена Елизавета. Желая ее успокоить, Сесил осмелился положить ей руку на плечо.

– Мой добрый Дух, за меня можешь не бояться. Я решила добиваться освобождения Марии.

Елизавета делала все, что было в ее власти. Она отправила в Эдинбург Трокмортона, дабы постараться примирить Марию с шотландскими лордами. Она настаивала на реставрации власти Марии. Трокмортону было приказано добиваться поимки и суда над настоящими убийцами Дарнли. И все это в сжатые сроки.

Тем временем Ботуэлл сбежал за границу. А в Эдинбурге фанатичный проповедник Джон Нокс своими пламенными проповедями не давал угаснуть народной ненависти к Марии. Шотландские лорды объявили Трокмортону, что он не вправе совать нос во внутренние дела чужой страны. Он сначала настаивал, затем просил о встрече с Марией. Ему отказывали. В конце концов лорды пригрозили: если он не оставит своих настырных усилий, они казнят Марию и разорвут мирный договор с Англией.

Возмущенная Елизавета отправила Трокмортону новые указания: «Попроси их показать тебе хотя бы одно место в Священном Писании, где дозволялось бы свергать законного правителя. И пусть покажут закон, дозволяющий подданным арестовывать королеву, держать ее под стражей и судить. Сколько бы они ни искали, им ничего не найти, ибо таких законов не существует».

– Бесс, послушай меня, – пытался успокоить ее Роберт. – Я понимаю твои чувства. Но сейчас нужно действовать очень осторожно. Трокмортон пишет, что любые попытки освободить королеву Марию почти наверняка приведут к ее казни. И не забывай: эти люди – протестанты, и нам невыгодно ссориться с ними.

– Если я не вмешаюсь, ее точно казнят, – убежденно возразила Елизавета. – Союзники они нам или нет, но они предали свою королеву.

– В таком случае нам придется с ними воевать, – сказал Роберт.

Сейчас он горячо благодарил судьбу за то, что она не сделала его мужем Марии Стюарт. Тем не менее рыцарские инстинкты толкали его на защиту несчастной королевы.

– Воевать? – переспросил Сесил. – Да убережет нас Бог от войны. Нам нужно найти с ними общий язык. Как-то договориться. Протестантская Шотландия – важная предпосылка для мира в будущем.

– Я не признаю графа Мори правителем Шотландии, – уперлась Елизавета. – Я отзову Трокмортона и тем самым покажу ему, что не уважаю его власть.

– Ваше величество, это будет напрасный жест, – вздохнул Сесил. – Нравится нам или нет, но в Шотландии Мори имеет власть. Шотландцы не хотят возвращения Марии.

– Она их законная королева! – закричала Елизавета. – Мы не можем оставить ее томиться в тюрьме! Ты бы лучше подумал, как отомстить за нее и вызволить несчастную. Уильям, я не шучу. Я объявлю Шотландии войну. Предупреди Мори и остальных изменников: если они и дальше будут держать Марию под замком, если с ее головы упадет хотя бы один волос, я без колебаний нанесу им сокрушительный удар.

– Ваше вел…

– Довольно с меня твоего умиротворения! – перебила его Елизавета. – Каждый, кто с тайным злорадством наблюдает, как свергают законного правителя соседней страны, потом может с таким же злорадством наблюдать свержение правителя у себя дома!

Сесил даже отпрянул. Впервые Елизавета усомнилась в его верности. И все же он не позволил обиде взять над собой верх.

– Ваше величество, Роберт прав, – своим обычным ровным голосом сказал Сесил. – Если вы начнете угрожать шотландцам войной, они, скорее всего, осуществят свою угрозу и казнят Марию Стюарт.

Эти слова заставили Елизавету умерить пыл. Раскрасневшаяся, она снова села и закусила большой палец – безошибочный признак ее подавленности и смятения. Потом как ни в чем не бывало заговорила о делах внутри страны, давая понять, что шотландская тема пока закрыта.

После ее ухода советники сочувственно переглядывались.

– Я бы не стал слишком уж серьезно воспринимать недовольство королевы, – сказал Бэкон.

– А я и не воспринял, – вздохнул Сесил.

– При всех протестах ее величества уверен, что в душе она почти уже согласна с новой властью в Шотландии, – заметил Бэкон.

– Да. Пусть словесно она и отрицает Мори, но я не верю в серьезность ее намерений воевать с шотландцами, – согласился Сесил. – И в то же время ее поведение ломает усилия многих лет успешной дипломатии.

Роберт слушал их. Лицо его оставалось мрачным. Потом заговорил сам:

– Она не хочет, чтобы думали, будто она настроена против королевы Марии. И потом, она боится, что шотландский пример может оказаться заразительным для ее подданных. Она не забыла свои прошлогодние стычки с парламентом.

– Мне понятны страхи ее величества, – кивнул Сесил. – Пусть сейчас она заявляет, что не желает признавать регентство Мори и титул малолетнего короля Якова. Попомните мои слова: через какое-то время она это сделает. Королева понимает: у нее нет реальной власти, чтобы изменить положение дел в Шотландии.

Успокоившись, Елизавета взялась за чтение отчета герцога Сассекского, отправленного ею в Вену для наблюдения за эрцгерцогом. Отчет был составлен в хвалебных тонах. По словам наблюдателя, Карл Габсбург был высок, хорошо сложен, приветлив. Держался он с достоинством. Помимо названных качеств, герцог Сассекский сообщал, что ее потенциальный жених весьма богат, пользуется успехом у женщин и хорошо образован. Как и Елизавета, говорит на четырех языках. Словом, мужской образец для подражания. Герцог Сассекский не нашел ни одного изъяна в его внешности и характере. Вот только… эрцгерцог Карл категорически отказывался переходить в протестантскую веру.

Елизавета обратилась к своим советникам. Следует ли ей разрешить Карлу слушать мессу в полном одиночестве, чего не допускали английские законы? Эрцгерцог выражал готовность публично сопровождать ее на англиканские богослужения.

– По-моему, это прекрасное компромиссное решение, – сказал Сесил.

– Согласен, – подхватил герцог Норфолкский.

– А я против, – решительно заявил Роберт и тут же был поддержан несколькими советниками.

– Еще бы вы не были против, – усмехнулся герцог Норфолкский.

Обсуждение растянулось на недели. Елизавета радовалась новой отсрочке. Она утверждала, что никак не может принять решение. Тем временем Роберт настраивал проповедников, убеждая их выступать против подобного брака. Оставаясь с Елизаветой наедине, он был учтив и ласков, больше не позволяя себе склонять ее к какому-либо решению. Все выглядело так, будто только сама королева может решать свою брачную участь.

Стратегия Роберта принесла плоды. В конце концов Елизавета поручила герцогу Сассекскому объяснить Карлу, что королева не может идти против своих религиозных убеждений и принципов Англиканской церкви. В Англии не принято служить мессу для одного человека, даже если это принц королевской крови. Сесил и оба герцога – Норфолкский и Сассекский – ополчились на Роберта. Император был возмущен таким исходом переговоров, однако вскоре возблагодарил судьбу. Максимилиан радовался, что его младший брат не попал в когти капризной и непостоянной еретички. Не иначе как сам Господь уберег эрцгерцога Карла от этого брака.

– Ты правильно поступила, отказав ему, – сказал Елизавете Роберт. – Ты спасла Англию от религиозных противоречий, от угрозы бунтов, а то и гражданской войны. Вспомни, как яростно Томас Уайетт выступил против покойной королевы Марии, когда она решила выйти за короля Филиппа.

Елизавета даже вздрогнула. Ее тогда тоже заподозрили в причастности к мятежу и заключили в Тауэр. К счастью, доказательств против нее не было. Обдумывая свою брачную игру с эрцгерцогом, Елизавета не сомневалась, что поступила правильно. Ее подданные получили еще одно наглядное подтверждение: их королева никогда не злоупотребит их любовью и преданностью и не позволит ломать английские законы.

Она улыбнулась Робину. С недавних пор в их отношениях произошла почти незаметная перемена. Елизавета видела в нем не столько любовника, сколько друга и помощника. Доброта почти неуловимо заменила собой страсть. Елизавета знала: Роберт до сих пор мечтал жениться на ней, но сейчас он куда реалистичнее смотрел на свои шансы, чем прежде. Она продолжала его любить. Роберт был для нее целым миром и, наверное, таковым и останется, но она радовалась, что он больше не донимает ее нескончаемыми просьбами отдаться ему. Он давно уже не заводил разговоров о ее страхах перед браком и замужней жизнью. Похоже, Роберт смирился с фактом, что эти страхи она не преодолеет никогда.

Впрочем, иногда Елизавета вспоминала их страстные ночи и едва сдерживала слезы. То время ушло навсегда. А что пришло взамен? Ощущение, пришедшее взамен, она старательно гнала от себя, но порой оно угрожало накрыть ее с головой. Ужасное ощущение потери.

1570

Сесил был заметно напряжен. Минувший год оказался для правления Елизаветы тяжелым и опасным. Беды начались, когда католики, жившие в северных графствах и сорок лет упорно противившиеся религиозным реформам, подняли мятеж против ее протестантской власти. Мятеж удалось подавить только благодаря беспощадным действиям генералов. А потом – как гром среди ясного неба – предательство герцога Норфолкского, примкнувшего к графам-католикам. Он сделал это не из пробудившейся любви к католицизму. Норфолком двигало желание вытолкнуть Сесила и Лестера из Тайного совета.

Король Филипп, воспользовавшись моментом, стал угрожать Англии войной. Потом и папа Пий V, возмущенный казнями мятежников, опубликовал буллу, отлучающую Елизавету от церкви. Елизавета сама пришла в ярость, узнав, что Пий… освободил английских католиков – ее подданных! – от обязанности повиноваться ей. Более того, он заявил, что убийство королевы-еретички не будет считаться грехом.

– Это не что иное, как подстрекательство здешних католиков к Крестовому походу против вашего величества, – заявил Сесил. – Пожалуй, сейчас это самая серьезная наша угроза.

Елизавета сидела с каменным лицом. Если она и раньше не чувствовала себя в полной безопасности, то сейчас подобное ощущение выросло многократно. Ей уже начинало казаться, что мирные дни никогда не наступят.

Не способствовало миру и то, что Мария Стюарт стала теперь английской узницей. Два года назад она бежала из Шотландии в чем была. Мария явилась в Англию за поддержкой, надеясь, что дорогая старшая сестра даст ей армию для войны с шотландскими бунтарями.

– Что мне с ней делать? – спросила тогда Елизавета, созвав Тайный совет.

– Ваше величество не собирается удовлетворять просьбу Марии? – осторожно спросил Сесил.

– Уильям, я не дура! – огрызнулась Елизавета. – Мария без конца заявляла о своих притязаниях на мою корону. Это главная мечта ее жизни, с которой она, насколько могу судить, не рассталась до сих пор. По-моему, Мария никогда не прекратит добиваться признания ее моей преемницей. Неужели вы думали, что я сама дам ей армию? Не ровен час, она позабудет про шотландских мятежников и попытается сбросить меня с трона.

– Мудрое решение, – поспешил поддержать королеву Сесил. – Но нам нужно решать, как быть с Марией.

– Как бы с ней ни поступили, она все равно останется для меня головной болью, – призналась Елизавета. – Она была замешана в отвратительных скандалах. Шотландские лорды считают ее прелюбодейкой и убийцей. Эти обвинения так с нее и не сняты. Неужели вы думаете, что я, королева-девственница, приму такую особу у себя при дворе? Я должна заботиться о сохранении своей репутации. Ее и на пушечный выстрел нельзя подпускать к тем местам, где бываю я.

– Отправьте ее назад в Шотландию, – предложил герцог Сассекский.

– Но она законная королева, вероломно свергнутая своими подданными и помещенная ими под арест, – напомнила Елизавета. – Обвинения в убийстве с нее до сих пор не сняты, однако нет и доказательств ее причастности к убийству Дарнли. Конечно же, Мария оказалась совершенной дурой, выйдя за Дарнли и перессорившись с шотландской знатью. Мало того, она спуталась с Ботуэллом. А потом, без гроша в кармане, является в Англию и ждет, что сестра даст ей армию.

– Ваше величество предлагали держать Марию где-то на севере, вблизи наших границ с Шотландией. Но тогда она окажется в самом сердце земель, населенных католическими мятежниками, – предостерег Сесил. – Это может иметь весьма опасные последствия.

– Я же сказала, Уильям: куда ее ни помести, от нее везде нам только хлопоты, – вздохнула Елизавета. – Поэтому я не решаюсь оставлять ее на свободе.

Что ж, Елизавета сделала все, что могла. Она поместила Марию Стюарт в один из северных замков, имевший крепкие стены и надежную охрану. Там Мария должна была оставаться, пока не рассмотрят ее дело. Тюремщиком «дорогой сестры» Елизавета назначила верного сэра Фрэнсиса Ноллиса. Для семьи Ноллис это стало трагедией. Елизавета не хотела отпускать от себя Кейт, поскольку очень любила свою сводную сестру. Фрэнсис тосковал без жены, снова и снова прося разрешения навестить Кейт или позволить ей приехать к нему. Эти просьбы превратились в настоящие мольбы, когда заболела Кейт. Потом она умерла – на руках у королевы, но вдали от мужа. Елизавета корила себя за эгоизм. Только сейчас она поняла, что не имела права разлучать любящих супругов. Чувство вины за смерть Кейт и горе утраты будут сопровождать ее всегда. Чтобы хоть частично искупить эту вину, Елизавета устроила Кейт пышные и дорогие похороны в Вестминстерском аббатстве.

Незадолго до этой трагедии в руки шотландских лордов попали письма, по словам Сесила «очень кстати найденные в шкатулке одного из слуг Ботуэлла». Эти письма Мария писала Ботуэллу в недели, предшествующие гибели Дарнли.

Елизавета читала копии писем. Они содержали шокирующие, полные грязи доказательства прелюбодеяний Марии Стюарт. Там же нашлись и доказательства ее причастности к убийству Дарнли. После этого у Елизаветы исчезли последние остатки симпатии к Марии. Как только содержание писем стало известно советникам королевы и судейским чинам, судьба Марии Стюарт была решена. И вновь Елизавета оказалась в трудном положении. Бульшая часть ее подданных ненавидели и боялись Марию. Шотландские лорды не желали ее возвращения в Шотландию, а Елизавета не могла оставить опасного человека на свободе. В том, что Мария продолжала мечтать об английской короне, Елизавета теперь не сомневалась.

Трибунал, собравшийся в Йорке для рассмотрения дела Марии Стюарт, имел четкие указания. Он не нашел за Марией никакой вины. Шотландские лорды, явившиеся на слушания вместе с пресловутой шкатулкой писем, отправились восвояси. Мария, к их великой радости, осталась в Англии. Естественно, посыпались протесты со стороны короля Филиппа и других католических правителей. Все они мечтали бы видеть Марию Стюарт на английском троне, потому что не сомневались: она вернет Англию в лоно Католической церкви. Все это давало Елизавете дополнительные основания, чтобы не выпускать Марию на свободу.

Королевство сотрясали бунты, вспыхивавшие в разных уголках Англии. Суровая действительность развеяла последние надежды Елизаветы на спокойное правление. Ее тревоги сменялись нарастающими страхами. Королева все отчетливее сознавала свою беззащитность перед внешними и внутренними врагами. Английские католики могли в любое время поднять мятеж и выступить против нее. Особенно сейчас, когда в Англии находилась католическая претендентка на трон. Какая горькая ирония! Елизавета столько раз клялась не лезть людям в душу, а теперь была вынуждена задаваться вопросом, не являются ли все английские католики потенциальными изменниками. Появились слухи, будто герцог Норфолкский – пэр-католик, пользовавшийся большим влиянием, – собирался жениться на Марии Стюарт. Спрашивается, зачем? После того бунта Елизавета заключила герцога в Тауэр, затем освободила, уступив настоятельным просьбам Сесила и Роберта. Оба считали Норфолка не столько изменником, сколько глупцом. Герцог приходился ей дальним родственником. Он покаялся, называя случившееся «временным помрачением сознания». Но сейчас, после отлучения ее от церкви, Елизавета сожалела, что не оставила Норфолка под арестом.

Сесил готовился к очередному разговору с королевой, зная, что тот будет тяжелым. Говорить с ней становилось все труднее. Даже ее постукивание веером по краю стола, за которым собрались члены Тайного совета, не предвещало ничего хорошего.

Самой королеве сейчас было очень тяжело. Отсюда и напряжение, и выплески гнева. Сесил заметил, что Елизавета немного постарела. Ей было уже тридцать семь лет. Годы забот и ответственности не прошли бесследно. Как правило, появляясь при дворе или на публике, Елизавета очень заботилась о своей внешности. Желая продлить ощущение молодости и привлекательности, она применяла разные «снадобья красоты»: все эти пудры, румяна и помады. Сегодня она надела свое старое черное платье, в котором последние три дня появлялась на заседаниях совета. Оно ей шло. Сесил обращал мало внимания на внешнюю красоту, однако знал: Елизавете очень важно, чтобы мужчины видели ее вечно молодой и считали воплощением красоты.

Сесила больше заботило, что детородные годы королевы стремительно уходили. Мысленно он вновь «препоясал чресла», готовясь выдержать еще одно словесное сражение на предмет ее замужества.

– Что ты думаешь обо всем этом, Уильям? – резко спросила Елизавета.

Сесил вздохнул:

– Все недавние заговоры, а также бунт на севере страны явились тяжкими испытаниями для каждого из нас. Они показали пугающую уязвимость нашего королевства. Но опасностей было бы меньше, если бы у вашего величества был муж и сыновья-наследники. – Воодушевленный таким началом, Сесил продолжал: – Не имея наследника, вы остаетесь одна. Вы подвергаетесь риску со стороны изменников, иноземных захватчиков и наемных убийц. Если вы вдруг умрете бездетной, ничто не помешает Марии Стюарт заявить свои права на английский трон. Тогда все, что вы так усердно строили, будет разрушено.

Раньше Елизавета непременно срезала бы его сердитым взглядом и не менее сердитыми словами, однако тревожные события последних месяцев заставили ее по-иному отнестись к тому, что раньше она столь решительно отвергала.

– Ты говоришь правду, мой Дух, – после некоторого молчания сказала она. – Согласна, этот вопрос действительно серьезный. Мне необходимо выйти замуж. Рождение протестантского наследника… я в первую очередь говорю о сыне… положило бы конец притязаниям Марии.

Сесил, Роберт и все остальные в изумлении посмотрели на нее. Она больше не противилась браку? Не изобретала уловки, оттягивающие время? Похоже, королева и впрямь волнуется за будущее своей власти!

– Рад, что ваше величество наконец-то приняли такое решение, – сказал Роберт.

Головы собравшихся повернулись к нему.

– Да, – ответила Елизавета, сердито поглядев на него, – хотя мне и сейчас претит мысль о браке… И кто на этот раз? – спросила она, поворачиваясь к Сесилу.

Роберт едва сдерживал злость. Нет, королева верна себе. Она вновь играла с ним и со всеми остальными.

– Может, возобновить переговоры с эрцгерцогом? – предложил герцог Сассекский.

– Несложно отправить туда нашего посланника, но нынешний император недвусмысленно дал понять, что более не заинтересован в этом браке, – покачал головой Сесил. – Его младший брат утомлен неопределенностью.

– И потому обхаживает какую-то пухленькую баварскую принцессу, – язвительно усмехнулась Елизавета. – Вот и вся его преданность мне!

– Карл одиннадцать лет дожидался твоего ответа, – напомнил ей Роберт. – Я понимаю его чувства.

Взгляд Елизаветы был похож на арбалетную стрелу.

– Мы получили новое предложение из Франции, – объявил Сесил. – Король Карл предложил взамен себя своего брата Генриха, герцога Анжуйского. Этот брак представляется королю краеугольным камнем нового союза Англии и Франции против Испании. Ваше величество, сейчас нам необходима дружба с Францией. Нельзя забывать о поддержке Испанией бунта наших католиков.

– Можешь не напоминать. Сама слишком хорошо помню, – раздраженно бросила Елизавета. – Сколько лет герцогу Анжуйскому?

– Девятнадцать, ваше величество, – не моргнув глазом ответил Сесил.

Роберт изо всех сил подавлял смех.

– В таком случае я слишком стара для него.

– Ничуть, – успокоил ее Сесил. – Красота вашего величества не увядает. Мужчинам трудно устоять против ее чар. Вы наделены даром вечной молодости.

Забыв про свою раздражительность, Елизавета улыбнулась. Подобные комплименты, даже из уст сурового Сесила, были для нее живительными глотками.

– Значит, мне стоит отправить во Францию сэра Фрэнсиса Уолсингема и поручить ему переговоры?

Уолсингем – протеже Елизаветы, умница и человек недюжинных способностей – строго придерживался протестантских взглядов. Всем этим он снискал уважение королевы, оказавшись ее неоценимым помощником. Королеве было легко с Уолсингемом, во многом похожим на нее складом ума и образованностью. К тому же сэр Фрэнсис был искренне ей предан. За его пристрастие к черной одежде и смуглое лицо Елизавета в шутку называла его «мой Мур». Уолсингем отвечал за шпионскую сеть, размещенную Сесилом в Англии и за ее пределами. Он ненавидел католиков, испанцев и питал особую неприязнь к Марии Стюарт. Одним этим он заслуживал полного доверия Елизаветы.

Уолсингем незамедлительно отправился в Париж. Согласно данным указаниям, он должен был говорить, что Елизавета благосклонно относится к браку с герцогом Анжуйским, но ни в коем случае не собирается менять свою религию и рассчитывает на уважение любым ее мужем английских законов.

Через несколько недель сэр Фрэнсис вернулся. Судя по его мрачному лицу, переговоры не увенчались успехом.

– Ваше величество, герцога окружают священники, – морщась, начал Уолсингем. – Он и слышать не желает ни о какой смене религии. Но это не единственная причина, заставляющая меня отговаривать вас от этого брака.

Сэр Фрэнсис откашлялся. Будучи человеком строгих взглядов, он очень не любил затрагивать подобные темы.

– Я бы не назвал герцога… нормальным человеком. Как и все Валуа, он склонен к распутству. Невзирая на достаточно юный возраст, он известен своими амурными похождениями. Добавлю, что герцог не брезгует и мужчинами. Он безмерно потакает своему сладострастию. От него не то что пахнет – разит духами. Если бы вы видели его наряды, обилие драгоценных камней и колец… Деликатность не позволяет мне сказать большего.

– Ты и так сказал достаточно, мой Мур.

Елизавета решила, что ей не нужен муж, склонный к тщеславию. Вдруг он потом увидит в ней соперницу своей власти. Что же до распутства…

– Но если вы откажете герцогу, как сложатся наши отношения с французами? – спросил обеспокоенный Сесил.

– Не волнуйся, мой Дух, я это улажу, – пообещала улыбающаяся Елизавета.

Она вызвала французского посла Фенелона. Нарядившись в платье девственной белизны, королева умело поигрывала веером, стараясь выглядеть застенчивой и недоступной.

– Мсье, я очень рада вас видеть, – сказала она, не лукавя, поскольку ей нравился галантный Фенелон. – Я желала бы поговорить с вами о браке.

– С величайшим удовольствием, ваше величество, – поклонился Фенелон.

Естественно, он знал о поездке Уолсингема. Неужели удача сама шла ему в руки? А ведь до него здесь с аналогичной миссией перебывало столько посланников, и все их ухищрения оканчивались неудачей.

– Вы даже не представляете, как я сожалею, что столько лет остаюсь незамужней, – заявила королева.

Роберт, стоящий поблизости, затаил дыхание.

– Ваше величество, я мог бы вам в этом помочь, – поспешил заверить Елизавету Фенелон. – Я посчитал бы для себя большой честью, если бы мне удалось устроить брак вашего величества и герцога Анжуйского.

– Да, но я слишком стара для такого союза, – с грустью произнесла Елизавета. – Хотя никогда прежде я не получала столь лестного предложения. Герцог значительно моложе меня.

– Тем лучше для тебя! – пошутил Роберт.

Она засмеялась, но уловила в его тоне оттенки недовольства. Как и она, Роберт отнюдь не становился моложе.

В конце аудиенции Фенелон заверил королеву, что ее рука будет для герцога Анжуйского величайшей наградой, о которой можно только мечтать. Посол пообещал всячески содействовать успеху переговоров.

– Союз с Францией – дело почти решенное, – шепнула она Роберту, когда за церемонно кланяющимся Фенелоном закрылась дверь. – Делай вид, что поддерживаешь это сватовство.

– Можешь на меня рассчитывать, – сказал Роберт, обрекая себя на новый круг брачной игры.

Недавние угрозы со стороны иноземцев в лице Марии Стюарт, испанцев и папы римского заставили всех добропорядочных англичан еще больше гордиться их королевой и выражать еще бульшую готовность ее защищать. Они знали, как она любит своих подданных, как заботится о них. Многие не задумываясь отдали бы за королеву свою жизнь. Этот всплеск патриотизма породил новый праздник – день восшествия Елизаветы на престол. Воздух гудел он звона колоколов, во всех церквях славили имя королевы, спасшей Англию от папства. В Уйатхолле устроили пышные празднества с рыцарским турниром. Елизавета в своем наряде была похожа на сверкающее солнце Альбиона и Астрею – девственную богиню справедливости.

– Мы должны сделать этот день ежегодным праздником! – заявил Роберт, охваченный патриотическим подъемом.

Пусть враги Англии увидят, как крепко англичане любят свою королеву!

– Как желает мой народ, так и будет, – скромно ответила Елизавета.

Она слышала, что день ее восшествия уже называют золотым днем, и ее сердце впервые за долгие месяцы пело от радости. Душа же наполнилась решимостью и дальше оставаться супругой Англии, а не выходить замуж. Зачем ей собственные дети, когда она уже и так является матерью своего народа?

1571

Елизавета сама застегивала эту мантию на груди Сесила. Зримое свидетельство его нового титула. Сердце королевы трепетало от гордости и благодарности. Отныне Уильям Сесил становился бароном Бёрли. Это была награда за его многолетнее преданное служение ей и Англии. Елизавета не уставала повторять, что немногие правители могут похвастаться такими советниками, как Сесил. Воистину Бог наградил ее потрясающей когортой советников. Сесил, Лестер, граф Сассекский, Уолсингем. Сейчас у нее не было людей ближе, чем они, в особенности после смерти Трокмортона. Ее верный Бэкон заметно постарел и сильно сдал. И пусть ее советники не всегда сходились во мнениях, их роднило одно качество – преданность ей, их королеве.

Новоиспеченный барон Бёрли и граф Сассекский были за ее брак с герцогом Анжуйским. Лестер, естественно, против, хотя и он понимал потребность Англии в сильном союзнике. Многие думали, что он до сих пор надеется жениться на Елизавете. Роберт знал об этих настроениях, однако в действительности вероятность его брака с королевой уменьшалась с каждым днем. Если они и поженятся, их отношения будут почти такими же, как у брата с сестрой. Молодость прошла, а с ней прошла и бурная, неукротимая страсть друг к другу. Костер их любви почти догорел, хотя Роберт и сейчас надеялся, что еще можно раздуть угли.

В один из холодных февральских вечеров они с Елизаветой сидели у камина. Одна нога королевы была забинтована и покоилась на скамеечке. Только сейчас язва, донимавшая Елизавету, начала рубцеваться.

– Чтобы заручиться дружбой короля Карла, тебе совсем не обязательно выходить за герцога Анжуйского, – сказал Роберт.

– Однако я более склонна к этому браку, чем когда-либо, – ответила Елизавета. – Я отправляю посланника в Париж. Он передаст королю Карлу, что я готова принять это предложение и внимательно рассмотреть. Но, Глаза мои, это нужно держать в секрете.

«А потом ты найдешь новую причину, чтобы отказать и юнцу-герцогу», – подумал Роберт.

Он сочувствовал Уолсингему, которому нынче приходилось обретаться при французском дворе и поддерживать переговоры на плаву. А решения королевы менялись по нескольку раз на дню.

– Бесс, а меня ты больше не рассматриваешь в числе претендентов? – не выдержал Роберт, беря ее за руку.

Елизавета наградила его теплой, почти страстной улыбкой:

– Робин, за упорство ты достоин лаврового венка, но в данный момент – нет, не рассматриваю. Все должны видеть мое искреннее желание выйти за герцога Анжуйского.

Сказанное ничуть не мешало ей в открытую флиртовать с этим мерзким Хенеджем, а также с Кристофером Хаттоном – новичком при дворе. Судя по слухам, последнего королева зачислила в штат придворных после бала-маскарада, где он восхитил ее внешностью и удачно выбранной ролью. Хаттон действительно был по-мужски красив. Во время рыцарских турниров он завораживал своим обликом не только королеву. Сейчас он танцевал с Елизаветой!

Роберт с завистью смотрел, как его Бесс кружится и подпрыгивает в танце с Хаттоном. Ее не волновало, что на них смотрит весь двор. Елизавета по-прежнему оставалась стройной, гибкой и подвижной. Излечившись от язвы, она, соскучившись по движениям, самозабвенно танцевала. Роберт за эти годы несколько растолстел и уже не мог танцевать с прежним изяществом. Ревность его еще больше возросла, когда он услышал, что Елизавета называет Хаттона «мои Веки». Значит, ей мало Глаз и понадобились еще и Веки! Роберту больше нравилось, когда королева называла этого стряпчего своим Барашком, отводя себе роль пастушки. Еще лучше, если бы она вообще никак его не называла. Сам Роберт мысленно называл Хаттона не иначе как «он». Хотя с удовольствием подобрал бы стряпчему не одно «достойное» имя!

Хаттон забрасывал королеву комплиментами и подарками. В его темных живых глазах угадывалась настоящая любовь к ней. Он писал Елизавете цветистые любовные послания, утверждая, что все его мысли – только о ней. Не видеть ее для него было равносильно адским терзаниям. Он умолял королеву полюбить его. Елизавета окунулась в свою стихию.

– Ты посмотри, как он танцует жигу! – восторженно восклицала она, предлагая и Роберту насладиться прекрасным зрелищем.

Зная, что на него смотрят, Хаттон подпрыгивал чуть ли не к потолку, успевая галантно раскланиваться в танце с хорошенькими придворными дамами. Елизавета с удовлетворением заметила, что дамы его не интересовали. Только она. Ей это льстило.

– Я могу прислать сюда учителя танцев. Тот умеет прыгать еще выше, – ответил Роберт, не в силах удержаться от колкости.

– Да будет тебе! – фыркнула Елизавета. – Не хочу я видеть никаких учителей танцев. Там просто ремесло. А здесь…

Она не договорила, продолжая поедать глазами мускулистую фигуру Хаттона.

– Я намерена выйти замуж за герцога Анжуйского, – объявила своим советникам Елизавета.

– Вы учли все обстоятельства? – спросил Бёрли.

– Все, мой дорогой Дух, – твердо ответила Елизавета.

Роберт презрительно хмыкнул, но она не обратила на это внимания.

– Бессильная злоба римского папы растает как дым, – с нескрываемым облегчением сказал Бёрли.

– А не слишком ли молод этот французский герцог, чтобы вашему величеству выходить за него? – ляпнул один из советников.

Елизавета даже побагровела от гнева.

– Как вы смеете говорить с вашей королевой в таком тоне? – вспыхнул Роберт. – Герцог не может быть слишком молодым для той, чья молодость непреходяща.

– Впредь держи свои глупые суждения при себе, – отчитала Елизавета незадачливого советника.

Тот, запинаясь, начал бормотать извинения. Все его надежды на блистательную карьеру при дворе были срезаны под корень одной фразой.

– Как думаете, на сей раз она действительно выйдет замуж? – спросил граф Сассекский, когда Елизавета удалилась.

– Кто знает? – пожал плечами Бёрли. – Во всяком случае, пока идут переговоры, мы можем не опасаться угроз со стороны Франции. Нам сейчас это только на руку.

Вскоре приехал посланник Екатерины Медичи с портретом ее сына, официальным предложением и длинным списком требований, ни на одно из которых Елизавета не была готова согласиться. Она смотрела на портрет темноволосого молодого человека с тяжелой челюстью и сережкой в ухе, примостившейся на его белом жабо. Если убрать усы – вылитая Екатерина Медичи! Этот портрет был бы способен отпугнуть даже самую решительную невесту. Елизавете захотелось сразу же прекратить игру, однако интересы государственной политики диктовали другое. Придется играть до тех пор, пока это служит ее интересам.

Герцог Анжуйский тоже не горел желанием на ней жениться. Елизавете донесли, что герцог во всеуслышание заявлял, что не женится на старухе с больной ногой. В Париже это вызвало бурю негодования, Екатерина Медичи поспешила отправить длинное письмо, в котором извинялась за непростительно грубые слова сына. Елизавета нарочно приглашала Фенелона на все балы и танцевала перед ним, показывая силу и резвость своих ног.

– Надеюсь, герцогу Анжуйскому не придется жаловаться, что его женили на хромой невесте, – игривым тоном говорила она французскому послу.

Естественно, всерьез ни о каком браке с этим распутным мальчишкой она и не думала. Однако его грубые слова почему-то ее задели.

– Меня тревожит наша разница в возрасте, – призналась она леди Кобэм, с которой сблизилась пару лет назад, после смерти Кейт Ноллис.

– В таком случае, ваше величество, не торопитесь со свадьбой, – посоветовала фрейлина. – Эта большая разница в возрасте тревожит и меня.

– Чепуха! – тут же воскликнула уязвленная Елизавета. – Герцог младше меня всего на каких-то десять лет!

Леди Кобэм быстро сообразила, что у королевы своя арифметика. Если королева считает, что герцог младше ее только на десять лет, фрейлине лучше не напоминать ей об истинной разнице в возрасте.

Елизавету злило, что герцог Анжуйский позволяет себе публично заявлять о своем нежелании на ней жениться. Это ее просто убивало. Разве она не являлась самой завидной невестой Европы? «Лучшей невестой прихода», как изящно высказался Уолсингем. Да ее руки добивались куда более достойные кандидаты, нежели это распутный герцог! Оскорбительно, когда какой-то хлыщ не горит желанием составить выгодную партию, саму идущую к нему в руки. Что ж, она недвусмысленно даст понять и герцогу, и его мамаше: всему есть предел. За оскорбительное поведение надо платить.

– Этот брачный контракт оставляет желать много лучшего, – объявила Елизавета, отодвигая от себя пергамент. – Уильям, можешь передать французам: плата за мое замужество – возвращение Кале.

– Они никогда на это не согласятся! – возразил Бёрли.

Елизавета будто не слышала его слов.

– И еще передай им: моя совесть противится тому, чтобы позволить герцогу слушать мессу в одиночку. Не понимаю, почему он не может слушать англиканскую мессу.

– Все разговоры о религиозной стойкости герцога не более чем уловка, – сказал Роберт. («Ты-то зачем влез?» – тоскливо подумала Елизавета.) – Набивает себе цену, чтобы получить от нас побольше уступок. Ваше величество правильно делает, что занимает твердую позицию.

– Наверное, вы говорите так, поскольку сами не утратили надежд жениться на королеве, – шепнул ему на ухо Бёрли.

– Не угадали, барон, – шепотом ответил Роберт.

На самом деле Роберт тайком посоветовал французам проявлять твердость относительно мессы, убеждая их, что в конце концов Елизавета сдастся. Сейчас он был уже не настолько в этом уверен. Зато ему, да и не только ему, становилось все яснее намерение Елизаветы использовать испытанные способы, дабы тянуть время и заводить переговоры в тупик. Роберт не сомневался: замуж за герцога Анжуйского она никогда не выйдет. Тем лучше. Только им здесь не хватало этого распутного сопляка! Страшно подумать: какой-то извращенец смог бы на законных основаниях ложиться с Елизаветой в постель и делать с ней то, о чем он сам безуспешно мечтал долгие годы. Эта мысль приводила Роберта в бешенство.

В Лондон приехал еще один французский посланник и отбыл несолоно хлебавши. Переговоры о браке зашли в тупик, а затем и вовсе рассыпались в прах.

Бёрли пришел в покои Елизаветы. Глядя на его страдальческое лицо, можно было подумать, что у него умер кто-то из близких.

– Ваше величество, насколько я понимаю, вы более не имеете никакого желания продолжать переговоры о браке с герцогом Анжуйским. – Сесил едва сдерживал отчаяние. – В таком случае я поручу Тайному совету разработать другие способы защиты вашего величества от внешних и внутренних угроз. Одному Богу известно, что проявится раньше.

Елизавета не пыталась его разуверить.

– Обстоятельства изменились, – только и сказала она.

Бёрли ушел, чтобы в компании Лестера и Уолсингема обсудить создавшееся положение.

– Мы с самого начала должны были предвидеть такой исход, – заметил Роберт. – Сердце ее величества вообще не расположено к браку. Мы добросовестно помогали ей, но королева на каждом шагу создавала свои обычные трудности.

Естественно, Роберт умолчал про свое участие в создании трудностей, а его собеседники, к счастью, ничего не подозревали.

– Не бойтесь, – успокоил он Бёрли и Уолсингема. – У нас с французами налажено неплохое взаимопонимание. Не исключено, что мы и без брака нашей королевы заключим с ними союз.

Лицо Елизаветы было белым от ярости. Герцог Норфолкский, которого она по доброте душевной освободила и простила… плел заговор! Он вознамерился жениться на Марии Стюарт и вместе с ней править Англией, предварительно свергнув Елизавету. Однако письма герцога перехватывались. Возможно, он и был опасным заговорщиком, но действовал на редкость неумело. Больше всего по Елизавете ударило его предательство. Она была для него не только королевой, но и родственницей.

Бумаги, которые Елизавета сейчас держала в руках, неопровержимо доказывали вину герцога.

– Выписывайте ордер на его арест, – ледяным тоном распорядилась она, и через несколько часов герцог Норфолкский уже был помещен в Тауэр.

– Имей народ власть, они бы его освободили, – хмуро произнес Бёрли. – В народе его любят. Когда его схватили, весть об аресте мигом разлетелась по Лондону. Возле Тауэра собрались толпы. Все кричали о его невиновности.

– Что-то они запоют, когда узнают правду! – возмущенно ответила Елизавета.

– Ваше величество правы. Их прозрение будет горьким. Норфолк уже признал ряд обвинений, однако он категорически отрицает, что задумывал расправу над вашим величеством. Говорить он может что угодно, но у нас достаточно доказательств, чтобы отправить его и Марию Стюарт на плаху.

Елизавета мешкала. На ее лицо сейчас было лучше не смотреть.

– Норфолк глуп, – наконец сказала она. – Его втянули в заговор, пользуясь его дурацкой приверженностью к Марии. («Черт бы побрал эту безмозглую, завистливую тварь!») Но должна ли я отправить его на смерть? Мне не хватает духу решиться на это. Родственник все-таки.

– Ваше величество, то, что совершил герцог, называется государственной изменой. Самое отвратительное из всех преступлений. Он был готов посягнуть на вашу священную особу. Думал ли он о родственных узах, плетя вместе с Марией этот заговор? Сомневаюсь.

– Бесс, проявить сейчас слабость – значит поощрить других, в чьих головах тоже бродят изменнические мысли, – поддержал Роберт.

– Я должна все внимательно обдумать и взвесить. Дело осложняется еще и тем, что Мария не моя подданная и тоже священная особа. Какой бы вероломной она ни была, я не могу обойтись с ней, как с обычной заговорщицей.

– Ваше величество! – взвился Сесил. – У нас есть доказательства. Мария не остановится ни перед чем ради своей свободы и английской короны.

– Казнить ее, во-первых, незаконно, а во-вторых, опасно, – упиралась Елизавета, от волнения не зная, куда деть свои руки. – Это создало бы крайне нежелательный прецедент.

Вот загвоздка! Мария оказывалась неприкасаемой, что делало ее вдвойне опасной.

«И мне ведь никак от нее не избавиться», – в ужасе думала Елизавета.

– Отныне держать Марию под неусыпным надзором. Бёрли, позаботься о публикации «Писем из шкатулки». Пусть мир узнает, каково нутро у этой католической овечки. Мы не должны допустить повторения сходок у стен Тауэра. Только еще не хватает, чтобы народ чествовал изменников и попирал мое правосудие.

– Самым действенным шагом против Марии было бы признание вашим величеством ее сына законным королем Шотландии, – предложил Бёрли.

– И это мы тоже сделаем! – пообещала Елизавета.

Раскрытие заговора всколыхнуло Елизавету. Никогда еще она с такой остротой не ощущала уязвимость своей власти.

– Нам абсолютно необходим прочный союз с Францией, – объявила она Тайному совету. – Мы скрепим его моим браком. Дух мой, выясни, можем ли мы возобновить переговоры. Пусть во Франции узнают, что я позволю герцогу Анжуйскому единолично слушать мессу.

Однако Уолсингем вовремя прислал предостережение: ни в коем случае не поднимать вопрос о браке с герцогом Анжуйским! Герцог полностью отказался от мыслей о браке с Елизаветой. Нынче его мысли направлены на то, чтобы стать королем Польши. Если ее величество будет настаивать, ее ждет унизительный публичный отказ.

Ее величество не настаивала. Тем же утром, глядясь в зеркало, она заметила в своих поредевших волосах первые седые нити. Потом увидела, что под глазами добавилось морщин. Ей было тридцать восемь. И до Елизаветы вдруг начало доходить, что она выглядит на свой возраст.

Через самых надежных фрейлин королева заказала себе парик с рыжими локонами, совпадавшими по цвету с ее волосами. А вскоре еще длинную накладную косу, хитроумно крепившуюся к затылку. Не прошло и недели, как большинство придворных дам обзавелись такими же косами. Желая придать коже лица белизну и гладкость, Елизавета теперь накладывала особую смесь из растолченной в порошок яичной скорлупы, буры и квасцов. Когда художник Николас Хиллиард взялся писать ее портрет, королева настояла, что позировать ему будет на открытом воздухе, где нет теней. Там ее лицо получится лучистым и неподвластным времени. Она сознавала, насколько ей важно сохранять маску молодости. Если придворные, министры и, хуже того, иноземные принцы заметят признаки старения, все перспективы ее замужества рухнут.

Но Роберт замечал перемены в ее облике. Он ничего не говорил вслух, однако это повергало его в меланхолию. Молодость Елизаветы и его собственная уходила. Но, как бы она ни выглядела, он будет ее любить. Такую, какая есть. Просто настало время, когда поверхностная красота сменялась красотой внутренней.

В парике, с лицом неестественной белизны, Елизавета предстала перед Тайным советом, где ей сообщили, что герцог Анжуйский полностью утратил интерес к ней и к Англии.

Выслушав доклад, Елизавета презрительно фыркнула.

– Поскольку мои попытки найти мужа натыкаются на отказы и унижения, надеюсь, теперь вы понимаете, почему я предпочитаю оставаться незамужней.

Но французы предприняли новый ход. Через два дня Екатерина Медичи, не меньше Елизаветы заинтересованная в союзе их стран, предложила в женихи своего самого младшего сына Франциска, герцога Алансонского.

– Он отличается большей терпимостью в религиозных вопросах! – сообщил обрадованный Бёрли. Чувствовалось, государственный секретарь снова воспылал надеждой. – Этот брак в десять тысяч раз лучше прежнего. Герцог Алансонский дружественно относится к французским протестантам. Он гораздо покладистее своего брата. И куда умереннее. Во всем.

– Его шансы стать французским королем близки к нулю, поэтому он смог бы обосноваться в Англии, – подхватил граф Сассекский.

– И от него можно получить более здоровое потомство, – заметил Лестер.

От его слов Елизавету передернуло:

– Но ему всего семнадцать! И говорят, рост даже не юноши, а ребенка. А еще его кожа сильно обезображена оспой.

Глаза Елизаветы и Роберта встретились. Он сразу вспомнил про свою несчастную сестру Мэри. Наверное, упоминание об оспе было ответом на его слова о детях.

– Королева Катерина пишет, что у него густая борода и потому самые крупные шрамы не видны, – заверил Елизавету Бёрли. – Еще пишет, что он весьма подвижен и обладает завидной мужской прытью.

– Бог ему в помощь, – скорчив гримасу, произнес Роберт.

Елизавета от злости хватила кулаком по столу.

– Не смей говорить такие слова! – рявкнула она.

– Прошу прощения, ваше величество, – улыбнулся Роберт, кланяясь ей в пояс. – Это была всего лишь шутка.

– И очень глупая! Увы, любезные лорды, герцог Алансон слишком молод и мал ростом.

– Ваше величество, он одного роста с вами, – возразил Бёрли.

– Лучше скажи, одного роста с твоим внуком! – парировала Елизавета.

Сесил невольно улыбнулся. Его внуку было всего пять лет.

– При рождении герцога назвали Геркулесом. Но имя настолько не соответствовало его облику, что во избежание насмешек он, достигнув возраста конфирмации, стал Франциском.

Все засмеялись.

– И тем не менее, ваше величество, – невозмутимо продолжал Бёрли, – Уолсингем настойчиво просит нас продолжать переговоры о браке. Такую возможность нельзя упускать. Герцог Алансонский может стать прекрасным мужем для вашего величества.

Роберт наградил его сердитым взглядом.

1572

На Новый год Роберт сделал Елизавете диковинный подарок – часики, прикрепленные к золотому браслету. Сам браслет был усыпан драгоценными камнями. Придворные разевали рты, глядя на эту вещицу, ибо никогда не видели ничего подобного[3]. Однако сейчас, глядя на циферблат, королева вовсе не любовалась подарком. К этому времени должен был окончиться суд над герцогом Норфолкским. Каким-то будет приговор?

Наконец к ней вошел Бёрли. По его лицу Елизавета поняла все.

– Виновен, – прошептала она.

– И приговорен к смерти, определенной для изменников, – добавил Бёрли.

Елизавета знала: унизительной смерти Норфолк избежит. Как пэра, его не могли повесить, не могли привязать к конскому хвосту и волочить по земле. Четвертовать его тоже не могли. Как повелось, правители освобождали особ благородного происхождения от подобных ужасов. Но головы своей герцог все равно лишится, и Елизавете – его родственнице – предстояло подписать смертный приговор. Королеве вдруг стало понятно, какие чувства испытывал отец, когда подписывал приговор, обрекавший на кровавую смерть ее мать.

Она не могла на это решиться. От одной мысли о казни герцога Норфолкского Елизавету пробирала дрожь. Кошмарные сны, преследовавшие ее с самого детства, должны были стать явью. Росчерк ее пера поставит крест на жизни герцога.

– Он просил, чтобы меня назначили опекуном его детей, – сказал Бёрли.

– Да, конечно, – отрешенно произнесла Елизавета.

– Казнь состоится двадцать первого числа. Через пять дней.

– Нет.

– Нет? – удивился Сесил.

Подрывать основы правосудия недопустимо. Об этом даже не могло быть и речи.

– Он входит в число старших пэров королевства. В народе его любят.

– Ваше величество, а вот он бы не колеблясь обрек вас на смерть. Более выдающиеся люди шли на казнь за куда меньшие прегрешения.

– Это, мой дорогой Дух, я знаю и без тебя!

Сесил был потрясен и напуган своими словами:

– Моя королева, простите меня за бездумную фразу.

– Друг мой, мы давно знакомы, и я за тобой ни разу не замечала злого умысла. – Елизавета заставила себя улыбнуться. – Однако я против казни Норфолка.

– Ваше величество, умоляю, исполните свой долг. Пусть его участь послужит примером другим, а не то ваше милосердие они сочтут слабостью. Смерть Норфолка должна охладить пыл других потенциальных заговорщиков.

– Я подумаю, – пообещала Елизавета.

Сесил прекрасно знал истинный смысл всех ее «я подумаю».

Однако Елизавета действительно думала над участью герцога Норфолкского. Думать о чем-то другом она не могла. Эти мысли были с ней все время ее бодрствования. Она то собирала волю в кулак, готовясь исполнить свой долг, то в последнюю минуту отступала. Всякий раз, берясь за перо, Елизавета видела устланный соломой эшафот и опустившуюся на колени Анну Болейн. Она представляла себе весь ужас, испытываемый матерью в последние минуты жизни. Нет, не может она стать палачом Норфолка.

Королеву убеждали. От нее почти требовали казнить изменника. Бёрли, Роберт, все остальные советники. Здесь они проявляли редкое единодушие. Елизавета сопротивлялась и… тянула время. Назначенный срок казни давно миновал. Дни превратились в недели. Норфолк, по-прежнему содержащийся в Тауэре, недоумевал, почему он до сих пор не на плахе.

– Ваше величество всегда отличались милосердием, но оно приносило больше вреда, чем пользы, – пытался урезонить ее Бёрли. – Думаете, за попустительство изменникам подданные будут любить вас еще сильнее?

И Елизавета сдалась – подписала смертный приговор Норфолку. Но вечером, терзаемая угрызениями совести, аннулировала его. Наутро толпа, собравшаяся на площади Тауэр-Хилл, чтобы поглазеть на казнь знаменитого герцога, была вынуждена разойтись, громко сетуя о напрасно потраченном времени.

Советники не понимали нерешительности королевы. Они вновь и вновь призывали ее позволить свершиться правосудию. Елизавета сопротивлялась, пока не слегла, не выдержав напряжения.

Это не было уловкой. Она действительно заболела.

– Мы боимся за ее жизнь, – признавались врачи. – Желудок королевы не принимает никакую пищу. Положение усугубляется кровавым поносом.

Как и восемь лет назад, Роберт со страхом думал: «Вдруг она умрет?»

Вопреки ее протестам – Елизавета не хотела, чтобы ее видели в таком состоянии, – он трое суток провел возле ее постели. По другую сторону сидел Бёрли, не менее Роберта обеспокоенный болезнью королевы. Они попеременно поили ее с ложки горячей водой. Ничего другого она пить не могла – о еде не было и речи… В день святого Георгия Елизавета повелела наградить Бёрли орденом Подвязки, поручив Роберту провести церемонию. На церемонии оба стояли мрачные и с тяжелым сердцем.

Бывшие соперники, Роберт и Сесил незаметно сдружились. Они часто переписывались, бывали друг у друга дома, и хотя полного согласия между ними по-прежнему не наблюдалось, им нравилось работать вместе. Их объединяла любовь к королеве, протестантская вера и преданность Англии.

Оба благодарили Бога, когда болезнь отступила. Оба не могли сдержать слез, когда королева встала с постели и заняла свое обычное место за столом заседаний.

– Мои любезные лорды, почему у вас такие кислые физиономии? – в шутку отчитала их Елизавета. – Я чуточку отравилась несвежей рыбой, только и всего.

– Ваше величество, я рад, что вы снова в состоянии шутить, – сказал Бёрли. – Но сейчас я выражаю общее мнение. Ваша болезнь всерьез испугала всех, кто вас любит. Что, если бы вы вдруг умерли? Вопрос преемственности так и не решен. Враги воспользовались бы этим и снова ввергли бы Англию в пучину католицизма. И тогда…

– Кажется, я обещала вам подумать насчет брака с герцогом Алансонским, – перебила его Елизавета.

Ей не хотелось дальше слушать о бедах, которые выпали бы на долю Англии, если бы Господь в этот раз решил призвать ее к себе. Она достаточно наслушалась подобных разговоров, когда болела оспой.

– А пока вы обдумываете свой брак с герцогом, убедительно просим вас созвать парламент, дабы решить, как нам упредить возможные новые заговоры Марии Стюарт против вас. В народе ее очень не любят. Пока эта дьяволица жива, у вас есть все основания бояться за свою корону. И мы, ваши верные подданные, тоже не можем быть спокойны за нашу жизнь.

– Хорошо, я созову парламент, – согласилась Елизавета.

Но никакие призывы и доводы не могли заставить ее подписать смертный приговор герцогу Норфолкскому.

– Скончался наш лорд-казначей, – с грустью сообщила Роберту Елизавета.

Она всегда помнила доброту Уильяма Полета, маркиза Виндзорского. Когда по приказу сестры ее заключили в Тауэр, этот человек один из немногих отнесся к ней по-доброму.

– Да упокоит Господь его душу, – сказал Роберт. – Благородный был человек.

– Глаза мои, я хочу, чтобы ты занял его место.

– Мне… стать лордом-казначеем? – Роберт был удивлен и обрадован. – Бесс, это большая честь. Но у меня нет ни знаний, ни опыта. Боюсь, я умею лишь тратить деньги. Такая должность лучше бы подошла для Бёрли. Он этого заслуживает.

– Тогда я назначу его, – согласилась Елизавета. – Это быстро излечит его от подагры.

За всю весну, полную тревоги и страхов, королева лишь раз почувствовала воодушевление. В мае парламент собрался для обсуждения списка преступлений Марии Стюарт.

– Отрубить ей голову, и больше не будет головной боли у нас! – единодушно требовали обе палаты парламента.

– Я этого не сделаю! – закричала Елизавета.

Она была на грани истерики. Казнь королевы создала бы невероятно опасный прецедент. Стоило Елизавете подумать о казни Марии Стюарт, как перед ней вставали призраки ее матери, Екатерины Говард и Джейн Грей – трех королев, чья жизнь оборвалась на плахе.

– Парламент должен принять закон, лишающий Марию всех прав на английский престол, – распорядилась Елизавета. – И пусть ее предупредят: еще одна попытка заговора против меня окончится ее смертью.

Палаты возражали:

– Марию уже предупреждали. Она не вняла предупреждениям. Теперь с ней надо говорить на языке топора.

Елизавета и здесь проявила завидную твердость:

– Честь не позволит мне казнить иноземную королеву. Мария не подпадает под английские законы.

Парламент не отличался такой щепетильностью. Там жаждали крови:

– Если ее величество не казнит эту мужеубийцу, эту изменницу высочайшей пробы, эту шотландскую Клитемнестру… тем самым наша королева оскорбит не только свою совесть, но и самого Господа Бога!

За этими смелыми и драматичными словами последовала петиция, являвшая собой крик протеста всех добропорядочных подданных против излишне милосердной натуры Елизаветы.

– Я не умерщвлю птичку, которая пала к моим ногам, спасаясь от ястреба, – заявила Елизавета. – Честь и совесть запрещают мне это делать! В равной степени я не желаю провоцировать возмездие среди католических союзников Марии.

В конце концов, после многочисленных словесных стычек и приступов королевской ярости, парламент составил закон, лишающий Марию Стюарт всех притязаний на английский трон. С этого момента любое упоминание ее в качестве преемницы Елизаветы и любая попытка поддержать притязания Марии считались преступлением. Когда закон принесли королеве на подпись, Елизавета его отклонила.

– Бесс, ты делаешь ей поистине королевский подарок, – бушевал Роберт.

Все эти дни он был настолько взбудоражен, что его лицо привыкли видеть красным и даже багровым от злости.

– Я в отчаянии! – стонал Бёрли. – Ваше величество, как вы можете быть настолько снисходительны, когда наши шпионы сообщают тревожные вести? Король Филипп и папа римский намерены свергнуть вас и посадить на ваше место Марию. Что тогда будет со всеми нами?

– У меня нет законных оснований лишать ее прав, – возражала Елизавета.

– В таком случае заключение Марии тоже незаконно.

– Ее заключение – необходимая мера! Но я не позволю, чтобы с головы Марии упал хотя бы один волос.

– Хорошо, ваше величество, – зашел с другого бока Бёрли. – Если вы не желаете поступать с Марией по английским законам, покажите пример вашего законопослушания относительно герцога Норфолкского.

Елизавета уже собиралась открыть рот и возразить и вдруг поняла, что не осмеливается это сделать. Она и так чрезмерно давила своей властью, спасая Марию. Теперь ей придется бросить герцога Норфолкского на растерзание волкам.

– Принесите мне приговор, – глухим, не своим голосом распорядилась Елизавета.

Когда приговор оказался на столе, королева дрожащей рукой подписала.

Всю ночь она не сомкнула глаз.

Елизавета клялась, что ее нога никогда не ступит в пределы Тауэра. Это было страшное место, где творились страшные дела, только чудом не затянувшие в свой водоворот и ее. Однако герцог Норфолкский был ее родственником, и она сознавала ответственность перед ним. Елизавете хотелось сделать хоть что-то, хоть как-то облегчить свою совесть за подписанный смертный приговор. Она решила удостовериться, что ее приказы выполняются. На следующий день, сама не своя от ужаса и чувства вины, Елизавета позвала к себе Роберта.

– Хочу, чтобы ты поехал со мной в Тауэр. Сейчас, – сказала она.

– Бесс, ты никак спятила? – взорвался Роберт, от изумления забыв про придворный этикет. – И потом, его казнят только завтра.

– Я не собираюсь присутствовать на казни. И видеться с Норфолком я тоже не намерена… Робин, сама не знаю почему, но мне захотелось удостовериться, что все сделано в надлежащем порядке.

На этот раз не будет гроба из вяза наподобие того, в который положили обезглавленное тело ее матери. И заказа на гроб пока не поступало.

– Ты только расстроишься, – пытался отговорить ее обеспокоенный Роберт. – Давай я схожу вместо тебя.

– Нет, Глаза мои, я должна туда пойти, – упорствовала Елизавета. – Я правлю уже четырнадцать лет. Все эти годы Господь уберегал меня от необходимости отправлять людей на плаху. Долг совести надо платить.

– Хорошо, – согласился Роберт. – Я поеду с тобой. Только не говори, что я тебя не предупреждал.

Был теплый июньский день, но они оба надели плащи с капюшонами. В Тауэр королева отправлялась инкогнито и не захотела брать с собой никого из фрейлин. Покинув Уайтхолл, они поехали на юг. Добравшись до постоялого двора близ Челси, оставили там лошадей, наняли лодку и переплыли на другой берег. Ошеломленному лодочнику велели ждать у Лестницы королевы – специального входа в Тауэр, предназначенного для королевских особ. Елизавета с Робертом зашли в караульное помещение. Королева села на скамью, вспоминая годы правления другой Марии – к счастью, ныне покойной, – свой арест и заключение в Тауэр. Констебля заранее предупредили о появлении Елизаветы. Он явился в сопровождении отряда гвардейцев, готовый отсалютовать по всем правилам и вообще встретить королеву так, как требовал устав.

– Господа, обойдемся без церемоний, – бросила им Елизавета.

Она поднялась по ступеням, где когда-то сидела под проливным дождем, отказываясь входить в крепость. Боялась, что уже оттуда не выйдет. А сейчас она обрекала Норфолка на участь, которой страшилась сама.

– Где содержится герцог? – спросила Елизавета.

– В Колокольной башне, ваше величество, – доложил констебль.

– Его хорошо кормят? Условия приличные?

– Да, ваше величество. – Бесстрастное лицо констебля ничем не выдавало его отношение к этому странному визиту.

– Позаботьтесь, чтобы его последний обед был сытным и разнообразным. И приведите к нему священника для исповеди, – распорядилась королева. – Гроб уже заказали?

– Да, ваше величество. Из крепкого дуба.

– Хорошо. После казни похороните герцога в часовне.

Она кивнула в сторону часовни Святого Петра в веригах. Там были похоронены жертвы многих казней.

– Положите его рядом с родственниками: королевой Анной, моей покойной матерью, и Екатериной Говард. Перед алтарем.

– Будет исполнено, ваше величество.

– Топор… острый?

– Палач точил его все утро.

– Палачу скажи, чтобы делал свое дело быстро и чисто. Чем быстрее, тем лучше.

– Я передам ему приказания вашего величества.

– Если все вы любите свою королеву, исполните так, как я сказала, – с жаром произнесла Елизавета. – Не хочу, чтобы страдания герцога оставались на моей совести. А теперь оставьте нас. Лодочнику вели ждать.

Они с Робертом немного прошлись. Миновали Речные ворота, через которые во время правления прежних Тюдоров в Тауэр входило много узников. В годы правления Елизаветы их число заметно сократилось.

– Как же я ненавижу это место, – прошептала она.

– И я, – сказал Роберт.

Поглощенная мыслями о матери и Норфолке, Елизавета начисто позабыла, что Роберт с отцом и братьями тоже были заключены в Тауэр. Его отца и младшего брата Гилфорда казнили на Тауэр-Хилл, а Роберт и остальные братья провели в застенке несколько мучительных месяцев. Заключение настолько подорвало здоровье его старшего брата Джона, что бедняга умер сразу после освобождения.

– Если зайдешь в Бошанскую башню, увидишь на стене наши художества, – хрипло произнес Роберт. – Мы с братьями вырезали фамильный герб. Там есть и имя Джейн. Его вырезал Гилфорд.

– Бедная Джейн Грей, – вздохнула Елизавета и содрогнулась. – Идем отсюда. Слава богу, мы можем уйти по своей воле, а не так, как при Марии. Меня и тогда ужасал Тауэр. Столько лет здесь не была, но ужас никуда не исчез.

– Говорил тебе, не надо сюда ехать, – упрекнул ее Роберт.

– Я должна была это сделать. Норфолк – первый, кого обезглавят по моему приказу. Молю Бога, чтобы он стал и последним.

В утро казни Елизавета снова поглядывала на свои часики, закусив губу и меряя шагами спальню. Внезапно до ее слуха донеслись пушечные выстрелы. Пушки, стрелявшие со стороны Тауэрской верфи, возвестили о казни герцога Норфолкского. Эти пушки стреляли и тридцать шесть лет назад, когда казнили ее мать. Охваченная раскаянием и ощущением бессмысленности случившегося, Елизавета упала на колени. В таком состоянии ее и нашел Роберт. Услышав пушки, он поспешил к королеве. Встав рядом, он обнял ее и прижал к себе. Плечи Елизаветы вздрагивали от рыданий. Роберт хотел, как раньше, погладить ее по волосам, но пальцы ощутили лишь мертвые волосы парика. Тогда он прижался щекой. Глаза его самого тоже были мокрыми, и не только из-за казни Норфолка.

Переговоры о браке с герцогом Алансонским продолжались. Елизавету всерьез беспокоили два вопроса, которые она намеревалась обсудить со своими министрами. Первым был слишком юный возраст герцога, а вторым – опасение Елизаветы, что Франция пытается втянуть ее в войну с испанским герцогом Альбой, которого король Филипп вместе с небольшой, но отборной армией послал в Нидерланды – вырывать с корнем протестантскую ересь. Франция не питала симпатии ни к голландским, ни к французским протестантам. Последних называли гугенотами. Но Екатерину Медичи, наравне с Елизаветой, пугала перспектива увидеть испанскую армию у своего порога. Елизавета, как всегда, тянула время, а ее советники делали все, чтобы нынешние брачные переговоры не постигла участь прежних.

Лето королевский двор по традиции проводил в путешествиях и сейчас находился в Кенилворте, где Роберт обещал неслыханные развлечения. Каждый день они охотились на оленей, правда сам Роберт охотился за Елизаветой. Вот и в тот день они выследили добычу и гнали ее, готовясь стрелять, когда невесть откуда появился гонец на взмыленной лошади.

– Ваше величество, ужасные новости из Франции! – крикнул гонец.

Позабыв про охоту, Елизавета осадила лошадь. Роберт подъехал к ней.

– Говори! – велела королева гонцу, поворачивая к замку и подавая сигнал свите, чтобы ехали следом.

– Произошла неслыханная резня гугенотов, – тяжело дыша, сообщил гонец: он скакал сюда во весь опор, не щадя лошадь. – Во время свадьбы принцессы Маргариты и Генриха Наваррского королева-мать и ее друзья-католики устроили покушение на предводителя гугенотов адмирала Колиньи. Им якобы было ненавистно его влияние на короля. Адмирал остался жив, но покушение вызвало мятежи в Париже. Горожан охватила паника. Тогда королева-мать распорядилась изгнать из Парижа всех гугенотов. Когда те начали покидать город, на них напали католики. Началась ужасная резня. Говорят, убили четыре тысячи. Резня перекинулась на другие французские города. Точное число убитых подсчитать невозможно. Где-то около десяти тысяч.

По щекам гонца текли слезы.

– Ваше величество, я собственными глазами видел зверства, творимые католиками…

Он замолчал. Ему либо не хватало слов, либо он не решался рассказывать про реки крови на улицах, про сточные канавы, забитые изуродованными телами, среди которых были и маленькие дети…

Елизавета тоже расплакалась.

– Это чудовищно! – всхлипывала она, испуганная рассказом гонца. – Они не люди, а дьяволы. Ушам своим не верю. Скажи, а мой Мур не пострадал?

Стойкий протестант, да еще с пуританской закваской, Уолсингем мог одним своим видом вызвать ненависть озверевших католиков. Что им до какой-то дипломатической неприкосновенности?

– Ваше величество, когда началась резня, он спрятался и уцелел. Но его душевное состояние оставляет желать лучшего. У меня есть его письмо для вашего величества.

– Слава богу, – вздохнула Елизавета, но это была лишь капля милосердия в безбрежном море беспощадной жестокости.

Приехав в замок, Елизавета отправила гонца на кухню, приказав не только хорошо накормить, но и дать выпить чего-нибудь покрепче. Сама она, еще не до конца оправившись от ужаса, позвала к себе Бёрли и Роберта. Втроем они прочли письмо Уолсингема, из которого узнали новые подробности парижской кровавой бани. Затем возник естественный вопрос: что делать?

– Я немедленно возвращаюсь в Лондон, – сказала Елизавета. – Отмени развлечения. Музыканты пусть отправляются по домам. И скажи французскому послу: пусть сегодня же возвращается в Париж. Я больше не желаю и слышать о браке.

Когда весть о Варфоломеевской ночи, как ее теперь называли, распространилась по Англии, в ответ поднялась волна ненависти против короля Карла, Екатерины Медичи и всех католиков. Елизавета тоже гневно клеймила католических злодеев, но это было все, что она могла сделать.

– Я не решаюсь призывать к отмщению за убитых гугенотов, – виновато говорила она на заседании Тайного совета. – Нам нужен союз с Францией. Я иду против своих принципов, веры, человеческого сострадания, но я не в силах ничего предпринять. Из политических соображений я вынуждена лицемерить. Подскажите, чем я могу облегчить мою взбаламученную совесть?

– Я бы посоветовал вашему величеству начать тайную отправку оружия тем протестантам, что остались во Франции, – сказал Бёрли.

– Да, я это сделаю, – согласилась Елизавета, стараясь не заплакать. – Клянусь перед Богом: я сделаю все, что в моих силах, чтобы их защитить. Зачастую дипломатия бывает действеннее, чем отправка армии. Но я была бы рада оказать им более ощутимую помощь.

Елизавета находилась в Оксфорде, когда Фенелон попросил об аудиенции. Он хотел изложить королеве официальное объяснение происшествия, имевшего место у него на родине. И он еще имел наглость называть кровавую резню «происшествием»! Королева промариновала его целых три дня, после чего приняла в зале с плотно задернутыми черными шторами. Черный цвет доминировал во всем: в убранстве стен, мебели и одежде придворных. Все это соответствовало обстановке глубокого траура. Присутствующие молчали, отчего казалось, будто французский посол только что пересек реку Стикс и попал в мир мертвых. Его окружали каменные лица. Он приблизился к Елизавете, чтобы поцеловать ее руку. Лицо королевы было бледным и мрачным.

– Сегодня, ваше превосходительство, я не могу сказать вам «добро пожаловать», ибо эти слова были бы неуместны, – холодно произнесла Елизавета, позаботившись, чтобы ее слышали все присутствующие. – Я надеюсь, король Карл сделает все, дабы восстановить в глазах мира свое доброе имя.

– Ваше величество, – затараторил посол. – Мой король раскрыл протестантский заговор против себя и своей семьи. Он был вынужден действовать быстро, иначе его могли убить. Уверяю вас, его величество не отдавал приказа убивать гугенотов.

«То, что не он, ты правду сказал, – подумала Елизавета. – Это затея его мамаши. А остальное – вранье. Не было никакого заговора, и не пытайся меня одурачить».

– Эта провокация не оправдывает волну насилия, захлестнувшую Париж и другие ваши города, – сурово сказала Елизавета. – Я плакала, читая отчеты о парижской бойне. И все добрые христиане не могли без слез слышать об этих ужасах. Но поскольку его величество – король и порядочный человек, я вынуждена принять объяснения вашего государя.

– Ваше величество, невозможно сказать лучше и точнее, чем сейчас сказали вы, – поклонился Фенелон. – Для его величества нет ничего важнее союза с Англией.

– Это меня успокаивает, – сказала Елизавета чуть менее суровым тоном. – Надеюсь, в грядущие недели ваш король сделает все, что в его силах, дабы устранить последствия этого чудовищного кровопролития. Хотя бы ради восстановления своей репутации, замаранной в глазах мира.

– Ваше величество, у меня есть все основания в это верить, – заявил Фенелон, зная, что король Карл и палец о палец не ударит. – А сейчас позвольте перейти к более приятной теме, то есть к вашему браку с…

– Я не желаю обсуждать мой брак сейчас, когда я безмерно скорблю по невинно убиенным гугенотам, – резко возразила Елизавета.

– Ваше величество, герцог Алансонский не принимал участия в этой резне. Он высказывался против убийства гугенотов.

– Я очень признательна вам за это уточнение. А сейчас, господин посол, не смею вас задерживать.

Фенелону не оставалось иного, как только откланяться и уйти. При возросшей испанской угрозе Франция тоже была заинтересована в союзе с Англией. Бог свидетель, Фенелон так усердно готовил почву для брака Елизаветы и Алансона. Но сейчас наступили внезапные заморозки, и понадобится время, прежде чем Елизавета достаточно оттает и можно будет возобновлять переговоры.

1573

Слухи про отношения королевы и графа Лестера никогда не исчезали совсем. Придворные и слуги продолжали шептаться, что они тайно поженились, родили детей или бесстыдно сожительствовали. Тайный совет с пугающей регулярностью получал отчеты о подобных слухах, выискивал распространителей и наказывал все более суровым образом. Кого-то приговаривали к позорному столбу, иных отправляли в тюрьму, а наиболее злостным сплетникам даже отрезали уши.

Роберт часто жалел, что в этих слухах нет ни капли правды. Ему стукнуло сорок, а у него по-прежнему не было семьи. Не было детей, которые унаследовали бы его обширные владения и богатства. Что же касается сожительства – Роберт глубоко вздыхал, читая эту клевету, – он уже не помнил, сколько лет назад последний раз лежал с Елизаветой в одной постели. Ну не дурак ли он, что за все эти годы так и не удосужился хотя бы завести себе любовницу? Роберт бы так и сделал, если бы не сознание, что он предает Елизавету.

По правде говоря, он продолжал ее любить. И в глубине души до сих пор верил, что Елизавета все-таки уступит и станет его женой. Хотя постепенно свыкался с мыслью, что этого никогда не произойдет. Но пока оставалась надежда, мог жить и ждать, скрывая досаду и подавленность за фасадом своего такого, казалось бы, завидного положения.

И все же Роберт никак не мог понять, почему Елизавета отказывается выходить за него замуж. Ее страхи представлялись ему пустяками; правильнее сказать, отговорками. Если когда-то она позволила Сеймуру сокрушить ее «крепостные стены», почему не хочет доставить Роберту такое же удовольствие? Это принесло бы радость им обоим, в чем он был абсолютно уверен. Между ними существовали глубокие, нерасторжимые узы любви, верности и преданности. Во многом они с Елизаветой и так походили на супружескую пару, давно живущую в браке: учитывали интересы друг друга, терпели слабости друг друга, хотя Роберт в этом отношении был вынужден проявлять куда больше терпимости. Сходились в своих симпатиях и антипатиях. Как настоящие муж и жена, проявляли взаимную заботу и поддержку.

Но Елизавете этого было мало! Она до сих пор морочила голову Хаттону, открыто флиртуя с этим стряпчим. Если верить Хаттону, Елизавета говорила, что любит его больше, чем кого-либо. Поговаривали даже, что Хаттон получает от нее наслаждения, в которых королева тринадцать лет подряд отказывала Роберту. Как минимум, она позволяла стряпчему те же вольности, которые позволяла когда-то ему. Роберт не желал в это верить. Какое гнусное, невыносимое вранье!

Однако флирт не мешал Елизавете постоянно держать Роберта у себя под боком. Он находился рядом с ее троном во время приемов. Он присутствовал на ее трапезах, либо стоя возле стола, либо, когда они были одни, сидя за столом. Днем королеву почти всегда видели вместе с Робертом. Она не скрывала своих симпатий к нему. Даже флирт с Хаттоном происходил, к великому неудовольствию Роберта, в основном у него на глазах. Возможно, Елизавета делала это назло, чтобы пробудить ревность.

Зря он ревнует. Относился бы ко всему спокойнее и довольствовался тем, что имеет. А имел Роберт немало: по сути, был королем во всем, кроме титула и короны. Елизавета советовалась с ним по разным щекотливым вопросам государственной политики, как советовалась бы со своим мужем. Роберт был очень богат и имел многочисленные привилегии. Но сама мысль о богатствах и привилегиях сразу поднимала вопрос: кто их унаследует, когда его не станет? Все это заставляло снова и снова мысленно возвращаться к тревожной теме жены и детей. Вскоре Елизавета выйдет из детородного возраста. На следующий год ей исполнится сорок. Он и того старше. Роберт чувствовал, что невероятно устал ждать, когда же решится его будущее.

В конце концов Роберту надоело наблюдать флирт Елизаветы с Хаттоном, и он позволил себе то же самое с двумя молодыми фрейлинами из окружения королевы: Дагласс Говард (она же леди Шеффилд) и ее сестрой Франсес. Дагласс было двадцать пять. Красивое лицо с высоким лбом и роскошные волосы цвета воронова крыла, убранные наподобие тюрбана. В ней ощущалась порода Говардов. Овдовев всего в двадцать лет, Дагласс жаждала новых отношений с мужчинами, и Роберт воспользовался этой возможностью, вызвав гнев ее сестры, которая тоже положила на него глаз.

Все началось с легкого флирта, с безобидной игры, не претендующей на серьезность. Роберт и представить себе не мог, что его так сильно потянет к Дагласс и что его чувства к Елизавете изменятся. Он сам не заметил, как стал искать общества этой фрейлины, ее живого тепла, ее глаз, зовущих в постель. О Елизавете же он теперь думал как о прошлом. Открытие шокировало Роберта. Почему он охладел к женщине, на которой столько лет мечтал жениться? Он пытался вспомнить их былые страстные ночи. Но отрицать очевидное не мог: Елизавета более не пробуждала в нем страсти. Остались дружеские чувства, преданность. Согласись она, Роберт и сейчас женился бы на ней – в его душе еще не погасли честолюбивые замыслы; однако ни в прошлом, ни тем более сейчас Елизавета не хотела выходить за него. Так, может, решиться, может, допустить мысль, что с Дагласс его ждет иное будущее?

Все это вносило смущение в сердце Роберта, и он не знал, как успокоить противоречивые чувства. К тому же приходилось быть крайне осторожным – Елизавета уже сообщила ему о сварах между Дагласс и Франсес:

– Представляешь, они цапаются из-за какого-то дурня, а тот ухлестывает сразу за обеими. Я не намерена выносить их склоки. Если не научатся вести себя, как положено придворным дамам, я отправлю их домой.

Роберт украдкой поглядывал на Елизавету, пытаясь по ее лицу угадать, не намек ли это. Вроде пока нет, но за дальнейшее нельзя поручиться. Продолжение флирта с Дагласс становилось рискованным.

Он сообщил вначале Дагласс, а затем и Франсес о недовольстве королевы их ссорами. Плохо было то, что по дворцу поползли слухи, прекратить которые он не мог. Фаворит королевы завел интрижку! Как всегда, сплетни обрастали фантастическими домыслами, что еще сильнее будоражило дворцовую публику. Утверждали, будто бы Роберт и Дагласс уже давно стали любовниками, то есть фрейлина прелюбодействовала еще при живом муже. Попадались крайне опасные нелепицы. Так, кто-то утверждал, что Роберт отравил лорда Шеффилда, когда тот застал его с Дагласс на месте преступления, и поспешил в Лондон за разводом. Эта сплетня заставила Роберта горько вздохнуть. Его задело не только грубое вранье. Не впервые враги обвиняли его в чьем-то отравлении. Где рождались эти сплетни? Откуда людям знать, спал он с Дагласс или нет? Ему нужно быть очень осторожным. Но неужели стены действительно имеют уши?

Теперь тайные свидания Роберта с Дагласс происходили у него дома или вдали от Лондона, на постоялых дворах, где можно было не опасаться глаз и ушей придворных. Его дворцовые покои находились слишком близко от покоев Елизаветы, и потому Роберт ни разу не посмел пригласить туда Дагласс. Он не доверял никому. Не приведи господь, об их связи узнает королева! Проще всего было бы прекратить отношения с фрейлиной, но Роберт этого не хотел. Дагласс ему очень нравилась, а кроме того – какой смысл себя обманывать, – им сейчас управляла страсть. До чего приятно вновь испытывать сильное влечение к женщине…

Однако Дагласс хотела быть женой, а не любовницей.

– Дорогая, я никак не могу на тебе жениться, – твердил Роберт. – Моя преданность ее величеству препятствует заключению брака.

Дагласс надувала губы. Он был без ума от ее губок, мечтал о них – как и о полных упругих грудях, так соблазнительно выпирающих из-под отороченного жемчугом корсажа. Груди Елизаветы всегда были маленькими, не занимавшими даже половины мужской ладони. Разве такие поласкаешь? Роберта тревожило, что он начинает делать подобные сравнения.

– Неужели ты всерьез веришь, что королева выйдет за тебя? – с сомнением спрашивала Дагласс.

– Я живу надеждой, – не скрывал Роберт.

Фрейлина наморщила свой красивый высокий лоб.

– С ее стороны жестоко и нечестно заставлять тебя ждать. Такой мужчина, как ты, должен быть женат и окружен сыновьями. Прости, но мне невольно приходит сравнение «собака на сене».

– Нельзя так говорить о королеве, – мягко упрекнул Роберт.

– Прошу прощения! – Дагласс тряхнула локонами. – Королева меня недолюбливает, и я готова дать ей больше поводов для этого!

Она наклонилась к Роберту, оголив грудь чуть ниже, чем допускали приличия.

– Дорогая, я же тебе говорил: я верен королеве, – возражал Роберт, чувствуя захлестывающую его страсть. – У нас с тобой две возможности: или ты останешься моей любовницей, чего мне очень бы хотелось, или… я помогу тебе найти мужа.

– Меня не устраивает ни то ни другое, – скривилась Дагласс.

– Радость моя, – взмолился Роберт, – ты же знаешь, как я тобой дорожу. Я хочу, чтобы ты была моей. Я мужчина, у которого есть свои слабости. Но даже влечение к тебе не позволяет мне забыть о совести. Я хочу действовать честно.

– Как ты можешь действовать честно, когда втаптывают в грязь мою репутацию? – продолжала дуться фрейлина. – Сегодня я подслушала сплетню слуг. Представляешь, они утверждали, что я родила тебе ребенка! Я не выдержала, вышла к ним и потребовала не разносить ложных слухов. Они лишь ухмылялись. Эти болтуны мне не поверили.

У Роберта похолодела спина. Если дворцовая прислуга разносит подобные сплетни, они очень скоро могут достичь ушей королевы. Обязательно достигнут. Роберту было все труднее хранить в тайне свою любовную связь с Дагласс. Она права: не успеешь и глазом моргнуть, как ее репутацию утопят в грязи.

– Я сделаю все от меня зависящее, чтобы защитить нас, – сказал Роберт, сознавая всю слабость и пустоту своего обещания.

– Все, кроме одного шага, который сразу бы прекратил сплетни! – ответила Дагласс. – Когда родные отправляли меня ко двору, они делали это ради сохранения моей репутации. Они надеялись, что здесь я найду себе нового мужа. Моя честь дорога мне не меньше, чем королеве – ее собственная. Что сказала бы ее величество, услышав, что я твоя любовница? – спросила Дагласс, обворожительно улыбаясь.

Роберт спрятал лицо в ладонях и застонал. Угроза была вполне осязаемой.

– Хорошо, я женюсь на тебе, – сказал он, сознавая, что хочет совсем не этого. Но его влекло к Дагласс, и отмахнуться от заботы о ее чести он тоже не мог. – Однако брак наш должен остаться в тайне. Если о нем узнают, последствия будут весьма серьезными.

Он вовремя удержался и не добавил, что такой брак почти ничем не лучше положения любовницы.

Дагласс принялась сладострастно его целовать. Ее бойкий язычок играл с его языком. Она позволила его рукам забраться под корсаж, а горящий ее взгляд говорил, что затем Роберта ждут более изысканные наслаждения. Фрейлина получила желаемое.

Но она рано обрадовалась. В один из дней Роберт приехал в Эшер, где снял для нее дом. Дагласс вовсю готовилась к свадьбе. Все комнаты были украшены весенними цветами. Роберта начали грызть сомнения. А когда Дагласс объявила, что ждет ребенка, с пронзительной ясностью понял, что не женится на ней. Какая ирония! Роберт так хотел ребенка, однако не отваживался признать его своим. Беременность незамужних фрейлин считалась прелюбодеянием. Если только об этом узнает королева, Дагласс выгонят из дворца и более не разрешат появляться при дворе. Больше всего Роберт боялся, что может закончиться и его придворная карьера.

Он сказал Дагласс (да простит ему Господь эту ложь!), что появились новые надежды на брак с королевой, отношения с которой у него стояли на первом месте. Дагласс пыталась его уговаривать, потом начала упрекать и даже кричать, но увы. Роберт был непреклонен. Он пообещал поддерживать ее и ребенка и навещать их, когда сможет. Когда он ушел, Дагласс рыдала с безутешностью Ниобы. Прошло немало времени, прежде чем она поднялась на ноги и зашвырнула подальше красивое свадебное платье из кремового атласа, расшитое золотыми незабудками. После этого обманувшаяся в лучших ожиданиях фрейлина пообещала себе больше не верить ни одному мужчине.

1574

У Роберта появился сын. Эта новость повергла Елизавету в ужас. Матерью оказалась Дагласс Шеффилд. Елизавета не ошиблась, сразу угадав в ней шлюху. Ребенка без лишнего шума крестили, но слухи все-таки достигли двора. Королева узнала о случившемся, подслушав болтовню Франсес Говард. Эти, с позволения сказать, родители имели наглость назвать малыша в честь Роберта, на весь мир заявив о его отцовстве.

Как посмел он предать свою Бесс? И с кем? Немало ночей Елизавета провела без сна, рыдая в подушку и изобретая способы мести обоим прелюбодеям. Пыточный арсенал Тауэра не смог бы осуществить то, что королева собиралась сделать с Робертом и его грязной потаскухой. Елизавета с ужасом узнала, что они снюхались еще в прошлом году. Значит, в ее день рождения Роберт уже лежал в объятиях этой девки. Елизавета вспоминала тот день. Сколько комплиментов тогда наговорил ей Роберт. С его лица не сходила улыбка. Он преподнес громадный веер из белых перьев. Золотую ручку веера украшали выгравированные медведь (его герб) и лев – символ Англии. Тела обоих геральдических зверей переплетались в объятиях. А сам Роберт, оказывается, переплетался в иных, уже не геральдических объятиях. Каким пышным и пустым виделся сейчас его подарок. Елизавета даже усмотрела в этом намек. Веер сродни ширме. Словом, завеса для ее глаз! Сейчас, должно быть, Роберт праздновал рождение своего незаконного отпрыска.

Она не ошиблась. Верный своему слову, Роберт сохранил эшерский дом за Дагласс и навещал, когда удавалось вырваться из дворца. Все его приезды сопровождались упреками и обвинениями. Дагласс по-прежнему считала, что он обманул ее и бросил. Но сейчас Роберт не мог скрыть своей радости, видя крепкого, здорового малыша, родившегося от него. И в то же время ему было горько, что сын, носящий его имя, волею обстоятельств появился на свет незаконнорожденным. Дитя греха. Какая жестокая ирония! Его единственный сын не сможет унаследовать ни титул, ни земли, ни владения. Временами Роберта захлестывала неприязнь к Елизавете. Другие мужчины женились в свое удовольствие. Почему ему отказано в этом праве? Можно подумать, что Елизавета сама собиралась стать его женой!

Но если быть с собой предельно честным, Роберт сознавал: его желание иметь сына оказалось не настолько сильным, чтобы жениться на Дагласс, рискнув всем. Он быстро охладел к телесным усладам с ней. Между ними не было ни родства душ, ни родства умов. А вот с Елизаветой было и то и другое. Дагласс, которую поначалу он считал женщиной своей мечты, быстро превращалась в мегеру. Радость материнства меркла перед сознанием загубленной репутации. Кто она теперь? Отвергнутая любовница графа Лестера. Мать бастарда, которую тихо удалили со двора, чтобы не сердить королеву.

– Я это так не оставлю! Я отправлюсь к королеве и попрошу ее заставить тебя жениться на мне, – пригрозила она во время одной бурной ссоры. – Я не побоюсь ее гнева. Если она так строга насчет норм морали, пусть явит свое милосердие ко мне и малышу Робину!

– Какая же ты дура! – крикнул в ответ Роберт. – Ты лишь разъяришь королеву, и она прикажет бросить нас в Тауэр. Что тогда будет с нашим сыном?

– Она не зайдет так далеко. Жениться не преступление.

– Ты действительно ничего не понимаешь? Надо знать характер королевы. От ревности она становится мстительной. Помнишь, что случилось с Кэтрин Грей?

Перед мысленным взором Роберта всплыло бледное, заплаканное лицо несчастной Кэтрин. Она умерла в плену, когда ей было всего двадцать восемь, разлученная с любимым человеком. Наглядный пример всякому, кто дерзнет жениться по любви и вопреки позволению Елизаветы.

Дагласс замолчала. Она стояла посреди красиво обставленной комнаты и с ненавистью смотрела на Роберта:

– Значит, ты не собираешься возвращать мне честь и делать меня порядочной женщиной? Даже ради нашего сына?

– Нет.

Роберт был тверд. Он не любил Дагласс и больше не горел желанием улечься с ней в постель, а потому такой брак вместо преимуществ лишь запятнает его репутацию. И тем не менее Роберт ненавидел себя за то, как он собирался поступить с Дагласс. Эти мысли все чаще приходили к нему.

– Мы должны расстаться и положить конец череде этих нелепых ссор и претензий. Давай не врать друг другу и не изображать семейное счастье. Тебе нужна свобода и мне тоже. Обещаю, что не пожалею денег на нашего сына и буду заботиться о нем, как и положено отцу. Малыш Робин ни в чем не будет нуждаться… и ты тоже.

По лицу Дагласс он понял, что она готова сдаться. Любовь к Роберту (если это называлось любовью) не принесла ей того, на что она надеялась. А вот щедрые отступные – дело совсем другое.

«Деньги – выгодная замена чувствам», – подумал Роберт.

– Что ж, я согласна, – сказала Дагласс. – Не бойся, скандалов при дворе я устраивать не стану. Я все-таки намерена выйти замуж, и если это случится, Робина ты возьмешь к себе и будешь воспитывать сам.

– Значит, мы хорошо поняли друг друга. Давай выпьем за успех нашей сделки, – предложил Роберт.

Поднимая бокал, он уже знал, чту ему следует сделать. Он последний раз – решительно и с размахом – посватается к Елизавете.

1575

Июльский день, когда Елизавета прибыла в Кенилворт, выдался жарким. Роберт выехал, чтобы встретить ее в Лонг-Итчингтоне, в семи милях от своего поместья. Там же он устроил королеве роскошный обед в просторном, специально построенном павильоне. К тому моменту, когда уселись за стол, уставленный мыслимыми и немыслимыми яствами, Роберт уже не думал о громадных суммах, потраченных на этот прием. Если все пройдет так, как он задумал, это будет самым выгодным вложением.

После обеда славно поохотились в окрестных лесах, а потом повернули к замку. Незаметно стемнело. Дневной зной сменился приятной прохладой, напоенной запахами цветов и трав. Подъезд к замку освещали сотни факелов. В их свете длинный кортеж королевы приблизился к подъемному мосту. Его Роберт превратил в большой рог изобилия, увесив гирляндами из цветов и фруктов – символами земной щедрости. В гирлянды были искусно вплетены музыкальные инструменты, рыцарские доспехи и прочие неожиданные предметы.

– Я намеренно выбрал аллегорию рога изобилия, – пояснил Роберт. – В моей жизни таким рогом изобилия стала щедрость вашего величества, ибо все, чем я нынче владею, пришло мне от вас, – с изысканной придворной учтивостью произнес Роберт.

Он оставался все таким же высоким и элегантным, правда, фигура его несколько погрузнела, и Роберт теперь позволял себе не застегивать камзол. Что ж, Елизавета тоже не юная девушка. Но в Роберте по-прежнему сохранялось мужское обаяние. А эти горящие цыганские глаза! Королева была почти готова его простить.

Она никогда не признавалась Роберту, что знает о его незаконном сыне. Потом ей донесли, что он бросил эту шлюху Шеффилд, но сначала дождался рождения ребенка. Поведение Роберта нельзя было назвать достойным, однако Елизавета разгадала направление его мыслей и поступков. Поняла она и то, почему он не женился на Дагласс. Он мечтал о чем-то… точнее, о ком-то, кто был несравненно значительнее этой шлюшки. И его приглашение приехать в Кенилворт тоже отнюдь не жест придворной учтивости. Сказочный прием, устроенный Елизавете и ее свите, был не просто грандиозным развлечением, а служил символом чего-то важного и значительного.

Замок с трех сторон окружало большое озеро. Как только Елизавета достигла внешних ворот, она увидела поднимавшийся из воды волшебный остров. Освещенная пламенем факелов, там сидела Хозяйка озера, окруженная нимфами. Хитон ее был из тончайшего шелка. Звонким, торжественным голосом Хозяйка стала рассказывать королеве историю замка, называя впечатляющие имена прежних владельцев, многие из которых были предками Елизаветы. Затем предложила замок королеве в качестве подарка.

– Вообще-то, мне всегда казалось, что он и так мой, – пробормотала Елизавета.

Спектакль продолжился уже на суше. Лицедеи, наряженные сивиллами и привратниками, вручили королеве ключи от збмка. Трубы возвестили о ее вступлении во внутренний двор. Она увидела громадный величественный зал, построенный ее далеким предком Джоном Гонтом, герцогом Ланкастерским. Справа высилась крепкая древняя башня, слева – новое строение, специально возведенное Робертом к приезду королевы. Он провел ее в просторные покои, обставленные с умопомрачительной роскошью, после чего отпустил слуг. Впервые за много месяцев Елизавета и Роберт остались наедине. Большие эркерные окна расцвечивались огнями фейерверков, с шипением взлетавших в темное бархатное небо. Грохотало так, что приходилось кричать.

– Мы привезли итальянца, сведущего в пиротехнике, – пояснил Роберт. – К счастью, мне удалось отговорить его от дикой затеи. Представляешь, он собирался выстреливать в воздух… живыми кошками и собаками!

Елизавета весело захихикала, вдруг превратившись в юную девушку, которой была когда-то. Смогут ли они снова сблизиться? Сможет ли этот бесподобный прием – символ его преданности – убедить ее, что еще не все потеряно и они смогут пожениться?

– Я специально для тебя велел устроить великолепный сад, – продолжал Роберт, когда грохот фейерверков стих.

Сейчас он был похож даже не на юношу, а на ребенка, торопящегося показать все свои сокровища и жаждущего похвалы.

– Отсюда я не вижу никакого сада, – сказала Елизавета.

– Завтра увидишь, – пообещал Роберт, чуть приуныв. – Сад находится за башней. Мне жаль, что он не виден из окон.

– Я подожду, Глаза мои дорогие.

Елизавета подошла к противоположному окну. Оттуда открывался вид на озеро. Почти под окном располагался плот с фонтаном и статуями обнаженных нимф. Вид у них был весьма страстный, если не сказать похотливый. И почему-то плот оказался подле самого окна. Может, это сделано с расчетом? Елизавета ощутила давно забытое возбуждение.

Роберт встал у нее за спиной. Близко, но не касаясь ее.

– Эти статуи как живые, – сказал он. – Что ты о них скажешь?

– То, что у них довольно бесстыдные позы, – усмехнулась Елизавета. – Боюсь, как бы от долгого смотрения у меня не воспламенился ум!

– Как ты всегда воспламеняла мой. Статуи красивы, но их красота не может сравниться с твоей. Все равно что сравнивать яркий свет солнца и бледное мерцание луны. Я выбираю солнце.

Этот комплимент понравился Елизавете, особенно в устах Роберта. Ведь они слишком давно знали друг друга. Когда-то им для любовной игры не требовался ни впечатляющий антураж, ни густая лесть. Тем не менее он произнес эти слова, чтобы сделать ей приятное, и был вознагражден улыбкой.

– Робин, ты сегодня похож на менестреля! Вот-вот запоешь какую-нибудь страстную балладу.

– Я такой смелый лишь потому, что ты рядом.

Он осторожно обнял Елизавету за талию, такую же тонкую, как и семнадцать лет назад. Как же давно они не касались друг друга. Елизавета не противилась, но и не делала ответных шагов.

– Бесс, я очень скучал по нашей прежней близости, – прошептал ей на ухо Роберт.

– Зато ты находил близость в других местах… я так слышала, – не удержавшись, съязвила Елизавета.

– Не хлебом единым жив человек, – сказал Роберт, привлекая ее к себе. – Это произошло, поскольку у меня не было близости с тобой. Прости, если сделал тебе больно.

– Я хотела, чтобы ты очень пожалел о содеянном. – Елизавета вспомнила бессонные ночи, когда изобретала для него изощренные способы мести. – А все это тоже в знак извинения?

Ее худенькие руки обвели роскошные покои, потом указали на озеро.

– Да, и не только это, – скороговоркой произнес Роберт. – Если тебе угодно… новое начало.

– Там видно будет!

Елизавета улыбнулась, вырываясь из его объятий. Роберт не торопился разжать руки. Она хлопнула в ладоши, созывая фрейлин.

Роберт поклонился:

– В таком случае, дорогая Бесс, желаю тебе спокойной ночи.

Он был доволен. Начало прошло гладко. Завтра он одержит победу. Как-никак, Роберт прекрасно владел искусством обольщения. Он доверял их взаимной радости от встречи. Если бы Елизавете было неприятно, она бы повела себя иначе.

Выходя из покоев, Роберт вдруг увидел молодую женщину, дремавшую на стуле с внешней стороны двери. Судя по дорогому шелковому платью, это была одна из фрейлин королевы. Присмотревшись, Роберт узнал Летицию, бывшую леди Херфорд, а ныне графиню Эссекс. Когда-то Роберт немного флиртовал с ней. Несколько месяцев Летиции не было при дворе. Пока ее муж подавлял мятеж в Ирландии, она взяла на себя управление их поместьями. Роберта поразила зрелая красота Летиции. Огненно-рыжие волосы обрамляли правильный овал лица. Глаза полузакрыты, отчего казались особенно соблазнительными.

– Граф Лестер! – воскликнула рыжеволосая красавица и тут же вскочила на ноги. – Какая неожиданная встреча!

– Я могу сказать то же самое, – ответил завороженный ее красотой Роберт.

Желание, оставшееся после разговора с Елизаветой, еще не утихло в нем.

– Королева уже легла? – спросила Летиция.

– Скоро ляжет. Тебе незачем идти к ней в спальню. Там достаточно фрейлин.

– Тогда я свободна до самого утра.

Это было не столько констатацией факта, сколько приглашением.

Роберт затаил дыхание:

– Твой добрый супруг тоже здесь?

– Нет, – улыбнулась Летиция. – Он в Чартли. Готовится к приезду ее величества. Потом опять возвращается в Ирландию.

Графа Эссекса многие хвалили за твердость правления. С этими дикими ирландцами иначе нельзя. Однако сейчас Роберт усматривал в нем сильного и коварного врага, подобного мятежным ирландцам.

– Ты поедешь с ним?

– Нет. Мне больше нравится Чартли.

Летиция смотрела на него своими раскосыми зелеными глазами с золотыми крапинками. Эти крапинки еще сильнее возбудили Роберта. Наклонившись, он слегка поцеловал Летицию в губы. Потом ушел, оставив ее изумленной и разочарованной. Нельзя рисковать, когда он задумал столь грандиозное и дорогостоящее сватовство к Елизавете.

Проснувшись, Елизавета выглянула в окно и чуть не вскрикнула от изумления. Внизу, на пятачке, окруженном стенами, появился удивительный садик. Каменные вазы были полны цветов, вырезанных вместе с дерном.

Роберт захотел ее удивить и порадовать! Ему понадобилась целая армия садовников, которые бесшумно трудились всю ночь. Она и понятия не имела, что под окном кипит работа. Ее сердце возбужденно забилось.

– Спасибо тебе, дорогие Глаза, за этот дивный садик, – сказала Елизавета, когда Роберт сопровождал ее в местную приходскую церковь на воскресную службу. – Просто чудо.

– Ты же знаешь: тебе достаточно высказать пожелание, и я в лепешку разобьюсь, чтобы его исполнить.

Роберт раскланивался с прихожанами. Те вытягивали шеи, глазея на королеву. Елизавета одарила всех благосклонной улыбкой и села на переднюю скамью. На следующей разместились ее фрейлины. Летиция сонно глянула на Роберта и улыбнулась.

После службы начался многолюдный пир в зале Гонта. Его сменил концерт в честь королевы. Вечером небо снова расцвело грохочущими фейерверками. Следующий день, как и все прежние, тоже выдался знойным. Солнце палило так нещадно, что королева осталась в прохладе своих покоев. Вышла она только под вечер, пожелав отправиться на охоту. Едва успев выскочить из постели Летиции, Роберт приказал седлать лошадей. Нельзя заставлять королеву ждать ни одной лишней минуты.

Вечером они возвращались при свете факелов. Неожиданно из кустов выпрыгнул человек, облаченный в наряд из мха, густо усыпанного зелеными листьями.

– Мне знакомо его лицо, – сказала Роберту Елизавета. – Я видела этого малого при дворе.

– Это поэт Джон Гаскойн. Он помогал мне готовить празднества.

Гаскойн – лесной отшельник – прочел несколько стихотворений в обществе своего закадычного друга Эхо, после чего страстно переломил о голое колено ветку, выказывая желание быть прирученным и подчиниться власти королевы. Этим бы его выступление и кончилось, но ветка, неудачно брошенная Гаскойном, отскочила от ствола и ударила по лошади Елизаветы. Испуганное животное взвилось на дыбы и едва не сбросило королеву на глазах замершей в испуге толпы. Но Елизавета была опытной наездницей. Она сумела удержаться в седле и успокоить лошадь. Увидев мертвенно-бледное лицо Роберта, она чуть не расхохоталась.

– Я не пострадала! Я цела и невредима! – крикнула она.

Придворные ответили радостными возгласами. Перепуганный Гаскойн орал громче всех.

В течение еще нескольких дней королеву и придворных ожидали сплошные чудеса. Роберт затеял охоту на медведя, маскарад, представление на воде, когда канатные плясуны выделывали умопомрачительные трюки, а потом – в который уже раз – грохотали фейерверки. Пиры в зале сменялись пикниками. Все подчинялось одной цели: показать Елизавете, какой прекрасной и удивительной станет ее жизнь, если она выйдет за Роберта. Он даже устроил деревенскую свадьбу. Ее играли прямо во дворе замка, чтобы королева смогла разделить радость новобрачных и еще раз задуматься о благодати замужней жизни.

Но это торжество несколько отклонилось от первоначального замысла. Жених, наряженный в коричневый камзол, прихрамывал. Он растянул ногу, накануне играя в мяч. Это не мешало ему обмениваться сальными шуточками с шестнадцатью его дружками. Шутки мгновенно стихли, когда парни заметили королеву. Она сидела на стуле, украшенном цветочными гирляндами. Под стулом зеленел свежий дерн. Жених и его дружки от нечего делать начали метать копья в столб с мишенью, намеренно промахиваясь. Елизавета смеялась взахлеб.

Танцоры исполняли перед ней мореску. Затем подали любимые Елизаветой кексы с пряностями. По кругу пустили ковш, из которого все пили за здоровье молодых. Кульминацией стало появление невесты – нескладной девицы далеко не первой молодости, увешанной дешевыми украшениями и распространявшей запах немытого тела. Невесту это ничуть не смущало. Это был ее звездный час, и она вела себя будто первая красавица королевства. По правде говоря, подружки невесты оказались куда симпатичнее. Друзья жениха, не стесняясь, отпускали скабрезные замечания насчет их внешнего вида и телесных особенностей.

Затем процессия отбыла в церковь на венчание, после чего торжества продолжились. Начались танцы. Елизавета кивнула Роберту. Они встали, взялись за руки и попросили музыкантов сыграть «Селленджер раунд». Танцевали они упоенно и со страстью. Собравшиеся хлопали в ладоши и подбадривали их криками. Потом Елизавета удалилась отдохнуть, а честная компания во дворе осталась смотреть новое представление, даваемое лицедеями из Ковентри. Подняв глаза наверх, Роберт увидел, что Елизавета, высунувшись из окна, с удовольствием смотрит представление.

Когда оно закончилось, королева пожелала увидеть действо еще раз. Роберт моментально исполнил ее желание.

Назавтра давали спектакль, на который Роберт возлагал большие надежды. Пьесу написал Джордж Гаскойн, а на ее постановку Роберт ухлопал целое состояние. В трех милях от замка выстроили павильон, стены которого обтянули шелком. Костюмы актеров поражали великолепием и дороговизной тканей. Павильон стоял в живописной местности, что помогало восприятию пьесы.

Пьеса служила не только развлечению зрителей. Это было послание, адресованное Елизавете. За основу Роберт взял свою любимую тему – спор двух богинь: девственной охотницы Дианы и богини супружества Юноны. В этот раз каждая из них пыталась склонить на свою сторону юную нимфу Завету, в имени которой легко угадывалось имя королевы. Окончание пьесы точно соответствовало указаниям Роберта: Юнона убеждала Завету не обращать внимания на слова Дианы, а последовать ее примеру и вкусить все радости брака. Дальше предполагалось показать английского льва в обнимку с медведем рода Дадли, чтобы у зрителей не оставалось сомнений, с кем для обретения семейного счастья должна соединиться Завета.

К сожалению, боги почему-то не одобрили замысел Роберта. Хлынул дождь, и спектакль пришлось прекратить. Вечером Роберт решил пойти к Елизавете и передать словами то, что не удалось выразить аллегорией. Завтра королева со свитой покидала Кенилворт, а ему до сих пор не удалось прорвать линию ее обороны или возродить их прежнюю близость. Королева старалась не оставаться с ним наедине. С нарастающим отчаянием Роберт сознавал, что ведет напрасную игру.

Фрейлины сообщили ему, что королева уже легла и просила ее не тревожить. Завтра им всем предстоит долгий, утомительный путь.

– В таком случае от моего имени пожелайте ей спокойной ночи, – пробормотал поникший Роберт.

Он как мог противился отчаянию. Надо что-то делать. Пока Елизавета еще здесь, надо что-то делать. Роберт бросился искать Гаскойна. Тот валялся на скамейке во внутреннем дворе и был изрядно пьян.

– Просыпайся! – Роберт схватил его за плечо и начал трясти. – Мне опять нужна твоя помощь. Причем срочно.

– Ч-что? – пробормотал поэт, с усилием открывая глаза. – А-а, это вы, лорд Лестер. Прошу прощения, я тут немного… задремал.

– Ты уже проснулся. Теперь мне надо, чтобы ты сунул голову в кадку с холодной водой и протрезвел. А потом сядешь и напишешь мне стихи.

– Стихи? – заморгал Гаскойн.

Он не очень понимал, день сейчас или ночь. Какие тут стихи? Он и пера в руках не удержит…

– Да. Возьмешь за основу свою пьесу. Дождь помешал доиграть ее до конца. Переделаешь концовку, чтобы завтра это можно было прочитать королеве перед отъездом. Поторапливайся! От этого многое зависит.

Роберт даже приплясывал вокруг скамейки – так он был возбужден.

Гаскойн широко зевнул. Ну и причуды у этой знати!

– Хорошо, ваша светлость. Сейчас займусь.

Поднявшись на нетвердые ноги, он побрел к себе, вспоминая, в какой восторг пришла леди Эссекс, когда он «по секрету» рассказал ей сюжет пьесы. Конечно, он не имел права раскрывать карты, но чего не сделаешь ради улыбки красивой женщины?

– Лорд Лестер, мне не хватает слов, чтобы поблагодарить тебя. Это были сказочные дни. Едва ли кто из королей видел нечто подобное, – сказала Елизавета.

Роберт застыл перед ней в глубоком поклоне. Вот и настал миг прощания. У него оставалась последняя карта. Последний шанс, на успех которого он не слишком рассчитывал. Боги и сегодня противились его замыслу. С самого утра лил дождь. Королева, закутавшись в голубой плащ, расшитый цветами, уселась на лошадь, и процессия двинулась в сторону Чартли. Пора! Роберт подал сигнал Гаскойну.

На выезде Елизавету ждал прощальный сюрприз. Когда она пересекала подъемный мост, из-за мокрых деревьев вдруг появилась странная фигура в наряде из золотистых листьев. Фигура назвалась Сильваном – богом лесов – и принялась декламировать стихи. Импровизируя, Гаскойн назвал дождь слезами богов, опечаленных отъездом Елизаветы, и стал униженно просить ее остаться. Королева из вежливости придержала лошадь, надеясь, что декламация не затянется. Но Сильван заявил о своей готовности бежать рядом с ее лошадью хоть двадцать миль подряд и продолжил чтение. Едва услышав имя Юноны – спасибо Летиции, рассказавшей сюжет вчерашней пьесы, – Елизавета решила проверить готовность лесного бога и пришпорила лошадь. Мокрый наряд Сильвана мешал ему бежать, но пока он старался изо всех сил, глотая воздух и торопливо произнося строфу за строфой. Сбившееся дыхание превращало его декламацию в скороговорку. Очень быстро Сильван отстал, не сумев пробежать и одной мили. Какие там двадцать! Прислонившись к дереву, посрамленный бог тяжело дышал, глядя на удалявшуюся королеву. Он еще продолжал бормотать стихи, пока не сообразил, что его никто уже не слышит.

Увидев лицо Гаскойна, Роберт сразу понял: Елизавета не пожелала внять словам Юноны. Все его мечты оказались втоптанными в грязь раскисшей дороги. Не помогли ни фейерверки, ни роскошные пиры, ни затейливые празднества, ни богатое убранство королевских покоев.

Отъезжающие придворные наперебой благодарили его, рассказывая о восторженных отзывах ее величества, однако для Роберта это означало полный провал. Другой такой возможности ему уже не представится… Он не хотел думать о том, сколько денег потратил впустую. Возможно, он будет разорен. Но больше всего Роберт злился на вчерашний дождь, помешавший доиграть пьесу. Если бы Елизавета увидела величественный финал…

Придав своему лицу подобающее выражение, Роберт позвал дворецкого и приказал навести в замке порядок. Потом оседлал лошадь и следом за королевской свитой отправился в Чартли, где, слава богу, его ждала Летиция…

1576–1577

Не выдержав сражения с дизентерией, умер граф Эссекский. Его тело лежало в Дублинском замке, ожидая погребения. Зная, что дни его сочтены, граф успел отомстить своей жене, которую считал неверной: он продиктовал письмо королеве, прося ее исполнить его последнюю волю и быть матерью его детям. Это была несомненная пощечина Летиции. Малолетние наследники знатных родов довольно часто становились подопечными королевского двора. Елизавета охотно исполнила просьбу Эссекса и поручила его сына Роберта заботам лорда Бёрли.

Вскоре придворные уже шептались о том, что даже в преддверии смерти граф Эссекский не послал за своей женой. Причиной того якобы стали непристойные сплетни о ней и графе Лестере. Между мужем Летиции и Робертом существовали крайне враждебные отношения. Ничего удивительного! Слыханное ли дело, чтобы рыцарь соблазнил жену другого рыцаря? Это было нарушением рыцарского кодекса чести. Эссекс не простил жене такого предательства и изменил завещание, чтобы лишить ее опеки над детьми. Не умри граф от злосчастной дизентерии, они бы с Лестером стали смертельными врагами. Менее чем за два месяца до смерти Эссекса у него с Робертом произошла бурная ссора. Ходили слухи, будто граф умер вовсе не из-за дизентерии, а его отравили, подмешав в вино яд. Было нетрудно догадаться, кому приписывали роль отравителя!

До Елизаветы эти слухи не доходили. Она была предельно занята государственными делами, стараясь сохранить хрупкое равновесие сил между Францией и Испанией и продолжая дурачить французов обещаниями выйти за герцога Алансонского. Роберт умолял отпустить его на войну – сражаться на стороне восставших голландцев. Они сплотились вокруг нового предводителя – Вильгельма Оранского – и вели ожесточенную борьбу против испанского владычества. На все его просьбы Елизавета отвечала твердым «нет». Во-первых, на этой войне Роберт мог погибнуть, а во-вторых, она боялась провоцировать короля Филиппа.

– Я вообще удивлена, что тебя потянуло на войну, – сказала она после своего очередного отказа. – Когда в последний раз ты воевал? Если мне не изменяет память, лет двадцать пять назад. Посмотри на себя! Старик стариком. Может, ты не замечаешь своего нездорового румянца? А внушительного живота тоже не замечаешь? Жизнь в роскоши явно пошла тебе во вред.

Роберта передернуло. Слова Елизаветы больно его задели. Иногда она умела быть на редкость жестокой. Он и сам понимал, что постарел и подрастерял силы, которые в юности не знал куда девать. Однако он и сейчас мог удовлетворить женщину. И командовать армией тоже мог. Роберту отчаянно хотелось снова оказаться на поле боя, показав себя защитником протестантской веры. Выпад Елизаветы он принял молча, чтобы не получить новую порцию язвительных замечаний. Временами язык у королевы был очень колючим. Когда же раздражение прошло, Роберт впал в глубокую меланхолию.

Вспоминая тот разговор позже, он нехотя признавал правоту Елизаветы: здоровье было уже не то, что раньше. Роберт начал уставать. Силы словно куда-то уходили. Ощущение, что он стареет, вползло как-то незаметно и так же незаметно разрослось, став печальной истиной.

– Тебе нужно заняться своим здоровьем! – объявила Елизавета. За раздраженным тоном скрывалось беспокойство.

– Ты права, Бесс. Я собираюсь поехать в Бакстон, на воды.

– Худеть тебе надо, вот что, – с немилосердной откровенностью сказала она. – Посмотри на меня. За все годы моего правления я ничуть не растолстела. Недавно решила примерить платье, в котором короновалась. Влезла в него без труда.

– Вашему величеству Господь даровал вечную молодость, – ответил Роберт, не желая замечать ее ужасного рыжего парика, слоя белил на лице и морщин, против которых были бессильны все ее пудры и помады.

– Это потому, что я не чревоугодничаю. Мне подают два десятка разных кушаний, но я беру лишь пять. Обычно – дичь или курятину. А ты, Робин, за столом просто обжираешься. Сама видела. Так что лекарство у тебя в руках!

Он терпеливо выслушал упреки и не стал говорить, что у каждого человека своя телесная конституция. Елизавете повезло: от обилия съедаемых пирожных и леденцов она не толстела, зато испортила себе почти все зубы. И потом, ею двигала искренняя забота о его здоровье. В июне Роберт отправился на север. Ехал медленно, поскольку быстрая езда теперь тоже сказывалась на его самочувствии. В Чатсворте он на пару дней остановился в доме графа и графини Шрусбери, где получил шутливое письмо от Елизаветы. Королева предписывала ему соблюдать диету, ограничивая себя двумя унциями мяса в день. На вино тоже не налегать, выпивая лишь двадцатую часть пинты. В дни церковных праздников его трапеза должна быть еще скромнее: крылышко крапивника на обед и лапка на ужин. Читая ее советы, Роберт улыбался. Письмо Елизаветы заметно улучшило ему настроение.

Суровая леди Шрусбери познакомила Роберта с подопечной своего мужа – Марией Стюарт. Он впервые своими глазами увидел знаменитую Марию – возмутительницу спокойствия и подстрекательницу к бунтам. Перед ним стояла высокая, ширококостная, темноглазая женщина, брюнетка с вьющимися волосами, вытянутым лицом и носом неправильной формы. Роберт не увидел в ней никакой красоты. И почему мужчины считали ее красивой? Почему она находила таких горячих сторонников среди врагов Елизаветы? Роберт не почувствовал в ней ни капли обаяния. Он знал, что потом Елизавета будет придирчиво расспрашивать о своей «дорогой сестре», и сейчас пытался найти хотя бы мелкую причину для зависти. Ее не было.

Мария держалась с ним весьма любезно. Показывала свои искусные вышивки. Роберту понравилась мелодичность ее голоса, но никак не тема разговора. Мария горестно жаловалась на свое продолжающееся заточение. Роберт сдержанно посочувствовал и облегченно вдохнул, когда Мария, сославшись на усталость, простилась с ним.

Роберт подробно описал их встречу и отправил Бёрли. Тот был заинтригован.

– Мне бы надо самому взглянуть на эту особу, – заявил он.

Елизавета фыркнула.

– Нет, мой завистливый Дух! – возразила она. – Я не раз слышала, как ее красота и порочность заставляли умнейших мужчин совершать непростительные глупости.

– Но, ваше величество…

– Нет, Уильям! – отрезала она и тут же захихикала.

Елизавета представила, как ее добропорядочный лорд-казначей, строгий в вопросах морали, окажется соблазненным Марией Стюарт.

1578

К существующим опасениям Елизаветы и ее министров добавилось новое. Они узнали, что король Филипп строит армаду – громадный флот. Согласно донесениям шпионов, это являлось подготовкой к «английскому предприятию», как у испанцев именовалось вторжение в Англию.

С тех пор как папа римский отлучил ее от церкви, Елизавета предчувствовала войну с Испанией. Ее предчувствия сбывались. Куда ни глянь, везде враждебные Англии государства. Единственной надеждой оставался союз с беспокойной Францией. Пугало королеву и близкое соседство с Нидерландами, где находилась хорошо обученная армия герцога Альбы. Бывший герцог Алансонский, ставший после коронации своего брата Генриха Третьего герцогом Анжуйским, позволял себе вмешиваться во внутренние дела Нидерландов. Эта юношеская прыть могла дорого стоить и Франции, и Англии.

– Ваше величество, герцог действует на свой страх и риск, – пояснил Елизавете Бёрли. – Французское правительство его в этом не поддерживает.

– Пусть мутит воду в Нидерландах, добавляя головной боли Альбе. Хоть в этом от него польза, – хмурясь, сказала Елизавета. – Нам это на руку. Нужно возобновить переговоры о браке.

Советники изумленно смотрели на королеву. Ей было почти сорок пять лет. Уже не тот возраст, чтобы рожать детей. Однако Елизавета и сейчас оставалась завидной партией для брака. Она вела себя так, словно и впрямь была королевой красоты, как ее называли поэты. Разница в возрасте между ней и герцогом никуда не делась. Те же двадцать два года. Захочет ли повзрослевший герцог жениться на стареющей Гебе, чья чаша с амброзией давно утратила свою свежесть?

Ко всеобщему удивлению, новоявленный герцог Анжуйский их опередил. Свой малый рост он компенсировал ненасытным честолюбием. Несмотря на все усилия, нидерландские авантюры не принесли ему славы, и потому английская корона виделась герцогу желанной добычей. С помощью Елизаветы и при ее поддержке он непременно прославится и приобретет политический вес. Этот вопрос еще не успели обсудить в Тайном совете, а герцог Анжуйский уже прислал королеве письмо, уверяя ее в своей преданности и желая, чтобы она руководила всеми его действиями. Герцог признавался: он сам удивлен, что после двухлетнего молчания вдруг открыл для себя «чудо ее существования», и нижайше умолял возобновить переговоры об их браке.

И все завертелось снова. Елизавета улыбалась, читая его цветистое, густо сдобренное лестью послание. Как давно она не играла в брачную игру. Королева чувствовала себя помолодевшей. Рано кое-кто пытается записать ее в старухи. Елизавете было легко и весело. Она заказала себе три новых платья с очень глубоким вырезом – пусть Роберт попробует сказать хоть слово! – и шесть ниток жемчуга.

Теперь государственным секретарем был Уолсингем, отозванный из Франции. Он не поверил в искренность намерений герцога Анжуйского и даже посмел сказать, что молодой проходимец обманывает ее:

– Ваше величество, он коварен и распутен, как весь его род. Вы только вспомните, кто у него мать! Он убаюкает вас сладкими речами, чтобы потом отправиться с армией в Нидерланды, а вы бы и пикнуть не смели.

Эти слова разозлили Елизавету. Что значит «пикнуть не смела»? Королева заковыристо выругалась и, подчеркнуто игнорируя Уолсингема, повернулась к Роберту:

– Любезный лорд Лестер, прошу тебя, растолкуй господину государственному секретарю, что меня ничуть не удивляет вновь вспыхнувшая любовь герцога ко мне. Он и в Нидерланды отправился лишь затем, чтобы показать мне свою смелость.

– Вы слышали, Фрэнсис? – стараясь не рассмеяться, повернулся Роберт к Уолсингему.

Елизавета прогуливалась по дворцовому саду с испанским послом Мендосой. Ей казалось, что она говорит вполне убедительно, заверяя его, что по-прежнему остается другом Испании. Королева добавила, что и Марию Стюарт ей по-человечески жаль. Последнее было сказано с определенным расчетом. Филипп, естественно, поддерживал Марию. Вторгнувшись в Англию, он бы первым делом освободил и возвел на престол эту коварную католичку.

На обратном пути, уже перед самым дворцом, кто-то бросил из-за кустов бумажку. Королева замерла. Она все время боялась пасть от руки подосланного убийцы. Но, кроме ножа и кинжала, существовали скрытые и более изощренные способы убийства. Елизавета слышала рассказы о семействе Борджиа. Те нередко расправлялись со своими врагами, подбрасывая отравленные письма и перчатки, коснувшись которых человек умирал мучительной смертью…

Она не успела предупредить посла. Мендоса нагнулся, поднял бумажку, и Елизавета увидела знакомую печать лорда Лестера. Поклонившись, испанец подал ей письмо. Елизавета отпустила его, даже не поблагодарив, так как была немало озадачена. Почему письмо Роберта подбросили, словно он скрывающийся заговорщик? Сейчас он находился у себя в поместье. Уезжая, говорил, что неважно себя чувствует. А вдруг он умирает? Может, это просьба срочно приехать?

Дрожащими пальцами Елизавета сломала печать, развернула лист и узнала почерк Роберта: «Прости, что посылаю тебе это письмо столь экстравагантным образом, но я не знаю, как еще сообщить тебе то, о чем напишу ниже. Мое здоровье слабеет, что вынуждает всерьез задуматься о будущем и в первую очередь о наследнике. Умоляю простить меня, но я не хочу, чтобы ты обо всем узнала из сплетен. Потому сообщаю сам: я женился на леди Эссекс и она ждет от меня ребенка».

Это был жесточайший удар. Наверное, даже весть о вторжении испанцев не повергла бы Елизавету в такой шок. Она не могла поверить. Они столько лет любили друг друга. И вдруг он бросает ее, любовь своей юности… наконец, свою королеву… ради какой-то потаскухи, на которой он еще и женится! Это предательство. Непростительное предательство. А сообщать столь гнусную новость письмом – поступок труса. Настоящий мужчина пришел бы к ней и, глядя в глаза, объяснил бы причину своего вероломства. Мало того, теперь он вдруг пожелал увидеть «свою Бесс» и просил приехать к нему, поскольку болезнь загнала его в постель. Уж написал бы, что на супружеское ложе! А ведь знал, мерзавец, чем ее пронять. Болезнь всегда вызывала в ней сочувствие… Но только не в этот раз. Больше он вообще ее не увидит: вместе с его «законной супругой» их бросят в Тауэр. Эта тварь Летиция, видите ли, ждет от него ребенка. Как он посмел?

Елизавета брела, словно во сне. Оказавшись в своих покоях, выгнала всех фрейлин и, оставшись одна, принялась расхаживать взад-вперед, перечитывая письмо Роберта. Зачем? Она и сама не знала зачем. Было никак не смириться, что она потеряла Роберта и он теперь с другой. Это напоминало кошмар наяву. Сейчас наваждение пройдет, и… Неужели он не знает, как она его любила? Елизавета и сейчас еще была не в силах его возненавидеть. А вот этой суке Летиции она бы выцарапала глаза и оставила шрамы на лице, чтобы Роберт ужаснулся и спровадил законную жену куда-нибудь в глушь. Потом Елизавета представила их в постели, предающихся наслаждениям, и закричала, как раненый зверь. Потом упала на пол и зарыдала. Каталась по полу, колотя себя в грудь.

Прошло не менее часа, прежде чем Елизавете удалось успокоиться. Жар ее гнева немного ослаб, но содеянное Робином по-прежнему казалось чудовищным преступлением. Он просил его навестить? Хорошо, она отправится немедленно. Пусть увидит, сколько боли и страданий он причинил ей своим браком. Пусть поймет, что прежних отношений между ними уже не вернуть.

Елизавета надела плащ, спрятав под глубоким капюшоном распухшее лицо и воспаленные от слез глаза. Спустившись вниз, она быстро пошла через сад к своему личному причалу. Там всегда наготове стояла ее барка. Елизавета приказала плыть к Странду, туда, где стоял Лестер-Хаус. Барка остановилась возле аккуратной пристани. Елизавета сошла на берег. Перед ней высились стены впечатляющего особняка, недавно построенного Робертом. Здание украшала колокольня в итальянском стиле. Не видать бы денег на этот особняк, если бы не щедрость королевы. Неблагодарный предатель!

«Наверняка ведь строил для этой шлюхи Летиции», – со злостью думала Елизавета.

Ее заметили. Навстречу выбежали слуги, принялись подобострастно кланяться. Елизавету проводили внутрь. Она поднялась по массивной дубовой лестнице и оказалась в просторной комнате, больше напоминающей зал. Там она и увидела Роберта. Он посмотрел на гостью так, как смотрит мышь, загнанная в угол большой страшной кошкой. Потом, спохватившись, отвесил учтивый придворной поклон. Признаков той женщины Елизавета не заметила.

Едва закрылась дверь и они остались одни, Елизавета подскочила к Роберту и влепила ему звонкую пощечину.

– Как ты мог? – закричала она, и утихшая было злость вспыхнула с новой силой.

Роберт удивленно взялся за покрасневшую щеку.

– Как я мог? – с грустью повторил он. – Я устал ждать и надеяться. Все эти двадцать лет я преданно любил тебя, Бесс, и постоянно лелеял надежду, что наконец ты окажешь мне честь и станешь моей женой. Но ты снова и снова говорила, что не хочешь меня. Ты настолько боялась брака, что не желала даже думать об этом. – Его тон становился все более сердитым. – Бесс, я отдал тебе свою молодость. Все свои лучшие годы я ждал тебя, а ты лишь щедро вознаграждала меня за мою верную службу. – Он махнул рукой, указывая на богатую обстановку комнаты. – Но мужчине нужно не только это. Ему нужна жена в постели, нужен наследник, а этого ты дать мне не могла. Я тебя не упрекаю. Однако ты передо мной в долгу и должна позволить мне ухватить кусочек счастья, пока оно доступно. Я уже немолод и не могу дальше тешить себя ожиданиями.

– А я-то думала, ты меня любишь.

Ей было не сдержать слез. Слова Роберта прозвучали подтверждением того, о чем она даже сейчас боялась думать. Отныне он для нее потерян.

– Я любил и продолжаю тебя любить! – возразил он. – Женитьба ничуть не умалила моей любви к тебе. Но мы оба знаем: наша любовная страсть давно угасла и мы похожи на брата с сестрой. Можешь не сомневаться: я всегда был и всегда останусь безраздельно предан тебе.

Елизавета молчала. Она была слишком подавлена его словами и воспоминаниями. Сколько раз Роберт просил, умолял ее выйти за него замуж. Чуть ли не в ногах валялся. А она постоянно отказывалась, кормила обещаниями, просила «еще немного подождать», хотя заранее знала, что обманывает. Королеву охватило острое, досадливое чувство упущенного времени. Если бы это время можно было повернуть обратно… А если бы можно, если бы случилось такое чудо, разве она повела бы себя по-другому? Не заставила бы его снова ждать и надеяться? Она отличалась от всех прочих женщин. Ее сломали еще в отрочестве. И потом, она была королевой. Вспомнив об этом, Елизавета внутренне собралась. Королева должна и вести себя как королева, а не выставлять себя несчастной, одураченной женщиной. Мужчина перед ней – один из ее подданных. Он всего лишь женился, как женятся и богатые, и бедняки. Он не совершил никакого преступления, чтобы его судить и наказывать. Королеве следовало бы благосклонно улыбнуться и поздравить его с законным браком, сохранив гордость. Ничего, теперь она будет вести себя так, как надо. И потом, час уже поздний. За окном темнеет. Пора возвращаться в Уайтхолл.

– Ничего не изменилось, – сказал Роберт.

Его глаза были полны искренней симпатии. У Елизаветы это вызвало раздражение. Она не хотела его симпатии. Вскоре он уляжется в постель со своей шлюхой. Со своей беременной шлюхой. Наверняка это было главной причиной их тайного брака.

– Да, любезный лорд, ничего не изменилось. – Елизавета резанула его колючим взглядом. – Ты по-прежнему находишься у меня на службе. Кстати, а где твоя… жена?

Елизавете очень не хотелось произносить это слово. Ей казалось, тем самым она признаёт реальность случившегося.

– В Уонстеде.

– В Уонстеде?

– Да. Я выкупил у лорда Рича Уонстед-Холл.

В прошлом это была королевская резиденция. Если Елизавете не изменяла память, очень красивый дом. Елизавете было ненавистно думать о той женщине, ее удачливой сопернице. Противнее всего, что сейчас та женщина втайне праздновала свою победу, да еще в таком прекрасном особняке, как Уонстед-Холл. Что ж, одну битву с собой она выиграла. Но война еще не закончена.

– Ей там должно понравиться, – имитируя спокойствие, произнесла Елизавета. – Можешь передать мое крайнее недовольство ее поступком, поскольку она вышла замуж без моего позволения. Вдова графа была просто обязана обратиться ко мне за разрешением на брак. Можешь добавить, что при дворе она больше не появится.

Роберт приготовился было возразить, но не стал. Пусть королева успокоится. Тогда, глядишь, и передумает. А пока лучше ее не злить.

– Я понимаю, какие чувства ты испытываешь сейчас, – вместо этого сказал Роберт, протягивая к ней руки.

– Ничего ты не понимаешь! – огрызнулась Елизавета, словно не видя этих протянутых рук. – Жду твоего возвращения ко двору, когда поправишься.

Она сделала упор на последнем слове. Пусть поймет, что она раскусила его вранье.

– Спокойной ночи, любезный лорд Лестер.

Елизавета повернулась и, не оглядываясь, вышла.

Вернувшись в Уайтхолл, она отправила Мендосе записку с извинениями. К сожалению, она не сможет возобновить прерванную беседу, поскольку ей нездоровится. Потом улеглась в постель и снова дала волю своему горю.

На следующий день, созвав заседание Тайного совета, Елизавета распорядилась о немедленной отправке посланника в Париж для возобновления переговоров о ее браке с герцогом Анжуйским. Роберта на заседании не было. Он прислал записку, прося извинить его отсутствие. Далее писал, что болезнь снова заставляет его отправиться на воды в Бакстон. Елизавета не поверила. Скорее всего, поехал в Уонстед, к той женщине. Елизавету захлестнула волна жгучей ненависти к этой гадюке Летиции. Даже покойная королева Мария, чуть не погубившая ее, даже Мария Стюарт, мечтающая ее свергнуть, не были ей столь ненавистны, как дочь покойной Кейт Ноллис.

– Любезные лорды, сообщаю вам, что лорд Лестер женился на леди Эссекс, – объявила Елизавета, так и не сумев придать лицу бесстрастное выражение.

Двадцать лиц пристально смотрели на королеву.

– Ваше величество, вы дали лорду Лестеру позволение на этот брак? – осторожно спросил Бёрли.

– Разумеется, – солгала Елизавета.

Никто не должен знать, что он обманул и больно ранил ей душу.

Роберта не было при дворе целых два месяца. Скорее всего, думала Елизавета, он намеренно дал ей время привыкнуть к его новому положению. Или просто наслаждался медовым месяцем… мерзавец. Однако давние привычки исчезают медленно, а то и вообще не исчезают. Невзирая на злость и досаду, Елизавета беспокоилась, не заболел ли Роберт всерьез. Вдруг эти воды ничем ему не помогут? Когда волна беспокойства схлынула, королеву вновь начали грызть сомнения, а действительно ли Роберт отправился в Бакстон. Может, он в Уонстеде, резвится в постели с той женщиной… как когда-то резвился с ней… Только там ему никто не говорит «нет». Там ждут его мужских подвигов… Елизавета закусила губу, в который раз пообещав себе не давать волю подобным мыслям.

Хаттон, видя угнетенное состояние королевы, пытался ее развеселить, пуская в ход все свои мужские чары. Как-то вечером, уговорив Елизавету потанцевать, он шепнул ей на ухо:

– Есть только одна женщина, на которой я бы мечтал жениться. И эта женщина – вы, прекрасная Элиза.

– Веки мои, ты слишком много себе позволяешь, – упрекнула его Елизавета, но все же попыталась улыбнуться.

– Вам известно о моем неослабевающем восхищении вами, – клялся Хаттон, и его темные глаза сверкали от желания. – Служить вам – все равно что оказаться в раю. Не видеть вас – худшая из пыток ада.

Какая верность! Елизавета прослезилась и крепко сжала его руку.

– Я бы не выдержала, если бы ты предал меня, как это сделал лорд Лестер, женившись на другой. А ведь он тоже клялся мне в вечной верности.

– Не это ли является причиной вашей великой и столь долго длящейся печали?

Хаттон повел Елизавету к окну, чтобы в относительном уединении та смогла успокоиться.

– Великая королева, выходите за меня замуж. Вы познаете истинную мужскую верность! Клянусь, я верну счастье в вашу жизнь. Я готов лобзать ваши стопы! Позвольте мне поклоняться вам на алтаре Гименея!

– Кристофер, я не хочу выходить замуж! – резко ответила Елизавета, ударив его в грудь. – Брак принесет мне одни страдания, а ты, дорогие Веки, ничем не лучше других. Я тебе нужна только из-за своей короны.

Такого поворота Хаттон никак не ждал. Он даже опешил.

– Возражаю, ваше величество, – уже не столь уверенно произнес он. – Моя любовь к вам превосходит любовь всех остальных. Человеку негоже оставаться неженатым или незамужней, ибо это противоречит Божьему закону. Если бы вы согласились выйти за меня, я был бы счастливейшим из смертных!

– Увы, мой верный Кристофер. – Елизавета вяло улыбнулась. – Мужчины остались в прошлом.

Впрочем, она и здесь слукавила. Всякий раз, когда приходило письмо от Роберта, Елизавета оживала. Она невыносимо скучала по нему и очень жалела о тогдашней ссоре. Ну и что, если он женился? Та женщина никогда более не появится при дворе. Он был прав: в их отношениях ничего не изменилось. Роберт по-прежнему будет рядом с ней; столько, сколько она захочет и пока ей этого хочется. Да пропади пропадом та, другая, чье имя Елизавета не желала произносить даже в мыслях.

Позвав Хаттона, она велела своему воздыхателю:

– Напиши лорду Лестеру, что его отсутствие слишком затянулось. Я желаю, чтобы он строго выполнял врачебные предписания. Но если бакстонские воды ему не помогают, в будущем я не позволю ему обременять себя и меня столь длительным отсутствием.

Это послужит Роберту напоминанием, кто здесь хозяйка и чего она ждет от него. На первом месте у него должны стоять желания королевы, а не прихоти жены. И еще пусть твердо запомнит: с ней, его королевой, он должен вести себя так, словно ничего не изменилось. Тогда она, быть может, позволит оставаться у нее в фаворитах, как прежде. Елизавета сомневалась, что боль от его предательства со временем утихнет, но такое поведение казалось ей приемлемым. Не исключено, что когда-нибудь она и простит Роберта. А пока наполнит его жизнь трудностями и заставит не раз пожалеть о своей дурацкой скороспелой женитьбе.

Дурное настроение не отпускало Елизавету. Все лето она брюзжала и огрызалась на своих советников, срывалась на безгласных служанок, раздавая тумаки и пощечины. Причина такого поведения королевы не была секретом ни для кого, и это злило ее еще сильнее. Ведь она привыкла, чтобы окружающие восхищались ее самообладанием. Роберт вернулся ко двору и буквально попал в плен. Беременность Летиции протекала тяжело. Ему хотелось поддержать жену, но уехать без разрешения он не мог, а получить разрешение было попросту невозможно. Роберту приходилось изворачиваться и действовать с крайней осторожностью. Он решил в присутствии Елизаветы никогда не упоминать о своем браке, но преодолеть возникшую стену отчуждения не мог. Исчезла их прежняя дружеская доверительность. Они редко шутили, а их переписка теперь ограничивалась лишь официальными темами. Елизавета срывалась из-за пустяков, отчитывая Роберта с особой язвительностью, и даже самые невинные его просьбы встречала в штыки.

Состояние королевы усугублялось сильной зубной болью. То была плата за чрезмерное поедание сластей. Щеку Елизаветы раздуло. На заседаниях она сидела с красным лицом, раскачиваясь от боли, которую пыталась унять сушеными цветками гвоздики и тряпками, смоченными в горячей воде, которые прикладывала к вспухшей щеке. Зачастую Елизавета вообще не являлась на заседания, и тогда государственные дела Англии останавливались.

Советники понимали, что ей тяжело, и старались говорить как можно осторожнее, тщательно подбирая слова. Но существовали вопросы, требовавшие незамедлительного решения.

– Ваше величество, что касается вашего брака с герцогом… – начал было Уолсингем.

– Не сейчас! – оборвала его Елизавета.

– Тогда, быть может, вам будет угодно обсудить строительство нашего военного флота? – предложил Бёрли. – Флот короля Филиппа растет день ото дня.

– Брак – вопрос более важный, – настаивал Уолсингем. – Пройдут годы, прежде чем Испанская армада поднимет паруса.

– Ты слышал, что я сказала?

Порывисто нагнувшись, Елизавета сняла остроносую туфлю и запустила ею в Уолсингема.

– Мур, ты становишься несносным. За твою настырность я прикажу тебя повесить!

Уолсингем сумел пригнуться, и туфля пролетела мимо. Выпрямившись, он невозмутимо посмотрел на королеву:

– В таком случае, ваше величество, я прошу, чтобы меня судили в Мидлсексе. Тамошние судьи известны своей снисходительностью.

Даже пронзительная зубная боль не помешала Елизавете улыбнуться.

Но зуб ее выматывал. Промежутки, когда он утихал, становились все короче. Ночами Елизавета почти не спала. Как-то вечером спешно вызванный к ней для обсуждения угрозы со стороны Нидерландов Роберт застал ее стонущей от невыносимой боли. Как в прежние времена, он встал на колени и принялся утешать свою несчастную королеву, массируя ее безобразно распухшую щеку. Он сам подавал ей цветки гвоздики и смачивал горячей водой тряпки для компрессов.

– Бесс. – Роберт давно не осмеливался называть ее этим дорогим для него именем. – Есть простой способ унять эту боль. Нужно вырвать зуб. Ты ведь страдаешь уже не первый месяц.

– Да, я страдаю не первый месяц, – ответила она, подразумевая вовсе не зубную боль.

Роберт решительно игнорировал подтекст.

– Нужно вырвать больной зуб, – повторил он. – Хочешь, я пошлю за зубодером?

– Нет! – крикнула Елизавета.

– Все кончится в считаные секунды. Это гораздо лучше, чем терпеть ужасную боль.

– Нет! Я не хочу терять зубы. Слышала, король Филипп успел потерять их достаточно и теперь ест все жиденькое, как старик.

Зная, что Елизавету не переупрямишь, Роберт больше не говорил о зубодере. Он провел в спальне королевы всю ночь, пытаясь отвлечь ее чтением, а когда боль становилась особенно чудовищной, шептал утешительные слова. Удивительно, с какой легкостью оба вернулись в прежние дружеские отношения. Роберт радовался этому, хотя мыслями все время переносился к Летиции, оставленной в Уонстеде. Он сильно скучал по жене. И потом, он устал, очень устал и больше всего сейчас хотел оказаться в своей постели. Но его радовало налаживание отношений с Елизаветой. Ради этого можно обречь себя на бессонную ночь.

Только утром Елизавета наконец уснула. Пошатываясь, Роберт покинул ее покои. В коридоре ему встретился епископ Лондонский, шедший проводить утреннюю службу в королевской часовне. Роберту нравился епископ Эйлмер – такой же убежденный протестант, как он сам. Перебросившись парой обычных вежливых фраз, Роберт сообщил епископу, что королеве нездоровится и ее, скорее всего, не будет на службе.

– А чем больна ее величество? – с искренней заботой спросил епископ.

– Ее донимает зуб. Мучается с ним уже несколько месяцев, а вырывать не соглашается. Боится.

– Я вполне понимаю ее страдания, – признался Эйлмер. – У меня самого зуб болит… Знаете, кажется, я нашел способ помочь королеве.

Днем зубная боль возобновилась. Держась за щеку, королева сидела в приемном зале. Музыканты старались ублажить ее мелодичными пьесами Фалеза и Майнерио. Придворные стояли и терпеливо ждали, когда она соизволит обратить на них внимание. В это время доложили о появлении епископа Эйлмера.

– Здравствуй, епископ. – Елизавета с трудом встала. – Лорд Лестер сказал мне, что ты придешь.

Лестер и Эйлмер понимающе переглянулись.

– Ваше величество, прежде всего, позвольте мне выразить свое искреннее сочувствие по поводу вашей длительной зубной боли.

Елизавета гневно посмотрела на него.

– Вы не одиноки в этом несчастье. У меня тоже болит зуб, – продолжал Эйлмер. – Мне говорили, что ваше величество боится вырывать своего возмутителя спокойствия. Поверьте, это совсем не страшно. Я привел с собой зубодера, который согласился в вашем присутствии вырвать мой больной зуб, дабы вы смогли убедиться в напрасности ваших страхов.

– Он смелый человек, – шепнул Роберт стоящему рядом герцогу Сассекскому.

– Всяко смелее меня, – ответил граф. – Не знаю, чего я боюсь сильнее: выражения лица ее величества или щипцов!

Елизавета закусила губу, потом хмуро произнесла:

– Что ж, епископ. Давай показывай.

Позвали дожидавшегося в передней зубодера. На середину поставили стул. Зубодер попросил мягкую подушку, которую перегнул через спинку. Епископ сел на стул, запрокинул голову и широко раскрыл рот. Елизавета с угрюмым изумлением наблюдала за этими приготовлениями. В руках зубодера появились большие, пугающего вида щипцы. Ими он захватил обреченный коренной зуб епископа. Раздался оглушительный хруст. Епископ впился руками в стул, не издав ни звука, хотя по напрягшимся рукам зубодера было видно, что больной зуб сопротивляется ему до последнего. Исполнив свою работу, зубодер торжествующе вознес щипцы с удаленным зубом. Епископ поднялся на нетвердые ноги, вытер кровь и поклонился королеве.

– А теперь не желают ли ее величество, чтобы так же поступили с ее больным зубом? – спросил Роберт.

Елизавета уже хотела отказаться, но новый приступ зубной боли заставил ее согласиться.

– Желаю, – коротко ответила она и велела фрейлинам отвести зубодера в ее покои.

Там за плотно закрытыми дверями и без свидетелей королева рассталась с ненавистным ей зубом.

Елизавета больше не корчилась от боли, однако дурное настроение не уходило. Все ужимки и прыжки Ипполиты Тартарской и других шутов не оказывали на нее никакого действия. Не помог и арапчонок, наряженный в белые штаны и белую куртку с золотым шитьем. Он кривлялся перед королевой, жонглировал шарами, но Елизавета равнодушно смотрела на его проделки и ни разу не улыбнулась.

У нее больше не было причин пропускать заседания Тайного совета. Заняв, как обычно, свое место во главе стола, Елизавета вдруг обнаружила, что ее советники успели… сплотиться против нее.

– Ваше величество, вы должны одобрить решительные действия, которые помешали бы герцогу Анжуйскому и французской армии вторгнуться в Нидерланды, – говорил Бёрли. – Я настоятельно прошу вас, не мешкая, выйти за него замуж. Это наше общее мнение.

– Ваше величество, дальнейшие оттяжки времени просто недопустимы, – напрямик заявил Роберт, который в последнее время все чаще высказывался от лица всех советников. – Я говорю это как верный слуга моей королевы. Время всевозможных уловок и ухищрений прошло. Вам необходимо вступить в брак с герцогом. От этого зависит безопасность Англии.

– Помолчи, – оборвала его возмущенная подобной дерзостью Елизавета.

Ишь как высоко вознесся – указывает ей, что она должна и чего не должна делать. А уж что касается «верного слуги королевы»… кто бы говорил!

– Лорд Лестер говорит правду, – осмелился поддержать Роберта Хаттон, но добился лишь того, что королева отвернулась.

Заседание окончилось ничем.

Роберт попробовал новую тактику. Правильнее сказать, применил свое прежнее ухищрение: поехал к себе в Лестер-Хаус, улегся в постель и сказался больным. Прежде это всегда срабатывало. Роберт надеялся, что Елизавета не выдержит и навестит его. Но королева упрямо оставалась во дворце. Когда, устав ждать, Роберт вернулся ко двору, Елизавета встретила его весьма холодно.

В августе, все еще сердясь на своих назойливых советников, королева отправилась в летнее путешествие по восточным графствам. В Норвичском кафедральном соборе ей показали прибитые над алтарем щиты ее далеких предков по линии Болейнов. В тот день Елизавета узнала, что герцог Анжуйский не только вторгся в Нидерланды, но и принял предложение стать губернатором протестантских провинций и защитником их свобод от «испанской тирании».

Обед подали в монастырской трапезной. Настроение было испорчено, и Елизавета почти не притронулась к еде. Вернувшись во дворец епископа, она дала выход скопившемуся гневу:

– Это случилось по вашей вине! С вашего попустительства!

– Но мы просили ваше величество предпринять решительные действия! – возразил Роберт.

– Одна я только и делала что-то! – в запале крикнула Елизавета. – А теперь я вынуждена задабривать Испанию. Я напишу королю Филиппу и выражу свою поддержку. Одновременно вы без лишнего шума отправьте послание герцогу Анжуйскому о возобновлении переговоров.

Советники облегченно вздохнули.

Путешествие королевы имело большой успех. Где бы Елизавета ни появлялась, она легко завоевывала людские сердца, легко находила общий язык со всеми, кто встречал ее в городах и деревнях. Сказывалось унаследованное от отца чувство локтя. Празднества, комплименты и восхищение подданных подействовали благотворно. В Лондон королева вернулась заметно повеселевшей.

Возвращение Роберта было не столь радостным. Нет, поначалу он очень обрадовался, увидев похорошевшую Летицию. Корсаж ее платья не был зашнурован, чтобы не сдавливать внушительный живот. Однако не прошло и нескольких минут, как она обрушила на мужа град упреков, заявляя, что вынуждена сидеть здесь «всеми брошенная».

– Я графиня Лестер! – заявляла Летиция. – Я не собираюсь скрываться, будто я совершила неблаговидный поступок. Моему отцу очень не нравится, как ко мне относятся. Он требует публичной свадебной церемонии, чтобы все видели, что я твоя законная жена.

– Королева не может расторгнуть наш брак, – заметил Роберт.

– Не удивлюсь, если она станет чинить нам препятствия.

Роберту начинало казаться, что его дорогая Летиция тронулась умом.

– Вспомни Кэтрин Грей! Потому-то мой отец и требует второй церемонии, где бы присутствовали все мои родственники.

– Послушай, дорогая, – попытался утихомирить ее Роберт. – Венчание не спектакль, который можно повторить хоть десять раз. Мы с тобой соединились законным браком, и даже Елизавета не смогла бы его расторгнуть.

– Думаешь, не смогла бы? Она это уже делала. И то, что она не желает меня принимать, наглядно доказывает: она не считает меня твоей женой!

– Неужели ты рассчитывала на ее прием? – Терпение Роберта начало иссякать. – Королева считает тебя нарушительницей придворного этикета. И потом, Елизавета не может тебе простить, что ты… вытеснила ее из моей жизни. Дай ей время. Постепенно она оттает, и ваши отношения восстановятся. Лучше успокойся и думай о ребенке. Когда он родится, события могут принять иной оборот.

В этом Роберт сомневался, но ему было тяжело видеть Летицию раздосадованной. Он хотел успокоить ее, тем более что все волнения беременной матери сказывались на ребенке, которого она носила. Не приведи господь, когда мужчина оказывался яблоком раздора между двумя женщинами. Это была жизнь между Сциллой и Харибдой!

– И ты мне ничем не помогаешь, – начала новый круг упреков Летиция.

– Я? – оторопел Роберт. – По-моему, я делаю все, что могу. Каждую свободную минуту, когда мне удается вырваться из дворца, я спешу провести с тобой.

– Не только со мной! Ты видишься еще с Дагласс Шеффилд и ее ребенком. Думаешь, я не знаю?

– Да, вижусь, – не стал отпираться Роберт. – Это не только ее ребенок. Это мой сын, которого я люблю. Или ты возьмешься отрицать мое право видеться с сыном?

– Я не собираюсь устраивать тебе сцены из-за твоего сына. Я готова, чтобы он жил в нашем доме. Даже готова стать ему матерью. Но я не хочу, чтобы ты продолжал видеться с леди Шеффилд.

Роберт понимал: состояние Летиции ему сейчас важнее визитов к Дагласс. Все нелепые требования жены он объяснял исключительно ее беременностью. Потом она сама будет удивляться, как могла говорить подобное. Однако сейчас лучше не давать ей лишних поводов для волнений. Успешное разрешение от бремени было очень важно для них обоих. Роберту стукнуло сорок шесть лет, и он нуждался в наследнике. Он очень обрадовался, когда Летиция предложила забрать к ним маленького Робина. Это было идеальным решением и говорило о щедром сердце его дорогой жены. Если Летиция готова воспитывать его сына, значит она по-настоящему любит его самого. Редкая женщина согласилась бы принять незаконного сына своего мужа и заменить мальчишке мать.

– Ты действительно готова взять сюда Робина? – спросил он, надеясь, что не ослышался. – При моем положении закон позволяет мне взять опеку над сыном. Ничего не обрадовало бы меня сильнее, чем вхождение Робина в нашу семью. Тогда мне не понадобится встречаться с леди Шеффилд и все мои визиты к ней прекратятся.

– Конечно, любовь моя. Я готова взять его сюда.

Успокоившаяся Летиция протянула мужу руки. Он шагнул в ее объятия, безмерно благодарный за столь простое решение ситуации, которая давно не давала ему покоя. Роберт вообще никогда не противился объятиям Летиции.

Летиция согласилась на последнюю встречу Роберта с Дагласс, дабы подвести все итоги. По его просьбе Дагласс с маленьким Робином приехали в Гринвичский дворец. Роберт встретил их у ворот. Его сопровождали двое слуг, которых он просил быть свидетелями.

Дагласс сразу отметила, что сегодня Роберт не поцеловал ее, как прежде, хотя тепло обнял малыша. Он повел их к скамейке, покрашенной в цвета королевского герба. Дагласс села и с нарастающим недовольством выслушала его краткую речь.

– Я освобождаю тебя от всех обязательств передо мной и ребенком, – сказал Роберт. – И предлагаю содержание в семьсот фунтов ежегодно. Ты же, со своей стороны, передашь мне права опеки над Робином.

Дагласс знала: рано или поздно такое непременно должно было случиться. И все равно не удержалась от слез.

– Нет, – прошептала она.

– Не торопись говорить «нет». Живя со мной, наш сын получит громадные преимущества. У него будут возможности, которых ты никогда ему не дашь. И потом, в свое время ты говорила, что отошлешь Робина ко мне.

– Нет! – уже тверже повторила Дагласс. – Он ведь и мой сын тоже!

– У тебя нет на него прав! – теряя терпение, закричал Роберт.

Малыш Робин испуганно глядел то на мать, то на отца и вот-вот собирался заплакать.

– Раньше ты сама предлагала мне взять ребенка, а теперь почему-то возражаешь.

Только присутствие сына не позволяло Роберту накричать на эту расфуфыренную дуру. Словно утверждая свое право, он посадил ребенка к себе на колени:

– Скажи, Робин, ты хочешь переехать жить ко мне? Я воспитаю тебя настоящим аристократом. У тебя будет много красивых игрушек и веселых развлечений.

– Да, сэр, – неуверенно пропищал мальчик.

Он знал, что его отец – приближенный самой королевы, человек знатный и могущественный, которого он немного побаивался. Роберт-младший любил Роберта-старшего больше, чем мать. Отец являлся к нему из интересного, волнующего мира, чего нельзя было сказать о матери, целыми днями занимавшейся вышиванием.

Увидев их вместе, Дагласс поняла: сына она потеряла.

– Хорошо. Он твой. Но ты должен выполнить одно условие: помочь мне найти мужа. Самой мне это сделать непросто.

Обрадованный Роберт был готов пообещать что угодно.

– Теперь, когда ты перестала упрямиться, мне будет проще это сделать. Согласись, ребенок бы тебе только мешал. А так перед тобой открывается неплохое будущее. Обещаю, я тебе непременно помогу.

У Роберта на примете уже имелся жених – овдовевший сэр Эдвард Стаффорд. Розетта Робсарт, его покойная жена, была родственницей Эми.

– Я очень рассчитываю на твою помощь. Надеюсь, ты позволишь мне иногда видеться с Робином, – сказала Дагласс, с грустью глядя на сына.

– Это можно устроить, – пообещал Роберт, зная, что ничего устраивать не станет.

Ему было немного больно лишать мальчишку матери. Возникли даже легкие угрызения совести, но Роберт тут же напомнил себе: скоро его сын войдет в возраст, когда мальчиков забирают из-под материнского крыла и передают учителям. А пока роль матери возьмет на себя Летиция. Дагласс не из тех, кто может целиком посвятить себя ребенку, поставив крест на собственной жизни. Если она выйдет замуж, Робин вообще окажется лишним. А живя с отцом, он получит и образование, и воспитание, и место в жизни.

– Спасибо, – холодно сказала Дагласс. – А когда я получу свое содержание?

– Первую часть уже сейчас, – ответил Роберт, подавая ей мешочек с золотыми монетами. – Со следующего месяца деньги тебе будет привозить мой доверенный человек. А теперь… – Роберт встал и взял сына за руку. – Робин, попрощайся с мамой.

– До свидания, мама, – все тем же неуверенным голоском пропищал ребенок.

Дагласс наклонилась над ним, обняла так, словно видела в последний раз, и принялась целовать. Потом вдруг отодвинула мальчишку от себя, встала и молча пошла прочь. Ни сын, ни его отец не должны видеть льющихся по ее щекам слез.

Робин быстро освоился в Лестер-Хаусе и теперь наслаждался интересной жизнью в просторном доме. Роберт баловал его, а Летиция изливала на мальчишку все свои подавленные материнские чувства. Она скучала по своим детям от графа Эссекса, особенно по старшему сыну, которого тоже звали Робертом, живому, подвижному мальчишке, превосходившему ее своеволием и порывистостью характера. Летиция часто думала, как живется ее детям под опекой лорда Бёрли. Но маленький Робин так ей понравился, что она боялась, как бы собственные дети не приревновали ее к чужому ребенку. Она часами просиживала с Робином, а ложась отдыхать, брала его к себе в постель, где читала книжки. Сын Роберта дарил ей немало радости, столь необходимой в последние месяцы беременности.

Летиция чуть ли не прыгала от счастья, когда Роберт объявил ей о повторной брачной церемонии, которая будет публичной, как она и хотела и как настаивал ее отец. Роберт понимал, что ему незачем портить отношения с тестем – сэром Фрэнсисом Ноллисом, честным человеком и убежденным протестантом. На свадебную церемонию в Уонстед съехалась вся родня Летиции. Со стороны Роберта были его брат Амброс и граф Пемброк. Торжество проходило очень весело. Елизавету наверняка хватил бы удар, если бы она увидела гостей, пьющих за здоровье Роберта и Летиции и предающихся чревоугодию за роскошным столом.

Через два дня, словно бы умышленно – а это действительно было сделано умышленно, – Елизавета и ее двор, возвращавшиеся в Лондон, заехали в Уонстед. Роберту сообщили чуть ли не в последнюю минуту, не дав времени на подготовку. Он подозревал, что визит королевы – своеобразная проверка. Спешно, с большой неохотой он перевез возмущенную Летицию и Робина в Лестер-Хаус и приказал слугам тщательно убрать все следы свадебного торжества. Затем стал обдумывать, как встретит Елизавету. Естественно, он опять задумал по-королевски роскошный прием. Роберт даже сумел подготовить пастораль, воспользовавшись помощью своего одаренного племянника сэра Филиппа Сидни. Филипп трудился всю ночь, сочиняя текст пасторали, а целая армия швей готовила костюмы.

Для Елизаветы поставили мягкое кресло прямо перед сценой.

– Пьеса называется «Знатная дама в мае», – пояснил Роберт. – Героиня постановки – красивая и богатая дама, за которой ухаживают двое мужчин. Она благоволит обоим, но вынуждена делать выбор.

Елизавета лукаво подмигнула:

– Кажется, любезный лорд, нечто подобное я уже видела.

Настроение у королевы было приподнятое. Вот уже несколько недель она обменивалась любовными письмами с герцогом Анжуйским. Цветистые, истинно французские комплименты и обещание вечной верности оживили ее увядший дух. Елизавета уже не чувствовала себя старой и отвергнутой. Ей вот-вот исполнится сорок пять. Она понимала: брак с герцогом, скорее всего, ее последний шанс. Этот брак установит мир между Англией и Францией, сделает ее помощь гугенотам более полновесной и, помимо всего прочего, покажет Роберту, что она ничуть не страдает по нему.

Учитывая его строгую приверженность протестантизму и немалую ревность (Елизавете хотелось так думать), Роберт, конечно же, возненавидел этот союз. Зато остальные советники были на ее стороне. Даже Бёрли, предвкушая перспективы брака Елизаветы с герцогом, сделался романтиком и теперь воспевал узы брака, чуть ли не на каждом углу расхваливая достоинства герцога Анжуйского. Елизавета не представляла, как бы к этому отнеслась его жена, суровая, сдержанная Милдред. Наверняка просто бы не узнала преображенного Сесила, внезапно заговорившего поэтическим языком. Во всяком случае его прославления брачного ложа и наслаждений, которые Психея познала с Купидоном, Милдред бы точно не понравились. Елизавета позволяла себе игнорировать протесты Роберта. Какое право он имеет возражать? Он вообще был у нее в долгу, отвергнув ее ради той женщины.

А та женщина, явно не думавшая сейчас о гневе королевы, уже находилась на сносях. Настал день, которого Роберт ждал и боялся. Служанки Летиции не допускали его к жене. Он мерил шагами галерею, прислушиваясь к каждому звуку. Вздрагивал от доносившихся из-за закрытых дверей криков жены. Что там сейчас происходит? Как протекают роды? Роберт изнывал от ожидания.

Время ползло еле-еле. Устав ходить, Роберт плюхнулся на диванчик возле окна. Он пил бокал за бокалом, топя в вине свои страхи. Крики сменились тихими стонами, после чего наступила полная тишина. Роберт встал, мгновенно протрезвев, и опять начал свои хождения взад-вперед. Ну когда же они наконец скажут, кто у него родился? Сколько можно мучить отца неопределенностью?

Теряя терпение, Роберт громко постучал. Дверь тут же открыли. На пороге стояла повитуха – дородная деревенская женщина, славившаяся своей искусностью и имевшая высокую репутацию. Обычно она держала себя уверенно и грубовато, однако сейчас стояла, опустив плечи. Она была чем-то напугана… За спиной повитухи Роберт увидел служанку с матерчатым свертком. Роберт боялся даже подумать, чту все это значило.

Бог ей судья, но когда Елизавета узнала, что соперница родила мертвого ребенка, она обрадовалась. По крайней мере, не придется терзать себя мыслями, что сын Роберта мог бы быть их общим ребенком.

1579

Для завершающей стадии переговоров герцог Анжуйский прислал в Англию барона Жана Симье. Елизавета незамедлительно приняла француза. Смуглый, темноволосый, он очаровал ее своей внешностью. Симье был придворным до мозга костей: предельно учтивый, в меру флиртующий и умеющий говорить неизбитые комплименты. Все это он мастерски использовал в разговоре с королевой.

– Ваше величество, я приехал, дабы подготовить вас, – певучим голосом произнес барон Симье, низко кланяясь и изящным движением отводя за спину широкополую шляпу с перьями.

– Подготовить меня? К чему?

– К напору ухаживаний со стороны моего господина, ваше величество. Он буквально умирает от любви к вам. Исполненный нетерпения, он тоскует по вас и мечтает дожить до того дня, когда сможет своими глазами увидеть ваше божественное лицо.

«Бесс, не будь мотыльком, летящим на огонь», – хмуро подумал стоявший у трона Роберт.

Елизавета расплылась в улыбке:

– И нам тоже не терпится увидеть герцога и приветствовать его на английской земле. Можете передать вашему господину, что его портрет произвел на меня большое впечатление.

Художник явно погрешил против правды, не оставив на лице герцога ни одной оспины.

– Ваше величество, я непременно передам ему ваши слова и расскажу многое другое. Я поведаю моему господину о вашей божественной грации и ослепительной красоте. Если существует совершенство из плоти и крови, то это, несомненно, вы, ваше величество.

– Ах, господин барон, вас не зря назвали таким именем, – игриво сказала Елизавета. – Вы проказливая обезьяна. Я даю вам это прозвище! Из всех зверей вы самый красивый.

– Так за кого она собралась замуж? – прошептал герцог Сассекский, наблюдая флирт между королевой и французским посланником.

Роберт уже собирался дать язвительный ответ, когда Симье вдруг театрально хлопнул в ладоши. В зале появился слуга, чуть не сгибавшийся под тяжестью шкатулки.

– Ваше величество, я привез драгоценные камни, которых бы хватило на двенадцать тысяч корон для вашей знати. Это подарок моего господина, – ликующим голосом сообщил посланник. – Герцог послал их в знак его доброй воли и дружбы.

– И как подкуп, чтобы заставить нас поддерживать этот брак, – пробормотал Роберт.

– А мне их союз с каждым днем нравится все больше, – заявил герцог Сассекский.

– Какая сказочная щедрость, – расцвела Елизавета, искусно хлопая ресницами.

«Что за черт? Она ведет себя как юная ветреная дурочка, на которую впервые обратили внимание», – подумал Роберт.

С каждой минутой королева повергала его во все большее недоумение.

На следующий день, внутренне сжимаясь, Роберт вновь наблюдал безудержный флирт королевы с бароном. Елизавета лезла из кожи вон, показывая, как она стремится выйти замуж за герцога Анжуйского. В честь Симье она устроила пышный бал с представлением. Французский посланник постоянно находился рядом с Елизаветой. Она не отпускала его ни на шаг, вызывая на переговоры – официально это называлось так – даже поздним вечером. В числе прочих подарков герцога барон вручил ей книжку, переплет которой был украшен самоцветами. Елизавета пришла в неописуемый восторг и пообещала, что станет повсюду носить ее с собой. В качестве ответного подарка она решила отослать герцогу миниатюру со своим портретом и вышитые перчатки.

– В один прекрасный день, – томным голосом произнесла королева, – я надеюсь, что мсье Анжу, – как она называла герцога, – получит от меня более утонченные и ценные подарки.

Видя этот затянувшийся спектакль и слыша кокетливое хихиканье королевы, Роберт мечтал оказаться сейчас подальше отсюда. И в то же время его искренне восхищала ее бесцеремонность. Любую другую женщину среднего возраста, вздумай она так себя вести, попросту высмеяли бы, но придворные Елизаветы видели в ней богиню – или полубогиню, – наделенную даром вечной молодости. У кого-то другого этот спектакль окончился бы провалом, но Елизавета не напрасно была дочерью Анны Болейн. Пусть у нее уже не осталось ни молодости, ни красоты, тем не менее она виртуозно убеждала людей, что у нее есть и то и другое. Роберт тоже поддался ее чарам. И все начинали верить, что на сей раз королева действительно намерена выйти замуж. Ничего удивительного, что двор, затаив дыхание, с любопытством следил за разворачивающимся действом.

Уолсингему, как и Роберту, претила мысль о браке королевы с католиком, хотя государственный секретарь занимал здесь более прагматичную позицию. Шпионы Уолсингема сумели выведать некоторые весьма неприглядные факты из жизни Симье. И сейчас сэр Фрэнсис делился ими с Робертом.

– У брата нашей «обезьяны» была любовная связь с его женой. Брата барон убил, а жена отравилась незадолго до его отъезда в Англию.

Лицо Уолсингема было каменным. Никаких придворных улыбок.

– Только не просите меня сообщить это королеве, – сказал Роберт. – Она объявит эти факты гнусной клеветой, а меня обвинит в намерении расстроить ее брак.

– То же самое она скажет и мне, – вздохнул Уолсингем.

– Ей мы ничего не сообщим, но будем сохранять бдительность, – проворчал Роберт.

Он был по горло сыт этой придворной пантомимой, не предвещавшей ему ничего хорошего.

На заседание Тайного совета Елизавета пришла сияющая, с письмом в руках.

– Сегодня получила от герцога Анжуйского. По его словам, если я выйду за него замуж, то вдохну в него новую жизнь. Тоска по мне буквально подтачивает его силы. Он пишет, что непременно умер бы, если бы не надежда увидеть богиню небес и служить ей. Не правда ли, трогательно?

«Милосердный Боже, помоги нам», – подумал Роберт.

И этот… человек имеет шансы стать нашим королем.

– Когда такая старуха, как я, начинает думать о браке, это действует лучше любых лекарств! – засмеялась Елизавета.

Конечно же, ей хотелось услышать сейчас хор возмущенных голосов. Зачем она на себя наговаривает? Какая она старуха? Ей известен секрет вечной молодости. Хаттон назвал ее «женщиной, которая удивила время».

Сообщив о содержании письма, Елизавета, пританцовывая, будто подвыпившая девка в таверне, вышла из комнаты. Она действительно чувствовала себя помолодевшей.

«Ваши слова любви я прикажу выбить на мраморе, – писала она герцогу Анжуйскому. – Можете не сомневаться в моей вечной дружбе и постоянстве – качествах, весьма редких среди королевских особ. Знайте, что я никогда не нарушу свое слово».

Она и впрямь никогда не нарушала своего слова. Она просто передвигала сроки его исполнения.

При всяком упоминании о мсье Анжу лицо королевы озарялось. Придворные, советники, фрейлины и служанки начали потихоньку уставать от постоянных разговоров об обаянии герцога и его добродетелях.

– Теперь я убедилась: в мире нет большего счастья, чем брак, – заявила Елизавета Бёрли.

Потрясенный, ее Дух чуть не упал со стула.

– Скажу тебе больше: я сожалею о напрасно потраченном времени, – добавила королева.

Но это вслух. Внутри ее по-прежнему терзали сомнения.

– Скажите, а вашему господину действительно нужна я? – спросила она Симье, когда они наедине обсуждали условия брачного договора. – Или он хочет стать королем? Я не успокоюсь, пока не узнаю.

– Ваше величество, герцог просто обожает вас! – воскликнул Симье, прикладывая руку к сердцу. – Как вы могли подумать что-то иное?

– Но он еще меня не видел, – резонно заметила французу Елизавета. – Его истинные мысли обо мне я узнаю, лишь когда увижу его воочию.

– Поверьте мне, ваше величество: у вас не должно быть причин для опасений.

Допустим, Симье говорил чистую правду. И все равно Елизавета решила, что не даст согласия на брак с герцогом Анжуйским, пока не увидит его собственными глазами и не сочтет его достойным женихом.

На это заседание Тайного совета Бёрли явился мрачнее тучи. Глядя на его лицо, так и казалось, что вот-вот разразится гроза. Все поэтические метафоры начисто исчезли из лексикона лорда-казначея.

– Стараниями нашего французского гостя мы опять лицезреем скандал, – брезгливо произнес он. – Ее величество сообщила мне, что Симье был в ее спальне и получил ее чепец и носовой платок в качестве подарков для герцога. А еще я узнал от нее, что как-то ранним утром она сама наведалась в покои Симье и тот был вынужден принимать ее в камзоле, накинутом на голое тело.

– И о чем только ее величество думает? – спросил герцог Сассекский, укоризненно качая головой.

– Такое ощущение, что ее здравый смысл отправился путешествовать, – заметил Уолсингем, чья пуританская душа крайне неодобрительно относилась к подобным «шалостям».

Уолсингем любил королеву и был всецело предан ей, однако его ужасало и приводило в отчаяние ее изменившееся поведение.

Все посмотрели на Роберта.

– А мне думается, что это всего лишь французский способ сватовства. По нашим понятиям, такое поведение не красит мужчину и просто не к лицу королеве.

Как ни странно, собравшимся от его слов стало легче, и они улыбнулись.

– Я ненавижу Симье, – признался Роберт. – Ненавижу за то, что он превращает королеву в посмешище. Ненавижу за то, что королева так благоволит к нему и позволяет постоянно торчать при нашем дворе.

– Ваша ненависть к этому французу ни для кого не секрет, – сказал Бёрли. – Она написана у вас на лице.

– И я имею все основания его ненавидеть! – теперь уже Роберт не шутил. – Говорят, он пользуется любовными снадобьями и совершает другие противозаконные действия, чтобы свести королеву с герцогом.

– Противозаконные действия? – прорычал Уолсингем.

– Не знаю, насколько это правда, но Симье якобы получил доступ не только к ее сердцу, но и к телу, – сказал Роберт, морщась от слов, которые был вынужден произносить вслух. – Поверьте мне, любезные лорды. Я не ревную этого баронишку к королеве, хотя представляю, чту говорят при дворе. Я ее любящий и верный слуга и не хочу, чтобы порочили ее репутацию.

– Чью репутацию? – послышался сзади сердитый женский голос.

Советники, сразу почувствовавшие себя напроказившими школярами, повернулись к открытой двери. Елизавета бурлила от гнева.

– Любезный лорд, тебе что-то не нравится в моих брачных замыслах? – прошипела она, надвигаясь на Роберта. Палец королевы уткнулся ему в грудь. – Или ты думаешь, что я тронулась умом и позабыла про свое королевское достоинство? Может, ты решил, что я предпочту тебя, моего подданного, которого я же и взрастила, и откажу столь завидному жениху, как герцог Анжуйский?

– Ваше величество, о герцоге вообще не было сказано ни слова, – ответил Роберт. – Симье – вот кто вызывает наше недовольство.

Советникам явно было не по себе. Они считали, что мужчине легче противостоять военной мощи испанцев, нежели разгневанной королеве Англии.

– Фу! – Королева поморщилась и даже плюнула под ноги. – Симье всего-навсего ведет себя как усердный слуга своего господина. Я нахожу его не по годам мудрым и осмотрительным человеком. Для меня просто наслаждение обсуждать с ним подробности моего брака с герцогом. Жаль, что у меня самой нет такого расторопного слуги! Уж я бы нашла достойное применение его способностям!

Сказав это, Елизавета удалилась, шурша подолом платья. Советники увидели то, что ей никогда не удалось бы объяснить другим и в чем она редко и крайне неохотно признавалась себе. Весь ее экстравагантный флирт с Симье был лишь искусной уловкой, дабы сохранить иллюзию ее вечной молодости. Иллюзию женщины в самом соку и завидной невесты.

Вскоре стало понятно, что Роберт стремительно утрачивает позиции фаворита. Он с тревогой задумывался о своей дальнейшей участи. Какое будущее ждет его, когда герцог Анжуйский станет королем? Едва ли герцог благосклонно отнесется к тому, кто столь долго находился в близких отношениях с королевой.

Вопреки недовольству советников переговоры успешно продвигались. Некоторые придворные даже заказывали себе наряды для брачной церемонии. Симье постоянно находился рядом с королевой или разгуливал по дворцу. С его лица не сходила улыбка. Однако у пуритан брак Елизаветы с «мсье Анжу» вызывал стойкую неприязнь, а наиболее смелые и последовательные англиканские священники осуждали его со своих кафедр. Один отчаянно храбрый проповедник даже осмелился говорить об этом в присутствии королевы.

– Браки с иноземцами пагубны для нашей страны! – успел громогласно произнести он.

На этом его проповедь окончилась. Королева покинула часовню, а впоследствии запретила все проповеди, хулившие ее брак. Мнения советников разделились. Герцог Анжуйский не был религиозным фанатиком, но от этого он не переставал быть католиком. Он являлся также наследником французского престола, если у его брата не родятся дети. Последнее было весьма сомнительным, учитывая образ жизни, какой вел Генрих. А потому зачем герцогу переходить в протестантскую веру?

И тем не менее все выглядело так, будто переговоры успешно продолжаются. Но после одной фразы, брошенной Симье, Елизавета вдруг впервые задумалась о том, чего раньше вроде бы не замечала. Герцог Анжуйский был молодым двадцатичетырехлетним мужчиной. Его мужские силы в самом расцвете, а значит он непременно захочет бурных постельных утех, захочет детей. И все это она должна обдумать заранее и быть готовой к его требованиям, иначе затея с браком провалится. А Елизавете очень не хотелось об этом думать. До сих пор она обманывалась спасительной мыслью, будто «мсье Анжу» будет достаточно самого факта брака. Елизавета убеждала себя, что он понимает особенности ее возраста и не станет ждать от нее детей. Их союз не столько любовный, сколько политический. Еще она говорила себе, что не хочет отпугивать герцога сейчас, а после свадьбы сумеет подчинить его своей воле. Однако после той фразы Симье Елизавета была вынуждена оставить иллюзии и посмотреть действительности в лицо. Столкнуться с тем, с чем ей так не хотелось сталкиваться. Она была слишком стара для материнства, хотя, в отличие от многих женщин ее возраста, месячные у нее не прекращались. Но не опасно ли в таком возрасте вынашивать детей? Прежние страхи Елизаветы только возросли. Она боялась не только повредить здоровье поздней беременностью, но и опозориться в постели перед молодым мужчиной, полным сил и желания. Сама же мысль о необходимости отдаваться мужу приводила ее в ужас.

Несколько дней подряд подобные мысли не давали покоя. Затем, набравшись смелости, Елизавета позвала своих врачей. Осмотрев королеву и задав ей несколько вопросов, заставивших ее покраснеть, врачи в один голос заявили, что ее величеству нечего опасаться. Она вполне способна зачать и родить здорового наследника английского престола. По их словам, у нее может быть не один ребенок, поскольку детородная способность в ней еще не угасла. Пусть ее величество не сомневается.

Однако ее величество сомневалась. Слова врачей почему-то не убедили. Елизавета решилась обо всем рассказать Роберту – единственному, с кем она могла обсуждать столь интимные вопросы. Тот обещал обсудить с другими советниками ее страхи по части деторождения.

– Герцогиня Савойская и в пятьдесят родила здорового ребенка, благополучно перенеся роды, – сказал Бёрли – Я всегда считал нашу королеву не только красивой и пропорционально сложенной женщиной, но и женщиной с превосходным здоровьем. Думаю, все те органы, что отвечают за вынашивание и рождение, тоже находятся у нее в прекрасном состоянии. Убежден, что природа наделила ее идеальным телом. Наша королева может без опасения зачинать и рожать.

Бёрли произносил храбрые слова, но на душе у него было тревожно. Он даже заказал – исключительно для себя – подробный врачебный отчет о возможных опасностях, подстерегающих королеву, если она решит стать матерью. Об этом он сообщил только Лестеру и Уолсингему.

– Я расспрашивал ее врачей, фрейлин и служанок, – почти шепотом говорил Бёрли. – Они все подтвердили, что тело королевы не имеет изъянов, которые могли бы помешать ей в деторождении.

Роберт прятал улыбку, представляя, как тяжело Бёрли говорить на подобные темы.

– По мнению врачей, детородное время у королевы продлится еще лет шесть, – продолжал Бёрли. – Уверен, что замужество и дети исцелят ее душевные и телесные страдания, выпадающие на долю каждой женщины, не имеющей мужа.

– Телесные страдания королевы во многом связаны с плохими зубами, – сказал Роберт. – А душевные объясняются тяжким грузом управления страной, который она несет на своих плечах. У какого правителя не бывает тяжелых минут? Что же касается детей… вопреки лестным словам врачей нет никакой гарантии, что в ее возрасте королева сможет зачать ребенка.

– Роберт, я знаю, насколько вы не хотите этого брака, – упрекнул его Бёрли. – Но уверяю вас: блага, которые он принесет, намного перевешивают риск.

– Я склонен поддержать точку зрения лорда Лестера, – заявил Уолсингем. – Думаю, многие согласятся, что попытка стать матерью может быть губительной для королевы.

Советники молчали.

– Смеем ли мы рисковать жизнью королевы? – не унимался Уолсингем. – Все эти двадцать лет мы наслаждались ее благодатным правлением.

– А что будет потом, когда королева уже не сможет править? – спросил его Бёрли. – Ей нужен наследник, и этот брак – наиболее реальный путь к появлению наследника. Это ее последний шанс. Поверьте мне, врачи не посмели бы лгать королеве. Если они уверены в успешном деторождении, давайте и мы не будем сомневаться.

Когда Симье покидал комнату заседаний, его глаза метали огонь. Он немедленно отправился искать королеву и нашел ее гуляющей в личном саду.

– Возлюбленная богиня! – воскликнул он, низко кланяясь. – Мне тяжело передавать вам это, но ваши советники против брака, которого вы так жаждете. Они не желают, чтобы мой господин после свадьбы становился английским королем. Они отказывают ему в праве жаловать земли и должности и не желают выделять на его содержание шестьдесят тысяч фунтов в год.

– Мне очень неприятно, что у меня такие советники, – ответила Елизавета, чувствуя подступающую злость. – Неужто они думают, что я потерплю их сопротивление?

Елизавета в ярости чуть ли не бегом отправилась туда, где заседал Тайный совет.

– Да как вы смеете мне перечить! – закричала она. – Я тщательно выстраиваю свою политику и не допущу вашего вмешательства!

Ее речь становилась все более торопливой и бессвязной. Она охрипла от крика, после чего закашлялась. Советникам даже пришлось посылать за ее фрейлинами и просить увести и успокоить королеву. После этого все разговоры об ограничении власти герцога Анжуйского и расходов на его содержание стихли сами собой. Теперь никто из советников не осмеливался сказать хоть слово против жениха королевы.

Однако порцию словесного яда получили от Елизаветы и французы. Она посчитала, что они выдвигают слишком много требований.

– Если бы герцог сватался к какой-нибудь косой, кривой и хромой невесте, эти условия еще можно было бы стерпеть! – кричала она. – Но, учитывая внешность, ум и разнообразные качества, которыми щедро наделил нас Господь, мы с присущей нам скромностью считаем себя достойной партией для герцога. Ему незачем требовать от нас так много!

Елизавета была благодарна, когда герцог Анжуйский, сообразив, что к чему, велел Симье не настаивать на выполнении каждого условия. Сейчас герцог добивался приглашения, желая приехать в Англию и познакомиться с будущей женой. Елизавета находилась в сильном возбуждении. Возможно, ее поведение сейчас было далеко от благоразумия, но ей очень хотелось увидеть мужчину, за которого она собиралась замуж. Она оправдывала эту поспешность своим принципом: не давать согласия на брак, пока не увидит жениха и не проникнется к нему симпатией. И вот он готов явиться и отдать себя на ее суд.

Бёрли и Сассекс, мечтавшие поскорее загнать королеву к алтарю, умоляли ее отправить герцогу приглашение. Но не Роберт. К ее изумлению и крайнему неудовольствию, он пал перед Елизаветой ниц и просил ни в коем случае не выходить за герцога. Роберт был убежден, что она совершает непоправимую ошибку. Часть его убежденности передалась и Елизавете. Целых три дня она выжидала, давая волю слезам. Потом уступила натиску остальных советников и отправила герцогу Анжуйскому приглашение и охранную грамоту. Уязвленный Роберт поспешил в Уонстед и симулировал болезнь. Ему было невыносимо смотреть, как его Бесс стремительно мчится к беде.

Без всякого предупреждения Елизавета явилась в Уонстед. Это вызвало настоящий переполох. Рассерженная Летиция спряталась во внутренних комнатах, а Роберт бегал по дому, пытаясь удалить все свидетельства их совместной жизни. Затем, когда королева с небольшой свитой уже поднималась на крыльцо, он ринулся наверх и улегся в постель.

Одурачить Елизавету не удалось.

– По тебе не скажешь, что ты болен!

– У меня же не лицо болит, а живот, – жалобным голосом произнес Роберт, массируя его обеими руками.

Сейчас он говорил правду. Он душевных страданий у него частенько бывали спазмы.

– А я думаю, ты просто не хочешь, чтобы я выходила за «мсье Анжу».

– Если я и высказывался против твоего брака с герцогом, мною двигал страх за тебя. Но я уповаю на твою мудрость и встречу герцога с надлежащим почтением.

– Меньшего я от тебя и не жду, любезный лорд. Может, тебя супчиком покормить?

Давным-давно, когда Роберт занемог, Елизавета кормила его с ложки супом. Эта фраза означала шаг к примирению.

– Спасибо, ваше величество, я не голоден. А вот ты, наверное, не прочь подкрепиться. Я распорядился насчет обеда. К одиннадцати он будет готов. Надеюсь, ты отобедаешь у меня.

Елизавета гостила у него два дня, а когда уехала, из своего укрытия выскочила Летиция. За все это время ее злость не только не утихла, но стала еще сильнее.

– Я графиня Лестер! Я не допущу, чтобы ты прятал меня, словно потаскушку, которую тебе стыдно показать ее величеству!

Летиция выплескивала всю ярость, скопившуюся в ней за время вынужденного затворничества.

– Хочет Елизавета или нет, а я отправляюсь ко двору! – заявила Летиция. – Я ее родственница и по своему рангу нахожусь выше многих знатных дам при дворе. Да и по всей стране.

Роберт молчал, что еще сильнее разъярило Летицию.

– Это твоя вина. Ты должен был настоять, чтобы я находилась рядом.

– Я не решился сказать ей, что ты здесь, – сознался Роберт.

– Слава богу, что хоть у одного из нас есть смелость! – бросила ему Летиция. – Собирайся. Мы отправляемся ко двору!

Приемная королевы была полна нарядно одетых придворных. Здесь же находились и просители. Многие терпеливо ждали, когда Елизавета обратит на них внимание. Многие явились с подарками, надеясь, что это сделает королеву добрее и щедрее к ним. Однако Елизавета вряд ли замечала их присутствие. Закрывая лицо большим веером из страусовых перьев, она вела оживленный разговор с Симье, хихикая и похлопывая француза по руке. Вдруг ее улыбка погасла, а веер упал на колени.

В приемную вошел лорд Лестер. Вид у него был такой, словно он готов бежать куда глаза глядят. И явился он не один. Под руку с… нет, такого просто не могло быть. Придворные даже решили, что им померещилось. Нет, не померещилось. Под руку с Робертом шла графиня Лестер, напоминавшая галеон, плывший на всех парусах. Ее верхнее платье было из серебристой ткани, нижнее – из золотистой. Наряд дополняли разрезные рукава, длинный шлейф и широкий крахмальный воротник, похожий на тележное колесо. Видавшие виды придворные и ливрейные лакеи в изумлении раскрыли рты. Так могла бы одеться принцесса, но не Летиция, в жилах которой не было ни капли королевской крови.

Елизавета смотрела, поджав губы. Глаза ее опасно сверкали. Затем поднялась с трона, сошла вниз… Сейчас королева была похожа на карающего ангела. Не хватало лишь меча. Подойдя к Летиции, она смачно надрала графине Лестер уши.

– А теперь убирайся! – крикнула Елизавета. – Как на небе светит только одно солнце, так и Англией правит только одна королева – я!

Прилюдно униженная, с пылающими ушами, Летиция выбежала из зала, оставив Роберта беспомощно озираться по сторонам. Он хотел броситься вслед за женой и утешить ее, но боялся навлечь на себя гнев Елизаветы.

– Ваше величество, она не сделала ничего дурного. Она всего лишь хотела занять свое законное место при дворе. Уже как графиня Лестер.

– Ее законное место – подальше от моих глаз! – рявкнула Елизавета. – И чтобы ноги ее здесь больше не было.

– Ваше величество, я прошу о снисхождении!

Роберт с ужасом смотрел на толпу придворных. Многие язвительно улыбались. Этот неожиданный спектакль превосходил сюжеты самых захватывающих пьес.

– Нет, – отрезала Елизавета. – И довольно об этом!

Король Франции возражал против поездки брата в Англию, но в начале августа герцог Анжуйский все-таки туда поехал, загримировавшись до неузнаваемости. Визит был тайным – отсюда и необходимость скрывать свою внешность. Правда, многие при дворе были в курсе, хотя и делали вид, что им ничего не известно.

Чтобы сохранить тайну – точнее, ее видимость, – было решено поселить герцога вместе с Симье не в Гринвичском дворце, а в шелковом шатре, разбитом в дворцовом саду. Елизавета сгорала от нетерпения увидеть «мсье Анжу» и не переставала утверждать, что герцога манили ее неотразимая красота и многочисленные добродетели.

Незадолго до его приезда произошел случай, который чуть не обернулся трагедией.

В тот день Елизавета на лодке отправилась проверить состояние королевской пристани в Дептфорде, близ Гринвича. И надо же такому случиться, что некий охотник по имени Эпплтон решил пострелять водоплавающую дичь себе на обед. Он так увлекся охотой, что не заметил приближающейся королевской барки и выстрелил по взлетевшей утке…

Елизавета не успела даже вскрикнуть. В каких-нибудь шести футах от того места, где она сидела, что-то ярко вспыхнуло и громыхнуло. Ружейный заряд угодил не в утку, а в плечо одного из гребцов. Несчастный вскрикнул, корчась от боли.

Другие гребцы, побросав весла, сгрудились вокруг раненого, стараясь остановить кровь. Лодка, потерявшая управление, опасно закачалась и закружилась на волнах. Тогда королева встала и прошла к раненому. Гребцам она велела вновь садиться за весла. Склонившись над раненым, она ободряюще похлопала его по здоровому плечу и пообещала, что он ни в чем не будет нуждаться. Затем распорядилась вытащить перепуганного Эпплтона из его лодки, арестовать и судить. Незадачливого охотника приговорили к повешению.

Через несколько дней осунувшегося горе-стрелка повели на виселицу. У Эпплтона подкашивались ноги. Виселицу поставили на берегу, рядом с тем местом, где он совершил свое ужасное преступление. Палач накинул ему на шею петлю. Эпплтон залился слезами. Вдруг послышался крик: «Стойте!» Прискакавший гонец объявил, что королева милостиво дарует осужденному свое прощение.

– Он не злоумышленник. Я не собиралась его казнить. Решила лишь преподать суровый урок, – призналась она потом Роберту.

Однако случившееся сильно подействовало на Елизавету, с особой остротой показав хрупкость человеческой жизни и укрепив решимость выйти за герцога.

В покои вбежал возбужденный Симье. Лицо посланника сияло от радости. Приехал герцог!

– Мой господин прибыл рано утром, разбудил меня и потребовал немедленно проводить его к вам. Я пытался его удержать, говорил, что час еще ранний и вы спите, но все напрасно! Ему так не терпелось вас увидеть, что он собирался идти сам, разбудить вас и поцеловать вам руку. Еле уговорил его немного отдохнуть с дороги. Герцог очень сожалел, что не может лечь рядом с вами!

– Симье, у вас дерзкий и распутный язык! Я не желаю слушать подобные речи! – с напускным возмущением сказала Елизавета, хотя ее глаза говорили совсем другое.

Было решено, что ее тайная встреча с герцогом состоится в шатре, после захода солнца. Там накроют стол на двоих. Елизавета оделась с особой тщательностью, выбрав платье с пышным кружевным рукавом, расшитым золотом, и корсаж из серебристого дамаста. Нижнее платье было из ярко-красного шелка. Широкий кринолин верхнего платья подчеркивал затянутую в корсет с пластинами китового уса тонкую талию Елизаветы. Грудь украшал усыпанный драгоценными камнями кулон в форме пеликана – символ материнства. До сих пор королева была матерью всех англичан, а если Богу будет угодно – станет матерью наследников. Елизавета заблаговременно обзавелась более искусно сделанным париком, поверх которого надела венец из роз и жемчуга. В этом величественном и изысканном наряде она тайком покинула дворец и в сопровождении всего одной фрейлины почти побежала на легких ногах по гравийным дорожкам и зеленым лужайкам.

Как в действительности выглядит тот, кто может стать ее женихом? Видевшие герцога называли его уродливым карликом, с лицом, сильно изуродованным оспой. Однако на портрете он был изображен молодым человеком приятной наружности и без каких-либо изъянов. Разумеется, художники всегда стремились угодить тем, кого писали. Это Елизавета хорошо знала. Но если портретист сильно погрешил против реальности, какой был смысл в подобном обмане? Скоро она все узнает…

Войдя в шатер, Елизавета увидела молодого человека, вскочившего со стула и учтиво поклонившегося ей. Как и предупреждали, он оказался маленького роста, но необычайно привлекательный, наделенный особым галльским обаянием. Темноволосый, темноглазый, что Елизавете всегда нравилось в мужчинах. Нос у него был прямой, губы полные, а взгляд – удивительно теплый. Ни капли разочарования, что видит женщину намного старше себя. Оспины на лице все-таки были, но не особо бросались в глаза. Елизавета находила в нем черты молодого Роберта и даже некоторое сходство с Томасом Сеймуром – злодеем, впервые покорившим ее сердце. Но сейчас, когда перед ней стоял образец мужской галантности, незачем думать о прошлом.

– Добро пожаловать в Англию, мсье Анжу, – на прекрасном французском произнесла Елизавета. – Надеюсь, ваше путешествие сюда оказалось легким и приятным.

– Ваше величество, ради встречи с вами я был бы готов пуститься в плавание по самому бурному морю, – приятным, бархатным голосом ответил герцог. – И вот я здесь. Я рад, что приехал. Вижу, рассказы о вашей красоте вовсе не преувеличение. Наоборот, слова ее преуменьшают: на самом деле вы прекраснейшая из королев.

Их знакомство началось успешнее, чем Елизавета ожидала. Она думала об этом, когда садилась за стол и ополаскивала руки в чаше с розовой водой. Беседа продолжилась за трапезой. Герцог пил вино, королева – крепкое английское пиво, разбавленное водой. С каждой минутой разговора Елизавета убеждалась, как много общего между ней и герцогом. Оказывается, они оба любили литературу, поэзию, музыку, танцы, охоту и длительные пешие прогулки. К ее великой радости, у них оказалось схожее чувство юмора и острый ум. Елизавете очень нравилась его врожденная предупредительность, а комплименты, постоянно вплетаемые в речь, звучали удивительно естественно. И что ее тронуло больше всего – герцог с нескрываемой нежностью говорил об их грядущем браке и радости, которую он, несомненно, найдет в совместной жизни с ней. Ему не терпелось переселиться в Англию.

Елизавета отнюдь не была влюбчивой дурочкой, готовой обманываться красивыми словами. Все, что говорил «мсье Анжу», являлось обычной вежливостью и – надо называть вещи своими именами – проявлением мужского честолюбия. И все же в них было нечто, намекавшее на возможность появления настоящей близости. Королеве вдруг очень захотелось, чтобы герцог не обманулся в своих ожиданиях, чтобы не порвались нити, которые начали связывать их в этот вечер.

Искрилось вино в бокалах. Неслышно входили и выходили слуги, принося на золотых тарелках изысканные яства. Елизавета вознесла молчаливую молитву, поблагодарив Бога, что в конце лета ее жизни Он послал ей этого герцога. Особенно теперь, когда Роберт был навсегда для нее потерян. К концу вечера Елизавета признавалась себе, что не встречала более покладистого человека.

Те же слова она повторила советникам и фрейлинам. Симье она призналась, что захвачена в плен и побеждена любовью:

– Я еще не встречала мужчину, чей характер и поступки были бы столь мне приятны!

– То же самое герцог сказал мне после встречи с вашим величеством, – заметил Симье, заставив сердце Елизаветы трепетать от радости.

– Я так счастлива, что сумела увидеть не портреты, а живой оригинал, – с воодушевлением говорила она. – Внешность герцога меня просто очаровала. Я восхищена им больше, чем любым мужчиной. Я не стану противиться тому, чтобы герцог стал моим мужем.

Были новые встречи в шатре. Обстановка тайны лишь добавляла страстности. Анжу оказался пылким и настойчивым женихом. Он крепко целовал Елизавету в губы и столь же крепко обнимал. Она не сомневалась, что ему хочется поскорее оказаться с ней в постели.

– Я буду называть вас моим Лягушонком, – заявила Елизавета, вызвав у герцога искренний смех.

– Почему Лягушонком?

– Наверное, вы знаете, что англичане зовут французов лягушатниками. Однако в вашем случае это большой комплимент. Вы оказались храбрым лягушонком и ради встречи со мной перепрыгнули Ла-Манш.

– Лягушонок, который был бы готов прыгнуть прямо к вам в постель, – дерзко заявил «мсье Анжу».

– Нет, мой Лягушонок, вы должны быть терпеливым, – возразила Елизавета, хотя ей очень импонировала подобная дерзость.

Слова герцога были предвестниками их грядущих близких отношений. Живительными глотками воздуха, которого так не хватало Елизавете.

Они обменялись подарками: украшениями, книгами и серебряными чашками с позолотой.

– Я буду любить вас вечно, моя золотая королева, – поклялся герцог.

– А я стану вам хорошей, верной женой, – пообещала Елизавета. – И буду любить, пока смерть не разлучит нас.

Елизавета буквально светилась от счастья. И куда только делось хмурое выражение лица! Большинство придворных знали источник этих улыбок и посмеивались у нее за спиной, но Елизавета не замечала их насмешек. Точнее, старалась не замечать. Только Роберт смотрел на нее с немым укором, испытывая раздражение и стыд. Надежные люди доносили ему о том, чту творилось в этом проклятом шатре. Но он не мог сказать ни слова, поскольку официально герцога Анжуйского в Англии не было. Советники старались в эти дни держаться подальше от двора, чтобы избавить себя от назойливых расспросов. Роберт довольствовался тем, что шепотом ругал французов последними словами.

Он всегда любил стихи и прозу и имел репутацию большого покровителя литераторов. В его доме жил некто Эдмунд Спенсер – молодой талантливый поэт, которого Роберт приютил по просьбе семейства Сидни. Спенсеру доставляло удовольствие пересказывать Роберту мнение простых горожан по поводу сватовства «мсье Анжу» к королеве. Многие пуритане считали себя оскорбленными. Через какое-то время Роберт, к своему ужасу, обнаружил, что по Лондону гуляет памфлет под названием «Сказка матушки Хаббард». Сатира, где в далеко не лестных тонах описывались герцог, Симье и сама Елизавета. Узнав, что королева читала памфлет вслух и горячо – даже слишком горячо – опровергала написанное, Роберт не на шутку испугался и спешно услал незадачливого сочинителя в Ирландию.

Елизавета считала Роберта непричастным к пасквилю Спенсера, но ей нравилось наблюдать, как тайный визит герцога держит его в состоянии угрюмого напряжения. Находились и другие противники ее брака с герцогом, но королева не обращала на них внимания. Ей были слишком дороги тайные свидания с ее Лягушонком, чтобы задумываться о каких-то недоброжелателях. Елизавета решила устроить придворный бал. Пусть «мсье Анжу» посмотрит, как хорошо она танцует.

– Моему бедному Лягушоночку придется стоять за шпалерами, – предупредила она. – Но там есть щели, и вы все увидите.

Герцога заблаговременно спрятали за шпалерами. Елизавета, отбросив всякую скромность, старалась показать себя резвушкой, ни в чем не уступающей сверстницам ее жениха. Она танцевала больше обычного. Кружилась, подпрыгивала, улыбаясь и делая многозначительные жесты в направлении стены, где прятался герцог. Двор молча потешался новым зрелищем.

Через пару дней Роберт попросил аудиенции. Елизавета встретила его с необычайной холодностью, однако тот все же решил довести свою миссию до конца.

– Я скорблю при одной мысли об этом браке, – без обиняков заявил он.

– Не пытайся меня отговаривать. Я наслушалась достаточно критики из твоего стана.

– Прошу меня простить за этого дурня Спенсера. Он все сделал без моего ведома.

– Знаю. Но ты разделяешь его чувства.

– Не я один.

– Я не желаю об этом слышать! – не выдержала наконец Елизавета. – Тебе бы стоило задуматься о благополучии Англии и о счастье твоей королевы!

– Я только об этом и думаю!

Роберт чувствовал, как начинает бурлить кровь в его жилах.

– В таком случае ты ничего не понимаешь.

– Если бы не понимал, то просто злорадствовал бы за твоей спиной, как другие придворные. Для меня твое счастье не пустой звук! – сердито возразил Роберт.

– И ради моего счастья ты женился на той женщине? – парировала Елизавета. – Довольно, Роберт. Я больше не желаю слышать о твоих тревогах по поводу моей жизни.

– Я покину двор, – задетый за живое, пригрозил Роберт.

– Это что, обещание? Покидай, я тебя не держу!

Он ушел глубоко опечаленный и отправился собирать вещи и седлать лошадей. Оставалось лишь надеяться, что парламент проголосует против этого брака.

В один из дней конца августа герцог Анжуйский вдруг объявил Елизавете, что завтра уезжает. Он узнал о гибели близкого друга, убитого на дуэли, а потому должен срочно вернуться на родину. Входя в его положение, Елизавета распорядилась дать герцогу один из лучших кораблей. Она упорно гнала от себя мысль, что гибель друга герцог использовал в качестве предлога, чтобы расстаться с ней.

Последнюю ночь пребывания герцога на английской земле Елизавета провела без сна. Она ворочалась с боку на бок, вздыхала и плакала. Когда утром Симье явился на свою обычную аудиенцию, он сообщил, что герцогу было столь же тяжко.

– Мой господин вздыхал и всхлипывал. Потом затих. Я уже начал засыпать, когда герцог вдруг растолкал меня и стал рассказывать о божественной красоте вашего величества. Я чуть ли не тысячу раз слышал от него, что без надежды увидеть вас снова он бы не прожил и четверти часа!

Из глаз Елизаветы хлынули слезы. Значит, герцог действительно ее любит? И как она могла усомниться?

Загримировавшись, королева отправилась к пристани, чтобы тайком проводить герцога. У причала стояла лодка, на которой он поплывет в Дувр, где его ждет корабль. Елизавета знала, как тяжело им обоим достанется это прощание, но не могла отказать себе в наслаждении увидеть своего Лягушонка еще раз.

– Вы тюремщица моего сердца и хозяйка моей свободы.

Герцог ее крепко обнял, заставляя почувствовать страсть, которую отравляла горечь расставания. Они нежно поцеловались… Елизавета стояла, пока удалявшаяся лодка не превратилась в крошечную точку.

Из Дувра он написал ей три душераздирающих письма, а вскоре из Булони пришли еще три. «Без вас я чувствую себя бесконечно одиноким. Я не в силах что-либо делать – лишь утираю слезы. С берега равнодушного моря, где нет мне утешения, я целую ваши стопы». Подписываясь, герцог называл себя «самым верным и страстным рабом, каких не видел мир». Вместе с письмом он отправил подарок: медальон в виде цветка с сидящей на нем лягушкой. Внутри был его миниатюрный портрет.

Елизавета рыдала над письмами. Ее чувства требовали выхода. Единственным, с кем она могла говорить об этом, хотя бы немного облегчая душу, был барон Симье. Перед остальными она должна была улыбаться – ведь герцог приезжал инкогнито. В иное время она бы выплакалась на плече у Роберта, но тот сейчас отсиживался в Уонстеде. Да и вряд ли она могла рассчитывать на его сострадание. Роберт открыто ненавидел «мсье Анжу». И тогда Елизавета попыталась найти утешение в стихах. Она написала стихотворение, названное ею «На отъезд моего любимого», и, перечитав, даже удивилась, до чего точно сумела передать свои чувства.

Люблю, не смея горя показать.

Люблю, а внешне ненависть являю.

Люблю, не в силах заявить об этом вслух.

Молчу я, но внутри без умолку болтаю.

Не знаю, что со мной: то пламя я, то лед.

Где истинное «я» мое, когда придет ему черед?

Моя тревога словно тень.

Попробуй догони ее ты в ясный день.

Потом вернется вдруг и ляжет верным псом у ног твоих.

Привыкла к нежности твоей; повсюду я грущу о ней.

Любовь к тебе не вырвать из моей груди,

Могу ее лишь спрятать глубоко. Что впереди?

А мысли страстные летают и летают.

Ведь так мягка я и, как снег весенний, таю.

Жестокой будь ко мне, Любовь, и доброй будь,

Дай плыть мне по волнам, в пучинах дай тонуть,

Дай рай познать и ад, дай в счастье пламенеть…

Иль дай забыть его и умереть.

Герцог Анжуйский требовал от Симье скорейшего и благополучного завершения переговоров. Но Англия не желала видеть супругом королевы иноземца. Протесты, начавшиеся в Лондоне, перекинулись на другие графства. Испанский посол опасался, что из-за этого брака в стране может начаться революция. Сэр Филипп Сидни – племянник Лестера – даже имел дерзость обратиться к Елизавете с письмом, в котором напоминал ей о кровавых ужасах Варфоломеевской ночи и вероломстве французов. Он умолял королеву не забывать, что мать герцога называли Иезавелью нашего времени. Подданные Елизаветы, придерживающиеся строгих протестантских нравов, никогда не примут «мсье Анжу».

Читая это письмо, Елизавета плакала от злости. Она не сомневалась, что Филипп Сидни никогда бы сам не написал такого, что он находится под влиянием своего дядюшки! Поскольку Роберта рядом не было, весь поток своего гнева королева излила на племянника, запретив тому появляться при дворе.

Однако в Лондон Елизавета возвращалась спокойной и уверенной в себе. Она намеренно проехала через Сити, чтобы вновь завоевать любовь своих протестующих подданных. Верхом на красивой испанской лошади, ослепительно улыбаясь и приветственно махая рукой, Елизавета добивалась желаемого. Люди падали на колени перед своей королевой-богиней и благословляли ее. Пусть статуи Девы Марии исчезли из английских церквей. Их место заняла королева-девственница, но не в виде новых статуй. Ее образ запечатлелся в душах и сердцах добропорядочных англичан.

От триумфального настроения не осталось и следа, когда на лондонских улицах появился оскорбительный памфлет, написанный Джоном Стаббсом – одним из самых непримиримых пуритан. Его возмутительное сочинение угрожало лишить Елизавету столь драгоценной и необходимой ей любви подданных.

– Это нужно подавить! – потребовала она, хлопая кулаком по столу, за которым заседал Тайный совет.

– Обязательно, – согласился Бёрли. – Мы не можем позволить столь оскорбительные высказывания против герцога Анжуйского.

– Или против дома Валуа, – добавил Уолсингем. – «Обезображенный болезнью, он несет на себе знак Божьей кары за содеянное», – прочитал он вслух. – Что же касается утверждений о склонности герцога к скандалам и потасовкам, то это злостная клевета.

– Я намерена сурово наказать этого возмутителя спокойствия, – объявила Елизавета. – Пусть наши французские союзники видят, как мы поступаем с теми, кто позволяет оскорбления в их адрес. Опубликуйте прокламацию, клеймящую памфлет непристойным и подстрекательским. Все экземпляры изъять и сжечь. Затем пусть кто-то из достойных проповедников отправится к Кресту Павла и объявит моим подданным, что после замужества я не намерена менять свою веру. Пусть скажет, что я была воспитана протестанткой и таковой умру.

Заявление королевы о ее приверженности протестантизму было встречено одобрительными криками собравшихся послушать проповедь под открытым небом. Но считать Стаббса клеветником они не торопились. Слова памфлета пробудили в людях укоренившееся недоверие к французам. Эти настроения встревожили Елизавету. Посовещавшись с судейскими, она приказала арестовать Стаббса и повесить за подстрекательства к мятежу. Издателя и печатника также ожидала казнь.

– Но, ваше величество, подстрекательства к мятежу – это не устройство мятежа, – возражал Бёрли. – Это преступление не подпадает под смертную казнь.

– Тогда пусть всем троим отсекут правую руку, а потом отправят в тюрьму, – изменила свое решение Елизавета.

Она усмотрела в случившемся возможность напомнить о том, насколько она милосердна. Старику-печатнику она даровала прощение, но тут же добавила, что прощать Стаббса и издателя не собирается. Скорее она сама лишится правой руки, чем проявит милосердие к возмутителям спокойствия.

Эшафот соорудили напротив Уайтхолла. Елизавета стояла возле окна, ожидая, когда свершится правосудие. Оно не заняло много времени. Палач взмахнул топором, отрубив Стаббсу руку, что написала злосчастный памфлет. Тогда сочинитель левой рукой снял шляпу и выкрикнул: «Боже, спаси королеву Елизавету!», после чего потерял сознание. Королеву злили хмурые лица собравшихся. Люди явно были на стороне Стаббса. Неужели она злоупотребила доверием и терпением своих подданных? Елизавета спешно прогнала тревожную мысль.

И все же, памятуя об этом, она объявила перерыв в работе парламента, который должен был вынести постановление о ее браке, и обратилась к советникам, спрашивая, как ей действовать в сложившейся обстановке. Те, естественно, затеяли жаркие дебаты. Роберту и Хаттону удалось перетянуть на свою сторону еще пятерых, а Бёрли, поддерживавшему брак, – четырех. Под конец заседания собравшиеся предложили ей выслушать все мнения и отнестись к ним как к собственным мыслям.

– Ваше величество, мы понимаем, что вам будут неприятны слова каждого, кто возражает против вашего брака, – пояснил Бёрли. – Поэтому пусть вашими лучшими советниками будут ваши разум и сердце.

Елизавета и сама понимала: было бы глупо заключать брак с герцогом сейчас, когда этому противятся советники, парламент и народ. Но если она вновь станет тянуть время и выжидать, то упустит свой последний шанс стать женой и матерью. Советники ждали от нее новых вспышек гнева, новых язвительных слов, но она вдруг повела себя чисто по-женски: разрыдалась. Всхлипывая, Елизавета обвиняла всех подряд, что они лишают ее права на счастье, не говоря уже о благополучии страны.

– Я удивляюсь на вас, мои советники. Вы столько лет призывали меня выйти замуж, объясняя это заботой о моем будущем и будущем Англии. А теперь вдруг начинаете сомневаться, так ли это. Теперь вам вроде и не так важно, чтобы у меня появился наследник и продолжил линию Генриха Восьмого. – Здесь она с нескрываемой злостью посмотрела на Роберта. – Я по глупости обратилась к вам за советом. Я надеялась, что вы преодолеете свои личные антипатии и единогласно посоветуете мне завершить переговоры подготовкой к свадьбе. Но вместо этого вы отравляли мне сердце вашими сомнениями. Довольно! Не желаю вас больше слышать!

Голос королевы дрогнул. Воспаленное воображение подбрасывало унылые картины будущего. Одинокие годы, неумолимо надвигающаяся старость. Неужели она так и умрет, не испытав радостей брака и материнства? На этот раз Елизавета действительно хотела выйти замуж. Она делала все, чтобы победить свои страхи перед брачным ложем и деторождением. Хотя по временам они все же накатывали. И теперь получается, что все впустую?

Почему Роберт так жестоко обошелся с ней? Сам-то он сделал выбор и женился, сочтя свои доводы в пользу брака с… вполне убедительными. Тогда кто дал ему право отговаривать ее от брака с герцогом? Разве королева не вправе тоже быть счастливой? Герцог Анжуйский более чем готов пойти на уступки. У них сложился бы прекрасный союз. Неужели Роберт ревнует ее к герцогу? Елизавета прогнала эту дурацкую мысль. Ревность это или что-то иное, но Роберт сумел настроить против брака ее потенциальных союзников. И народ взбаламучен не без его участия.

Волна негодования осушила слезы. Елизавете было невыносимо смотреть на Роберта. Врун! Лицемер! Он столько раз предавал ее, а теперь еще и враг, пытающийся лишить ее счастья, доступного самой последней крестьянке.

Она снова заплакала, чувствуя, как слезы размывают слои румян и пудры на лице. Советники растерянно поглядывали на нее, не зная, то ли пытаться утешать королеву, то ли тихо уйти. Они выбрали второе, покинув зал совещаний и позвав ее фрейлин. Всем было не по себе. Даже те, кто поддерживал брак, испытывали чувство вины. Получалось, что все они умыли руки, побоявшись взять на себя хотя бы малейшую ответственность за ее выбор. Роберту было, пожалуй, горше всего, однако он продолжал считать, что поступил правильно. Он по-прежнему полагал, что брак с герцогом губителен для Елизаветы и для Англии.

Затем советники собрались снова, уже без нее, и продолжили свои отчаянные споры. Все сожалели, что довели королеву до слез. Наутро Елизавете передали, что советники желают ее видеть. По утрам она, дабы сохранить подвижность тела, танцевала гальярду. Елизавета не пожелала прерывать танцы, а советники даже обрадовались. Раз королева танцует, значит не поддалась отчаянию.

Когда она явилась на заседание, ничто в ее облике не напоминало о вчерашней душевной буре.

– Ваше величество, – начал Бёрли, – мы пригласили вас, чтобы объявить о нашей полной и безоговорочной поддержке вашего брака с герцогом Анжуйским.

– Что ж, я рада такой перемене в умах некоторых из вас, – ответила Елизавета, пристально глядя на Роберта.

Тот старался вообще не смотреть на нее.

– Мы поняли, что вы руководствуетесь не только политическими соображениями, но и питаете самые искренние чувства к герцогу, желая видеть его своим мужем, – пояснил Бёрли.

– А я поняла, что меня очень удивляет поведение тех из вас, кто противился браку! – резко, с упреком произнесла Елизавета. – Если бы не ваше, с позволения сказать, красноречие, большинство моих подданных были бы только рады видеть их королеву замужней.

Все сидели, склонив головы. Наконец Бёрли нарушил гнетущую тишину:

– Обещает ли ваше величество дать нам ответ?

Она согласилась не сразу, сказав, что нужно еще раз все хорошенько обдумать.

Уйдя от советников, Елизавета почувствовала невыразимую грусть. Меланхолия, словно черная туча, заслонила от нее солнце ее недавнего счастья. Елизавета испытывала раздражение ко всем без исключения. Тех, кто отваживался с ней заговорить, обрывала резкими словами. Очень хотелось сказать «да» браку с герцогом и тем самым прекратить все дальнейшие обсуждения. Однако пугали последствия такого шага. Перед мысленным взором то и дело вставало прекрасное лицо герцога, заставляя вспоминать удивительные дни их свиданий, возбуждающего флирта и не менее возбуждающих комплиментов, звучащих из уст ее милого Лягушонка. Неужели она упустит и этот шанс устроить свое счастье? Но если Елизавета выйдет замуж за герцога, не взбунтуется ли народ, как четверть века назад, когда ее сестра Мария вышла за испанского короля Филиппа? Английские подданные были враждебно настроены к герцогу и ко всему, что он представлял. Наказание Стаббса не остановит других подстрекателей. Могут появиться новые памфлеты, и опять умы простолюдинов будут взбаламучены. Иногда у королевы даже мелькала мысль, что этот брак может стоить ей трона.

На очередное заседание Тайного совета Елизавета явилась хмурая и сразу показала, что с Робертом не разговаривает. И не только с ним. Едва только Уолсингем открыл рот, Елизавета ледяным тоном бросила:

– А ты, Фрэнсис, отправляйся-ка лучше домой. Ты только и умеешь, что интересы пуритан защищать. И ты, Кристофер, тоже ступай. Ты мне столько возражал, что я не хочу видеть тебя при дворе. Раньше чем через неделю не появляйся.

Оба советника, ощущая себя нашкодившими мальчишками, поспешили удалиться.

– Может, и мне тоже на неделю исчезнуть? – вдруг спросил Роберт.

– Ну что, продолжим? – сказала Елизавета, игнорируя его вопрос.

К ней возвращалась уверенность. Она вновь чувствовала себя королевой.

– Все это время я провела в нелегких размышлениях и поняла, что оказалась перед выбором. Я не могу выйти замуж за герцога Анжуйского и сохранить любовь моих подданных.

Некоторые облегченно вздохнули, но Бёрли слова королевы заметно огорчили.

Двадцать лет продолжались его усилия, чтобы выдать королеву замуж. Двадцать лет она, неистощимая на уловки, тянула время. Потенциальные женихи теряли к ней интерес. Двадцать лет прошло, а Англия до сих пор не имела наследника.

– Но для нас очень важно продолжать брачные переговоры ради дружественных отношений с французами. Через три дня вы соберетесь снова и пригласите на заседание французского посла.

В тот день Елизавета надела платье из ослепительно-белого атласа, прикрыв голову (точнее, парик на голове) прозрачной вуалью, расшитой золотыми лилиями – символом Франции. Затем уселась на трон и оглядела собравшихся:

– Любезные лорды. Ваше превосходительство господин посол. Я пригласила всех вас, дабы сообщить о своем решении выйти замуж. Мне больше не нужны никакие доводы в пользу этого брака. Сегодняшние обсуждения должны касаться завершения переговоров. Мы с бароном Симье составили брачный договор, который мы же с ним и подпишем. Я лишь прошу дать мне два месяца на то, чтобы склонить моих подданных в обеих палатах парламента к поддержке моего решения вступить в брак. Если же мне не удастся этого сделать, договор будет аннулирован.

Как и прежде, Елизавета оттягивала время. Но в этот раз она питала надежду, хоть и не слишком сильную, что парламент все-таки ее поддержит. В такие дни Елизавета особенно остро чувствовала одиночество своего высокого положения. Ей было не с кем пооткровенничать. Она вспомнила, как очень давно ее отец говорил, что принцы и принцессы женятся и выходят замуж, подчиняясь чужому выбору. Только бедняки вольны сами выбирать себе спутников и спутниц жизни. Елизавете иногда казалось, что она с радостью поменяла бы трон королевы на жизнь простой замужней женщины.

Но нужно было подумать и о герцоге Анжуйском. Елизавета убедила его в искренности своих намерений. И вдруг теперь какие-то новые условия. Однако был шанс, что герцог ей поможет.

Терзаясь противоречивыми мыслями, она написала ему: «Мой дражайший, вы поймете, в каком невероятно трудном положении я сейчас нахожусь. Я ведь не могу властью королевы заставить своих подданных возрадоваться и одобрить мой брак с вами. Очень многие англичане боятся, что вместе с вами на английскую землю придет католицизм. Умоляю вас очень внимательно отнестись к этому и всесторонне обдумать мои слова. Что касается меня, говорю вам, как на исповеди: кроме вас, в мире нет никого, с кем бы я хотела связать свою жизнь и провести годы, отпущенные мне Богом. Я восхищаюсь вашими добродетелями и чудесным характером. Вы безмерно дороги мне, дорогой Лягушонок».

Перечитывая написанное, Елизавета улыбалась. Как им тогда было хорошо.

Вскоре Симье отправился во Францию, нагруженный подарками. Договор пока оказался неподписанным. Герцог Анжуйский не понял намека Елизаветы. Он не собирался отрекаться от католической веры.

Елизавета редко прислушивалась к сплетням фрейлин. Ее не интересовало, с кем из придворных они встречаются и в чьи постели ныряют. Но сегодня ее внимание привлек разговор двух фрейлин. Они находились в гардеробной, примыкавшей к спальне королевы. Королева не поверила своим ушам и поначалу решила, что ослышалась. Такого просто не могло быть. Чтобы Дагласс Шеффилд тайком вышла замуж за… графа Лестера?

– Где вы это слышали? – спросила Елизавета, подойдя к двери.

Испуганные фрейлины обернулись и сделали неуклюжие реверансы.

– Мне не ваши приседания нужны, а ответ! – прикрикнула на них Елизавета.

– От Франсес Говард, ваше величество, – запинаясь, ответила одна из девиц.

– Она так и сказала?

– Да, ваше величество.

Елизавета позволила им уйти, понимая, что фрейлины разнесут эту новость по всем углам дворца да еще и приукрасят.

Казалось бы, слова Франсес Говард можно и не принимать всерьез. Она была известной болтуньей и разносчицей сплетен. Но Франсес была еще и родной сестрой Дагласс и наверняка знала правду. Но если Роберт женился на Дагласс, он тогда никак не мог законным образом жениться на той женщине. Елизавета искала способ отомстить своей вероломной племяннице и теперь, кажется, нашла.

Екатерина позвала Бёрли и крайне серьезным тоном заявила, что нынешний брак лорда Лестера нельзя считать законным.

– Мне известно из достоверного источника, что он в то время был женат на леди Шеффилд.

– Женат? – изумился Бёрли, выгибая кустистые брови. – Простите, ваше величество, мне известно лишь, что леди Шеффилд одно время была любовницей лорда Лестера и родила ему ребенка. Но брак между ними… об этом я слышу впервые. Если он был женат, тогда почему скрыл это? Зачем лорду Лестеру понадобилось лишать своего сына законного наследства?

– Хотя бы из-за страха навлечь на себя мой гнев за женитьбу без моего согласия.

– Но, ваше величество, на леди Эссекс он тоже женился без вашего согласия, и тем не менее вы его великодушно простили.

Елизавета презрительно поморщилась:

– Тогда у меня не было иного выбора. А о его браке с леди Шеффилд я узнала от ее сестры. Та состоит в моей свите.

– Известная сплетница, – заметил он.

– С какой стати ей врать?

– А вдруг у нее есть какая-то своя выгода?

– Ах, Дух мой, ты к старости становишься все более циничным. Франсес, может, потому и проговорилась, что ее сестра находится в затруднительном положении. Я не питаю симпатии к леди Шеффилд, но и попустительствовать иным… хитрецам тоже не собираюсь. Необходимо расследовать это дело. Если Роберт и леди Шеффилд действительно вступали в брак, то совершался ли обряд по всем правилам и может ли считаться законным?

– А если совершался?

– Тогда я намерена поставить Роберту ультиматум: либо он разводится с леди Эссекс, – Елизавета чуть не подавилась, произнося ненавистное имя, – либо отправляется в Тауэр.

Бёрли вздохнул. Он знал причины, заставляющие Елизавету ворошить прошлое, и был почти уверен в исходе расследования. Если спросить королеву напрямую, она бы не стала отрицать. Это Бёрли тоже знал.

– Хорошо, я распоряжусь о расследовании, – усталым голосом пообещал Бёрли.

Дело это поручили герцогу Сассекскому – родственнику Дагласс, велев не затягивать. Бывшая леди Шеффилд недавно вышла за Эдварда Стаффорда – английского посла в Париже – и со дня на день собиралась уехать во Францию.

– Она говорит, что Роберт сломал ей жизнь и что она не желает иметь с ним ничего общего. Естественно, она боится, как бы эти сплетни не повредили ее новому браку. Никаких официальных признаний она делать не станет.

Вскоре Дагласс благополучно уехала в Париж.

Елизавета была в ярости. Похоже, что та женщина оказалась победительницей, а дурочка Дагласс тряслась за свой брак. Вскоре Елизавета узнала, что ее вероломная племянница родила Лестеру сына – на этот раз живого. Королева рыдала от бессильной злости. Она даже не обрадовалась, когда ей принесли письмо от Симье, изящно перевязанное розовой ленточкой. «Верьте словам вашей Обезьяны: ваш Лягушонок полон надежд!» Но Елизавета знала: волшебные чары, которыми ее опутал Симье, начинали трещать по всем швам.

1580

С каждым проходящим месяцем Елизавете становилось все труднее сердиться на Роберта, хотя по отношению к нему временами и вспыхивала обжигающая ярость. Чувства к этому человеку отличались сложностью и запутанностью. Елизавета любила его столь же сильно, как и ненавидела. Но когда эмоции утихали и в голове прояснялось, королева понимала, что он оставался все тем же Робином, которого она знала с детских лет и любила с юности. Его преданность ей ничуть не уменьшилась. У них по-прежнему находились общие интересы. Им все так же легко рядом друг с другом. Их откровенность тоже никуда не исчезла. Словом, между ними как-то незаметно восстановились прежние отношения. Правильнее сказать, почти прежние, поскольку что-то безвозвратно ушло. Женитьба Роберта и сейчас воспринималась Елизаветой исключительно как предательство, которое навсегда останется камнем преткновения между ними. Она знала, что никогда не простит женитьбу на той женщине, однако и здесь Елизавета была бессильна что-либо изменить. Роберт старался никогда не упоминать о ее вероломной племяннице. Внешне все казалось вернувшимся на круги своя. Но только внешне: и Елизавета, и Роберт искусно играли в игру под названием «старые добрые времена». Ведь как закроешь глаза на то, что он теперь был отцом законнорожденного наследника? Вскоре после рождения сына Роберт попросил Елизавету принять его жену при дворе. Королева разразилась такой гневной тирадой, что больше он об этом не заикался.

Елизавета начинала понимать: Роберт противится ее браку с герцогом не из ревности, а из стремления оберегать ее интересы. Когда французский посол вздумал критиковать лорда Лестера за то, что он чинит препятствия брачным переговорам, Елизавета твердо встала на защиту своего Робина.

– Он всего лишь выполнял свой долг советника, – резко возразила она.

Роберт чуть рот не раскрыл от изумления. За что такая милость? В эти дни ему было практически нечем порадовать его Бесс.

Но настроение королевы могло вдруг измениться, и тогда она отдалялась от него, становясь холодной. Потом наступала весенняя оттепель.

А когда весна наступила и за окнами дворца, все, включая и герцога, понимали: Елизавета снова тянет время. Вроде бы назвали завершающую дату переговоров. Этот день миновал, но Елизавета так и не приняла решения. Желая показать свою добрую волю подданным Елизаветы, герцог написал ей, попросив освободить из тюрьмы однорукого Стаббса.

– Меня осаждают со всех сторон! – жаловалась она Бёрли.

– Я полагаю, что ваше величество вообще не склонны выходить замуж, – вздохнул он.

Елизавета промолчала, но по ее лицу было видно, какая ожесточенная война чувств идет у нее внутри.

– Если вы не собираетесь выходить за герцога Анжуйского, нужно перестать его обманывать, – посоветовал Бёрли.

– Я надеялась до бесконечности растянуть нашу с ним переписку, – призналась Елизавета.

– Французам не понравится ваше обращение с герцогом, – предостерег ее Бёрли. – Там тоже достаточно умных людей.

– Меня не заботит, понравится им или нет, – отгрызнулась Елизавета.

– Те, кто обманывает принцев, обманывают и самих себя, – справедливо заметил ее Дух.

Чувствовалось, Елизавете не понравилась его прямота.

Она регулярно писала герцогу и все откровеннее намекала на то, что им лучше оставить мечты о браке, поскольку ее подданные не хотят видеть ее супругой католика. Елизавета просила дать ей еще какое-то время, чтобы убедить народ в благотворности этого брака. Не уставая петь хвалу терпению и выдержке герцога, она довольно бестактно обвиняла французскую сторону в затягивании переговоров.

«Нашим душам суждено соединиться», – уверяла Елизавета герцога, заставляя его гадать, когда и каким образом.

Стоило увидеть поблизости французского посла, и королева нарочито громким голосом утверждала, что по-прежнему любит герцога и в доказательство своей любви носит медальон с лягушкой. Подаренные им перчатки она носила у себя за поясом и целовала по сто раз на дню. Елизавета почти убедила себя, что это никакая не игра. Но разумеется, это была игра, затеваемая ею исключительно ради посла.

Даже советники начали сомневаться в серьезности ее брачных намерений.

– Я молю Бога, чтобы ваше величество приняли наконец решение насчет своего брака, – с беспокойством в голосе признался Уолсингем. – Это надо сделать как можно скорее, иначе вы навлечете на себя такой позор, что мне страшно и подумать.

– Я решу, когда сочту нужным, – раздраженно ответила Елизавета. – Что касается позора, могу напомнить всем, как вы вместе с лордом Лестером выворачивались из кожи вон, только бы помешать моему браку. Не без ваших стараний народ и слышать не хочет о герцоге.

– Ваше величество, мы думали о вашем благе и благополучии королевства, – возразил Роберт.

– А ты молчи и не вмешивайся! – рявкнула на него Елизавета. – Зря я не отправила тебя в Тауэр!

– Я лучше продам все свои земли и поведу жизнь простого и скромного человека, чем впаду в такую немилость у моей королевы, – ответил Роберт.

Неужели она до сих пор его не простила?

Мрачное настроение Елизаветы стало еще мрачнее, когда она получила новости из Рима. Папа Григорий Тринадцатый переиздал буллу своего предшественника, отлучавшую ее от церкви. Осведомители Уолсингема доносили о подготовке монахов-иезуитов, которые затем должны будут незаметно проникать в Англию и умело настраивать местных католиков против власти королевы-еретички. Больше всего Елизавета боялась, что в Англии может появиться организованное католическое сопротивление. Если уж дошло до иезуитов… ее прежние страхи перед подосланными убийцами вспыхнули с новой силой.

Беды сыпались как из рога изобилия. Стало известно о подозрительной переписке Марии Стюарт с испанским послом. Король Филипп захватил Португалию, тем самым укрепив морскую мощь Испании. Французы затеяли еще одну из своих нескончаемых религиозных войн. Елизавета подозревала, что теперь им станет не до союза с Англией и противостоять испанской угрозе англичанам придется одним.

Она незамедлительно предложила поддержать военные усилия герцога Анжуйского в Нидерландах и посоветовала его брату, королю Генриху, срочно прислать доверенных людей для скорейшего заключения брачного контракта.

Ответа не последовало. Перед герцогом Анжуйским открывалась перспектива стать королем Нидерландов. Это было куда вероятнее, нежели его восшествие на английский престол. Из Парижа пришел отчет. Королеве писали, что пыл герцога Анжуйского угас. Причиной этого называли ее далеко уже не молодой возраст и отталкивающее тело. Отталкивающее? Ей нанесли сразу два удара: по сердцу и гордости. Она швырнула отчет в огонь. Неужели герцог действительно мог сказать такое? Или это клевета ее врагов?

На следующий день пришло сообщение из Нидерландов. Голландцы предложили герцогу Анжуйскому королевскую корону.

– Боюсь, теперь за брак с вами герцог потребует, чтобы мы дали ему армию и помогли воевать против испанцев, – мрачно изрек Бёрли.

– Нет! – крикнула Елизавета. – Я не стану так глупо дразнить короля Филиппа. И потом, я не собираюсь жертвовать жизнью и благосостоянием моих подданных, посылая их на чужую войну. – Она едва сдерживалась. – Меня никак считают спятившей от любви? Хороша была бы свадьба с привкусом горя и лишений! Разве нам мало забот внутри страны, чтобы швырять деньги на иноземные кампании? Известите герцога Анжуйского, что я категорически против его становления нидерландским королем.

Но герцог оказался невосприимчивым к ее сердитым протестам. Забыв про беседы в шатре и письма, полные страстных клятв, он принял корону и был провозглашен правителем Нидерландов.

1581

Герцог Анжуйский сильно поиздержался. Он отчаянно нуждался в пополнении своих отощавших финансов. И тогда он вдруг вспомнил, что до сих пор любит английскую королеву, и отправил в Англию своих посланников для возобновления брачных переговоров.

Елизавета смотрела на букет увядших цветов, присланный ей герцогом.

– Ваше величество, герцог собственноручно собирал эти цветы для вас, – говорили ей заметно сконфуженные посланники.

Елизавета еще раз взглянула на букет. Она безошибочно поняла, зачем герцог прислал ей цветы. Неужели он думал, что эти несчастные, умирающие растения тронут ее сердце и она в ответ пришлет ему ящики с деньгами и армию?

Тем не менее она написала ему учтивое письмо, поблагодарив за цветы, которых касались его дорогие пальцы, и за вкус, с каким был составлен букет. Цветы находились у нее в руках ровно столько, сколько времени заняла дорога в ее покои. Затем их постигла обычная участь увядших букетов.

Посланникам Елизавета устроила роскошный прием. Она предстала перед ними в платье из золоченой парчи. Для торжества даже поставили шатер с окнами из настоящего стекла и крышей, расписанной солнцами и звездами. Затем последовали другие пиры, маскарады, спектакли и балы. За это время Тайный совет собирался несколько раз и обсуждал возобновление брачных переговоров.

Наконец Елизавета вновь позвала французских посланников.

– Должна вам признаться, меня по-прежнему волнует значительная разница в возрасте между герцогом и мной, – сказала она. – Я также опасаюсь, что мой брак с ним произвел бы весьма нежелательное возбуждение в умах английских католиков. Но сильнее всего я не желаю быть втянутой в войну с Испанией. Я больше заинтересована в союзе с Францией, чем в браке.

Посланники удрученно переминались с ноги на ногу.

– Ваше величество, нам поручено лишь довести брачный договор до подписания, – сказал старший из них.

– Мне жаль, но ничего другого я вам сказать не могу, – ответила Елизавета.

Чтобы немного подсластить пилюлю, она взяла французов в качестве своих почетных гостей в Дептфорд. Там стоял знаменитый корабль «Золотая лань», на котором Фрэнсис Дрейк совершил кругосветное путешествие. Сегодня на корабле устраивали торжественный прием в честь королевы. Дрейк был вторым, кому удалось обойти вокруг света и благополучно вернуться. Более того, за три года своей одиссеи он собрал немалые богатства, добыв их весьма нехитрым способом – морским разбоем. Экипаж «Золотой лани» грабил испанские корабли, раньше англичан начавшие плавать в Новый Свет. Елизавете нравился открытый, простодушный Дрейк. Когда король Филипп пожаловался на английских пиратов, Елизавета для виду выразила бурное негодование. Однако втайне она была очень рада привезенному Дрейком золоту.

Пир на борту «Золотой лани» ничем не уступал придворным пирам. Слуги приносили все новые и новые кушанья, щедро сдобренные пряностями. Елизавета, сама не своя до сладкого, не знала, с чего начать. Многие экзотические сласти она видела впервые. Естественно, вино на пиру лилось широкой, непересыхающей рекой. Восторженные гости говорили, что ничего подобного не видели со времен покойного отца королевы. Вместо придворных танцев матросы Дрейка показали гостям пляски индейцев, облачившись в диковинные одежды. Из волос у них торчали разноцветные птичьи перья. «Индейцы» плясали вокруг королевы, подбадривая себя странными криками. Елизавета рукоплескала им громче всех. Ей захотелось побольше узнать о Новом Свете, о всех диковинных землях, к берегам которых приставала «Золотая лань». Дрейк с готовностью взялся рассказывать. Его рассказ длился четыре часа. Речь свою бравый капитан щедро пересыпал солеными морскими словечками, заставлявшими Елизавету краснеть и смеяться.

Когда стемнело и палубу корабля залил свет весенней луны, Дрейк повел королеву показывать свое судно. Узкие лесенки и тесные коридоры не были рассчитаны на фижмы и кринолины. Кое-где Елизавете приходилось высоко поднимать подол своего платья. Она радовалась, как девчонка. Выбравшись на полубак, она перегнулась через перила и смотрела на нос корабля и черные воды Темзы.

– Ваше величество, я слышал, что король Филипп мечтает изловить меня и вздернуть за пиратство, – со смехом произнес Дрейк, когда они вернулись на главную палубу к гостям.

Елизавета сделала знак одному из своих гвардейцев. Тот подал ей меч, специально привезенный на корабельное празднество.

– Может, не дожидаться, пока тебя поймают испанцы, а отсечь тебе голову прямо сейчас? – пошутила королева.

Она неуклюже взмахнула мечом. Придворные, стоявшие рядом, поспешили пригнуться.

– Это зависит от того, считает ли ваше величество меня виновным или нет! – засмеялся Дрейк.

– Ее величество считает, что ты заслуживаешь рыцарского звания, – объявила королева.

Желая позлить короля Филиппа, она подозвала к себе одного из французских посланников и попросила помочь ей провести обряд посвящения в рыцари. Внутри Елизавета злорадно посмеивалась, представляя, как Филипп, забыв про свое королевское достоинство, будет прыгать от ярости.

Расплываясь в улыбке, новоиспеченный сэр Фрэнсис Дрейк подарил королеве карту своего грандиозного путешествия и личный дневник, где были подробно описаны его приключения. Королева обрадовалась подаркам и даже не заметила, как от лазанья по корабельным лестницам у нее ослабла подвязка. Золотистая кружевная лента упала на доски палубы. Один из посланников, заметив подвязку, спросил, не позволит ли ее величество передать этот трофей герцогу.

– Нет, – улыбнулась она. – Иначе я рискую потерять и чулок.

Но по возвращении в Гринвич Елизавета передумала и отдала посланникам подвязку. Затем, продолжая игру в этом ключе, велела французам составить новый брачный договор.

– Только учтите: договор должен быть подписан самим герцогом! – потребовала она.

Французы, поняв, что их обвели вокруг пальца, уехали ни с чем.

Герцог Анжуйский не приехал в Англию. Он посчитал, что за него подпись могут поставить и его доверенные люди. В то время его голову занимали другие, более приятные мысли. Однако его нужда в деньгах становилась только острее. Елизавета все же послала ему некоторую сумму. К деньгам прилагалось письмо. Королева писала, что не может отдать ему свое тело, но ее душа целиком принадлежит ему. Пусть думает что угодно!

Вскоре Елизавета узнала, что Екатерина Медичи, не желавшая и слышать о браке сына с английской королевой, начала новую игру. Эта известная интриганка собралась женить герцога на испанской принцессе. Известие привело Елизавету в ярость. Если трюк Екатерины сработает, вся ее искусная и мучительная дипломатия может пойти насмарку! Недаром французское непостоянство сделалось нарицательным!

– Мой дорогой Мур, ты отправишься во Францию, – объявила она Уолсингему. – Убеди французов в моем желании поддержать герцога. Но постарайся заключить с ними союз и не приплетай к нему мой брак.

Уолсингем пошел собираться в путь. Задача виделась ему невыполнимой. Елизавета слала ему вослед гонцов с распоряжениями, и каждое новое противоречило прежним.

– Уолсингем настоятельно просит тебя забыть о браке, – сообщил ей Роберт. – И он прав. Ты и сама это знаешь. Я столь же настоятельно прошу тебя последовать его совету.

Слыша эти слова, Хаттон согласно кивал.

– А я, любезный лорд Лестер, настоятельно прошу тебя прекратить вмешиваться в мои дела, – раздраженно ответила Елизавета.

– Ваше величество, сэр Фрэнсис находится в крайне тяжелом положении, – напомнил ей Бёрли. – Если вы не определитесь с выбором, он вообще окажется в тупике, когда сырые стены Тауэра представляются милостью по сравнению с парижскими дворцами. Вместо дружбы с Францией вы настраиваете французов против себя. Сэр Фрэнсис просто в отчаянии. По его словам, король Генрих считает брак обязательным условием любого союза с Англией. И тут короля с места не сдвинуть.

Елизавета ответила так, как отвечала уже много раз, когда обстоятельства загоняли ее в угол: заявила, что ей надо крепко подумать, прекратив тем самым дальнейшее обсуждение. Она думала, однако это не мешало ей продолжать забрасывать Уолсингема противоречивыми указаниями. Не выдержав, тот сам написал ей отчаянное письмо, умоляя принять хоть какое-то определенное решение.

«Значит, Уолсингем все-таки хочет моего брака с герцогом! – думала Елизавета. – А я-то считала его настроенным против».

Она вспомнила, сколько контрдоводов приводил ей сэр Фрэнсис.

В Англию Уолсингем возвращался с тяжелым сердцем. Он представлял, как встретит его королева, и не ошибся.

– Ну ты и жулик! – заявила Елизавета. – Почему же ты раньше так резко высказывался против моего брака с герцогом? Не советник, а флюгер какой-то!

– Ваше величество, вы представьте себя на моем месте. Я каждый день получаю от вас противоречивые депеши и при этом должен убеждать французов в наших дружеских намерениях. Тут невольно пожелаешь, чтобы ваше величество выбрали себе в мужья хоть черта, только бы ваше решение было окончательным!

Опасности виделись Елизавете на каждом шагу. Шпионы доносили о каких-то тайных священниках и подозрительных личностях, неутомимо стремящихся подорвать ее правление. Подданные больше не казались королеве ее любящими детьми. Она приказала Уолсингему и Бёрли начать поиски возмутителей спокойствия. Начались обыски, подозреваемых арестовывали и бросали за решетку. Были приняты новые, драконовские законы. За арестами следовали допросы, суды и казни. Борясь с собой, Елизавета все же была вынуждена разрешить пытки. Ее подхлестывал страх за свою жизнь и власть. Этот страх стал еще сильнее, когда король Филипп, узнав о гонениях на английских католиков, пригрозил ей войной.

И как раз в это тревожное время появился герцог Анжуйский. Он возобновил сватовство, рассчитывая получить английскую помощь в его борьбе с жестокими испанцами, не желавшими уходить из Нидерландов. Узнав, что герцог уже на пути в Ричмонд, королева ощутила сильное сердцебиение. Надо же! А она думала, что все чувства к герцогу давно умерли. Елизавета подобрала для него пристойное жилье близ дворца, поскольку шатер для ноябрьской погоды уже не годился, и сама наблюдала за меблировкой комнат, наслаждаясь каждой мелочью.

За то время, что они не виделись, герцог Анжуйский возмужал. Его приветствие звучало увереннее, без прежнего юношеского трепета. Елизавете понравился новый герцог, и она встретила его с искренним радушием. Они без труда восстановили доверительные отношения. Показывая герцогу его жилище, Елизавета в шутку сказала, что он, быть может, даже помнит эту кровать. Когда-то они весело кувыркались на этой кровати, дурачась, как дети. И вдруг замерли, переглянулись, поняли: дальше может произойти что-то уже совсем не детское. Потом Елизавета жалела, что тогда не поддалась чувственному порыву. Теперь ей жалеть незачем: герцог снова здесь, и кто знает…

Она вручила ему золотой ключ:

– Этот ключ открывает все двери в моем дворце.

– Ваше величество, это что, приглашение? – спросил герцог, озорно изгибая брови.

– Это означает, что двери Англии открыты для вашего высочества, – улыбнулась Елизавета.

Герцог тоже сделал ей подарок: преподнес невероятно дорогое кольцо с бриллиантом. Елизавета очень обрадовалась подарку, хотя кольцо, скорее всего, было куплено на ее деньги. Главным для нее было внимание принца. Это все-таки не букет увядших цветов. Герцог даже попытался надеть ей кольцо на безымянный палец, чему Елизавета воспротивилась, упрямо надев его подарок на другую руку.

– Это должно подождать! – засмеялась она.

Они снова превратились в нежно воркующую парочку, вспомнив про Лягушонка и Небесную Богиню. До приезда герцога Елизавете думалось, что она уже попрощалась с любовью и сопутствующими наслаждениями. Однако былые чувства вспыхнули с новой силой, и будущее перестало казаться ей унылым и одиноким.

– Вы самый постоянный из моих возлюбленных, – говорила она герцогу, забывая про Роберта, ждавшего ее более двадцати лет, и про тринадцатилетнее ожидание эрцгерцога Карла.

«Мсье Анжу» комплимент понравился. Он схватил руку королевы и начал покрывать поцелуями.

– Я буду называть вас Франциском Постоянным, – светясь от счастья, объявила Елизавета.

Она с наслаждением водила герцога по Ричмондскому дворцу, показывая архитектурную сказку, построенную по приказу ее деда Генриха Седьмого. Этим король желал прославить и возвеличить династию Тюдоров. Дворец украшали купола, башенки, эркерные окна и удивительное обилие королевских гербов. Казалось, их разместили везде, куда мог упасть взгляд ее деда. Елизавета водила своего Лягушонка по лабиринту галерей, по лоджиям, окаймляющим сады. Здешние сады оставались красивыми в любое время года. Танцующей походкой она прошлась по громадному залу, где гулкое эхо отвечало на каждый их шаг.

Елизавета не могла и не желала заниматься никакими делами. Ей хотелось лишь одного: уединиться с герцогом в ее покоях, где они провели столько чудесных, волнующих часов. Она знала: придворные вовсю сплетничали об этом, гадая, чем королева и ее французский гость занимаются наедине. Кое-кто имел наглость утверждать, будто королева подавала своему «французишке» завтрак в постель. Герцог сам подхлестывал эти сплетни, заявляя во всеуслышание, что он дни и ночи мечтает оказаться в постели королевы и показать ей, как он галантен в любовных делах. Придворные изо всех сил подавляли смешки.

Королева помнила, сколь ожесточенно ее подданные противились этому браку. Она намеренно повела герцога на службу в собор Святого Павла. Пусть все посмотрят, как красив и обаятелен ее избранник. Более того, она целовалась с герцогом на глазах у многочисленных прихожан. Общественное мнение оставалось разделенным. Французы достаточно благосклонно относились к браку своего герцога, тогда как англичане считали, что герцог явился сюда из-за денег.

Постепенно герцог начал проявлять беспокойство. Неделя проходила за неделей, а решение так и не было принято.

– Мой Лягушонок, отличающийся постоянством, я бы с радостью дала согласие на наш брак, – томно произнесла королева.

Оба лежали на его кровати, но одетые.

– Так сделайте это, ma chйrie! Объявите официально о ваших намерениях!

– Пока я не могу говорить об этом вслух.

– Не надо меня дурачить! – взмолился герцог.

Невзирая на их куртуазные разговоры, объятия и поцелуи, Елизавета понимала: герцогу нужно как можно скорее заключить брачный договор. Его финансы находились в более чем плачевном состоянии. Даже деньги, присланные ею, он уже успел потратить.

Елизавета не была готова принять решение. Она хотела герцога. Но хотеть его и хотеть выйти за него замуж не одно и то же. Она боялась разозлить своих подданных. Не желая задевать чувства герцога и отталкивать его от себя, Елизавета придумала еще один «дипломатический ход». Она предложила герцогу прогуляться с ней по галерее Уайтхолла, велев Лестеру и Уолсингему идти следом, держась на почтительном расстоянии. Оба были самыми ярыми противниками ее брака, и потому их присутствие должно укрепить весомость всего, о чем она собиралась говорить.

Ей посоветовали внести еще один штрих в эту пьесу. Пока она с герцогом будет ходить по галерее, там, как бы невзначай, должен появиться французский посол. И действительно, вскоре они увидели его идущим им навстречу.

– Приветствую вас, ваше величество, и вас, ваше высочество, – поздоровался посол, церемонно кланяясь. – Ваше величество, не иначе как сам Господь устроил так, что я встретил вас здесь вместе с герцогом. Мой король приказал мне услышать из ваших уст о том, намерены ли вы выходить замуж за герцога.

– Можете написать королю, что герцог Анжуйский станет моим мужем, – не задумываясь, ответила Елизавета.

Она повернулась к обрадованному герцогу и крепко поцеловала его в губы, после чего сняла одно из своих колец и надела на его палец.

– Мой дорогой, пусть это колечко будет знаком моего обещания.

Герцог ошалел от счастья. Трудно сказать, чту радовало его больше: любовь Елизаветы, победа над ее уклончивой натурой или перспектива поправить свои финансовые дела. Он тоже снял одно из своих колец и надел на палец королевы. Потом встал на колено и, объятый любовным экстазом – внешне это выглядело так, – начал покрывать поцелуями ее руки.

– Отныне мы считаемся обрученными. Мы при свидетелях произнесли слова обещания и обменялись кольцами, – объявила Елизавета, стараясь выглядеть как счастливая невеста после состоявшейся помолвки.

Она позвала придворных в зал, где обычно давала аудиенции. Королева сидела на троне, а рядом стоял лучезарно улыбающийся герцог Анжуйский. Он уже мечтал о коронации в Вестминстерском соборе и потоках золота, которые скоро к нему потекут. Некоторые фрейлины королевы вытирали глаза. Даже Лестер и Хаттон прослезились. Вероятно, от радости за королеву.

Объявление о помолвке произвело настоящую придворную сенсацию. Наконец-то королева решила выйти замуж. Что ж, самое время. Над Лондоном радостно звонили церковные колокола. Бёрли, которого подагра уложила в постель, утирал слезы и шептал: «Слава богу! Наконец-то!» Часть придворных искренне радовались этому браку. Те же, кто ненавидел французов и боялся католиков, ходили с мрачными лицами. Колокольный звон отнюдь не вселил радость в сердца лондонцев. Город как будто затаился.

К ночи – со времени помолвки не прошло и двенадцати часов – Елизавета уже жалела о содеянном. Она сказала намного больше, чем намеревалась сказать. Да еще при свидетелях. Двери в ее покои были плотно закрыты, но Елизавета все равно слышала звуки празднества. Во дворце всегда найдутся желающие веселиться. А тут такой повод…

Давно уже стихли крики и музыка, а королева все не ложилась, а сидела, погруженная в раздумья. Рядом застыли наиболее приближенные фрейлины – вечные мишени ее жалоб и сетований. Многие не скрывали слез, считая, что королева делает ужасную ошибку.

– Что будет с нами? – стонали фрейлины. – За это испанский король пойдет на нас войной.

Елизавета раздраженно шикнула на них, одновременно понимая, что их страхи далеко не беспочвенны. О чем она думала? Она устроила эту помолвку в присутствии французского посла. Возбудила герцога. А ведь хотела всего лишь сохранить дружественные отношения с Францией. Что ж, теперь французы на ее стороне. Герцог наверняка уже видит себя английским королем. И дороги назад нет.

Ей было не уснуть. Елизавета пыталась себя утешить, надеясь, что французский король не согласится на предложенные ею условия и это освободит ее от брачного обещания. А если согласится? Тогда придется изменить условия, сделав их невыполнимыми. Знакомый трюк, к которому она уже не раз прибегала. Если и это не повредит помолвке, оставалась надежда на парламент, который наложит вето. Так что ей не о чем волноваться. Или есть о чем? Все ли моменты она предусмотрела?

Нежелание выходить за герцога как-то сразу охладило чувства к нему. Сейчас, в темноте спальни, Елизавета вдруг увидела эти чувства такими, какими они были на самом деле. Иллюзией, порожденной тщеславием стареющей женщины. Они были жалкими фантазиями по сравнению с ее любовью к Роберту. Елизавета вдруг отчетливо поняла, что продолжает его любить. А герцог лишь раздувал ее тщеславие, внеся в ее жизнь радость и веселье, по которым она стосковалась. По правде говоря, королева начинала уставать от всех ритуальных танцев, экстравагантных комплиментов и игры в настоящую любовь. Сейчас ей больше всего хотелось, чтобы герцог уехал.

Елизавета так и не уснула. За окнами серел холодный зимний рассвет. Пора вставать. Она позвала фрейлин. Когда они ее одевали, Елизавета чувствовала себя тряпичной куклой. Ей нездоровилось. Она даже боялась, что может упасть в обморок. В дверь постучали. Герцог. Он подбежал к Елизавете – та повисла у него на руках.

– Дорогой Лягушонок, меня одолевает сильная тревога. Вчера во мне говорила страсть, а не разум. Эту ночь я провела без сна. Еще пара таких ночей, и я сойду в могилу. Вы не должны думать, будто я вас разлюбила. Поверьте, я больше, чем когда-либо, хочу выйти замуж. Мне никогда так не хотелось почувствовать себя замужней женщиной. Мои чувства к вам ни капли не уменьшились. Но сейчас я выйти за вас никак не могу. Я вынуждена жертвовать своим счастьем ради спокойствия моих подданных.

Герцог мгновенно изменился в лице. Застыл, потом разжал руки. Глаза его стали холодными и пустыми.

– Я крайне огорчен и разочарован, – сдавленно произнес он. – А теперь прошу прощения, я должен уйти. Мне необходимо побыть одному.

Герцог ушел, кипя гневом. Так его унизить! Найдется ли еще хоть кто-то, с кем бы обошлись столь презрительно? Она и не собиралась выходить за него. Герцог разгадал ее тактику: уморить ожиданием счастливого завершения, которое так и не наступит. Не будет ни коронации, ни денег, зато он щедро покроет себя позором из-за недостойных игр этой стареющей кокетки. Не видать ему теперь и Нидерландов! Скаредные голландцы провозгласили его королем, но не желали назначить королевское содержание. Все сватовство, все романтические ухищрения оказались впустую!

Как нередко бывает, отчаяние герцога сменилось злостью. Он тоже умеет играть в подобные игры. Если не удалось получить английское золото через брак с королевой, теперь она заплатит за то, чтобы от него избавиться!

Видя, как английская Иезавель стремится посредством брака войти в союз с его врагами-французами, король Филипп решил сделать дружественный шаг. Он намекнул, что готов простить королеве ее прежние гадости в отношении Испании. Елизавета облегченно вздохнула. Ее положение укреплялось. Французы должны это понять.

Король Генрих морщился, читая длинный список условий Елизаветы. Это чудовищно! Ни одно из них не казалось ему выполнимым.

Не особо раздумывая, король отверг все ее требования. На брачных переговорах можно раз и навсегда поставить крест. Облегченно вздохнув, Елизавета благодарила Бога за чудесное избавление от брака. Такое событие надо было бы отпраздновать, но праздник сейчас – это еще одна пощечина герцогу. Французский посол, естественно, сообщил герцогу, какие условия поставила Елизавета его брату-королю. Позже ей передали, что герцог в весьма сильных выражениях высказался о легкомыслии и непостоянстве английских женщин.

Елизавета усмотрела в этом удобный предлог, чтобы спровадить герцога восвояси. Значит, английские женщины легкомысленны? Пусть герцог в этом убедится.

– Ваше высочество, если вам угодно отправиться в Нидерланды, я готова предоставить вам заем в шестьдесят тысяч фунтов для вашей войны с испанцами.

– Небесная Богиня, – заулыбался герцог. Он тут же поцеловал ей руку. – Мне недостает слов, чтобы выразить вам мою благодарность. Я смиренно принимаю ваше предложение и к Рождеству покину Англию.

Когда он ушел, Елизавета, сама не своя от радости, кружилась по комнате. За этим ее и застал герцог Сассекский.

– Знаешь, что я тебе скажу? – весело спросила она. – Я с каждым днем все больше ненавижу саму мысль о браке!

Рождество наступило и прошло, а герцог Анжуйский по-прежнему обретался при английском дворе.

– Мой Лягушонок, разве вам не хочется вернуться в Нидерланды? – напрямую спросила его Елизавета.

– Увы! Я понял, что не могу жить вдали от вас, – признался он. – Я лучше умру, чем покину Англию, не женившись на вас.

Настроение Елизаветы резко изменилось. Она поняла, куда он клонит!

– Вы никак смеете угрожать несчастной старой женщине в ее родной стране? – Из голоса королевы исчезла всякая любезность. – Вижу, я допустила большую ошибку, поощряя ваши ухаживания. Пока я не приняла решения, считайте меня не более чем сестрой.

Она никак не ждала, что герцог разрыдается. Боже, сколько слез! Самое противное, что они текли у него вперемешку с соплями. Елизавета подала ему кружевной платок и удалилась.

– У меня никогда не было намерений выходить за него, – заявила она Тайному совету. – Но он не желает отставать. Я уже не знаю, куда спрятаться от его ухаживаний.

– А может, предложим ему аванс тысяч в двадцать при условии, что он немедленно покинет Англию? – нашелся Роберт. – Лучше потратить эти деньги и избавиться от него.

Он говорил с жаром. И к счастью, не стал напоминать, что с самого начала был прав относительно герцога.

– Мне ужасно не хочется тратить столько денег на этого… человечка, – призналась Елизавета. – Дорогой Дух, поговори с ним и убеди уехать до Нового года. Скажи, что тогда ему не придется тратиться мне на подарок.

– Он уже купил подарок для вашего величества, – угрюмо сообщил Бёрли.

– Черт бы его подрал! – выругалась Елизавета.

Неужели этот «мсье Анжу» осадил ее со всех сторон?

Новогодний праздник превратился для нее в пытку.

– Ваше величество, вы поклялись в верности мне! – напомнил он, сверкая глазами.

– Я не забыла и в подтверждение того готова немедленно выдать вам десять тысяч из суммы займа.

Судя по кислому лицу герцога, этих денег ему было мало. Он прекрасно понимал: если он уедет из Англии, то никогда не дождется оставшихся пятидесяти тысяч фунтов. И Елизавета понимала: деньги, которые казна выдаст герцогу, никогда не будут возвращены.

1582

Елизавета сравнительно быстро забыла про герцога и его денежные неурядицы. У нее появился новый придворный – Уолтер Рэли из Девоншина, внучатый племянник ее незабвенной Кэт Эшли. Порывистый, смелый человек, успевший повоевать на стороне гугенотов. Умный, в меру красноречивый, Рэли был воином и поэтом в одном лице. Этим его добродетельные качества не ограничивались. От Рэли так и веяло мужской силой. Высокий, смуглый, умеющий пронзать взглядом. Словом, олицетворение всего, что Елизавете так нравилось в мужчинах. Ей сразу пришлась по душе его прямота, гладкость речи и смелые суждения. Внимание на него Елизавета обратила после одного случая. Заметив, что королева вот-вот ступит в лужу, Рэли мгновенно скинул с себя плащ и накрыл им опасное место. Елизавету восхитило ухарство, с каким все это было проделано. Ходили слухи, что бриллиантом он нацарапал на стекле окна в ее галерее: «Желал бы влезть сюда, да вот боюсь свалиться». Увидев надпись, Елизавета якобы приписала ниже: «Коль сердце трусит, нечего и тщиться». Она вполне была способна на такое, однако никто не знал, где именно расположено это окно.

Сердце Рэли не струсило. Королева несколько раз удостаивала его беседой, причем он не предпринимал для этого никаких усилий. Через несколько недель он уже ходил у нее в фаворитах. Поворотный момент наступил, когда в один из сумрачных февральских дней Рэли ворошил угли в жаровне и запачкал лицо сажей. Елизавета предложила стереть пятно своим платком. Придворные с изумлением наблюдали за этой сценой. Чувствовалось, королева увлечена им. И опять Рэли ничего не делал, чтобы завоевать ее благосклонность.

В эти дни у нее только и разговоров было что об Уолтере. Уолтер это, Уолтер то. Точнее, Уортер, как Елизавета окрестила его, подражая его густому девонширскому акценту. Елизавета была для Рэли Цинтией – богиней луны, девой-охотницей. Себя же он мыслил Орионом – единственным мужчиной, завоевавшим сердце Цинтии.

Роберт сразу невзлюбил Уортера, и не только он. Почувствовав себя фаворитом королевы, Рэли стал заносчивым и высокомерным. Выяснилось, что он к тому же еще лгун и распутник. Роберту было невыносимо сознавать, как с благоволения королевы этот хлыщ поселился в Дарэм-Хаусе на лондонском Странде. Каждый день Рэли являлся ко двору в ослепительно дорогих нарядах. Его шляпу украшали невероятно длинные перья, а сапоги были покрыты драгоценными камнями. Роберт скрежетал зубами, наблюдая, какими благами одаривает Елизавета этого авантюриста, этого транжиру, этого… У него просто не хватало слов. Самому Роберту уже стукнуло пятьдесят. Вполне естественно, он опасался, что тридцатилетний выскочка затмит его звезду.

Хаттон тоже исходил на ревность. Он отправил Елизавете миниатюрное золотое ведерко с письмом, в котором жаловался, что Уортер занял все ее мысли, а ему не осталось даже крошечного уголка. Королева поняла намек, улыбнулась и поспешила утешить свою Овечку:

– Правители, увы, не обладают безгрешностью богов. Являя свою благосклонность одним, они огорчают других. Но правители, как и солнце, не могут дарить свой свет кому-то одному, оставляя всех прочих во тьме. Знаешь, я так люблю разных мелких зверюшек, что даже распорядилась укрепить речные берега, чтобы вода не смыла их жилища. А про то, что я пастушка моей Овечки, я не забываю. Ты же знаешь, как мне дороги мои овцы.

Напрасно Елизавету считали слепой к недостаткам Рэли. Она сделала его капитаном своей лейб-гвардии, однако, желая успокоить Роберта, добавила, что более высокой должности Уортер не получит, ибо вспыльчив, сварлив и не вызывает особых симпатий у придворных.

Она вдруг поняла, как скверно обходилась все это время с Робертом. Когда после недолгого отсутствия он вернулся ко двору, Елизавета будто заново увидела его. И загрустила. Этот человек состарился у нее на службе. Его длинная борода почти целиком поседела, а голова, скрытая шотландской шапочкой, облысела. Роберт стал еще толще, отчего не застегивал камзол. В нем почти ничего не осталось от худощавого, подвижного и галантного мужчины, пленившего ее сердце в те горячие, безрассудные дни. Но пусть внешне он и изменился, внутри он оставался все тем же ее Робином, ее Глазами. Человеком, дороже которого у нее не было.

Не счесть своевременных и толковых советов, которые он ей давал по самым разных поводам. И в этот раз он верно предположил, что двадцать тысяч фунтов, выплаченных герцогу Анжуйскому, заставят последнего убраться из Англии. На Новый год маленький француз подарил Елизавете брошь в форме якоря – символа надежды и верности. Едва увидев подарок, она предложила герцогу еще десять тысяч, которые он принял с жадным блеском в глазах. Елизавете было не жаль безвозвратно потраченных денег. Ее измучили бессонные ночи, когда она лихорадочно искала способы выгнать своего докучливого женишка.

К великому облегчению королевы, герцог сообщил, что уедет в начале февраля. Обрадовавшись скорому избавлению от его общества, Елизавета предложила проводить его до Кентербери. Там, в заранее нанятом доме, они простились. Королева дала кораблю герцога эскорт из трех английских военных кораблей и велела Лестеру и еще нескольким лордам ехать с герцогом до самых Нидерландов. Это делалось не почета ради, а из стремления быть уверенной, что он действительно покинул пределы Англии.

– Пожалуй, я не поеду, – сказал ей Роберт. – У меня опять возобновились желудочные боли.

– Нет, ты должен ехать! – потребовала Елизавета. – Или у тебя заболит не только желудок, раз ты не хочешь проявить уважения к человеку, которого я люблю больше всех в мире!

У нее дернулись губы, и Роберт невольно улыбнулся. Уже тише Елизавета добавила:

– Голландцам передашь от меня секретное послание. Попроси их сделать так, чтобы нога герцога больше не ступала на землю Англии. А потом, Робин, возвращайся ко мне целым и невредимым!

Говоря это, она крепко держала его за руки. Роберт был удивлен и благодарен. Надо же, она вспомнила интимное имя, которым не называла его бог весть сколько лет.

«С паршивой овцы хоть шерсти клок», – подумал он, имея в виду отъезд «мсье Анжу».

На публике, в особенности в пределах досягаемости ушей французского посла, Елизавета показывала, в какое горе повергает ее скорый отъезд герцога.

– Я не могу вернуться в Уайтхолл, – всхлипывала она. – То место наполнено воспоминаниями о счастливых днях, что я провела вместе с герцогом. До сих пор не могу поверить в его отъезд! – И королева прикладывала платок к сухим глазам. – Если бы не надежда увидеть герцога снова, эта разлука свела бы меня в могилу. Слава богу, что через шесть недель он возвратится.

Ее слова были чистой ложью, но окружающим казались правдой. На самом деле Елизавета не желала видеть герцога ни через шесть недель, ни даже через шесть лет.

Себе на пояс она повесила маленький молитвенник с миниатюрными портретами себя и герцога. Изумленному испанскому послу Елизавета сказала, что готова отдать миллион фунтов, только бы снова увидеть лодку с герцогом, подплывающую к дворцовой пристани. Естественно, посол поспешил уведомить короля, что своими ушами слышал из уст королевы о ее намерении выйти замуж за герцога Анжуйского. Королева писала своему отсутствующему жениху любовные письма. Герцог тоже делал вид, что их договоренности сохраняются и они скоро поженятся. Он даже требовал от нее назвать дату свадьбы. Елизавета была полна решимости как можно дольше вести эту игру в ухаживание на расстоянии. Цели оставались прежними: дружественные отношения с Францией и сдерживание короля Филиппа.

Роберт вскоре возвратился ко двору. Он радовался не только отъезду своего соперника, но и прежней благосклонности Елизаветы к нему. Словно беря реванш за прошлое, он не упускал случая сказать какую-нибудь колкость про герцога.

– Видели бы вы этого завоевателя, когда мы встали на якорь во Флиссингене! От него осталась лишь оболочка. А на берег он сходил, как скиталец, у которого ни родины, ни дома.

Боясь, что дерзкие слова Роберта разрушат ее игру, Елизавета накинулась на него:

– Как ты смеешь насмехаться над своим будущим королем? Ты просто изменник, как и вся твоя ужасная семья!

Такого Роберт не ожидал. Он даже попятился, не зная, что и думать. Но гнев Елизаветы быстро прошел. Ее Робин был прав: завоеватель из герцога никудышный. А король – тем более. Шпионы доносили ей, что, когда испанский герцог Парма брал город за городом, «мсье Анжу» развлекался игрой в теннис. О чем думал этот… Лягушонок?

«Ваше высочество, не тронулись ли вы умом? – писала Елизавета, у которой от злости дрожали пальцы. – Похоже, вы решили, что лучшим способом поддержать наших друзей будет отдать их на милость испанцев!»

После таких писем она могла не опасаться, что герцогу захочется снова приехать в Англию.

1583

Герцог Анжуйский вернулся во Францию. Когда голландские мятежники его не поддержали, он не нашел ничего умнее, чем ополчиться против них. Это разозлило свободолюбивых голландцев, которые лишили его королевского титула и с позором изгнали из страны. Все честолюбивые замыслы герцога разлетелись в клочья, и на родину он возвращался тихо, стараясь, чтобы его видело поменьше глаз.

– Никогда еще Франция не переживала большего позора, – заявил Уолсингем.

Елизавета молчала. Она сидела, погруженная в невеселые раздумья. Она не чувствовала себя победительницей. Наоборот, ей было пронзительно грустно. Ее брачная игра с герцогом прекратилась сама собой. Зачем ей супруг, покрывший себя таким позором? Однако Елизавету больше печалило совсем другое. Ей было почти пятьдесят лет. Возраст, когда необходимо прекращать все брачные игры.

– Я уже стара, – вдруг произнесла она вслух. – Четки для меня уместнее радостей супружества.

– Не говорите так, ваше величество, – галантно возразил Бёрли. – Вы же наша Геба – богиня молодости, вечно прекрасная. В отличие от простых смертных, время не властно над вами.

– Лорд-казначей говорит правду, – подхватил Роберт.

Его глаза с теплотой и нежностью смотрели на Елизавету. Остальные советники горячо его поддержали.

Елизавета слабо улыбнулась, благодарная советникам за их учтивость и комплименты. Но надо смотреть правде в лицо. На ней, стареющей и бездетной, династия Тюдоров закончится. Вместо заботы о своих наследниках ей теперь придется заботиться о выборе преемника. Хуже всего, она утеряла главный свой козырь. Ее больше никто не считал завидной невестой. Да и вообще она напрочь вышла из возраста невест. Оставалось лишь грустно вздыхать, вспоминая слова Уолсингема: «Вы лучшая невеста в своем приходе». Молодость прошла. Скорее всего, ей уже не забеременеть, как бы она того ни хотела. Дай бог, чтобы она пережила Марию Стюарт!

Пусть больше не приходилось рассчитывать на брак, но любовь и верность по-прежнему были важны и значимы. Елизавета убедила себя, что Роберт, как и в дни их молодости, всецело ей предан, не желая думать, что его верность в первую очередь распространяется на другую. Как-то в присутствии королевы он имел дерзость произнести «моя дорогая жена». Слова повергли Елизавету в такую ярость, что она даже отослала его со двора, а про Летицию говорила, что эта волчица наставляет Роберту рога.

– Я опозорю ее перед всеми христианскими дворами, – грозилась Елизавета. – Пусть везде узнают, какая она дрянь.

Однако голос внутренней мудрости подсказывал: нельзя слишком сильно провоцировать Роберта. К концу августа она его простила. Однако Роберту было трудно ее простить. Можно ненавидеть свою племянницу, но зачем же позорить Летицию на весь свет? Тем не менее Роберт вернулся ко двору и был необычайно обласкан королевой. Давно он не видел от нее такой благосклонности. Никто не смел оспорить его место возле королевы, тем более что вскоре умер его главный противник герцог Сассекский. Недруги Лестера лишились своего рупора.

Увы, благосклонность королевы не могла вернуть Роберту ни ухудшавшееся здоровье, ни тающие силы. А ему так хотелось высадиться с армией в Нидерландах и изгнать оттуда испанцев. Пока он еще может это сделать. Во всяком случае, ему так казалось. Елизавета и слышать не желала о его походе и всякий раз требовала заняться собственным здоровьем. Ей не нравился его больной румянец, тревожили его усилившиеся желудочные боли. Елизавета настойчивее, чем когда-либо, велела Роберту быть умереннее в еде и снова заставила поехать в Бакстон на воды. Но ни диета, ни воды ему не помогали. Боли и тревога за свое состояние сделали Роберта вспыльчивым и нетерпимым к малейшей критике. Послушать его в те дни – чуть ли не каждый числился у него во врагах.

– Робин, что с тобой происходит? – с нескрываемым страхом спрашивала Елизавета. – Ты всегда был таким любезным и деликатным. Я хочу, чтобы нынешний лорд Лестер снова стал прежним лордом Лестером. Вспомни, как ты завоевывал людские сердца. Верни мне того лорда Лестера!

Он через силу улыбнулся:

– Прости, Бесс. Я превратился в старого медведя. Но всего за несколько дней я могу неузнаваемо измениться. И мне надо совсем немного: вернуться в седло, взмахнуть мечом и погнать испанцев прочь с голландских земель. Участие в битве – лучшее лекарство. Я вернусь совершенно обновленным.

– Нет! – ответила королева решительнее, чем собиралась. – Нам сейчас не собрать армию, способную разбить силы Пармы.

– Тактика, Бесс! Не забывай о тактике! Вспомни битвы при Креси и Азенкуре. В обоих сражениях враг имел заметное численное превосходство, но мы победили.

– А я не хочу искушать судьбу и рисковать твоей безопасностью. Ты, Робин, занимаешь особое место в моем сердце.

– Знаю, Бесс.

Если бы не только в сердце. Если бы он смог соперничать с более молодыми ее фаворитами: Рэли, а теперь и с сопляком Чарльзом Блаунтом, недавно появившимся при дворе. Роберту было странно видеть, как двадцатилетний парень увивается возле пятидесятилетней женщины. Впрочем, Чарльз в этом был не одинок. Похоже, вся молодежь из знатных семей стремилась войти в круг избранных и быть поближе к королеве. Елизавета стала живой легендой. Ее популярность никогда не достигала таких высот. Народная любовь к королеве особенно выросла после предотвращения чудовищного преступления, имевшего целью убийство Елизаветы. Этим задуманное злодеяние не ограничивалось. Отрезанную голову убитой королевы предполагалось выставить на Лондонском мосту. Злоумышленником оказался сумасшедший католик. Сообщников у него не было. Позже выяснилось, что он наслушался речей иезуитов, и в его больном уме возник замысел устранить главную угрозу благополучию Англии. Его приговорили к обезглавливанию, но накануне казни он повесился в одиночной камере тюрьмы Ньюгейт, сорвав властям задуманное. Он знал, что после казни его голова, насаженная на столб, окажется в той части Лондонского моста, куда он собирался поместить голову королевы.

Упрежденное преступление вызвало бурную волну народной любви и верности Елизавете. Где бы она ни появлялась, люди становились на колени, славя королеву и выкрикивая здравицы в ее честь. Подданные обещали порвать в клочья каждого, кто осмелится задумать зло их королеве.

– Теперь я убедилась, что любящих меня куда больше, чем ненавидящих, – сказала Елизавета.

Пусть у нее нет и уже не будет детей, но ее сердце теплело при мысли, что люди считают ее заботливой матерью. Это отношение к себе Елизавета видела и у простодушных бедняков, и у знати. Четверть века она старалась давать им то, что дает всякая настоящая мать, – покой и безопасность.

1585

Июльская погода радовала солнцем и отсутствием дождей. Двор Елизаветы переместился в Саррей, заняв дворец Нонсач. Королева и придворные собирались выехать на охоту, когда из Уонстеда прискакал гонец с печальным известием: малолетний сын Роберта умер от лихорадки.

Роберт не замечал происходящего вокруг. Оседлав лошадь, приготовленную к охотничьему выезду, он помчался домой, дабы утешить Летицию. Никакого разрешения на отъезд он не спросил. Елизавета не сердилась. Она отправила следом придворного по имени Генри Киллигрю, велев передать Роберту ее искренние соболезнования. Бёрли в свою очередь предложил осиротевшим родителям временно переселиться в его дом в Теобальдсе, где ничего не будет им напоминать об их драгоценном ребенке и где они смогут предаться скорби.

Когда Роберт, похоронив единственного наследника на кладбище при церкви Святой Марии в Уорвике, вернулся ко двору, на него было страшно смотреть. Сокрушенный, придавленный безжалостной судьбой, он за несколько недель постарел на десять лет. Обострившиеся желудочные боли не давали ему покоя ни днем ни ночью. Елизавета и советники изо всех сил пытались его утешить, но все мысли Роберта по-прежнему были только о его невосполнимой утрате.

– Моему мальчику, моему наследнику было всего пять лет, – говорил он, не пытаясь скрывать слезы. – Видно, наш жестокий мир не годился для него, раз Господь так рано взял его к себе. Теперь все мои богатства перейдут моему брату Уорвику.

В свои пятьдесят три он еще бы мог зачать другого ребенка, но Елизавета чувствовала: больше детей у Роберта не будет. Главное – он об этом даже не помышлял.

– Я хочу удалиться на покой, – вдруг сказал он.

– Нет, мои Глаза. Я даже слышать не хочу о твоей отставке, – заявила Елизавета.

– Любезный лорд, мы не представляем Тайного совета без вас, – присоединился Хаттон. – Вы никак не можете нас оставить.

Это говорилось не из желания ободрить скорбящего отца. Положение в самой Англии и за ее пределами было весьма тяжелым. Мария Стюарт, так и не расставшаяся с мыслью свергнуть Елизавету, плела нити нового заговора. По приказу короля Филиппа в Нидерландах убили Вильгельма Оранского – храброго предводителя голландских протестантов. Подданные Елизаветы опасались, что следующей в списке жертв испанского короля может оказаться она. После убийства Вильгельма и смерти герцога Анжуйского (он умер в прошлом году от малярии, которую подхватил в Нидерландах) герцог Парма получил бульшую свободу действий. Испания намеревалась вернуть под свою власть все нидерландские земли.

Куда двинет свои войска Парма потом, когда завоюет все города в Нидерландах?

– Вот что, старик, – резко произнесла Елизавета, поворачиваясь к Роберту. – Горе твое велико, но никакими слезами ты сына не вернешь. А мне нужна твоя помощь. И не в совете. Я отправляю тебя в Нидерланды во главе армии. Мы должны помочь тамошним протестантам. Надеюсь, это тебя приободрит!

На измученном лице Роберта отразилось изумление.

– После стольких лет ты согласна отпустить меня на войну? – не веря своим ушам, спросил он.

– Не думай, что я делаю это с легким сердцем. Но я могу тебе доверять. И я знаю, что ты давно хотел помочь голландским протестантам.

Глаза Роберта вспыхнули. Это был единственный способ вывести его из ступора и отвлечь от скорбных мыслй. Конечно же, Елизавета рисковала. Здоровье Роберта оставляло желать много лучшего. Вот уже тридцать лет, как он не воевал. За это время тактика войны сильно изменилась. Герцог Парма был опытным генералом. Но Елизавета отправляла Роберта воевать не только ради интересов государства. Сражения отвлекут его от губительных мыслей, восстановят его гордость (и ее тоже, если уж говорить правду). Он снова почувствует себя полноценным мужчиной. И все же, отдав этот приказ, Елизавете очень хотелось его отменить.

Роберт преобразился. Как давно он мечтал сразиться с испанцами. Он покажет всем этим сосункам-фаворитам, что такое придворный старой закалки! Эх, если бы еще и сбросить лет двадцать…

Видя приготовления Роберта к грядущей кампании, Елизавета холодела от ужаса. Ей было невыносимо расставаться с ним. Вот уже целый год с ней происходило что-то странное. По мере того как ее месячные начали запаздывать, ее характер тоже претерпел изменения, и не в лучшую сторону. Теперь настроение у нее могло меняться каждые пятнадцать минут. Беспричинный смех превращался в такие же беспричинные слезы. Всякие попытки держать себя в руках не давали результатов. Срывы и вспышки гнева следовали одна за другой. Елизавета неумолимо превращалась в зависимую женщину, которой обязательно надо за кого-то уцепиться. (Когда-то она откровенно ненавидела подобных женщин.) И единственным мужчиной, за которого она цеплялась, был Роберт.

Как-то поздним вечером, захлестнутая страхами и мрачными предчувствиями, она позвала Роберта к себе.

– Не уезжай в Нидерланды. Не оставляй меня, – жалобным голосом взмолилась она, ненавидя себя за этот отвратительный тон. – Я… я боюсь, что долго не проживу.

На самом деле она боялась, что это Роберт долго не проживет, но не могла произнести такое вслух.

– Не говори чепухи! – возразил Роберт. – Ты здорова как бык и всех нас переживешь. И больше не пытайся меня отговаривать. Тебе ли не знать, как в Нидерландах ждут нашей помощи? Мы вышвырнем испанцев из страны, я вернусь домой с победой, и мы устроим грандиозный праздник.

– Да, – неуверенно сказала Елизавета.

– Не волнуйся, Бесс. Все пройдет как по маслу.

Его слова взбодрили. Но надолго ли хватит этой бодрости, она не знала. В одну из ночей Роберт был разбужен слугой королевы. Пока он протирал глаза, этот верзила в ливрее передал ему слова Елизаветы: прекратить все приготовления к отъезду в Нидерланды вплоть до ее распоряжения.

Как это понимать? Он не какой-нибудь там «мсье Анжу», чтобы играть с ним в подобные игры. Надев камзол, Роберт отправился искать советников. Ему нужно было заручиться их поддержкой. Бодрствовал только Уолсингем: сидел у себя в кабинете и что-то писал. Войдя, Роберт грузно плюхнулся на свободный стул.

– Что подняло вас с постели, Роберт? – спросил Уолсингем, откладывая перо.

Сам он обдумывал усиление мер безопасности, вызванных новыми ухищрениями Марии Стюарт.

– Устал я, – вздохнул Роберт. – От жизни и от всего.

Затем он рассказал о визите слуги и требованиях королевы.

– Я бы не стал придавать им столько значения, – сказал Уолсингем, стараясь его успокоить. – Вы же знаете особенности нашей дорогой королевы. К утру она отменит то, что приказала ночью.

Уолсингем оказался прав. Утром Елизавета объявила, что отменяет ночной приказ. Но вид у нее был угрюмый, а тон раздраженный. Время отъезда Роберта неумолимо приближалось. Эти качания маятника продолжались не один день. Потом Елизавета придумала новую уловку.

– Я тебя произведу в генерал-лейтенанты, – сообщила она Роберту.

Роберт счел это оскорблением. Он ожидал, что ему присвоят чин генерал-капитана. Это был высший чин, отвечавший не только самолюбию Роберта, но и практическим целям, поскольку обеспечивал бы ему большее уважение со стороны подчиненных.

– Бесс, почему ты так решила? – сердито спросил он.

– Не хочу, чтобы собственную славу ты ставил выше преданного служения мне, – тоном капризной девочки объявила Елизавета.

Роберт не сразу нашел ответные слова:

– А разве война с испанцами не способствует твоей славе? Разве королева не разделяет славу ее полководцев?

Он изо всех сил пытался сдерживаться, хотя она больно ударила по его самолюбию.

– Голландцы могут расценить это по-своему. Ни в коем случае не соглашайся ни на какие их титулы. Это означало бы распространение моей власти на Нидерланды, чего я очень не хочу.

– Можете на меня положиться, ваше величество, – сказал Роберт, переходя на официальный тон.

Они иногда играли в эту официальность. Слова Елизаветы жгли, как застрявшее жало шмеля, – Роберту непременно хотелось сказать нечто противоречащее.

– Вашему величеству угодно подвергнуть меня испытанию, дабы проверить, насколько я ее люблю. Вы даже пытались отговорить меня от участия в нидерландской кампании. Но я решил, что никакие ухищрения, в том числе и ваши собственные, не помешают мне исполнить долг подданного моей королевы. Вы можете меня за это ненавидеть, что меня удивляет и огорчает. Но в ваших нынешних словах я не чувствую ни любви к себе, ни благоволения.

Их глаза встретились. Его – полные душевной боли, ее – полные слез.

– Робин, я просто не хочу, чтобы ты уезжал! – воскликнула Елизавета. – Прости мою жестокость. Ни у кого из королев не было более верного слуги, чем ты.

Роберт подошел к ней, обнял и крепко прижал к себе. Елизавета давно забыла ощущение его рук. Это было так прекрасно, что она заплакала.

– Ты, Бесс, не бойся за меня, – прошептал Роберт. – Я буду беречь и себя, и наших смелых солдат. Вот увидишь: мы вернемся к тебе, овеянные славой!

Их нежные отношения не продлились долго. Положение главнокомандующего английской армией в Нидерландах обязывало Роберта взять с собой громадную свиту численностью в сто семьдесят человек. Его пасынок, унаследовавший титул графа Эссекского, служил у него в должности шталмейстера. Королева против этого не возражала. Но затем ей стало известно, что та женщина тоже собирается ехать в Нидерланды, забирая с собой чуть ли не всех своих слуг и великое множество вещей: изысканные наряды, мебель, шпалеры и даже кареты!

– Я отправляю тебя в Нидерланды воевать с испанцами, а не для того, чтобы твоя жена там разыгрывала из себя королеву! – кричала Елизавета. – Передай ей, пусть поучится скромности, иначе сам никуда не поедешь!

Роберт стоически выдержал очередной выплеск Елизаветы. Он понимал: все это обусловлено ревностью и страхом его потерять. В чем-то она была права. Приехав домой, он попросил Летицию умерить пыл.

– Мы едем на войну, а не править Нидерландами.

Он надеялся, что Летиция прислушается к его словам. Та сразу поняла, откуда ветер дует, и, естественно, возмутилась. Характеры у нее и королевы были похожи, и взаимная ненависть тоже была похожа. Роберт вздыхал и в который раз твердил себе, как нелегко оказаться между двух воюющих женщин. Елизавета начисто утратила интерес к его приготовлениям, и все только потому, что вместе с ним ехала Летиция.

Наконец Роберт отплыл в Нидерланды, оставив заплаканную королеву. Но на голландской земле его ждало новое испытание. Благодарные голландцы решили устроить ему роскошную ознакомительную поездку по той части страны, что не была занята испанцами. А затем потребовали, чтобы он правил ими в должности генерал-губернатора.

Роберт представлял, какие молнии будет метать Елизавета, когда узнает. Их отсветы он увидит и на голландском берегу.

1586

– Как они смеют! – бушевала Елизавета. – И как он смеет соглашаться?

Ее буквально шатало от злости. Советники давно не видели свою королеву такой разъяренной.

Елизавета написала письмо, где в самых язвительных выражениях отчитала Роберта за его «ребячье тщеславие».

«Ты опозорил меня перед всеми правителями! – заявляла она. – Единственное, что еще может убедить меня в твоей верности, это решительный и стойкий отказ от генерал-губернаторства. И берегись, если посмеешь нарушить мой приказ. За своеволие ответишь в полной мере».

Роберт с тяжелым сердцем читал ее слова. И раньше, и сейчас он верил, что действует только в интересах королевы. Елизавета отправила вместе с ним Уильяма Дэвисона, своего секретаря. Роберт убеждал Уильяма поехать в Англию и подробно разъяснить королеве все причины, побуждавшие его согласиться на генерал-губернаторство. Дэвисон тянул с возвращением, ссылаясь на плохую погоду. Роберт почти убедил себя, что Елизавета не возражает против этой должности. По правде говоря, он хотел стать генерал-губернатором, но ждал одобрения королевы. Почему-то он думал, что она будет рада.

Вместе с ее письмом он получил и письмо от Дэвисона. Секретарь сообщал, что королева не пожелала слушать никаких доводов. Она кричала на него, топала ногами и без конца повторяла, что ее опозорили. Такое с ней было впервые. Сколько Роберт помнил, Елизавета не торопилась обвинять человека, прежде не выслушав его. Должно быть, сказывалось его отсутствие и многочисленные заботы, свалившиеся на ее плечи. Уолсингем сообщал также, что говорить с королевой становится все труднее. Она не желает обсуждать никакие мало-мальски важные вопросы. Из письма Уорвика Роберт узнал, что ее гнев не только не уменьшился, но даже стал еще сильнее. Ему назло Елизавета задерживала отправку денег для выплаты жалованья солдатам.

– Самые сильные и болезненные удары королева всегда наносит по тем, кого она любит больше всех, – говорил Роберт своему пасынку, хотя сам чувствовал другое.

Советники очень боялись, что королева отзовет Роберта. Она, видите ли, не хотела давать испанцам повод думать, будто Англия «погрязла в разногласиях». Советники делали все мыслимое и немыслимое, только бы успокоить и умиротворить Елизавету. Убеждали, что лорд Лестер действует исключительно в ее интересах. Одуматься ее заставил приезд посланника от Роберта, сообщившего о болезни лорда Лестера.

– Он предложил уйти в отставку, но голландцы составили петицию вашему величеству, прося вас не принимать его отставки, – сказал королеве Бёрли. – Ваше величество, если уйдет лорд Лестер, вслед за ним и я подам в отставку.

Только крайние обстоятельства заставляли лорда-казначея ставить королеве ультиматум.

– Хорошо, пусть остается генерал-губернатором, – скрипя зубами, согласилась Елизавета. – Но он должен помнить: я не наделяла его всей полнотой власти в Нидерландах. Он по-прежнему находится в моем подчинении. Он мой подданный, а не правитель в истинном смысле слова.

Роберт облегченно вздохнул. Он был согласен на любые ее условия. Вскоре он получил письмо от Рэли и с громадной радостью прочел, что королева отзывалась о нем с похвалой. «Слава богу, королева пришла в умиротворенное состояние и вы опять стали ее милым Робином». Роберт усмехнулся. Он никак не ожидал узнать об этом от Уортера.

Англия находилась перед лицом трехсторонней угрозы. Нидерланды, где она воевала с испанцами. Испания, без устали добавлявшая корабли к своей Армаде. (Недавно папа римский благословил задуманное королем Филиппом вторжение в Англию.) Третьей стороной была Мария Стюарт, находившаяся в Чартли и плетущая оттуда нити нового заговора.

– Я знаю все, что происходит в моем королевстве, – заявила Елизавета испанскому послу.

И это было чистой правдой. Она готовила Марии западню и ждала, когда та туда попадет. О западне, помимо Елизаветы, знали всего несколько человек: Лестер, Уолсингем и его секретарь Томас Фелипс, весьма искусный по части криптографии. Еще одним знавшим был Джилберт Гиффорд – священник, лазутчик Марии, ставший агентом Уолсингема. Письма Марии тайно перехватывали и расшифровывали. Из них Елизавета узнала немало интересного. Так в одном письме Мария убеждала короля Филиппа как можно скорее вторгнуться в Англию. В другом раскрывались подробности католического мятежа, который должен был начаться одновременно с испанским вторжением. Благодаря разветвленной сети осведомителей Уолсингема он знал о каждом шаге заговорщиков.

След привел к идеалистически настроенному, но довольно глупому молодому католику по имени Энтони Бабингтон. Когда-то он был пажом Марии Стюарт и питал к ней нежные чувства. Теперь Бабингтон мечтал преподнести ей английскую корону и вместе с сообщниками замыслил убийство Елизаветы. Они были настолько самонадеянны, что даже заказали «для истории» свой групповой портрет. Затем Бабингтон написал Марии, прося ее одобрить их замысел и «трагическое устранение узурпаторши».

Затаив дыхание, Елизавета и Уолсингем ждали последующих шагов Марии.

– Если мы в зародыше подавим этот бунт, то сломаем хребет всем прочим поползновениям лишить вас власти, – заметил ей Уолсингем.

– Я целиком тебе верю, мой старый верный Мур, – улыбнулась Елизавета.

Вскоре осведомители перехватили ответ Марии. Она целиком одобряла задуманное Бабингтоном убийство Елизаветы. Фелипс расшифровал ее слова, неопровержимо доказывавшие ее вину, а в углу листа нарисовал виселицу. Весьма довольный неожиданной добавкой к тексту, Уолсингем понес его королеве.

Год назад парламент принял очень важный закон. Отныне каждый, кто был повинен в подготовке и осуществлении заговоров с целью свержения законной власти, подлежал суду и смертной казни. Закон не делал различий между имущественным положением виновных. Под него подпадали как англичане, так и иноземцы.

– Теперь мы можем начать действия против Марии? – спросил Уолсингем.

– Да, – ответила Елизавета.

Это зашло слишком далеко, чтобы проявлять снисходительность.

– Тогда, ваше величество, я соберу доказательства и составлю обвинительное заключение.

Елизавете было страшно. Она боялась не столько неминуемого ареста Марии, хотя ей и сейчас претила мысль о взятии под стражу законной королевы. (Пусть Марию принудили отречься, в глазах Елизаветы она по-прежнему оставалась королевой Шотландии.) Елизавета сомневалась, насколько применим новый закон к особам королевской крови. Больше всего ее страшило, что Марии вынесут обвинительный приговор, а дальше – эшафот и казнь. Получается, она заставит «дорогую сестру» повторить участь Анны Болейн и других казненных королев. Елизавета решила, что не допустит смерти Марии.

Но мысли о Марии отошли в сторону, когда она получила письмо от Роберта. Он настоятельно уговаривал Елизавету принять корону Нидерландов, считая, что это быстро прекратило бы войну.

– Я не могу дразнить короля Филиппа! – кричала она на заседании Тайного совета.

Ему, этому холодному испанцу, будет достаточно ареста Марии, чтобы послать к берегам Англии свою Армаду.

Советники как могли успокаивали королеву, говоря, что она не обязана соглашаться на нидерландскую корону. В этом нет никакой необходимости, и решение только за ней. Успокоившись, Елизавета пожалела о своем выплеске и написала Роберту, пытаясь объяснить, чем был вызван столь бурный отклик. «Роб, боюсь, мои прыгающие строчки могут навести тебя на мысль, что я нахожусь под властью летней луны. Но я пишу так, как у меня получается, а ты возьми на себя труд дочитать до конца. Я надеюсь, что, когда это письмо достигнет голландских земель, ты по-прежнему будешь в добром здравии и прочтешь его сам. Что-либо иное было бы для меня немыслимо и невыносимо. Я не представляю, как бы я могла попрощаться с тобой, мои дорогие Глаза. Пусть тебя минует всякая опасность. Пусть Господь убережет тебя от врагов. Я шлю тебе миллион и легион благодарностей за твою стойкость. Всегда твоя, Бесс».

Читая ее письмо, Роберт улыбался, и у него стало тепло на сердце. После семи месяцев словесных бурь они вернулись к прежним отношениям. Облегчение, которое он испытывал, не выражалось словами. Он тревожился за Елизавету и знал, что советники разделяют его тревоги. Потом его мысли перенеслись на приближающийся арест Марии. И эту жуткую женщину – «дочь скандалов», как метко назвала ее Елизавета, – когда-то прочили ему в жены!

Марию Стюарт арестовали в августе, выбрав момент, когда она вместе со своей охраной развлекалась соколиной охотой на пустошах Стаффордшира. Четырнадцать ее сообщников уже были схвачены и брошены в Тауэр.

Вскоре весть об аресте опасных заговорщиков разнеслась по Лондону. Во всех церквях звонили колокола. Народ плясал и веселился, радуясь, что их королева чудесным образом избегла смерти от рук злодеев. Испугавшись пыток, Бабингтон во всем признался. Он сделал целых семь признаний, полностью раскрыв замыслы Марии и своих сообщников, собиравшихся сделать ее английской королевой.

– Ваше величество, вам необходимо созвать парламент, дабы больше не возвращаться к делу Марии Стюарт, – говорил Бёрли, которому не терпелось отправить на эшафот эту змею в человеческом обличье.

– Я подумаю, – лаконично ответила Елизавета.

Она опять тянула время, зная, что парламент проявит редкое единодушие и будет настаивать на суде и смертном приговоре, который ей потом принесут на подпись.

– Ваше величество, вы колеблетесь, – мягко упрекнул Уолсингем. – А вам ни в коем случае нельзя проявлять нерешительность.

– Ваше величество, эта шайка запросто лишила бы вас жизни, – напомнил Бёрли. Сегодня его голос звучал с особой суровостью. – Подданные должны видеть, что вы беспощадны к врагам короны и государства. Это слишком серьезное преступление, чтобы проявлять милосердие. Если даже рядовых заговорщиков приговорят к смерти, в чем я не сомневаюсь, на эшафот должна отправиться и их главная вдохновительница.

– Хорошо, – сдалась Елизавета. Ее начинало мутить. – Я созову парламент.

Бабингтона и его сообщников приговорили к мучительной казни, предусмотренной для государственных изменников. Их ждали невообразимые страдания. Связанных, их погрузят на телеги и повезут к месту казни, чтобы своими погаными ногами не топтали землю. Там приговоренных повесят особым образом, чтобы петля еще какое-то время позволяла им дышать. И только когда они начнут терять сознание, веревки обрежут и палачи возьмутся за свое зловещее ремесло. Приговоренных ждет кастрация. Им вспорют животы и будут вырывать оттуда кишки и прочие внутренности, сжигая на глазах у умирающих. И только когда в приговоренных почти не останется жизни, им отрубят голову, после чего четвертуют. Головы и куски тел насадят на пики и выставят в людных местах, дабы все видели, какая участь ждет заговорщиков.

– Они замышляли меня убить! – кричала Елизавета.

Ее трясло от ужаса при мысли, что ее могли заколоть кинжалом или отравить. Ее, королеву! Худшего злодеяния невозможно вообразить.

– Достаточным ли для них будет такое наказание? Я слышала, что палач обычно дожидается смерти приговоренных и лишь потом берется за меч. Уильям, я хочу сделать казнь этих злодеев суровым примером для всех. Просто повесить их, разорвать надвое или четвертовать – этого мало.

Бёрли очень сомневался, что Елизавета когда-либо своими глазами видела упомянутые ею казни.

– Можете не сомневаться, ваше величество, – сказал он. – Палачам даны особые указания на этот счет. Смерть приговоренных будет долгой и мучительной. Это новый вид казни, который применят впервые. Никакого милосердия. Пусть корчатся в муках и вспоминают, как собирались выставить вашу голову на Лондонском мосту.

Похоже, его слова не убедили королеву. Елизавета стояла, напряженно кусая губы. Бёрли как мог доказывал ей, что казнь будет достаточно жестокой. Он не ошибся. Казнь Бабингтона и еще шестерых заговорщиков оказалась чудовищно жестокой. Зрители отворачивались. Кто-то открыто сочувствовал казнимым.

Елизавета поняла: она серьезно недооценила последствия. Больше, чем когда-либо, она боялась потерять любовь народа. Казнить заговорщиков – это одно, но зверски умерщвлять их на глазах толпы… такое вполне могло привести к обратным результатам. Она немедленно распорядилась относительно завтрашней казни оставшихся семерых заговорщиков. Пусть висят в петле, пока не задохнутся, а вспарывание животов и четвертование палач будет производить над мертвыми телами. Но теперь уже сам народ, оправившийся от ужаса первых казней, требовал крови оставшейся семерки и королевы Марии. Появились памфлеты и баллады, призывавшие обезглавить главную злодейку. Разве не она задумала и пыталась осуществить ужасающее преступление против их любимой королевы Елизаветы? Почему рядовым заговорщикам отрубили головы, а ей – нет?

Елизавету одолевали сомнения. Единственным, с кем она могла поделиться, был Бёрли. Уолсингем был готов собственноручно отрубить Марии голову, а Роберт находился далеко.

– Дух мой, меня ужасает мысль о ее казни, – призналась Елизавета. – Она ведь, как и я, законная королева.

– Ваше величество, с ней нужно поступить по закону, и для того есть немало оснований. Вряд ли вы сомневаетесь, что она замышляла ваше свержение и лишение вас жизни. У нас есть показания, которые можно представить в суде. Пока Мария Стюарт жива, будет жить и угроза католических бунтов. Более того, ее смерть расчистит путь для протестантского преемника. Французам она давно уже неинтересна, а король Филипп вряд ли сразу двинется на нас войной. У него еще не все корабли готовы.

Его слова не убедили Елизавету.

– Подумайте о ваших подданных, – уже совсем другим голосом продолжал Бёрли. – Они потрясены и напуганы недавними событиями. Они легко верят любым слухам, и этим могут воспользоваться ваши враги. В конце концов, позвольте Тайному совету обсудить участь Марии.

– Пусть обсуждают, – согласилась Елизавета.

Она чувствовала: ее загоняют в угол, откуда не выйдешь, сохранив лицо.

Страхи Елизаветы подтвердились. Советники единодушно склонялись к заключению Марии в Тауэр.

– Нет! – возмутилась Елизавета. – Я никогда на это не соглашусь.

Елизавете очень не хотелось, чтобы Мария повторила судьбу Анны Болейн. Вспомнились и ее собственные дни, проведенные в Тауэре.

Королеве называли другие крепости, но она качала головой и говорила «нет».

– А как насчет Фотерингейского замка? – предложил Бёрли.

Елизавета задумалась. Фотерингей казался ей хорошим выбором. Родовое гнездо ее предков из дома Йорков. От Лондона далеко, убранство вполне достойно опальной королевы, а главное – замок имел надежную охрану.

– В последние сто лет там почти не жили, – сказала Елизавета. – Лет двадцать назад я там побывала. Покои вполне королевские, хотя ветхости достаточно. И плесени тоже… Решено, Фрэнсис. Королева Мария отправится в Фотерингей.

– А судить ее тоже будут там? – гнул свое Уолсингем.

Елизавета по-прежнему сомневалась:

– Конечно, ее вина очевидна. Но королева Мария – иностранка и не подпадает под английские законы. И потом, будучи законной королевой, она за свои деяния отвечает только перед Богом.

– Ваше величество, вопрос вашей правомочности судить Марию обсуждался самыми опытными нашими юристами. После долгих споров они пришли к выводу, что такое право у вас есть. Вы готовы отдать приказ?

На лицах всех советников не было ни следа сострадания к Марии. Только решимость судить эту авантюристку. Они убрали все преграды на пути к судебному процессу и теперь хотели поскорее его начать. У Елизаветы все внутри похолодело от страха. От нее ждали решения, и она понимала, что излюбленный трюк с оттягиванием времени здесь не пройдет.

– Что ж, любезные лорды. Я уполномочиваю вас составить комиссию присяжных. Подберите людей достойных и честных. Трех дюжин хватит с избытком. Я хочу, чтобы это действительно был суд, а не судилище. Ты, Уильям, и вы, Фрэнсис и Кристофер, тоже войдете в число присяжных.

И будто нарочно, чтобы добавить ей страданий, она получила письмо от Роберта.

«Настоятельно тебя прошу: не вмешивайся в правосудие, – писал он. – Эту женщину должны судить по всей строгости наших законов. Суд необходим, прежде всего, для твоей же безопасности. Справедливость должна восторжествовать, даже если она идет вразрез с политикой».

Дочитав письмо, Елизавета заплакала. Она чувствовала себя очень одинокой. Такова была ее плата за королевскую корону.

Комиссия присяжных приехала в замок Фотерингей. Мария встретила их надменно и отказалась признать их право ее судить. Ей пригрозили, что тогда суд состоится без нее. Мария напомнила им, что не является английской подданной и предпочла бы тысячу раз умереть, чем таковой стать.

Узнав об этом, Елизавета отправила Марии холодное, категоричное письмо: «Ты неоднократно изобретала средства и способы лишить меня жизни и разрушить мое королевство, потопив его в крови. Объявляю тебе свою волю: отвечать перед посланной мной комиссией присяжных так, если бы это была я».

Письмо заставило Марию уступить. Начались судебные разбирательства. Мария весьма красноречиво выступала в собственную защиту, но даже она, опытная интриганка, не могла опровергнуть предъявленных доказательств собственной вины.

– Ее вина полностью доказана, – объявил Бёрли.

Присяжные сочли свой долг исполненным. Но раньше, чем они успели зачитать Марии обвинительный приговор, в замок прискакал гонец с письмом от Елизаветы. Королева лишилась сна, мучаясь от собственной неуверенности. Она приказывала суду переехать в Лондон, а заседания проводить в Звездной палате Вестминстерского дворца.

Комиссия послушно вернулась в Лондон, оставив Марию в Фотерингее. Дальнейшая ее судьба была неизвестна ни ей самой, ни им. Собравшись теперь уже в Звездной палате, судьи поняли, зачем королева потребовала перенести слушания сюда. Здесь ничто не мешало ей постоянно вмешиваться в ход процесса.

– Я молю Бога, чтобы королева позволила судьям заниматься своим делом, – признался Уолсингем.

Он подозревал, что королева опять тянет время.

Никого не удивило, что судьи вынесли обвинительный приговор. Против был лишь один. Остальные признали Марию Стюарт виновной в преступном замысле с целью лишить королеву Елизавету жизни и узурпировать власть.

По закону преступление такой тяжести каралось смертью. Однако суд не имел полномочий выносить приговор. Такие вопросы решал парламент и королева.

Елизавета не находила себе места. Произошло то, чего она больше всего боялась. Жизнь еще не сталкивала ее с необходимостью принимать решения такой важности и такой тяжести. Должна ли она распорядиться, чтобы Марию – такую же королеву, как она, – казнили? Мария считалась помазанницей Божьей, неприкосновенной особой. Смеет ли Елизавета судить равную себе, даже если вина Марии неопровержимо доказана и закон требует казни?

Елизавета ворочалась без сна. Слезы лились сами собой. Ну почему судьба заставляла ее принимать столь жестокое решение? Разве мало, что более пятидесяти лет назад казнили ее мать и что она сама чуть не лишилась жизни? Елизавета не понаслышке знала, каково встречать день, который может стать последним в твоей жизни, когда тебя могут разбудить среди ночи и объявить, что утром тебе отрубят голову. Она помнила, скольких душевных сил ей стоило отправить на смерть герцога Норфолкского. Но тот не был правителем.

Если она сделает то, что от нее требовал парламент и советники, кем она станет в глазах мира? Вызовет ли ее решение бурную волну ненависти? А вдруг католики объединятся и поднимут мятеж? Вдруг после казни Марии король Филипп усмотрит в этом повод, чтоб послать к берегам Англии свою Армаду? Да и французы могут вдруг вспомнить, что Мария когда-то была их королевой, и даже объединиться с Испанией против Елизаветы. Наконец, как к этому отнесутся шотландцы? Якову Шестому, сыну Марии, было уже двадцать лет. Его воспитали кальвинисты. Мать он не видел с младенчества и не симпатизировал ее католическим устремлениям. Вырос, зная, что она предала и погубила его отца. Яков тоже входил в число преемников Елизаветы и потому всегда боялся вызвать ее недовольство. Но если Марию казнят, то даже в нем могут проснуться сыновние чувства.

Елизавета чувствовала себя зайцем, по следу которого шли неумолимые гончие. Ее покинули здравый смысл и способность непредвзято рассуждать. Если бы Господь подал ей сейчас знак, подсказав, как надо поступить!

Интуиция – единственное, что еще не поддалось в Елизавете хаосу, – буквально кричала: сохрани Марии жизнь. И тем не менее… Сохранить Марии жизнь. Марии, которая хладнокровно замышляла ее убийство и захват власти. Этой цели были подчинены все интриги, которые она строила на протяжении своей взрослой жизни. Вот уже девятнадцать лет подряд само существование Марии отравляло жизнь добропорядочным подданным Елизаветы. Мария неутомимо плела нити заговоров, как магнит притягивая к себе тех, кто ненавидел Елизавету и протестантизм. Елизавете она не раз представлялась громадным черным пауком, сидящим в Шеффилде и ткущим опасную паутину государственной измены. Если оставить Марию в живых, она ведь не успокоится. Найдет себе новых сообщников, начнет обдумывать новые, более изощренные способы расправы с Елизаветой. Слишком уж глубоко укоренилась в Марии уверенность, что английский трон принадлежит ей. И враги Елизаветы будут стекаться к ней. Словом, пока Мария жива, жива и опасность заговоров.

Эти мысли не давали Елизавете покоя ни днем ни ночью. Она не знала, как разрешить внутренние противоречия. А тут еще советники. Каждый день они находили новые доводы, оправдывающие казнь Марии. Как не хватало Елизавете Роберта. В основном его присутствия, поскольку Елизавета знала, что и он не сказал бы ни слова в защиту Марии.

Мысли о Роберте были единственным лучиком света, позволявшим Елизавете не потонуть в мрачной действительности. Он одержал крупную победу под Зютфеном, где в сражении отличились молодой граф Эссекский и сэр Филипп Сидни. Последний показал себя настоящим героем. Его ранили. К счастью, легко. Елизавету тронуло великодушие, проявленное сэром Филиппом. Лежа на поле сражения, страдая от боли и жажды, он отдал воду, какая была при нем, умирающему солдату, сказав: «Твоя нужда сильнее моей». Елизавета написала ему восторженное письмо, рассчитывая устроить торжественный прием. Но вскоре пришла трагическая весть. Сэр Филипп – лучший из ее придворных, талантливый поэт, храбрый солдат – умер от заражения крови. Его смерть была тяжелым ударом для его родителей – Генри и Мэри, давних друзей Елизаветы. Нервы королевы были напряжены до предела. Она приказала объявить при дворе траур по сэру Филиппу – этому образцу мужественности и долга. Вместо торжественного приема пришлось устраивать торжественные похороны в соборе Святого Павла.

А деморализованный Роберт не сумел воспользоваться плодами одержанной победы. Его солдаты начали разбегаться. Независимость Нидерландов почти разорила его, поскольку скудных средств, выделяемых английской казной никогда не хватало. Вместо триумфа его ждало позорное возвращение. Здоровье Роберта стало совсем никудышным. Сознавая, что он просто не переживет зиму на этой бессмысленной войне, он попросил разрешения вернуться. Елизавета не возражала. Наоборот, была очень рада скорой встрече с ним.

Когда парламент наконец собрался на заседание, Елизавета поспешила удалиться в Ричмонд.

– Ваше величество, а разве вас не будет на заседании? – спросил Бёрли. – Мы начнем слушания с обсуждения судьбы Марии Стюарт. Вопрос чрезвычайно важный и могущий иметь опасные последствия. Все прочие вопросы значительно уступают ему.

– Мне ненавистно слышать об этом гадком и в высшей степени трагическом деле, – хмурясь, ответила Елизавета. – Я позволю себе хотя бы небольшое удовольствие остаться здесь и побыть в тишине.

Но ее отсутствие на заседании парламента никак не повлияло на решение обеих палат. Как она и ожидала, палаты лордов и общин потребовали казнить Марию. К Елизавете в Ричмонд явилось два десятка парламентариев с петицией. Петиция призывала королеву вынести справедливый приговор этой «дочери заговоров», заслуживающей смертной казни. Парламентарии очень тревожились за жизнь и здоровье королевы и потому просили ее не принимать сейчас никаких подарков, будь то духи, перчатки или лакомства, поскольку велик риск, что ее попытаются отравить. Искренняя забота тронула Елизавету и удержала от сердитых слов.

– Я никогда не питала злобы к Марии Стюарт, – сказала им королева. – Жизнь с младенческих лет подвергала меня тяжелым испытаниям, заставляя усваивать ее горькие уроки. Я знаю, каково быть подданным и каково быть правителем. Я умею отличать добрых соседей от злопыхателей. Случалось, мое доверие жестоко предавали, а мое благоволение принимали как должное. Поверьте, мне очень тяжело, что человек одного со мной пола, человек, связанный со мной родственными узами, хладнокровно задумывал мое убийство. Я написала королеве Марии и пообещала ей: если она во всем признается, я скрою ее позор и спасу от наказания. Но она продолжала отрицать свою вину. И тем не менее даже сейчас, если бы она искренне покаялась, это склонило бы меня к прощению.

По недовольству на лицах парламентариев Елизавета поняла: они не собираются проявлять снисходительность к Марии.

– Вы возложили на меня тяжкую обязанность. Я должна своей рукой подписать Марии смертный приговор, – продолжала Елизавета. Эмоции мешали ей говорить спокойно. – Никому не пожелаю ощутить ношу, что нынче лежит на моих плечах. Жизнь правителей протекает на глазах всего мира. Это заставляет нас быть в своих поступках осторожными и справедливыми, всегда помня о королевской чести. Пока могу лишь сказать, что я буду молиться и думать.

– Ваше величество, промедление опасно.

– Я знаю. Но клянусь вам, что не погрешу ни против справедливости, ни против закона.

«И научи меня, Господи, как мне пройти по лезвию меча», – мысленно добавила она.

Опасаясь разгневать своих любящих подданных, она наконец согласилась.

Марию уведомили о вынесения приговора. Она не проявила и тени смятения, тогда как Елизавета буквально истерзала свою душу, прежде чем согласиться с решением парламента. Мария прислала ей язвительное письмо, поблагодарив за благую весть. «Приятно узнать, что мое долгое и утомительное странствие по жизни скоро кончится». Завершалось письмо Марии такими словами: «Вынуждена напомнить, что однажды тебе придется ответить за содеянное. Вспомни тогда, как проливала мою кровь».

Елизавета проплакала всю ночь. Она находилась в столь ужасном состоянии, что никуда не выходила из своих покоев. Такой ее и застал вернувшийся Роберт. Едва он вошел, Елизавета бросилась к нему в объятия и крепко ухватилась за него, как утопающий цепляется за тонкую веточку.

– Слава богу! Слава богу! – всхлипывала она. – Робин, как же я по тебе скучала!

– Вижу, что очень, – улыбнулся он.

Осторожно высвободившись, Робин встал на колени и поцеловал королеве руку.

– Мне впервые оказывают столь восхитительный прием.

Елизавета с любовью вглядывалась в его лицо. За этот год Роберт постарел и как-то сморщился. На его прекрасном лице добавилось морщин. Держался он скованно. Должно быть, его по-прежнему мучили желудочные боли.

– Как поживает моя королева? – спросил Роберт.

– Об этом потом. – Елизавета боялась, что рассказ может вызвать новые потоки ее слез. – Лучше расскажи, как ты, мои Глаза?

– Более или менее.

Она не настаивала. У них еще будет время поговорить. Если понадобится, она вызовет к нему лучших врачей и заплатит за лечение.

Роберт вкратце рассказал о последних днях, предшествовавших его отъезду из Нидерландов. Чувствовалось, долгий путь утомил его. Елизавета неохотно отпустила его отдыхать.

На следующее утро Бёрли и Уолсингем искренне обрадовались возвращению Лестера. Еще бы не радоваться! Им требовалась его поддержка. Они знали, что Елизавета всегда высоко ценит его мнение. Она не ошиблась: Роберт целиком был на стороне советников. Вечером Елизавета позвала его на ужин вдвоем. Кряхтя, Роберт опустился на колени и стал умолять ее одобрить и подписать смертный приговор Марии.

– Бесс, у тебя просто нет другого выхода, – говорил Роберт. – Я забочусь исключительно о тебе и о твоем благословенном королевстве.

Наутро Елизавета заявила, что приговор Марии должны зачитывать на городских улицах и площадях. Однако ночью королеве снова не спалось: слишком страшны казались последствия сделанного шага. Где-то перед обедом у нее попросил аудиенции французский посол. Как и следовало ожидать, он умолял проявить милосердие к Марии Стюарт.

– На сей раз Мария зашла слишком далеко, – покачала головой Елизавета. – Увы, злодеи милосердия не понимают. Если я хочу оставаться живой и править Англией, Мария должна умереть.

И опять решительные слова Елизаветы расходились с ее внутренним состоянием.

Парламент отправил к ней вторую депутацию, умолявшую не тянуть с исполнением приговора. На сей раз Елизавета даже не пыталась скрыть свою растерянность и нерешительность.

– В эти дни я часто слышу, что, пока Марии не отрубят голову, я не могу чувствовать себя в безопасности. Но вместо желания поскорее избавиться от своего заклятого врага я испытываю глубокую печаль. За годы своего правления я простила немало бунтовщиков. Я сквозь пальцы смотрела на многие государственные измены. И вот теперь вынуждена проявить пусть и оправданную, но жестокость к особе королевской крови. Что скажут мои враги?

Парламентарии молчали.

– Они скажут, что королева-девственница, трясясь за собственную жизнь, не остановилась даже перед пролитием крови своей родственницы. Меня будут называть жестокой. В любой другой ситуации я бы возмутилась и отстаивала свою невиновность. Те, кто сейчас меня хулит, не желают помнить, сколько раз я бывала излишне милосердной. Приговор Марии словно начисто выпотрошил им память. Поверьте, я и сейчас не хочу ее казнить. Если можно найти какой-то иной способ наказания, я буду только рада. Сегодня вы видите меня сомневающейся. Да, меня одолевают сомнения. Прошу вас меня простить и принять мой безответный ответ.

Порою Елизавета удивлялась, в чем держится ее душа. Она почти ничего не ела. По ночам почти не спала, а если и забывалась тяжелым сном, то ей снились отрубленные головы и окровавленные топоры. Елизавета все чаще вспоминала о своей бедной матери. К Марии она не питала ни любви, ни жалости. Но королевы не должны оканчивать свои дни на эшафоте.

Бёрли, Уолсингем, Хаттон, Роберт и все остальные без конца убеждали Елизавету сделать последний шаг, которого от нее ждали народ и парламент. Советники были непреклонны. Напрасно Елизавета думала, что хоть Роберт ее пощадит. Но нет, он был столь же тверд, как и остальные.

– Если ты не подпишешь ей смертный приговор, это может стоить тебе доверия подданных, – предупреждал ее Роберт.

– А люди будут говорить, женская слабость мешает вам принимать решения, – сердито добавлял Бёрли.

– Если бы я родилась с выпуклостью, а не со впадиной между ног, вы бы не посмели так со мной говорить! – сердито возразила им Елизавета. – И нечего приплетать мне женскую слабость! Решение принимает не женщина, а королева. И я стремлюсь, чтобы мое решение было справедливым!

Несмотря на ее бурные словесные выплески, слезы, бессонные ночи и кошмарные сны, в начале декабря на лондонских улицах и площадях глашатаи выкрикивали слова обвинительного заключения, подытожившего вину Марии Стюарт. Люди встречали приговор ликованием. Опять звонили колокола, а ночью небо над городом было светлым от сотен праздничных костров.

Уолсингем составил текст смертного приговора. В тот же день Бёрли отнес его королеве.

– Подпишите, ваше величество, – произнес он тоном, не терпящим возражений.

– Дорогой Дух, не сейчас, – сказала она. – Дай мне время.

– Ваше величество, парламент одобрил приговор. Ее казнь неизбежна. Имейте же смелость взглянуть правде в лицо.

Советники проявляли редкую сплоченность.

– Подпишите! Подпишите! – не столько просили, сколько требовали они.

Затем Елизавете пришлось выдержать тяжелый разговор с шотландским и французским послами. Оба призывали ее помиловать Марию. Оба надеялись, что она не откажет просьбам двух дружественных стран.

А тут еще письмо от короля Якова, неведомо каким образом попавшее к ней. Этот юнец имел наглость написать ей: «Репутация Генриха Восьмого была безупречной, не считая его обыкновения казнить собственных жен». Письмо привело Елизавету в ярость. Ее отца жестоко обманывали. Он был жертвой придворных козней. И какая вообще может быть аналогия между казнями жен ее отца и предполагаемой казнью Марии? Мария – убийца, неисправимая заговорщица. Если бы ее руки дотянулись до Елизаветы, она бы не церемонилась и не терзалась угрызениями совести. Видно, Яков умом пошел в мамашу!

– Неужели ты не понимаешь? – удивился Роберт. – Протест – это так, для вида. Якова волнует не жизнь матери, а возможность наследования английского трона. Он пишет, что честь не позволяет ему просить о помиловании матери. В это слабо верится.

– Однако кое-кто из шотландских лордов угрожает мне войной, если я казню Марию, – с нескрываемой тревогой сказала Елизавета.

– Ваше величество, не принимайте всерьез письмо короля, – посоветовал Бёрли. – Помните слова их посла. Тот сказал, что в этой смерти нет жала. А посол знает, чту говорит.

Это было самое мучительное решение в ее жизни. Елизавета знала (и Бог тоже), как велит ей поступить долг, но не могла заставить себя росчерком пера обречь Марию на смерть. Елизавета мучилась дни и ночи напролет, всерьез боясь сойти с ума, и ощущала себя безмерно одинокой. Из-за Марии она как будто лишилась близких людей. Все ждали только одного – когда она подпишет приговор. Проходила неделя за неделей. Запас убедительных возражений неумолимо таял. Елизавета устала повторять свои возражения. Душевный покой превратился в недосягаемую мечту. Слезы всегда были где-то близко, готовые в любой момент хлынуть безудержным потоком. У Елизаветы пропал аппетит, отчего она сильно похудела. Спала лишь урывками. Хуже всего, что ее начали мучить головные боли, которые за последние недели значительно усилились. Елизавета чувствовала, что больна, однако боялась в этом признаваться. Еще подумают, что она стареет, дряхлеет и уже не в состоянии заниматься государственными делами.

«Что же мне делать?» – без конца спрашивала она себя и не находила ответа.

1587

Рождества Елизавета почти не заметила. Все еще пытаясь выиграть время, она велела Бёрли составить новый приговор, взяв за основу первоначальный текст Уолсингема. Бёрли быстро исполнил приказ и передал бумагу на хранение ее секретарю Дэвисону. Елизавета убеждала себя, что не подпишет приговор, однако в ее душе крепла ненависть к Марии. Мало того что «дорогая сестра» замышляла ее убить, сейчас Мария косвенно мучила Елизавету необходимостью решать ее участь. К своему удивлению, Елизавета начала уже без содрогания думать о казни Марии.

И снова шотландский посол Мелвилл пришел с просьбой сохранить Марии жизнь:

– Если бы Мария официально отказалась от прав на английский престол в пользу своего сына, вам бы стало незачем ее казнить. Король Яков – убежденный протестант, и это лишило бы католиков возможности плести новые заговоры против вас.

Елизавета мысленно рассмеялась. Помимо католиков, есть и другие опасности. Вокруг Якова начнут собираться разного рода недовольные и обиженные, а также те, кто и сейчас хотел видеть на английском троне короля, а не королеву. Появится оппозиция, враждебно настроенная к ней. Елизавета хорошо помнила другую Марию, свою старшую сестру. Когда та слегла, придворные дружно побежали к восходящей звезде – будущей королеве Елизавете.

Все эти разговоры убеждали, что вообще не следует называть имя преемника. Теперь Елизавета отчетливее, чем прежде, понимала: подобный шаг лишь поощрит новых заговорщиков. Боже ее упаси!

– С таким же успехом я могу перерезать себе глотку! – возмущенно ответила она послу. – Ни в коем случае! Ваш король никогда не будет сидеть на этом троне.

– В таком случае, ваше величество, отложите казнь хотя бы на неделю, – с плохо скрываемым раздражением попросил Мелвилл.

От его слов Елизавета пришла в ярость.

– Не отложу ни на час! – крикнула она.

Новую вспышку ярости вызвало послание французского короля Генриха. Тот заявлял: если Марию казнят, он сочтет это личным оскорблением.

– Эти послания и просьбы – кратчайший путь к тому, чтобы я устранила сам предмет их волнений! – рычала она.

Тем не менее приговор оставался неподписанным.

– И все-таки не пора ли нам удалить это бельмо на глазу? – раздраженно спросил Бёрли, когда Тайный совет в очередной раз обсуждал судьбу Марии Стюарт.

Остальные, устало вздыхая, согласились. Да, давно пора.

– Мария была средоточием всех заговоров против вашего величества! – напомнил Елизавете Уолсингем.

– Нет! – вновь ответила королева и продолжала изводить советников своим «нет».

Позже, когда она, раздраженная, сокрушенная, усталая и готовая заплакать, покинула заседание, Роберт подал советникам знак не расходиться:

– Любезные лорды, мы исчерпали все разумные и логические доводы. Остался единственный способ воздействия на королеву – страх. Только страх может заставить ее наконец подписать приговор.

– Тогда давайте распустим слухи, которые ее напугают и укрепят решимость казнить Марию, – предложил Хаттон. – Например, слух о вторжении испанцев. Или о крупном пожаре в Лондоне. Но лучше всего подействует слух, будто бы Марии Стюарт удалось бежать.

Остальные одобрительно кивали, чувствуя себя заговорщиками. Какая ирония!

Слухи, пущенные в умело выбранных местах, сделали свое дело. Они распространялись, словно «греческий огонь»[4], по всей Англии. Готовясь отражать наступление испанцев, в городах и деревнях люди доставали из чуланов и сундуков доспехи. Только Елизавета не поддавалась панике, считая эти слухи необоснованными и неподтвержденными. Но когда Тайный совет сообщил, что они арестовали и допросили французского посла, она насторожилась. Дело снова касалось заговора против нее, и к этому заговору почти наверняка была причастна Мария Стюарт. Это сразу избавило Елизавету от боязни испортить отношения с французами.

– Вот она как! – бушевала Елизавета.

Мария снова представлялась ей зловещим пауком, который без устали ткал паутину интриг. И был только один способ обезопасить себя от нитей новых заговоров.

– Чтобы меня не ударили в спину, я первой нанесу удар!

Елизавета позвала Дэвисона:

– Я очень обеспокоена полученными сообщениями о связях Марии с французами. К сожалению, эта женщина неисправима. Я вынуждена безотлагательно подписать ей смертный приговор. Будь добр, принеси мне составленную бумагу.

Дэвисон принес. Положил перед королевой. Елизавета прочла текст приговора, обмакнула перо в чернила и вывела свою подпись.

– Я желаю, чтобы казнь совершилась как можно скорее, – сказала она секретарю. – И еще. Мне угодно, чтобы ее казнили в большом зале Фотерингея, а не во дворе замка. Попроси сэра Кристофера Хаттона скрепить приговор Большой государственной печатью, после чего передай сэру Фрэнсису Уолсингему. Он будет убит горем, когда узнает, – мрачно пошутила королева. – Приговор доставить в Фотерингей незамедлительно. И пока дело не будет сделано – больше ни слова о нем.

Обрадованный Дэвисон схватил приговор и побежал искать Бёрли, дабы сообщить ему ошеломляющую новость. Едва он ушел, Елизавета пожалела о поставленной подписи. Но затребовать приговор назад не осмеливалась. Она представляла, какую обструкцию устроят ей советники. После бессонной ночи и очередного острого приступа мигрени королева послала к Дэвисону передать, чтобы тот не отдавал приговор Хаттону, пока она сама не побеседует с лорд-канцлером.

Дэвисон примчался в ее покои.

– Ваше величество, приговор уже скреплен Большой государственной печатью.

Да, времени они не теряли.

– Зачем такая спешка? – испуганным тоном спросила Елизавета.

– Ваше величество, вы сами приказывали завершить все как можно быстрее.

Еще бы! Они боялись, что она может передумать.

– Поклянись мне, что не выпустишь договор из рук, пока я сама тебе не прикажу.

– Хорошо, ваше величество, – пробормотал Дэвисон, стараясь не давать никаких клятв.

– И вот что, сэр Уильям… – Голос королевы вдруг зазвенел, заставив секретаря остановиться. – Напиши надзирателю Марии, сэру Эмиасу Паулету. Попроси его облегчить мою ношу и решить участь Марии без лишнего шума, чтобы я смогла объявить о ее естественной смерти.

Дэвисон не верил своим ушам. Неужели королева просила этого сурового, непреклонного пуританина Паулета собственными руками убить Марию?

– Паулет никогда не согласится на столь неблаговидный поступок! – воскликнул Дэвисон.

– Это предложение тех, кто помудрее меня, – сказала Елизавета. – Лорд Бёрли и лорд Лестер считают такой исход разумным политическим решением, которое спасет нас от многих упреков и угроз со стороны других стран. Учти, Дэвисон, за свои поступки я отвечаю только перед Господом Богом, и здесь совесть моя чиста. Я следую принципу Цицерона. Если помнишь, он говорил, что мы должны стремиться к высшему благу.

– Конечно, ваше величество. Прошу извинить мои необдуманные слова. Я напишу сэру Эмиасу, – неохотно согласился Дэвисон.

Он понимал всю тщету этой просьбы, ответом на которую будет решительное, благочестивое «нет».

Предупрежденный о том, что королева опять может начать колебаться и прибегнуть к своей излюбленной тактике, Бёрли втайне от Елизаветы созвал Тайный совет.

– Должны ли мы отправить приговор без уведомления ее величества? – спросил он.

Все были «за». Чтобы королева не сделала Дэвисона козлом отпущения, все десять советников согласились взять на себя ответственность за свое решение.

– Значит, решено, – подытожил Бёрли. – Учтите, никто из вас не должен даже заикаться об этом в разговорах с ее величеством, пока Марию не казнят. Иначе наша королева придумает новые причины и опять начнет вмешиваться в ход правосудия.

Он быстро написал распоряжение о том, чтобы приговор был исполнен немедленно.

– Отошлите это в Фотерингей вместе с приговором, – велел он Дэвисону. – И сегодня же!

Елизавета опять позвала к себе Дэвисона.

– Мне приснился кошмарный сон о казни королевы Марии, – призналась она.

– Но ведь ваше величество по-прежнему желает, чтобы приговор был исполнен? – спросил секретарь, ощущая нарастающую тревогу.

– Да! – с жаром ответила она. – И все равно мне хотелось бы, чтобы все произошло… в более мягкой форме. Есть вести от сэра Эмиаса?

– Есть, ваше величество, – ответил Дэвисон. – Я получил его письмо. Он пишет, что его жизнь находится в руках вашего величества. Но он, как и все мы, ходит под Богом и не рискнет совершить поступок, который отягчит его совесть и опозорит его перед потомками. Словом, он не рискует проливать кровь, не имея на руках соответствующего документа.

– Я просто восхищаюсь красотой его фраз! – воскликнула Елизавета. – Я вдоволь наслышалась красивых фраз от пекущихся о моей безопасности. Но кроме слов – ничего. Напиши снова сэру Эмиасу и потребуй выполнения того, что ему поручено.

– Ваше величество, он попросит распоряжения, написанного вашей рукой или подписанного вами.

– Нет, – отрезала Елизавета. – Нельзя, чтобы в этом видели мою руку.

Она села и погрузилась в раздумья, нервно барабаня пальцами по столу.

– Нам лучше оставить этот замысел, – наконец сказала она.

Два ошибочных поступка в сумме все равно не дадут правильный.

Дэвисон опасался, как бы королева не потребовала вернуть ей смертный приговор. Но Елизавета молчала, обуреваемая совсем другими мыслями. Тяжело вздохнув, она махнула рукой, отпуская Дэвисона.

Елизавета в ужасе смотрела на Бёрли.

– Мертва? Этого не может быть! Я не отдавала приказа.

– Ваше величество, вы подписали смертный приговор. Мы безотлагательно отправили его в Фотерингей. Казнь состоялась вчерашним утром. Все было произведено по закону.

– Я же приказала Дэвисону: никаких действий без моего особого уведомления! – прошипела Елизавета.

– Ваше величество, я ничего об этом не знал. Прошу прощения, но мы, ваши верные слуги, лишь исполняли свой долг перед вашим величеством. Мы считали, что вы не стали бы подписывать приговор, если бы не желали его исполнения.

Елизавета была на грани истерики. Не верилось, что Дэвисон посмел ее ослушаться, хотя… Бёрли и другие, горя нетерпением казнить Марию, могли намеренно игнорировать любые последующие приказы королевы.

Лицо Елизаветы стало совсем белым. Она не могла говорить. Разразившись потоком слез, сползла на пол и принялась кататься по ковру, выкрикивая что-то нечленораздельное. Испуганный Бёрли собрался позвать ее фрейлин, но те уже спешили, испугавшись не меньше лорда-казначея. Они помогли королеве встать на ноги и повели в спальню. Елизавета негодовала, исторгая ругательства и грозя всеми мыслимыми и немыслимыми карами. Бёрли без труда догадался, кту был мишенью ее гнева, и поспешил предупредить других.

Несколько дней Елизавета не выходила из своих покоев, а когда придворные снова увидели свою королеву, она была олицетворением горя и скорби. Вся в черном, с плотно сжатыми губами, поскольку за любой произнесенной ею фразой следовали безутешные рыдания. Разум Елизаветы отказывался знать об ужасах последних минут Марии. Она воздерживалась от каких-либо расспросов. Ее не отпускал страх возможных последствий этой казни. Помимо этого, по-прежнему злилась на советников за то, что ее поставили перед свершившимся фактом.

На заседаниях Тайного совета Елизавета не желала обсуждать никакие государственные дела, а лишь поливала советников бранью. Те дрожали от страха, поскольку гнев, застилающий королеве разум, вполне мог толкнуть ее на непредсказуемые поступки. Кое-кто из советников боялся разделить судьбу Марии Стюарт. Бёрли и Роберта она прогнала с глаз долой. Дэвисона за непослушание отправила в Тауэр. Уолсингем сам уехал домой и сказался больным. Страх его был настолько велик, что советник лежал, с головой накрывшись одеялом. Ему казалось, что стоит высунуть нос, и он увидит возле постели отряд гвардейцев, явившихся его арестовать.

Бёрли без конца слал Елизавете письма, умоляя позволить ему пасть ниц к ее ногам. Не привыкший лебезить, он сейчас униженно просил о «капельке милосердия». Даже предложил уйти в отставку, но его письма возвращались с пометкой «Отказано».

Состояние самой Елизаветы было еще хуже. Оставшиеся советники чуть ли не на коленях умоляли королеву подумать о своем здоровье. Она по-прежнему ничего не ела и не могла спать, боясь, что Бог покарает ее за казнь Марии. Помимо Божьего гнева, страшило мнение правителей других стран. Елизавета мучительно думала о том, как избавить себя от груза вины.

Как всегда, время оказалось лучшим лекарем. Всплески горя и приступы ярости постепенно стихли. Осталась лишь видимость скорби. Елизавета добросовестно играла роль «безутешной сестры». Расчет делался прежде всего на ее врагов. Видя, что королева до сих пор не может оправиться, они не поверят, что она могла отправить Марию на казнь.

«Скорбь по Марии будет сопровождать меня до конца жизни», – часто повторяла Елизавета.

Католическая Европа, как и следовало ожидать, ругала королеву Англии последними словами. Затаив дыхание, Елизавета ждала ответных действий, но они не последовали. Король Яков выразил официальный протест по поводу казни своей матери, однако в разговорах утверждал, что у самой Елизаветы не было намерений казнить Марию.

Прошло еще какое-то время. Елизавета успокоилась, простила своих опальных советников и вернула им свое расположение. Жизнь продолжалась. Елизавета вновь отправила Роберта в Нидерланды, воевать с герцогом Пармой. Вскоре она с радостью узнала, что герцог запросил мира. Победа в войне казалась вполне ощутимой. Однако Роберт устал постоянно улаживать разногласия с голландцами и попросил отозвать его. Свою просьбу он обосновывал тем, что не может надлежащим образом служить интересам Англии и королевы.

– Победа сама шла тебе в руки, а ты ее глупейшим образом проморгал! – распекала его Елизавета, когда Роберт вернулся ко двору. – Надо знать Парму! Сегодня он просит мира, а завтра снова пойдет в наступление. Как можно было перессориться там со всеми союзниками?

– Наверное, война действительно стала иной, и я уже не в том возрасте, чтобы поспевать за переменами, – извиняющимся тоном ответил Роберт. – Я очень устал. С позволения вашего величества, я сложу с себя полномочия королевского шталмейстера и поеду в Уонстед.

Елизавета оторопела. А ведь Роберт без малого тридцать лет был ее шталмейстером!

– Никуда я тебя не отпущу, – сердито заявила она.

– Прежних сил у меня уже нет, – печально вздохнул Роберт. – Пусть место королевского шталмейстера займет мой пасынок, граф Эссекс.

Елизавета очень благоволила к молодому Эссексу – восходящей звезде ее двора. Королеве льстили его постоянные, словно заранее заготовленные комплименты, расторопность и готовность услужить. Высокий, смуглый, в меру дерзкий и не лишенный обаяния, Эссекс был из той породы мужчин, какие всегда нравились Елизавете. Тот же типаж, что у Роберта, Хаттона, Рэли и – что уж там говорить – Сеймура. Будучи лишь пасынком Роберта, он был немного похож на своего отчима.

Роберт-младший умел вернуть ей ощущение молодости. Елизавете нравились сочиняемые им сонеты. Она могла часами играть с ним в шашки. Молодой Эссекс тонко чувствовал музыку и был неистощим, придумывая себе маскарадные костюмы. Однако Елизавета видела в нем не только галантного молодого придворного. Таким ей представлялся ее сын, если бы она решилась стать матерью. Поэтому ее чувства к Роберту-младшему были отчасти материнскими.

Елизавету преследовала мысль: а ведь юный граф Эссекс – это подарок, который Роберт собирался ей сделать. Он намеренно растил пасынка себе на замену. Только бы не покинул двор насовсем. Она ведь не собиралась гневаться на него всерьез. Так, для виду. Уж Роберту ли не знать, что она не может злиться на него долго? Но вдруг его здоровье и впрямь сильно пошатнулось? Елизавета упорно гнала от себя эту мысль. Вид у Роберта, конечно, был отнюдь не цветущий. А тут еще ее холодный прием.

– Ты прав, – примирительно сказала Елизавета. – Тебе надо хорошенько отдохнуть. А там… видно будет.

1588

Англию ждала большая война. Сомнений в этом не оставалось. Вскоре король Филипп направит к английским берегам свою Армаду. Да и герцог Парма был полон решимости выбить англичан из Нидерландов, а там… Шпионы Уолсингема сообщали: громадный флот испанских галеонов почти готов поднять паруса. Замысел был понятен: уничтожить английский флот и создать Парме условия для вторжения с другой стороны. В случае победы Елизавету ждало свержение и участь королевы Марии. На английский трон Филипп собирался посадить свою малолетнюю дочь Изабеллу-Клару-Евгению. Самому ему хватало управления Испанией и захваченными землями.

Естественно, англичане тоже готовились к войне. Укреплялись оборонительные сооружения, особенно береговые. Строились новые корабли и ремонтировались старые. Ставилась цепь сигнальных башен, дабы вовремя предупредить о приближении врага.

– Я не хочу войны, – заявляла Елизавета. – Я не жажду военной славы. Меня ужасает напрасная трата денег и человеческих жизней. Если все споры можно решить с помощью дипломатии, я обеими руками «за». Я до последнего момента буду стоять за мир!

За долгое время Роберт не написал ни строчки и даже не выразил желания ее видеть. Обидевшись, Елизавета не пригласила его на придворный рождественский бал. Но теперь, когда испанская угроза стала явной, Роберт наконец-то обратился к ней с письмом и просил отнестись к нему с королевским снисхождением. Писал он также, что испанская угроза вышибла его из угрюмого и подавленного состояния. Елизавета истолковала это по-своему.

«Он хочет на войну!» – с ужасом подумала она.

Что ему делать на войне, когда в это тяжелое время ей так нужна его поддержка? Преодолев упрямство и чувство обиды, Елизавета послала за Робертом.

Увидев его, она чуть не вскрикнула. Одежда висела на нем, как на вешалке, лицо покрывали глубокие морщины. Перед Елизаветой стоял больной старик, ничем не напоминавший ее дорогого Робина, который когда-то – боже, как давно это было! – заставлял ее трепетать от страсти. Однако Роберт не пожелал слушать охи и вздохи по поводу своего здоровья и заявил, что всецело включается в подготовку к войне. Он присутствовал на всех заседаниях. Когда Елизавета начинала стенать о кровопролитии и безумных расходах – неизбежных спутниках войны, – Роберт выступал спокойно и взвешенно. Его внимательно слушали.

– Одной дипломатии недостаточно! – предостерегал он. – Ее величеству нужно спешно укреплять армию. Пока что наша армия оставляет желать лучшего. У нас меньше солдат, чем у противников.

Елизавета распорядилась о дальнейшем обновлении имеющихся кораблей и велела сухопутным войскам постоянно повышать выучку. К ней явился сэр Фрэнсис Дрейк. Он горел желанием хоть сейчас вступить в морское сражение с испанцами.

– Позвольте мне отправиться в Испанию. Я разнесу корабли Армады прямо в их гаванях! – предложил он.

– Нет, Фрэнсис, – твердо сказала Елизавета. – Ты можешь потерпеть неудачу. Часть наших кораблей будет повреждена, другая часть – потоплена. А мне сейчас важен каждый корабль. Любое морское сражение должно происходить достаточно близко от английских берегов. Пусть наши воины помнят, во имя чего сражаются.

Когда Испанская армада подняла паруса, Елизавета отправила посланников к Парме для переговоров о мире. Английский флот сосредоточился в Плимуте, находясь в боевой готовности. Дрейк развлекался игрой в шары, когда ему доложили о появлении на горизонте Испанской армады.

– Мне еще хватит времени закончить игру! – усмехнулся он, вернувшись к прерванному развлечению.

По всей Англии вспыхивали костры на сигнальных башнях. Солдаты проверяли оружие, готовясь к сражению. Находившаяся в Ричмонде Елизавета спокойно встретила весть о появлении Армады, не выказав ни малейшего страха. Роберт с воодушевлением рассказывал о храбрости королевы и ее непоколебимой уверенности в победе англичан. Кажется, было сделано все, что только можно сделать за такой срок. Адмирал Говард Эффингем, главнокомандующий английским флотом, и его заместитель сэр Фрэнсис Дрейк убеждали королеву в превосходстве маленьких, юрких английских кораблей перед тяжелыми и неповоротливыми испанскими галеонами. Благодаря Бога за таких уверенных командиров, Елизавета составила молитву о заступничестве, которую затем стали читать во всех церквях.

Двор пребывал в странном спокойствии. Народ ждал, испытывая страх вместе с желанием дать отпор врагу. Елизавета говорила, что нынче все они находятся в руках Божьих.

По всем графствам велся набор рекрутов. Лестер, получивший чин генерал-капитана пехотных войск и артиллерии, расположился в форте Тильбюри. Эта крепость в устье Темзы защищала восточные подступы к Лондону.

– Я сама отправлюсь на южное побережье и возглавлю тамошние войска, – заявила Елизавета. – Хочу подготовиться к достойной встрече герцога Пармы!

– Ваше величество, мы не можем этого позволить! – запротестовали ужаснувшиеся советники. – Подумайте о риске, которому подвергнется ваша драгоценная особа!

– Я все равно поеду! – продолжала упрямо твердить Елизавета.

Она приказала изготовить для себя серебряный нагрудник и шлем. Эта амуниция была показана советникам и привела их в еще больший ужас. Они забрасывали Роберта письмами, спрашивая совета, как остановить королеву, готовую ринуться в самое пекло. В ответ Роберт пригласил королеву посетить Тильбюри и своим появлением воодушевить солдат. Письмо было выдержано в официальном тоне: «Ваше величество сумеет собственными глазами увидеть, какими замечательными солдатами являются ее подданные. Любой король мог бы только мечтать о такой армии. Я, со своей стороны, гарантирую вам полную безопасность, памятуя, что королева – это самое великое и святое, что есть у нас. Пусть каждый солдат увидит вас воочию и испытает трепет от радости, что ему доверено защищать родину и королеву».

Роберт рассчитывал, что этот визит пойдет ей на пользу и отвлечет от нелепых мыслей о личном противостоянии Парме.

Елизавета согласилась приехать в Тильбюри. Отказать Роберту она не могла. Однако сейчас все ее мысли занимал английский флот. Начались ли уже столкновения с Испанской армадой? Ожидание было изматывающим.

Наконец пришли вести из Плимута. Победа! После двух мелких стычек английский флот двинулся вслед за Армадой на восток, где она остановилась на траверзе Кале. Эта остановка дорого стоила испанцам. Воспользовавшись шансом, Дрейк послал в сторону Армады брандеры – быстроходные кораблики, начиненные горючими веществами. Вместо победы над англичанами испанцы получили ад кромешный. Командиров и матросов Армады, именовавшей себя Непобедимой, охватила паника. Уцелевшие галеоны снимались с якоря и плыли куда глаза глядят. Их безупречный строй был смят. Испанский главнокомандующий пытался перестроить оставшиеся корабли, но безуспешно. Английские суда, легко сновавшие между галеонами, продолжали топить вражеский флот.

И здесь к человеческой смелости прибавилось божественное вмешательство, решившее исход битвы.

– Господь взмахнул дланями своими, и рассеялись враги наши, – ликовала Елизавета. – Он наслал на испанцев воистину протестантский ветер.

Ветер, который Елизавета назвала протестантским, погнал испанские корабли на север, где они попали в полосу жесточайшей бури. Многие затонули вместе с командой. Несколько галеонов отнесло к Корнуоллу и берегам Ирландии. Никто не знал, сколько испанцев погибло. Многим уцелевшим было уже не суждено вновь увидеть родину. За всю историю испанских морских сражений это было самым разгромным и унизительным. Англичан погибло всего лишь сотня. Англия не потеряла ни одного корабля.

– Самое время вознести наши искренние молитвы Всемогущему Богу, – говорила Елизавета. – Но не будем успокаиваться. Нам еще предстоит сражение с войсками герцога Пармы. Его корабли ждут попутного ветра, чтобы пересечь Ла-Манш и вторгнуться на наш берег.

Елизавета понимала: ей сейчас самое время плыть на королевской барке в форт Тильбюри и воодушевлять войска. Опасаясь за ее жизнь, советники вновь принялись отговаривать королеву. Корабли Пармы могли появиться в любое время. Елизавета отвечала, что не смеет обманывать Роберта. Тем более что он просил ее обязательно приехать и обещал, что в форте Тильбюри будет столь же безопасно, как в Лондоне.

Свежий воздух и деятельная жизнь благотворно сказались на здоровье Роберта. Он выглядел намного лучше и в новой должности чувствовал себя вполне уверенно. Они с Елизаветой тепло обнялись. Совсем как раньше. Роберт повел ее в дом, приготовленный для отдыха. Через час Елизавета была уже готова к встрече с солдатами.

Обликом своим она напоминала карающего ангела. Поверх белого бархатного платья Елизавета надела серебряный нагрудник. Она восседала на белом жеребце. Впереди шел паж, неся на подушечке ее шлем. Следом граф Ормонд нес государственный меч. Роберт шел рядом с королевой, держа поводья ее коня. В былые времена ветер ерошил бы ему волосы. Нынче же его голова была совершенно лысой. Грохотали барабаны, пронзительно пели волынки. Над головами реяли знамена. В небе кружились и кричали чайки. Тысячи пар глаз наблюдали за приближением новой амазонки – их любимой королевы Елизаветы.

Перед ней выстроились пехотные и кавалерийские отряды. Елизавета едва сдерживала слезы, глядя на этих смелых, настоящих мужчин, готовых защищать ее, свою родину и все, что им было дорого и свято. Королева ехала мимо, постоянно повторяя: «Да благословит Господь всех вас!» Многие падали на колени, почтительно опуская вниз острия копий.

«Боже, храни нашу королеву!» – кричали в ответ пешие и конные.

– Благодарю вас от всего моего сердца! – кричала Елизавета.

На следующее утро она снова продефилировала перед войсками. Ее встречали громом рукоплесканий.

– Мне кажется, что я нахожусь в самой гуще битвы! – призналась она Роберту, ехавшему рядом.

Смолк гул приветствий. Роберт подал команду, и солдаты устроили учебное сражение, дабы показать королеве свою выучку. Потом прошлись перед ней парадным строем. Затем Елизавета обратилась к ним с речью. Ее голос разносился над всем военным лагерем:

– Мои любимые подданные! Перед тем как приехать к вам, я вдоволь наслышалась предостережений. Меня отговаривали, поскольку при большом скоплении народа может быть всякое. Меня предостерегали о том, что среди солдат и конников может затесаться злоумышленник. Но я поехала, не испытывая ни малейшего страха. Я считаю для себя недостойным жить, не доверяя своему народу. Пусть боятся тираны. Мне бояться нечего, ибо меня окружают верные, любящие сердца. Я всегда черпала силы и уверенность в любви моего народа. Поэтому сейчас я не прячусь за стенами дворца, не жду, когда гонцы прискачут и возвестят о наших победах. Я здесь, среди вас. Я должна почувствовать то же, что чувствуете вы, проникнуться вашим духом, вашими глазами взглянуть на грядущие сражения. Я бы очень хотела, чтобы все, кто меня видит и слышит, вернулись бы потом с победой по своим домам. Но судьбы нас всех – в руках Божьих. И всякий, кто погибнет за свою родину, за свою землю, погибнет не напрасно. Слава нетленна. Она продолжает жить и тогда, когда от нас не останется и праха. Мой титул, мои обязанности перед Богом и страной не позволяют мне выходить на поле сражения, иначе я бы осталась здесь, среди вас, и сражалась бок о бок с вами.

Королева умолкла, оглядывая море лиц, обращенных к ней. Сердце переполняла радость. Никогда еще она не чувствовала себя такой смелой.

– У меня тело немолодой, слабой женщины, – продолжала Елизавета. – Но сердце и дух короля. Короля Англии. Бог – свидетель: за все годы моего правления Англия никому не угрожала и не пыталась захватить ничьи земли. Зато нам постоянно угрожали и угрожают… Если враги, будь то Парма, испанцы или кто-то еще, вторгнутся на нашу землю и вам станет тяжело отражать их натиск, знайте: я не стану отсиживаться во дворце. Я явлюсь сюда и тоже возьму в руки оружие. Я буду вашим генералом, судьей и щедро вознагражу вас за мужество, проявленное в битве. Одно то, что вы собрались здесь, полные решимости сражаться, уже заслуживает всяческих наград. Даю вам слово королевы: придет время, и ваше служение мне и Англии будет надлежащим образом вознаграждено… Вы слышали мои слова: я вернусь к вам, если дела примут совсем тяжелый оборот. А пока вами будет командовать мой генерал-капитан. – Она улыбнулась Роберту. – Поверьте, он достойнейший из моих подданных. Без пререканий выполняйте его команды, ибо на войне послушание командиру – залог победы. Не заставляйте меня краснеть за вас. Соедините храбрость с дисциплиной, и тогда очень скоро мы одержим внушительную победу над врагами нашей родины. Помните: с нами Бог!

Елизавете хотелось думать, что шквал приветственных криков и рукоплесканий перенесется через пролив и устрашит солдат герцога Пармы.

– Думаю, слова вашего величества настолько воспламенили сердца ваших подданных, что даже слабейшие из них теперь готовы вступить в схватку с самым сильным противником. Горе испанцам, если они осмелятся посягнуть на землю Англии! – громко произнес Роберт, вызвав новую волну приветствий.

Его глаза были полны любви и восхищения. Давно Елизавета не видела его таким. Это снова был ее Робин.

Ей стало легко и весело. Роберт повел ее в шатер, где был накрыт обеденный стол. Вскоре была получена тревожная весть: Парма вот-вот отплывет.

Роберт поднялся:

– Вашему величеству нужно возвращаться в Лондон.

– Да, ваше величество, – поддержали его командиры.

– Честь не позволяет мне это сделать, – вдруг заявила Елизавета. – Чем я лучше этих солдат? Почему они должны встречать врага, а я – возвращаться туда, где фрейлины и слуги готовы исполнить малейшую мою прихоть? Когда-то мои предки встречали врага на поле битвы.

Роберт и его свита были восхищены ее смелостью, но все равно пытались отговорить от столь опасной затеи.

– Ты ничем не лучше этих солдат, – тихо сказал Роберт. – Но их много. А королева у нас одна. И народ нам не простит, если с ней что-то случится. А здесь передовая позиция, и я не могу гарантировать тебе безопасность.

Их спор затянулся. Елизавета отказывалась уезжать. Вокруг солдаты спокойно занимались своим делом, готовясь встретить незваных гостей. Все понимали: время ожидания истекало. Елизавета пыталась угадать, какие чувства испытывают сейчас эти люди. Думают ли они, что кто-то из них может не дожить до завтра? Ее сердце переполняла любовь. Елизавете казалось, что только сейчас она начинает по-настоящему чувствовать единство со своим народом.

Опустились сумерки. Впереди была ночь – самое опасное время. И вдруг в наступившей темноте послышался радостный крик:

– Они не поплывут сюда!

Это была правда. Вскоре появился запыхавшийся гонец. Упав на колени перед королевой, он доложил ей и Лестеру, что без поддержки испанского флота Парма не решился рисковать своими людьми. А испанский флот, как известно, в большинстве своем покоился на дне. Роберт давно не видел, чтобы Елизавету захлестывало столько радостных чувств. Ее глаза сияли, хотя из них и текли слезы.

– Это Божий промысел, – сказала она.

Те же слова Елизавета произносила тридцать лет назад, когда ей сообщили, что теперь она королева.

– Нам снова явлено чудо.

Елизавета опустилась на колени и воздела руки к небу.

Вторжение в Англию, которое готовилось столько лет, окончилось сокрушительным поражением врагов. Они победили! Это была одна из величайших побед в долгой и славной истории Англии.

В Лондон Елизавета ехала верхом, предвкушая торжественную встречу и целую череду празднеств, посвященных победе. Весть о победе успела разнестись по окрестным городам и деревням. На всем протяжении дороги Елизавету встречали ликующие толпы. Люди выкрикивали приветствия, славя Бога и королеву. Елизавета тоже благодарила Бога, что дожила до столь славного времени!

Елизавета решила вознаградить Роберта, назначив его лордом-наместником Англии и Ирландии. Это давало ему больше власти, чем кому-либо из ее подданных.

– Ваше величество, я призываю вас еще раз все серьезно обдумать и взвесить, – просил ее осторожный Бёрли. – Ваше назначение фактически делает его вице-королем.

– Я того же мнения! – присоединился к Бёрли не менее осторожный Уолсингем.

Они так противились этому назначению, что Елизавете пришлось отказаться от своего замысла. Жаль, Роберт не узнает, какой высокой должностью она хотела его наградить. Но может, ему было достаточно триумфальной встречи, устроенной в Лондоне?

А торжества в честь великой победы продолжались. В августе граф Эссекс устроил в Уайтхолле впечатляющую постановку, где рассказывалось о недавних событиях. За постановкой последовал рыцарский турнир, где пасынок Роберта заметно превосходил остальных. Елизавета следила за турниром из окна башни Кокпит-Гейт. Когда зрители заметили ее, они дружно опустились на колени и не хотели вставать, пока королева жестом не попросила их подняться.

– Да благословит Бог мой народ! – выкрикнула она из открытого окна.

– Боже, храни королеву! – отвечали ей сотни голосов.

Стоя вместе с Робертом возле окна, она радовалась успехам молодого Эссекса и искренне рукоплескала ему. После возвращения Роберта из Тильбюри они почти все время проводили вместе, а по вечерам обедали вдвоем.

«Совсем как в старые добрые времена, – думала Елизавета. – Какое счастье, что Роберт снова рядом!»

Однако в этот вечер Роберт отодвинул тарелку со своим любимым кушаньем.

– Я совсем не голоден, – признался он. – Всю эту неделю я ел как лошадь. Надо и о диете подумать.

– Ел как лошадь? – повторила Елизавета. – Да ты едва прикасался к еде. И вообще, Глаза мои, что-то ты опять выглядишь усталым.

– Бесс, а я действительно устал. Эти недели были слишком утомительны для такого старика, как я.

– Тогда бросай все и отдыхай! – Елизавете вдруг стало тревожно за него. – И обязательно принимай лекарство, которое я тебе дала!

– Да ты не волнуйся так, дорогая моя королева. Мне просто нужно снова съездить в Бакстон и попить тамошних вод. После них буду как новый.

И Роберт улыбнулся Елизавете.

Раз он собрался в Бакстон, а путь туда неблизкий, значит ничего серьезного. Просто устал. Елизавета уцепилась за эту спасительную мысль.

– Робин, обязательно поезжай на воды, хотя… мне очень тягостно расставаться с тобой в такое время.

– Но я же не на год туда еду. К благодарственной службе в соборе Святого Павла обязательно поспею.

– Ты что, шутишь? Или ты собираешься проторчать в Бакстоне до ноября?

– Шучу, дорогая. Я пробуду там не дольше, чем это нужно моим внутренностям.

– Когда ты уезжаешь? – спросила Елизавета, боясь услышать ответ.

– Вообще-то, собирался нынче вечером. Если выехать сейчас, к ночи я достигну Эджвера, а поутру выеду в Кенилворт. Чем раньше я двинусь в путь, тем раньше начну лечение и тем быстрее вернусь к тебе.

– Тогда с Богом, дорогой Робин. И пусть Он благополучно приведет тебя назад ко мне.

Роберт встал. Он почему-то мешкал. Потом вдруг нагнулся, поднял Елизавету на ноги, крепко обнял и нежнейшим образом поцеловал. Это был не просто «поцелуй на прощание». Это был поцелуй влюбленного. Елизавета уже забыла, когда в последний раз он целовал ее так.

Затем отстранился и, улыбаясь, сказал:

– Истинная радость для моего сердца – видеть глаза вашего величества. Эта радость превосходит все прочие мирские радости. Пока я не вернусь, каждый час вдали от тебя будет казаться мне годом.

Изящно поклонившись, Роберт вышел.

Через несколько дней Елизавета с огромной радостью читала его письмо. Он было послано из Райкота, что в графстве Оксфордшир. Вместе с Робертом они часто гостили там у лорда и леди Норрис.

«Я смиреннейшим образом умоляю ваше величество простить ее старому верному слуге дерзкое любопытство, – писал Роберт. – Однако мысли о тебе постоянно наполняют мою голову, и я молю Бога, чтобы даровал тебе отменное здоровье и долгую жизнь. Что же касается меня, я продолжаю потчевать твоим снадобьем свое бренное тело и нахожу, что сие лекарство приносит мне больше пользы, нежели все остальные. Надеюсь дополнить это пользою от ванн из целебных вод, не забывая, естественно, постоянно возносить молитвы о здравии моей королевы. Целую твои стопы. Пишу это в Райкоте, в известном тебе старом доме, утром четверга, готовый продолжить путь в Бакстон. Твой самый верный и преданный слуга, Р. Лестер».

По-настоящему он должен был бы сейчас беспокоиться о собственном здоровье. Как это на него похоже – в первую очередь думать и беспокоиться о ней. Елизавета представила Роберта в обществе гостеприимных Норрисов. Быть может, у него хоть там пробудится аппетит. Вскоре он приедет в Бакстон и начнет лечение.

К Елизавете вернулась ее легкая, пружинистая походка. Она предвкушала возвращение Роберта. Воды обязательно ему помогут, в этом она не сомневалась. А пока обдумывала, каким должен быть ее новый портрет в ознаменование победы. Художник изобразит королеву на фоне Испанской армады – так они называли теперь уничтоженный флот короля Филиппа. Хаттон и Эссекс вплотную занимались устройством пышных празднеств, взяв себе в помощь и сэра Генри Ли, носящего титул королевского защитника. По приказу Елизаветы была выбита медаль со словами, которые она произнесла, узнав о гибели Армады: «Господь взмахнул дланями своими, и рассеялись враги наши». Елизавету переполняла такая радость, что она даже приказала выпустить из Тауэра беднягу Дэвисона.

Погода словно подыгрывала ее удивительному состоянию. Дни мелькали, полные радостного возбуждения и ожидания чего-то удивительного, о чем Елизавета даже боялась думать.

Теплым сентябрьским вечером Елизавета возвращалась из увеселительного плавания по Темзе. С лютней в руках она сошла на берег. В личных покоях ее дожидался Бёрли.

– Мой добрый Дух, почему в столь славный день у тебя такое угрюмое лицо? – игриво спросила Елизавета.

– Ваше величество, у меня новость не из приятных, – каким-то хриплым, не своим голосом ответил лорд-казначей.

– Неужели Парма? – испуганно вскричала королева.

Неужели своим неуместным ликованием она прогневала Бога? Но не может же Господь быть таким жестоким, чтобы лишить ее победы.

– Нет… Моя дорогая королева, я не знаю, какими словами вам об этом сказать. Роберт… скончался.

– Нет!

Сердце Елизаветы противилось этому. Глубины ее души противились этому.

– Он не мог умереть! Нет! Нет!

– Я скорблю вместе с вами, – пробормотал Бёрли.

Елизавета рухнула на стул, спрятав лицо в ладонях. Ее пальцы взмокли от слез. Роберт умер. Умер, и с ним умерла вся его слава. Вся его любовь к ней. Его нежность, забота. Его величие, которым он заслуженно гордился. Все это тоже умерло. Она больше не увидит улыбки на его дорогом лице. Книга его жизни закрылась, и повествование прервалось на самой прекрасной странице.

Бёрли молча стоял, не мешая ее рыданиям.

– Может, мне уйти? – через некоторое время спросил он, стараясь говорить как можно мягче. – Послать за вашими фрейлинами?

Сделав над собой усилие, Елизавета остановила рыдания.

– Расскажи, как это случилось, – запинающимся голосом произнесла она.

Ее Роберта, ее дорогих Глаз больше нет. Как теперь жить?

– Он ехал в Кенилворт. По дороге его вдруг начал бить озноб. Роберт решил, что где-то простыл, и поначалу не обращал внимания. Озноб перешел в лихорадку. Поднялся жар. Роберту пришлось остановиться в Конбери – там у него охотничий домик. Где он и лег в постель. Умер он этим утром, в четыре часа. Рядом находился всего один слуга, а иначе и глаза ему закрыть было бы некому.

Елизавета снова зарыдала. Не помогло ни величие, ни богатство. Ее Робин, ее драгоценные Глаза, умер почти в полном одиночестве.

– Ваше величество. Мне тяжело, что именно я был вынужден сообщить вам эту скорбную новость.

Вопреки придворному этикету, вопреки своему обыкновению Бёрли положил руку на вздрагивающее плечо Елизаветы.

– Он стал мне добрым другом и соратником. Мне будет очень его не хватать. Всем нам.

«Но больше всего мне, – подумала Елизавета. – Почему судьба бывает такой жестокой?»

– Оставь меня, Уильям.

Когда Бёрли, тяжело ступая, ушел, Елизавета отправилась в спальню, выгнала оттуда всех фрейлин и заперла дверь изнутри. О каком Божьем милосердии может идти речь, если Он так больно ударил ее в час ее величайшего триумфа? Елизавета кричала на Бога, упрекая Его в несправедливости. Потом ее гнев перекинулся на всех, кто годами поносил Роберта. Эти двуногие гадюки! С каким упорством они чернили и топтали его репутацию, обвиняли то в убийстве, то в отравлении Эми, называли выскочкой. И ведь все бездоказательно. Ему завидовали, всю жизнь завидовали. Видели только получаемые им почести и исходили злобой. Думая об этом, Елизавета плакала еще громче и безутешнее.

Она никого не желала видеть. Два дня пролежала она в постели, на мокрых от слез простынях. В дверь стучали все настойчивее, но Елизавета оставалась глуха к внешнему миру.

– Ваше величество, вас хотят видеть на Тайном совете.

– Ваше величество, ужин готов.

– Ваше величество, не надо ли чего-нибудь?

Когда ей надоедали эти вопросы, она кричала:

– Убирайтесь! Все убирайтесь!

На третий день постучался Уолсингем:

– Ваше величество, простите, что рискнул потревожить вас в такое время, но есть неотложное дело, требующее вашего внимания.

Молчание.

– Ваше величество!

– Я не в состоянии заниматься государственными делами, – простонала Елизавета. – Я никого не желаю видеть. Не мешайте мне оплакивать смерть моего лорда Лестера.

Прошел еще день. Елизавета чувствовала, что трясина страданий начинает ее засасывать. Все эти дни она ничего не ела. Во рту пересохло. В спальне было нечем дышать.

Бёрли опять постучался к ней:

– Ваше величество, считайте, что я говорю с вами как отец. Подумайте о себе. Вам нельзя закрываться от всего мира. Жизнь продолжается. Королевство и все ваши любящие подданные ждут вашей материнской заботы. Может, откроете дверь?

– Нет! – крикнула Елизавета. – Иди прочь, Уильям!

За дверью послышались приглушенные голоса.

– Ваше величество, – уже решительнее произнес Бёрли. – Если вы не откроете, нам придется сломать дверь, потому что мы тревожимся за ваше здоровье.

– Нет! – снова крикнула Елизавета, плача от собственного бессилия.

– Начинайте, – услышала она.

В дверь ударили, потом еще раз. Задвижка не выдержала напора двух плечистых слуг. Дверь распахнулась. В проеме стояли Бёрли и Уолсингем. Морщинистые лица обоих выражали искреннее сочувствие.

Елизавета встала на нетвердые ноги. Даже в тяжелейшие минуты жизни она помнила о необходимости сохранять достоинство королевы.

– Что ж, – хриплым, надтреснутым голосом произнесла она, – королева должна стойко и терпеливо переносить свое горе.

Сделав над собой неимоверное усилие, Елизавета вышла из спальни. Жизнь продолжалась. Без Роберта.

В завещании Роберт отписал ей прекрасный медальон, украшенный бриллиантами и изумрудами, а также нить из шестисот крупных жемчужин. Этот жемчуг Елизавета надела, позируя Джорджу Гоуэру для портрета на фоне Испанской армады. Изображение королевы там больше напоминало иконный лик, чем женщину из плоти и крови, и ей это нравилось.

Елизавета не поехала на похороны в Уорвик. Роберта похоронили в изумительной Бошанской часовне церкви Святой Марии, рядом с его малолетним сыном. Елизавета практически не вспоминала о его убитой горем вдове. Роберт оставил после себя долги на пятьдесят тысяч фунтов. Половину этой суммы он задолжал самой Елизавете. Через месяц после смерти Роберта королева вернула себе Кенилворт и приказала Летиции продать с аукциона все имущество покойного в других его домах. Елизавету не удивило, что обедневшая вдова снова вышла замуж, причем сделала это со скандальной быстротой.

Елизавету по-настоящему угнетало, что среди торжеств по случаю победы смерть Роберта прошла почти незамеченной. Никто из поэтов не написал хвалебных посмертных од. Траур, предписанный ею, придворные соблюдали крайне неохотно. Получалось, что единственным человеком, скорбевшим по Роберту, была она.

Воскресни он вдруг сейчас, он бы ее не узнал. Эта мысль часто мелькала у нее в голове. Смерть Роберта состарила королеву и окутала покровом меланхолии. Ею владели противоречивые чувства: экстатическая радость победы над испанцами и безутешное горе от невосполнимой утраты. Это подрывало силы. Улыбка стала не более чем маской, которую Елизавете приходилось надевать на публике.

В ноябре, когда горечь потери все еще была слишком острой, Елизавета отправилась на благодарственную службу в собор Святого Павла. Таких внушительных побед англичане не одерживали со времен битвы при Азенкуре. Королева поехала туда на колеснице под балдахином, запряженной двумя белыми лошадьми. Из трех тысяч платьев, имевшихся в гардеробе, она надела самое красивое – из белого атласа, расшитого золотом. Такой впечатляющей процессии Лондон не видел со дня ее коронации. (Неужели она уже целых тридцать лет у власти?) Люди толпились за синими матерчатыми ограждениями. Стоявшие сзади вытягивали шеи, чтобы увидеть неповторимое зрелище.

– Да хранит Господь ваше величество! – радостно выкрикивали ее подданные.

Елизавета поклонилась народу:

– Возможно, у вас будут правители, которые превзойдут меня своим величием. Но никогда ни один правитель не будет любить вас сильнее, чем я! – выкрикнула она в ответ звонким голосом.

Эта процессия позволила на время забыть о Роберте.

«Отец гордился бы мной», – думала Елизавета, проезжая по празднично украшенным улицам.

Поэты декламировали баллады и мадригалы, сочиненные в ее честь. Красочные живописные щиты повествовали о славных годах ее правления. Наверное, сейчас Анна Болейн радовалась за нее, глядя с небес. Ее дочь, оставленная почти на произвол судьбы, стала великой королевой!

Колесница подъехала к западному входу собора. Выйдя, королева опустилась на колени и поблагодарила Бога. Тысячи пар глаз были устремлены на нее. Раздались звуки гимна «Радостно воспоем», сочиненного Уильямом Бердом – музыкантом королевской часовни. Под эту торжественную музыку Елизавета вступила в громадный зал собора, увешанный трофейными испанскими знаменами. После проповеди она прочла молитву, составленную ею, после чего обратилась к прихожанам. Елизавета призвала их присоединиться к ней и вознести благодарность Господу за чудесное избавление Англии от врагов. Эти слова были встречены лавиной приветственных возгласов. Люди произносили здравицы в ее честь. Голоса, исполненные любви, желали ей долгих лет жизни и правления на радость подданным и на горе врагам. Елизавета едва сдерживала слезы, которые теперь всегда были слишком близко. Если бы Роберт хоть на мгновение мог оказаться рядом с ней и увидеть эти минуты триумфа…

Слава Елизаветы распространялась вдаль и вширь. Она была королевой-девственницей, Елизаветой-победительницей, священной королевой, земным воплощением богини. Ею восхищались правители, философы и поэты. К неподдельному удивлению Елизаветы, о ней с похвалой отзывались даже султан Оттоманской империи и сам папа римский! Подданные говорили, что никогда в мире не было такой мудрой правительницы, как королева Елизавета. Воистину сам Бог поставил ее править Англией и сделал заботливой матерью ее народа. Победа над испанцами была несомненным проявлением Божьей воли. Господь оберегал англичан и в тяжелый час «явил свою мышцу», отбив у врагов охоту вторгаться в Англию. Угрозы со стороны других стран прекратились. Англиканская церковь занимала прочную позицию. Английские католики прекратили плести заговоры. Те же, кому было невыносимо жить в протестантской стране, покидали Англию. Вне зависимости от веры англичане были счастливы и довольны своей судьбой. Брачная игра Елизаветы давно окончилась, и она ни за что бы не согласилась на повторение чего-либо подобного. Зато теперь могла целиком посвятить себя главному – заботам об Англии. Елизавета знала: когда-нибудь потомки нынешних англичан оглянутся назад и с гордостью назовут годы ее правления золотым веком.

Эпилог

1603

Наконец-то фрейлины уговорили ее лечь в постель. До этого она упрямо лежала на подушках, надеясь отогнать смерть. Ей было уже шестьдесят девять, и она знала: приближается время встречи с Создателем, которому придется давать отчет о прожитой жизни.

Высшего суда она не боялась. Она правила очень долго – целых сорок пять лет – и всегда старалась быть хорошей королевой. Судьба дала ей прекрасных советников, полководцев и мореплавателей. Но все они покинули этот мир раньше ее. Бёрли, Уолсингем, Хаттон, Дрейк… и, конечно же, Робин. Вот уже пятнадцать лет, как она не заглядывала в его прекрасные глаза. Пришло новое поколение. Везде тон задавали люди намного моложе ее. Она понимала: им надоело жить под властью дряхлеющей королевы, которая ненавидела перемены и новые порядки. Они ждали прихода на английский престол ее преемника. Она еще официально не назвала его имени, но все и так знали, что им станет шотландский король Яков. Если она о чем-то не говорила вслух, это не значит, что она этого не видела. Она знала: Роберт Сесил – ее главный советник, сменивший на этом посту своего отца, лорда Бёрли, годами готовил почву для спокойного, бескровного воцарения Якова на английском престоле. Наверняка в королевских конюшнях уже держат наготове оседланную лошадь. Вот-вот гонец прыгнет в седло и помчится в Эдинбург с вестью о ее кончине. Придворные снимут у нее с пальца коронационное кольцо, дабы предъявить Якову в качестве доказательства ее кончины.

Последние годы ее правления нельзя было назвать счастливыми. Скудные урожаи, новые угрозы со стороны короля Филиппа, который вскоре тоже отправился к праотцам. Но при жизни он предпринял еще две бесплодные попытки отправить испанский флот на завоевание Англии. Двор разделился на соперничающие фракции. И наконец, граф Эссекский. Она и сейчас не сожалела, что подписала ему смертный приговор. После всех милостей, полученных от нее, он смел ее оскорбить, затевал нескончаемые пререкания, испытывая на прочность ее терпение и королевское достоинство. Но Эссексу и этого показалось мало. Он выступил против нее или, выражаясь его словами, против тех, кто «скверно правил, прикрываясь ее именем». Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы видеть истинные его замыслы. Ей и сейчас было мерзостно вспоминать день, когда Эссекс самовольно вернулся из Ирландии и ворвался к ней в спальню, где она сидела в тонкой ночной сорочке. Она помнила, как он опешил, увидев ее седые волосы и морщинистое лицо. Великая загадка вечной молодости королевы оказалась… обманом. Когда Эссекса казнили, говорили, что вместе с ним закончилась эпоха простодушной английской гордости. Англия уже не будет прежней. И все равно она испытывала облегчение. Когда-то она признавалась себе, что видит в молодом Эссексе черты сына, которого у нее не было. Как же она тогда ошибалась! Этот человек был слишком неугомонен и опасен, чтобы оставлять его в живых.

Но ведь в последние годы ее правления было много и хорошего. В Лондоне и других городах возводились прекрасные здания. Некоторые из них даже имели вид буквы «Е» – начальной буквы ее имени, отражая дух эпохи ее правления. При ней необычайно расцвели поэзия и драма. Особое удовольствие доставляли Елизавете пьесы господ Марло и Шекспира. Две пьесы последнего – «Двенадцатая ночь» и «Король Генрих Четвертый» – недавно ставились при дворе. Даже сейчас она улыбалась, вспоминая хитроумного шута Фальстафа. Она лично попросила господина Шекспира написать новую пьесу, где Фальстаф влюблялся, и он порадовал свою королеву, создав «Виндзорских проказниц».

Была и особая радость, согревающая ее сердце. Наконец-то она смогла восстановить доброе имя своей матери. Лорд Хандсон, ее родственник, познакомил ее со своим подопечным Джорджем Уайеттом. Он был внуком Томаса Уайетта, который некогда втайне любил Анну Болейн. Молодой Уайетт имел в своем распоряжении богатую коллекцию воспоминаний об Анне. Их в течение многих лет писали те, кто ее знал. Через Хандсона Елизавета выразила пожелание: пусть Уайетт напишет мемуары о ее матери и тем самым поведает миру о невиновности Анны Болейн. Он охотно принялся за работу. Когда Хандсон умер, покровителем Джорджа Уайетта стал архиепископ Уитгифт, с которым она сдружилась в последние годы. Работа продолжалась. Елизавета не сомневалась: труд Уайетта увидит свет и мир наконец-то узнает правду об Анне Болейн.

Но это случится уже не при ее жизни. Она слишком долго отгоняла от себя смерть, однако теперь была готова оставить этот мир. Она не хотела жить и править дальше, чтобы не оказаться в тягость своему народу. Это было величайшей мерой ее любви к подданным, а любовь к ним она взращивала и оберегала с молодости. После ее смерти Англией будут править другие короли. Сильнее ее. Умнее ее. Но она не сомневалась: никто из них не будет любить народ больше, чем она.

Около ее постели появился Уитгифт. Он молился, а она то проваливалась в сон, то просыпалась. Были и другие. Они стояли на коленях. Она почувствовала, как архиепископ взял ее за руку. Ей стало спокойнее. Потом она почти незаметно повернула свою усталую голову к столику. Там, в шкатулке, лежало последнее письмо Роберта и драгоценности, полученные по его завещанию. Это все, что у нее осталось от любимого. Но скоро, скоро… Она верила, что Бог явит ей последнюю свою милость и не станет особо препятствовать ее уходу. И тогда они с Робертом воссоединятся на небесах, где, к счастью, не надо жениться и выходить замуж.

Она чувствовала, что уже начинает выскальзывать из этого мира. Монотонный голос Уитгифта звучал все тише. Она повернулась лицом к стене и отправилась туда, куда окружающим не добраться. Она думала о себе и Роберте. И снова они были молодыми. Снова жарко и крепко обнимались. Снова смеялись, играя в прятки в ее личном саду. Снова у них над головой свистел ветер, когда быстрые кони несли их по зеленым лугам Англии. Ее рыжие локоны развевались на ветру, а глаза сияли от радости.

Фрейлины склонились над ней – посмотреть, не спит ли она. Нет, она не спала. Вечность позвала ее к себе, и она ушла из этого мира: тихо, легко, словно яблоко, упавшее с ветки. И с ее уходом обеднела прекрасная Англия, которую она так любила.

Послесловие автора

Этот роман близок к подлинным историческим событиям, хотя я и допустила ряд вольностей. Некоторые диалоги, представленные в романе, велись в разных местах, а не в одном. События, имеющие второстепенное значение, иногда расходятся с фактами. Бывало, что слова, произнесенные одним персонажем, вкладывались в уста другого. Но в целом я не погрешила против духа той эпохи.

Когда пишешь исторический роман, бывает очень трудно воссоздать язык той или иной эпохи[5]. Здесь я широко пользовалась выражениями, записанными со слов Елизаветы I, а также тех, кто ее окружал. Местами я слегка осовременила некоторые слова, чтобы они были понятны читателям и не мешали восприятию романа.

Я также творчески использовала многие легенды, связанные со временем правления Елизаветы. Это бесшабашная смелость Дрейка, продолжавшего играть в шары, когда на горизонте показалась Испанская армада. Это галантность Рэли, накрывшего лужу своим плащом, чтобы Елизавета смогла пройти. Такой же легендой является поведение лорда Хансдона, приставившего кинжал к горлу доктора Буркота. Елизавета не танцевала вокруг вишни, росшей вблизи постоялого двора «Старая митра», хотя легенда утверждает обратное: танцевала, но не с Робертом Дадли, а с сэром Кристофером Хаттоном. Каким бы странным это ни казалось читателям, но Елизавета действительно посещала Тауэр, желая убедиться, все ли готово для казни герцога Норфолкского.

Почему же Елизавета так упорно не желала выходить замуж? Мнения историков на этот счет расходятся. Вероятно, причин было несколько. Судьба ее матери, казнь Екатерины Говард, а еще через семь лет – казнь Томаса Сеймура. На Елизавету вполне могли повлиять семейные раздоры и разводы родственников, страшный пример двух мачех, умерших в родах. Несомненное отрицательное воздействие оказал и губительный брак ее сводной сестры Марии с испанским королем Филиппом. В романе я старалась придерживаться психологической точки зрения, основанной на высказываниях самой Елизаветы о браке. Есть документальные свидетельства, что она ненавидела саму идею брака по причинам, которые она бы никогда не назвала даже родственной душе. Роберт Дадли вспоминал (и это тоже записано), что еще в восьмилетнем возрасте она сообщила ему о своем нежелании выходить замуж.

Я считаю, что отвращение Елизаветы к браку было вызвано тремя причинами. Во-первых, она наблюдала крушение нескольких браков своих родственников. Когда видишь, как рвутся брачные узы (добавьте к этому детский максимализм), уже не тянет мечтать о собственном замужестве. Во-вторых, она не желала делиться с мужем королевской властью. Недаром она заявляла Дадли – мужчине, которого, скорее всего, любила больше, чем кого-либо: «Я здесь единственная хозяйка, и хозяина мне не нужно!» И наконец, третья и самая важная причина. Во времена правления Тюдоров считалось, что правитель обладает всей полнотой власти над страной, а муж являлся таким же полновластным хозяином над своей женой. Самостоятельно правящая королева была для тогдашней Англии явлением весьма новым. Все началось с Марии. Выйдя за испанского короля Филиппа, она не пожелала отдавать ему власть над Англией, хотя для нее, воспитанной в католической традиции, главенствование мужа не вызывало возражений. Получается, королевскую власть Мария любила больше, чем мужа. Аналогичным образом и Елизавета, с таким трудом получившая трон, не хотела отдавать его кому-то из иноземных принцев, с которыми играла в брачную игру. Она любила повторять: «Я уже нахожусь замужем, и мой муж – английское королевство». Стоявшую перед ней дилемму Елизавета решила весьма смелым и революционным для ее времени образом: не выходить замуж и не рожать наследников. Тем не менее, будучи «лучшей невестой в своем приходе», она годами морочила голову принцам и королям, используя брачные переговоры в качестве политического оружия и средства достижения политических целей.

Как мы знаем, замуж Елизавета так и не вышла. Но была ли она королевой-девственницей в строгом смысле? Споры об этом велись, начиная с 60-х годов XVI века. Все время правления Елизавету сопровождали оскорбительные и непристойные слухи. Этому способствовало и ее поведение, которое в близком окружении королевы называли скандальным. Она разрешала Лестеру входить к ней в спальню и на глазах одевавших ее служанок подавать одежду. Ее видели стоящей голой перед окном спальни (один такой случай отражен документально). Уже достигнув пожилого возраста, Елизавета заставила французского посла стыдливо отводить глаза во время двухчасового разговора с ней. Разговор происходил в ее личных покоях. Вся одежда королевы состояла из халата, который распахнулся, показывая ее морщинистое тело от шеи и до пупа.

Многие посланники, отправленные принцами и королями на предмет сватовства, тщательно расспрашивали, является ли королева настоящей девственницей, и все они единодушно заключали: да, является. Сама Елизавета не понимала, почему о ней распускается столько грязных слухов и откуда берутся утверждения о якобы рожденных ею незаконных детях.

«Я не живу в укромном углу, – говорила она испанскому послу. – Тысячи глаз следят за каждым моим шагом. Стоит мне хоть немного споткнуться, и это породит неутихающий поток клеветы». Французский посол, хорошо знавший Елизавету, называл слухи «абсолютным вымыслом злобствующих людей, которые стремились оттолкнуть всех, кто был заинтересован в брачном и политическом союзе с королевой». Возможно, самым убедительным свидетельством следует считать слова Елизаветы, произнесенные в 1562 году. Как известно, она чуть не умерла от оспы. Был момент, когда смерть королевы казалась неизбежной, и она, готовясь предстать перед высшим судом, поклялась при свидетелях, что в своих отношениях с Робертом Дадли не допускала ничего непристойного. Елизавета верила в спасение души. Вряд ли в такой момент она решилась бы солгать, рискнув бессмертием души.

Как историк, я считаю, что Елизавета I, вероятнее всего, действительно была королевой-девственницей, хотя бы в формальном понимании. Что не мешало ей предаваться интимным удовольствиям с Дадли, о чем я и пишу в своем романе. Однако в другом моем романе – «Леди Элизабет», предваряющем события нынешнего, я допускаю вероятность того, что Томас Сеймур соблазнил четырнадцатилетнюю Елизавету и лишил ее невинности. Результатом этого была ее беременность и выкидыш. Исторический подход, именуемый «а что, если…», всегда привлекателен. Современники допускали, что между подростком Елизаветой и Сеймуром действительно были интимные отношения. Не будь таких домыслов, я бы не стала вводить эту тему в сюжет романа. Некоторым читателям она (тема) пришлась не по вкусу. Однако я не могла рвать ткань повествования и потому в «Брачной игре» сохранила ту же линию. Елизавета нашла удачное решение, объявив себя королевой-девственницей. Ряд ее высказываний содержит намек на то, что ее отвращение к браку вызвано главным образом (но не целиком) скандалом времен ее ранней юности, в котором был замешан Сеймур.

Я думаю, тот скандал значительно повлиял на решение Елизаветы оставаться незамужней. Весьма интригующе воспринимается мужской типаж, которому она отдавала предпочтение. Все мужчины, с которыми она флиртовала, были, подобно Сеймуру, смуглыми, дерзкими и даже немного опасными. Еще в юные годы Елизавета умела сдерживать свои чувства и весть о казни Сеймура внешне восприняла спокойно. Горевала ли она в душе – этого мы никогда не узнаем. Я не верю, что она по-настоящему отдавалась Роберту Дадли. Есть свидетельства, что их интимные отношения во многом происходили так, как описано в романе. Но я полагаю, что сумела в достаточной мере показать глубоко укорененный страх Елизаветы перед браком и сексуальными отношениями.

После смерти королевы, в 1604 году сын Лестера, которого тоже звали Робертом Дадли, утверждал, что его родители были официально женаты. По свидетельству Дагласс Шеффилд, бракосочетание происходило в 1573 году, в Эшере, при свидетелях. Однако проверить ее слова не представлялось возможным, поскольку на тот момент все свидетели бракосочетания уже умерли. Возможно, это была всего лишь уловка, позволяющая Роберту Дадли претендовать на отцовское наследство. Впрочем, сам лорд Лестер неизменно называл его своим незаконным сыном. Расставшись с Дагласс, Лестер, как известно, женился, а она вышла замуж. Поскольку вопрос о разводе не поднимался, скорее всего, женаты они не были.

Джордж Уайетт так и не закончил мемуары об Анне Болейн, а потому в них нет посвящения его покровителю. Нет и прямого указания на то, что Елизавета просила его написать о ее матери. Однако сам Уайетт намекает, что к написанию этих мемуаров его поощряли весьма важные персоны. Я вполне допускаю, что одним из них был Джон Уитгифт, архиепископ Кентерберийский, который заменил анонимного покровителя, когда тот умер. Подумав, я сделала допущение, что прежним покровителем Уайетта мог быть лорд Хансдон. Возможно также, что симпатии Уайетта к Анне, написанные в ответ на клевету католиков, были созвучны Елизавете, всегда трепетно относившейся к матери.

Я хотела бы поблагодарить моего литературного агента Джулиана Александера и историка Сару Гриствуд за чтение первого варианта романа и за их полезные и ободряющие советы. Тепло благодарю моих редакторов Энтони Уиттома и Сюзанну Портер за их творческие рекомендации, позволившие сделать мой роман лучше. Спасибо вам, Энтони, за то, что взялись редактировать роман, и за наши многочисленные плодотворные встречи, доставлявшие мне немало радости.

Я очень признательна команде издательства «Рэндом хаус», в особенности Филу Брауну и Роуз Уоддилав (издательский отдел). Моя искренняя благодарность Джокасте Хэмилтон, директору издательства «Хатчинсон», за ее дружескую поддержку и моему издателю Филиппе Коттон за ее героические усилия, направленные на выпуск моего романа.

И конечно же, я благодарю моего удивительного мужа Рэнкина за его постоянную, неиссякаемую поддержку во время работы над этой книгой… впрочем, как и над всеми остальными!

Примечания

1

Гитерна – небольшой струнный инструмент, появившийся в Средние века и представлявший собой нечто среднее между лютней и гитарой. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Чертополох – национальный символ Шотландии.

3

Они и не могли это видеть. Скорее всего, описанные автором «ручные часы» – плод фантазии писательницы. Относительно миниатюрные часы тогда уже существовали, но никак не в ручном или карманном варианте. Защитное стекло на циферблате появилось намного позже. Вдобавок в часах XVI века еще не было балансировочного механизма, отчего они не отличались точностью хода.

4

Древняя горючая смесь, предшественница современного напалма.

5

А при переводе это превращается в практически невыполнимую задачу. В русском языке нет аналогов тех словечек (и особенно ругательств), что звучали из уст Елизаветы.

Content

Элисон Уэйр
Брачная игра

1558

1559

1560

1561

1562

1563

1564

1565

1566

1567

1570

1571

1572

1573

1574

1575

1576–1577

1578

1579

1580

1581

1582

1583

1585

1586

1587

1588

Эпилог 1603

Послесловие автора

Примечания