Джулиана Грей

Как покорить маркиза

© Juliana Gray, 2014

© Перевод. А.С. Мейсигова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Пролог

Центральный уголовный суд Олд-Бейли, Лондон

Июль 1890 года

Зал суда был переполнен, едкий запах пота пропитал воздух.

Но Джеймс Ламберт, маркиз Хэтерфилд, не замечал этого. Его отец, герцог Сотем, являл собой олицетворение незыблемого британского аристократизма. И Хэтерфилд, его единственный сын и наследник, считал ниже своего достоинства страдать от какого-то зловония. Он больше тревожился за женщину, сидевшую напротив него.

Не имея возможности смотреть прямо на нее, он тем не менее всем существом чувствовал, как она напряжена. Это исходившее от нее напряжение волнами захлестывало Хэтерфилда. Он вдруг подумал о токах, пульсирующих в телефоне. Такой установила в своем кабинете его мачеха, чтобы, не выходя из дома, управлять армией велико-светских лизоблюдов. Он видел спину девушки, прямую, как стальное лезвие бритвы; он точно знал, что ее голубые глаза стали зелеными в грязно-желтом мерцании газовых светильников на стенах, и эти глаза сейчас устремлены на главного судью, сверкая благородным негодованием, которым, несомненно, могли бы гордиться ее воинственные германские предки.

Он знал Стефани, как самого себя, и прекрасно понимал, что она скорее позволит бросить себя в котел с кипящим маслом, чем станет вдыхать аромат пота. Его дорогая Стефани, которая считала себя смелой и предприимчивой и которая не раз доказывала, что способна преодолеть любые трудности, тем не менее воспитанная, как подобает принцессе, она, истинная принцесса, была очень восприимчива к запахам.

Судья монотонным, гнусавым голосом излагал факты, послужившие мотивом для столь жестокого преступления, и воодушевленно засыпал публику избитыми цитатами на латыни. У судьи был узкий лоб и массивная нижняя челюсть с несколькими подбородками, которые заметно подрагивали при каждом слове. Большая черная муха, обнаружившая что-то интересное на завитках белого парика, обрамлявшего его грушевидное лицо, громко жужжа, кружила над самой макушкой в ленивом экстазе. Хэтерфилд внимательно следил за ее манипуляциями. Наконец муха с довольным «ж-ж-ж» приземлилась на четвертую от макушки буклю пышно завитого белого парика как раз в тот самый момент, когда судебный представитель ее королевского величества обратился к потеющим представителям рода человеческого, собравшимся в зале суда, с призывом мыслить широко и судить непредвзято о вине подсудимого ad captandum et ad timorem sine qua non sic transit gloria mundi[1] и так далее, и тому подобное.

Хотя, вполне возможно, он обращался к присяжным. Хэтерфилд так и не понял, да и как можно понять, к кому обращается человек, уткнувшийся лицом в свои записи, вернее сказать, утонувший в складках своих толстых щек, нависших над его бумагами. Он напомнил Хэтерфилду одного преподавателя из Кембриджа, кажется, историка, который имел привычку пить чай со сдобными лепешками прямо за письменным столом, неизменно роняя крошки; они исчезали в складках его обвислых щек и выпадали оттуда каждый раз, когда он поглаживал бакенбарды во время лекций. В особенно удачные дни пол вокруг кафедры был усеян мелкими хлебными крошками, которые, как в сказке, образовывали дорожку до самых дверей его комнаты. Какое же у него было прозвище? Пытаясь вспомнить, Хэтерфилд наморщил лоб и поднял глаза на высокий потолок, покрытый толстым слоем сажи.

Точно, студенты прозвали его Гензелем[2].

Мимолетное, едва заметное движение отвлекло его от воспоминаний и вернуло к действительности. Пальцы Стефани, которыми она сжимала перо и что-то торопливо писала на листе белой бумаги, до боли прикусив нижнюю губу. Она подняла глаза, поймала его взгляд, показала листок бумаги и тут же опустила – все это заняло не более секунды. Но этого хватило, чтобы он смог прочитать ее послание. Послание, написанное большими заглавными буквами и подчеркнутое двумя жирными линиями, гласило:

«НЕ ОТВЛЕКАЙСЯ!»

Ах, Стефани! Положив руку на перила, он начал постукивать пальцами, зная, что она понимает азбуку Морзе:

«Ничто не может отвлечь меня. От тебя. Ты восхитительно прекрасна в этой жилетке. Хочу тебя поцеловать».

Он видел, как она опустила глаза, рассматривая свои пальцы. Он снова повторил послание, выстукивая его по дереву перил.

Ее щеки порозовели. И хотя ему было плохо видно, он точно знал, что это так. Сначала розовеет шея, затем румянец поднимается выше и, вынырнув из-под жесткого белого воротничка, постепенно окрашивает высокие изящные скулы и сбегает вниз к пушку на верхней губе. Затем розовеет кончик носа… да… вот… прямо сейчас. Так и есть: он увидел алый отблеск. В точности как тогда, когда он…

Изящными тонкими пальцами Стефани разорвала лист бумаги напополам и еще раз напополам, затем сложила все четвертушки вместе и демонстративно порвала на мелкие кусочки. Она спрятала обрывки в кожаную папку и, положив на нее руки, сцепила пальцы, костяшки которых так побелели, что Хэтерфилд мог видеть это даже со своего места.

Неожиданно слух резануло знакомое имя, мгновенно испортив ему настроение. Это было имя его мачехи:

«…герцогиня Сотем, найденная мертвой в своей постели, была убита самым чудовищным образом; обстоятельства этого преступления выяснятся в процессе…»

Герцогиня Сотем. Эта женщина обладала особым даром – омрачать самые счастливые моменты его жизни и продолжала свое черное дело даже из могилы, при полном зале свидетелей. Простое упоминание ее имени приводило Хэтерфилда в ужас. Он всячески отрицал, что мачеха имеет над ним такую власть, но почти физически ощущал ее ледяную хватку.

У Хэтерфилда не хватило мужества взглянуть на Стефани. И он перевел взгляд на судью. Муха исчезла, возможно, испугавшись внезапно оживших белых аппетитных буклей, которые задрожали, когда оратор дошел до пика справедливого негодования – да этот судья настоящий актер, несмотря на комичные бульдожьи щеки! – и спросил подсудимого, считает ли он себя виновным.

Хэтерфилд впился руками в деревянные перила. Он выпрямился, расправил плечи и, глядя прямо в глаза судье, громко, отчетливо произнес:

– Невиновен, милорд.

Девон, Англия

Восемью месяцами раньше

Принцесса Стефани Виктория Августа – исключительно выдержанная молодая женщина, не склонная к нервным срывам, с изумлением обнаружила, что у нее сильно дрожат руки и поэтому ей никак не удается сложить шарф.

По правде говоря, шарф выглядел уныло и скучно. Она бы предпочла шарфик лилового цвета, расшитый стеклярусом или, например, нежно-оранжевый шейный платок, который однажды мельком видела в Лондоне из окна экипажа на молодом щеголе, до того как дядя спешно увез ее и сестер в свой полуразрушенный замок времен короля Иакова, возвышавшийся над утесом в самом отдаленном уголке Девона. (По правде говоря, Стефани обожала это место.) Но цветовая гамма шарфов, выложенных перед ней на прилавке утром в первый день обучения, имела только три оттенка: черный, черный и черный.

– Не могли бы вы предложить что-нибудь повеселее? – спросила она, едва шевельнув одним из своих длинных, изящных пальчиков с таким отвращением, словно перед ней лежали запачканные детские слюнявчики.

– Моя дорогая племянница, – обратился к ней герцог Олимпия таким тоном, словно отчитывал шаловливого щенка. – Сейчас не время заботиться о своей привлекательности. Ты должна превратиться в самого скучного, самого заурядного и неприметного судебного клерка во всем Лондоне. Ты ведь скрываешься, не стоит забывать об этом.

– Я все понимаю, но разве обязательно носить такие унылые и мрачные шарфы, даже если ты в бегах? Пусть он будет хотя бы из шелка! – Одно небрежное движение изящ-ных пальчиков, и шарф соскользнул обратно в лоток.

– Судебные клерки не носят шарфиков из узорчатого шелка, – вмешалась в разговор ее сестра Эмили. Она стояла перед зеркалом, а лакей его светлости герцога, сильно волнуясь, трудился над узлом ее шарфа.

– Откуда ты можешь это знать? – спросила Стефани, но Олимпия накрыл ее руку ладонью.

– Моя дорогая Стефани, – с большой нежностью сказал он, ибо она была его любимой племянницей, хотя они держали это в секрете, – наверное, ты забыла, что поставлено на карту. Это не придворные игры, где тебя окружает толпа льстецов, как в этом твоем хваленом Хогваше или как его там…

– Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф, – сказала Стефани и гордо выпрямилась. – Это одно из самых очаровательных княжеств в Германии, которым, кстати, одно время правила твоя родная сестра, если помнишь.

Олимпия махнул рукой.

– Да-да. Очаровательное княжество, напоенное нежными ароматами цветов. Все это прекрасно, но, как я уже сказал, это не детская игра в кошки-мышки. За вами троими охотится банда проклятых убийц-анархистов, и один из них уже убил вашего отца и похитил вашу сестру…

– Пытался похитить, – уточнила принцесса Луиза и привычным жестом попыталась одернуть юбку, но ее руки наткнулись на плотную шерстяную ткань клетчатых брюк и замерли на полпути.

– И тем не менее. Никто не должен заподозрить, что вы трое, переодетые юношами, занимаете самые неприметные должности в разных уголках Англии.

– А ты и мисс Динглби в это время будете развлекаться, выслеживая убийц моего отца, чтобы с радостью всадить нож в их нежные белые шейки и распороть от уха до уха, – сказав это, Стефани глубоко вздохнула, кровожадно блеснув глазами.

Из-за ее спины вынырнула мисс Динглби.

– Моя дорогая, – тихо сказала она, – ваше справедливое негодование делает вам честь. Но, как ваша гувернантка, я настоятельно рекомендую вам сосредоточиться на наших насущных проблемах и больше думать о том, как уберечь от ножа собственное горло, и боюсь, вам все-таки придется повязать на него этот невзрачный шарф.

Прошло уже четыре недели, и, хотя шарфы оставались все такими же скучными, Стефани не собиралась так легко сдаваться и научилась мастерски драпировать их и завязывать модным узлом. (Это слишком бросалось в глаза, поэтому Динглби, то и дело вздыхая, всякий раз терпеливо расправляла складки шарфа и перевязывала узел, чтобы придать ему более консервативный вид.)

Только бы эти глупые пальцы перестали дрожать.

Дверь распахнулась, недовольно скрипнув, и впустила в комнату мисс Динглби, которая вся бурлила от нетерпения, словно закипающий чайник.

– Стефани, куда ты пропала? Олимпия и сэр Джон уже полчаса сидят внизу, и херес заканчивается.

– Ерунда. Там в подземелье еще несколько дюжин бутылок.

– Это не подземелье, а всего лишь винный погреб. – Мисс Динглби замолчала и, прищурившись, посмотрела на отражение Стефани в зеркале. – Дорогая моя, да ты, похоже, нервничаешь? Я могла бы ожидать такой реакции от Эмили или Луизы, они слишком непосредственны и не привыкли скрывать свои чувства, но ты?

– Я вовсе не нервничаю, – ответила Стефани и сурово посмотрела на свои пальцы, мысленно приказав им вести себя как подобает. – Просто мне не по себе, и я никак не могу понять, почему именно я должна быть судебным клерком. Мне кажется, я больше всех вызываю подозрение. Я могла бы учить детей, например. Не сомневаюсь, что Эмили доведет своих учеников до слез, а я бы…

За спиной Стефани послышалось возмущенное сопение и шорох юбок, и в следующую секунду мисс Динглби уже стояла перед ней.

– Убери-ка свои руки, – сказала она, затем, своими ловкими руками бесцеремонно и резко дергая за концы шарфа, завязала его аккуратным строгим узлом, но до того туго, что Стефани чуть не задохнулась. – Так решил Олимпия, и будь уверена, он знает, что делает. Твоя латынь безупречна, у тебя хорошая память, к тому же ты умна и сообразительна, особенно когда сконцентрируешься…

– Да, но юриспруденция – это такая скука, мисс – Динглби…

– …А главное, – продолжала мисс Динглби, отступив назад и любуясь делом своих рук, – мы будем чувствовать себя гораздо спокойнее, зная, что ты находишься под присмотром самого уважаемого, просвещенного, справедливого и неподкупного члена судебной коллегии Англии.

Стефани позволила взять себя за руку и с обреченным видом направилась к двери. Немного помедлив, она осторожно начала спускаться по огромной лестнице, сбегающей в зал, что было небезопасно, ибо некоторые ступени этого грандиозного сооружения давних времен крошились и осыпались под ногами.

– Да, – мрачно пробормотала она, – именно этого я и боялась.

Олимпия и его гость расположились в большой парадной гостиной, которая во времена Гражданской войны стала свидетелем драматического пленения и казни через отсечение головы младшего отпрыска защитника, главного сторонника монархии. Чтобы убедиться в правдивости этой истории, Стефани однажды ночью пробралась в гостиную и, заглянув под ветхие, побитые молью ковры, могла поклясться, что даже во мраке ночи разглядела на деревянных половицах в пяти футах от камина выцветшие контуры большого кровавого пятна. А теперь комната превратилась в место совершения самого будничного ритуала во всей Англии, когда герцог, проспав до полудня, являлся сюда, чтобы пропустить бокальчик хереса с каким-нибудь рыцарем почетного ордена.

Во всяком случае, Стефани представляла себе все именно так.

Однако, гордо прошествовав мимо лакея в старинный зал, она, к своему величайшему удивлению, столкнулась лицом к лицу с самым красивым мужчиной на свете. Принцесса намеревалась приветствовать потенциального врага, но сделать это с высокомерием.

От неожиданности Стефани резко остановилась.

Незнакомец держал бокал хереса в одной руке, а другой опирался на спинку громадного кресла, которое покоилось на массивных львиных лапах: это кресло было изготовлено более века назад для шестого по счету герцога, с годами ставшего слишком тучным. Красавец не отличался ни очень высоким ростом, ни мощным телосложением, но каким-то непостижимым образом затмевал собой даже такой громоздкий предмет старинной мебели, как это кресло. Оно меркло в сиянии его лучезарного облика. Лучезарного в прямом смысле этого слова, ибо его лицо вызывало в памяти образ архангела Гавриила: безупречный овал, высокие скулы изящно стремились вверх от четко очерченной линии волевого подбородка, а голубые глаза под высоким чистым лбом лучились доброжелательностью. Мужчина был одет в черный строгий костюм, но тонкий лучик ноябрьского солнца, пробившийся сквозь стекло, сразу отыскал его – так день естественно стремится к свету – и, искупавшись в золотых кудрях, образовал над ними сияющий нимб.

– Это сэр Джон? – с трудом выдавила из себя Стефани.

Взрыв смеха эхом пронесся по комнате.

– Ха-ха-ха. Шутка удалась, друг мой, – сказал герцог Олимпия, отступая на несколько шагов от ярко пылающего камина и вытирая слезы. – Должен признаться, моему приятелю сегодня повезло – он уедет отсюда не один. А теперь, мой юный друг, позволь представить тебе настоящего сэра Джона Уортингтона, королевского адвоката, который любезно согласился взять тебя под свое крыло и помочь с адвокатской практикой.

Герцог Олимпия указал на седовласого господина, расположившегося на диване возле камина. В полумраке гостиной его не сразу можно было заметить.

– Правда, я не обладаю столь же прекрасной внешностью, как мой племянник, но это избавляет меня от проблем с дамами, – сказал джентльмен низким, властным, хорошо поставленным голосом римского сенатора.

Стефани стоило немалого труда оторваться от созерцания прекрасного златовласого видения и переключить внимание на обладателя властного голоса.

Ее сердце, пламенно забившись, вознесло дух на головокружительную высоту, где он парил под тяжелыми дубовыми балками, поддерживающими роскошный купол, но, вернувшись к реальности, сердце слабо екнуло в груди и замерло.

Будь Стефани именитым художником, которому поручено создать аллегорическое воплощение британского закона, то в центр композиции она поместила бы судью в благородном белом парике и черной шелковой мантии, вложив ему в одну руку весы правосудия, а в другую резной деревянный молоток. А позировать пригласила бы этого седовласого господина, чтобы увековечить воплощенную справедливость, которая предстала перед ней в данную минуту.

У него были небольшие темные глазки с подозрительным прищуром, причем совершенно непроницаемые, словно ягоды черной смородины. Над кустистыми бровями возвышался крутой высокий лоб. Покрытая сосудистой сеткой кожа говорила о постоянном нервном напряжении, ибо ему приходилось выдерживать натиск как низших слоев населения, так и высших кругов общества, гордившихся своей добродетелью. Даже в тех редких случаях, когда на его лице появлялось некое подобие улыбки, уголки губ страдальчески опускались, словно груз тяжкой ответственности тянул их вниз. Худощавую фигуру плотно облегал серый твидовый сюртук, брюки гольф подобраны в тон жакету и отутюжены настолько тщательно, что можно было с легкостью разрезать пополам яблоко острыми, как бритва, стрелками.

У сэра Джона Уортингтона едва ли случались романы с женщинами, решила про себя Стефани, а если и да, то, скорее всего, после чрезмерного потребления шампанского. Причем обоими партнерами.

Однако Стефани была принцессой Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа и ни разу не встречала на своем пути человека, который остался бы равнодушным к ее чарам.

– Доброе утро, сэр Джон, – весело прощебетала она, но, сделав шаг вперед, зацепилась ногой за край ковра.

То ли Стефани показалось, то ли, возможно, ей приходилось слышать, что в иные моменты время замедляет свой бег, но все, что она почувствовала перед тем, как растянуться во весь рост на ковре, – это калейдоскоп цветовых пятен перед глазами, а затем ужас и потрясение от осознания того, что ее подбородок упирается в ветхий, побитый молью ковер. Через мгновение до ее ушей донесся сдавленный женский визг, но ей не хотелось думать, что именно она его издала.

Неожиданно между ее лицом и лесом из ножек стула и дивана возникла преграда в виде больших мужских ладоней.

– Эй! Вы не ушиблись? – участливо поинтересовался глубокий, бархатный голос. Такой божественно прекрасный баритон мог принадлежать только архангелу.

Не уронит ли она свое женское достоинство, если примет эту руку помощи, чтобы подняться? А рука была замечательная, не слишком аристократичная, как можно было бы ожидать, зато большая и надежная, с мозолистыми ладонями, сильными, но чуткими пальцами. Казалось, они призывают ее воспользоваться помощью.

Стефани с трудом проглотила застрявший в горле комок.

– Со мной все в порядке, – сказала она с придыханием, чуть более заметным, нежели ей хотелось. Она собралась и ловко, одним прыжком, вскочила на ноги, игнорируя помощь чудесных рук архангела. – Во всем виноваты новые туфли.

На диване у камина кто-то негромко хихикнул.

Из всех звуков, которые терпеть не могла Стефани, женское хихиканье было самым отвратительным, даже хуже, чем назойливое жужжание большой черной мухи или, к примеру, звуки расстроенного пианино, извлекаемые неловкими пальцами новичка.

Стефани бросила на диван негодующий взор. Там сидела молоденькая девушка – изысканная, изящная, словно статуэтка. Она едва заметно улыбалась лишь одним уголком рта. Девушка была очень красива и являла собой полную противоположность Стефани: тонкие черты лица, бархатные темные глаза, черные вьющиеся волосы, нежно-розовая кожа без единого пятнышка. Девушка сидела, с ленивой грацией откинувшись на спинку дивана, чуть выставив вперед маленькую ножку в розовой туфельке, которая выглядывала из-под розовой юбки шелкового платья. Сразу было видно, что она хрупкая и невысокая. Именно такой тип женщин заставляет всех долговязых Стефани в мире чувствовать себя нескладными, голенастыми жеребятами.

Хотя теперь Стефани уже вряд ли можно отнести к категории молоденьких девушек, не так ли?

– Шарлотта, дорогая, – сказал сэр Джон, – это вовсе не смешно.

– Вас ничто не забавляет, кузен Джон, – прощебетала его дорогая Шарлотта и засмеялась чуть язвительно.

Стефани ожидала, что столь дерзкий (и, к слову сказать, меткий) выпад заставит сэра Джона побагроветь от возмущения, но, к ее удивлению, он лишь вздохнул.

– Мистер Томас, позвольте представить вам мою подопечную, леди Шарлотту Харлоу, которая проживает в моем доме на Кэдоган-сквер. Я уверен, что вы оцените ее советы, как и я.

Леди Шарлотта протянула маленькую, изящную бело-снежную ручку.

– Мистер Томас, как мило.

Стефани подошла и, следуя этикету, коснулась губами кончиков ее пальцев.

– Рад знакомству, леди Шарлотта.

– Вот и хорошо, – сказал сэр Джон. – Думаю, вы уже имели возможность познакомиться с моим племянником маркизом Хэтерфилдом.

– Вашим племянником?

– Да. Хэтерфилд буквально обосновался в нашей гостиной, не так ли, мой мальчик? – бросил сэр Джон через плечо с суровой ноткой в голосе.

Стефани обернулась и посмотрела на маркиза.

– Лорд Хэтерфилд?

Он маркиз. Племянник сэра Джона. И практически живет у него в гостиной, как сказал старый судья.

Боже, помоги ей.

Архангел Хэтерфилд широко улыбнулся и пожал ей руку. Прикосновение его мозолистой руки приятно щекотало ладонь.

– Очень рад знакомству, мистер Томас. Я восхищен вашей смелостью, а именно тем, что вы отважились поступить на работу в контору моего дяди. Вы случайно не заклинаете змей в свободное время?

– Уже нет, мне пришлось от этого отказаться, – ответила Стефани. – Все мои змеи расползлись, ибо я то и дело спотыкался о корзину.

Хэтерфилд воззрился на нее, удивленно хлопая глазами. Затем он вдруг запрокинул голову и расхохотался.

– Да ты, Томас, чертовски славный парень, – сказал он, вытирая слезы. – Ты мне уже нравишься. Дядя, прошу тебя, присматривай за ним как следует. И близко не подпускай к пилюлям с цианистым калием, чтобы он не закончил, как твой предыдущий клерк.

– Перестань, Хэтерфилд, – проворчал сэр Джон.

– Ах, как это мило, – невинно улыбаясь, проворковала леди Шарлотта. – С нетерпением жду, когда мы отправимся в Лондон. Так хочется всю дорогу наслаждаться остроумием мистера Томаса. Как же нам повезло с ним!

Герцог Олимпия, который все это время молчал, облокотившись о каминную полку, тоже решил принять участие в разговоре.

– Вы совершенно правы, леди Шарлотта. Я нисколько не сомневаюсь, что вы получите огромное удовольствие от общения с мистером Томасом, как в пути. – Он замолчал, изучая остатки хереса в своем бокале, затем осушил его до дна, поставил пустой бокал на каминную полку и, изобразив на лице доброжелательную царственную улыбку, закончил: —…так и у вас дома.

Благородная бледность леди Шарлотты стала еще заметнее, словно розовый лепесток вдруг обесцветился и стал прозрачным.

– У нас дома? – переспросила она, не веря своим ушам, и посмотрела на сэра Джона. – У нас дома? – снова повторила она таким тоном, словно боялась, что им придется мыться в одной ванне.

Сэр Джон, невозмутимый сэр Джон, несгибаемый инструмент британского правосудия, нервно провел рукой по жестким кустистым бровям.

– Разве я не говорил тебе об этом, дорогая?

– Нет, не говорил, – сказала Шарлотта, затем повторила, делая четкие паузы между словами: – Нет. Не. Говорил.

– Ну и ну! – воскликнул Хэтерфилд. – Какая замечательная новость. Мне не терпится навестить вас, мистер Томас, когда дядя даст вам выходной. Ты ведь будешь отпускать его иногда, сэр Джон?

– Я постараюсь, – ответил сэр Джон не так уверенно, как ожидала Стефани.

Честно говоря, ее вовсе не занимала мысль о работе с сэром Джоном.

Она была совершенно очарована взглядом восхитительно синих глаз Хэтерфилда, которым он одарил ее при последнем высказывании, и, забыв обо всем, девушка закружилась в каком-то странном водовороте, испытывая блаженство с примесью чего-то…

– Вот еще, – заявила леди Шарлотта. – Клерки должны работать не покладая рук, разве я не права, сэр Джон? Ведь вам придется потратить немало времени и труда, прежде чем молодой человек освоит все премудрости юрис-пруденции, а за это надо платить.

– По-моему, дорогая леди Шарлотта, не вам об этом судить, – сказал Хэтерфилд, даже не взглянув в ее сторону, ибо он, улыбаясь, неотрывно смотрел на застывшее от напряжения лицо Стефани. – Вы сами-то хоть пальцем шевельнули за всю свою жизнь?

Герцог Олимпия издал какой-то странный сдавленный звук, но, видимо, чтобы разрядить обстановку, решил вмешаться:

– Прошу прощения, друзья мои, но время поджимает, и если вы сейчас не тронетесь в путь, то опоздаете на поезд. Надеюсь, багаж юного мистера Томаса уже погружен в экипаж. Как ни печально, но пришло время прощаться, давайте обнимемся и пожелаем друг другу всего хорошего.

И, как всегда после добрых напутствий герцога Олимпии, все засуетились и стали собираться. Дрожащими руками Стефани взяла пальто и, с трудом переставляя ноги, заставила себя пересечь зал и выйти за порог навстречу холодному ноябрьскому дню. Элегантный загородный экипаж герцога Олимпии уже стоял, запряженный чудными жеребцами, которые нетерпеливо били копытами. Слева возвышались грозные седые утесы с острыми вершинами: о них где-то далеко внизу билось, сердито шипя и пенясь, угрюмое холодное море.

– Веселенький пейзаж, да? – сказал Хэтерфилд.

– Жуткий, – отозвалась леди Шарлотта. Она положила руку на открытую дверцу экипажа и выжидательно застыла.

Стефани, неожиданно развеселившись, – а в такие моменты (ее сестры это прекрасно знали) она была не прочь пошалить, – схватила леди Шарлотту за розовые пальчики, чтобы помочь ей забраться в экипаж.

С уст леди слетел сдавленный вздох, не похожий на тот звук, которым леди Шарлотта приветствовала приземление Стефани на ветхий ковер в гостиной Девонширского замка герцога Олимпии. Она резко отдернула руку, словно ее ужалила змея.

– Что-нибудь не так, леди Шарлотта? – с ледяным спокойствием поинтересовался лорд Хэтерфилд.

Изящно приподняв тонкую бровь, она посмотрела на него.

– Я бы предпочла, чтобы вы, Хэтерфилд, помогли мне сесть в экипаж.

Хэтерфилд с вежливой улыбкой взял ее за руку, но Стефани не так сильно потрясла его сияющая улыбка, и даже не отвращение, которое она испытала, когда его пальцы обхватили ладошку леди Шарлотты, как мгновенная перемена в лице юной леди. Стоило ей ощутить его прикосновение, как надменная холодность тут же исчезла, уступив место мягкости, нежности, затаенной радости, что очень напоминало…

Обожание!

Развернувшись к окну, маркиз Хэтерфилд постучал тростью по крыше экипажа. Он сел рядом с юным мистером Томасом против направления движения экипажа, предоставив более удобные места леди Шарлотте и ее величественному опекуну.

Мистер Томас. Мистер Стефан Томас. Хэтерфилд посмотрел на ноги юноши, обтянутые серой шерстью. Надо сказать, ноги эти показались ему довольно тонкими, особенно по сравнению с его собственными ногами: у него мышцы были развитыми и сильными, особенно мышцы бедер, которые приобрели рельефную бугристость за те десять лет, что он провел верхом, взбивая ракушечник на реках и озерах Англии и пытаясь выветрить терзавшие его воспоминания.

Любопытно, почему ноги мистера Томаса, по сравнению с его собственными, казались такими стройными?

Возможно, в этом нет ничего странного. Но Хэтерфилду было достаточно одного взгляда на столь знаменитого своей непроницаемостью сэра Джона и на известную острым умом леди Шарлотту, чтобы понять: они изо всех сил пытаются скрыть то, о чем ему знать не положено.

На самом деле все слишком очевидно.

Такие стройные ноги могли принадлежать только мисс, но никак не мистеру.

Секрет крылся в том, что мистер Томас – девушка порывистая, умная, веселая, грациозная и полная жизни. Достаточно вспомнить, как легко она вскочила на ноги после своего унизительного падения и как остроумно обыграла это чуть позже в разговоре. Это была девушка на все сто процентов.

Маркиз Хэтерфилд натянул перчатки, откинулся на мягкую спинку сиденья и, улыбнувшись, стал смотреть в окно.

Глава 1

Центральный уголовный суд Олд-Бейли, Лондон

Июль 1890 года

В середине безумно жаркого дня, перед самым перерывом, обвинитель вызвал сэра Джона Уортингтона для дачи свидетельских показаний.

Стефани посмотрела на своего работодателя. Только сегодня утром она виделась с ним за завтраком, но, казалось, с тех пор он постарел лет на десять. В лице ни кровинки, и на коже проступили капельки пота, что было неудивительно в тяжелой, пропитанной смрадными испарениями атмосфере зала суда. Даже его великолепные пышные бакенбарды, не выдержав напряжения, уныло повисли. Стефани взяла перо и решительно занесла его над листом бумаги, который лежал перед ней, будто это могло помочь сэру Джону воспрянуть духом.

– Сэр Джон, – обратился к нему обвинитель – в невыносимой духоте его голос звучал резко и даже агрессивно, – как вы можете охарактеризовать ваши отношения с обвиняемым?

Сэр Джон откашлялся и выпрямился, чудесным образом став выше на пару дюймов. Когда он заговорил, его голос звучал громко и уверенно, как у человека, который привык выступать в судах.

– Он является другом семьи, близким другом.

– Вероятно, вы считаете его своим вторым сыном?

– У меня нет других сыновей.

Обвинитель улыбнулся.

– И, надо полагать, маркиз Хэтерфилд проводил немало времени у вас в доме.

– Да.

От переживаний за своего патрона у Стефани все похолодело внутри, но после первых же слов словно гора свалилась с ее плеч. Несомненно, сэр Джон знал, как нужно отвечать на вопросы в суде. Просто, кратко и без лишних деталей. Так, чтобы обвинителю не к чему было придраться.

Разве не этому ее обучали в адвокатской конторе сэра Джона?

– Значит ли это, что вы испытываете к юноше отеческие чувства?

– Естественно, я к нему очень привязан.

Обвинитель обернулся и посмотрел на герцога Сотема, который сидел во втором ряду, – седой, неулыбчивый, со своей неизменной тростью. Обвинитель, надев на лицо маску смущения, вытянул руку ладонью вверх в направлении герцога.

– Но у нашего обвиняемого есть отец, не так ли?

– Это так.

– И тем не менее лорд Хэтерфилд ежедневно завтракал в вашем доме, а не со своим родным отцом и мачехой, насколько я понял.

– Да, мы часто завтракали вместе.

– Из этого я делаю заключение, что вы способны объективно оценить душевное состояние лорда Хэтерфилда и можете рассказать суду о его отношениях с родителями, – обвинитель сделал на последнем слове особый упор.

– Мы не обсуждали с лордом Хэтерфилдом его отношения с семьей.

– А не сложилось ли у вас впечатление, что отношения эти не очень теплые?

– Напротив, у меня сложилось впечатление, что лорд Хэтерфилд послушный сын.

– Однако не любящий и заботливый сын, не так ли?

– Я ничего не могу сказать по этому поводу.

Обвинитель едва заметно прищурил глаза, осознав, что ему больше ничего не удастся вытянуть из свидетеля.

– Но, исходя из имеющихся фактов, подтверждающих, что лорд Хэтерфилд вел независимый образ жизни, каждое утро завтракал в доме сэра Джона Уортингтона и почти не общался со своими родителями, можно охарактеризовать его отношения с семьей как не слишком теплые, скорее прохладные. Не следует ли отсюда, что он не был – как вы утверждаете – послушным сыном, а скорее не проявлявшим к своим родителям должного внимания и заботы?

Мистер Ферчеч, сидевший рядом со Стефани, вскочил на ноги.

– Протестую! При всем уважении к моему ученому коллеге, его философические рассуждения не имеют отношения к делу.

– Возражение принимается, – сказал судья. – Продолжайте, мистер Дакуэрт, и прошу вас придерживаться конкретных фактов.

– Прошу прощения, – сказал мистер Дакуэрт и провел рукой по лбу. – Я сам отец, поэтому воспринимаю подобные вещи близко к сердцу. Сэр Джон, я перефразирую вопрос, чтобы доставить удовольствие моему ученому коллеге. Как вы считаете, где маркиз Хэтерфилд проводил большую часть времени – в вашем доме или в доме герцога и герцогини Сотем, мир ее праху?

Даже не взглянув в сторону герцога или Хэтерфилда, сэр Джон посмотрел прямо в глаза мистеру Дакуэрту; усталость, вызванная удушающей жарой июльского дня, мгновенно исчезла с его лица, уступив место суровой маске.

– В моем доме, – коротко ответил он.

Пальцы Стефани, сжимавшие перо, стали мокрыми от пота. Она посмотрела на бокс, где стоял Хэтерфилд. Он, как всегда, держался спокойно, опираясь руками на перила, лишь легкая улыбка играла на губах. Словно речь шла не о его отце и мачехе, а о каких-то незнакомцах, имена которых тут же улетучились из его памяти.

С довольной улыбкой мистер Дакуэрт обратился к присяжным:

– Благодарю вас, сэр Джон. Надеюсь, суд удовлетворен ответом на вопрос о сыновних чувствах лорда Хэтерфилда.

Глава 2

Кэдоган-сквер, Лондон

Ноябрь 1889 года

Среди многочисленных достоинств, которыми обладала ее королевское высочество Стефани, самая младшая принцесса Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф, было умение выглядеть старше своих лет.

– И последнее напутствие, – строгим голосом и со строгим выражением лица сказала мисс Динглби в последний день перед отъездом из Девона. – Отныне ты вступаешь в ряды представителей адвокатской профессии и обязана быть дисциплинированной. Кто рано ложится и рано встает?

– Ну, конечно! – весело воскликнула Стефани и подняла чашку с чаем, словно произносила тост. – Что может быть проще. Кто рано ложится и рано встает, здоровье, богатство и ум наживет!

Еще вчера утром все было как обычно – чудесный поздний завтрак на столе и большая чашка приятно согревающего чая. Сегодня утром все круто изменилось. Стефани открыла глаза и поняла, что лежит на узкой кровати в маленькой, скудно обставленной комнатушке, никаких признаков завтрака и в помине не было, не говоря уже об аромате горячего чая. Лишь холодный дождь угрюмо барабанил в грязное окно. Она сделала единственно разумную вещь в этой ситуации – перевернулась на урчащий от голода живот и погрузилась в сон.

Через мгновение – во всяком случае, ей так показалось – громкий стук раздался прямо у нее в голове. Стефани приоткрыла один глаз.

Слегка смутившись, она поняла, что звук идет от двери, а не из головы. Тем паче. Кто посмел так грубо ломиться к ней!

Оказывается, она произнесла это вслух.

– Как вы смеете! – крикнула она. – В этом нет никакой необходимости!

Стук прекратился на секунду, и кто-то спросил: «Сэр?»

Боже! Ее голос. Стефани совершенно забыла о том, что ей нужно изменить тембр. Она откашлялась и понизила голос, добавив хрипотцы.

– Нет необходимости так барабанить. Я буду готов через минуту.

– Сэр! – И снова тук-тук-тук. – Сэр Джон требует, чтобы вы спустились вниз сию же секунду, через десять минут он отправляется в адвокатскую контору! – Тук-тук-тук. – Сейчас же выходите, сэр! Мне не поздоровится, если вы еще не одеты!

Стефани села на кровати и тряхнула головой. Она посмотрела на простой белый циферблат часов, которые стояли на простой белой тумбочке возле кровати – и, о ужас! – стрелки показывали семь часов сорок шесть минут. Затем ее взгляд упал на простую белую ночную сорочку, в которой она спала. Постепенно Стефани начала приходить в себя.

Медленно.

Слишком медленно.

О боже! Она все вспомнила.

Долгий, дождливый день, который она провела, трясясь в экипаже и прижимаясь к массивным, твердым, как камень, бедрам маркиза Хэтерфилда, ледяной пристальный взгляд холодной, словно фарфоровая кукла, леди Шарлотты. Сэр Джон, зарывшийся в свои бумаги. Затем поезд и снова экипаж до Кэдоган-сквер и, наконец, спартанский ужин, состоящий из хлеба, сыра и бокала мадеры в компании молчаливого сэра Джона в его готической столовой (леди Шарлотта удалилась с подносом наверх, в свою спальню). Дождь, бесконечный дождь. Приклеенные усы раздражали кожу. Скучный черный шарф нагонял еще большую тоску.

Дождь.

От этих тоскливых воспоминаний Стефани совсем приуныла. Удивительно, что она вообще смогла очнуться этим утром.

– Иду! – отозвалась Стефани без особого энтузиазма.

Тук-тук-тук.

– Прошу вас, сэр, выходите! Иначе не сносить мне головы!

Стефани спустила ноги с кровати и собралась с духом.

– Передайте сэру Джону, – четко произнесла она низким голосом, – что я спущусь вниз через три минуты одетый и выбритый.

Стук прекратился.

– Хорошо, сэр, – вслед за этим послышались удаляющиеся шаги, и наступила блаженная тишина.

Итак, со стуком покончено. Теперь надо быстро привести себя в порядок.

Что касается бритья, то здесь все просто, ибо у нее нет бакенбард, которые требовали ежедневного ухода. Оставалось только прилепить темные усики. (Вчера Стефани находила все это забавным и даже эффектным, но сегодня она всей душой ненавидела противные усы за то, что кожа от клея жутко чесалась.) Стефани нащупала свои черные брюки и быстро натянула их, затем облачилась в строгую блузу, застегнувшись на все пуговицы. Надев строгий жилет, она быстро и ловко завязала шарф, плеснула на лицо ледяной воды и пригладила густые каштановые волосы, смазав их маслом. Зубная щетка, зубной порошок. Несколько капель клея и усы. Туфли. Черт бы подрал эти пряжки.

Времени на все у нее ушло в два раза больше, поэтому она буквально скатилась вниз по лестнице и застыла, столкнувшись с лакеем, который держал в руках поднос.

– Сэр?

– Мы будем завтракать? – едва переводя дыхание, спросила она.

– Если вы пройдете со мной, сэр.

Лакей с достоинством, не спеша двинулся вперед, Стефани засеменила следом за ним. По залу плыл чудный аромат, от которого у нее закружилась голова, – запах мяса, жареных тостов с коричневой корочкой, специй и сливок. А еще аромат свежезаваренного чая и еще множество других манящих флюидов. Стефани обожала завтракать. Особенно в воскресенье, когда мисс Динглби давала небольшую поблажку и разрешала позже приступить к занятиям, она просиживала за столом по часу, набивая желудок, отправляя в рот большие куски, сдобренные жирным соусом. И все это запивала чаем, не ограничиваясь одной чашкой. А под конец по настоянию гувернантки нужно было обязательно съесть немалую дольку грейпфрута.

После такого завтрака ее желудок издавал протяжные, неприличные звуки, громко возвещая о насыщении.

Лакей свернул налево, и Стефани проследовала за ним в элегантную утреннюю столовую, одна стена которой состояла из стеклянных дверей, отчего комната была залита светом, насколько позволяла погода и окружающие дома. Но сейчас Стефани мало интересовали пасмурное утро за окном и вид, открывавшийся на сад сэра Джона. Глаза девушки были прикованы к огромному подносу по правую руку от нее, уставленному едой и, судя по запахам, сулящему приятные ощущения. Стефани подалась вперед и первым делом схватила тарелку.

Сзади раздался громкий голос сэра Джона:

– Доброе утро, мистер Томас. Наконец-то, – последние слова резанули слух.

– Доброе утро, сэр Джон. Немного пасмурно, не находите?

– Мой милый юноша, – сказал сэр Джон тоном, который явно не соответствовал истинному значению слова «милый», – что это вы делаете?

– Собираюсь позавтракать, конечно, – заявила Стефани, положив яйцо в пашотницу, и склонилась над столом, выбирая между колбаской и почками. – Завтрак – самый важный прием пищи в течение дня, как утверждает этот американец… правда, я забыл его имя. Он как-то связан с электричеством.

– Безусловно, – сухо, слишком сухо сказал сэр Джон. – Но, к сожалению, вам придется обойтись без – завтрака.

– Пропустить завтрак? Но почему?

– Потому что ровно через четыре минуты мы выходим из дома и отправляемся в контору, мистер Томас.

Послышался негромкий смех.

С тарелкой в руках, открыв рот и намереваясь возразить, Стефани оторвала взгляд от подноса и вдруг осознала, что в комнате есть кто-то еще. Во главе стола сидел седовласый сэр Джон с багровым лицом. По правую руку от него расположилась леди Шарлотта, изящная, словно пастушка со средневековой пастели.

И, конечно, маркиз Хэтерфилд.

Он сидел по левую руку от сэра Джона, повернувшись спиной к столу. На нем был светло-серый костюм из тонкой шерсти, который плотно облегал его широкие плечи. Он повернул голову и посмотрел на нее. От смущения взгляд Стефани скользнул по гладко выбритой коже шеи и щек, но остановился, так и не добравшись до насмешливых голубых глаз. Он был таким восхитительно свежим, что его хотелось съесть, попробовать на вкус каждый дюйм этого идеально сложенного мускулистого тела, правда, в горле у него что-то булькало, словно он пытался справиться с чем-то, что стремилось вырваться наружу.

И это что-то весьма напоминало приступ смеха, который он сдерживал изо всех сил.

– Прошу прощения, ваша светлость, – сказала Стефани, – вы что-то хотели сказать?

Он слегка коснулся пальцами губ.

– Бенджамин Франклин.

– Бенджамин Франклин?

– Американец, о котором вы говорили. С электриче-ством.

– Ну да, конечно. Спасибо, – сказала Стефани и, опустившись на стул, жестом подозвала лакея, чтобы он налил ей чаю. – Обещаю, сэр Джон, это займет не более десяти минут. Спасибо, любезный, – последние слова были обращены к лакею, который с мрачной величавостью поставил перед ней чайник. Она наполнила до краев большую чашку и с удовольствием вдохнула аромат. – Вы не могли бы подать горячие тосты? Эти уже остыли.

И снова сдавленный смех.

Склонившись над чашкой, Стефани подняла глаза и посмотрела на леди Шарлотту. Вчера ей пришлось целый день терпеть вызывающее хихиканье этой леди, ее высокомерные усмешки и тому подобное. Но всякому терпению приходит конец.

– Что вас так забавляет, леди Шарлотта? Или, может быть, вы со вчерашнего дня не можете успокоиться?

Его светлость рядом с ней едва заметно повел плечами.

– Ничего подобного, – сказала леди Шарлотта. – Просто меня привлекло выражение лица сэра Джона.

Стефани повернулась и удивленно посмотрела на сэра Джона. Неяркого света электрического светильника на стене вполне хватило, чтобы разглядеть его лицо во всех деталях: багровая кожа, широко открытые глаза, гневно сведенные у переносицы брови, сжатые челюсти.

Глоток горячего чая, который должен был пройти по пищеводу, приятно согревая его, неожиданно попал в дыхательное горло.

– Я всегда говорил, – заметил маркиз, хлопая Стефани по спине, – чай – мерзкий напиток.

Сэр Джон встал из-за стола и бросил салфетку поверх пустой тарелки. Он достал золотые карманные часы, – в чем не было никакой необходимости, ибо на каминной полке стояли большие часы, – и посмотрел на циферблат.

– Каждое утро мой экипаж отъезжает от дверей дома ровно в восемь часов и направляется в Темпл. Запомните, мистер Томас, ровно в восемь часов. Следовательно, если вы не будете готовы в восемь, вам придется добираться до конторы самостоятельно. Мы начинаем работать в восемь тридцать, мистер Томас.

Стефани беспомощно кивала головой, в то время как Хэтерфилд похлопывал ее по унылому черному пальто. Сквозь слезы, застилавшие глаза, она смотрела вслед сэру Джону, который величественно вышел за дверь, унося с собой прощальный отблеск электрического света в седых волосах.

– Думаю, нам следовало предупредить вас о пунктуальности моего дяди, – сказала леди Шарлотта с безмятежной улыбкой.

Наконец у Стефани перестало першить в горле, и застрявший в нем чай попал куда нужно.

– Боже правый! Всего-то несколько минут. Он всегда такой непреклонный?

– Не повезло вам, молодой человек. На улице льет как из ведра, а в такую погоду нелегко найти кеб, – заметила леди Шарлотта, намазывая второй кусочек тоста тончайшим слоем масла. – Но, думаю, прогулка пойдет вам на пользу.

– Я глубоко тронут вашим участием.

– Леди Шарлотта славится своим великодушием, – заметил Хэтерфилд. Он аккуратно сложил салфетку и положил рядом с тарелкой.

– Ты уже уходишь, Джеймс? – спросила леди Шарлотта, повернувшись вполоборота.

У Стефани внутри все затрепетало от негодования, когда эти безупречные, подобные розовым лепесткам губки назвали Хэтерфилда по имени с явным намеком на существующую между ними близость. Она положила вилку на стол.

– К сожалению, я должен идти, – сказал Хэтерфилд, – и, как ни прискорбно, придется оставить несчастного доверчивого Томаса в ваших цепких, острых коготках, моя дорогая.

Последовала неловкая пауза. Стефани оторвалась от своего чая и подняла глаза.

Взгляд леди Шарлотты был устремлен на Хэтерфилда, который поднимался со стула. Ее губы приоткрылись, широко распахнутые открытые, странно блестевшие глаза с вожделением скользили по его статному телу.

Но это длилось лишь одно мгновение. В следующую секунду леди Шарлотта повернулась к Стефани. Сама доброжелательность и дружелюбие.

– Да, бедный мистер Томас. Вам понадобится зонт. Я позабочусь об этом. Наверное, придется уйти, не позавтракав? Какая жалость! И все из-за деспотичного характера сэра Джона. Он просто невыносим.

Маркиз Хэтерфилд неожиданно остановился.

– Я тут подумал и, кажется, нашел прекрасное решение нашей дилеммы.

– Неужели? – промурлыкала леди Шарлотта.

– Правда? – спросила Стефани, поставив пустую чашку на стол.

– Да, мистер Томас. Спокойно заканчивайте свой завтрак, а потом, обещаю, вы доберетесь до конторы сэра Джона в сухости и комфорте.

– Что это значит, Джеймс? Неужели вы собираетесь лично искать для него двуколку под проливным дождем? – сухо поинтересовалась леди Шарлотта.

– Нет, конечно. Просто я подвезу его в моей коляске, которая в данный момент ждет меня на улице. Мистер Томас, вы не против? – с легким поклоном обратился к Стефани Хэтерфилд.

Оправившись от удивления, Стефани посмотрела на леди Шарлотту и подмигнула. Она быстро доела тост, вытерла губы и поднялась на ноги, почти дотянувшись до кончика идеально прямого носа лорда Хэтерфилда.

– Вы очень добры, ваша светлость. Я с радостью принимаю ваше предложение.

Частые капли дождя дробно стучали в окно коляски Хэтерфилда, заполняя молчание. Он сидел в углу, скрестив руки на груди. Юный Томас уселся – или уселась, – сцепив руки на коленях. Она смотрела в окно, словно пыталась сосчитать причудливые разводы капель на стекле.

– Нервничаете? – спросил он.

– Я? – Она повернулась к нему. – Нисколько. Я просто размышлял.

– Да, конечно. – Он помолчал немного. – Не сочтете ли вы непростительной грубостью с моей стороны, если я спрошу, о чем вы думали?

Неяркий свет внутри коляски, падая на лицо девушки, смягчал черты, подчеркивая ее женственность с такой очевидностью, что у Джеймса перехватило дыхание. За завтраком она походила на щеголеватого, немного развязного юношу с задорными высокими скулами, с щеточкой тонких усиков над губой и зализанными назад волосами. Хэтерфилду стоило немалых усилий отогнать этот образ и сосредоточиться на ее реальной сущности.

Сейчас все было гораздо проще. Хэтерфилд испытывал непреодолимое желание взять ее за руку, преодолев лишь несколько дюймов пропитанного сыростью пространства, разделявшего их.

На самом деле ему хотелось гораздо большего.

Стефани некоторое время молча смотрела на него. Господи, неужели она прочитала его мысли?

– Я думал о родных, – наконец сказала она, – о своих сестрах.

– Вам пришлось расстаться с ними?

– Да.

– Понимаю. Вы, наверное, очень скучаете по ним.

«О да! Очень!» – чуть не сорвалось с ее полуоткрытых губ, но она вовремя спохватилась и взяла себя в руки.

– Пожалуй, да, немного, – сдержанно ответила Стефани и, пожав плечами, снова отвернулась к окну. – Они еще совсем дети. Не слишком подходящая компания для такого взрослого молодого человека, как я.

– И не говорите. Я вас очень хорошо понимаю. У меня тоже есть сестры. Они постоянно болтают о всякой чепухе: ленточки, шляпки, наряды, комнатные собачки. Несусветная чушь.

– Вы правы, – сдавленным голосом сказала Стефани, словно у нее першило в горле.

– В отличие от дам нас, мужчин, интересуют более серьезные вещи. Политика, например. Скажите, что вы думаете о новом законе и мерах по борьбе с подкупом и взятками? На мой взгляд, они не слишком серьезные.

– Да, вы правы. Наказание не слишком строгое. Подкуп и взяточничество – это просто… ужасные… вещи.

– Согласен. А любое послабление лишь подрывает доверие.

– Доверие?

– Да. Доверие общества к политическим институтам и службам. Их лицемерие, коварство, махинации вызывают серьезное беспокойство. Это так не по-британски, как вы считаете?

– Я… да. Совсем не по-британски.

Хэтерфилд положил руку на спинку сиденья.

– Эти лживые махинаторы заслуживают самого сурового наказания. И чем оно строже, тем лучше. У меня просто руки чешутся от желания воздать им всем по заслугам. – И чтобы усилить эффект, он рассек воздух рукой.

От неожиданности мистер Томас застыл. Стефани повернулась к Хэтерфилду и одарила его таким суровым взглядом зеленовато-голубых глаз, что буквально пригвоздила к месту.

– Вы сегодня рано встали, ваша светлость, – сухо сказала она.

– Прошу прощения?

– Я говорю о времени. Мне всегда казалось, что молодые лондонские аристократы, подобные вам, лишь к рассвету добираются до постели.

– Вот вы о чем. – Он снова вытянул руку за ее спиной. – Жаль вас разочаровывать, но все дело в моих привычках.

– Вы хотите сказать, что у вас вошло в привычку вставать в семь утра только для того, чтобы позавтракать с сэром Джоном? Или все дело в неотразимых чарах леди Шарлотты? – Ее бровь выжидательно изогнулась, словно она хотела поддразнить его.

Хэтерфилд от души рассмеялся.

– Нет-нет, не в этом дело. Как ни очаровательна наша леди, но эта привычка появилась у меня задолго до нашего знакомства. Причина в гребле.

– В гребле?

– Я занимаюсь греблей. – Он снова махнул рукой. – Каждое утро провожу на реке.

– На реке? – В ее голосе звучал неподдельный ужас. – Каждое утро?

– Ну да. Это весело, приятно и очень бодрит. Около Патни-бридж находится несколько спортивных гребных клубов, я вхожу в один из них.

– Но… Зачем вам это?

На лице бедного Томаса застыло выражение, трудно поддающееся описанию. Этакая смесь ужаса и недоумения: брови буквально уползли на лоб, рот широко раскрылся. Но тем не менее ее губы оставались соблазнительно пухлыми и мягкими. Хэтерфилду даже показалось, что он видит призывно манящий кончик розового язычка.

Кажется, она что-то спросила. О чем? И тут он – вспомнил.

– Мне нравится движение и физическая нагрузка, мистер Томас. – Двумя пальцами он снял невидимую пушинку с колена. – Это стало моей страстью. Вы даже не представляете, как полезно для души вставать на рассвете.

– Для души, – повторила она тихо, будто он затронул некую струну в ее собственной душе.

– Да, для души. Даже в дождливом, туманном Лондоне, – сказал он и кивнул, посмотрев в окно. – Только представьте, что вы рассекаете гладь воды в легкой спортивной лодке, которая слушается вас благодаря ритмичной, слаженной работе мышц. И в этот момент ничего больше не существует.

Теперь она не отводила глаз и смотрела на него прямо и открыто. И ему нравился этот серьезный взгляд и искренний интерес.

– А вам не холодно там, в лодке?

Он пожал плечами.

– Немного. Но при такой работе мышц быстро согреваешься. А затем – хороший завтрак. В доме сэра Джона его подают гораздо раньше, чем принято в моей семье. Вот я и пользуюсь гостеприимством дяди без зазрения совести.

– По-моему, он не возражает.

Коляска завернула за угол. Хэтерфилд выглянул в окно. Они въезжали на тонувшую в грязной мути Стрэнд-стрит, а это означало, что их поездка подходит к концу. Мимо проплыли размытые очертания монументального темно-серого здания фондовой биржи Сомерсет-Хаус.

– Нисколько, – согласился он. – Несмотря на грозный вид, у сэра Джона доброе сердце. Вам следует научиться уважать его правила. Вставать рано не так уж трудно, поверьте. Дисциплина творит чудеса.

Она засмеялась, и смех ее чудесно зазвенел, словно колокольчик.

– Легко быть образцом для подражания, когда у вас уже вошло в привычку просыпаться на рассвете.

– Верно, – сказал он, – но это не облегчает задачу.

– Тогда зачем так мучить себя?

Действительно, зачем? Зачем он мучает себя? Зачем каждое утро встает ни свет ни заря и подвергает свое тело болезненным, тяжелым испытаниям, которые помогают забыть обо всем на свете в сером тумане над Темзой, где никто не слышит и не видит тебя?

Лучше так, чем проводить бессонные ночи, глядя в потолок.

Хэтерфилд почувствовал на себе внимательный взгляд сидящего рядом незнакомца – хрупкого, белокожего, в наглухо застегнутом сером мужском костюме, – который впервые ехал в Темпл, чтобы посвятить себя тайнам юрис-пруденции в адвокатской конторе сэра Джона Уортингтона, королевского адвоката. Сидя рядом в одном экипаже, они снова отдалились друг от друга, надев маски и ощетинившись броней, которая надежно скрывала их тайную суть.

Как она здесь оказалась? Почему? В душе Хэтерфилда постепенно разгорался интерес к этой девушке, и, нелюбопытный по природе, он вдруг страстно захотел узнать о ней все, докопаться до ее тайны.

Но раскрывать чужие секреты – опасное занятие. Кто знает, к чему это может привести?

– Не такая уж это и пытка, – сказал он. – Нужно только отправиться спать пораньше и завести будильник. У вас ведь есть будильник в спальне, мистер Томас? У служащего он обязательно должен быть! И поставить его на четыре тридцать утра.

– Четыре тридцать!

Коляска сделала еще один поворот, подпрыгнув на кочке и как следует встряхнув своих пассажиров. Хэтерфилд инстинктивно вытянул руку, чтобы удержать девушку от падения. Ритмичное цоканье копыт замед-лилось.

– Мы на месте, – сказал он. – У вас есть зонт?

– Да, вот он. – Она вытащила зонт, и в этот момент коляска остановилась. Испытывая некоторую неловкость, девушка промолвила: – Благодарю вас, лорд Хэтерфилд. Вы очень добры. Мне кажется, вам было совсем не по пути со мной. И плата за проезд будет ощутимой.

– Не для меня. Во всяком случае, за проезд я точно платить не собираюсь. Это моя личная коляска и мой личный кучер.

– У вас двуколка?

Он пожал плечами.

– Да. По сравнению с благородным четырехколесным экипажем она легче, проворнее и гораздо практичнее. Иногда я сам сажусь на козлы. В любом случае мне не составило никакого труда вас подвезти. Я просто не мог допустить, чтобы вы опоздали в свой первый рабочий день, да еще предстали перед секретарем сэра Джона в мокрой, забрызганной грязью одежде. Никогда бы себе этого не простил.

– Перед секретарем?

Хэтерфилд открыл дверцу и слегка подтолкнул ее – локтем.

– Передайте ему мои наилучшие пожелания! – весело сказал он, стараясь подбодрить несчастного мистера Томаса, на лице которого застыло выражение глубокого смятения, когда он спрыгнул с подножки и зашагал прочь; и хотя на нем были ничем не примечательные черные брюки, под ними угадывались округлые очертания соблазнительных девичьих ягодиц.

Хэтерфилд откинулся на мягкую спинку сиденья и уставился в потолок. Открылось маленькое окошко, и показалось лицо кучера.

– Отвезти вас в апартаменты, сэр? – спросил он.

– Да, поехали.

Поднявшись в свои апартаменты в галерее доходного дома Альберта, он достал листок бумаги и набросал дружески откровенный текст телеграммы герцогу Олимпии. Как водится, были упомянуты наилучшие пожелания и «ваш покорный слуга», и так далее, и тому подобное, но хотелось бы знать, какую дьявольскую игру затеял герцог и как в этом замешан мистер Стефан Томас, чьи соблазнительные ягодицы никак не могут принадлежать мистеру?

Глава 3

Секретарь сэра Джона. Никто не потрудился предупредить Стефани о секретаре. И вот он стоял перед ней – тщедушный лысеющий человечек с темными глазами-буравчиками, который, расправив костлявые плечи, словно собираясь ринуться в бой, сверлил ее гневным взглядом. Как ни странно, его пронзительно-писклявый голос звучал угрожающе.

– Вы промокли, мистер Томас. И вы опоздали, – последние слова были сказаны с такой горечью и укором, словно ему нанесли удар в самое сердце.

Но Стефани была не из тех принцесс, которые позволяют своим подданным читать им мораль. Прежде чем ответить, она повесила шляпу на вешалку, сняла мокрое пальто и пригладила лацканы сюртука.

– На улице идет дождь, – сказала она, – к тому же являться на работу в восемь тридцать – это настоящее варварство.

Лицо секретаря исказилось и приобрело лиловый оттенок, Стефани даже почувствовала запах его праведного гнева. Хотя этот запах, скорее всего, исходил от него самого – «ароматная» смесь нафталина и масла для волос.

Выбросив вперед руку, он указал на полку, где стояли часы.

– Не изволите ли взглянуть, который теперь час, мистер Томас?

– О да, я вижу, мистер… э-э… прошу прощения. А у вас есть имя?

Из самого дальнего угла комнаты донесся тихий смех. Секретарь резко обернулся, и только сейчас Стефани заметила, что адвокатская контора представляет собой помещение внушительных размеров с бесконечными полками, уставленными томами правовых текстов в великолепных тисненых переплетах. В самом центре комнаты располагались два ряда очень старых деревянных столов, за которыми сидели четыре молодых человека в таких же скучных черных костюмах, как и у нее, с такими же каштановыми усиками над верхней губой, которые придавали им чрезвычайно деловой вид. Четыре одинаковых пера слаженно порхали над одинаковыми столами, словно подчиняясь невидимому дирижеру. Стефани с ужасом взирала на эту картину.

Вновь раздавшийся тихий смех немного скрасил удручающее впечатление.

Багровый от злости секретарь снова обратился к Стефани:

– Меня зовут мистер Тернер, а вам не мешало бы…

– Тернер. Прекрасно, – перебила его Стефани и, бросив пренебрежительный взгляд на скромные черно-белые часы, уныло тикавшие на полке, достала свои, очень дорогие, золотые карманные часы, подарок ее мачехи на восемнадцатилетие. Несмотря на четкие указания, она и не по-ду-мала оставить их в Девоне. – Сейчас только восемь часов тридцать шесть минут, Тернер, и…

– Мистер Тернер.

Стефани снисходительно улыбнулась.

– Мистер Тернер, сейчас восемь часов тридцать шесть минут, и если для вас и сэра Джона эти шесть минут имеют такое значение, я отработаю их в конце дня. Итак, где мой кабинет, мистер Тернер?

– Ваш кабинет! – взвизгнул мистер Тернер, побагровев так сильно, будто вся кровь, циркулирующая в его костлявом теле, прилила к лицу. Казалось, надежные старые капилляры вот-вот лопнут от напряжения. – Ваше место за столом, Томас. И…

– Мистер Томас.

И вновь тихий смех нарушил дружный скрип одинаковых перьев по бумаге.

Мистер Тернер прищурил черные глазки-бусинки. Еще немного – и они совсем закроются.

– Вот ваше рабочее место, мистер Томас, за этим столом, – длинным костлявым пальцем мистер Тернер указал на страшную деревянную развалину в дальнем конце комнаты, то бишь последний стол в правом ряду.

Стефани довольно долго рассматривала его, затем снова обернулась к мистеру Тернеру.

– Это мне не подходит, не говоря уже об ограничении личного пространства. Я требую, чтобы мне предоставили отдельный кабинет.

– Вам… отдельный… кабинет?

– Да, именно, – сказала Стефани и резким движением сдернула перчатки. – Не обязательно просторный и изысканный. Подойдет и небольшая комната, но там должно быть достаточно полок и крепкий стол. – Она с презрением взглянула на жалкий предмет мебели, который и столом-то трудно было назвать, к тому же косившийся влево на целый дюйм. – И камин, конечно. Я не переношу холод.

– Понятно. Ну как же без камина.

Стефани начала загибать пальцы, озвучивая свой – список.

– Обязательно с окном, чтобы работать при дневном свете, насколько позволяет погода в этом Богом забытом туманном городе. Да, и еще ковер. Чтобы ногам было уютно.

– Ковер! – Мистер Тернер шлепнул себя по лбу. – Конечно! Как же я мог упустить из виду такой важный предмет обстановки для вашего королевского высочества! Наверное, я должен позаботиться о прислуге, чтобы носить вам сдобные булочки и начищать до блеска корону?

Послышался странный писк, словно кто-то изо всех сил пытался удержаться от смеха.

Стефани открыла рот, собираясь поблагодарить мистера Тернера за его сообразительность и уточнить, что сделать это надо в кратчайшие сроки и стоит найти профессионального ювелира, особенно для чистки короны, так как обычные слуги не умеют обращаться с драгоценными камнями.

Но она вовремя одумалась.

– Нанимать слугу вовсе не обязательно, мистер Тернер, – сказала она. – Меня удивляет ваша расточительность. Но я не собираюсь докладывать о ней сэру Джону. Я никогда не опущусь до сплетен, однако запомню это, – сказала она и постучала себя пальцем по лбу.

– Какая наглость! – воскликнул мистер Тернер.

– Да, наверное. Но вам не стоит беспокоиться, любезный. Думаю, со временем мы привыкнем друг к другу и оценим наши достоинства. Ну, станем друзьями и все такое. Как вы думаете…

От грозного окрика увесистые тома подпрыгнули на полках. Мгновенно оборвался скрип перьев. Стефани обернулась.

На пороге стоял, подбоченившись, сэр Джон Уортингтон в черной мантии и парике, который чуть сбился набок. У Стефани руки чесались, чтобы его поправить.

– Что здесь творится, скажите на милость? Тернер! Что за балаган?

– Сэр, я…

– Черт возьми! Стоило мне отойти в архив, – взгляд на часы, – на семь минут, как здесь все пошло кувырком, и вы выглядите так, словно вас сейчас хватит апоплексический удар. Не вздумайте рухнуть на пол посреди моей конторы! Где ваша выдержка, Тернер? Это никуда не годится.

Получив такой убийственный разнос от своего патрона, мистер Тернер потерял дар речи – в его птичьем тощем горле что-то клокотало то ли от страха, то ли от гнева, а может, из-за других, неведомых эмоций, которые находились за гранью понимания Стефани.

– Прошу вас, сэр… Мистер Томас, сэр…

Гром и молнии.

– Что натворил мистер Томас? Говори, не трусь!

– Он… он, – захлебываясь, прохрипел несчастный секретарь.

И тут Стефани осенило. В конце концов, она была принцессой и много раз наблюдала, как подданные тряслись от страха, словно желе, перед лицом разгневанной королевской особы. В ее душе возникло естественное, если не сказать, смелое желание. Сердце дрогнуло. Она считала, что в данном случае сильный должен защитить слабого.

– Дело в том, сэр Джон, – вмешалась Стефани, смиренно опуская глаза, – что я вел себя слишком вызывающе.

– Вызывающе!

– Да, сэр. Непростительная дерзость с моей стороны. Боюсь, это недостаток моего воспитания.

– Это правда? Я вас спрашиваю, мистер Тернер!

Мистер Тернер беззвучно зашлепал губами, затем глазами, полными отчаяния, посмотрел на Стефани. Наконец, совладав с собой, он расправил костлявые плечи, заложил руки назад, сцепив их за спиной, и гордо вздернул подбородок.

– Вызывающе, сэр? Слишком мягко сказано. Это была не просто дерзость, мистер Томас вел себя высокомерно и в высшей степени непочтительно по отношению к своим патронам. Этот… этот молодой человек, – сказал он таким тоном, словно обвинял его в прелюбодействе, – этот молодой человек имел наглость требовать для себя отдельный кабинет, сэр. Кабинет! С… с окном!

– И с ковром, – скромно добавила Стефани, – чтобы ногам было удобно.

Законопослушные губы сэра Джона искривились и сурово застыли, образовав жесткую прямую линию.

– Я потрясен до глубины души! Это возмутительно, мистер Томас! Прошу запомнить: здесь только я и мой коллега адвокат мистер Норем имеем право пользоваться отдельными кабинетами. Клерки и секретари работают в одной комнате, чтобы поддерживать атмосферу объективной коллегиальности, без чего невозможен процесс обучения и рождения новых идей, – закончив, сэр Джон взмахнул сухощавой рукой, пытаясь изобразить объективную коллегиальность, отчего атмосфера обучения и новых идей ощутимо завибрировала.

– Да, конечно. Я понял, – сказала Стефани. – В высшей степени похвально, сэр. Отныне я буду помнить об этом непрестанно.

– И позвольте заметить, мистер Томас, что вы очень неудачно начали свою карьеру в юридической сфере. Еще нет и девяти часов, а вы уже проявили себя с наихудшей стороны: опоздали, – лицо сэра Джона исказила гримаса отвращения, – и вели себя крайне вызывающе. Это надо пресекать на корню, мистер Томас. На корню.

В дальнем конце комнаты послышался чей-то кашель. Звук мягким эхом взлетел под потолок, украшенный лепниной.

– Да, сэр.

– Впредь попрошу держать свои дерзкие замечания при себе в стенах этой конторы. И являйтесь на работу вовремя, как положено.

– Вовремя! – проскрипел мистер Тернер и поднял вверх палец.

– И посему, мистер Томас, поручаю вам составить краткий судебный отчет по делу, которое мы взяли в производство в пятницу. Это очень необычное дело. Мистер Тернер введет вас в курс дела и подскажет, какими источниками следует воспользоваться. Я надеюсь увидеть отчет на своем столе завтра утром к моему приходу. Это понятно?

– Завтра утром, ровно в восемь тридцать! – взвизгнул мистер Тернер. – И ни минутой позже!

– Да, сэр! – ответила Стефани.

– Мистер Тернер, мой портфель, – сказал сэр Джон.

Мистер Тернер сорвался с места и быстро засеменил к кабинету, словно костлявый черный жук, оставив Стефани и сэра Джона в просторной комнате, увешанной бесконечными рядами полок с томами по юриспруденции, с поцарапанными и потертыми столами, за которыми сидели одинаковые клерки, и монотонно тикающими, унылыми черными часами с белым циферблатом. Слегка покрасневшие в уголках глаза сэра Джона смотрели серьезно и строго.

– Мистер Томас, – заговорил он с недобрыми нотками в голосе, – вы, молодой человек, как мне кажется, незнакомы с дисциплиной. Но юриспруденция требует точности и ответственности, поэтому вам придется изменить свои привычки, ибо законодательная система Великобритании, смею вас уверить, не станет подстраиваться под вас.

– Я понимаю, сэр.

– Однако мне импонирует ваша смелость. – Он обернулся, зашуршав длинной черной мантией, когда на пороге кабинета показался мистер Тернер с большим кожаным портфелем в руках, который он бережно прижимал к груди, словно священную чашу. – Благодарю, мистер Тернер, – сказал сэр Джон и направился к выходу.

– Сэр Джон, подождите!

Он резко обернулся, удивленно приподняв брови.

Стефани подошла и коснулась его руки.

– Ваш парик. Боюсь, он немного съехал набок.

Стефани почувствовала, что у нее за спиной все затаили дыхание.

Она поправила парик и отступила назад, окинув критическим взглядом опешившего адвоката.

– Так гораздо лучше.

У сэра Джона дрожали губы. Кончик носа стал пурпурным.

– Ваш отчет должен лежать у меня на столе в половине девятого, и ни минутой позже, мистер Томас, иначе этот день в моей конторе станет для вас последним. И пусть Олимпия сам разбирается.

Он вышел из комнаты, с размаху ударив портфелем по деревянной притолоке.

К восьми часам вечера Стефани чувствовала себя так, словно ей в спину вогнали ржавый железный прут.

Отчет. На словах все казалось таким простым. А на деле? Насколько сложно подготовить отчет?

Оказалось, подготовить отчет очень нелегко. Для этого Стефани пришлось копаться в юридических документах, сложенных стопками у нее на столе и на полу под ногами, и, помимо всего прочего, разбираться в сухом языке закона. Ей пришлось сопоставлять факты и описывать каждый прецедент, выискивая совпадения и соответствия, имевшие отношение к рассматриваемому делу. Попробуйте написать тридцать или сорок страниц отчета, если вы не имеете ни малейшего представления о британском законодательстве и вообще не имеете понятия о законе. И, слава богу, она еще помнила латынь, хотя благодарить следовало мисс Динглби за ее упорство и настойчивость, а не Бога, который в данном случае был совершенно ни при чем.

Стефани посмотрела на часы, на этого черного тирана с белым циферблатом: он неумолимо отсчитывал секунды на своей полке. Девушка позволила себе потянуться, запрокинув руки за голову. Господи, как же хорошо! Затекшие позвонки благодарно пощелкивали, словно костяшки домино. Но льняная ткань, которая утягивала ее грудь, не давая дышать, грозила сползти в любую минуту. Стефани полагала, что в мужской одежде она будет чувствовать себя гораздо свободнее – ибо ненавидела все эти нижние юбки и корсеты, – но здесь были свои неудобства. И в некоторых местах мужской костюм так же стеснял движения. Господи! Она отдала бы все на свете, чтобы избавиться от этой упряжи и освободить свою несчастную расплющенную грудь ради одного нормального вздоха. Хоть на мгновение снова почувствовать себя женщиной и ощутить свободу своего тела.

Стефани задумчиво посмотрела в окно. Уже давно стемнело, и все клерки разошлись по домам к своим вкусным ужинам и уютным постелям. Она была совершенно одна.

Почему бы нет?

Стефани покрутила ручку в руках, положила ее на стол и сбросила сюртук. Она расстегнула жилетку грязно-коричневого цвета и высвободила блузу из жутких черных брюк, запустила под нее руки и, с удовольствием ощущая свою нежную девичью кожу, добралась до края полотна, утягивающего грудь, и…

Неожиданно дверь распахнулась.

– Приветствую вас, Томас! – раздался веселый голос маркиза Хэтерфилда. – Я принес вам ужин, что скажете?

Стефани отвернулась к полкам и принялась торопливо запихивать длинную блузу обратно в брюки.

– Ужин!

– Ну да, ужин! Сэр Джон рассказал мне о кое-каких ваших, э-э, затруднениях, и я решил – пропади все пропадом, но так не годится… Простите, надеюсь, я не поставил вас в неловкое положение?

– Нисколько. Просто я… вот… – пролепетала Стефани, торопливо застегивая жилет.

– Хотели расслабиться немного, да? В этом нет ничего постыдного, старина. Просто иногда мы испытываем чувство вины по пустякам, так бывает. – Что-то с грохотом стукнуло по тяжелой деревянной столешнице.

Стефани наконец справилась с пуговицами, и в ту же секунду к ней вернулось чувство собственного достоинства. Она обернулась. Перед ней, вне всяких сомнений, стоял сам великолепный маркиз Хэтерфилд, словно чистокровный жеребец на ярмарочной площади – волосы блестят, глаза сияют, безупречно скроенный костюм любовно облегает треугольный торс. Стефани устремила взгляд между его прямых, как стрелы, бровей, чтобы избежать завораживающего взгляда смеющихся голубых глаз.

– Совершенно не понимаю, что вы имеете в виду. Это бордо?

– Причем самое лучшее. Это «Мутон-Ротшильд» шестьдесят второго года, надеюсь, вам понравится.

– Однако…

– Я подумал, что есть повод кое-что отметить. Первый день на доходной должности. – Хэтерфилд поставил бутылку, снял сюртук и, взмахнув им, словно матадор мулетой, аккуратно повесил на спинку ближайшего стула. Он порылся в плетеной корзине, извлек оттуда штопор и приступил к делу. – Мрачноватое местечко эта адвокатская контора сэра Джона. У меня мурашки бегут по телу при одной только мысли, что вам придется провести здесь ночь, работая до изнеможения, да еще в полном одиночестве.

Стефани упорно смотрела на бутылку, пытаясь удержаться от созерцания его прекрасных мышц, которые играли под белой блузой, когда он вкручивал штопор в пробку. Она все еще никак не могла поверить своим глазам. Хэтерфилд. Здесь, рядом с ней. Среди книг и старых поцарапанных столов. Он стоял всего в нескольких футах и, казалось, впитывал скудное освещение и унылую атмосферу комнаты, взамен излучая сияющий поток надежды. Аполлон, вернувшийся к жизни.

– Я прекрасно справляюсь.

– Ну да, конечно. И всю ночь напролет вы собирались работать на голодный желудок? – Раздался небольшой хлопок, и пробка легко выскочила из горлышка.

– Я… я не думал об этом. – Что полностью соответствовало действительности. Мысль об ужине не приходила ей в голову, ибо Стефани привыкла к тому, что еда просто появлялась на столе к определенному часу. Ее приносили слуги, и всегда все было приготовлено безупречно, доведено до высшей степени совершенства – дымящаяся, вкусная, ароматная еда с соответствующим гарниром.

Но кому придет в голову заботиться о неприметном, одиноком клерке, затерявшемся среди других таких же клерков в одной из адвокатских контор Темпла?

– Вот видите! Не подумали. – Он постучал пальцем по виску и наполнил вином два бокала. От созерцания прекрасного напитка, льющегося тягучей шелковистой струйкой, у Стефани потекли слюнки.

– Я очень благодарен вам за заботу. Мне неловко, что ради меня вам пришлось ехать через весь город.

– Ничего лучшего мне в голову не пришло. – Он поднял свой бокал. – Твое здоровье, приятель.

– За здоровье. – Они чокнулись, и она пригубила вино. Божественный напиток. Чудесный букет, изысканный, богатый, подлинный нектар, доставленный сюда столь необычным образом среди ночи. Она подняла глаза, которые невольно прикрыла, смакуя вино, и увидела, что маркиз внимательно разглядывает ее. – Сэр? – сказала она, но, о боже, это был не голос, а какой-то визг! Стефани никогда в жизни не визжала, даже тогда, среди ночи застав майора Хунхофа Бейдена в тот момент, когда он обменивал своего трофейного быка на норовистого белого козла с дурным характером.

Но взгляд голубых глаз Хэтерфилда был таким живительным! Божественно прекрасным! Казалось, к этому взгляду можно прикоснуться. И раствориться в нем без остатка, если забыть об осторожности.

В растревоженном мозгу Стефани возник закономерный вопрос. Почему, скажите на милость, знатный, богоподобный маркиз Хэтерфилд вдруг решил позаботиться о неприметном мистере Стефане Томасе и устроить для него пикник в Темпле?

– Наверное, вы задаетесь вопросом, почему я вдруг решил побеспокоиться о вас и лично приехал сюда, – словно прочитав ее мысли, сказал Хэтерфилд. – Немного сыра?

– Да, спасибо.

Хэтерфилд взмахнул ножом с изящной ручкой из слоновой кости, отрезал кусочек сыра и положил его на мягкую белую булочку.

– Должен признаться, мистер Томас, вы вызываете у меня любопытство.

– Любопытство? Я? – удивилась Стефани и, принимая у него из рук булочку с сыром, изобразила на лице святую невинность. У нее это прекрасно получалось, а может быть, ей просто так казалось. Но Бог свидетель, за плечами у нее были годы тренировки. Когда эрцгерцог Шлиссен-Плайссен с гневными криками скатился вниз по лестнице, оповещая всех собравшихся к завтраку, что кто-то заменил его одеяло маломеркой и что он из-за этого не выспался, выбор у юной озорной принцессы был невелик – либо сочувствовать бедняге с невинным видом, либо провести неделю, удерживая на голове тяжеленную Библию Гутенберга.

– Да, мистер Томас. Вы вызываете любопытство. Начнем с того, что вы совершенно не похожи на обычного судебного клерка. – С бокалом вина в одной руке и с булочкой, накрытой сыром, в другой, Хэтерфилд с неповторимой мужской грацией уселся на стул, который стоял позади него. Сияющая золотистая прядь волос соблазнительной волной спустилась на лоб, превратив молодого Аполлона в веселого Диониса.

Гм-м-м. Стефани обожала Диониса.

Она тоже плюхнулась на стул, желая уравнять себя в правах, и для пущей важности положила ногу на стол.

– На мой взгляд, если позволите, ваша светлость, вы тоже весьма странный маркиз. Эта ваша гребля. Без предупреждения привозите ужин для неприметных клерков. Наде-юсь, вы не состоите в клубе, члены которого напиваются до беспамятства и проигрывают состояния в карты? А нет ли у вас любовницы с парочкой незаконнорожденных детей? – Большой глоток вина. – Объяснитесь, прошу вас.

– Сначала вы, – сказал Хэтерфилд и смущенно закашлялся.

Стефани отвела в сторону руку с бокалом.

– Мне не в чем признаваться. Я весь перед вами. Скромный юноша, который стремится сделать карьеру на юридическом поприще.

– Неужели?

– Именно так.

Хэтерфилд откусил кусок булочки с сыром и начал не спеша жевать. Его теплый взгляд задержался на ее макушке, затем медленно, дюйм за дюймом, заскользил вниз, обволакивая каждую пуговку на ее жилетке, застежку на брюках, пока не остановился на носке ее ботинка, торчащего над столом. Он с трудом подавил желание.

– Похоже, удача на вашей стороне, вы ведь всегда можете рассчитывать на поддержку герцога Олимпии в достижении профессиональных высот.

По телу Стефани пробежала дрожь, казалось, даже одежда покрылась мурашками. Только бы он не заметил, как сильно бьется ее сердце под обтягивающей грудь жилеткой. Она собрала всю свою волю в кулак, чтобы казаться спокойной под его неторопливым, испытующим взглядом. Кажется, он задал ей вопрос. О чем?

– Вы сказали «Олимпии»? – пролепетала она.

– Да. Большая удача – заручиться поддержкой такого влиятельного человека.

– Он мой родственник. По материнской линии.

– Понятно. Ешьте свой ужин, Томас. Вам потребуется много сил.

Стефани никогда не была послушной девочкой, но, неожиданно для себя, энергично вонзила зубки в булочку с сыром.

– А вы, сэр? – спросила она с набитым ртом и с напускной небрежностью, придав голосу неженственные, грубоватые нотки. – Разве вы не торопитесь к своей любовнице сегодня вечером?

– У меня нет любовницы, мистер Томас.

Ей показалось или он действительно выделил слово «мистер»? Ей показалось или уголки его губ действительно насмешливо дрогнули? Стефани закинула вторую ногу на стол и скрестила обе ноги.

– Давайте выкладывайте, ваша светлость, – сказала она. – Мы ведь мужчины, не так ли? Такой прекрасный молодой человек, великолепный, здоровый экземпляр. У нас, мужчин, есть потребности, не так ли? Здесь нечего стыдиться.

– Я польщен, что вы так высоко оценили мои мужские достоинства, мистер Томас, но боюсь, придется вас разочаровать. – Он развел руками. – Нет у меня любовницы.

– Понимаю. Видимо, у вас слишком богатый выбор?

– Честно говоря, я никогда не содержал любовниц. – Хэтерфилд пожал плечами и допил вино, ни на секунду не отрывая взгляда от глаз Стефани. Он подался вперед и наполнил свой бокал.

– Вот как, – сказала Стефани и только открыла рот, чтобы спросить: «Почему?», как ее посетила ужасная догадка.

Любовницы у маркиза нет. Теплый взгляд, неустанно скользящий по брюкам Стефани. Нереальная, богоподобная красота. Отсутствие усов, гладкие щеки без намека на щетину, нежная кожа, словно у мальчика.

От неожиданной догадки у Стефани пересохло во рту, возникло странное чувство разочарования. Но и разочарованием это трудно было назвать. Просто подобная мысль ей и в голову не могла прийти… К тому же надо было постоянно думать о собственной маскировке… Но, если поразмыслить, она ведь была принцессой, и стоило ей только заявить об этом, то, возможно, не пришлось бы…

И все-таки что-то смущало. Он был таким… таким неотразимым. Развалившись на стуле, удерживая на ладони бокал, он потягивал красное вино с королевской грацией. Словно великолепный золотистый леопард, готовый в любую секунду вонзить острые когти в свою жертву. При одном только взгляде на него у Стефани внутри все обрывалось. И возникало непреодолимое желание ощутить прикосновение этих больших мозолистых рук к ее телу, почувствовать кожей его широкую грудь…

Какой стыд. Впрочем, стыдиться было нечего. Ибо этому не суждено произойти.

– Надо же, – сказала она, уткнувшись в бокал с вином. – Думаю, все дамы Лондона разочарованы и убиты горем.

– Об этом мне ничего не известно, – сказал Хэтерфилд. – Я довольно скучный человек. Встаю на рассвете, а в десять уже в постели. Холостяцкие привычки, так сказать. Парочка инвестиций приносит кое-какую прибыль. На жизнь хватает, но все это не делает меня завидным женихом.

– Я не думал, что все настолько прозаично.

– Естественно. – Хэтерфилд поставил бокал на стол и подался вперед. Сцепив пальцы, он с улыбкой посмотрел на нее. – А вот вы – другое дело… Я не могу избавиться от ощущения, что в вашей голове происходит много интересного.

– Нет-нет. Вы ошибаетесь. – Стефани сняла ноги со стола и переложила пару папок с места на место. – У меня лишь одно стремление – изучать юриспруденцию и тому подобное.

– Расскажите мне о деле, над которым вы работаете.

– Об этом деле? О нет. – Стефани почувствовала, как горячая волна прилила к щекам и они порозовели. – Не стоит. Это очень, очень, чрезвычайно скучное дело. Совсем неинтересное.

– Я уверен, что все не так плохо. – И Хэтерфилд молниеносным движением схватил со стола листок.

– Послушайте, нельзя так… клиент… это конфиденциально… – Только одному Богу известно, откуда взялись эти умные слова; наверное, хранились где-то в кладовых ее сознания. – Отдайте.

– А вы расскажите мне о деле.

– Отдайте сейчас же!

Стефани рванулась вперед. Хэтерфилд отвел руку с листком назад. Она с размаху врезалась в него грудью.

– Осторожно, – сказал он, держа листок на вытянутой руке. В его смеющихся голубых глазах плясали веселые искорки.

Под жилеткой из шелковистой тонкой шерсти его налитые, рельефные мышцы были тверды, словно мрамор. О боже, спаси ее душу! Отпрянув от Хэтерфилда, Стефани встала на ноги. С большим достоинством она вырвала листок из его рук.

– Если вам так хочется знать, – сказала она, – это иск об ущербе.

– Я так и думал. И кто же заявитель?

– Гм-м… это… муж.

– Ну, конечно, муж! Неужели он предъявил иск собственной жене? Это как-то неспортивно, не говоря уже о моральной стороне вопроса. Муж и жена – одна сатана, как-то так.

– Нет, не жене. Он предъявил иск мусорщику.

– Мусорщику!

Стефани сделала глубокий вдох, одернула жилетку и уселась на стул.

– К вашему сведению, это довольно заурядное дело. Такое случается сплошь и рядом. Муж работает по ночам, а мусорщик, его друг детства, повадился ходить к его жене на рассвете и под видом мужа исполнял его супружеские обязанности…

– Какого дьявола?

– Я же говорил, дело неинтересное.

– Наоборот. Это крайне интересно. Вы хотите сказать, что в одно прекрасное утро мусорщик вдруг решил пробраться в дом к другу детства и… и…

Стефани откашлялась.

– Судя по всему, это тянулось несколько месяцев.

Хэтерфилд откинутся на спинку стула.

– Я потрясен. Ужасно и в то же время поразительно. Неужели за все это время она не поняла, что рядом с ней чужой мужчина?

– Она сказала, что спросонья не чувствовала разницы.

– Вне всякого сомнения. А что же мусорщик? Что он говорит в свою защиту?

– В том-то и дело. По его утверждению, она все прекрасно понимала и у них был роман. Но, когда в один прекрасный день муж пришел домой раньше обычного и застал их врасплох, она обвинила во всем мусорщика.

– У него есть какие-нибудь доказательства? Любовные письма, например, или что-нибудь подобное?

– Во всяком случае, суду он их не представил.

– Очень странно. И все-таки я думаю, что он мерзавец. – Хэтерфилд встал и схватил бокал со стола. – Тайком прокрадывался к женщине в дом среди ночи, словно вор.

– А вдруг она сама его приглашала?..

– А если она просто не смогла ему отказать? Может быть, он пообещал все рассказать мужу? Или угрожал расправой? – говорил Хэтерфилд, обращаясь к толстым томам на бесконечных полках.

– У нас нет доказательств. Его слово против ее слова.

– В этом все дело, да? И от законов мало толку, не так ли?

– Муж подал иск о возмещении ущерба за распад семьи. Уже кое-что.

– И что в этом случае получает его жена? Ничего. Женщине крупно повезет, если муж поверит ей и семья сохранится, но их отношения никогда не будут прежними, не так ли? Только представьте, всем вокруг известно, что происходило в их спальне. Никто не простит бедняжке позора. Ни муж, ни друзья, ни ее родные. Она станет изгоем.

– Но если она добровольно согласилась на эти отношения…

Хэтерфилд со всей силы ударил кулаком по полке, от чего книги с грохотом подпрыгнули, а вино пролилось на ковер.

– А если нет, Томас? Что тогда?!

Стефани с удивлением смотрела на него. Выплеснув всю злость, Хэтерфилд застыл, прижавшись спиной к полкам, рукава его белой рубашки резко выделялись на фоне темных кожаных переплетов. Опустив голову, он уставился невидящим взглядом в пол, лишь легкое дыхание придавало жизни его застывшей, словно камень, спине.

– Тогда вы правы, – сказала она. – Получается, что справедливости нет. Возможно, только потом, на том – свете.

– До этого надо еще дожить, Томас.

Что она могла ответить? Стефани не была богословом. Она ходила в церковь, принимала причастие и верила в Бога – более или менее – в течение часа, который проводила в храме Божьем. Час в неделю. Она каялась и смиренно обещала исправиться, но стоило ей выйти за порог и окунуться в мирскую жизнь, как мысли о вечном прощении и Страшном суде улетучивались из ее головы. Она просто старалась быть хорошим человеком. Стефани постучала пальцами по листу бумаги, который лежал перед ней.

– Мне кажется, жизнь справедлива не ко всем. Причем независимо от общественного положения, – сказала она.

– Так не должно быть.

– Сострадание, которое вы проявляете к незавидной судьбе этой женщины, достойно похвалы. Немного найдется мужчин, способных пожалеть женщину, обвиняемую в супружеской неверности, даже если ее принудили к этому.

Хэтерфилд медленно поднял голову. Когда их взгляды встретились, он уже полностью владел собой. Даже легкая улыбка играла на губах. Он взял бокал и начал жадно пить вино. Стефани смотрела на его горло, мышцы которого двигались вверх и вниз.

– Выходит, я все-таки не совсем обычный человек. Правда, Томас?

Стефани с трудом проглотила комок в горле.

– Мне пора возвращаться к работе. Нужно еще несколько часов, чтобы закончить отчет.

– Какой он все-таки несносный, этот сэр Джон. Слишком суров со своими подчиненными. – Хэтерфилд начал складывать остатки еды обратно в корзину.

– Думаю, я это заслужил.

– Неужели?

– Я вел себя дерзко.

Хэтерфилд запрокинул голову и расхохотался.

– Меня это не удивляет. Ну, хорошо. Наслаждайтесь десертом, мистер Томас. Дайте мне знать, когда закончите свой отчет и соберетесь домой.

– Зачем?

– Неужели вы думаете, что я позволю вам добираться до Кэдоган-сквер среди ночи? Одному? – Хэтерфилд укоризненно покачал своей прекрасной головой и цокнул языком. – Я буду в кабинете сэра Джона и вздремну на его уютном диванчике. Разбудите меня, когда закончите.

– Да, но вы… но… мне неловко просить вас…

– Конечно, неловко. – Хэтерфилд накрыл корзинку крышкой, запер замочек и опустил ее на пол. – Именно поэтому я и не спрашиваю вашего согласия. У вас просто нет другого выбора. – Он взял сюртук, небрежно перебросил его через плечо и, многозначительно подмигнув ей, уверенно направился к покрытой темным лаком двери личного кабинета сэра Джона.

Глава 4

Центральный уголовный суд Олд-Бейли, Лондон

Июль 1890 года

Этим утром жара казалась невыносимой. Даже ночная прохлада не смогла освежить спертый воздух в зале суда; Стефани вспотела и чувствовала себя крайне неуютно из-за прилипшей к спине блузы. Ей страшно хотелось сорвать с себя ненавистный шарф и придушить им самодовольного мистера Дакуэрта.

Ее охватило волнение, когда в зал ввели Хэтерфилда. Он, как всегда, был спокоен, свеж и бодр, словно не замечал раскаленного от жары воздуха, хотя встал задолго до рассвета. Он попросил, чтобы ему каждое утро приносили в камеру гребной тренажер; неизвестно, как ему это удалось, но Хэтерфилд смог добиться разрешения у тюремного начальства и, оставаясь верным себе, тренировался каждое утро по часу еще до наступления рассвета, впадая в состояние глубокого экстаза, которое так хорошо знала Стефани.

Словно он был не в камере, а на реке.

Сегодня в зале суда яблоку негде было упасть, ибо для дачи свидетельских показаний пригласили самого герцога Сотема. И если сэр Джон выглядел бледным и усталым, то герцог и вовсе походил на ожившего мертвеца. Дряблая кожа свисала с выступающих скул костлявого вытянутого лица, он даже не удосужился напомадить волосы, сквозь редкие завитки которых проглядывал голый череп. Обвинитель обратился к нему с сочувственной улыбкой.

– Приношу свои извинения, ваша светлость, но я вынужден подвергнуть вас этому суровому испытанию. Несомненно, вам пришлось многое пережить за эти несколько месяцев.

Герцог посмотрел на него, но ничего не ответил.

– Должно быть, вам очень не хватает герцогини, ваша светлость. Не так ли?

– Да, это так, – ответил герцог, еле шевеля губами.

– И вашего сына обвиняют в ее убийстве. Это вдвойне тяжело.

Ни звука в ответ, лишь холодный взгляд герцога.

Мистер Дакуэрт опустил глаза, откашлялся и глубоко вздохнул. Неожиданно для себя Стефани почувствовала искреннюю симпатию и уважение к герцогу. Несмотря на тяжелую утрату, он мог одним лишь взглядом выцветших голубых глаз охладить пыл ревностного служителя закона.

– Естественно, любому человеку трудно даже представить, что родной сын способен на убийство. Но мы все собрались здесь, в зале суда, чтобы разобраться в фактах и добиться справедливости, не так ли, ваша светлость?

– Разумеется.

– Я уверен, вы, как и все мы, хотите, чтобы свершилось правосудие ради вашей жены, герцогини, которая была убита таким странным и – прошу меня извинить – жестоким способом.

– Разумеется.

– В этой связи я должен задать вам несколько вопросов относительно маркиза Хэтерфилда, вашего сына. Скажите суду, вас с сыном связывают теплые отношения?

Герцог посмотрел на Хэтерфилда, который едва заметно улыбался, затем перевел взгляд на мистера Дакуэрта.

– К сожалению, это не так.

– Я понимаю. И снова прошу простить меня, ваша светлость, но скажите, правда ли, что с вашим имением, которое унаследует лорд Хэтерфилд в случае вашей кончины, связаны некие финансовые затруднения? Это так?

Герцог выпрямился.

– Управление таким огромным имением, как мое, требует больших затрат, мистер Дакуэрт.

– Прошу вас ответить прямо на мой вопрос, ваша светлость.

Долгая пауза. Слышно лишь дыхание.

– Да. Некоторое время назад у меня были затруднения.

– Вы говорили об этом сыну?

– Да, говорил.

– Ваши беды вызвали у него сочувствие?

Герцог бросил быстрый взгляд на Хэтерфилда. Стефани сжала зубы, прислушиваясь к гулкому биению своего сердца.

– Ваша светлость! Пожалуйста, ответьте на вопрос. Маркиз Хэтерфилд выразил сочувствие к вашим проблемам? Может быть, он предложил помощь, поддержал вас морально или физически в вашем отчаянном положении?

Герцог часто заморгал, словно сдерживал слезы. Он впился руками в деревянные перила с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

Он закрыл глаза.

– Нет. Нет, мистер Дакуэрт, он не предлагал никакой помощи.

Глава 5

Вокруг него тяжело перекатывались мрачные маслянистые воды Темзы, окутанной туманом. Все внимание Хэтерфилда было сосредоточено на веслах, которые он крепко сжимал руками, и на ритмичном движении ног, толкавших лодку вперед… и вперед… и вперед…

Размеренные, сильные, интенсивные толчки. Все дело в ритме. Именно в нем кроется успех. Если найти правильный ритм для рук и ног, можно плыть без устали сколь угодно долго.

Он иногда ловил себя на этой мысли. Плыть и плыть вперед без передышки. Вниз по Темзе до устья реки, а затем выйти в Северное море.

Хэтерфилд научился чувствовать реку и прекрасно изу-чил судоходное движение на Темзе. Фонарь, закрепленный на носу лодки, освещал небольшое пространство, но по легкому волнению воды он безошибочно угадывал, что приближается другое судно. Быстрый взгляд через плечо, перехват весел, обмен приветственным «Эге-гей!», и его легкая скорлупка уносилась вперед.

Больше всего ему нравилось плавать в верхнем течении реки, ближе к Виндзору или Хенли, неподалеку от колледжа Черуэлл в Оксфорде, ведь именно там он обучался гребле. Но дело шло к декабрю, и следовало ожидать, что скоро лед скует реку у деловой части столицы, к тому же пришлось бы снимать жилье неподалеку. Лондон есть Лондон: река всегда окутана желтым туманом, и множество баржей и всякого рода суденышек постоянно снуют вверх и вниз по реке. Правда, молодежь из гребного клуба очень славная, среди них пара-тройка его школьных друзей. Все они влюблены в греблю, воду. Как приятно возбуждение от того, что лодка, словно ракета, скользит вверх по реке, и ты ожидаешь момента, когда уйдет боль в груди и мышцах, и ты станешь одним целым со своей лодкой, превратившись в совершенную, неуязвимую машину. Ты перестаешь быть человеком, освобождаясь от мыслей, суеты, пороков и грязи. Ветер, порожденный усилием твоих мышц, освобождает тебя и делает чище.

Да. Именно так.

Над головой черной птицей на фоне серого неба промелькнула тень Хэммерсмит-бридж. Хэтерфилд собрался перед последним броском, чтобы преодолеть оставшиеся, самые длинные ярды. Мышцы рук и ног гудели, сердце колотилось в груди, легкие болели от каждого вздоха, его сильные сухожилия ритмично сокращались, словно смазанные маслом. Его тело работало подобно слаженному оркестру, где каждый инструмент настроен на общую волну, волну безграничного счастья, несмотря на бессонную ночь, которую он провел, присматривая за юным Томасом. Он думал, что наутро будет усталым и разбитым, ибо практически не спал, но, как ни странно, чувствовал прилив бодрости. Это напомнило ему о далекой юности, когда мальчиком он просыпался утром накануне – Рождества в ожидании дня, полного чудес. Стоило ему спрыгнуть с постели, и мгновенно возникало ощущение, что за ним следит чей-то озорной взгляд и кто-то с улыбкой наблюдает за его переодеванием в костюм для спортивных занятий, приготовленный слугой, и затем как он выпивает свой обязательный стакан воды.

Ему вспомнился ее голос, глубокий и слегка насмешливый, когда она этим серым утром с наигранным раскаянием произнесла: «Я вел себя слишком дерзко».

Мимо проплыли темные, размытые контуры берегов, группа деревьев у Барнса, и вот он почти на месте – у ряда лодочных сараев, которые скудно освещались неярким светом масляных ламп, шедшим от небольшого причудливого окошка. Розы были ранними пташками, но он вставал раньше всех. На пристани было тихо. Через час наступит рассвет, и лодки покинут свой дом. А он отправится на Кэдоган-сквер, чтобы с удовольствием позавтракать. Томас будет сидеть рядом с ним за столом, свежий и бодрый, излучая радость и энергию, свойственную юности.

Томас.

Хэтерфилд направил лодку к берегу, постепенно сбавляя темп, и суденышко мягко заскользило к пристани. Луна скрылась за облаками, а солнце еще не встало. Патни-бридж за его спиной и лодочные сараи слева были едва различимы во мраке. Лодка мягко ткнулась в пристань. Он сложил весла и ослабил крепления для ног. Натруженные мышцы гудели, и он снова ощутил хорошо знакомое чувство удовлетворения. Интересно, как долго продлится это чувство сегодня? Он был совершенно уверен, что его хорошее настроение сохранится до завтрака. А там он снова увидится с загадочным юным Томасом. Хэтерфилд улыбнулся и спрыгнул в ледяную воду.

– Хэтерфилд, это ты?

Руки, державшие борт лодки, замерли.

– Хэтерфилд! Что ты там возишься? Заканчивай – быстрее.

Резкий, нетерпеливый голос, голос человека, который привык отдавать распоряжения и не допускал возражений.

Хэтерфилд расправил плечи.

– Одну минуту, папа.

– Мне нужно срочно поговорить с тобой, Хэтерфилд.

– Сначала я поставлю лодку на место, папа.

Невнятное ругательство и звук захлопнувшегося окошка экипажа.

Хэтерфилд снял весла и положил их на деревянный настил, затем, схватившись за борта руками, одним легким, грациозным движением поднял лодку над головой.

– Поторопись!

Хэтерфилд занес лодку в пропитанный влагой сарай и бережно опустил ее на подставку. Он вернулся на пристань и принес весла, затем достал припрятанный в сухом закутке джемпер и натянул его на себя. Вспотевшее, облаченное лишь в хлопковую блузу, тело быстро теряло тепло под действием сырого холодного воздуха.

– Ради всего святого, – сказал герцог Сотем, – не понимаю, что ты находишь в этом твоем увлечении.

Хэтерфилд подошел к экипажу и положил руки на край дверцы.

– Ты, кажется, хотел мне что-то сказать, папа?

– Залезай внутрь.

– Я не одет.

– Ничего, дома оденешься.

– Мой дом теперь в доходном доме Альберта, папа. Я снимаю квартиру там, ты прекрасно это знаешь. Доходное владение для старых холостяков.

Кулак герцога врезался в дверцу.

– Ради бога, залезай быстрее и закрой дверцу. Иначе я подхвачу простуду.

Мимо прошли двое молодых людей, направляясь к лодочной стоянке. Читтеринг и Монмут-Фаради, неразлучная пара, посмотрели на Хэтерфилда дружелюбно, с нескрываемым любопытством, словно говоря: «Помощь нужна, приятель?»

Хэтерфилд поежился.

– Придется отослать кучера.

Он обогнул лодочный сарай и сказал кучеру, что до-берется домой самостоятельно, затем вернулся к экипажу отца и забрался внутрь. Кони тронулись и зацокали ко-пытами по булыжной мостовой, направляясь к Патни-бридж.

– Черт подери, от тебя воняет, как от лошадей на конюшне, – сказал Сотем, зажимая нос платком.

– Я намеревался вымыться и переодеться. – Хэтерфилд старался сохранять спокойствие. Он сложил руки на груди.

Сотем обреченно вздохнул и приоткрыл окошко.

– Иначе я умру от этого запаха.

Хэтерфилд отвернулся и смотрел в противоположное окно, как робкий лондонский рассвет медленно разгорался над крышами домов. Они добрались до середины моста, откуда открывался вид на Темзу, темные воды которой поблескивали в наступающем рассвете и заполнялись лодками. Сырая прохлада внутри экипажа смешивалась с запахом мятного масла для волос, исходившим от Сотема, и его, Хэтерфилда, выстраданного пота.

Он снял с рукава джемпера шерстяную ниточку.

– Кажется, ты хотел сказать мне что-то очень важное?

– Да, – ответил герцог и замолчал, сомневаясь, стоит ли продолжать. И вдруг Хэтерфилд ясно ощутил неуверенность, которая скрывалась за суровым, не терпящим возражений, тоном отца. – Это имеет отношение к твоим обязательствам и долгу, Хэтерфилд. Как наследника древнего и прославленного рода, который не прерывался на протяжении восьми поколений…

– Понятно. Герцогиня снова плетет свои интриги, не так ли?

– Ты не должен в таком тоне говорить о своей матери.

– Она мне не мать, сэр. – Когда отец называл герцогиню матерью, Хэтерфилду казалось, что ему подсыпали яду.

– Она заботилась о тебе с тех пор, как тебе исполнилось десять, Хэтерфилд. Другой матери у тебя нет.

Хэтерфилд промолчал.

– Но не об этом речь. Как тебе известно, наши земельные владения больше не приносят таких доходов, как раньше, цены на аренду земли постоянно падают…

– А твои расходы продолжают расти, но ты по-прежнему отказываешься вводить какие-либо новшества в своих поместьях и не желаешь вкладывать деньги в предприятия, которые приносят хоть какую-то прибыль…

– Опять ты за свое. Вот мы с мамой отправимся на тот свет, и тебе представится прекрасная возможность разрушить имение. А пока ты должен сделать все от тебя зависящее, чтобы не уронить честь нашего рода, ибо ты являешься единственным и полноправным наследником огромного состояния.

– Папа, – устало сказал Хэтерфилд, – повторяю в последний раз. Тебе прекрасно известно, что я вложил все деньги своего фонда в Хэммерсмитский проект и едва свожу концы с концами.

– У тебя есть пятьдесят тысяч фунтов, Хэтерфилд! Проценты с приданого твоей матери, накопившиеся за двадцать лет, которые принадлежат тебе.

– Я вложил все деньги, как только вступил в наследство, и ты об этом знаешь. Проект осуществлен лишь наполовину. На этом этапе я не могу продать свою долю и не могу забрать деньги из проекта. – Прежде чем заявить это с такой уверенностью, Хэтерфилд все как следует проверил. Его отец был настоящим мастером вымогать деньги. Именно это он и делал сейчас.

Герцог фыркнул:

– Есть и другие возможности. Более простые. Надежные. И подходящие для истинного джентльмена в отличие от этого твоего отвратительного и нелепого строительства домов в Хэммерсмите.

О боже, опять!

– Папа, я не собираюсь жениться на Шарлотте Харлоу.

– Двести тысяч фунтов приданого, Хэтерфилд! – воскликнул герцог, сотрясая влажный воздух внутри экипажа.

– Да хоть двести миллионов. Я не женюсь на ней.

– Господи боже мой! Она красива, умна, очаровательна. И девушка тебя просто обожает, хотя один Бог знает почему. Думаю, из-за твоей внешности. И на ком же ты собираешься жениться, позволь тебя спросить, если не на ней?

– Это будет мой выбор, папа. Но не она.

– Но скажи, почему?

– Потому что я не люблю ее. Потому что я твердо убежден: мы будем несчастливы в браке.

– Нет, ты просто хочешь опозорить наше доброе имя, – сказал Сотем с горечью в голосе. – Ты хочешь отомстить своей семье за какие-то несуществующие прегрешения, довести до полного разорения, добиться того, что все наши дома уйдут с молотка, а земельные владения распродадут по частям…

– Чепуха. Не сомневайся, когда придет время, я найду достойную наследницу себе в жены. Или, может статься, я еще удивлю тебя, когда Хэммерсмитский проект начнет приносить прибыль и я буду иметь глупость подкидывать тебе деньжат время от времени. Надо только подождать. А пока, может быть, тебе стоит немного урезать свои расходы. А еще можно выйти за рамки привычного и наконец сосредоточиться на том, чтобы использовать наше положение и богатые возможности с большей выгодой. Вместо того чтобы придумывать далеко не оригинальные уловки и загонять в угол своего единственного сына.

Герцог взял свою трость и с силой ударил в пол экипажа. Его голос дрожал от обиды и волнения.

– В том-то все и дело, черт подери! У нашей семьи не осталось никаких возможностей! У тебя нет наследства, Хэтерфилд! Один лишь пустой титул, все имущество заложено и перезаложено. Ничего не осталось, ничего!

– Прекратите истерику, сэр. Что значит «ничего»? Вы все еще герцог Сотем.

Экипаж остановился. Должно быть, какая-нибудь повозка, груженная товаром, перегородила дорогу. Хэтерфилд выглянул из окна: все магазины на Кингс-роуд мирно дремали за закрытыми ставнями, дожидаясь девяти часов, чтобы открыть двери для утреннего наплыва покупателей.

На этот раз герцог говорил очень тихо:

– Наши обязательства по закладным постоянно превышают доходы от сдачи земли в аренду на одиннадцать тысяч фунтов ежегодно. Когда подойдет срок следующего платежа, у меня не хватит наличности, чтобы покрыть его.

– Неужели банки больше не выдают кредитов?

– Я не переживу унижения, если мне откажут в кре-дите.

– Папа, пора наконец посмотреть фактам в лицо. Доходы с сельскохозяйственных угодий резко падают, и это продолжается уже не первый год. Пожалуй, уже несколько десятилетий подряд. И если ты хочешь, чтобы твое герцогство выжило, надо продать часть земель, а вырученные деньги вложить в какое-нибудь дело. Как я поступил с деньгами мамы.

Ответом был сухой саркастический смех.

– Вложить вырученные деньги? Даже если я продам все свои земли до последнего акра, выручка не покроет закладных на имущество.

– А приданое герцогини?

– Все потрачено. Остатки ушли на покрытие свадебных расходов для ее дочерей.

Хэтерфилд не смог сдержаться и выругался.

– Поверь, Хэтерфилд, я сделал все, что в моих силах. Больше не осталось никаких возможностей.

– У тебя были эти возможности, – сказал Хэтерфилд, – но ты не смог распорядиться ими правильно, когда был шанс.

Экипаж снова тронулся. Нестройный цокот копыт по мощеной мостовой и скрип колес немного разрядили обстановку. Отдаленный крик; звонкий девичий смех проник в окно.

Сотем помолчал, затем снова заговорил:

– У меня в кармане лежит вексель на сумму сорок две тысячи фунтов, которую я одолжил в прошлую пятницу у мистера Натаниеля Райта и обязан вернуть в первый день следующего квартала или до наступления этого срока.

– Сорок две тысячи фунтов?

– Мистер Райт был настолько любезен, что округлил сумму и не стал учитывать сто шестьдесят восемь фунтов.

Хэтерфилд был так сильно потрясен этим признанием, что у него перехватило дыхание. Сорок две тысячи фунтов – большая сумма!

– Натаниель Райт. Это делец из Сити, не так ли?

– Он владелец крупной инвестиционной фирмы.

Даже не глядя на отца, Хэтерфилд мог представить, как скривились его губы, когда он упомянул инвестиционную фирму. Он вытянул ноги и задумчиво посмотрел на носки поношенных туфель.

– Это ваше долговое обязательство, сэр? Или вашей супруги?

– Это, мой мальчик, тебя не касается. Главное, что к Рождеству мы будем совершенно разорены. Нас ожидает публичный позор и выселение из родового имения, а виноват во всем только ты один, Хэтерфилд.

– Я, сэр?

– Конечно, ведь проблемы можно решить очень простым способом. Тебе нужно всего лишь заключить выгодный брачный союз; именно такой удачный брак когда-то и послужил основой нашего состояния. Боже мой, Хэтерфилд! Я же не толкаю тебя на преступление, в конце концов! Я предлагаю тебе жениться на красивой девушке, пусть родит парочку наследников, а после – живи как хочешь! Неужели это так трудно? Тебе и встречаться с ней придется только в постели да за ужином, и то не всегда.

– Какую чудную перспективу ты рисуешь! Поешь, будто соловей.

– Ты только представь, Хэтерфилд, двести тысяч фунтов! – У герцога даже дыхание перехватило от волнения. Он снова ударил тростью в пол экипажа как раз в тот момент, когда они свернули на Слоун-сквер.

– Черт подери, папа, прекрати! – Хэтерфилд обхватил голову руками и сжал виски. И как только этому человеку удается так манипулировать людьми? Он безошибочно находит самые чувствительные точки, взывая к совести и чести, пока своим давлением не доведет Хэтерфилда до исступления, рождая сомнения в том, что он считал правильным и неправильным. Его сыновний долг и его позиция как человека, гражданина – все перемешалось в замкнутом пространстве экипажа, пропитанном холодом, сыростью и отчаянием Сотема.

Хэтерфилд представил леди Шарлотту. Сможет ли он жениться на ней, если придется? Брак. Жена ждет его в спальне – леди Шарлотта на его сверкающих белизной, чистых простынях в ожидании ночного визита своего супруга. Может быть, все не так ужасно, как кажется?

На какой-то момент перед его мысленным взором возник образ юного Томаса с сияющими синими, как море, глазами. Длинные распущенные волосы, разметавшиеся по подушке, и милое лицо. От этого видения у него перехватило дыхание.

– Ты не мог бы договориться об отсрочке долга, папа, пока не закончится строительство домов? Я отдам тебе половину прибыли. Я отдам тебе все, если нужно. – Даже если отец снова заведет эту шарманку с женитьбой, будь она неладна, чувство вины уже не будет так давить на него. Заманчивая перспектива брака с леди Шарлоттой.

Трость герцога снова стукнулась об пол.

– Ты предлагаешь мне подождать до следующего лета! Толку от этого не будет!

– Это все, что я могу предложить. Вложения требуют времени и сил в отличие от азартных игр.

– Хотя бы пообещай, что ты подумаешь над моим предложением, Хэтерфилд. – Он с трудом узнавал отца: что-то в нем надломилось; его голос срывался, утратив властные нотки. – Подумай, мой мальчик. Ты мой сын, моя единственная надежда. Ради всего святого, ты мог бы спасти нас! На протяжении двух веков наши предки ни разу не запятнали своей репутации, мы – столпы британского общества, от которых зависит благосостояние тысяч людей. Неужели ты действительно хочешь все это разрушить?

Хэтерфилд ничего не сказал в ответ. Он смотрел на проплывающие мимо монументальные белые фасады зданий на Итон-сквер, едва прикрытые грустными голыми ветвями ноябрьских деревьев за чугунными оградами садов. Экипаж повернул за угол и покатился по фешенебельному району Белгравия, но Хэтерфилд по-прежнему молчал, он просто не мог говорить – гнев кипел в нем, словно вода в котле, который он безуспешно пытался накрыть тяжелой крышкой. Он так и не сказал ни слова, пока экипаж не остановился у роскошного, величавого дома герцога Сотема с двумя отдельными входами.

– Почему ты идешь у нее на поводу? – тихо спросил он. – Почему терпишь все ее выходки?

Голос герцога вновь стал резким и властным, как – прежде:

– Ты либо будешь говорить о ее светлости с уважением, либо молчать.

Дверца экипажа открылась, и герцог приподнялся, собираясь выйти.

– Ты не останешься?

– Нет. Если не возражаешь, я воспользуюсь экипажем и поеду к себе на квартиру.

– Мама расстроится.

– Передай ей от меня глубочайшие извинения и – поклон.

Дверца захлопнулась с громким стуком. Экипаж тронулся.

Хэтерфилд откинулся на спинку сиденья и смотрел на Лондон, медленно проплывающий за окном. От прекрасного, бодрого настроя не осталось и следа – недолго он радовался жизни.

Стефани нервно барабанила пальцами по кожаному портфелю, который держала на коленях.

– Как вы думаете, что могло случиться?

Сэр Джон Уортингтон оторвался от изучения кипы документов, исписанных мелким почерком. Сумеречный свет лондонского утра, просочившись сквозь окно экипажа, скользнул по его лицу.

– Прошу прощения?

– Я говорю о лорде Хэтерфилде. Его сегодня не было за завтраком.

– Никто не может с уверенностью сказать, когда он появится. Он знает, что мои двери для него всегда открыты. – С этими словами сэр Джон снова уткнулся в свои бумаги. Было совершенно непонятно, как ему удается сосредоточиться в этом легком экипаже, который трясет и бросает из стороны в сторону на мощеных лондонских улицах и заносит на каждом повороте.

Скорее всего, причин для беспокойства не было. Просто она настроилась на встречу с ним, а он не появился. Несмотря на то что ночью Стефани спала не более пяти часов, она поднялась в половине шестого утра. Она оделась и тщательно зачесала волосы назад перед зеркалом. Убедившись, что белый воротничок свеж и накрахмален, девушка пощипала себя за щеки, пока на них не заиграл нежный розовый румянец, и покусала губы. И зачем, спрашивается? Неужели она и в самом деле рассчитывала, что маркиз Хэтерфилд станет восхищаться красотой мистера Стефана Томаса?

На самом деле ей хотелось именно этого.

Какой бы странной, нелогичной, сумбурной и опасной ни была эта затея, но факт остается фактом. Она страстно этого желала.

Когда Стефани спустилась по лестнице и вошла в утреннюю столовую, ее постигло страшное разочарование, ибо кроме сэра Джона и леди Шарлотты с недовольным выражением на кукольном личике там больше никого не было. Спокойный, серьезный, широкоплечий Хэтерфилд был чудесным противоядием от злобы и ненависти леди Шарлотты. Вчера поздней ночью он подвез Стефани до дома сэра Джона и, сказав на прощание обычное: «Спокойной ночи, Томас, приятных снов», – понимающе улыбнулся. Ей снилась эта улыбка и еще множество приятных вещей. Весь остаток ночи. Эта улыбка врезалась девушке в память, и даже во сне она сгорала от желания вновь увидеть ее на его губах сегодня за завтраком. Она и мысли не допускала, что он может не прийти.

– Понятно, – сказала она, но сэр Джон уже ничего не слышал, он вообще не обращал на Стефани внимания, словно ее и не было в экипаже. Она защелкнула замок на портфеле и стала смотреть в окно. Трясясь и покачиваясь, экипаж ехал по Стрэнд-стрит, а это означало, что они скоро будут на месте. На столе в кабинете сэра Джона лежал ее отчет. Она уже не помнила отчет во всех подробностях, ибо, дописывая последние страницы, валилась с ног от усталости.

Наверное, отчет никуда не годится. Скорее всего, сэр Джон будет читать его с горьким чувством разочарования. С ужасом. С отвращением. И – что хуже всего – с насмешкой. И в конце концов ей просто предложат освободить рабочий стол. А затем собрать вещи и съехать из по-спартански бедной комнаты на третьем этаже городской резиденции Уортингтона. И что ей делать? Вновь вернуться к герцогу Олимпии? Признать поражение? А дальше?

В этом была вся Стефани. Взбалмошная, озорная Стефани, вечно попадавшая в неприятности и трудные ситуации, из которых ей тем не менее всегда удавалось выбраться благодаря своему обаянию и положению.

На этот раз чуда не предвиделось. Она больше не была принцессой, очаровательной и любезной, которой все сходило с рук. Теперь она была никем. Даже хуже – она была беглянкой, изгоем и нарушала законы Великобритании одним своим существованием. Она полностью зависела от великодушия и расположения сэра Джона. И подвела его, провалив первое же данное ей поручение.

Девушка совсем пала духом, и радостное утреннее – возбуждение бесследно растаяло в лондонском тумане.

Экипаж остановился. Дверца открылась. Сэр Джон спустился с подножки и, не удостоив ее даже взглядом, пошел вперед и скрылся в дверях юридической конторы.

Стефани потащилась следом, держа в руках его тяжелый кожаный портфель, ощущая себя лакеем, которого никто не замечает. Собственно, она и была всего лишь неприметным клерком.

– Отдайте его мне, я сам понесу, – сказал мистер Тернер, появившись из ниоткуда, в поношенном сюртуке, вытянув руки ей навстречу.

– И вам доброе утро, мистер Тернер.

– А вы не задерживайтесь, мистер Томас. У вас на столе лежат письма, которые нужно переписать начисто. – Бросив на девушку торжествующий взгляд, мистер Тернер проследовал за сэром Джоном в его кабинет, прижимая к груди портфель.

Когда Стефани обернулась, чтобы взглянуть на свой стол, четыре пары глаз, до этого с любопытством взиравших на нее, мгновенно уткнулись в свои бумаги. Вот оно, ее рабочее место, которое она покинула менее восьми часов назад. На этом стуле она сидела, составляя злополучный судебный отчет. А на другом стуле сидел маркиз Хэтерфилд, грациозно распластав на нем свое великолепное тело, и, улыбаясь, смотрел на нее. Он посвятил ей весь вечер, накормил и позаботился о ее безопасности.

Это было приятно, не правда ли? Память об этом вечере останется с ней навсегда.

Стефани прошла между столами к своему рабочему месту, развернула стул и поставила его точно перпендикулярно обшарпанной деревянной столешнице. Она вдохнула знакомый стойкий запах, являвший собой смесь запахов кожи, бумаги и дерева, и у нее сжалось сердце. На углу стола лежало несколько крошек, оставшихся незамеченными. Она занесла над ними руку, собираясь смахнуть на пол, и вдруг остановилась. Интересно, чьи это были крошки, ее или Хэтерфилда?

Девушка сгребла их в ладошку и положила в карман.

В центре стола возвышалась стопка белой бумаги: сверху лежали несколько листов, исписанных неряшливыми каракулями, завершало пирамиду простое черное мраморное пресс-папье. Стефани достала из ящика ручку, встряхнула ее и приступила к работе.

Остальные клерки усердно скрипели перьями. Кто-то кашлянул, звук получился сдавленный, вымученный, словно тот, кто его произвел, героически пытался справиться с неожиданной напастью. Стефани сконцентрировалась на своем почерке, ибо изящное письмо никогда не было ее сильной стороной. В этом деле она была далека от совершенства, особенно в сравнении с каллиграфическим почерком своей сестры Эмили и размашистыми, летящими строчками, свойственными Луизе. Стефани была присуща некоторая небрежность: буквы торопливо наползали друг на друга; а еще она обожала тире, восклицания и предложения, которые заканчивались многоточием, что говорило о неоднозначности заключенной в них мысли и давало возможность читавшему строить предположения и делать собственные выводы.

Очередной абзац вызвал у нее затруднение, и девушка нахмурилась. Он гласил следующее: «Итак, мое абсолютное убеждение состоит в том, что свидетелей необходимо классифицировать по двум категориям. К первой категории принадлежат свидетели, которые в своих показаниях представляют подзащитного как образцового, законопослушного гражданина с высокими моральными принципами; второй категории свидетелей свойственно акцентировать внимание на таких способностях подзащитного, как умение вести бухгалтерию и решать финансовые вопросы с профессиональной точностью, невзирая на личные интересы». Ужасный, сухой, высокопарный язык. И как только у этих несчастных юристов хватает терпения разбираться в подобном крючкотворстве и как им удается не впадать в прострацию, не терять представления о действительности? Ручка Стефани зависла над словами «вести бухгалтерию и решать финансовые вопросы». Интересно, обратит ли кто-нибудь внимание, если она вместо этого напишет «букмекерство и изготовление фальшивых денег»?

Она определенно не годилась для такой работы. Было бы гораздо разумнее определить ее в какое-нибудь газетное издательство, или в помощники владельца какого-нибудь театра, или она бы даже согласилась…

Неожиданно на листок бумаги, лежавший перед ней, легла тень.

Стефани подняла глаза, ожидая встретить угрюмый взгляд мистера Тернера, который с торжествующим видом объявит, что она может забрать свое пальто и шляпу и подыскать себе другую контору, где станут терпеть ее заносчивость и дерзость.

Но все оказалось еще ужасней, чем она предполагала.

У стола стоял сэр Джон Уортингтон собственной персоной. Непреклонный, суровый, он сверлил ее лоб взглядом беспристрастных темных глаз, словно хотел забраться внутрь ее головы и навсегда избавить от скудоумия. Единственным желанием Стефани было вскочить на ноги и пасть ниц перед богом юриспруденции. Но прежде чем девушка успела совершить очередную глупость, он повелительно рявкнул:

– Мистер Томас. Пройдите в мой кабинет, – затем развернулся и пошел прочь, ни секунды не сомневаясь, что приказ будет немедленно исполнен.

Стефани поплелась следом. Даже не оглядываясь, она чувствовала на себе злорадные взгляды остальных клерков.

Глава 6

Добравшись наконец до своей холостяцкой, аскетически скромной квартиры, которую он снимал в районе Мейфэр, Хэтерфилд вымылся, побрился и, спустившись к завтраку, обнаружил на подносе ожидавшую его телеграмму.

– Нельсон! – крикнул он. – Когда принесли телеграмму?

На пороге спальни бесшумно, словно призрак, возник его слуга, на удивление спокойный и здравомыслящий.

– Когда вы принимали ванну, сэр. Я взял на себя смелость приготовить для вас коричневый твидовый костюм, сэр, и синий шарф.

– Очень хорошо, Нельсон. – Хэтерфилд взял с письменного стола серебряный нож для вскрытия конвертов, похожий на небольшой кинжал, и аккуратно надрезал белый конверт с одной стороны.

«ДОГАДЛИВЫЙ ТОЧКА ДРУГОГО НЕ ОЖИДАЛ ТОЧКА ХРАНИ КАК ЗЕНИЦУ ОКА ТОЧКА БУДУ В ЛОНДОНЕ СЕГОДНЯ ПОЗДНО ВЕЧЕРОМ ТОЧКА ЖДУ ЗАВТРА РОВНО В ДЕВЯТЬ УТРА ТОЧКА ТВОЙ ОЛИМПИЯ».

Хэтерфилд хлопнул телеграммой по столу и выругался. «Храни как зеницу ока». Что он хотел этим сказать, черт его дери? Должен ли он хранить в секрете то, что она девица? Или должен охранять самого юного Томаса?

Образ Стефани всплыл в памяти – склоненная над столом головка с гладко зачесанными назад каштановыми волосами и ее полный восхищенного удивления взгляд, когда она подняла на него глаза. Хэтерфилд хорошо помнил, как горячая волна захлестнула его и кровь быстрее побежала по жилам. И навсегда запечатлелось в его душе это прекрасное лицо, растаявшее в анемичном свете газовых фонарей на Кэдоган-сквер, когда, попрощавшись, она легко взбежала по ступенькам лестницы городской резиденции сэра Джона. Он с завистью подумал о клерках, целыми днями скрипящих своими перьями в этих жутких юридических конторах; им даже в голову не приходит, какое это счастье – находиться так близко от этих волшебных, смеющихся глаз и соблазнительных округлых ягодиц. И тут на него снизошло озарение. Он получил ответ на свой вопрос, даже ощутил вкус опасности и тревоги на языке.

В его задачу входило не только хранить тайну юного Томаса, но и оберегать девушку от возможных неприятностей.

Подсознательно он этим и занимался, даже не имея инструкций. Он трепетно заботился о ней, как наседка, которая следит за каждым шагом самого шаловливого, непослушного цыпленка, сопровождал ее повсюду и даже накормил ужином.

Хэтерфилд снова перечитал телеграмму. «Другого не ожидал».

Черт бы подрал этого Олимпию. Неужели он все спланировал заранее? И, видимо, совсем не случайно Хэтерфилд оказался в этом забытом богом замке в Девоне именно в тот момент, когда новоиспеченного мистера Стефана Томаса представили домочадцам.

Сразу напрашивался вопрос: «Кем на самом деле была эта девушка?»

И какую роль во всем этом маскараде играет сам премудрый Олимпия?

– Нельсон! – крикнул он. – Позвони, чтобы подали мою двуколку, пожалуйста.

– Сию минуту, сэр.

Хэтерфилд залпом осушил чашку кофе и потянулся к рубашке. Его слуга, радуясь, что ему не придется помогать хозяину с одеванием, тут же исчез в соседней комнате, где находился телефон, чтобы распорядиться о двуколке.

Полчаса спустя легкий экипаж Хэтерфилда уже мчался к Сити, ловко прокладывая себе дорогу в сплошном потоке разномастного лондонского трафика. Оставалось покончить с одним очень важным делом, прежде чем он полностью посвятит себя заботам о мисс Томас.

Сэр Джон Уортингтон уже стоял у своего стола, прямой и величественный, когда Стефани решительно вошла в кабинет следом за ним.

– Будьте добры, закройте за собой дверь, мистер Томас. – Сэр Джон приподнял края сюртука и уселся на стул.

Дверь закрылась за Стефани с неприятным, тяжелым стуком, словно захлопнулась, причем навсегда, решетка сырой темницы. Гулкое эхо пробежало по огромному кабинету, который представлял собой полупустое, хорошо освещенное помещение без привычных полок с книгами и лишних деталей интерьера; здесь даже не было деревянных панелей на стенах, и только посередине возвышался солидный стол сэра Джона с двумя обтянутыми кожей стульями по обе стороны. Картину довершала огромная, тяжелая дверь, изготовленная из английского дуба, не менее четырех дюймов толщиной.

Сэр Джон жестом указал на один из кожаных стульев.

– Прошу, садитесь.

Словно дал команду собаке. Стефани решительно шагнула к стулу и с размаху шлепнулась на него. Она не сомневалась, что ей грозит немедленное увольнение, и удар судьбы решила встретить с высоко поднятой головой.

– Передо мной лежит ваш судебный отчет об этом злополучном происшествии с мистером Хардингом и мусорщиком, – сказал сэр Джон.

– Скорее с миссис Хардинг и мусорщиком, – поправила его Стефани. – Муж в этом деле на вторых ролях, как мне кажется.

– Да. Верно подмечено. – Сэр Джон опустил глаза, пробежал пару строчек и, оторвавшись от отчета, встретил твердый взгляд Стефани. Он задумчиво погладил подбородок. – Даже не знаю, как начать.

– Мне кажется, всегда лучше начинать сначала.

– Да. Согласен. Во-первых, отчет составлен беспорядочно, мистер Томас. За все годы своей юридической практики я ни разу не сталкивался с документом, который был бы настолько лишен логики и порядка в изложении фактов, и ко всему прочему, – он приподнял за уголок один лист и посмотрел на него с отвращением, – отчет написан очень небрежно, что затрудняет его прочтение.

– У меня всегда был плохой почерк.

– Да, это явно не ваш конек.

Стефани вскочила на ноги. От резкого движения стул отлетел назад и покатился по деревянному полу, издавая неприятный, царапающий звук.

– Все ясно, сэр. Могу ли я поблагодарить вас за тот недолгий период времени, который мне посчастливилось провести в вашей конторе…

– И как это понимать, позвольте спросить? Садитесь.

– Я не вижу смысла продолжать этот разговор, сэр Джон. Как вы сами уже заметили, я не гожусь для юридической практики. Собственно, я так и сказал его светлости; и это избавило бы нас всех от лишних хлопот, если бы он…

– Ради всего святого, мистер Томас. Сядьте. Я не собирался вас увольнять.

Стефани замерла с нелепо поднятым вверх пальцем.

– Не собирались?

– Сядьте, пожалуйста, и оставьте все эти театральные жесты, ради бога. Я на дух не переношу театральность.

Стефани приподняла фалды сюртука и снова уселась на стул. Сердце так колотилось, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди, даже голова слегка закружилась.

Сэр Джон придавил пальцами ее неразборчивый, запутанный отчет, который она оставила на его столе вчера ночью. Стефани с трудом подавила желание вырвать эти злополучные листки из его цепких пальцев, скомкать их и выбросить в мусорную корзину, а затем, устремившись к двери и взмахнув рукой на прощанье, бросить через плечо: «И как вам такой театральный жест, сэр Джон Уортингтон, королевский адвокат?»

– Итак, – сказал сэр Джон, сохраняя завидное хладнокровие, – несмотря на грубые ошибки в логическом изложении фактов и их последовательности, не говоря уже об орфографии и пунктуации, с юридической точки зрения эта работа гениальна.

– Послушайте, сэр, если бы вы не были таким дьявольски суровым и строгим и дали мне достаточно времени, чтобы сделать все, как полагается, вместо того… – Стефани осеклась на полуслове. – Простите, что вы сказали?

Сэр Джон ткнул указательным пальцем в отчет.

– Гениально. Очевидна нехватка опыта, несколько непривычное изложение фактов ввиду незнания специальной терминологии, используемой в юридических доку-ментах…

– Вы имеете в виду ужасно сухой и скучный язык – юристов.

– Да, мистер Томас, именно об этом я и говорю. Об ужасно занудной, сухой терминологии. Текст должен быть составлен из отдельных параграфов и лишен драматизма. Вы же, наоборот, излагаете факты в излишне прямолинейной, эмоциональной манере, но что касается содержания – сам ход доказательства, аргументация, искусное использование правовых норм, имеющих отношение к делу, отражение этической стороны – все просто блестяще. Как бы это назвать? Своего рода интеллектуальный прорыв, незаурядная врожденная прозорливость, не замутненная юридическим крючкотворством.

«Незаурядная». Это слово гулко пульсировало в голове Стефани.

Еще шесть месяцев назад она сидела в классной комна-те замка Хольштайн и, скучая, смотрела в окно, пока мисс Динглби читала ее сочинение. Стефани уже не мог-ла бы назвать тему сочинения, но зато прекрасно помнила, что пыталась сосчитать садовников, которых было невероятно много, и все они трудились под ласковым летним солнцем, срезая в королевском саду невероятное количество роз и лилий для бракосочетания ее сестры Луизы, которое должно было состояться в следующую среду. До нее доносился веселый смех и теплый, насыщенный цветами аромат середины июня. Откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды, до ее ушей долетел голос мисс Динглби, глухо отдаваясь в каменных стенах: «Право, ваше высочество, вам следует постараться и проявить больше прилежания в написании эссе, как это делают ваши сестры. Вы недостаточно внимательны. Я не прошу вас быть такой же умной, как Эмили, но, ради всего святого, сконцентрируйтесь и используйте свои скромные способности, иначе вы превратитесь в одну из тех никчемных девиц, которые ни на что не способны, кроме как флиртовать с неподходящими мужчинами и попадать в неприятности».

И вот теперь в ноябре она сидит в холодном кабинете сэра Джона, и, хотя ее не отвлекает аромат цветов, его голос доносится словно издалека, эхом вибрируя в мозгу: «Гениально. Блестяще. Интеллектуальный прорыв».

«Незаурядная».

– Простите, сэр, – сказала она еле слышно, – мне кажется, я не совсем правильно вас понял.

– Это своего рода шедевр, мистер Томас. У вас талант, природный дар к юриспруденции. Не хватает только дисциплины, но этому можно научить любого недоумка. Посмотрите на мистера Тернера. – Сэр Джон махнул рукой в направлении двери. – Туп, как дерево, бедняга, но зато все держит в идеальном порядке, а большего я от него и не требую. У вас же, мистер Томас, совершенно иной склад ума, необработанный алмаз, которому требуется лишь огранка, и я уверен, что уже в этом десятилетии вы станете одним из самых выдающихся юристов, когда-либо выступавших в суде.

У Стефани все поплыло перед глазами.

– Сэр?

Сэр Джон встал из-за стола.

– Я лично займусь вашим профессиональным обучением, Томас. Я хочу, чтобы вы вкратце ознакомились с моими текущими делами и сопровождали меня в суде. Вы также должны присутствовать на ужинах с моими коллегами-адвокатами, ибо только так можно многому научиться, Томас. Обмен мнениями – вот что самое важное.

Стефани подалась вперед.

– Обмен мнениями. Да, сэр.

– А пока возвращайтесь на свое место и начинайте набираться опыта. Я хочу, чтобы вы подготовили такие же краткие отчеты, как этот, по всем моим текущим делам, – сказал сэр Джон и выразительно взмахнул отчетом, – только, прошу вас, уделяйте больше внимания логике и ясности изложения фактов, Томас. Не забывайте о четкости и ясности.

– Ясность, сэр, конечно, я понимаю. Логика и четкость. Есть только одна трудность, сэр, – не очень уверенно сказала Стефани, ибо едва сознавала, что все это происходит с ней не во сне, а наяву.

– Какая трудность, Томас? – сэр Джон удивленно поднял одну из своих кустистых бровей. – Что здесь может быть сложного?

– Просто мне поручили переписать начисто несколько писем, сэр. И сейчас они лежат на моем столе.

– Письма? Вы сказали, письма?

– Да, сэр. Около дюжины примерно.

Сэр Джон махнул рукой и уселся на свой стул.

– Наплевать на письма. Забудьте о них, Томас, и занимайтесь тем, что я вам поручил. А теперь идите.

Стефани развернулась и медленно направилась к четырехдюймовому порталу, через который она попала в этот кабинет, оказавшись в другой реальности и став другой Стефани. Перед тем как сделать последний шаг, девушка обернулась.

– Сэр.

Он посмотрел на нее с легким раздражением на лице.

– Ну, в чем дело, Томас?

– Вы… вы действительно уверены в своей оценке, сэр? Что я в ближайшие десять лет стану одним из самых блестящих юристов, сэр? И вы пришли к такому выводу, основываясь лишь на одном подготовленном мною документе, да и то не самым лучшим образом.

– Черт подери, Томас! Неужели ты думаешь, что я могу ошибаться? Запомни: я никогда не ошибаюсь. А теперь иди и закрой за собой дверь. Мне надо сделать кучу работы, чтобы подготовиться к судебным слушаниям.

Стефани выскользнула за дверь и решительно закрыла ее за собой. Она вернулась на место, села за свой стол и уставилась отсутствующим взглядом на незаконченное письмо, лежавшее перед ней. Где-то в подсознании ее мозга – ее блестящего мозга – поселилась твердая уверенность, что все произошло на самом деле и сэр Джон не сомневается в ней. Ее вдруг перестали волновать постоянно глазеющие на нее клерки и отвратительный скрип перьев – это больше не имело никакого значения.

– Эй! Томас!

Стефани обернулась. Клерк за соседним столом перегнулся к ней через стол, постоянно озираясь на дверь кабинета сэра Джона; казалось, даже его жидкие каштановые бачки ощетинились от любопытства.

– Томас! – снова прошипел он.

– Да? – так же шепотом ответила она.

– Мы с парнями собираемся в паб сегодня вечером, как только уйдет старик Тернер. Не хочешь пойти с нами и немного покуролесить? – И он выразительно подвигал бровями. Ожидая ответа, он постукивал себя ручкой по щеке.

И вдруг Стефани ощутила необыкновенную легкость и свободу, словно птица, наслаждающаяся полетом. Ее сердце наполнилось такой светлой радостью, что хотелось смеяться от счастья.

Но она лишь улыбнулась клерку, одетому, словно брат-близнец, в такой же, как у нее, унылый костюм.

– Нет, спасибо, – ответила она. – Боюсь, у меня слишком много работы.

Было уже почти десять часов утра, когда маркиз Хэтерфилд добрался наконец до головной конторы «Райт холдингз лимитед». Контора находилась у лондонской крепостной стены, возведенной еще во времена римского владычества. Причиной опоздания стала опрокинувшаяся у торговых рядов Чипсайда телега, которая надолго преградила путь всему колесному транспорту. Спустя десять минут, уставший от бессмысленного ожидания, он вылез из экипажа и решил размять ноги, несмотря на густой грязно-желтый туман, сырость и множество луж, заполнявших выбоины разбитой колесами мостовой.

– В настоящее время мистер Райт на совещании, ваша светлость, – сказал секретарь, умело скрывая удивление и демонстрируя исключительное самообладание при виде незатейливой визитки, которую вручил ему Хэтерфилд. – Вам назначено?

– Нет, и, думаю, вам это прекрасно известно, – ответил Хэтерфилд. – У меня очень срочное дело, которое не терпит отлагательства. Я был бы очень признателен, если бы мистер Райт уделил мне немного времени, когда освободится.

– Понимаю, сэр. – Секретарь взглянул на часы. – Будьте любезны, присаживайтесь, лорд Хэтерфилд.

Хэтерфилд уселся на стул. Минуты неспешно текли в тишине приемной, интерьер которой, выполненный в сдержанных тонах, говорил о благородной роскоши. Хэтерфилд не мог отделаться от ощущения, что за плотно закрытой дверью, расположенной с другой стороны приемной, шла бурная деятельность, словно в улье из бумажных телеграфных лент, внутри которого деловито жужжали бухгалтеры в больших зеленых окулярах. Дверь отворилась, и оттуда появился мужчина, пребывающий в сильном возбуждении, и, не останавливаясь, прошел к вешалке для шляп. Секретарь вскочил на ноги.

– С вашего позволения, ваша светлость. Я посмотрю, не освободился ли мистер Райт.

Через минуту он вернулся.

– У вас есть десять минут, ваша светлость.

Хэтерфилд рисовал в своем воображении роскошный кабинет известного финансиста, уставленный дорогой мебелью, со стенами, которые украшали бесценные полотна старых мастеров в тяжелых позолоченных рамах… Однако его ждало сильное разочарование. Комната оказалась небольшой, чистой и деловой; посередине стоял вполне обычный стол, а на стенах висело несколько карт. Мистер Райт встал навстречу Хэтерфилду.

– Ваша светлость, – хотя говорил он негромко, в его голосе слышались властные нотки.

Хэтерфилд пожал протянутую руку.

– Мистер Райт.

– Прошу вас, садитесь. Не желаете прохладительного напитка?

– Нет, благодарю. Буду краток. Я понимаю, что вы очень занятой человек.

Райт улыбнулся и небрежно махнул рукой. Хэтерфилд встречал его пару раз на приемах среди гостей. Это был высокий мужчина, крепкий, статный, ширококостный и очень привлекательный. Черные, слегка напомаженные волосы гладко зачесаны назад, небольшие усы аккуратно подстрижены. Из-под прямых, как стрелы, бровей на вас смотрели черные глаза, полные жизни и ума. Что знал о нем Хэтерфилд? По слухам, Райт был незаконнорожденным сыном какого-то аристократа и до поры до времени жил тихо и неприметно в одном из лондонских кварталов, причем не в самом фешенебельном. До сих пор в его облике чувствовалась настороженность хищного и слегка голодного зверя. Он мог быть и безжалостным, если его вынуждали. Во всяком случае, такой репутацией наградило его светское общество. Но мнение света не всегда соответствует действительности.

Хэтерфилд сел.

– Со слов моего отца, герцога Сотема…

– Я прекрасно знаю, кто ваш отец, лорд Хэтерфилд.

– Тем лучше. Тогда, наверное, вы догадываетесь, почему я здесь. Долг моей мачехи вам составляет сорок три тысячи фунтов, насколько мне известно.

– Сорок две тысячи, если быть точным.

– Думаю, вы знаете, что у нашей семьи нет средств для погашения задолженности.

– Средства всегда можно найти, Хэтерфилд, если захотеть.

Хэтерфилд откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на мистера Райта.

– Полагаю, человек вашей профессии прекрасно осведомлен о том, что творится в нашем маленьком мирке, не так ли?

Райт пожал плечами.

– Естественно, мне многое приходится слышать.

– Надеюсь, это не прозвучит слишком дерзко, если я спрошу, зачем вы втягиваете женщину, леди, в игру, точно зная, что у нее нет средств для поддержания ставки?

– В этом нет моей вины. Наоборот, ее светлость заверила меня, что в скором времени ваша семья обретет финансовую стабильность в результате брачного союза, о котором будет объявлено со дня на день.

– Ее светлость ошибается, и мне кажется, вам это известно.

Мистер Райт удобнее устроился на стуле и подпер голову рукой. Шлеп-шлеп-шлеп – поколачивал он пальцем по полным губам. Его темные глаза изучали Хэтерфилда, брови сошлись на переносице.

Что-то неуловимое во взгляде мистера Райта придало Хэтерфилду смелости.

– У меня есть собственные вложения, – сказал он.

– Я наслышан об этом. Строительство домов в Хэммерсмите. Доходные дома для средних классов, что гораздо разумнее, чем столь популярное вложение денег в эти глупые коттеджи в пригороде. Очень умно с вашей стороны, и отличный способ уберечь капитал от цепких лап вашего папочки. Я восхищен деловой хваткой вашей светлости, – сказал мистер Райт с улыбкой, и, надо сказать, улыбался он вполне искренне.

– Если бы вы смогли отложить срок выплаты долга моей мачехи до лета, когда закончится строительство домов, я сам погасил бы долг.

Мистер Райт покачал головой.

– К сожалению, это слишком долго.

– В таком случае я могу предложить вам четвертую часть прибыли от участия в проекте. Прямо сейчас.

И снова мистер Райт покачал головой.

– Слишком рискованно. Цены на недвижимость постоянно меняются.

– Половину прибыли. К сентябрю вы получите вдвое больше ваших сорока двух тысяч фунтов.

– При всем уважении я вынужден отказаться. У меня нет необходимости во что-то вкладывать деньги.

Хэтерфилд развел руками.

– В таком случае мне больше нечего вам предложить.

– Очень неловкая и затруднительная ситуация для герцога и герцогини, – сказал мистер Райт. – Прямо-таки гордиев узел.

– Вы могли бы разрубить его прямо сейчас, мистер Райт, если бы захотели.

– Каким образом? Порвать расписку? Забыть о долге чести? Я вас умоляю, лорд Хэтерфилд. – Мистер Райт печально покачал головой. – Мы оба понимаем, что это невозможно. Будь это небольшой долг другу, мы бы легко это уладили. Но сорок две тысячи фунтов? Мужчина дал слово – мужчина сдержал слово. Это незыблемое правило нашей жизни, иначе все пойдет прахом.

– Но герцогиня не мужчина.

– Это не меняет дела.

Мистер Райт преобразился, став непреклонным и бесстрастным, что мгновенно отразилось на его лице. Хэтерфилд, который прекрасно улавливал любое, даже мимолетное, изменение в выражении лица собеседника и мог вычислить лжеца по дрожанию век или участившемуся пульсу на шее, теперь пришел в замешательство. Лицо Натаниеля Райта было подобно застывшей маске.

Но не в этом ли и кроется разгадка? Только человек, которому есть что скрывать, старается казаться безу-частным.

Поняв это, Хэтерфилд ожил. Подавшись вперед, он оперся локтями о колени.

– Признайтесь, мистер Райт, какую цель вы преследуете на самом деле? Вы отказались от прекрасного предложения, которое принесло бы вам двойную прибыль. И вы, несомненно, богаты, словно Крез. – Хэтерфилд выразительно обвел рукой скромный кабинет – кабинет человека настолько богатого, что он не считал нужным выставлять свое богатство напоказ.

Райт с невинным видом развел руками.

– Я просто хочу получить свои сорок две тысячи фунтов или в крайнем случае какие-то гарантии к началу следующего квартала. Вот и все, лорд Хэтерфилд. В этом нет никакого скрытого умысла, уверяю вас. – Он улыбнулся, словно хищник, жаждущий добычи, обнажив белые, идеально ровные зубы.

– А если ее светлость не сможет погасить долг?

– К моему большому сожалению, в подобном случае я буду вынужден принять соответствующие меры. – Мистер Райт в задумчивости опирался локтем на ручку кресла. Указательный палец касался виска.

Легко сказать, меры. Такой человек, как Райт, несомненно, имел массу способов воздействия на должников, и далеко не все из них были законными.

С застывшей на лице улыбкой Хэтерфилд озадаченно молчал, силясь оценить серьезность сказанного Райтом.

– Конечно, – нарушил молчание Райт, – вы в любой момент можете исправить ситуацию, женившись на леди.

– А это, друг мой, касается только меня.

Райт пожал плечами.

– Верно. Однако позвольте дать вам дружеский совет, как мужчина мужчине. Женитьба – самый легкий и быстрый способ решить все ваши проблемы. И больше не о чем будет беспокоиться.

Хэтерфилд вскочил на ноги.

– Дружеский совет, как мужчина мужчине? Очень мило с вашей стороны, Райт, что вы принимаете столь искреннее участие в решении моих личных проблем, но мне кажется, я и так отнял у вас слишком много времени. Премного благодарен за беседу. Ваша позиция мне абсолютно ясна.

– Или, быть может, ваши симпатии направлены в другую сторону, лорд Хэтерфилд?

Хэтерфилд замер на месте.

– Прошу прощения?

– Я спросил о ваших симпатиях, Хэтерфилд. Они направлены на другой объект? Естественно, меня это интересует лишь с деловой точки зрения, ибо мне не хочется подвергать риску свои вложения.

Хэтерфилд вынул из кармана часы и посмотрел на время.

– Симпатии? Бог мой, нет. Странный вы человек. Симпатии, надо же. А теперь прошу меня извинить, я опаздываю на деловую встречу на другом конце города. Мне нужно инспектировать строительство домов и давать консультации застройщикам. К сожалению, не имею возможности продолжить нашу милую беседу, время поджимает. Хорошего вам дня, мистер Райт.

Натаниель Райт встал и протянул ему руку.

– Всегда к вашим услугам, лорд Хэтерфилд.

Хэтерфилд пожал протянутую руку и улыбнулся в ответ, как волк волку.

– Не сомневаюсь, мистер Райт.

Хэтерфилд вернулся в приемную, надел пальто и шляпу. Оказавшись на улице, он обнаружил, что его кучер наконец выбрался из затора и ждет его у коляски.

– В Хэммерсмит, пожалуйста, – сказал Хэтерфилд и, забравшись на сиденье, с мрачным видом уставился в небольшое квадратное окошко в крыше экипажа.

В самом конце разговора, когда Райт сказал, что он всегда может жениться на леди, Хэтерфилд неожиданно вспомнил, у кого видел этот характерный жест, эту привычку постукивать пальцем по уголку рта, терпеливо и хищно, словно заманивая добычу.

Так часто делала леди Шарлотта Харлоу, когда обдумывала особенно сложный ход, играя в бридж.

Глава 7

Центральный уголовный суд Олд-Бейли, Лондон

Июль 1890 года

На третий день судебного процесса ту часть зала, где располагалась скамья подсудимых, оккупировали молодые женщины. Одному только Богу известно, из какой пошивочной мастерской они все разом сбежали, чтобы попасть сюда. Все они были близки к обмороку всякий раз, когда маркиз Хэтерфилд входил в зал суда или выходил из него.

Такое поклонение милых дам не способствовало хорошему настроению Стефани.

Но Хэтерфилд, казалось, не замечал толпы восторженных обожательниц. Он оставался верен своей небрежной, слегка отстраненной манере держаться и каждый раз появлялся, излучая золотое сияние, словно царственный лев, которого выставили напоказ в лондонском зоопарке. Даже появление на свидетельской трибуне мистера Натаниеля Райта ни на секунду не затмило этого сияния.

– Мистер Райт. – Обвинитель выдержал многозначительную паузу, барабаня пальцами по столу. Его брови замерли на лбу, на вытянутых трубочкой губах, как ни странно, угадывалась улыбка, словно перед их обладателем поставили большую чашку со взбитыми сливками.

– Мистер Дакуэрт, – ответил Райт, в точности копируя тон судьи, чем вызвал волну смешков среди публики.

– Порядок в зале суда! – Судья стукнул деревянным молоточком.

Мистер Дакуэрт засуетился и приступил к вопросам:

– Мистер Райт, насколько мне известно, у вас есть – сестра.

Мистер Райт неторопливо окинул зал черными, непроницаемыми глазами, проявив особый интерес к дамам, толпившимся у скамьи подсудимых.

– Насколько мне известно, у меня их несколько, – наконец ответил он, – но, ввиду сложившихся обстоятельств, знаком я только с одной. – Он сделал особое ударение на слове «сложившихся».

Щеки мистера Дакуэрта обнаружили тенденцию к покраснению.

– Не будете ли вы столь любезны назвать ее имя для внесения ясности в судебное разбирательство?

– Я предпочитаю не называть ее имени.

И снова удар молоточком.

– Ответьте на вопрос суда, мистер Райт.

Райт пожал плечами.

– Ее зовут леди Шарлотта Харлоу.

Зал затаил дыхание.

– Отсюда следует, что вашим отцом является граф Монтклер, мир его праху?

Мистер Райт смахнул с манжеты невидимую пылинку, затем обернулся и, изогнув черную бровь, устремил зловещий взгляд на нервных барышень.

– Так мне сообщили надежные источники.

На этот раз в зале послышались охи и ахи вперемежку с хихиканьем. Одна из девиц после недолгого раздумья упала в обморок.

Мистер Дакуэрт, заложив руки за спину, с серьезным видом прошелся по залу. Нескольким волоскам удалось вырваться из плена аккуратно уложенных белых буклей его парика: они робко и медленно поплыли следом за ним.

– Вы близки с леди Шарлоттой Харлоу?

– Мне не совсем понятно, что вы имеете в виду.

Мистер Дакуэрт остановился и обернулся.

– Вы часто видитесь? Испытываете ли вы к ней братские чувства?

– Да. – В голосе Райта слышались стальные нотки.

Мистер Ферчеч резко вскочил на ноги, отчего его бумаги испуганно разлетелись в разные стороны.

– Протест! Эти вопросы не имеют отношения к рассматриваемому делу.

Обвинитель поднял руку.

– Мои вопросы имеют самое прямое отношение к делу, и скоро вы в этом убедитесь.

– Продолжайте, мистер Дакуэрт, но, прошу вас, ближе к делу, – раздался сухой усталый голос судьи.

– Именно к этому я и стремлюсь. Мистер Райт, вы богатый человек, не правда ли?

– И снова расплывчатый вопрос, мистер Дакуэрт. Я разочарован, ибо всегда считал, что адвокаты изъясняются четко и ясно. Я щедро плачу своим поверенным именно за четкость в работе, ибо мне дорого мое время.

Щеки мистера Дакуэрта снова заалели.

– Вы являетесь владельцем «Райт холдингз лимитед»?

– Да, я.

– Вы участвуете в финансовых сделках?

– Да.

– В настоящее время в вашем распоряжении находится долговая расписка на сумму сорок две тысячи фунтов от почившей герцогини Сотем, которую она фактически не могла вернуть?

Буквально вес зал ахнул от изумления.

– Да, она у меня.

Еще одна барышня хлопнулась в обморок.

– Правда ли, мистер Райт, – привстав на цыпочки, мистер Дакуэрт возвысил голос, приближая кульминацию, – что вы и герцогиня Сотем якобы договорились о следующем: долговое обязательство будет считаться исполненным, если ее пасынок, маркиз Хэтерфилд, согласится жениться на вашей сестре, леди Шарлотте Харлоу, которая влюблена в него?

Молодые дамы и девицы впали в крайнее возбуждение, которое перекрыли возгласы изумления, возникшие на задних рядах и волной накрывшие зал суда.

У Стефани сердце остановилось в груди. Она с трепетом и ужасом смотрела на Хэтерфилда, пытаясь уловить хотя бы намек на удивление, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Лишь чуть плотнее сжались губы.

– Я не отрицаю этого, – сказал Райт с некоторой надменностью.

– Обвиняемый маркиз Хэтерфилд согласился с этим планом? – сурово спросил мистер Дакуэрт.

Райт пожал плечами.

– Какого ответа на этот вопрос вы от меня ждете?

– Я перефразирую вопрос. На ваш взгляд, маркиз Хэтерфилд благосклонно воспринял бы предложение жениться на леди Шарлотте Харлоу? Ведь в этом, простите за выражение, заключалась суть сделки между вами и герцогиней Сотем?

В зале повисла мертвая тишина, такая плотная и тяжелая, словно присутствующих накрыли одеялом из жаркого летнего зноя. Мысли Стефани парили над этим убийственным молчанием. Она нервно вертела в руках ручку и неотрывно смотрела на идеально выбритый квадратный подбородок Райта. Кто-то кашлянул, и по залу прокатилось многократное эхо.

Не поворачивая головы, Райт перевел взгляд на Стефани. К ее удивлению, его теплый взгляд был полон сочувствия.

– Нет, – сказал он. – Думаю, он бы не пошел на это. Нет.

Глава 8

Естественно, идея пойти в бордель не могла принадлежать Стефани.

Разумеется, она и понятия не имела, куда они направляются. Их компания мирно сидела в «Парном ягненке», медленно потягивая эль, когда кто-то небрежно бросил что-то вроде: «А не пойти ли нам к “Кузине Ханне”? Я слышал, у них есть свеженький товар». И хотя Стефани была далеко не так наивна, она решила, что у «Кузины Ханны», где бы ни находилось это заведение, только что получили партию свежего эля. Она бы предпочла все что угодно, только не те помои, которые подавали в «Парном ягненке».

– О, какая отличная идея! – воскликнула Стефани, резво выскакивая из кабинки, ибо Стефани родилась и провела юность в Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофе, где делала первые шаги в поисках приключений, когда, выскользнув за ворота замка, убегала в деревню с сыном мэра Хольштайна, и посему могла с легкостью отличить дрожжевое пшеничное пиво от доппельбока[3].

– И чем свежее, тем лучше!

Стефани не могла избавиться от чувства вины, пробираясь по сырым, темным закоулкам Лондона в компании своих коллег-клерков. Ее всегда мучили угрызения совести, еще с ранней юности, когда она, проскочив через кухню, незаметно покидала замок, чтобы оказаться в веселой компании Гюнтера (а позже и в его объятиях). К тому же ее ждала работа в конторе, и еще у нее было одно обязательство, которое имело первостепенное значение. Она должна была отомстить за смерть своего отца, оставалось только дождаться подходящего момента.

Но ее неугомонный дух снова подвел Стефани, эта проклятая жажда приключений, когда в пять часов клерки дружно направились к вешалкам, на ходу надевая одинаковые черные пальто, весело подмигивая и улыбаясь в предвкушении приятных развлечений. И, прежде чем она сообразила, что делает, Стефани бросила на стол ручку и окликнула их:

– Подождите меня! Я, пожалуй, пойду с вами ненадолго.

В конце концов, надо же ей заслужить расположение и доверие своих коллег, не правда ли?

Однако такого рода экспромты могут привести к самым неожиданным последствиям. Как, например, это кружение по узким улочкам в поисках таинственного заведения «Кузины Ханны» с его свежим элем. Казалось, Стефани должна была чувствовать возбуждение, предвкушая новое приключение, но вместо этого испытывала какое-то… угрюмое разочарование. Словно заставляла себя делать то, что ей совсем не нравилось. Она вновь и вновь мысленно возвращалась к делу, над которым работала несколько часов назад. И с большой нежностью думала о маркизе Хэтерфилде. Впрочем, мысли о нем никогда не оставляли ее. Полный жизни и очарования, блещущий остроумием, с бархатным грудным смехом и яркими, сияющими глазами. Девушка мучилась, осознавая, что ей удалось лишь приподнять золотистый покров, окутывавший его и скрывавший много тайн, которые ожидали своей разгадки.

Но, что ни говори, заниматься поисками все-таки интереснее, чем томиться еще несколько часов за поцарапанным деревянным столом в компании захмелевших клерков.

Ей бы следовало сразу отправиться на Кэдоган-сквер и хорошенько выспаться. Вся эта затея была глупой ошибкой, отзвуком юности, когда чувство неудовлетворенности толкало ее на самые безрассудные поступки. Она ясно представила себе реакцию Хэтерфилда: он посмотрел бы на нее с понимающей, немного печальной улыбкой, едва заметно покачивая головой. И ему бы точно не понравилась компания, в которой она оказалась. Нужно быстро найти экипаж и отправиться домой, она должна…

– Вот мы и пришли! – радостно воскликнул один из клерков и втолкнул Стефани в неизвестно откуда появившийся проход где-то посередине улицы.

– Вы знаете, я, право…

Но ее собратья, заполнив вестибюль, смеясь и сбрасывая на ходу пальто, дружной толпой перетекли в теплую, уютную гостиную. Там было бесчисленное множество мягких подушечек, с потолка свисала электрическая люстра, сияя декадентским великолепием, а обивка мягкой мебели, судя по всему, была заказана на фабрике, обладающей солидным запасом ткани цвета красной охры.

– Бог мой, – только и смогла вымолвить Стефани.

Вероятно, эта Ханна была любвеобильной кузиной.

Клерк по имени Бамби, который стоял рядом, с раз-маху шлепнул девушку по спине.

– Вот и кузина Ханна! – воскликнул он.

На пороге появилась хозяйка. Вопреки сложившемуся представлению о том, что владелица публичного дома должна быть приземистой, цветущей и вульгарной толстухой, кузина Ханна оказалась высокой, стройной и выглядела бы вполне приличной дамой, если бы не ее неестественно пышная грудь, откровенно выставленная напоказ не без помощи слишком туго стянутого корсета. При виде веселой компании в своей алой гостиной ее лицо, прекрасное нежной, но зрелой красотою, просияло теплой улыбкой. Она театрально раскрыла объятия.

– Ба, да это сам мистер Бамби! Подойдите и поцелуйте меня. Давненько вас не было видно. Недели две, не меньше!

Мистер Бамби с воодушевлением исполнил приказ госпожи, а затем повернулся к багровой от стыда Стефани.

– Познакомьтесь, Ханна, это мой юный друг, мистер Томас. Он заявил, что любит все свеженькое. И чем свежее, тем лучше, не так ли, Томас?

– По правде говоря, – сказала Стефани, – думаю, на сегодня с меня достаточно, я выпил слишком много эля в «Парном ягненке».

– Не говори чепухи, Томас! – сказал один из клерков. – Будь уверен, девочки Ханны в мгновение ока вернут к жизни твой клинок. Как-то раз я завалился сюда часа в два ночи, пьяный в стельку, двух слов связать не мог, не говоря уже о том, чтобы устоять на ногах, так милая крошка Камилла через пару минут привела мой пестик в такое состояние, что я мог бы им перец молоть…

– Да-да, мистер Гумбольдт. – Кузина Ханна вскинула голову и внимательно посмотрела на Стефани из-под густых черных ресниц оценивающим взглядом. – Думаю, Иветт не каждому подойдет. Вы уверены, что хотите именно юную девушку, мистер Томас? Думаю, вам бы подошла девушка постарше. У которой больше опыта.

– Не надо никаких девушек, – сказала Стефани, – я слишком… измотан. День был тяжелый, да и предыдущие несколько дней тоже, и…

– Все это чушь собачья, Томас, – сказал Бамби. – Сходи наверх, хотя бы ненадолго. Не собираешься же ты сидеть в гостиной и ждать нас со своим достоинством, грустно болтающимся между ног?

– Ну, это… маловероятно, – ответила Стефани. – Так или иначе, я вполне могу добраться до дома самостоя-тельно.

Кузина Ханна подошла к Стефани. Она прикоснулась к руке девушки. Это прикосновение было легким и шелковистым, словно невесомое перышко, и одновременно изысканно-сладострастным.

– Думаю, я поняла причину вашего беспокойства, мистер Томас, – сказала она.

– Сомневаюсь.

Ханна наклонила свою прелестную головку к самому уху Стефани и прошептала так тихо, что девушка едва разобрала слова:

– Это ваш первый опыт, не так ли? Немного нервничаете? – Ее дыхание пахло шоколадом.

– Нет! Нет. То есть, я хотел сказать, да, так и есть. Я хотел…

Рука Ханны скользнула вниз, и ее пальцы сплелись с пальцами девушки.

– Пойдемте со мной, мистер Томас. У меня есть то, что вам нужно. – На этот раз она говорила громче, и клерки поддержали их одобрительными возгласами.

– Вперед, Томас, давай!

– Дуй наверх, старичок!

– Покажи, на что способен, Томас!

Обняв Стефани за плечи, кузина Ханна вывела ее из гостиной. Девушка последовала за хозяйкой, втайне надеясь, что у нее появится шанс сбежать по дороге, что удастся найти какую-нибудь лазейку или черный ход. Но сразу за дверью вверх устремлялась лестница с крутыми ступенями, устланная алым плюшем. Кузина Ханна схватила девушку за руку с неожиданной силой, словно защелкнула наручники, и потащила ее наверх. От мягкого благородства леди, которое она демонстрировала в гостиной, и следа не осталось.

Стефани, спотыкаясь, преодолела несколько ступеней и посмотрела вниз, в холл, где находился спасительный выход на улицу, но у двери мгновенно возник огромный верзила с мускулистыми руками, устремив на нее взгляд, который словно говорил: «Даже не думай об этом, ты, глупый, напыщенный осел».

Стефани подавила приступ страха и последовала за уверенно шагающей Ханной. Мозг девушки усиленно работал в поисках убедительной отговорки. В конце концов она остановилась на заразной болезни. Ей казалось, что проститутки больше всего на свете должны бояться подцепить заразу, разве не так? Это причинило бы массу неудобств, не говоря уже о потерянной прибыли, недовольных клиентах и всем прочем. Стефани решила, что сделает признание, когда окажется в апартаментах один на один с девушкой. Она даст ей соверен или сколько надо по тарифу, извинится и уйдет.

С другой стороны, Стефани испытывала естественное любопытство, пока Ханна, затянутая в корсет, раскачивала крутыми бедрами, словно шлюп на волнах, и тащила ее за собой по бесконечному коридору с множеством плотно закрытых дверей. Подумать только, ее занесло в самый настоящий дом свиданий! В самый настоящий публичный дом! В заведение, которое создано с единственной целью – заниматься блудом на час. Интересно, что собой представляли девушки, которые здесь работали? Кем были их клиенты? Как выглядели апартаменты? Интересно, здесь сразу приступали к делу или все-таки разыгрывали прелюдию, обменивались несколькими словами, чтобы показать свое расположение? Пытались ли они установить какую-либо связь с клиентом, прежде чем приступить к своим прямым обязанностям, которые неизбежно приводили к известному результату?

А меняли они простыни перед каждым клиентом или нет?

И что за странный продолговатый предмет лежал на столике в холле?

– Дайте мне минутку, – сказала Стефани, едва переводя дух, но Ханна уже дошла до нужной комнаты и повернула входную ручку.

– Вот мы и на месте, сэр. Здесь все интимно, уютно и мило.

Стефани споткнулась о порог и налетела на прикроватную тумбочку. Она с удивлением огляделась. Стены были буквально укутаны тоннами алых выцветших обоев, которые отслаивались и задирались по углам и вдоль щербатых плинтусов, изначально окрашенных в белый цвет, но со временем приобретших грязно-бурый оттенок. Пятно на толстом красном ковре прикрывал столик с тремя ножками: на нем стояла полупустая бутылка шерри и два грязных, заляпанных стакана. Угол занимал платяной шкаф, но для Стефани осталось загадкой его предназначение.

А вот и самое главное. Кровать.

Достаточно большая для двоих, покрытая серыми, застиранными простынями и парой тонких покрывал, кровать занимала главенствующее положение в комнате, причем два высоких зеркала на стене за счет отражения зрительно увеличивали ее размеры. Четыре деревянные стойки по углам кровати, словно колонны, стремились вверх, почти касаясь скошенного потолка.

– Подождите… – Стефани схватилась за ручку двери, но Ханна захлопнула дверь и повернула ключ в замке.

– Ну вот, – сказала она. – Здесь нет ничего страшного, мой милый мальчик. Это же величайшее наслаждение на свете, не так ли? Неужели вы когда-нибудь отказывали себе в удовольствиях?

– Я… да понимаете, я…

Ханна одарила девушку чарующей улыбкой.

– Да не волнуйтесь вы так. И вовсе не обязательно всем об этом рассказывать, правда? А я о вас позабочусь наилучшим образом. Вы пришли туда, куда нужно, мистер Томас. Никто лучше меня не сможет позаботиться о юноше, который оказался здесь впервые. Признайтесь, вы ведь знали все с самого начала, иначе не оказались бы здесь, не так ли? Все молодые люди знают, что надо идти к кузине Ханне, если хочешь стать мужчиной.

– В этом все дело. Я совершил ужасную ошибку! – в отчаянии воскликнула Стефани.

Ханна подошла к столику и наполнила один из стаканов шерри. Тусклому электрическому свету не хватило сил осветить заляпанные грани стакана.

– Выпейте немного, мистер Томас. Это поможет вам расслабиться.

– Мне это не нужно. Скажите, в этом и состоит ваше основное занятие? Лишать невинности мальчиков?

Ханна, плавно раскачивая бедрами, подошла к Стефани. Ее глаза были цвета шерри.

– Выпейте, мистер Томас.

– Я действительно не могу. Мне срочно нужно домой. Я… Бог мой, мадам!

Ханна завела руки за спину, и ее проворные пальцы в мгновение ока расстегнули лиф платья. Обхватив ладонями груди, она выставила их вперед, приподняв вверх, хотя в этом не было необходимости, ибо пышная плоть и без поддержки была готова вывалиться из тугого корсета.

– Посмотрите, мистер Томас. Разве они не чудесные?

– Я… да, они и в самом деле очаровательны, но я, право… – Стефани начала понемногу отступать в направлении двери.

Ханна стремглав метнулась вперед и преградила ей дорогу.

– Мой милый мальчик, это стоит всего лишь соверен. Один золотой соверен. Только представь, как приятно зарыться лицом в этих красавиц. – Одно движение – и роскошная парочка призывно заколыхалась.

– Несомненно, это очень приятно, – сказала Стефани. – Но…

И снова быстрые манипуляции руками за спиной – и шелковое платье Ханны с легким свистом скользнуло вниз, обнажив атласную нижнюю юбку.

– Как, черт подери, вы это делаете? – не веря своим глазам, удивленно воскликнула Стефани.

– Это моя профессия, мистер Томас. – Нижние юбки слетали одна за другой и отшвыривались в сторону проворной ножкой Ханны, обутой в атласную туфельку.

– Да, но столько тесемок! И крючков! Наверное, есть какой-то секрет, у меня никогда не… Позвольте взглянуть на лиф вашего платья… – Стефани наклонилась, чтобы поднять платье, но в этот момент ее с головой, словно морская пена, накрыла очередная нижняя юбка.

– Хочешь, чтобы я сняла корсет, мой мальчик? – откуда-то сверху доносилось воркование Ханны.

– Нет, не совсем. Я… бог мой, есть у нее где-нибудь край? – Стефани барахталась в кружеве, пытаясь выбраться.

– Просто представь, милый, как ты лежишь на них. Утопая в этой мягкой пышности.

Едва Стефани освободилась от юбки, как тут же уткнулась в полные белые бедра Ханны в чулках, едва прикрытые полупрозрачной сорочкой, которая щекотала ей нос.

– Уверяю вас, мадам, я…

Схватив девушку за плечи, Ханна одним движением поставила Стефани на ноги.

– Пойдем со мной. И перестань смущаться.

– Я вовсе не смущен. Я только хотел… – Мозг Стефани работал на бешеной скорости. Какую отговорку выбрать на этот раз?

– Иди сюда, мой милый. – Ханна, обхватив голову Стефани руками, с силой потянула ее на себя.

– …болен! – едва смогла выдавить из себя Стефани, ибо остальная часть фразы утонула в пышном плену грудей кузины Ханны, чрезмерно надушенных розовым маслом.

– Что ты сказал?

Стефани запрокинула голову, хватая ртом воздух.

– …болен! Я болен! Я…

– Конечно, ты болен. О-о-о, ведь это так прекрасно, а Ханна сделает все еще лучше…

– Нет… у меня болезнь… э-э… другого рода…

– …о-о-о, я вылечу все твои болезни, забудь обо всем.

– …у меня все чешется… и страшно зудит…

– …о-о-о, почеши меня, о-о-о, ты такой сильный, мистер Томас, настоящий воин…

– …и… и еще у меня язвы и гнойники по всему телу, думаю… да, такие большие прыщи, из которых течет… гной…

– …о-о-о, да не брыкайтесь вы так, не… ГНОЙ?!

Дверь с треском распахнулась как раз в тот момент, когда Ханна в животном страхе отбросила от себя Стефани с такой яростью, что девушка отлетела и упала ничком на пушистый старый красный ковер, от которого исходил затхлый, очень неприятный запах.

Пытаясь отдышаться, Стефани лежала и смотрела в потолок. Казалось, каждая клеточка ее тела пропиталась ароматом розового масла. Даже голова разболелась, но, вполне возможно, причиной головной боли послужило все-таки столкновение с половицами.

Трудно было представить более отвратительный вечер, чем этот.

Едва эта мысль посетила ее больную голову, как откуда-то сверху донесся голос маркиза Хэтерфилда, словно архангел спустился с небес, чтобы покарать за грехи детей человеческих:

– Мистер Томас! Какого черта вы здесь делаете?

Опираясь на ковер, Стефани встала на четвереньки и попыталась подняться.

– Разве и так не ясно?

Наблюдая разыгравшуюся перед его глазами сцену, Хэтерфилд попытался сохранить на своем лице соответствующее обстоятельствам выражение гнева. Бедный юный Томас беспомощно барахтался на полу, хватая ртом воздух, с лицом красным, как ковер, на котором лежал. Хозяйка борделя – надо отдать должное, дама привлекательная, с пышными формами – пыталась затолкать свою изобильную грудь обратно в корсет, где ей и полагалось находиться, словно домохозяйка, которая старается впихнуть несколько перьев в набитую до отказа подушку.

– Помилуй бог, Томас, – воскликнул Хэтерфилд, – что за непристойная сцена! Сядьте, Томас, хотя бы попытайтесь сохранить достоинство.

– Я хочу, чтобы он немедленно убрался из моего дома! – взвизгнула проститутка. – Вместе со своими гадкими болезнями!

Хэтерфилд удивленно поднял брови.

– Болезнями? Что это значит, Томас?

– Да, сэр, я болен. – Томас медленно поднялся на ноги, слегка пошатываясь; он потупил взор и с виноватым видом уставился на ковер. – Это… это ужасная болезнь, я так и сказал госпоже Ханне. Я… не хотел причинить ей вред.

– Вред! Это очень серьезно, Томас. Я потрясен. Мы немедленно отправимся к доктору, чтобы начать лечение. А пока, думаю, нам лучше…

В этот момент снаружи донеслись беспорядочные крики и шум. Затем раздался страшный грохот, словно ломились в дверь. Еще раз и еще.

– Какого дьявола! – воскликнула Ханна. Она подобрала разбросанные нижние юбки и платье, сгребла их в охапку и направилась к двери.

– Позвольте… позвольте вам помочь, мадам? – предложил Хэтерфилд, деликатно отводя взгляд от ее соблазнительной груди.

– Это полиция! Боже, это точно полиция! – Она быстро просунула ноги в юбку.

– Полиция? – спросил Хэтерфилд.

– Полиция! – испуганно вторил Томас.

– Грязные, подлые ублюдки! Разве я мало им плачу? Вонючие ослы! – Стены комнаты сотрясались от праведного гнева кузины Ханны. От благородной дамы, которую она так успешно изображала в гостиной, и следа не осталось. – Свиньи! Никому нельзя доверять в этом мире!

Оказавшись наконец в платье, лишившемся нескольких нижних юбок, Ханна с невероятным проворством застегнула его на спине и выскочила из комнаты.

Юный Томас оторопело смотрел ей вслед. Все еще не оправившись от пережитого шока, Стефани двумя пальцами провела по усикам над верхней губой, словно проверяя, на месте ли они.

– Быстро, Хэтерфилд! Бежим отсюда!

– Не уверен, что…

Но Томас не дослушал: он схватил маркиза за руку и потянул его к выходу.

– Надо найти черный ход!

В холле метались полураздетые женщины и мужчины со спущенными штанами, которые торопливо запихивали сорочки внутрь и надевали сюртуки.

– Сюда! – раздался чей-то голос, и толпа в панике бросилась к черной лестнице.

– Пойдемте же! – Томас тянул его за руку.

– Нет! Это глупо, у черного хода уже наверняка ждет полиция! Все идут прямо к ним в лапы!

– Откуда такая осведомленность, позвольте узнать?

– Сюда. Надо вернуться в комнату. – Хэтерфилд развернулся и потащил тщедушного Томаса за собой по коридору.

Томас вырвался и остановился.

– Там нас точно поймают! Надо бежать!

– Успокойтесь, мистер Томас… – Хэтерфилд схватил девушку за руки.

– Отпустите меня! Вы не понимаете! Я не могу допустить, чтобы меня поймали, мне нельзя иметь дела с полицией…

Для споров времени не было. Хэтерфилд наклонился и, обхватив Томаса за ноги одной рукой, второй обвил его спину. Одним легким движением он оторвал извивающееся тело от земли и взвалил его на плечо.

Девушка колотила его по спине кулаками.

– Отпустите меня немедленно!

– Послушайте, мистер Томас. Успокойтесь и доверьтесь мне.

– Какого черта вы делаете? Обратно в комнату? Вы сошли с ума?

Хэтерфилд решил не вступать в полемику. Со своей ношей он пошел по коридору в обратном направлении, протискиваясь сквозь гущу перепуганных грешников.

– Простите. Разрешите. Да, обратно в номера, нет, мы не собираемся – простите, мадам, – сломя голову бежать в силки, которые поджидают – осторожно, смотрите под ноги! – вас прямо на заднем дворе.

Неожиданно его ноша перестала колотить по спине кулаками.

– Бог мой, Хэтерфилд! Вы же не собираетесь сбежать через окно, надеюсь?

– Честно говоря, эта мысль не приходила мне в голову, Томас. В любом случае это всего лишь второй этаж. – Наклонившись, он проскользнул в открытую дверь. – Но мы же не собираемся свалиться прямо на голову охотникам. Это было бы глупо.

– Значит, мы не будем прыгать из окна?

Хэтерфилд опустил девушку на пол посередине комнаты и закрыл дверь.

– Конечно, нет. Для начала пробежимся по крышам.

– По крышам?

– Ну да. Поверьте, это не так уж сложно. Затем – спрыгнем на землю в каком-нибудь переулке, а потом… – Он отодвинул задвижку и попытался приподнять раму. – А затем вы благополучно… вернетесь… в безопасное…

– В чем дело?

Хэтерфилд отступил назад с озадаченным видом и нахмурился.

– Окно. Его заклинило.

– Ради бога, перестаньте. Такой сильный мужчина и не может справиться с окном. – С этими словами Томас решительно направился к окну и попытался просунуть руки под раму. – Надо только… приложить небольшое… усилие… вот так… так…

– Томас…

– Вот… я чувствую, оно поддается.

– Окно забито наглухо, Томас.

Томас оставил бесполезные попытки поднять раму и уставился на окно.

– Забито? Но зачем забивать окно гвоздями?

– Думаю, чтобы у клиентов не возникло соблазна удрать, не оплатив плотские утехи. – Хэтерфилд плотно сжал губы и обернулся. Стены сотрясались от топота ног, что не предвещало ничего хорошего. Крики становились все громче.

– Они уже на лестнице.

– Вот видите! Я же говорил, что надо искать черный ход! Теперь мы точно в ловушке! Как… как крысы в мышеловке! – В отчаянии Томас схватился за голову.

– Чепуха. – Взяв девушку за руку, Хэтерфилд подошел к двери и распахнул ее настежь. До его ушей доносились визг и крики загнанных в ловушку грешных детей человеческих. Бежать было некуда.

– Они уже совсем близко! – прошипел Томас. – Закройте дверь!

– Нет. Нет, пусть остается открытой. Идите за мной.

– Какого черта!

Хэтерфилд потащил девушку к платяному шкафу, открыл дверцу и затолкал ее внутрь. Кусок материи заглушил ее возмущенный крик.

Хэтерфилд забрался внутрь вслед за ней и плотно прикрыл дверцу.

– Что вы себе позволяете? – прошептала она сердито. Это прозвучало вполне искренне, ибо небольшой шкаф был доверху забит одеждой из дешевого, судя по ощущениям, шелка и Хэтерфилд чувствовал тепло ее губ у самого уха.

– Тихо, не дергайтесь, – прошептал он в ответ и, стремясь успокоить девушку и не желая рисковать, обнял ее и с силой притянул к себе.

Испуганно вскрикнув, она замолчала.

Шкаф был высокий, узкий, но достаточно глубокий. Хэтерфилд, с трудом развернувшись, прижал Стефани к задней стенке и, прикрывая ее своим телом, встал спиной к дверце, почти касаясь ее лопатками, раздвинув дешевые шелка, струившиеся ему на руки и плечи. Он старался не обращать внимания на ее ноги, прижимавшиеся к его бедрам, на теплое дыхание, щекотавшее ему шею. Он игнорировал волнующие округлости ее груди, скрытые под шерстью, хлопком и непонятно чем еще, но, вне всякого сомнения, эти округлости были гораздо мягче, чем мышцы мужской груди. Он старался не замечать эти маленькие усики, которые щекотали шею над воротничком рубашки, пробуждая волнение плоти. Он сосредоточился на звуке шагов на лестнице и в холле.

Он сдерживал себя, как мог…

Но его тело предпочитало жить собственной жизнью. О чем свидетельствовало упорно стремящееся вверх мужское достоинство.

Надо сосредоточиться. Несомненно, полиция начнет осмотр дома с верхнего этажа, предварительно расставив полисменов у каждого лестничного пролета. Криков больше не было слышно. Неужели им удалось схватить всех клиентов и проституток с первого захода?

Хлоп, хлоп, хлоп. Наверху открывались и с грохотом закрывались двери. Полиция обыскивала комнаты, одну за другой. Черт подери. Самый ужасный день в жизни Стефани грозил разразиться настоящей катастрофой.

Но, с другой стороны…

Боже, ей сейчас было так хорошо. Восхитительное чувство блаженства охватило все ее существо. Напряженное тело девушки, расслабившись, обволакивало его, провоцируя на дальнейшие изыскания. Ее кожа источала медовый аромат. Хэтерфилд представил, что касается языком впадинки между ключицами, ощущая биение пульса на ее шее, и почувствовал мгновенную реакцию своих чресл, отчего брюки чуть не разошлись по швам.

Он попытался отстраниться, но его усилия не увенчались успехом, ибо он сразу уперся ягодицами в дверцу шкафа. Интересно, чувствует ли она напряжение его плоти? Какого черта? Этого нельзя было не заметить. А вот знает ли она, что это означает, естественно, ему хотелось бы думать, что…

Стоп. Нужно сосредоточиться. Забыть о чувствах. Подавить желание. Не дать ему возобладать над разумом. Чтобы отвлечься, он прижался ухом к дверце, надеясь услышать, что происходит наверху, но ее волосы, освободившись из плена помады, набились ему в рот, ароматным шелком окутав лицо девушки. Его попытка отстраниться ускользнула от внимания Стефани. Она сделала едва заметное движение бедрами и придвинулась к нему, чуть-чуть, будто… Боже, помоги ему.

Словно ждала от него того же.

Он повернул голову, прижавшись щекой к деревянной поверхности, стараясь быть как можно дальше от соблазнительных ароматных волос и нежного лица девушки, пытаясь изо всех сил сосредоточиться на том, что происходит снаружи, лишь бы заглушить бешеное биение сердца. Но тело предало его, и бедра сами двинулись навстречу ее бедрам, словно качающаяся колыбель, и, встретившись, они соединились, будто две половинки одного целого. Боже, кровь стучала в висках, пальцы поглаживали ее блузу, в ушах отдавался отдаленный грохот и звук хлопающих дверей, предвещая неминуемую гибель. Полное – безумие.

– Хэтерфилд, – прошептала она ему куда-то в шею.

«Только не вздумай ее поцеловать».

Он почувствовал тепло ее рук на своей талии под сюртуком. Ее пальцы скользили по краю жилетки и поясу брюк.

«Милая». Неужели он сказал это вслух? Или просто подумал?

– Хэтерфилд, – снова прошептала она, – опасность миновала?

– Нет еще. Т-с-с.

Неожиданно до него дошло, что через ворох одежды он слышит стук ее сердца. Сердце Томаса. Руки девушки оказались на самом чувственном месте его талии. Большим пальцем она пыталась добраться до края блузы под поясом брюк. Ей хотелось коснуться его кожи, прикрытой тонкой материей.

«Только не вздумай ее поцеловать».

Кровь пульсировала в голове, подавая сигнал тревоги, предупреждая об опасности. Ослепленный желанием, не в силах подавить до боли знакомое чувственное влечение, от которого вибрировала каждая клеточка тела, он ощущал себя настоящим сатиром, монстром, как часто называла его мачеха. Что за злой рок довлеет над ним? Зачем злая судьба вручила ему жизнь этой девушки? И почему его взбунтовавшаяся плоть бесстыдно стремится навстречу ее невинному лону, в то время как он должен думать лишь о том, чтобы оградить ее от опасности? Может быть, он намеренно затащил ее в этот шкаф, если быть до конца честным с самим собой? Держа Стефани в объятиях и прикрывая своим телом не для того, чтобы защитить, а лишь затем, чтобы овладеть ею, ибо только об этом он и мечтал с их первой встречи. Не решаясь признаться себе в этом, хотел удовлетворить жгучее желание. Ведь вполне можно было найти более простой способ выбраться отсюда, прояви он чуть больше смекалки и рвения.

Хэтерфилд повернул голову, и его губы замерли у виска Стефани. Постепенно привыкнув к темноте, он смутно различал контуры ее лица и, скорее, ощущал ее присутствие, ибо лишь силуэт девушки угадывался на фоне черного дерева.

Она пошевелилась, но этого легкого, едва заметного движения хватило, чтобы его губы прильнули к ее виску.

«Отвернись сейчас же».

Но его губы, напоенные желанием, не смогли оторваться от нежной кожи, и она тоже не шевелилась. Она даже не попыталась отстраниться и не задохнулась от возмущения.

Он не мог дышать, не мог думать. Надо быть крайне наивной, чтобы не понимать: он точно знает, кто перед ним… да, но… если это так, какая судьба их ждет?

Но более серьезная опасность, чем их неожиданная близость, в одно мгновение отрезвила Хэтерфилда.

Топ, топ, топ. По коридору шли полицейские.

Хэтерфилд затаил дыхание, его губы застыли у виска девушки – их окружала тишина, пропитанная напряженным ожиданием. Словно держишь в руке хрустальный бокал, который через секунду должен разлететься на тысячу кусочков.

С грохотом распахнулась дверь, ударившись о стену.

Хэтерфилд ощутил, как дрожит тело Томаса. Девушка прижалась к нему, крепко обхватив руками за талию, и уткнулась лбом ему в подбородок. Его возбужденная плоть угнездилась прямо в углублении между ее бедрами.

Он закрыл глаза, напряженно прислушиваясь к топоту полицейских сапог по комнате. Полицейский был один. Особого рвения он не проявлял. Несколько неторопливых шагов – остановка. Под ковром жалобно скрипнули половицы. Видимо, повернувшись, он громко шаркнул по полу каблуком. Возможно, наклонился, разглядывая беспорядочно разбросанные нижние юбки Ханны.

Стефани больше не дрожала и вообще не шевелилась. Ни звука не сорвалось с ее губ, ни один мускул не дрогнул. И только изящный пальчик поглаживал его по талии, словно напоминая, что она еще жива и прижимается к нему всем телом, заставляя кожу покрываться капельками пота, а сердце – колотиться в груди. Он чувствовал на шее ее ровное, спокойное дыхание. Можно поду-мать, что она всю жизнь пряталась от полицейских в платяных шкафах публичных домов.

Кто знает? Может быть, так и было.

Снова скрипнули половицы. Медленные, неторопливые шаги. Ближе.

Еще ближе.

Палец Стефани замер и впился ему в кожу. Хэтерфилду казалось, что он слышит дыхание полицейского, тяжелое и частое, через ворох одежды и деревянную дверцу шкафа, которые разделяли их.

Еще шаг. Долгая пауза. Еще один шаг.

Но неожиданно раздался частый топот сапог, и полицейский выбежал из комнаты.

Глава 9

Стефани болтала без остановки, пока легкий экипаж маркиза Хэтерфилда стучал колесами по мощеным улицам Лондона, направляясь к Кэдоган-сквер.

– Я думал, что соскользну вниз на последней крыше, в черепице было столько дыр. Людям следует лучше заботиться о своих домах, вы так не считаете?

– Несомненно.

– Какое счастье, что вы оказались сзади, а не впереди меня. Вы спасли мне жизнь. Конечно, я смог бы зацепиться за водосточный желоб, но прокатиться по черепичной крыше удовольствие не из приятных.

– Несомненно.

Хэтерфилд отвечал все тем же сдержанным тоном, что и полчаса назад, когда они выбрались наконец из шкафа, выждав пару минут в наступившей тишине. В эти краткие мгновения Стефани надеялась ощутить его поцелуй на своих губах и размышляла, как себя вести после этого. («Ответить на поцелуй», – услужливо нашептывало подсознание.) Но, вопреки ожиданиям, его губы не подарили ей этой радости. И только его тело, тяжелое и разгоряченное, прижимало ее к деревянной панели, а эта стальная выпуклость, так идеально угнездившаяся между ее бедер, вызывала непреодолимое желание вылезти из собственной кожи и слиться с ним воедино, и от этого желания ее лихорадило и мутило. До боли хотелось обвиться вокруг него, словно плющ, чтобы врасти корнями в каждый дюйм божественно прекрасного тела, вобрать в себя эту набухшую плотную выпуклость, требовательно упиравшуюся ей в пах.

Но она довольствовалась тем, что нежно поглаживала его пальчиком по талии.

О, сколько раз она попадала в беду из-за своей эмоциональности и неуемных желаний! И теперь все это вернулось с утроенной силой. И сейчас, сидя с ним в тесном шкафу, она не могла удержаться от искушения дотронуться до него. Нельзя было этого делать! И о чем она только думала?!

Тем более что Хэтерфилду не полагалось знать, с кем он имеет дело.

Чтобы не думать об этом, Стефани продолжала говорить без остановки.

– Даже боюсь спрашивать, как вы оказались в этом борделе, как смогли найти меня и прийти на помощь в нужный момент. Да еще прямо перед визитом полиции.

Хэтерфилд даже подскочил на месте.

– Для меня ее появление было полной неожиданностью, это правда.

– И что вы там делали?

– Искал вас, молодой человек. Неужели не понятно?

Стефани гордо выпрямилась.

– Я не нуждаюсь в няньках, ваша светлость.

– Неужели? Стоило вас оставить одного, как вы тут же попали в переделку. Какого черта вы делали в этом борделе, позвольте узнать? – спросил Хэтерфилд чуть более настойчиво, чем требовалось, решив, что прямой вопрос куда лучше суровых упреков, с помощью которых он намеревался отчитать девушку.

Однако она не собиралась каяться.

– Ну, знаете, как это бывает. Парни собрались пропустить по кружечке эля, а потом захотелось развлечься. Такое объяснение вас устраивает?

– Когда я нашел вас, мистер Томас, вы лежали на полу. И явно чувствовали себя не в своей тарелке.

– Просто дама мне не подходила.

Хэтерфилд фыркнул.

– Это уж точно. Однако факт остается фактом: вы, невинный… молодой человек, оказались в борделе, когда вам следовало находиться дома, в безопасности, и спать в своей постели.

– Дома? В безопасности? Вы рассуждаете, словно престарелая компаньонка.

– Пожалуй, стоит нанять кого-нибудь, кто следил бы за каждым вашим шагом, мистер Томас.

– Вот еще! – взорвалась Стефани. – Я вовсе не святой. И не девственник, в конце-то концов.

Поворачивая на угол Гайд-парка, коляска замедлила ход. Пошатнувшись, Хэтерфилд положил широкую ладонь, затянутую в кожаную перчатку, на край дверцы. Когда он заговорил, его тон снова был суров.

– Понятно.

Интересно, поверил он ей или нет? Она посмотрела на судорожно сцепленные пальцы своих рук, лежавших на коленях поверх толстых складок унылого черного пальто. Воздух со свистом вырвался из ее легких, ибо она только сейчас сообразила, что все это время не дышала. Девушка собралась с духом и заговорила резко, словно бросала вызов кому-то.

– В любом случае я не вижу необходимости лишать себя развлечений. Я не отношусь к тому типу парней, которые проводят ночи в своей постели.

– Осмелюсь допустить, что так оно и есть.

– Но вы настаиваете, чтобы я проводил ночи дома.

Рука Хэтерфилда по-прежнему оставалась на дверце. Он водил по краю большим пальцем.

– Слушая вас, я кажусь себе ужасно скучным, – сказал он с легкой усмешкой.

– Вот именно. Почему бы и вам не поискать приключений, для разнообразия?

Его смех поплыл легким облачком по ночному Лон-дону.

– Поверьте, Томас, на сегодня с меня достаточно приключений. По вашей милости мне не удастся выспаться этой ночью, чтобы на рассвете отправиться на реку.

– Но ведь вас никто не неволит, правда? – сказала Стефани. – Вы можете остаться дома и поспать пару часиков.

– Не могу, – тихо сказал он.

– Но почему, хотя бы один разочек?

Неожиданно коляску подбросило, и она резко остановилась, застряв в глубокой колее, в то время как таинственный ночной Лондон заполнялся экипажами и повозками. Хэтерфилд вздохнул.

– Малыш, вы не понимаете. Иногда надо хоть за что-то зацепиться, чтобы сохранить здравый ум и чистоту души. И это что-то должно быть настоящим, неподдельным, ибо все остальное в вашей жизни – лишь притворство, фальшь и маски. Маски, которые мы вынуждены надевать в обществе. И, чтобы спасти свою душу, надо найти себе занятие, своего рода ритуал, который совершаешь каждый день, иначе можно сойти с ума.

Коляска снова пришла в движение. «Малыш». В устах Хэтерфилда это прозвучало совсем не обидно и не унизительно.

– Вы ошибаетесь. Я прекрасно понимаю, что вы хотели сказать.

– Надеюсь, что это так, – сказал он после небольшой паузы.

– Вот и хорошо, – быстро заговорила Стефани, лишь бы не молчать, ибо эти паузы в разговоре мысленно возвращали ее к тому, что произошло между ними, пока они сидели в шкафу. – Кстати, сэр Джон сказал, что, судя по моему последнему отчету, я подаю большие надежды.

– Не сомневаюсь. У вас отличные мозги, мистер Томас.

– Я теперь буду очень стараться и много работать.

– Искренне надеюсь на это. Чем дольше вы будете оставаться в конторе сэра Джона, тем безопаснее для вас. Лучшего и придумать нельзя.

Стефани нахмурилась.

– Я в этом не уверен.

– Зато я уверен, что так будет лучше. А еще лучше – вообще не выпускать вас оттуда.

– Совсем?

– Именно. – Хэтерфилд говорил вполне серьезно. – Вы должны полностью посвятить себя изучению права, лишь иногда прерываясь на еду, и желательно, чтобы вы обедали на рабочем месте или у сэра Джона на Кэдоган-сквер. Или в своей комнате – это было бы идеально. Да, отличный вариант. И следует приставить к вашей двери двух охранников.

Стефани скрестила руки на груди.

– А вы знаете, я изменил свое мнение о вас. Вы действительно самый скучный человек на свете. Даже хуже. Вы стали рабом привычки и погрязли в рутине. Хотите знать, что еще я думаю?

– Даже представить страшно.

– Думаю, сегодня вам было по-настоящему весело.

– Весело! – Хэтерфилд рассмеялся, но в его смехе сквозило легкое раздражение и печаль. – Думаю, можно и так сказать. Надо же, весело, – пробормотал он.

– Давайте снова провернем что-нибудь этакое, что скажете? Но в бордель, конечно, не пойдем, – тараторила Стефани, хотя голос разума в ней буквально вопил: «Что ты делаешь, идиотка? Он тебя сразу вычислит, все выплывет наружу, тайна раскроется; он придет в ярость, а ты подставишь под удар весь план. Ты сошла с ума!» Но другая часть сознания весело бубнила, повизгивая от удовольствия: «Да! Да! Отличная идея! Хочу больше Хэтерфилда, пожалуйста! Больше, больше, больше!» – Давайте устроим себе приключение. Что-нибудь волнующее, будоражащее кровь.

– Нет, спасибо, волнений мне и так хватает.

– Вы не понимаете. Даже если вы не составите мне компанию, я все равно рано или поздно ввяжусь в какую-нибудь авантюру. Вы уже имели возможность убедиться, что у меня просто талант нарываться на неприятности. – И она скромно опустила глаза, уставившись на кончики своих пальцев.

– Этого больше не повторится.

– Но это возможно.

Коляска свернула на Кэдоган-сквер. Стук колес по мощеной мостовой прервал их разговор, и вдруг Стефани осознала, что Хэтерфилд смеется. Вернее, посмеивается. Все это его явно забавляло.

Коляска остановилась.

– Ну, что скажете? – спросила Стефани.

– Я настаиваю, чтобы вы каждый день после работы возвращались прямо домой, – сказал Хэтерфилд.

– Но…

Он протянул руку.

– Но. Я напрошусь к вам на ужин, а там посмотрим.

Лицо Стефани осветила улыбка. Она порывисто обвила его шею руками.

– Вы такой замечательный, Хэтерфилд! Мы отлично повеселимся, обещаю. И вы не пожалеете.

– Сдается мне, что я сильно об этом пожалею. Но кого это волнует? Пойдемте. – Он открыл дверцу. – Я провожу вас до дверей.

– До дверей?

Хэтерфилд крепко держал ее за руку, пока она выбиралась из коляски. Его прикосновение пробудило воспоминание о том моменте в шкафу, когда его губы касались ее виска и он не спешил увернуться, и снова все поплыло перед глазами, словно ее затягивал бездонный омут.

Он отпустил ее руку только тогда, когда они подошли к дверям дома сэра Джона. Хэтерфилд проскочил вперед и, схватив дверной молоток, постучал. Через секунду дверь отворилась, на пороге стоял один из лакеев.

– Добрый вечер, ваша светлость. Добрый вечер, сэр. Сэр Джон в библиотеке. Желаете пройти?

– Спасибо, – сказал Хэтерфилд, – но мне пора.

Лакей растворился в воздухе. Хэтерфилд обернулся к девушке. Свет, лившийся из холла, мягко освещал половину его серьезного, безупречного лица, и все слова, что хотела сказать Стефани, замерли на ее губах.

– Да, по поводу того, что произошло в шкафу, – сказал Хэтерфилд.

– Да! Я…

– Обещаю, что такого больше не повторится. Я вполне способен контролировать свои низменные инстинкты. Можете положиться на меня, Томас, и впредь превыше всего ставьте свои собственные интересы.

Боже, как же он был красив, особенно когда поучал ее таким суровым тоном, устремив на нее серьезный взгляд синих глаз, с искренним состраданием нахмурив брови под опущенными полями шляпы. Стефани так хотелось обхватить ладонями его лицо с высокими скулами и впиться поцелуем в чувственные губы.

– Да, конечно, я понимаю, – вместо этого сказала она. – Несомненно, так будет гораздо лучше.

Он протянул руку и снял шляпу с ее головы.

– Я хочу извиниться за…

– Думаю, тебе не за что извиняться, Джеймс!

Стефани и Хэтерфилд отпрыгнули друг от друга, словно уличные коты, застигнутые врасплох. Ей показалось, что у нее перед глазами неожиданно развернули рулон с обоями, что было недалеко от истины.

В дверном проеме возникла леди Шарлотта, изящная, утонченная, трепетная; ее большие глаза ярко сияли в свете настольной лампы, стоявшей на маленьком столике в холле прямо перед ней. Одной рукой опираясь на стойку перил у входа на лестницу, она прятала в складках платья другую руку, сжатую в кулак. Ее фигурка, с талией тонкой, словно песочные часы, казалась крошечной на фоне тяжелого орнамента пестрых обоев.

Хэтерфилд первым пришел в себя и с легким поклоном обратился к девушке:

– Леди Шарлотта. Добрый вечер.

Она сделала несколько шагов ему навстречу.

– Мы собрались в библиотеке. Присоединяйтесь к нам. – Она смотрела только на Хэтерфилда, намеренно игнорируя Стефани, словно ее и не было здесь.

– Боюсь, я не смогу. Уже слишком поздно. – Хэтерфилд говорил с заметной прохладцей в голосе.

– Нам недоставало вас во время завтрака.

– Возникли некоторые семейные проблемы, леди Шарлотта.

Наконец она скользнула взглядом по Стефани.

– Понятно.

Хэтерфилд вежливо приподнял шляпу.

– Надеюсь, вы простите меня, леди Шарлотта. – Он обернулся к Стефани. – Разрешите откланяться, мистер Томас. Мы все увидимся утром за завтраком.

– Доброй ночи, лорд Хэтерфилд, – с трудом выдавила из себя Стефани.

– Доброй ночи, Джеймс, – сказала леди Шарлотта, подчеркнуто обращаясь к нему по имени, словно заявляла на него свои права.

Едва закрылись двери за Хэтерфилдом, Стефани обернулась и приготовилась услышать от леди Шарлотты убийственную светскую колкость в свой адрес.

– Ваша светлость, я…

– Мистер Томас. Мой дорогой мистер Томас. – Лицо леди Шарлотты преобразилось в одно мгновение, источая мягкость и доброту. Она подошла к девушке и взяла ее под руку. – Вы обязательно должны составить нам компанию. Это может показаться странным, но, заметьте, я отношусь к вам как к члену семьи. А не как к прислуге.

На следующее утро ровно в девять часов маркиз Хэтерфилд проследовал за безупречным чернокожим лакеем в кабинет герцога Олимпии на Парк-лейн.

Герцог оторвал голову от стола, отложил ручку и приветствовал молодого человека с широкой улыбкой.

– Хэтерфилд! Ну наконец-то. Как же я рад тебя видеть.

Хэтерфилд не торопился броситься в его дружеские объятия.

– Олимпия, ну и старый же ты плут! Что замышляешь на сей раз?

Олимпия отмахнулся от него.

– Кофе? Или что-нибудь покрепче?

– Кофе сойдет.

Олимпия нажал на кнопку, встроенную в поверхность стола. И снова появился чернокожий лакей.

– Принеси кофе для его светлости, – весело сказал Олимпия.

Хэтерфилд подошел к окну и стал смотреть на улицу.

– Хватит, Хэтерфилд, – позвал его герцог. – Перестань дуться.

– Я не дуюсь. Я, черт подери, хочу убедиться, что за мной нет слежки.

– Ты здесь в полной безопасности.

Хэтерфилд резко обернулся.

– Неужели? Но сейчас это не самое важное. Мне нужны ответы на вопросы. Кто такой этот Стефан Томас? Почему, ради всего святого, ты заставляешь бедную девушку носить мужскую одежду? И почему из всех возможных вариантов ты определил ее на службу к сэру Джону Уортингтону?

– Ты считаешь это занятие неподходящим для нее?

– Прости за грубость, но у тебя все в порядке с головой?

– Причем в полном.

В дверь постучали.

– Входи, входи, – сказал Олимпия, и в комнате появился лакей с большим серебряным подносом в руках, на котором красовался прекрасный кофейный сервиз, отполированный до такого ослепительного блеска, что невольно возникал вопрос, сколько же полировочного сукна потребовалось, чтобы достичь подобного эффекта.

Хэтерфилд скрестил руки на груди и молча наблюдал за тем, как лакей неторопливо расставлял блюдца, чашки и кувшинчики для сливок, неукоснительно следуя порядку, соответствующему духу личного кабинета герцога Олимпии. Сам ритуал и движения лакея – возможно, это был все тот же лакей – нисколько не изменились с тех самых пор, когда Хэтерфилду подавали кофе в этом кабинете во время его первого визита. Когда это было? Да, точно, четыре года назад, тогда он только окончил университет. А началось все с записки, доставленной в его новые апартаменты, которые он снимал в доходном доме Алберта, подальше от Белгрейв-сквер. Он тупо рассматривал атласную бумагу, на которой было напечатано приглашение с просьбой нанести визит отцу Пенхоллоу. И какого дьявола он вдруг понадобился отцу Пенхоллоу?

– Мой сын Пенхоллоу очень лестно о вас отзывается, – сказал тогда герцог после обмена приветствиями и первого глотка кофе. – Он говорит, что вы на редкость умны, увлекаетесь спортом и следуете высоким моральным принципам. Я подумал, что, возможно, вы не откажетесь помочь мне в одном весьма важном деле. Это поручение требует такта и осторожности, и в случае успеха ее королевское величество и правительство будут очень вам признательны.

Хэтерфилд снова выглянул в окно, постукивая себя пальцами по плечу. Он едва дождался, пока лакей наконец закончит сервировку и удалится: напряжение, от которого разрывалась его бедная голова, требовало выхода.

Наконец лакей вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

– Прошу, – сказал Олимпия, – пейте кофе, мой милый друг.

Хэтерфилд быстро пересек комнату и порывисто схватил чашку с кофе.

– Хотя бы назовите ее настоящее имя!

Олимпия хитро улыбнулся, обнажив безупречные зубы.

– Эта девушка – ее королевское высочество принцесса Стефани, младшая дочь принца Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф, который – как тебе наверняка известно – был убит два месяца назад вместе с мужем своей старшей дочери, наследницы престола.

От неожиданности Хэтерфилд замер с чашкой кофе у самого рта. Перед глазами все плыло, и, чтобы окончательно не потерять связь с реальностью, он впился взглядом в белые зубы Олимпии.

– Принцесса? – наконец выдавил он из себя.

– И моя племянница, – продолжал Олимпия. – Моя сестра Луиза была первой женой принца Рудольфа.

Хэтерфилд поставил чашку на блюдце. Он взял пирожное с почти прозрачной фарфоровой тарелки, расписанной цветами, целиком положил его в рот, прожевал и, проглотив, взял чашку с кофе. И, только сделав глоток, обрел дар речи.

– И где сейчас находятся сестры ее высочества?

Герцог щелкнул пальцами.

– В разных местах.

– Им грозит опасность?

– Естественно, иначе я не увез бы их из Германии.

Хэтерфилд допил кофе. В голове наконец воцарился порядок, включилась присущая ему логика.

– В этом и заключается ваш план? Нарядить принцесс в мужское платье, раскидать их по всей Англии и оставить одних, без всякой защиты?

– Не так уж они и беззащитны, тебе не кажется? Вот ты, например, прекрасно заботишься о безопасности Стефани. – Герцог откинулся на спинку кресла и одарил Хэтерфилда лучезарной улыбкой.

Хэтерфилд так резко опустил чашку на блюдце, что она едва не разбилась.

– Господи боже! Да ты сумасшедший! А если бы я не заметил, что под личиной мистера Стефана Томаса скрывается девушка, что тогда? Что, если бы я не догадался о твоих играх? А если бы я все пустил на самотек? Ведь это очень рискованно!

– Это лишь доказывает, что я отлично просчитал риски. – И снова его лицо осветила улыбка. – Разве не я тебя натаскивал? Обучал? Ты уже пару раз выполнял необычные поручения для меня. И я прекрасно знаю, на что ты способен, Хэтерфилд, и совершенно уверен, что…

Хэтерфилд рванулся вперед и с такой силой грохнул кулаком по столу, что ручки, подпрыгнув, задребезжали в своих подставках.

– Ты прямо сейчас расскажешь мне все об опасности, которая угрожает ее высочеству, – процедил сквозь сжатые зубы Хэтерфилд. – Причем в мельчайших деталях. И только после этого, Олимпия, я поделюсь с тобой своими планами, ибо мне надо учесть все обстоятельства, чтобы сохранить жизнь юной леди. Я должен предусмотреть все, слышишь, все? Черт бы подрал тебя и твои политические интриги.

Герцог Олимпия сцепил пальцы рук и подался вперед. Его голубые глаза, устремленные на Хэтерфилда, сверкали, словно разряды молнии.

– Поверь, мой дорогой друг, для меня нет ничего более важного, чем счастье и спокойствие моей бесценной племянницы.

– Неужели, ваша светлость? – с горечью сказал Хэтерфилд.

Герцог развел руки в стороны.

– Мой дорогой, милый Хэтерфилд! Как ты думаешь, почему я доверил жизнь принцессы именно тебе?

Глава 10

Центральный уголовный суд Олд-Бейли, Лондон

Июль 1890 года

Адвокат Хэтерфилда был недоволен, о чем не преминул сообщить своему клиенту.

– Мне не нравится, лорд Хэтерфилд, ваше отношение к происходящему. Вы являетесь на слушания с таким видом, словно пришли поиграть в теннис, а вас, между прочим, обвиняют в жестоком убийстве, и на кону – ваша жизнь. – У мистера Ферчеча было широкое лицо, обрамленное роскошными каштановыми бакенбардами, которые он непрестанно теребил, выражая крайнее неудовольствие.

Хэтерфилд откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу.

– Уверяю вас, мистер Ферчеч, что это дело лежит тяжким бременем на моих плечах. И у меня нет ни малейшего желания казаться… как бы это сказать… не поможете мне, мистер Томас? – Он с улыбкой обернулся к Стефани.

Но она не собиралась улыбаться в ответ.

– Беспечным. Безразличным. Безрассудным. – Девушка сидела в окружении двух огромных стопок документов, словно между двух утесов, в тени которых ее худощавое лицо казалось слишком суровым и даже угрюмым. – Легкомысленным, – добавила она и подалась вперед с таким видом, словно выдвигала обвинение.

Хэтерфилд щелкнул пальцами.

– Да, вот оно. Но я, честно говоря, не вижу причин для уныния. Посмотрите на себя. Ну, точно парочка скучных наставников. Неужели вы не верите в британскую систему правосудия? Самую совершенную в мире.

– Верим, но она работает, только если подзащитный сам заинтересован в благополучном исходе дела, – сказал мистер Ферчеч.

– Но я заинтересован. Я не пропускаю ни единого слова, уверяю вас. Даже на латыни.

– Я уже не говорю о неприятном сюрпризе, который преподнес нам мистер Райт. Какого черта вы умолчали об этом? Или вы сами не знали?

– Я прекрасно знал об этом, – сказал Хэтерфилд и посмотрел на Стефани.

– Но тогда я…

– Мистер Ферчеч, – сказала Стефани, намеренно избегая взгляда Хэтерфилда, – надеюсь, вы не забыли, что через пару минут у вас совещательная встреча с судьей и обвинителями?

Мистер Ферчеч сунул руку в карман и взглянул на часы.

– Дьявол! Я скоро вернусь. А вы, мистер Томас, попытайтесь пока образумить этого молодого человека и выясните все по поводу родства Райта с Харлоу.

Когда дверь за адвокатом захлопнулась, Хэтерфилд, сбросив маску беззаботности, нагнулся и схватил Стефани за руки.

– Дорогая моя…

Девушка быстро отдернула руки.

– Прекрати. Если кто-нибудь увидит…

– Он же ушел.

– Ты ведешь себя как дитя неразумное. – Глаза девушки наполнились слезами. – Неужели ты не понимаешь? Ты же в суде, Хэтерфилд, и речь идет о твоей жизни. Твоя жизнь под угрозой.

– Нет никакой опасности. Я совершенно уверен в…

Стефани так резко вскочила со стула, что чуть не перевернула его.

– Да, я помню, твоя вера в британскую систему правосудия безгранична. Но у нас практически нет доказательств, Хэтерфилд. Ничего нет, кроме твоих слов. И почему, позволь узнать, ты умолчал о том, что мистер Райт ссужает твою мачеху деньгами, дабы она убедила тебя жениться на леди Шарлотте?

– Я подозреваю, что он давал деньги обеим женщинам.

– Почему ты ничего не сказал? Ты преподнес обвинению неожиданный подарок, и теперь у них есть реальный мотив преступления.

– Я был совершенно уверен, что никто ничего не знает. Это слишком личное дело.

Стефани встала и прошла к небольшому окну, которое выходило на узкий проулок.

– Как бы мне хотелось, чтобы тебя защищал сам сэр Джон. Ферчеч достаточно компетентен, но…

– Он не может, ты же знаешь. В ночь убийства сэр Джон был там, на Белгрейв-сквер. Нам еще крупно повезло, что Ферчеч согласился взяться за это дело. Во всяком случае, сэр Джон может давать рекомендации в неофициальном порядке.

– Вряд ли ему понравится развитие событий, которые имели место сегодня. И мне бы не хотелось оказаться на месте леди Шарлотты, если сэр Джон придет к выводу, что она была в курсе махинаций своего братца. – Стефани задумчиво провела пальцем по краю оконного переплета, покрытого пылью. – Подумай, ты больше ничего не забыл мне рассказать?

Хэтерфилд молчал. Она обернулась, скрестив руки на груди, и с удивлением обнаружила, что Хэтерфилд пристально смотрит на нее.

– Как ты, Стефани? Как у тебя дела? Надеюсь, Нельсон хорошо заботится о тебе?

Это развеселило девушку, но лишь на одно мгновение.

– Нельсон всегда на страже, словно бульдог. Не удивлюсь, если он и сейчас стоит за этой дверью.

Хэтерфилд вздохнул так глубоко, словно не дышал целую неделю. Впервые за все это время Стефани заметила, что вокруг его сияющих голубых глаз залегли морщинки – напряжение, которое он тщательно скрывал, оставило едва заметный отпечаток на безупречной золотистой коже.

– Молодец Нельсон.

Она вернулась и села на стул. Стефани из последних сил старалась держать себя в руках, но глаза выдавали ее боль. Ей стоило немалого труда сдерживать предательские слезы, чтобы не разрыдаться на глазах у любимого.

– Хэтерфилд, прошу тебя. Ты должен постараться. Надо бороться. Если не ради себя, то ради меня. Мой дядя, сестры – все уехали. Даже мисс Динглби. Ты не можешь оставить меня одну, слышишь?

– Сэр Джон позаботится о тебе.

Она ударила кулаком по столу.

– Мне не нужен сэр Джон. Мне нужен ты!

Очень медленно он поднялся на ноги, испытывая танталовы муки в попытке сохранить самообладание. Когда он заговорил, его голос звучал очень мягко.

– Зачем тебе мужчина с репутацией, запятнанной обвинением в убийстве? Даже если меня оправдают, Стефани, я не гожусь для тебя. Да и без этого я тебе не пара.

Девушка перегнулась через узкий стол и обхватила ладонями его руки.

– Больше никогда так не говори. Никогда, слышишь? Я буду бороться за тебя, Хэтерфилд, до самого конца, используя каждую клеточку своего мозга и мышц, и от тебя жду того же. Ведь раньше ты так всегда и поступал. Ты боролся за меня, когда я в этом нуждалась.

Его усталый взгляд наконец вернулся к жизни, просияв голубым огнем. Словно леопард, настигший жертву, он обхватил лицо девушки ладонями и зашептал, почти касаясь ее губ:

– Стефани, малышка, ты понятия не имеешь, чего мне стоит…

Ручка двери повернулась.

Стефани резко откинулась на стул; сердце колотилось, в ушах звенело.

– Итак, джентльмены? – сказал мистер Ферчеч. – Вам удалось найти разумное решение?

– Да, сэр, – решительно заявила Стефани, вперив взгляд между горящими глазами Хэтерфилда. – Я полагаю, что мы с лордом Хэтерфилдом пришли к полному взаимопониманию.

Глава 11

Кэдоган-сквер, Лондон

Ноябрь 1889 года

Все лампы и люстра в большой гостиной сэра Джона Уортингтона на Кэдоган-сквер ярко сверкали, освещая теплым электрическим светом компанию, удобно расположившуюся на мягких подушках, и только маркиз Хэтерфилд, задержавшись на пороге, ощутил неприятный холодок в груди.

– Мой дорогой мальчик, – сказал его отец, отрываясь от бокала, – вот и ты, наконец.

– Добрый вечер, папа. – Хэтерфилд пересек комнату и направился к женщине, которая сидела на диване, заговорщицки болтая с изящной леди Шарлоттой Харлоу.

– Ваша светлость. – Харлоу поднес протянутую руку к губам, но не коснулся ее.

– Мой дорогой Хэтерфилд, – сказала его мачеха, радушно улыбаясь, – ты опоздал.

– Приношу свои извинения. Я заехал за юным мистером Томасом, чтобы привезти его домой.

– Как трогательно, что ты проявляешь такой живой интерес к нашему протеже, – сказала леди Шарлотта. – И где же наш милый мальчик?

Хэтерфилд повернулся к девушке. Она выжидательно протянула руку, чтобы получить «почти поцелуй» и «почти приветствие».

– Дорогая леди Шарлотта, думаю, мистер Томас поднялся в свою комнату, чтобы переодеться к ужину.

– Переодеться к ужину? Сомневаюсь, что у него есть подходящая одежда для этого.

– Уверен, что есть, – с этими словами Хэтерфилд резко развернулся и направился к двум джентльменам с бокалами в руках, в накрахмаленных блузах с жесткими воротничками. – Ты удивил меня, папа. Я и понятия не имел, что сегодня вы приглашены на ужин к сэру Джону.

– Надеюсь, это приятный сюрприз.

– Конечно.

– Мы так редко видимся, Хэтерфилд. Вот мы и решили, что гора должна сама пойти к Магомету. – Голос герцогини был чист и холоден, словно вода в альпийском озере.

«Собственно, как и ее сердце», – мелькнула у него мрачная мысль.

Хэтерфилд посмотрел на двери гостиной. Какого черта Стефани так долго копается? Ему, как воздух, было необходимо видеть дружеское лицо, достаточно даже теплого взгляда, брошенного тайком, он жаждал ощутить рядом с собой близкого по духу человека. Девушка и двух слов не сказала за всю дорогу от Темпла до дома. Он поджидал ее на улице, считая выходящих из конторы клерков, пока она наконец не показалась в проеме закопченной арки. Мистер Стефан Томас. Ее королевское высочество принцесса Стефани, облаченная в мрачное черное пальто и котелок, со смешной щеточкой усов и в стоптанных черных ботинках. Она посмотрела в одну сторону, потом в другую, словно искала его. Он пошел ей навстречу и вдруг отпрянул от неожиданности, увидев радужное сияние, которое каким-то удивительным образом материализовалось вокруг девушки. Гордо вздернутый подбородок и хрупкие плечи, острый взгляд и легкий цветочный аромат кожи – сильная духом и в то же время беззащитная и ранимая Стефани. Ему нестерпимо хотелось прижать ее к груди, чтобы защитить от всего мира, и самому искать защиты в ее объятиях.

– Добрый вечер, Томас, – вместо этого сказал Хэтерфилд. – Надеюсь, вы не будете против, если я подвезу вас до дома?

Ничего не попишешь.

Он готов сделать все, что угодно, лишь бы просто видеться с ней.

– Мальчик опять работал допоздна? – спросил сэр Джон. – Хороший паренек. Ему, конечно, не хватает дисциплины, но мозги у него превосходные. Великолепный, острый ум. Желаете шерри?

– Да, пожалуйста.

Сэр Джон повернулся к подносу с напитками.

– Я ценю вашу заботу о Томасе. Этому алмазу нужна хорошая огранка. Чтобы его талант проявился в полной мере.

– Я не думал об этом, – сказал Хэтерфилд, принимая бокал из рук сэра Джона.

– Чепуха, – заявила леди Шарлотта. – Просто мистеру Томасу несказанно повезло, что у него такой высокопоставленный покровитель. Такой истинный и благородный джентльмен, как вы, сэр Джон.

– Вы мне льстите, – ответил сэр Джон и сделал большой глоток шерри.

– Естественно! – радостно воскликнул герцог Сотем. – Конечно, она льстит вам. Такая милая девочка.

– Очень милая, – сказала герцогиня и, взяв леди Шарлотту за руку, крепко сжала ее с напускной нежностью.

Леди Шарлотта скромно опустила глаза и покраснела.

– Вы слишком добры ко мне.

– Мы ведь очень любим тебя, дорогая. Ты умна, очаровательна и красива. Само совершенство. Не правда ли, Хэтерфилд? – И герцогиня мило улыбнулась ему.

Хэтерфилд залпом выпил шерри и взглянул на отца.

– Так и есть.

– С тобой все в порядке, Джеймс? – спросила леди Шарлотта. – Ты сегодня какой-то рассеянный и не похож на себя. Мы привыкли видеть тебя жизнерадостным и энергичным.

– Неужели? Должно быть, из-за холода. – Он подошел к подносу и наполнил свой бокал.

– Холода? Но я не чувствую никакого холода. Может быть, вам нездоровится, ваша светлость?

– Дело не в этом, дорогая, – сказала герцогиня Сотем. – Просто Хэтерфилд слишком увлекся шерри.

– Дорогая мачеха! Мне кажется, даже мирового запаса шерри будет мало.

– Хэтерфилд! Что ты хотел этим сказать, черт подери? – возмутился герцог.

– Он явно не в себе сегодня, – констатировала герцогиня.

– Наверное, он все-таки заболел, – сказала леди Шарлотта. Она встала и, шурша шелковыми юбками, направилась к молодому человеку. – Он же сказал, что ему холодно. Мой бедный Джеймс. – Она подошла к нему сзади и, встав на цыпочки, пощупала холодными, как лед, пальцами его лоб.

Он отбросил ее руку и отошел в сторону.

– Я не болен. Ради всего святого, оставьте вы все меня в покое. Я просто…

– Устали, не так ли?.. – весело прозвенел юный голос с порога, заставив собравшихся вздрогнуть от неожиданности; бедный герцог пролил на себя шерри, и непристойное ругательство, сорвавшееся с его губ, еще долго витало в воздухе.

Мистер Стефан Томас – Стефани – прошел в гостиную с сияющей улыбкой.

– Боюсь, это моя вина. Маркизу пришлось повозиться со мной прошлой ночью. Не стану говорить, чем мы занимались, – сказала девушка, заговорщицки подмигнув, и проследовала мимо нескольких пар удивленных глаз к подносу с напитками, – дабы не шокировать присутствующих здесь дам. – Она доверху наполнила свой бокал шерри и, чокнувшись с Хэтерфилдом, залилась кристально чистым смехом. – Ваше здоровье, сэр.

– Бог мой, – сказал ошарашенный таким поведением герцог Сотем. – Кто это, черт подери?

– Это мой новый клерк, – ответил сэр Джон.

Хэтерфилд смотрел на Стефани, на ее сияющее от радости лицо с нежным румянцем, на тонкие усики, резко выделявшиеся на бархатной коже девушки. Черный смокинг был идеально подогнан по фигуре; белая накрахмаленная блуза ровно лежала на перетянутой груди. Ее каштановые волосы, напомаженные и зачесанные назад, казавшиеся темнее обычного, открывали лоб и высокие скулы, что придавало ее лицу смелое и сильное выражение. Она посмотрела на него своими прекрасными лучистыми глазами, обрамленными удивительно длинными черными ресницами. Глазами, в которых искрился намек на тайну, известную только им двоим. От этого взгляда в ушах у Хэтерфилда зашумело, словно мимо на огромной скорости пронесся ураган, сбивая с ног, унося в заоблачную высь.

Ощущение, знакомое только влюбленному человеку.

Он улыбнулся ей и поставил бокал.

– Ваши светлости, – сказал он, – разрешите вам представить мистера Стефана Томаса, родственника и протеже досточтимого герцога Олимпии, самого умного юношу в Лондоне и, как мне стало известно, будущего колосса адвокатского сословия Англии.

В уютной комнатке Стефани на втором этаже неожиданно раздался осторожный стук в дверь в тот момент, когда она стягивала с себя фрак.

Девушка замерла с поднятыми вверх руками, ибо собиралась развязать шейный платок, и оглядела комнату.

И снова тук-тук-тук. Чуть громче на этот раз.

Стефани нахмурилась, недовольно глядя на дверь. Кому она могла понадобиться в столь поздний час? Уж точно не леди Шарлотте, которая весь вечер бросала на нее убийственные взгляды, когда думала, что Стефани не смотрит на нее. Во-первых, столь поздний визит без сопровождения кого-либо из домашних был бы крайне неуместен. Во-вторых, ее светлости вряд ли пришло бы в голову совершить безнаказанное жестокое убийство в доме своего дяди, учитывая современные достижения в технике криминального расследования и того парня в странной шляпе с двумя козырьками, который сломя голову носится по всему Лондону, используя свой таинственный дедуктивный метод.

Стефани приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

Никого.

И снова тук-тук-тук.

Стефани сердито захлопнула дверь и резко обернулась. В восьми футах от нее в окне маячило лицо маркиза Хэтерфилда, который прижимался к мокрому стеклу, отчего прекрасные черты исказились, размытые дождем и тусклым светом фонарей.

Девушка порывисто вздохнула и пересекла комнату.

– Могли бы и предупредить меня, – сказала она, открывая окно. – Я чуть не умер от страха.

– Чепуха. Такой ерундой вас не испугаешь. И слава богу. – Он ловко перебросил свое тренированное тело через подоконник и мягко приземлился на пол перед Стефани. С его волос каскадом скатились капельки дождя.

Стефани взяла с умывальника полотенце и бросила ему. Сердце так бешено колотилось, что у нее закружилась голова. Казалось, он заполнил собой всю комнату, все осязаемое пространство, словно само солнце, скатившись с небес, приземлилось у нее на ковре, раскаленное и обжигающее.

– Наверное, вам не известно о таком изобретении, как лестница. А еще существует дверь, и, поверьте, это самый простой и замечательный способ, чтобы войти к кому-нибудь в комнату. Или выйти из нее, если на то пошло.

– Вы же сами говорили, что я скучный, вот я и пытаюсь проявлять изобретательность. – Из-под полотенца показалось его лицо с сияющей улыбкой и взъерошенными волосами, словно он только что встал с постели. – И потом я не хотел, чтобы меня увидели.

Бам-бам – гулко колотилось сердце Стефани.

Она выхватила у него из рук полотенце и повесила его на место.

– Почему?

– Почему что?

– Почему вы не хотели, чтобы тебя увидели?

– Ах, это. – Окно было распахнуто настежь. Хэтерфилд осторожно прикрыл его и обернулся к Стефани. – Объясняю. Если бы меня увидели, то могли бы проследить, куда я направляюсь. А если бы они проследили…

Он стоял так близко, сияющий и разгоряченный после трудного пути по водостокам и скользким крышам, под противным моросящим лондонским дождем. Линия рта смягчилась, чувственные губы приоткрылись.

– И если бы они проследили? – пролепетала она.

Он взял ее за руки и поочередно поцеловал их.

– Если бы они проследили за мной, то могли бы увидеть это. – Затем его теплые ладони обхватили ее лицо. – И это.

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

Девушка с наслаждением вдохнула его аромат. От него пахло бренди и сигарами, как и от нее, но его запах был в тысячу раз приятнее, сильнее и мужественнее. Она жадно пила его, пока он не оторвался от нее.

– Ах, – сказала Стефани.

– Желаете еще?

– Да, пожалуйста.

Его губы были мягкими, нежными и восхитительно влажными. Он целовал ее трепетно и проникновенно: его язык двигался медленно, волнообразно и неотвратимо, словно морской прибой, отчего ее голова, грудь и живот горели огнем. Это был самый страстный поцелуй на свете. Ее руки скользнули ему под сюртук, лаская спину и мускулистые плечи; он же запустил руки в ее волосы, нежно массируя кожу головы, а его губы – бог мой – эти несравненные губы с ароматом бренди! Губы Хэтерфилда, которые всегда так манили ее. Стефани провела кончиком языка по внутренней поверхности его верхней губы, вырвав из груди глухой стон.

Этот стон пробудил в ее существе таинственную алхимическую реакцию, что-то темное, первобытное. Она подняла правую ногу и обвилась вокруг его твердого, словно дуб, бедра; ее руки судорожно цеплялись за жилетку в неистовой попытке добраться до блузы и ощутить, наконец, его теплую плоть, которую ей до боли хотелось ласкать, целовать, пожирать.

Он что-то пробормотал и отстранился. Всего на пару дюймов. Но этого оказалось достаточно.

Стефани опустила ногу. Она задыхалась, он – тоже. Его теплый серьезный взгляд изучал ее лицо. Губы приоткрылись. Казалось, он собирался что-то сказать, возможно, признаться в чем-то, и тут она с ужасом поняла, что натворила. Всего секунду назад она намеренно ввела его в заблуждение, и на этот раз все было иначе, нежели чем тогда в шкафу, где у нее не было выбора – она совершенно осознанно ласкала его губы языком, прижимаясь к нему всем телом. Но ведь Стефани совсем не такая, какой пыталась казаться. Она всего лишь старалась понравиться ему и дать то, что он хотел.

Теперь он точно ее возненавидит. С омерзением отвернется от нее. Ибо Стефани твердо решила ничего не скрывать от возлюбленного.

Он должен знать правду, какой бы ужасной она ни была.

Прижавшись к нему спиной, девушка взяла его руки и положила их себе на грудь.

– Хэтерфилд, мне нужно что-то сказать тебе, – прошептала она.

– Малыш, это я должен тебе что-то сказать.

– …мне не следовало так целовать тебя…

– …это мне не следовало так целовать тебя…

– …я не должен был позволять тебе целовать меня…

– …я должен был остановить тебя…

– …но мне так хотелось попробовать, хотя бы разочек, чтобы…

– …и я не мог сдержаться, потому что это больше не повторится никогда… Теперь, когда я знаю, кто ты на самом деле, Стефани, ваше высочество, я не смею наде-яться…

– Теперь ты знаешь, кто я? Я… кто?.. Что ты сказал?

Он высвободил руку и коснулся ее щеки, затем виска.

– Я не смею надеяться, что когда-нибудь смогу заслужить ваше расположение.

– Нет, повтори, что ты сказал до этого. Как ты меня назвал?

– Стефани. Это ведь ваше настоящее имя, не так ли?

Девушка отшатнулась от него.

– Ты знал? Все это время ты знал?

– Все подробности я узнал только сегодня утром. От герцога Олимпии. Естественно, я догадывался, что здесь кроется какая-то тайна. Иначе зачем девушке весь этот маскарад? Видимо, есть причина, чтобы выдавать себя за клерка адвокатской конторы, и – прошу простить за откровенность – причина должна быть очень серьезной…

– Значит, все это время ты знал, что я женщина?

Он смотрел на нее широко открытыми испуганными глазами, которые, словно пара голубых лун, скользили по ней, как по небосклону, от макушки до кончиков пальцев ног в одних чулках.

– Неужели ты до сих пор думала, что я принимаю тебя за мужчину?

– Ну да!

– И вчера? В шкафу?

– Я… Да-да. Я так боялась разочаровать тебя, потому что думала, тебе нравятся мужчины…

Хэтерфилд фыркнул от смеха. Затем еще раз.

Стефани скрестила руки на груди.

– Всему виной твоя умопомрачительная красота, ты, чертов Адонис.

Хэтерфилд запрокинул голову и расхохотался.

– Тише. Ты весь дом разбудишь. – Но губы девушки непроизвольно подергивались в попытке сдержать смех.

Все тело Хэтерфилда сотрясалось от смеха. Он попятился назад и рухнул на кровать, отчего пружины испуганно заскрипели.

– Посмотри, что ты наделал. Из-за тебя у меня теперь вся постель мокрая.

– Я… Я даже не знаю, что делать – обижаться или… или чувствовать себя польщенным! – Задыхаясь от смеха, он схватился за голову.

– Не понимаю, что здесь может быть обидного.

Успокоившись немного, Хэтерфилд начал дышать – ровнее.

– Обидно, когда тебя считают кретином, не способным в мгновение ока распознать маскировку.

– Надо же, а я была совершенно уверена, что из меня получился очаровательный молодой человек. Одни усики чего стоят, а сегодня я даже закурила сигару, и вид у меня был очень уверенный, Хэтерфилд. Этакий аристократический апломб, если ты понимаешь.

– Да, это тебе неплохо удалось. Особенно эффектными были кольца дыма. Но я, принцесса, недаром так долго изучал поведенческие особенности человека. Существуют, так сказать, «предательские» мелочи, незаметные ключики-подсказки. К примеру, ваши руки. Ваши очаровательно стройные ноги. Или восторженный взгляд с поволокой, когда вы смотрите на меня. – Все еще посмеиваясь, Хэтерфилд возвел глаза к потолку.

Стефани тряхнула головой.

– Ну что ж, мы выяснили, чем я могла тебя обидеть. Но даже боюсь спрашивать, что в моем поведении могло бы тебе польстить.

Хэтерфилд перевернулся на живот и, опираясь на локти, одарил девушку хищной, чувственной улыбкой, от белоснежных зубов в сочетании с плотоядным взглядом синих глаз подгибались колени.

– Тебе так понравилось со мной целоваться, что ты с трудом оторвалась от моих губ, несмотря ни на что.

Стефани задохнулась от возмущения и схватила по-душку.

Она действовала молниеносно, но Хэтерфилд – еще быстрее. Он скатился с кровати и приземлился на ноги – колени согнуты, глаза сияют, руки наготове.

– Ты – животное. – Она замахнулась подушкой, но задела лишь пустое пространство. Хэтерфилд успел уклониться. – Несносное. – Очередной взмах подушкой. – Самоуверенное. – Взмах подушкой. – Необузданное… – На этот раз она прижала его к стене, и некуда было бежать. – Животное!

Хэтерфилд выхватил у нее подушку одной рукой. Он поднял ее над головой и, улыбаясь, смотрел на девушку.

– Отдай!

– Ни за что. Это мой военный трофей.

Пытаясь вырвать подушку у него из рук, Стефани тянула изо всех сил.

Он не поддавался, и когда рванул ее на себя, девушка врезалась в его мощную грудь и сразу забыла о несчастной подушке.

– Хэтерфилд, я…

Тук-тук. Кто-то стучался в дверь.

Высокий женский голос просочился в комнату.

– Мистер Томас, у вас все в порядке?

Голос принадлежал леди Шарлотте.

Глаза Стефани округлились от страха. Хэтерфилд содрогнулся.

– У меня все хорошо, – крикнула Стефани.

– Я проснулась от страшного шума. Ваша комната, мистер Томас, находится прямо над моей спальней, вот я и забеспокоилась. – В ее голосе слышалось раздражение, смешанное с любопытством.

– Не стоит беспокоиться, ваша светлость, – сказала Стефани. – Просто я… просто здесь мышь бегает. Такая настырная и вредная мышь попалась.

– Да, бешеная мышь с раздутым самомнением, – прошептал Хэтерфилд.

– Что это было? – спросила леди Шарлотта. – Почему вы шепчете?

– Нет-нет, это не я. Это… это ветер. Я оставил окно открытым. Люблю ночную прохладу.

– На улице идет дождь, мистер Томас. Вы подхватите простуду.

И Хэтерфилд, и Стефани все еще цепко держались за подушку. Она стояла, прижимаясь к его груди, глядя на улыбающееся лицо, не в силах – о, грешница! – двинуться с места. Да ей и не хотелось. Его тело было таким теплым. Прекрасным, горячим и твердым.

И ей казалось, что с каждой секундой оно становится теплее и напряженнее.

– Да, вы правы. Простуда. Я сейчас же закрою окно и лягу в постель, – на одном дыхании выпалила Стефани.

Леди Шарлотта что-то недовольно фыркнула у самой двери.

– Хорошо. Так и сделайте. И, пожалуйста, не шумите больше. А если вы обнаружите еще одну мышь, ради всего святого, позовите слугу.

– Все, больше никакого шума, – сказала Стефани. – В случае чего позову слугу. Да, хорошо.

– Спокойной ночи, мистер Томас.

– Спокойной ночи, ваша светлость.

Послышалась легкая поступь леди Шарлотты по коридору. Наконец она удалилась.

Стефани облегченно вздохнула. Хэтерфилд опустил подушку и отдал ей.

– Никакого шума, – серьезно сказал он.

Стефани обхватила подушку руками. Она была прохладной и бесформенной. Какой контраст с жарким мускулистым телом Хэтерфилда!

Стефани нахмурилась.

– Итак, ты изучал…

– Что именно?

– Ты сказал, что изучал поведенческие особенности человека. Что ты этим хотел сказать?

Хэтерфилд пересек комнату и поднял свою шляпу, которая слетела во время борьбы и завалилась за узкую железную кровать Стефани.

– Я хотел сказать, – начал он, – что все это имеет самое непосредственное отношение к вашей непростой ситуации, ваше высочество. Но позвольте вас заверить, что отныне ваша жизнь вне опасности, ибо на меня возложена почетная миссия защищать вас.

Все это прозвучало слишком официально, даже высокопарно. Девушка нахмурилась.

– Думаю, вряд ли стоит так опасаться за мою жизнь. Я всего лишь младшая дочь. И не так важна. Важна Луиза, именно за ней охотятся эти анархисты.

Он обернулся.

– Что тебе известно об этом?

– Я не так глупа, Хэтерфилд. Я прислушиваюсь к тому, что говорят, и делаю выводы. Думаю, речь идет о террористической группе «Свободная кровь». Я права? Они вмешиваются в дела королевских престолов, и в последнее время довольно успешно. Они провоцируют политическую нестабильность, казня тиранов, как они их называют. Вероятно, таким способом расчищают путь для претворения в жизнь своих идей, какими бы они ни были. Складывается впечатление, что внутри группы нет согласия и четкого представления о новом правлении; их объединяет только одно – недовольство существующим правлением. От этого мало пользы, но именно так обстоят дела. И если ты действительно один из его агентов, то наверняка мой дядя уже ввел тебя в курс дела и посвятил во все подробности. Не удивлюсь, если он все спланировал заранее, подстроив наше знакомство. Мудрый, мудрый дядя.

– Бог мой, – только и сказал Хэтерфилд. Он смотрел на нее как на умалишенную.

– Ха! Ты такой же, как и все они, не так ли? Ох, эта Стефани, пустоголовая баламутка, которая вечно попадает в неприятности. Но я умнее и проницательней, чем ты думаешь. И знаю гораздо лучше вас всех, чем живут простые люди. Я знаю, о чем они говорят в тавернах и на площадях.

– Неужели?

– Да. Они охотятся именно за Луизой. Ибо она – наследница престола, кронпринцесса. Наш отец изменил условия наследования таким образом, чтобы сделать ее единственной претенденткой, и это нарушило планы проклятых террористов. Они делали ставку на то, что у папы нет сыновей, то есть прямых наследников престола, и это создавало неопределенность в вопросе престолонаследования. Они убили папу и второго мужа Луизы, затем попытались похитить ее, но их попытка провалилась. А это значит, что мне будет грозить опасность только в том случае, если погибнут обе мои сестры и если они… Но в таком случае меня не волнует моя жизнь. – Она бросила подушку точно в изголовье кровати и проскользнула мимо застывшего в напряжении Хэтерфилда. – Вот так. Мне ничто не угрожает. Вольно, солдат. Иди домой и напейся.

Она чувствовала на себе внимательный взгляд Хэтерфилда. Чего он хочет? Выискивает поведенческие особенности? Прислушивается к тембру голоса, изучает, насколько сильно сжаты ее челюсти? Или пытается понять, была ли это бравада с ее стороны или она говорила серьезно? Может быть, хочет добраться до глубин ее души? Стефани продолжала упорно смотреть на подушку, которую она так ловко бросила минуту назад, правда, чуть криво. Собственно, как и все у нее в жизни.

Голос Хэтерфилд звучал очень тихо:

– Клянусь, ваше высочество, что с вашей головы не упадет ни один волосок.

– Пожалуйста, не называй меня так. Как угодно, только не «высочеством».

– Хорошо, Стефани. Но ты должна всегда помнить, кем являешься на самом деле. Не вечно же тебе в клерках ходить.

Она сердито посмотрела на него.

– Я все прекрасно понимаю.

Хэтерфилд облегченно вздохнул и покачал головой.

– Я серьезно. Сначала я очень злилась. Думала только о мести. Но теперь мне все равно. Пусть забирают мой замок и страну, если им так хочется. Меня это больше не волнует. Я никогда не хотела быть принцессой. И всегда ненавидела свое положение. А теперь мне нравится моя жизнь, и я чувствую себя гораздо счастливее. Это правда. Мне понравилось изучать юриспруденцию. И мне нравишься ты.

– Стефани…

Она шагнула ему навстречу. Ее тело неосознанно тянулось к нему, страстно желая ощутить прикосновение его мускулистой плоти. Страстно желая нежного поцелуя этих чувственных губ, пахнущих бренди.

– Теперь, когда тучи рассеялись и все секреты выплыли наружу, мы должны снова вернуться к отправной точке, чтобы во всем разобраться.

– Каким образом? А пока ты собираешься и дальше болтаться по городу в этом идиотском наряде и целые дни проводить в адвокатской конторе? И до каких пор это будет продолжаться? Какой в этом смысл?

– Думаю, нам предстоит вместе это выяснить.

Он покачал головой.

– Стефани, нет.

Она снова шагнула ему навстречу. Еще несколько шагов – и девушка решительно остановилась в дюйме от могучей груди, заглянула ему в глаза. Ей снова хотелось увидеть в этих бездонных синих глазах огонь желания. Огонь, который сжигал ее изнутри, переплавлял ее сущность, превращая в совершенно иное существо.

Однако Хэтерфилд смотрел сурово и отстраненно, словно мысли его были далеко.

Но это не смутило Стефани: она взяла его за лацканы пальто, провела ладонью по лицу.

– Ты беспокоишься о моей репутации? Но в этом нет необходимости. Я сказала правду, когда мы ехали в твоей коляске. Вчера вечером. И я не безгрешна.

Он даже не моргнул.

– И я тоже.

– Вот видишь! Между нами нет никаких преград. И нет необходимости придерживаться глупых, старомодных правил. Я больше не принцесса и не девственно чистая невеста на выданье. Все это в прошлом. Мы просто два человека, мужчина и женщина, которые… которых тянет друг к другу… – Она приподнялась, подставив губы для поцелуя. – Непреодолимо.

Его большие ладони обхватили ее запястья и нежно отстранили девушку.

– Нет, Стефани. Это можно преодолеть. Я в силах устоять и сделаю это. Ибо ты рождена принцессой. А я собираюсь вернуть право, которое принадлежит тебе по рождению, и не стану пользоваться твоей слабостью.

– Я не хочу, – шептала Стефани с отчаянием и страстью, – не желаю. Мне не нужно это право. Все, чего я действительно хочу, – это свободы, Хэтерфилд. Что здесь непонятного? Ты имеешь хоть малейшее представление, что это такое? Всю свою жизнь я только и делала, что пыталась сбежать из нашего проклятого замка, из этой чертовой громадины. Каждую ночь! А теперь я наконец обрела свободу и, видит Бог, собираюсь жить так, как мне хочется.

– И в чем заключается такая свобода? В том, чтобы завести любовника?

– Не просто любовника. Я хочу только тебя. – Стефани распалилась, щеки раскраснелись, но она продолжала: – И не говори, что тебя не влечет ко мне.

– Видит Бог, я тоже хочу этого. Но это неправильно, как ты не понимаешь! Не для нас. – Он надел шляпу, словно воздвигая невидимый барьер между ними, и проскользнул мимо нее к окну.

Стефани обернулась и смотрела ему вслед, наблюдая, как он взбирается на окно.

– Ты, наверное, считаешь мое поведение непристойным и легкомысленным. Конечно. Весь этот маскарад, работа клерком. Мои усики. Бордель, бренди и сигары. И то… что я не девственница. И ко всему прочему вешаюсь тебе на шею, предлагаю себя. Естественно, ты не можешь не чувствовать ко мне отвращения. Как и любой мужчина.

Хэтерфилд резко обернулся.

– Это полная чушь. О каком отвращении ты говоришь, если я едва сдерживаю себя?!

– Не похоже. Ты выглядишь совершенно спокойным.

– Ты права, Стефани, но это только внешнее спокойствие, маска. Ну как же, все обожают Хэтерфилда, такой очаровательный и веселый парень, душа компании. Черт подери! О каком отвращении ты говоришь? Я сгораю от желания сорвать с тебя одежду, затащить в постель и заниматься с тобой любовью до полного изнеможения. Я ослеплен. Околдован тобою, и… черт меня дери… я влюбляюсь в тебя все сильнее с каждым днем, а это единственное, чего я не могу себе позволить. Ради меня, ради себя, Стефани, прошу, не терзай меня. – Он впился руками в оконную раму с такой силой, что Стефани могла бы пересчитать побелевшие костяшки пальцев, если бы ей хватило сил оторваться от его лица.

– Зачем ты тогда целовал меня так страстно? – прошептала она.

– Потому что я всего лишь мужчина. Потому что я должен был это сделать, хотя бы один раз. Я должен был поцеловать тебя. – Он протиснулся через окно. – Увидимся за завтраком. Сладких снов.

«Останься. Прошу, не уходи. Ты нужен мне. А я нужна тебе».

Но ее врожденное королевское достоинство, вдруг некстати пробудившись, не позволило этим словам обрести голос и вырваться на свободу. Момент был упущен. Хэтерфилд спрыгнул на ближайшую крышу и растворился в темноте. Ей ничего не оставалось, как закрыть за ним окно.

Уже вторую ночь подряд маркиз Хэтерфилд появлялся в своих съемных апартаментах очень поздно, нарушая заведенный порядок. Эта любовь, захватившая его, до добра не доведет.

Но в этот день его страждущая душа попала в неожиданную компанию.

– Здравствуй, папа. Что ты здесь делаешь? – Он бросил шляпу на вешалку, прежде чем Нельсон успел подбежать, чтобы исполнить свои прямые обязанности. Однако пальто слуга успел принять, как подобает. – Какая приятная неожиданность. А ее светлость знает, что ты здесь? Не думаю, что она погладит меня по головке за то, что я украл ее благоверного в столь поздний час, когда все нормальные люди уже лежат в теплых постелях со своими законными женами.

Герцог с невозмутимым видом продолжал сидеть в кресле у камина.

– Перестань дерзить.

Хэтерфилд бросил на Нельсона взгляд, который одно-значно можно было истолковать как «сделай одолжение, приятель, исчезни, и чем дальше, тем лучше».

– Я думал, ты валяешься в постели со своим любовником.

– С любовником? Что это значит?

– Тот юнец. Этот… клерк, который работает у сэра Джона. Я видел, как ты таращился на него весь вечер за ужином. Да и он от тебя глаз не отрывал, черт вас дери.

Голос герцога был полон гнева и отвращения. Хэтерфилд, прищурившись, внимательно посмотрел на отца. Его лицо с красноватой кожей побагровело и напоминало свежий помидор, только что сорванный с грядки. Он положил ногу на ногу, чтобы придать себе решимости, но его пальцы нервно постукивали по колену. Даже волосы, обычно идеально уложенные и напомаженные, растрепались от негодования и серебристой волной упали на – щеки.

– Ты думаешь, он мой любовник, – медленно повторил Хэтерфилд.

Сотем вскочил на ноги и почти бегом направился к – окну.

– Я должен был догадаться. Все указывало на это. У тебя нет ни усов, ни бакенбард. Жениться ты не желаешь. Любовницы нет, даже самой паршивой шлюхи. Какая-то безумная одержимость этими спортивными занятиями. И твоя ангельская красота. – С таким же отвращением он мог бы говорить о гнойном нарыве. Герцог выхватил из внутреннего кармана фрака изящный золотой портсигар.

– Я и не знал, что ты куришь.

– А я все думал, почему ты отказываешься от нее. Даже мысли о свадьбе не допускаешь. Ха-ха! – Дрожащими пальцами он прикурил сигарету. – Отказаться от самой красивой девушки в Лондоне, да еще с приданым в двести тысяч фунтов… Нет, ты даже слышать об этом не желаешь! Боже, дай мне сил…

Хэтерфилд прислонился спиной к стене – прямо под заключенной в рамку гравюрой, сообщающей о начале Университетских состязаний по гребле 1876 года с девизом «ТЫ ГОТОВ?», – и скрестил руки на груди.

– Мало у нас проблем, так еще и эта на нашу голову! И чтобы опуститься, ты выбрал именно такой способ. Наихудший. Черт бы тебя подрал. Видеть тебя не могу. Это проклятье – Содом и Гоморра. Такого я не ожидал от собственного сына. – Герцог нервно затянулся и уставился в окно.

– Перестань, папа, – сказал Хэтерфилд. – Не стоит сгущать краски. – Он вдруг ощутил, что в груди зарождается некое зыбкое чувство, почти неосязаемое, и замолчал из опасения спугнуть его. Затаился, чтобы не расхохотаться. Он боялся даже пошевелиться: хотелось от души насладиться этой неожиданной и чрезвычайно забавной ситуацией.

– Все планы, все наши надежды… Все пошло прахом. Боже! Величайшая династия, все поколения герцогов Сотем поставлены на колени, унижены тобою – моим сыном, плотью от плоти моей! – и все потому, что мой сын предпочитает милых юных мальчиков паре достойных английских сисек. – Он с силой ударил кулаком по оконной раме, отчего стекло задрожало, испуганно сбрасывая дождевые капли.

– Весь ужас в другом, – промурлыкал Хэтерфилд. – Что ты скажешь своим друзьям в клубе?

Дождь монотонно стучал по стеклу. Сотем молчал и нервно курил, глядя в окно. Хэтерфилд вынул карманные часы. Черт подери, уже одиннадцать часов. Еще минута – и он, лишившись последних сил, рухнет прямо на ковер.

Герцог снова заговорил тихим, страдальческим голосом:

– Спрошу тебя в последний раз, Хэтерфилд. Ты абсолютно уверен, что не можешь жениться на ней? Ты полностью исключаешь такую возможность? Ради всего святого, хотя бы раз в месяц можно выполнить супружеский долг, все-таки пенис есть пенис и у него существует потребность, потребность… – Герцог никак не мог подобрать нужное слово. Затушив сигарету о стекло, он закрыл лицо руками.

Хэтерфилд снял с вешалки пальто и шляпу, взял его трость и, приблизившись к сгорбленной фигуре, протянул все это отцу.

– Нет, папа, – сказал он. – Это совершенно исключено.

Глава 12

Центральный уголовный суд Олд-Бейли, Лондон

Июль 1890 года

Днем раньше обвинение закончило свою работу. Она завершилась театрализованным представлением в прекрасном исполнении инспектора Скотленд-Ярда, изобразившего сцену боя на шпагах из трагедии Шекспира. Таким способом детектив подкрепил свой вывод: убийство было совершено в состоянии аффекта мужчиной, обладающим большой физической силой, настолько глубокими и страшными оказались раны герцогини Сотем, когда без четверти одиннадцать горничная обнаружила ее мертвое тело, распростертое на кушетке в собственной спальне.

После столь наглядного изображения кровавой драмы Стефани первой предложила построить защиту, акцентируя внимание на фактах, демонстрирующих благородство Хэтерфилда, ту сторону его характера, которая говорила о чуткости и отзывчивости этого человека. Все свидетели были в сборе и томились в зале, ожидая, когда их призовут. Но теперь, глядя на виконтессу Честертон, сидевшую на месте для свидетелей в черном траурном наряде, облегающем ее и без того хрупкую фигурку, с кружевным платочком в руках, который она то и дело прикладывала к глазам, Стефани засомневалась, стоило ли ее вообще вызывать для дачи показаний.

– Самый нежный и заботливый брат на свете, – твердила она в ответ на все вопросы мистера Дакуэрта.

– Прошу вас, мадам. Расскажите более подробно, как вы делали это раньше. Ваши прогулки с братом верхом на пони, пикники и так далее. Вероятно, ваша мама была свидетелем той неизменной доброты и внимания, которыми он одаривал вас и ваших сестер?

– Понимаете… дело в том… – Она запнулась, нервно теребя носовой платок. – Моя мама не относилась к тому типу матерей, у которых преобладают материнские чувства… То есть я хотела сказать…

– Вы в этом уверены?

– Да, уверена, – сказала леди Элинор, потупив взор.

– Понимаю. Ваша мама и лорд Хэтерфилд хотя бы иногда проявляли друг к другу теплые чувства, как это обычно происходит в любящих семьях?

– Очень редко, – едва слышно пролепетала она.

Мистер Дакуэрт задумчиво кивнул головой.

– Понимаю. Однако к вам и вашим сестрам он относился с искренней теплотой и любовью. Очень любопытно. Что вы можете сказать о поведении вашего брата за несколько недель до смерти вашей матери? Он вел себя как обычно?

– Почему… – Она бросила быстрый взгляд в сторону брата, который стоял в боксе для подсудимых, с искренним сочувствием глядя на сестру. – Не более чем… – Она неожиданно замолчала.

– Да, продолжайте, ваша светлость. Что-то произошло?

– Ничего, что бы заслуживало внимания.

– Позвольте напомнить, ваша светлость, что вы находитесь под присягой. И убийство вашей матери взывает к справедливости, вы согласны?

– Да, но он не делал этого! Джеймс не мог этого сделать, только не он! – Она судорожно прижала платок к губам, пытаясь заглушить отчаянный всхлип.

– Несомненно, ваша преданность брату делает вам честь, – слащаво прогнусавил мистер Дакуэрт. – Однако что-то в его поведении изменилось, не так ли?

– Немного, но только потому, что…

Мистер Дакуэрт тряхнул головой и улыбнулся.

– Да, продолжайте, ваша светлость!

Женщина собралась с духом.

– Он стал уделять нам чуть меньше внимания, только и всего. Я имею в виду его сестер. Обычно он часто навещал меня, особенно после моего замужества, а когда у нас родилась дочка, он стал ей самым любящим дядей на свете. Он читал ей сказки, и моя милая девочка засыпала у него на руках. Он…

– Да, мадам. И что случилось за несколько недель до убийства?

Леди Элинор от сильного волнения скомкала в руках носовой платок и бросила взволнованный взгляд на Хэтерфилда.

– Он стал появляться у нас гораздо реже.

– Насколько реже?

– Ну… Он вообще перестал приезжать. Но, понимаете, у него столько дел. Его дома́, и…

Мистер Дакуэрт приложил ладонь к уху.

– Да, продолжайте, моя дорогая леди.

– Я не знаю, что еще сказать, – сказала она с чувством.

Мистер Дакуэрт сцепил руки и, перебирая большими пальцами, начал мерить шагами пространство.

– Понятно. Давайте вернемся к событиям, которые происходили вечером накануне убийства. В тот день вы были приглашены в дом своих родителей на Белгрейв-сквер, не так ли? На бал, верно?

– Да.

– Что вы можете сказать о поведении лорда Хэтерфилда в тот вечер?

– Он был… Он был таким же, как всегда. Очаровательным и милым. Он танцевал со мной.

– Что он сделал после этого?

Она облизнула губы.

– Он пригласил на танец другую гостью.

– И кто это был?

– Я не могу сказать. Никто из нас не знал ее.

– Эта таинственная партнерша лорда Хэтерфилда была хороша собой?

И снова быстрый взгляд в сторону брата.

– Она, естественно, была в маске, но, да, очень красива.

– Итак, позвольте мне подвести итог, чтобы суд уяснил последовательность событий. Вы сказали, что лорд Хэтерфилд стал менее внимательным за несколько недель до трагедии. Он перестал навещать вас, хотя раньше постоянно бывал у вас в доме и уделял много внимания вам и вашей дочери, своей маленькой племяннице. И в довершение всего в тот последний вечер его светлость, обвиняемый, на званом балу большую часть времени провел, танцуя с прекрасной молодой дамой, с которой ни вы, ни ваша семья не были знакомы.

Щеки Стефани пылали огнем. Она боялась поднять глаза на Хэтерфилда. Девушка уткнулась в листок бумаги, лежавший перед ней, и делала вид, что записывает.

– Да, они почти все время танцевали. Но вскоре просто исчезли… – Леди Элинор осеклась, и ее щеки стали такими же пунцовыми, как и у Стефани.

– О! Они, как я понимаю, исчезли вместе.

– Да… И это произошло задолго до того, как мама – ушла отдыхать… – Она снова запнулась, покраснев еще больше.

– Можете не продолжать, ваша светлость. Мы доподлинно установили, что произошло в тот вечер, и надеюсь, убедили в этом суд.

Почувствовав себя более уверенно, леди Элинор расслабилась.

– Разумеется.

– О, позвольте задать вам последний вопрос, ваша светлость, если не возражаете.

– Да, мистер Дакуэрт?

– Какова была цель этого бала?

– Цель? – На этот раз леди Элинор посмотрела прямо в глаза мистеру Дакуэрту, намеренно избегая смотреть на брата. – Странный вопрос. Ради развлечения, конечно. Разве не для этого предназначены балы, мистер Дакуэрт?

– Это правда. Но в большинстве случаев балы даются в честь какого-нибудь человека или события, вы так не считаете, ваша светлость? – И продолжил с легкой усмешкой: – Например, в честь помолвки.

– Вы правы, так принято.

– А бал в доме ваших родителей? Вам известно, в честь чего он был объявлен?

Леди Элинор глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

– Итак, ваша светлость? Какова была цель этого бала в тот роковой вечер? Ваши родители собирались объявить о чем-то, не так ли?

Женщина молчала, не поднимая глаз.

– Вы поклялись говорить правду, ваша светлость, – мягко напомнил мистер Дакуэрт.

Леди Элинор подняла голову и, словно ища поддержки, посмотрела на брата.

– На балу гостям хотели объявить о его помолвке. О помолвке моего брата с леди Шарлоттой Харлоу. Они сказали, что он наконец согласился на эту помолвку.

Глава 13

Патни-Бридж, Лондон

Февраль 1890 года

На всякий случай Стефани прибыла в Патни-Бридж[4] уже в четверть пятого. Пепельно-серое небо нависало над головой; булыжная мостовая была невероятно скользкой из-за сырости и тумана, и пару раз она чуть было не приземлилась на пятую точку, пока добралась наконец до берега реки.

Наверное, ей не стоило так быстро отпускать экипаж.

И все-таки некая жутковатая магия окутывала реку в этот ранний час. Тяжелые серые камни, застывшие в тихом ожидании, и желтый туман, и плеск волн. Позади нее на главной улице слышался цокот копыт и скрип колес устало тащившейся повозки с грузом. Девушка надвинула шляпу на лоб и пошла вдоль берега, пока не увидела пологий откос, подходящий для спуска лодок на воду. Чуть поодаль тянулся ряд сараев с большими воротами, обращенными в сторону воды, которые были закрыты наглухо. Лодочные сараи.

Стефани нашла старую бочку и, усевшись на нее, съежилась, обхватив плечи руками, стараясь хоть как-то укрыться от пронизывающего февральского ветра. Во внутреннем кармане жилета зашуршал сложенный листок из вечернего выпуска газеты. Девушка посмотрела на часы: четыре часа двадцать восемь минут. Господи, и зачем она притащилась сюда в такую рань? Она откинулась назад, прижавшись спиной к стене лодочного сарая, и прикрыла глаза, как ей показалось, буквально на секунду.

– Стефани! Какого черта ты здесь делаешь?

Стефани вскочила на ноги, представ перед разгневанным маркизом Хэтерфилдом.

– Явились, наконец!

– Да, явился! Ты должна быть на Кэдоган-сквер в безо-пасности! – Он стоял подбоченившись, а его глаза под низко опущенными полями шляпы грозно сверкали в мутном свете фонарей. – А не дремать, сидя на старой бочке у берега этой проклятой реки в пять часов утра!

– Мне нужно было срочно тебя увидеть. – Девушка замолчала на мгновение. – Неужели я заснула?

– Ты спала как сурок. Давай, голова садовая, быстрее заходи внутрь, пока не простудилась. – Он повернулся к воротам и начал возиться с замком.

Стефани улыбнулась, наблюдая, как он, такой высокий и надежный, в теплом черном пальто, тщетно пытается открыть массивную дверь. Она ничего не могла с собой поделать. Даже в гневе он был возмутительно красив, и он принадлежал ей. Только ей одной – каждый золотистый волосок, каждая морщинка у глаз, каждый тугой мускул его бесподобного тела.

Хотя, по правде говоря, Хэтерфилд больше ни разу не целовал ее со времени той памятной ночи, когда проник к ней в комнату, а это было три месяца назад. Он всячески избегал любого прикосновения к ней. Но виделись они каждый день за завтраком на Кэдоган-сквер. Позже Хэтерфилд ждал Стефани у конторы сэра Джона. И когда часы на башне Святого Мартина на площади отбивали полдень, они отправлялись на ленч в закусочную или кафе, но никогда не появлялись в одном и том же заведении два дня подряд. Затем он доставлял ее в целости и сохранности к месту работы, за исключением тех дней, когда ей приходилось сопровождать сэра Джона в суд. Он следовал за ней повсюду, словно старый преданный пес, охраняя ее от малейших неприятностей, подозрительно озираясь на любую тень, промелькнувшую на ее пути. За едой они много разговаривали о законодательстве, о ее работе с сэром Джоном, о европейской политике и дворцовых интригах, о детстве Стефани, которое прошло в замке Хольштайн, о книгах и науке. Не забывали и посплетничать. По выходным они совершали прогулки по парку или выезжали на пикник в Хэмптон-Корт[5], в Виндзор или Хэмпстед. Он отвез Стефани в Итонский колледж, где провел школьные годы, и показал футбольное поле, где во время игры в регби ему выбили зуб. Открыв рот, Хэтерфилд постучал по вставному зубу пальцем, говоря: «Как родной, да?» Но когда Стефани попыталась «изучить его поближе», он рассмеялся и отстранился.

И так каждый раз – стоило ей приблизиться, как он тут же отодвигался. Хотя девушка прекрасно понимала, чего это ему стоило. Чем непринужденнее и веселее он казался, тем сильнее было его желание; беспечный смех маскировал вожделение. И за это она еще больше обожала его. А как иначе можно относиться к мужчине, который обладает столь сильной волей и так по-рыцарски предан, – только любить всем сердцем.

Лишь в те редкие моменты, когда они оказывались наедине или в полумраке, постоянно сдерживаемая страсть перерастала в напряжение, столь невыносимое и жгучее, что, казалось, даже воздух вокруг них сейчас разлетится на мелкие кусочки.

Так было и теперь, когда он втолкнул ее в лодочный сарай и взял за плечи.

– О чем ты только думала? Приехала сюда одна, да еще заснула посреди дороги!

– Я не нарочно. – Стефани улыбнулась. И как можно было не улыбаться при виде такой искренней озабоченности и беспокойства! – И потом я знала, что ты должен появиться с минуты на минуту.

– А если бы я не приехал?

– Хэтерфилд, это же Патни. В Патни никогда ничего не случается.

– Не зарекайся. – Сурово нахмурившись, он отстранил девушку в сторону и повернулся к лодкам, крепившимся к стенам под самым потолком. – Итак, что за срочность привела тебя сюда, скажи на милость? Это стоило того, чтобы рисковать жизнью и здоровьем?

– Да. Все дело в этом. – Она достала из кармана газетную вырезку и вложила ему в руку. – Читай.

Он развернул листок.

«ПРОПАВШАЯ ПРИНЦЕССА ОБНАРУЖЕНА! ГЕРМАНСКАЯ ПРИНЦЕССА ПРОЖИВАЕТ В ЛОНДОНЕ У ГЕРЦОГА ОЛИМПИИ; ХОДЯТ УПОРНЫЕ СЛУХИ О ЕЕ РОМАНЕ С АНГ-ЛИЙСКИМ ЛОРДОМ; ПРЕМЬЕР-МИНИСТР ЗАВЕРИЛ ПАРЛАМЕНТ: “МЫ НЕ ИМЕЕМ НИКАКОГО ИНТЕРЕСА ИЛИ ЖЕЛАНИЯ ВМЕШИВАТЬСЯ В ТО, ЧТО ПРОИСХОДИТ В ХОЛЬШТАЙН-ШВАЙНВАЛЬД-ХУН-ХОФЕ”».

– Понятно, – сказал Хэтерфилд, прочитав вырезку.

Девушка выхватила у него листок и начала размахивать им у него перед глазами.

– Понимаешь! Ведь это не обо мне написано. Речь идет об Эмили!

– О твоей сестре. Да, я понимаю.

– Моя сестра! Хэтерфилд, она здесь, в Лондоне! В Лондоне! И она остановилась у дяди!

– Похоже на правду, – сказал он, вновь отбирая листок у Стефани.

– В эту самую минуту она находится на Парк-лейн и не скрывается больше. Должно быть, случилось что-то серьезное, Хэтерфилд. Две недели назад я получила от нее письмо, и на тот момент сестра жила где-то в Йоркшире, занималась преподаванием, и все у нее было замечательно. – Девушка прошла к выходу и посмотрела вдаль, на другой берег темной реки, где спал Лондон в анемичном, бледно-желтом свете уличных фонарей. – Что-то случилось, Хэтерфилд, возможно, ее раскрыли, иначе она никогда бы не приехала к дяде.

– Не исключено, что это очередная авантюра – Олимпии.

Стефани резко обернулась. Она хмурилась, испепеляя газетный листок яростным взглядом, словно хотела стереть написанные там слова. Да, она была очень зла, однако нисколько не удивилась словам Хэтерфилда.

– Ты все знал!

– И что с того?

– Ты знал, что она здесь! Ты все знал и молчал! Ты и Олимпия, вы… Боже! И ничего не сказал мне!

– Какой смысл? Ты все равно не сможешь с ней увидеться. Никаких контактов.

Стефани подошла к нему вплотную и вцепилась руками в лацканы пальто.

– И давно ты знаешь об этом? Как давно?

– Я узнал об этом пару недель назад. – Из чувства такта он виновато опустил глаза. – Мы не хотели говорить тебе, чтобы уберечь от необдуманных или опрометчивых поступков.

Она с силой дернула его за грудки.

– Опрометчивых! Да как ты смеешь! Тебе прекрасно известно, что я и шагу не сделаю, не посоветовавшись с тобой.

Он отцепил ее от себя, разжав одну за другой руки девушки.

– Ты бы все равно меня не послушала и нашла возможность сбежать, чтобы увидеться с сестрой, и обязательно навлекла бы беду на свою голову. А я профессионал, не забывай, Стефани, и прекрасно разбираюсь в подобных вещах.

– Уф-ф. – Раздосадованная, она отвернулась от него, ибо от гнева, душившего ее, не могла больше ничего сказать. Всю последнюю неделю он вел себя как ни в чем не бывало: все эти завтраки и ужины, катание в экипажах и на лошадях в парке. В субботу они ходили в театр на «Дэвида Копперфилда». И все это время он знал. Он знал, где находится ее сестра, более того, он знал, что она – о боже! – совсем рядом, менее чем в миле от нее!

– Не сердись, Стефани. Олимпия советовался со мной, и мы решили, что так будет лучше. Дело в том, что…

– Кто он?

– Прости, я не понял?

– Я хочу знать, кто этот мужчина, в которого она влюблена. Английский лорд. Полагаю, что она жила у него. И все это с легкой руки Олимпии, ведь он мастер устраивать дела такого рода, я имею в виду – подбирать пары. Старый сводник. Мне кажется, он думает, что любовные чувства отвлекут нас от серьезных вещей и уберегут от – беды.

– Стефани…

– Мне известно, что возлюбленный Эмили родом из Йоркшира. Об этом мне говорила мисс Динглби накануне нашего отъезда. Могу предположить, что он вдовец. У него есть сын, которому шестнадцать лет или около того, как раз ему и дает уроки сестра. Ты можешь не говорить, я и сама все узнаю.

У себя за спиной Стефани почувствовала беспокойное движение, затем услышала слова Хэтерфилда:

– Это Эшленд. Герцог Эшленд. Лично я встречал его всего пару раз, но в свое время о нем складывали легенды и считали неуязвимым, пока двенадцать лет назад его не ранили на забытой Богом горной тропе где-то в Афганистане. Поверь, твоя сестра в хороших руках.

– Я в этом не сомневаюсь. Достаточно посмотреть на великолепный экземпляр, который Олимпия подобрал для меня. Ты прекрасно справился со своей миссией.

– Ты ко мне несправедлива. И тебе хорошо известно, что моя главная задача – твоя безопасность.

Она резко обернулась и посмотрела ему в глаза.

– Я чувствую, что-то пошло не так, иначе мой дядя ни за что не позволил бы Эмили сбросить маску и появиться на публике. Определенно произошло что-то серьезное. Что именно?

Она уловила его мимолетное замешательство.

– Честно говоря, мне мало что известно. Олимпия попросил меня не вмешиваться. С этим делом разбирается другая группа его людей, и, откровенно говоря, я бы не хотел вмешивать тебя во все это.

– Я же не дура, Хэтерфилд.

– Я сказал тебе правду. Мне кажется, все очень просто. Вероятнее всего, герцог докопался до истины и узнал, кем является твоя сестра на самом деле, и…

– И поэтому привез ее в Лондон, подвергая смертельной опасности.

– Мне кажется, все наоборот. Насколько я знаю Эшленда, он обязательно докопается до сути и покончит со всем этим раз и навсегда.

Стефани взяла его за руки.

– Мы должны все выяснить вместе. А еще я должна поговорить с сестрой, и ты мне в этом поможешь!

– Постой, подожди минутку…

– Ты не понимаешь. Если ей грозит опасность… – Она не договорила, и фраза повисла в воздухе, ибо страшно было даже подумать, к каким ужасным последствиям это могло привести.

Освободившись от ее хватки, Хэтерфилд сложил листок и отдал девушке.

– Твоя сестра под надежной защитой. С ней Олимпия и Эшленд, и хотел бы я посмотреть на того осла-анархиста, который осмелится иметь дело с этими двумя мужчинами. Они не дадут никому даже приблизиться к ней, так что на сегодняшний день, пока они рядом, твоя сестра в полной безопасности. – Он нежно взял ее руки и прижал к своей груди. – Вопрос в другом – не грозит ли опасность тебе. Ибо если эта группа революционеров смогла раскрыть маскировку твоей сестры, то…

– Они с таким же успехом могут вычислить и меня.

Тишину нарушил отдаленный стук копыт. Стефани замерла, глядя в глаза Хэтерфилду. Так они и стояли, прислушиваясь к ритмичному стуку железных подков о камни мостовой, к скрипу несмазанных осей, все ближе и ближе, пока не услышали, как позвякивают удила. Хэтерфилд до боли сжал ее пальцы; серьезный взгляд стал еще суровее, брови сошлись на переносице, словно он пытался мысленно передать какое-то послание этим «цок-цок», «звяк-звяк» и «грым-грым», которые неумолимо приближались к ним.

И вдруг, едва уловимо поначалу, звуки стали глуше. Они, несомненно, удалялись, все дальше и дальше, пока не стихли совсем. Наступила тишина, и только волны бились о лодочный причал да мусорщики перекликались в предрассветном тумане.

Стефани вздохнула с облегчением. Хэтерфилд наклонился и прижался губами к ее окоченевшим пальцам, согревая их теплом своего дыхания.

– Хэтерфилд, – едва слышно прошептала она, ибо силы оставили ее.

Он поднял голову и прижал ее ладонь к своей щеке.

– Я не позволю им тронуть и волосок на твоей голове, понимаешь? Я не допущу этого. Тебе не о чем беспокоиться.

– Но моя сестра! Я очень хочу увидеть ее. Помоги мне. И если она в беде…

– Она под надежной защитой, уверяю тебя.

– Пожалуйста. – И предательские слезы неожиданно брызнули из ее глаз, а ведь она никогда не плакала! Что вдруг с ней случилось? Словно кто-то сорвал повязку с ее сердца, обнажив его кровоточащую плоть. Она почувствовала, как Хэтерфилд смахивает слезинки с ее щек. – Прошу тебя, ведь она моя сестра. Пожалуйста, помоги мне. Только один раз позволь мне убедиться, что с ней все в порядке.

Он закрыл глаза.

– Ради бога, Стефани, не проси меня об этом. – Опасно…

– Умоляю. Неужели ты не понимаешь, она – моя – сестра!

Эмили, ее дорогая Эмили, защитница и хранительница сокровенных тайн. Преданная и понимающая Эмили. Стефани была так занята все эти месяцы, так поглощена своей новой жизнью и любовью к Хэтерфилду, что боль от разлуки с любимой сестрой затаилась где-то в глубине ее души до поры до времени. И теперь ей больше всего на свете хотелось прижать Эмили к груди, поделиться с ней своими новыми секретами и услышать ее признания. Ведь Эмили влюблена! И Стефани не терпелось узнать все подробности о каждом поцелуе, взгляде, даже вздохе.

– Я очень хорошо тебя понимаю, – сказал Хэтерфилд. – У меня самого четыре сестры, благослови их Господь. И я готов на все ради них, если это потребуется.

– Но наша связь с Эмили еще крепче. – Стефани едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. – У нас была одна комната на двоих. Мы спали в одной постели. Здесь дело не просто в моей горячей любви к ней, Хэтерфилд. Как бы это сказать? Мы словно вылеплены из одного теста. Хотя… хотя мы совсем разные, но все-таки прекрасно понимаем друг друга, она понимает меня, знает все мои секреты, она…

– Тихо, Стефани. Успокойся. Все будет хорошо.

Он притянул девушку к себе, и, оказавшись в его крепких руках, она почувствовала, как вздымается его грудь при каждом вздохе. Она уткнулась носом в его пальто, вдыхая запах пропитанной сыростью шерсти, смешанный с легким ароматом мыла Хэтерфилда, городской копоти и запахом его теплой кожи, и снова ощутила это уже знакомое чувство полного доверия и взаимопонимания, когда слова не нужны. Они были единым целым.

– Все хорошо, Стефани, успокойся, – шептал он, обдавая теплым дыханием ее волосы. – Я обязательно что-нибудь придумаю. Поговорю с Олимпием…

– Нет! Он ни за что не согласится. Ни он, ни мисс Динглби не дадут разрешения. Нужно найти другой способ.

– Напиши сестре записку. Я передам ее Эшленду, а он передаст ей.

– Да, боже мой, как же мне не пришло это в голову раньше. – Она потерлась щекой о пальто Хэтерфилда, чтобы впитать как можно больше его аромата, прежде чем он отстранится от нее. Как всегда.

– Только дай мне немного времени, я должен все как следует обдумать.

– Хорошо. Я напишу записку. Сегодня днем я буду на слушаниях в суде, но ты ведь придешь туда после полудня, да?

Обняв девушку за плечи, он нежно отстранил ее от себя. Едва заметно покачал головой, затаив улыбку в уголках губ.

– В полдень в зале суда. Буду смотреть на тебя.

– Что это значит?

– Просто ты замечательная, вот и все. Я обожаю наблюдать за тобой в зале суда, мне так нравится это серьезное выражение твоего лица. Мне нравится, как вы с сэром Джоном обмениваетесь записочками. Если бы они только знали, эти мужи в завитых париках…

– Знаешь, мне кажется, – с сарказмом сказала она, – тебя это все не очень вдохновляет.

Она прекрасно осознавала, что хочет спровоцировать его. Но какой в этом толк? Глупо было ожидать, что он скажет: «Боже, конечно, это вдохновляет меня, я мечтаю о тебе ночи напролет, думаю о тебе постоянно. Хочу – чего же? – сорвать с тебя одежду, бросить на постель и заниматься с тобой любовью до полного изнеможения». Но ведь именно так он и говорил три месяца назад в ее маленькой спальне на втором этаже резиденции сэра Джона. И с тех пор эти слова не выходили у нее из головы, разрастаясь в ее мозгу, не давая покоя по ночам, когда она лежала в постели, не смыкая глаз, краснея и сгорая от желания ощутить тяжесть его обнаженного великолепного тела, представляя его лежащим сверху, рядом, сзади.

Но Хэтерфилд, впрочем, как и всегда, не попался на крючок. Он лишь улыбнулся терпеливо и мягко, обратив на нее проницательный взгляд.

– Стефани, ты сама все прекрасно понимаешь. – Он отпустил ее и обернулся к лодкам. – А теперь давай поплывем.

– Поплывем?

– Да. Помоги мне снять лодку, и надо взять еще одну пару весел.

У Стефани кровь застыла в жилах.

– Еще одну пару весел?

– Ну да. Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя в лодочном сарае одну в такой час, когда свирепые убийцы разгуливают на свободе? Тебе, моя радость, придется освоить навыки парной гребли.

Для новичка у нее получалось совсем неплохо. Стефани быстро училась, и он об этом знал. Стоило ему показать девушке основные движения, и она тут же усвоила, как именно нужно грести в парной лодке; правда, со стороны ее обращение с веслами выглядело немного неуклюже и непрофессионально, но, обладая врожденным чувством ритма, она быстро приладилась к его движениям, слаженно работая в паре.

Хэтерфилд не стал заплывать слишком далеко: во-первых, они потеряли много времени в сарае, а во-вторых, физически Стефани не была готова к дальним заплывам. У Хэммерсмит-бридж он развернулся, опустив в воду правое весло, отчего лодка, описав дугу по черной ледяной ряби, повернулась носом в обратную сторону.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, заботливо окинув взглядом ее спину. Чтобы уберечь ее от холодного февральского ветра, в лодочном сарае он натянул на Стефани толстый шерстяной джемпер и перчатки, но все-таки беспокоился, наблюдая за белыми облачками пара от ее дыхания.

– Отлично! – выпалила она. Девушка дышала тяжело из-за физической нагрузки, но не прерывисто, не болезненно. И настрой у нее был бодрый.

– Похоже, тебе весело. Ты уверена, что никогда не занималась греблей?

Она отрицательно покачала головой.

– Если не считать катания на лодках с Эмили летом на море еще в Хольштайне.

Хэтерфилд перестал грести, и лодка замерла на воде.

– Посмотри туда. Нет, на другой берег. Видишь ряд зданий слева от моста?

– Там, где горят газовые фонари? – спросила она, всматриваясь в темноту.

– Да.

– Они похожи на скелеты, тебе не кажется?

– Просто дома еще не достроены, – сказал он и сжал руками весла. – Они принадлежат мне.

– Тебе?

– Это мой инвестиционный проект. Я вложил в него деньги, доставшиеся мне от матери. Это было одним из условий ее брачного договора: после ее смерти часть наследства переходит в доверительное управление ее детей. Но поскольку я единственный ее ребенок, то вступил в наследство в возрасте двадцати пяти лет, и вот… это мое детище. – Он с волнением смотрел на Стефани.

– Но это здорово! Только взгляните на них!

– Да, они смотрятся отлично. Нам пришлось проделать большую работу, чтобы снести ветхие строения, а по сути трущобы. На сегодняшний день существует множество проектов по строительству дорогих коттеджей и дешевого жилья, но у меня иная задумка. Я хочу построить качественное жилье для людей со средним достатком недалеко от города, чтобы было удобно добираться и все такое, но которое не назовешь фешенебельным в полном смысле этого слова. – Волны медленно уносили лодку вниз по течению, и Хэтерфилд, опустив весла в воду, вернул ее на место, затем добавил очень тихо: – Такие дела.

– Но зачем? Зачем взваливать на себя такую обузу?

Лодка плавно заскользила по воде.

– Думаю, у меня нет другого выхода.

– Как это? Ты же наследник герцога и всего, что к этому прилагается.

– Именно поэтому я вынужден это делать. Герцогство, наследство – все это лишь пустой звук. Думаю, ты не знаешь истории нашего рода. На протяжении веков титул герцогов Сотем был легендарным и имел большой вес. Но мой дед плохо справлялся с ведением дел, а мой отец довел поместье до краха, и теперь не осталось ничего, кроме закладных и ежегодного падения цен на аренду земель. В общем, полный упадок. Я хочу… – Он посмотрел на неясные очертания крыш. – Я хочу спасти родовое наследие. Я знаю, как это сделать, и сделаю. Надо достроить и продать эти дома, затем снова вложить деньги в такой же проект, и тогда я все смогу вернуть на круги своя. И наши… мои дети смогут вновь гордиться своим именем. Я обеспечу им достойное будущее.

Волны плескались о борта лодки. Раздался резкий звук свистка – сигнальщик возвещал о начале движения по реке. Лондон неохотно просыпался, жмурясь на неприветливый февральский рассвет.

– Почему ты никогда мне об этом не рассказывал? – спросила девушка.

– Сам не знаю. Думаю, просто не было подходящего случая.

– Давай съездим и посмотрим твои дома в воскресенье? А можно мне будет войти внутрь и осмотреть там все? – Она обернулась и посмотрела на него таким умоляющим взглядом, словно и правда хотела поехать.

– Конечно, если хочешь, – ответил он с улыбкой.

– Мне очень хочется. – Она улыбнулась в ответ, сверкнув в темноте белоснежными зубами.

– Нам пора возвращаться назад, – сказал Хэтерфилд. Он выровнял лодку, чтобы плыть вниз по течению реки. Стефани отвернулась, намереваясь взяться за весла, и он с силой погрузил свою пару весел в воду, с удовольствием преодолевая сопротивление воды. – Теперь мы пойдем против течения. Если ты устала, просто подними весла и отдохни, а я пока один поработаю. Кстати, ты прекрасно справляешься.

Стефани что-то пробурчала себе под нос.

– Что ты там бормочешь?

Она посмотрела на него через плечо.

– Я сказала, что ты за это заплатишь, Хэтерфилд!

– Ну, ничего другого я и не ожидал, – откликнулся он и громко рассмеялся.

Причал был еще пуст и покрыт тонкой, хрустящей ледяной корочкой. Плавать в феврале было делом довольно рискованным. И даже Хэтерфилд, один из немногих членов клуба, кто вообще спускал лодку на воду зимой, довольствовался гребным тренажером, когда в Лондоне становилось особенно холодно и река покрывалась льдом. Но его это не смущало. Он любил одиночество, тяжелую физическую нагрузку и ощущение бодрости, когда, спуская лодку на воду, чувствуешь холод и скованность, а возвращаешься разгоряченным и ожившим. Осторожно маневрируя, он подвел лодку к берегу, удерживая длинную, узкую посудину на неспокойных приливных волнах Темзы, ориентируясь в кромешной темноте лишь на единственный газовый фонарь над воротами лодочного сарая.

– Ну вот, приплыли. Теперь суши весла. – Он наклонился и освободил ноги от ремней. – Сиди спокойно. Я сойду на берег первым и подержу лодку, чтобы ты смогла выйти.

Неожиданно справа от него послышалось тяжелое пыхтение парового двигателя: в темноте, пропитанной туманом, шло какое-то судно. А это означало, что волновой след за считаные секунды докатится до его лодки и опрокинет ее. Он спрыгнул в ледяную воду, стиснув зубы, чтобы сдержать озноб. Лодка качнулась, и Стефани испуганно вскрикнула.

– Быстрее! Развязывай ремни на стременах!

– Не получается! Они намокли!

– Я сейчас помогу. – Он перегнулся через деревянный борт лодки и нащупал рукой ремни. Освободил одну ногу, затем вторую. Но его собственные ноги так онемели, что он их не чувствовал. Он достал пару резиновых галош, предусмотрительно припрятанных на корме, и передал девушке. – Надень это, когда вылезешь из лодки. – Едва он произнес эти слова, как волна от проходящего судна ударила в борт лодки.

Стефани, которая начала подниматься, потеряла равновесие и свалилась в воду.

– Ой! – жалобно вскрикнула она.

Хэтерфилд забросил галоши на причал, бросил лодку и подхватил Стефани. Глубина у берега была чуть больше фута, но она ухитрилась упасть на спину плашмя, подняв фонтан брызг и льдинок.

В мгновение ока ее шерстяная одежда промокла, и, почувствовав ледяной холод, девушка вскрикнула от боли.

Этот крик, словно электрический разряд, вернул застывшее тело Хэтерфилда к жизни. Он подхватил ее на руки и взобрался на причал. У ворот сарая он начал судорожно вспоминать, куда дел ключи. Где же они? Вспомнил – в кармане. Он рылся в карманах словно одержимый. Стефани бил озноб. Ключи! Наконец он с силой рванул ворота, проскочил сарай и начал бегом подниматься по лестнице, где наверху располагались комнаты отдыха.

Этим летом клуб нанял смотрителя, и ему выделили комнату рядом с основной комнатой отдыха. Хэтерфилд толкнул дверь, и, слава богу, она оказалась незапертой. Он бросил Стефани на койку и сорвал с нее мокрый джемпер, брюки, жилет.

– Боже мой! – пролепетала она посиневшими губами, клацая зубами. Словно раненая лань, она смотрела на него широко открытыми, потемневшими глазами, в которых застыла мольба. – Как х-х-холодно!

Он ощутил в груди странную пустоту.

– Вот. – Он взял одеяла, сложенные стопкой на голом матраце, и укутал дрожащую девушку. – Я сейчас вернусь!

– К-к… куда ты… к-к-какого черта?

– Нужно выловить лодку!

Глава 14

Хэтерфилд бегом бросился вниз по лестнице, преследуемый возмущенными стенаниями Стефани. Брошенная на воде лодка могла стать смертельной угрозой для ничего не подозревающего барка или рыбака. Сколько он отсутствовал? Минуту? Две? Где эта чертова лодка?

Вверх по течению, в приливной волне.

Он не нашел сапог на причале. Господи, помоги! Он закатал брюки до колен и вошел в воду. На горизонте пробивалась едва заметная полоска света, позолотив крыши домов, но на реке все еще было темно. Он бросился вверх по течению, забыв о холоде; образ Стефани, закутанной в шерстяные одеяла, с широко открытыми глазами, не выходил у него из головы.

Он вновь и вновь твердил себе, что с ней все в порядке, просто она промокла и замерзла, но, вопреки всякой логике, у него кровь стыла в жилах от страха за девушку. Комната не была протоплена. Вода ледяная. Если он в течение тридцати секунд не найдет эту проклятую лодку, то просто бросит ее, и пусть суда сами разбираются, и пусть будет, что…

И вдруг что-то твердое ударилось о его колено.

Лодка.

Слава богу.

Он нащупал борта, ухватился за них руками и поднял лодку над головой.

Через пару минут лодка уже стояла на козлах, а весла были заброшены на стеллаж. А сапоги? Да пропади они пропадом. Он снова взлетел вверх по лестнице и распахнул дверь комнаты смотрителя.

– Стефани!

Она сидела на полу в ворохе одеял перед маленькой печкой и закладывала уголь дрожащими руками. Она жалобно посмотрела на него.

– Я п-п-пытаюсь р-р-разжечь огонь, – прошептала она.

Ноги у Хэтерфилда так онемели от холода, что он их больше не чувствовал. Он встал на колени рядом с ней и подвинул к себе корзину с углем.

– Давай я сам. А ты укутайся получше.

Он заложил в печку уголь, щепки для растопки и поднес спичку. Появился маленький язычок пламени.

– Х-хэтерфилд, – прошептала Стефани. – Я… я никак не м-могу согреться. Обними меня.

Он прижал девушку к груди.

– Любимая, все будет хорошо. Вот увидишь.

– Обними меня крепче. Еще крепче, Хэтерфилд!

Он прижал ее к себе, насколько хватило сил, желая отдать все тепло своего тела, в котором она так нуждалась.

– Прости меня, Стефани. Это моя вина. Я должен был это предвидеть.

– Ты весь мокрый, – прошептала она.

– Прости. Надо было поймать лодку.

Она снова прильнула к его груди.

– Бог м-мой, как же мне холодно. Почему я никак не могу согреться? Помоги мне. Хэтерфилд, помоги мне.

– Тс-с. Мне жаль. – Он запустил руки под одеяло и начал растирать ей спину. Она потерлась носом о его грудь, отчего мгновенно закружилась голова. Одеяло сползло совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы обнажить очевидное. Ужасную, неотвратимую истину с непредсказуемыми последствиями.

– Ты сняла с себя всю одежду, – сказал он сдавленным голосом.

Она подняла голову и посмотрела на него с этим выражением раненой лани.

– Мне пришлось, она вся промокла насквозь.

Черт подери.

Он не будет смотреть.

– Тебя это смущает? – тихо спросила она.

Да, это смущало его. Прямо на уровне глаз, там, где одеяло слегка оттопыривалось, находились чудесные груди, совершенные по форме и размеру, чтобы уместиться в широкой мужской ладони, и только соски прятались в шерсти одеяла.

В горле у него пересохло.

– Ты сделала это нарочно, – прохрипел он.

Она распахнула одеяло. Ее глаза стали еще огромнее, насколько это было вообще возможно.

– Я так продрогла, Хэтерфилд. Посмотри же на меня.

Нельзя смотреть.

Но он не смог устоять и посмотрел.

– Да, я вижу, – снова прохрипел он, не отрывая взгляда от ее ярко-розовых сосков, которые возмутительно топорщились и были так близко от его облаченной в шерсть груди. – Да, вижу. – И, как ломается с треском опора, которая удерживает всю конструкцию, так и его самоконтроль развалился на части и осыпался на пол где-то между ними.

Ему хотелось вырвать себе глаза. Ему действительно этого хотелось. Но его полностью захватило созерцание груди Стефани. В реальности ее груди были еще прекраснее, чем рисовало воображение, – пышные, округлые, налитые и… такие одинокие. Ибо им не хватало ласки мужской руки.

Не осознавая, что делает, Хэтерфилд протянул руку и нежно провел большим пальцем по самому кончику соска правой груди.

– О. – Девушка вздрогнула. – Мне уже гораздо теплее.

Он снова провел пальцем по соску, такому маленькому и твердому, словно камешек, но покрытому нежной, бархатистой кожей.

Он склонился над ним и лизнул. Коснулся языком самой верхушки, крохотного островка кожи. Он не видел в этом ничего плохого.

– Хэтерфилд.

Он больше не мог бороться с собой. И пусть весь мир проклинает его за греховные помыслы. Он желал ее бело-розового тела, воображая, как оно становится податливым в его руках, как он покрывает его жаркими поцелуями, ласкает и, наконец, овладевает им. Его жезл, уже давно готовый к атаке, с силой упирался в застежку брюк, грозя вырваться на свободу.

Хэтерфилд лизнул другой сосок. Такой прохладный, твердый, гладкий бугорок, сладкий, как и сама Стефани.

Она тихонько застонала и, обхватив за шею, укутала его одеялом.

Главное – оставаться одетым. Если не снимать одежду, он сможет контролировать себя и все будет хорошо. Он сможет ласкать и целовать ее, полностью сохраняя самообладание. Он сможет исследовать изящные изгибы ее тела, вдыхать аромат и касаться бархатной кожи. Он согреет ее продрогшее тело, используя все доступные ему способы.

В конце концов, она просила его о помощи. И, как истинный джентльмен, он обязан помочь.

Ее обнаженное тело, избавившееся от мужского платья, казалось воздушным, светлым и безупречным, как изящная ваза эпохи Мин, слишком хрупким, чтобы его касаться. Но он уже знал, насколько крепкой и выносливой была эта девушка. Только недавно она прошла на веслах две миле вверх и вниз по реке с непостоянным, приливным течением. Он обхватил ладонями ее груди и прикрыл глаза. Ощущать их тяжесть и мягкую податливость, когда он слегка сжимал их, чувствовать влажный бархат ее кожи было райским наслаждением.

– Ты такая красивая, – прошептал он.

– Я люблю твои руки, – прошептала она в ответ. – И твои губы.

Он склонился над ней и начал целовать очень нежно, легко касаясь губ, пока ее губы не приоткрылись буквально на йоту, потом еще чуть-чуть и еще. Он пил ее сладкое дыхание. Он упивался им. И никак не мог насытиться. Он добрался до кончика ее языка и провел по нему своим языком так нежно, словно погладил носик крохотного котенка, и звук, который вырвался из ее груди, очень походил на мяуканье, жалобное, но требовательное.

Этот стон был настолько соблазнительным, что ему снова захотелось его услышать.

Он снова начал играть с ее языком, вызывая эти жалобные стенания, в то время как его пальцы поглаживали ее грудь. Указательными пальцами он массировал соски. Большие пальцы ласкали тонкую кожицу у основания, отчего Стефани впилась руками в его спину, а мяукающие звуки переросли в стоны удовольствия.

Этого было мало. Хэтерфилду хотелось большего.

Его язык проник глубже, переплетаясь и играя с ее языком, Стефани судорожно впилась в одеяло, но каким-то непостижимым образом ее пальцы добрались до его волос и массировали голову костяшками каждого пальчика. Она изогнулась, откинувшись назад, и ее груди расплющились о его ладони. Пора бы ему остановиться. Под тонкой преградой из одеяла ее жаркое порозовевшее тело свидетельствовало о том, что он достиг своей цели – она согрелась и снова была полна жизни.

Но ему было мало этого. Хотелось продолжения.

– Хэтерфилд. – Ее губы скользили по его щекам и подбородку. – Боже, Хэтерфилд, прошу, не останавливайся. Я сгораю от желания. Я хочу тебя.

– Я хотел помочь тебе согреться. – Но он уже не мог справиться с собой.

Обхватив его голову руками, она с силой потянула его вниз, пока они не распластались на полу под уютной защитой одеяла. Его ноги были холодны, как лед, но все остальные части тела горели огнем. Он ласкал ее спину, длинную шею, мокрые короткие волосы, ее изящные ушки. Он лежал на ней сверху, опираясь на локти. Он отбросил волосы с ее лица. Ее полуоткрытые глаза были устремлены на него.

Он мог остановиться. Одежда служила ему надежной защитой: он ощущал соблазнительные формы ее тела, но не мог чувствовать бархатную, гладкую кожу. Она обвила его ногами, но он не мог ощутить их скольжения по своей коже. Его чресла были готовы взорваться, но одежда держала их в плену, создавая видимость пристойности. Пока он не причинил ей вреда. И именно сейчас следовало остановиться.

Она согрелась. В его руках ее тело стало жарким, словно угли в печке.

– Прошу, Хэтерфилд, – сказала она, выпуская из рук одеяло.

У него перехватило дыхание.

Ее кожа была очень светлой, словно сливки, что ха-рактерно для рыжеволосых людей, с редкими нежными веснушками. Ему хотелось поцеловать каждую маленькую крапинку. Разумная часть его сознания еще пыталась сопротивляться, приказывая остановиться, но он игнорировал глас вопиющий и принялся за веснушки, расплескавшиеся по ее плечам, ключицам, над грудью. Она боролась с его джемпером и хлопковой блузой под ним, пытаясь стащить их с него. Он схватил ее за руки, прижал их к полу у края одеяла и жадно поцеловал.

– Я не буду снимать одежду, – сказал он. – Неужели ты не понимаешь?

Она кивнула.

Он приподнялся и начал нежно ласкать губами ее шею, спустился к груди, прекрасной груди юной сирены, и начал посасывать сосок. Задохнувшись от удовольствия, она изогнулась ему навстречу.

– Хочешь еще? – спросил он.

– Хочу!

Он склонился над ней. Его губы посасывали сосок, язык ласкал нежно-розовый кончик, пока из ее груди не вырвался крик, а бедра судорожно не устремились навстречу его чреслам.

Он принялся за другой сосок, продолжая пальцами ласкать первый, имитируя то, что проделывал ртом. Ее стоны музыкой звучали в его ушах. Он ощущал чистый, свежий аромат Стефани, неповторимую, неизвестную науке, смесь соленого и сладкого в сочетании с запахом цветов, или мяты, или специй – аромат, присущий только ей, живой и естественный.

– Хэтерфилд, умоляю, – ее голос прерывался рыда-ниями.

– Что такое, Стефани? Чего ты хочешь? – Ему хотелось, чтобы она озвучила свое желание.

– Ты знаешь, чего я хочу. Ты сам все знаешь. – Ее руки, освободившись от плена его ладоней, скользнули к поясу брюк.

– Нет! – сказал он резко, словно отрезал.

От неожиданности она опустила руки. Глаза удивленно распахнулись.

– Не надо, – сказал он, смягчив тон. Он начал целовать ее в шею, пока не добрался до мочки уха. – Позволь мне помочь тебе, Стефани. Я точно знаю, что нужно делать. Ты получишь то, чего так сильно хочешь. Лежи спокойно, а я позабочусь о тебе.

– Но я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты овладел мною.

«Я хочу, чтобы ты овладел мною», – эти слова обжигали, словно огнем.

– Я сделаю все, чтобы ты получила удовольствие. Доверься мне. – Его нежные руки скользнули по ее груди, спустились к животу и замерли на бедрах. Большим пальцем он погладил маленькие крутые завитки волос.

Ее дыхание стало тяжелым и прерывистым.

Он лег подле нее и проследил взглядом за своей рукой. Он чуть не потерял голову от того, что увидел. Его большая ладонь лежала на грациозном изгибе ее молочно-белого бедра; аккуратный треугольник золотисто-каштановых завитков указывал путь к запретному плоду. Он растопырил пальцы, лаская ее живот большим пальцем с одной стороны и мизинцем с другой, и спустился вниз, полностью накрыв рукой мохнатый холмик, который идеально вписался в окружность его ладони.

Он повернулся и заглянул в ее широко распахнутые глаза.

– Я восхищен твоим совершенством. Ты самая прекрасная женщина на свете.

– Даже когда я в мужских брюках?

– Даже в брюках. Это придает пикантности. – Он нежно поцеловал ее в губы.

Она накрыла ладонью его руку.

– Ты делал это прежде, да? И знаешь, что делать – дальше.

– Я делал это прежде, но не с тобой. – Он снова прервался на поцелуй. – Подскажи мне, как ты хочешь.

– Я… точно и сама не знаю. Может быть, медленно?

– Хорошо, давай медленно. – Его чуткие пальцы неторопливо пробивались сквозь густые завитки в розовый бархат нежной плоти, пока указательный палец не наткнулся на мягкий бугорок. Он едва ощутимо коснулся набухшего клитора, словно колибри взмахнула своими крылышками. – Так тебе нравится?

– Да!

– Сколько пальцев?

– Один. Два. Мне все равно.

Его палец проник в ее лоно, скользкое и влажное от возбуждения, и слегка раздвинул входную щель. Он провел по краю, собирая влагу, затем поднес палец к губам и слизнул ее. Насыщенный запах будоражил кровь; он облизывал палец и снова погружал его в свежую, душистую плоть. На этот раз он проник чуть глубже, на одну фалангу, массируя и собирая влагу, и когда ее бедра ответили на ласку легким движением, он стал продвигаться глубже и глубже, до тех пор пока его указательный палец не вошел внутрь на всю длину. Из ее груди вырвался призывный, первобытный вой, она билась в конвульсиях, то сгибая, то выпрямляя колени, пока мышцы ее лона не сомкнулись вокруг первой фаланги его указательного пальца, которой посчастливилось оказаться глубже остальных.

– Еще? – спросил он.

– Еще, черт бы тебя подрал! Не останавливайся! – крикнула она.

Он медленно погружал палец в горячую влагу. И остановился, когда палец оказался внутри наполовину своей длины, выбрав удобную позицию, чтобы можно было одновременно массировать большим пальцем набухший бугорок над ним.

Она схватила его за запястье. Ногти впились в кожу.

– Еще! Черт тебя дери!

Боже, она была восхитительна! Целуя ее, он одновременно массировал клитор очень медленно и глубже погружал указательный палец.

– Знаешь, что меня удивляет? – сказал он. – Твои мышцы очень крепко держат мой палец, но, несмотря на это, я смог бы пробиться внутрь своим жезлом. Ибо сейчас мой пенис, Стефани, силен и огромен, словно тяжелая медная мортира.

– Хэтерфилд!

Его палец был полностью, до последней костяшки, захвачен в плен жарким шелком ее плоти. Не вынимая его, он продолжал массировать большим пальцем твердый бугорок круговыми ленивыми движениями, пока она не изогнулась, подняв бедра вверх.

– Открой глаза, Стефани. Я хочу видеть их выражение, когда ты достигнешь вершины удовольствия. Я хочу видеть твою реакцию в этот момент.

Девушка открыла глаза и посмотрела на него, и в этот момент наступила кульминация, мощная, словно взрыв, – ее влажная плоть конвульсивно сокращалась, сжимая его палец, грудь вздымалась, словно ей не хватало – воздуха.

– О боже, о боже! Бог мой, я не могу остановиться… О!

В полном изнеможении она откинулась назад, распластавшись на одеяле. Конвульсии вокруг его пальца постепенно затухали, преображаясь в легкие вибрации, и в завершение – последняя судорога.

Он вытащил освободившийся из плена палец и прикрыл девушку одеялом, чтобы она не замерзла. Она повернула голову и уткнулась ему в плечо.

Ему показалось, что на мгновение она заснула. Но он не был в этом уверен. Ее дыхание, которое он чувствовал сквозь шерстяной джемпер, стало ровным, сердце билось спокойно и размеренно. Огонь в печке, похоже, разгорелся. Он чувствовал спиной его тепло и слышал знакомое шипение горящего угля.

– Тебе стало лучше? – спросил он, когда девушка пошевелилась.

– Да, – ответила она. – А как же ты?

– Ничего, я справлюсь. – На самом же деле боль и жжение внизу живота причиняли ему нестерпимые муки.

Она снова потянулась к застежке его брюк, но он ловко увернулся и вскочил на ноги.

Она попыталась встать, но никак не могла выбраться из-под одеяла.

– Что с тобой? Это я виновата? – Она отбросила волосы назад, обратив к нему большие потемневшие глаза на бледном лице. Не в силах выдержать этот умоляющий взгляд, он отвернулся.

– Ничего страшного. Просто дай мне немного времени. – Он отошел к окну и, пытаясь справиться с собой, облокотился о подоконник и стал смотреть на темный глухой проулок. Из окна сквозило, и он чувствовал холод сквозь одежду. Он начал думать о снеге и льде, о холодной речной воде, но это не возымело должного эффекта, и он представил надменное лицо своей мачехи. Ее торжествующий взгляд.

Он обернулся.

– Накройся сейчас же! Простудишься.

– Хэтерфилд, в чем дело? – сказала она, поднимаясь на ноги. – Что случилось?

– Я уже говорил, все в порядке. Надо высушить твою одежду, чтобы ты могла одеться…

– Ты ведешь себя как осел. Прекрати сейчас же.

– Я лишь стараюсь рассуждать здраво. Иначе ты опоздаешь…

– Что за ослиное упрямство, Хэтерфилд! Я сейчас не знаю, что сде… Я тебя ударю, если ты не прекратишь так себя вести! – Она даже не пыталась прикрыться, ее совершенно не смущала собственная нагота. Она стояла подбоченившись, что лишний раз подчеркивало красоту ее округлых бедер. А ее глаза, о боже, были полны осуждения.

– Прости меня, пожалуйста, – мягко сказал он. – И прошу, закутайся в одеяло. Пожалуйста, Стефани. Все в полном порядке. С тобой.

Секунды две она молча смотрела на него, затем подняла с пола одеяло и послушно обернула его вокруг тела, но от этого стало только хуже, ибо его услужливое воображение начало тут же рисовать обнаженную Стефани, окутанную его одеялом в его постели и в его собственной спальне. Он наклонился, подобрал ее одежду и разложил у огня. Эрекция не проходила, но, по крайней мере, он мог двигаться.

– Его звали Гюнтер, – вдруг сказала она.

Он обернулся.

– О чем ты говоришь?

– Так звали парня, с которым я была раньше. На ту пору совсем мальчишка. Мне было восемнадцать, и ему примерно столько же. Я знала его всю свою жизнь. Он был сыном мэра, думаю, из мелких аристократов, и мы были неразлучны с самого детства, постоянно вместе играли.

Хэтерфилд нервно провел рукой по волосам.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Он очень хорошо меня понимал, по-своему. Кроме Эмили, это был единственный человек, которому я могла довериться. Он знал, почему я постоянно сбегала из дома, в котором чувствовала себя как в тюрьме. Каждую ночь он помогал мне ускользать из замка, и я пьянела от чувства свободы, ибо вне замка не была принцессой и забывала о режиме, обязанностях, этикете и заранее распланированной жизни, которая ожидала меня впереди. Лет в тринадцать мы увлеклись любовными играми. Поначалу все было вполне невинно. И вот однажды летом, тем памятным летом, когда мне исполнилось восемнадцать, все вдруг изменилось. – Она плюхнулась на топчан и, задумавшись, уставилась на огонь.

Некоторое время Хэтерфилд смотрел на девушку, затем подошел и присел рядом с ней, но на некотором рас-стоянии.

– Я не находила себе места. Моя последняя мачеха незадолго до этого умерла в родах, произведя на свет мертворожденное дитя. Я очень ее любила, она была замечательной, и мы были как сестры. Папа уехал на воды или еще на какой-то курорт, возможно, в поисках новой жены. Я просто с ума сходила и была готова выпрыгнуть из собственной шкуры, а Гюнтер… Я вдруг неожиданно обнаружила, что он стал выше и шире в плечах. Даже веснушки не так бросались в глаза. И я внушила себе, что влюблена в него.

– А на самом деле?

– Думаю, да. Да. Юности свойственно поступать безрассудно, не задумываясь о последствиях. И вот однажды ночью я позволила ему поцеловать себя, а через несколько дней разрешила ему прикоснуться ко мне, и потом… не знаю. Наверное, я просто испорчена и распутна по натуре. Мне так этого хотелось, я просто сгорала от желания. Как и сейчас с тобой, мне казалось, что я умру, если он не… если он не… но, думаю, я и сама не знала, чего хотела. Он и сам толком не знал, что нужно делать. Поэтому наш первый опыт оказался не очень удачным, но с течением времени мы начали понимать… – Она покачала головой.

Он взял ее руку и так и держал в своих больших теплых ладонях.

Наконец она собралась с духом.

– Его отец… Не знаю, понимал он или нет, что между нами происходит. Но он быстро женил Гюнтера на другой девушке, дочери какого-то фабриканта, с большим наследством. И с большой грудью. Наверное… да, я была очень глупой. Я свято верила, что Гюнтер откажется от нее и мы сбежим с ним вместе. Я думала, что, если окажусь беременной, ему придется на мне жениться и моя жизнь изменится. Но я не забеременела, а он согласился. Я хочу сказать, что он женился на девушке, которую выбрал ему – отец. Вот так все и было. Падшая женщина. И совершенно бесполезная как принцесса: стань об этом кому-нибудь известно, и не видать мне выгодного брака на благо моей страны. Никто из знатных господ не взял бы меня в жены.

– Я хочу тебя.

– Но ты на мне не женишься.

Он прикусил язык, ибо не мог произнести слова, готовые сорваться с его губ. Он не имел права.

– Я не считаю тебя падшей или безнравственной женщиной, – сказал он. – Для меня это не имеет значения. И я рад хотя бы тому, что… – Он осекся, ибо не знал, как сказать то, что собирался, не обидев ее.

– Рад чему?

– Ну, что ты любила его. А он любил тебя. – Но больше всего Хэтерфилда радовала мысль, что ни она, ни он никогда больше не встретят на своем пути этого проклятого Гюнтера, этого мерзавца, который даже не понял своего счастья.

– Да. Так вот. Я хочу высказать свое мнение. Наш роман с Гюнтером был довольно милым, особенно две последние встречи, когда у него наконец все стало получаться, как нужно. Но это никак не может сравниться с тем… с тем, что произошло между нами. Ты совершенно другой. Тогда все было так, как было, и изменить ничего… нельзя. И я хочу сказать, что бы там ни было, вернее, кто бы ни была та женщина, с которой ты был до меня, из-за которой ты шарахаешься от меня, словно тебе противна сама мысль о том, что произошло между нами… Ну что ж, ничего не поделаешь.

Хэтерфилд выдохнул, и ему показалось, что его потрясенная душа опустела и осталась только боль.

– Да, ничего нельзя изменить.

– Так что в следующий раз не отскакивай от меня словно ошпаренный, и не надо заставлять меня одеваться, раз ты не позволяешь даже прикоснуться к тебе или посмотреть на твое обнаженное тело. И если ты что-то скрываешь или просто не желаешь показывать мне, делай, как знаешь. А мне все равно. Я – Стефани. Я – не она, и я… я очень тебя люблю, и это чувство гораздо сильнее, нежели то, что я когда-то испытывала к Гюнтеру. Ничто и никогда ни на том, ни на этом свете, Хэтерфилд, ничто не заставит меня выкинуть тебя из моего сердца и перестать думать о тебе. Понимаешь?

Он поднес к губам ее руку и поцеловал.

– Я все прекрасно понимаю.

– Вот и хорошо. – Она вскочила на ноги. – А сейчас нам стоит поторопиться, иначе я опоздаю на работу и сэр Джон побьет меня. Одежда все еще сырая. Здесь найдется что-нибудь, во что можно было бы переодеться?

Он откашлялся.

– Есть только спортивная форма гребцов. Я подберу что-нибудь для тебя. И еще, Стефани…

– Да?

Ему так хотелось прижать ее к груди и крепко обнять, хотелось твердить, что она самая удивительная и прекрасная женщина на всем белом свете. И что для него было честью доставить ей удовольствие за эти полчаса интимной близости. И что великодушие, которое она проявила, хотя имела все основания для возмущения, очень много значит для него.

Он хотел сказать, что следующего раза не будет. И в то же время сгорал от желания говорить ей, что это должно повториться снова и снова, возможно, даже этой ночью, ибо, дав себе волю однажды, он уже не в силах остановиться.

И впервые в жизни очаровательный маркиз Хэтерфилд не нашел нужных слов. Опустошенная, раненая душа поглотила все слова.

– Ты забыла приклеить свои усики, – только и сказал он.

Глава 15

Как обычно, сэру Джону не сразу удалось пробиться через толпу коллег в переполненном, душном зале суда, чтобы наконец оказаться в прохладном коридоре.

Стефани с книгами и документами в обеих руках учтиво держалась позади своего нанимателя, которому, казалось, все члены Юридического общества стремились пожать руку, чтобы поздравить его с прекрасно проведенной защитой словами: «Великолепная работа, Уортингтон. Я был потрясен. Боже мой, какое необычное дело!»

Стефани переложила книги и документы на одну руку, прикрывая рот другой рукой и пытаясь подавить – зевоту.

– Тебе не кажется, что здесь слишком много народу?

– Хэтерфилд! Не смей ко мне подкрадываться! – воскликнула она, отчаянно пытаясь удержать в руках бесценные юридические источники и одновременно справиться с жаром, расплескавшимся алым румянцем на щеках, сдерживая биение сердца, которое стремилось вырваться из груди. Она полностью владела собой, когда прощалась с Хэтерфилдом у порога городской резиденции сэра Джона сегодня в семь тридцать пять утра. Но теперь, в четыре часа пополудни, она не могла думать ни о чем, кроме того момента, когда она, лежа на полу лодочного сарая, открыла глаза и увидела прекрасное, воспламененное страстью лицо Хэтерфилда, и о всепоглощающем блаженстве от оргазма, до которого он довел ее с помощью одного лишь пальца.

В настоящий момент этот замечательный палец воссоединился со своими собратьями, в то время как его рука потянулась к ней, чтобы забрать из рук девушки тяжелую ношу.

– Дай-ка это мне.

Она отшатнулась.

– Вот еще! Зачем?

– Затем, что еще секунда, и все эти бумаги полетят на пол, и где без них окажется твой несчастный подзащитный? На скамье подсудимых, не иначе; его обвинят в соблазнении чужих жен, и только одному Богу известно, какую сумму определит суд в счет возмещения ущерба.

В его голосе слышалась неприкрытая ирония.

Стефани удалось наконец справиться с кипой книг и бумаг.

– Полагаю, ваши свидетельские показания легли бы в основу вступительной речи.

– Если бы мне была оказана такая честь. Но должен признаться, куда больше по душе быть твоим свидетелем. – Он поднял руку и очень нежно провел большим пальцем по ее щеке.

– Какого черта ты делаешь? – прошипела она.

– Выказываю свое восхищение.

– Не здесь же. Да и время для этого неподходящее, ты не находишь?

– А если я не могу удержаться? Я… О, не верю своим глазам! Неужели это вы, мистер Райт? И как только вы решились оставить свою бухгалтерию в середине дня?

Стефани резко обернулась, и аккуратно сложенная стопка бумаг вновь предательски качнулась. Перед ней стоял высокий, угрюмого вида человек, одетый в угольно-серый костюм, который уставился на Хэтерфилда хмурым проницательным взглядом.

– Хэтерфилд, – сказал он, – какой чудный жилет.

– Отлично выглядит, не правда ли? – Маркиз раскинул руки в стороны. – Обожаю бледно-розовый цвет. Вам нравится? Моему портному пришлось потрудиться, прежде чем он нашел именно этот оттенок. Он просто молодец, мой портной. Вы знакомы с моим очаровательным юным компаньоном мистером Томасом? Он работает клерком в конторе самого сэра Джона Уортингтона и обладает самыми восхитительными ресницами, которые вам доводилось когда-либо видеть. Только посмотрите, как изящно они загибаются вверх.

В этот момент книги и бумаги, выскользнув из рук Стефани, каскадом обрушились вниз и разлетелись по полу.

– Ах, мой бедный дорогой мальчик! – Хэтерфилд упал на колени и принялся собирать бумаги. – Мистер Райт, перестаньте хмуриться. Вы смущаете мистера Томаса, он очень чувствительный юноша.

– И вовсе я не чувствительный, – сказала Стефани. – Позвольте, я возьму это, если не возражаете.

– Прошу прощения, – растягивая слова, пробормотал мистер Райт. – Если не ошибаюсь, у вас в петлице гвоздика, ваша светлость? Где вы достали ее в это время года?

Хэтерфилд встал, держа на вытянутых руках стопку книг, которую он нежно переложил в руки Стефани.

– Я считаю, мистер Райт, что, если человек страстно желает чего-нибудь, хочет всем сердцем и душой, он должен это получить. Какова бы ни была цена.

– Совершенно не понимаю, о чем вы говорите, – сказала Стефани.

Хэтерфилд одарил ее макушку нежным взглядом.

– Мой дорогой Стефан. Сколько иронии! Что вы думаете о деле, которое рассматривалось в суде сегодня, мистер Райт?

– Откровенно говоря, я нахожу все это отвратительным. Парня надо было повесить.

Хэтерфилд смахнул пылинку с отлично скроенного рукава.

– Запретная любовь вам не по вкусу? Неужели никогда не доводилось испытывать на себе осуждение света за выбор вашей возлюбленной?

– Я не одобряю супружескую измену, лорд Хэтерфилд. И каковы бы ни были факты по делу, осквернение брака недопустимо.

Хэтерфилд вздохнул и с обожанием посмотрел Стефани в глаза.

– Сердцу не прикажешь.

– Позвольте с вами не согласиться. Человек всегда делает выбор сам. – Тон мистера Райта полностью соответствовал выражению его лица, словно высеченного из мрамора.

– Ах, мистер Райт. Так может говорить только человек, который никогда не любил. – И Хэтерфилд глубоко вздохнул.

Стефани решила вмешаться.

– Какая чушь, лорд Хэтерфилд. Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите. И потом мне пора идти. Нужно помочь сэру Джону. – Она посмотрела на толпу, словно ожидая, что она расступится и освободит из душного плена ее патрона. Но, увы, ничего подобного не произошло.

– Работа, работа. Какое отвратительное слово. – Хэтерфилд сокрушенно покачал головой. – А вы, мистер Райт, должно быть, явились сюда лично, дабы отдохнуть от дел?

– Как раз наоборот. Я здесь по делу.

– И что у вас за дело?

– В данный момент я и занимаюсь этим делом, ваша светлость.

– О? Боюсь, я вас не понимаю. Вы говорите о процессе? У вас имеется личный интерес в деле шалунишки-мусорщика о его проделках? Прошу вас проявить снисходительность, ибо мой дорогой Стефан помогает защите.

– Меня не интересует мусорщик. Спасибо, лорд Хэтерфилд, я и так отнял у вас слишком много вашего драгоценного времени. И уже получил все ответы на свои вопросы, к моему удовольствию, а вернее, к моему неудовольствию.

– Неужели? – Хэтерфилд театрально развел руки в стороны. – И что именно вы хотели узнать, мистер Райт?

– До меня дошли кое-какие слухи. В сущности, они не представляют особого интереса. Я не тот человек, чтобы размениваться по пустякам. – Он приподнял шляпу, прощаясь. – Хорошего дня, ваша светлость. Хорошего дня, мистер Томас.

Он окинул Стефани острым взглядом черных непроницаемых глаз и растворился в толпе.

– Что это было? – спросила Стефани, глядя на Хэтерфилда; ее лицо стало багровым, хоть воду кипяти. – Что, черт подери, ему было нужно?

– Ты о мистере Райте? Он просто мой старый друг.

– Ты очень странно с ним разговаривал. Таким тоном… – Она посмотрела на гвоздику в петлице его жилетки. Раньше она не замечала ее. И давно он так щеголяет? Всю зиму? А его жилетка? На вид очень симпатичная. Хотя, по правде говоря, когда она смотрела на Хэтерфилда, то ее больше интересовала его широкая грудь и литое, мускулистое тело, скрытое под одеждой, нежели то, что на нем надето.

Но розовый цвет? Да еще в полоску?

Что он хотел этим выразить?

– К твоему сведению, – сказал Хэтерфилд, – мой – отец, вернее, моя мачеха задолжала мистеру Райту приличную сумму. Думаю, они нашли способ уговорить его об отсрочке, но он считает нужным время от времени появляться на горизонте, дабы убедиться, что я не забыл о своих обязательствах.

– Но это же не твой долг, не так ли?

– В конечном итоге отвечать придется мне, разве нет? – Хэтерфилд задумчиво смотрел в том направлении, где секундой раньше исчез мистер Райт.

От страшного подозрения у Стефани сжалось сердце. Уже несколько недель ей не давала покоя мысль о его моральных принципах, о нежелании отвечать на ее чувства, об отказе даже обсуждать эту тему, и в то же время сегодня утром он доказал, что она ему далеко не безразлична. Что могло его сдерживать? Да, его отец еще жив, и он не вступил в права наследства, но это время придет.

Она едва заметно наклонилась к нему.

– Хэтерфилд, посмотри на меня. Может быть, тебе нужны деньги?

Он отшатнулся, на его лице промелькнуло выражение ужаса.

– Господи боже, Стефан! Что за глупости? Конечно, нет.

– Потому что… Ладно, не важно. – Она не знала, как подобрать правильные слова в этом коридоре, забитом людьми. В результате Стефани заявила прямо, как бы мимоходом, словно говорила о погоде. – Имей в виду, у меня целое состояние.

– Состояние? Очень предусмотрительно. Но это не мое дело. А ты заметила выражение лица своего клиента, когда обвинение зачитывало список его грехов? Все доказательства против были изложены настолько идеально, что мне захотелось его немедленно вздернуть.

– К счастью, обвиняемого защищал сам сэр Джон, иначе такие, как вы, учинили бы самосуд над беднягой, – съязвила она.

Хэтерфилд отвел глаза куда-то в сторону.

– Да, повезло ему.

– Каждый человек должен иметь право на защиту, иначе система правосудия не имеет смысла.

– Согласен. Ты написала письмо?

В этот момент кто-то сильно толкнул Стефани в спину, выругался, но, увидев выражение лица Хэтерфилда, принялся торопливо извиняться.

– Прошу прощения, господа! – сказал он, побледнев, и торопливо удалился.

– Ты говоришь о письме для моей сестры?

– Да. Я попытаюсь передать его на этой неделе. – Хэтерфилд продолжал смотреть в сторону. Он задумался, слегка прищурив глаза.

– На этой неделе? Почему не сегодня?

– Потому что мне тоже поступила интересная информация по этому делу. И это радикально меняет правила игры.

Тон его голоса был ровным и спокойным, так что Стефани не сразу поняла смысл его слов. Через мгновение кровь бросилась ей в голову. Она едва удержалась, чтобы не бросить книги и не впиться ему в руку.

– Ты получил известие? Что в нем? От моей сестры?

Он молча достал из кармана карточку и передал ей.

«Герцог Олимпия имеет честь пригласить вас в среду двадцать первого февраля в восемь часов вечера на торжественный прием в честь помолвки своей племянницы ее королевского высочества принцессы Эмили Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф и его светлости герцога Эшленда».

Девушка подняла на него глаза.

– Боже мой, Хэтерфилд! Как ты думаешь…

– Ты не пойдешь.

– Черта с два!

– Поговорим об этом в другом месте.

– Но…

– Не здесь, Стефан, – в его голосе слышалась угроза.

В этот момент показался сэр Джон, которому наконец удалось пробиться сквозь толпу.

– Бог мой, ну и толчея. Напомнило мне об этих ужасных приемах у твоей мачехи, Хэтерфилд. Мой экипаж – подан?

– Да, сэр, – сказала Стефани.

– Прекрасно. – Он начал пробиваться к выходу, ни разу не оглянувшись, чтобы убедиться, следуют ли за ним эти двое. Он снял парик и затолкал его в портфель. Помощник распахнул перед ним дверь как раз вовремя, чтобы он смог избежать напора толпы.

– Надеюсь, вы не откажетесь поужинать с нами на Кэдоган-сквер, Хэтерфилд? – бросил он через плечо.

– Спасибо, я приеду. – Он пожал сэру Джону руку. – До скорой встречи, сэр. Ваше выступление в суде, как всегда, было превосходным: вам удалось сделать невозможное.

– Благодарю вас, – сказал сэр Джон с явным удовольствием. Он задержался лишь на мгновение, но Стефани могла поклясться, что его обвислые щеки недовольно дрогнули. – Что это у вас в петлице, лорд Хэтерфилд, розовая гвоздика? В феврале?

Маркиз опустил глаза, улыбнулся и поправил цветок.

– Да, сэр Джон. Да, так и есть.

…Когда Хэтерфилд вернулся к себе в апартаменты, Нельсон уже приготовил для него мыло, бритву и одежду для ужина. Маркиз побрился, оделся и не без помощи помады аккуратно зачесал волосы назад. Из зеркала на него смотрело лицо, безупречное в своем совершенстве. Было время, когда он ненавидел свою внешность. В подростковом возрасте у него часто возникал соблазн взять в руки бритву и порезать себя, чтобы нарушить эту почти идеальную гармонию черт. Ему казалось, что парочка шрамов исправят дело.

Однако теперь он был рад, что тогда у него не хватило решимости. Ему было что предложить Стефани. И, возможно, его красота сможет, пусть и в малой степени, компенсировать скрытую за идеальной внешностью испорченность.

Прежде чем уйти, он достал из тайника, скрытого за зеркалом, какие-то бумаги и начал задумчиво их перебирать. Всего было четырнадцать листов. Эти записки начали приходить в конце ноября, написанные странным витиеватым почерком и без подписи. По смыслу они не сильно отличались друг от друга. Вот и последняя записка, доставленная в прошлый понедельник, гласила: «Вы с вашей очаровательной подругой прекрасно смотрелись вместе вчера во время верховой езды по парку. Каурая лошадь, на которой каталась ваша приятельница, отравлена и скоро отбросит копыта. Приятного дня».

В дверь постучали.

– Нельсон, я же просил меня не беспокоить. Я позову тебя, если понадобишься.

– Сэр, там ваш отец.

Хэтерфилд вздохнул и сложил бумаги.

– Скажи, что меня нет дома.

Дверь с шумом распахнулась.

– Я все слышал, собачий ты сын.

– Папа! – Хэтерфилд торопливо сунул записки в ящик бюро и, обернувшись, устало посмотрел на отца, одетого к ужину, с напомаженными волосами и ослепительно-белым накрахмаленным воротничком. – Вижу, ты уже вернулся в город. Загородные пейзажи наскучили?

– У меня дела, а твоей матери нужно было посоветоваться с портнихой.

Хэтерфилд кивнул, посмотрев на фрак герцога.

– У меня такое чувство, что я уже помолвлен.

– Как приятно вернуться в город после двухмесячного отсутствия и снова убедиться в безграничной сыновней любви.

Хэтерфилд отступил назад, опираясь руками на бюро.

– Ты же последнее время шарахаешься от меня, если я пытаюсь заключить тебя в свои порочные объятия.

– Это правда. – Герцог скрестил руки на груди. – Я заехал только для того, чтобы лично убедиться, что к тебе вернулось благоразумие и ты готов выполнить свои обязательства.

– Жаль тебя разочаровывать, папа, но с ноября ничего не изменилось.

– От нашего общего друга я узнал, что ты открыто появляешься на публике со своим юным приятелем.

– Ясно. – Хэтерфилд поднял руку и постучал пальцами по подбородку. – Позволь мне высказать предположение. Это твое дело случайно не связано с мистером Райтом и карточным долгом ее светлости? Полагаю, период отсрочки подходит к концу? Могу только догадываться, скольких усилий тебе стоило уговорить его на эту отсрочку в ноябре.

– Я очень благодарен мистеру Райту за то, что он любезно согласился подождать еще некоторое время.

– Чтобы ты тем временем убедил меня жениться на его сестре?

– Его сестре? – Герцог вздрогнул от неожиданности.

Хэтерфилд повернулся к зеркалу, чтобы убедиться в белизне галстука-бабочки.

– Ты еще не понял? Я же сразу разгадал его замысел. Мистер Райт является внебрачным сыном столь почитаемого в обществе отца леди Шарлотты. Что делает тебя и ее светлость… о черт, слово вылетело из головы… это связано с шахматами… вот, вертится на языке. О да, вспомнил. – Он обернулся и посмотрел на отца убийственным взглядом. – Пешками в его игре.

Лицо герцога Сотема стало пунцовым.

– Чушь.

– Вам не удастся заманить меня в сети этого брака, папа. Если тебе нравится быть марионеткой в умелых руках мистера Райта, я не в силах этому помешать. Но я не позволю манипулировать мною. А теперь прошу меня извинить, я опаздываю на встречу.

– С этим юнцом, – выпалил Сотем.

– Вот именно. С этим юнцом. Как я выгляжу, папа? Безупречен, как всегда? Вот и отлично. Обидно, если я утрачу свою внешнюю привлекательность и останусь ни с чем. – Не останавливаясь, он прошел мимо Сотема и направился к выходу.

– Подожди, Хэтерфилд…

– Не могу, папа. Я уже опаздываю. – Хэтерфилд снял пальто с вешалки.

Герцог поспешил вслед за сыном.

– На следующей неделе мы с мамой устраиваем прием на Белгрейв-сквер. Двадцать первого числа.

– В тот же день, что и королевская помолвка у герцога Олимпии, если не ошибаюсь?

– Да. Но твоя мама решила, что…

– Ага. Дай-ка подумать. Ваши светлости не были приглашены на торжество, не так ли?

– Я больше чем уверен, что произошла какая-то путаница. Но в любом случае она решила дать свой собственный…

Хэтерфилд запрокинул голову назад и расхохотался.

– О! Могу себе представить. Вне себя от гнева и унижения, она собирается всем утереть нос, надавит на тех, кто ей чем-то обязан, использует все свои связи и влияние, чтобы насолить герцогу Олимпии и испортить ему прием.

– Как бы там ни было, мы… я… очень хочу, чтобы ты пришел.

Хэтерфилд застегнул последнюю пуговицу и обернулся.

– Зачем?

– Что значит «зачем», черт подери? Потому что ты мой сын. Наш сын.

– Какая чушь. Вы же меня на дух не переносите. Я предпочитаю сам выбирать себе компанию, смирись с этим.

– Хорошо, бери его с собой! Можешь привести твоего… своего друга, – сказал Сотем на одном дыхании. Словно молил о пощаде.

Хэтерфилд остановился. Он с любопытством посмотрел на отца – в его широко открытых, слегка увлажнившихся глазах затаились отчаяние и мольба.

– Что ты задумал, папа? – спросил он тихо.

– Ничего. Ничего не задумал. Это обычный прием, маскарад, и я хотел бы, чтобы мой сын приехал к нам, хотя бы в виде исключения. В обществе много говорят о нашей размолвке, и мне бы хотелось, чтобы все узнали, что… что… – В горле у него застрял комок, и он судорожно сглотнул. – Что между нами нет никакой размолвки. Что мы принимаем тебя таким… таким, какой ты есть. И, как я уже говорил, ты можешь привести своего друга.

– Его зовут Стефан. Стефан Томас.

– Мы будем рады принять у себя мистера Томаса.

Хэтерфилд вертел в руках трость, не отрывая взгляда от лица герцога, которое из багрового вдруг стало мертвенно-бледным. Образ отца в его сознании всегда был неподвластен времени: на пике своего могущества, сильный, широкоплечий, с волевым подбородком, с черными густыми волосами и уверенным взглядом. Кто этот нынешний старик? Как герцог Сотем смог измениться до такой степени? Щеки обвисли, волосы поредели и покрылись сединой, а взгляд стал усталым и неуверенным. И даже косая сажень в плечах, мощь, которая, казалось, могла объять необъятную Британскую империю, исчезла, уступив место унылой сутулости.

Тем не менее он явно что-то затевал. Герцог Сотем никогда не сдавал занятых позиций; он не умел прощать и ничего не забывал; и он не из тех, кто привечает блудных сыновей в своем гнезде на Белгрейв-сквер. Хэтерфилд это прекрасно понимал. Он чувствовал подвох и знал, что если согласится, то сам сунет голову в петлю.

Но не было еще на свете ловушки, которой ему не удалось бы избежать.

И эти опущенные плечи отца, словно он уже признал поражение! Жалкая морщинистая шея…

– Итак, маскарад, да? – уточнил он.

– Да. Всем нравятся маскарады, это факт.

Хэтерфилд глубже надвинул шляпу.

– Хорошо, папа. Я сделаю пометку у себя в еже-днев-нике. А теперь прошу извинить, но у меня действительно очень важная встреча.

Он отступил назад и, пропустив отца вперед, спустился вниз по лестнице и вышел на улицу, где на углу его ожидала коляска.

Глава 16

Поток кебов, омнибусов и экипажей в западном направлении заметно усилился, и было уже около пяти часов, когда черная коляска маркиза Хэтерфилда, завернув за угол жилого квартала Сотема в Хэммерсмите, остановилась у первого дома.

– Жди меня здесь, – сказал он кучеру и ловко спрыгнул на выровненную площадку, которая была размечена под тротуар с помощью столбиков и длинной коричневой бечевки. Из всех домов в разной степени завершения доносился стук молотков и крики рабочих.

– Лорд Хэтерфилд! – Из дверного проема первого дома вышел косматый, бородатый мужчина, на ходу одергивая рукава поношенной рабочей куртки. На секунду его взгляд остановился на гвоздике в петлице пальто Хэтерфилда. – Вот и вы. Я очень надеялся, что мое сообщение застанет вас дома и вы сможете приехать до наступления темноты.

– В чем дело, мистер Бруксайд? – спросил Хэтерфилд, пожимая протянутую руку. – Несколько часов назад, когда я уехал отсюда, все было в полном порядке.

– В том-то и дело, ваша светлость. Все так и было, пока я не вернулся с обеда и пока не привезли новую партию кирпича для отделки домов номер десять и двенадцать, сэр. – Кивком головы он указал на фасады домов, аккуратно выложенные красным кирпичом. Но работа была еще не окончена: взору открывались деревянные каркасы. Двое рабочих курили, сидя на ступенях крыльца, глядя на кирпич, сложенный во дворе.

Хэтерфилд нахмурился.

– В чем проблема? Некачественный кирпич?

– Нет, с качеством все в порядке, хороший, крепкий кирпич. Лучшего качества, как вы и просили. Но нам привезли только половину. Половину того, что мы заказали на прошлой неделе.

– Половину? Но почему? Это как-то связано с дефицитом?

Пышные бакенбарды мистера Бруксайда подрагивали от возмущения.

– Зайдите внутрь, сэр.

Вслед за управляющим Хэтерфилд вошел в дом номер два. Холл был почти закончен, распространяя запах свежей краски и штукатурки; люстра электрического освещения покоилась в деревянном ящике в углу, ожидая завтрашнего дня, чтобы занять свое место под потолком. Дом планировалось закончить через пару недель: полностью меблированный, с диванами и подушечками, с накрытым столом, он должен был стать образцом для привлечения потенциальных покупателей. Не далее как сегодня утром Хэтерфилд лично инспектировал подводку и пайку труб в ванной и туалете, проверил краны горячей и холодной воды, сливной напор сияющего новенького унитаза с деревянным сиденьем, даже заглянул в котельную, где поселилось новомодное чудище с глазницами приборов и сетью патрубков. Система центрального отопления в каждом доме, самое современное санитарно-техническое оборудование, электропроводка и система охлаждения: он мечтал, чтобы его дома были снабжены всеми новейшими удобствами, чтобы в них было много света и воздуха для здоровой и благополучной жизни.

И если все пойдет как надо, то через некоторое время в еще недостроенный жилой квартал Сотема хлынет поток нетерпеливых покупателей.

Мистер Бруксайд прошел в небольшую комнатку рядом с кухней, которая в свое время станет кладовой, а пока являлась временным офисом управляющего строительными работами.

– Ваша светлость, – сказал он, перебирая стопку бумаг, – могу я задать вам личный вопрос?

– Пожалуйста, только я буду решать, отвечать на него или нет. – Хэтерфилд, скрестив руки на груди, с любопытством наблюдал за нервными манипуляциями своего управляющего. По характеру мистер Бруксайд был человеком спокойным; Хэтерфилд и выбрал его благодаря репутации честного и ответственного работника, а также из-за его непоколебимого спокойствия и уверенности.

– Скажите, у вас возникли финансовые трудности, сэр? – сказал Бруксайд и наконец посмотрел Хэтерфилду в глаза.

– К данному проекту это не имеет отношения, – ответил Хэтерфилд.

– То есть все денежные средства, выделенные под проект, на месте, это так?

– Да. И это значительные средства, которые складываются из моего собственного капитала и заемных средств под залог имущества. – Хэтерфилд снял перчатки. На прошлой неделе они включили отопление, и теперь, после февральского пронизывающего холода, внутри было очень тепло, отчего у него вспотели руки, плечи и спина. – А почему вы спрашиваете?

– Да все из-за этих кирпичей, сэр. Малый, который привез кирпич, сказал, что мы оплатили только половину заказа. Я возразил ему, что он чушь городит, что все было оплачено полностью и я могу предъявить ему переводной вексель, подтверждающий оплату всей партии. Но этот парень поскреб бороду и заявил, что, по слухам, у нас тут не все в порядке с финансированием. Он нес всякую околесицу: якобы из-за недостатка денег строительство не будет закончено, мы все в долгах и этот проект рухнет, как карточный домик, и тому подобная чушь.

– Ерунда какая-то. Финансирование проекта надежно гарантировано. Я оплатил половину строительных работ из своих собственных средств, а на прошлой неделе я встречался с управляющим банка, который при мне перевел последний транш заема на счет компании. Ты же сам присутствовал, когда они проводили инспектирование строительных работ. И были довольны и ходом работ, и нашими успехами. – Хэтерфилд говорил напористо, ибо в финансовых вопросах уверенность имела первостепенное значение.

– Я сказал ему примерно то же самое. Он согласился доставить остальную часть заказанного кирпича, как только оплата по векселю пройдет через банк.

Хэтерфилду кровь бросилась в лицо.

– Через банк! Бог мой! Какая наглость!

– Вот что я думаю, сэр. Кто-то намеренно распространяет слухи о нас. И это достаточно осведомленный болтун, который знает, как навредить вам, если вы понимаете, о чем я говорю. В общем, я подумал и решил, что вы должны быть в курсе. – Бруксайд пожал плечами и откинулся назад, прислонившись спиной к сияющей белой штукатуркой стене, снова обретя непоколебимую уверенность перед лицом праведного гнева своего работодателя.

В комнате было жарко, и кожа у Хэтерфилда зудела под теплой одеждой. За его спиной располагалась кухня, светлая, сияющая белизной, оборудованная по высшему стандарту, с горячей и холодной водой, сухая, оснащенная современной вентиляцией. Он сам принимал участие в разработке проекта и контролировал его выполнение; он вложил всю душу в свое строительство, словно в нем заключались его спасение и свобода.

И вот объявился «осведомленный болтун, который знает, как навредить».

– Ты правильно поступил, Бруксайд. Спасибо. – Хэтерфилд нервно натянул перчатки, словно они были во всем виноваты. – Очевидно, кто-то пытается свести на нет наши усилия. Это явно конкуренты. Обещаю сделать все возможное, чтобы докопаться до истины.

Словно луч летнего солнца, маркиз Хэтерфилд ворвался в гостиную Уортингтона, когда на часах было без трех минут восемь – как раз вовремя, чтобы спасти леди Шарлотту Харлоу от большого бокала лучшего шерри сэра Джона, к которому она протянула жаждущую руку.

Рука дающая, которая принадлежала Стефани, медленно опустилась.

– Мы уже не надеялись вас увидеть, лорд Хэтерфилд. Решили, что у вас появилось более интересное предложение.

Леди Шарлотта обернулась, и выражение недовольства на ее лице мгновенно улетучилось, уступив место безу-пречной, обворожительной улыбке фарфоровой куклы.

– Какая чушь. Его светлость прекрасно знает, что во всей Англии не найдется дома, где бы ему были так рады, как здесь. Не правда ли, Джеймс? – сказала она, протягивая ему руку.

Хэтерфилд завис на мгновение над белыми, фарфоровыми пальчиками Харлоу, но не коснулся их губами.

– Добрый вечер, леди Шарлотта. Сэр Джон. – Он повернулся к Стефани, и знакомая, мальчишеская улыбка на секунду осветила его лицо. – Мой дорогой Стефан.

– Ваша светлость. – Стефани приветствовала его сдержанным поклоном.

– Выпей-ка шерри, – сказал сэр Джон. – Судя по твоему виду, тебе это просто необходимо.

Хэтерфилд взял бокал и осушил его одним глотком.

– Признаюсь, у меня сегодня был очень тяжелый день.

– Тяжелый день? – удивилась леди Шарлотта. – Странное слово применительно к твоим занятиям.

– Не сомневаюсь, что это звучит странно для такой дамы, как вы, леди Шарлотта, ведущей праздную, не обремененную заботами, жизнь, – сказала Стефани. – А вот те, кто трудится с утра до вечера, прекрасно понимают, что значит тяжелый день.

Леди Шарлотта испуганно вскинула брови.

– Но Джеймс не проводит свои дни в непосильном труде, не правда ли, Джеймс? – Она сказала это таким тоном, словно он совершил предумышленное убийство.

– Бог мой, нет, конечно. – Хэтерфилд пожал плечами. – И как такое могло вам прийти в голову? Трудиться! Ну ты и шутник, Стефан! Просто именно сегодня судьба мне подкинула изрядное количество неинтересных, но обременительных поручений. Благовоспитанной леди, я думаю, не стоит забивать подобной ерундой свою очаровательную головку.

– Это просто ужасно. Разве ты не мог послать слугу вместо себя? – поинтересовалась ее светлость. – Я уверена, мистер Томас с радостью выполнил бы все поручения и тому подобное в часы, не заполненные переписыванием писем и смахиванием пыли со стола в конторе дяди Джона.

Хэтерфилд потягивал шерри.

– К сожалению, это было невозможно. Я бы с радостью привлек Стефана к своим делам, но сегодня он трудился в суде. Я мог видеть только его макушку из последних рядов. Так что мне пришлось отдуваться самому. Где я только не был сегодня, включая Хэммерсмит… – Он снова пожал плечами.

Казалось, бокал в руках леди Шарлотты вот-вот разобьется вдребезги от испуга, и посмотри она в зеркало в этот момент, наверное, сама бы ужаснулась, увидев злобную гримасу, исказившую ее кукольное личико.

– И все равно не понимаю почему.

– О, уверяю тебя, только очень важные дела могли вынудить меня лишиться компании моего дорогого друга. – Он снова одарил Стефани улыбкой, полной восхищения. – Сдается мне, что некая персона, без чести и совести, распускает грязные слухи, дабы очернить мою репутацию.

– Боже мой, – сказал сэр Джон, потрясенный тем, что услышал. – Именно этим ты сегодня занимался?

Леди Шарлотта в отчаянии ломала руки.

– Надеюсь, до дуэли не дошло!

– Нет-нет. – Хэтерфилд прошел к подносу с напитками и наполнил бокал. Отблески электрического света игриво отражались в хрустальных подвесках люстры. – Все не настолько драматично, уверяю тебя. Но эти гнусные нападки надо пресекать на корню, ты согласен?

– Иначе и быть не может, – сказал сэр Джон. – Если закон предусматривает возмещение ущерба в судебном порядке, я буду рад помочь.

Хэтерфилд развернулся и прислонился спиной к шкафу с бокалом в руке; его поза являла собой верх элегантности и изящества.

– Я благодарен вам, сэр Джон, но в подобных делах лучшее решение – это встретиться с врагом лицом к лицу. Вы согласны со мной, леди Шарлотта?

Она расправила складочку лимонно-желтого платья.

– Я не уверена, что знаю ответ на этот вопрос.

– Точно не уверена?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Да. По счастью, у меня нет опыта в распространении грязных сплетен, но мне было бы стыдно обращаться к закону. Вовсе не обязательно выставлять на обозрение публики свои личные дела.

Стефани внимательно слушала их разговор.

– Могу ли я спросить, какого рода эти слухи, ваша светлость?

Хэтерфилд продолжал смотреть на леди Шарлотту, вернее, на ее затылок, словно взвешивал, стоит ли открыть крышку и посмотреть на содержимое ее кукольной головки. Но прежде чем ответить, он в последний момент обернулся к Стефани.

– Эти возмутительные слухи касаются моей кредитоспособности, дорогой Стефан. Подумать только!

– Но это полная чушь, – сказала леди Шарлотта. – Ты же наследник древнего герцогского рода. Как можно ставить под сомнение твою финансовую состоятельность?

– Вот именно, – пробормотал Хэтерфилд.

Ужин был подан и съеден. Сэр Джон, мысленно погруженный в текущее судебное разбирательство, удалился к себе, выпив только один бокал бренди. Стефани и Хэтерфилд остались одни в гостиной. Как только дверь за сэром Джоном закрылась, он взял стул и, подсев к Стефани, взял бокал бренди у нее из рук.

– Не сегодня, – сказал он. – Трезвый ум тебе не помешает.

Она с удивлением посмотрела на него. Его глаза озорно блестели, в уголках губ притаилась улыбка.

– Моя сестра! – прошептала она.

– Да. Сегодня ты увидишь ее. Я буду ждать тебя в коляске на углу Кэдоган-Гарденс в половине одиннадцатого. – Он затянулся сигарой. – Оденься во что-нибудь темное. По возможности выбери поношенную и невзрачную одежду, чтобы не привлекать внимания.

– Спасибо. Я тебе так благодарна. Ты даже не представляешь, как много это значит для меня. – Ей хотелось броситься ему на шею, но она сдержалась и, чтобы успокоиться, легко затянулась сигарой, глядя на него с откровенным обожанием.

– А ты не представляешь, чего мне это стоило, – сказал он. – Я пошел наперекор голосу разума. Я сделал все, что в моих силах, чтобы уберечь тебя от всех этих игр, предоставив Олимпию полную свободу действий в его чертовых делишках, дабы он не вмешивал меня или тебя. Я чуть было не порвал в клочья его письмо, которое получил накануне ужина. И, если бы это не касалось Эшленда, я бы даже читать его не стал.

– Но ты прочитал и помог мне, и ты… Ты просто прелесть, Хэтерфилд. Не знаю, как я смогу отблагодарить тебя за это. – Она посмотрела на закрытую дверь и, накрыв ладонью его руку, крепко сжала ее, пытаясь дать ему почувствовать, как сильно она хочет его отблагодарить.

– Ну что ж, отлично. – Он нежно погладил большим пальцем ее указательный пальчик и вернулся к бренди. – Пустяки, не стоит беспокоиться. Моя же главная задача состоит в том, чтобы вытащить тебя с этой встречи целой и невредимой сегодня вечером. Твоя сестра больше не скрывается, за ней могут следить. Ты это понимаешь? Понимаешь, насколько опасной для тебя может оказаться встреча с ней?

– Да. Да, конечно.

– Стефани, ты должна будешь в точности следовать моим указаниям. Выполнять мои приказы без колебаний. Если я скажу: «Беги через мост» – ты побежишь через мост. Если скажу: «Прыгай в воду» – ты прыгнешь, не задумываясь ни секунды о бурном течении реки. Это понятно?

– Я все поняла. – От счастья ее сердце было готово выпрыгнуть из груди. Вот оно, приключение! Хэтерфилд везет ее на рискованное дело. Ночью. В темной одежде. В его коляске. Чтобы она увидела сестру!

– Хорошо. Если что-нибудь случится с тобой… – Он посмотрел на бренди и покачал головой. – К черту все. Я в твоей власти, не так ли?

– А я в твоей. – Она протянула руку и нежно коснулась его щеки. – Спасибо за то, что было сегодня утром. Я толком и не поблагодарила тебя. Все было прекрасно, и ты был прекрасен…

Он накрыл ладонью ее руку, чувствуя щекой ее тепло. Опустил глаза.

– Это неправда. Я вел себя как осел, я не должен был…

Дверь неожиданно распахнулась.

Стефани так резко отшатнулась, что чуть не перевернула стул. Хэтерфилд, напротив, медленно встал, поднес к губам сигару и выпустил клуб дыма с беззаботным видом.

– Ба, да это леди Шарлотта. Разве вы не должны мирно спать в своей постели, как и подобает невинной девушке в столь поздний час?

Стефани, опомнившись, неловко встала со стула.

– Ваша светлость.

– Привет, Джеймс. Я думала, ты уже уехал. – Голос леди Шарлотты звучал на один или два тона выше обычного. Она казалась бледной, но ее кожа от природы была белоснежной, этакий образец настоящей английской алебастровой красоты. – Я хотела перекинуться парой слов с нашим дорогим мистером Томасом.

Хэтерфилд, не торопясь, затушил сигару в пепельнице и допил бренди.

– Желаю удачи. А я вас покидаю, мне пора. Благодарю за чудесный ужин. Ваш повар готовит восхитительное мороженое.

– Мы всегда рады вам, Джеймс.

– Доброго вечера, ваша светлость, – сказал он, взяв ее за руку. – А мне пора и честь знать. Стефан, мой дорогой, au revoir. Не забудь мои наставления. – Он помахал пальчиками Стефани и медленно вышел из комнаты.

Леди Шарлотта смотрела ему вслед, пока в темноте коридора не исчез последний отблеск его золотистых волос. Когда она повернулась к Стефани, на ее губах играла обворожительная улыбка.

– Какой же он все-таки шутник! Вы когда-нибудь встречали кого-нибудь более забавного, чем он, мистер Томас?

– Может быть, пару раз.

– Надо же, наставления! И какого рода наставления он мог вам дать? Какое-нибудь пустяковое поручение, не так ли? – Ее пальцы впились в спинку стула.

Стефани пожала подложенными плечами.

– Вас это не касается, ваша светлость. – Как странно. Стефани неожиданно ощутила власть, которой наделены те, кому позволено пить бренди и курить сигары, почувствовала себя частью элитного мужского мира, словно получила роль со словами на великой сцене жизни. Какое чудесное ощущение… Неудивительно, что мужчины так ревностно охраняют свой образ жизни.

– Думаю, да, – сказала леди Шарлотта. – Все эти скучные, нудные поручения. Наверное, очень неприятно быть на побегушках у других. Мне вас ужасно жаль.

Стефани развела руки в стороны.

– Надо с радостью принимать то, что посылает нам судьба.

– В самом деле. – Леди Шарлотта провела пальчиком по краю обеденного стола. – Знаете, мистер Томас, хотя мы живем под одной крышей вот уже несколько месяцев, я не могу избавиться от чувства, что едва с вами знакома. Как вы жили раньше, какие трудности испытали? Что за обстоятельства вынудили вас занять столь скромное положение в этой жизни, ожидая очередной подачки от других?

– Боюсь, это долгая и запутанная история, которая вряд ли будет интересна вашей светлости и совершенно неуместна в данной обстановке. – Стефани рукой с зажатой в ней сигарой махнула в сторону опустевшей гостиной, где остались лишь стулья и голый стол без скатерти. Даже отсутствие слуг рождало щекотливое чувство чего-то запретного. По всем правилам приличия, их задушевная беседа наедине не могла продлиться более нескольких минут.

– Как я вам сочувствую, мистер Томас! Я буду рада помочь вам во всем. Вы знаете, мне тоже приходилось испытывать трудности, поэтому я с большим сочувствием отношусь к бедам других людей. – Леди Шарлотта театрально прижала ручку к своему сердцу, задрапированному кружевами.

– Не сомневаюсь.

– Лорд Хэтерфилд, да благословит его Бог за доброту и отзывчивость, принимает самое дружеское участие в вашей судьбе. Оттого, что вы так близки, у меня становится теплее на душе. В ваших отношениях чувствуются нежность и доверие.

Стефани поклонилась.

– Не знаю… но, возможно, вы скажете… Он хотя бы иногда говорит обо мне? – Неестественная улыбка застыла на ее лице, тяжелый взгляд блестящих глаз был устремлен на Стефани.

– Говорит о вас? – медленно повторила Стефани.

– Ну, как о друге. Возможно, он упоминал мое имя или, может быть… может быть, он доверился вам, приоткрыл завесу тайников своей души. – Ее пальцы с силой впились в спинку стула.

– Если он что-то и сказал, ваша светлость, я не вправе говорить об этом и никогда не выдам его секретов. – Стефани спохватилась, но было поздно – глаза леди Шарлотты заблестели чуть ярче.

– Я поняла. Вы мне ничего не скажете. Вы не доверяете мне.

– Ваша светлость…

– Мистер Томас, – сказала леди Шарлотта с улыбкой, – вы можете обращаться ко мне не столь официально, если хотите. Мы все-таки живем с вами под одной крышей. И оба в глубине души знаем, что во многом интересы наши сходятся, не так ли?

Стефани затушила сигару и оставила ее в пепельнице рядом с сигарой Хэтерфилда.

– Окажите любезность, миледи, говорите прямо. Чего вы хотите лично от меня?

– Ах. Хорошо. Восхищаюсь вашей прямотой, мистер Томас. – Она сделала несколько шагов и почти вплотную подошла к Стефани, настолько близко, что Стефани почувствовала аромат ее духов, исходивший от мягких темных волос, у самого своего носа. Леди Шарлотта обратила к ней лицо, словно ждала поцелуя, и заговорила срывающимся голосом, переходящим в шепот: – Я буду откровенна с вами. Надеюсь, вы простите меня, ибо влюбленной женщине простительно все, не так ли?

– Ну, почти все.

– Я влюблена, мистер Томас. Возможно, это неприлично, но мне все равно. Я не приму отказа. Я люблю лорда Хэтерфилда – да, я признаюсь в том, что люблю его преданно и безумно и сделаю все, чтобы добиться его любви. Вы меня понимаете? Я пойду на все ради него. Вы даже представить себе не можете, как сильно я его люблю. Люблю каждую клеточку его тела, каждое проявление его великодушного ума и его деятельной натуры. Я буду защищать его всеми возможными способами. Я умру за него, мистер Томас.

– В ваших словах столько страсти, ваша светлость…

– Так и есть. Я страстная натура, мистер Томас. И словно тигрица буду бороться за свою любовь. – Она накрыла ладошкой руку Стефани, словно маленькая птичка села на ветку, едва потревожив ее. – Я очень надеюсь, что смогу рассчитывать на вашу поддержку, мистер Томас. И на ваше дружеское расположение.

– Дорогая моя леди Шарлотта. Мое дружеское расположение к вам осталось прежним, уверяю вас.

Та обнажила зубки в улыбке.

– Какое облегчение, мистер Томас! Терпеть не могу, когда что-то препятствует осуществлению моих планов. Насколько пылко я отношусь к своим друзьям, настолько сильно ненавижу своих врагов. Вы меня понимаете? Я всем сердцем надеюсь, что могу рассчитывать на вашу помощь, надеюсь, что вы сможете убедить его светлость, какое счастье подарит ему моя любовь. Какой роскошью во всем он будет окружен, как и подобает такому мужчине. Я могу дать ему деньги, положение в обществе, поддержать и помочь советом в любых его начинаниях. В конце концов, подарю ему детей, чтобы продолжить его благородный род. – Быстрым взглядом она оглядела Стефани с ног до головы. Ее теплое дыхание трепетало у подбородка девушки.

– И вы твердо уверены, что Хэтерфилду все это нужно?

Рассмеявшись, леди Шарлотта отступила назад.

– Я в этом не сомневаюсь. Мы будем идеальной парой, гармоничной во всех отношениях. Вы же согласны со мной? Он обязательно полюбит меня, как только с его глаз спадет пелена и правда станет очевидной. Я посвящу всю свою жизнь тому, чтобы сделать его счастливым.

Стефани ощутила в груди тупую боль, словно леди Шарлотта, раздвинув грудную клетку, до капли выжала кровь из ее сердца своими цепкими ручками. Рукой она нащупала бокал с бренди. Кровь прилила к щекам; она чувствовала жар, словно от раскаленной печки.

Леди Шарлотта гордо вскинула голову и взялась за ручку двери.

– Вы прекрасный человек, мистер Томас. Я уверена, что вы обладаете многими достоинствами. Но прошу вас не забывать, кто вы такой. Помните, что вы – человек низкого происхождения, как и ваши родители, а я – дочь графа.

Стефани с такой силой обрушила свой бокал с бренди на стол, что тот чуть не разбился. От гнева все поплыло перед глазами.

– И что из этого следует? Я, между прочим… – Стефани спохватилась как раз вовремя.

– Да, мистер Томас?

Стефани, принцесса Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф, известная своим взрывным характером, медленно сосчитала до десяти, чтобы рассеялась кровавая пелена перед глазами.

«Помни, кто ты. Помни о встрече, которая ждет тебя сегодня».

Она успокоилась, румянец капля за каплей сходил с ее щек. Комната перестала кружиться, приняв прежний вид.

Стефани склонилась в глубоком поклоне перед надменно вздернутым носиком леди Шарлотты.

– Всегда к вашим услугам, миледи.

Ее светлость улыбнулась и открыла дверь.

– Вот и прекрасно, мистер Томас. Теперь я уверена, что мы поняли друг друга. Не так ли?

Глава 17

Центральный уголовный суд Олд-Бейли, Лондон

1 августа 1890 года

Даже в трауре леди Шарлотта Харлоу не теряла склонности к драматическим эффектам. Лишь удобно расположившись на скамье для свидетелей, она приподняла элегантную черную вуалетку. Ее красота – фарфоровая, хрупкая, почти призрачная – заставила весь зал ахнуть от восхищения. Она только слегка вздернула заостренный подбородок, этим едва заметным движением принимая благоговение толпы.

Стефани была не в восторге от предложения вызвать леди Шарлотту как свидетеля. Если бы она сама вела это дело, а не выступала в роли помощника мистера Ферчеча, то непременно запретила бы ее светлости приближаться к зданию суда и окрестным улицам ближе чем на пять миль.

Но то подобострастное поклонение, которое она продемонстрировала во время досудебного опроса свидетелей несколько месяцев назад, совершенно покорило мистера Ферчеча – упаси нас боже от чаровниц, подобных ее светлости, – и вот теперь она будет давать показания, ожидая вопросов с изысканной непринужденностью, пряча самодовольную улыбку, словно сытая кошка, съевшая мышь.

– Леди Шарлотта, – сказал мистер Ферчеч таким тоном, словно обращался к королеве, – вы оказали суду большую честь своим присутствием. Мы надеемся, что вы находитесь в добром здравии.

– Благодарю, я чувствую себя великолепно и надеюсь оправдать ваши ожидания. Герцогиня Сотем была для меня как мать.

– Мы скорбим вместе с вами. Когда вы познакомились с семейством Сотем?

– Впервые мы встретились в доме моего дяди сэра Джона Уортингтона несколько лет назад. Естественно, дядя до сих пор поддерживает дружеские отношения с их сыном, маркизом Хэтерфилдом.

– Как вам кажется, вы хорошо знаете лорда Хэтер-филда?

Она бросила быстрый многозначительный взгляд в сторону Хэтерфилда. Едва заметная улыбка затаилась в уголках ее губ.

– Я знаю его достаточно хорошо.

Руки Стефани под столом непроизвольно сжались в кулаки; ей безумно хотелось дать этой леди пощечину, чтобы стереть самодовольную улыбку с ее лица.

Мистер Ферчеч улыбнулся. Все это они проговаривали с леди Шарлоттой, когда готовились к судебным слушаниям: о дружбе между их семьями, о ее восхищении характером Хэтерфилда и уверенности, что он не мог убить герцогиню Сотем. Он продолжил задавать вопросы со спокойной уверенностью, что услышит нужный ответ.

– Мне очень неприятно задавать столь неделикатный вопрос леди, но обстоятельства дела вынуждают меня сделать это. Подтверждаете ли вы, что между вами и лордом Хэ-терфилдом возникла определенного рода привязанность?

Глаза леди Шарлотты были по-прежнему устремлены на златокудрую голову Хэтерфилда.

– Подтверждаю.

– Это дружеское расположение, словно между братом и сестрой?

Он ожидал услышать: «Да, конечно». Именно так она отвечала мистеру Ферчечу на предварительном слушании, сказав, что всегда относилась к Хэтерфилду как к брату. Впоследствии Стефани пыталась предупредить Ферчеча, что это не тот случай, что леди Шарлотта – в чем она была совершенно уверена – испытывает к лорду Хэтерфилду истинную страсть, не имеющую ничего общего с братско-сестринскими чувствами. Удивленно взглянув на нее, Ферчеч сказал с явным отвращением: «Эта милая и невинная девушка? Как вы можете, мистер Томас?»

Но сегодня, давая показания в пропитанном июльской духотой зале суда в Олд-Бейли, она, бросив восторженный взгляд на Хэтерфилда, залилась румянцем, скромно опустила глаза и, глядя на свои руки, сказала:

– Я не могу дать определенный ответ на этот вопрос, мистер Ферчеч.

Зал ожил, с любопытством перешептываясь.

Мистер Ферчеч нервно кашлянул.

– Леди Шарлотта, вы хотите сказать, что не уверены в своих чувствах?

Она обратила на него умоляющий взгляд.

– Понимаете, я надеялась… До того, как он изменился и начал вести себя странно, стал непохожим на себя.

Мистер Ферчеч побелел, как его парик. Он взглянул на свои записи, в которых изложил, вопреки советам Стефани, свой идеальный план ведения допроса с триумфальной концовкой: «Свидетель ваш, мистер Дакуэрт».

– Ну, что ж. Так. Понятно. Давайте вернемся к тому трагическому вечеру двадцать первого февраля. Вы помните, в котором часу лорд Хэтерфилд появился на балу на Белгрейв-сквер, в доме своих родителей?

– Точно не могу сказать, но, думаю, около девяти часов вечера.

– Вы видели, как он вошел?

– Да.

– Вы можете сказать точно, где он находился в момент убийства?

– Я потеряла его из виду, в какой-то момент он исчез из поля моего зрения; знаете, так бывает, когда следишь за мячом. Но я встретила его позже наверху, в библиотеке.

От предчувствия беды у Стефани похолодело внутри.

– Что лорд Хэтерфилд делал в библиотеке?

Леди Шарлотта разгладила складочки на платье.

– Я не могу сказать.

И снова по залу пронесся взволнованный ропот.

– Но ведь он был чем-то занят, не так ли?

– Да, он был занят. – Леди Шарлотта взглянула на Стефани и улыбнулась, обнажив безупречные белые зубки. – Естественно, я сразу ушла, не желая беспокоить его и его спутницу.

– В котором часу это было?

– Около десяти часов.

С улыбкой облегчения на лице мистер Ферчеч повернулся к присяжным.

– Благодарю вас, леди Шарлотта. Думаю, этого вполне…

– Правда, я видела его позже, после этого, – сдержанно сказала она.

Пальцы Стефани замерли, намертво впившись в ручку. Она посмотрела на леди Шарлотту, затем на Хэтерфилда; вид у него был озадаченный.

– Я видела его наверху в половине одиннадцатого. Как раз незадолго до этого герцогиня прошла в свою спальню и попросила меня прислать к ней лорда Хэтерфилда. Мне не удалось его найти, и я поднималась по лестнице, чтобы сказать ей об этом, когда увидела, как он уходил по коридору и исчез за поворотом.

Зародившись в задних рядах, по залу снова пронесся ропот.

Ферчеч заложил руки за спину.

– Ясно. Благодарю вас, леди Шарлотта.

Она пожала плечами.

– Он шел с той стороны, где располагаются спальные комнаты, поэтому я решила, что он, должно быть, уже был у герцогини, и пошла по своим делам.

Тихий ропот перерос в гул взволнованно шепчущихся людей.

– Простите меня, – сказала леди Шарлотта. – На-деюсь, я не сообщила ничего такого, что могло бы навредить моему дорогому Хэтерфилду? Ибо я абсолютно уверена, что он не совершал этого преступления.

Судья ударил молоточком.

– Тишина в зале. Мистер Ферчеч, у вас есть еще вопросы к ее светлости?

Мистер Ферчеч достал из кармана носовой платок и промокнул бледные вспотевшие виски, затем приложил его к верхней губе.

– Жаркий выдался денек, не правда ли, Ферчеч? – посочувствовал мистер Дакуэрт.

– У меня больше нет вопросов, ваша честь, – сказал Ферчеч.

Глава 18

Кэдоган-сквер, Лондон

Февраль 1890 года

Завернув за угол Кэдоган-Гарденс, Стефани сразу различила в темноте знакомые очертания неприметной коляски лорда Хэтерфилда. На тротуаре рядом с ней маячила высокая фигура в черном. Девушка побежала.

– Садись, быстро, – сказал он и, взяв ее за локоть, задержался на мгновение, чтобы помочь девушке забраться внутрь. Кучер, восседавший на высоких козлах, некоторое время напряженно всматривался в темноту, но не заметил никакой опасности.

Только когда дверца, скрипнув, захлопнулась и коляска рванулась с места, Хэтерфилд вздохнул с облегчением и откинулся на спинку сиденья. Стефани положила ладошку на сиденье рядом с его рукой, но он не заглотил наживку. Ей пришлось довольствоваться теплом его тела, благо в коляске было тесно, и прикосновением бедра.

– Ты волнуешься? – спросила она.

– Волнуюсь? Да я дрожу как осиновый лист! Какая безумная затея! И как только я позволил тебе втянуть меня во все это? Не могу понять, почему Эшленд согласился помочь.

– Но никто, кроме нас, не знает об этом.

– Кроме нас, еще каждый член этой проклятой революционной группировки «Свободная…», как ее там.

– Кровь. «Свободная кровь».

– «Свободная кровь». Прекрасно. Да. Как я уже говорил, любой член этой бунтарской организации, которому на глаза попадется газета, узнает, что твоя сестра временно проживает на Парк-лейн в городской резиденции его светлости, этого проклятого интригана герцога Олимпии, и вполне вероятно, что за домом будет установлено наблюдение, если они уже не следят за ним. – Он скрестил руки на груди. – Как видишь, нет никакой опасности.

– Я уверена, что ты один стоишь их всех. Всех, слышишь.

– Не понимаю, с чего ты вдруг решила, что я какая-то героическая личность. Поверь, ты ошибаешься. В подобных делах меня даже профессионалом нельзя назвать. Я ни разу в жизни не был в настоящей переделке. Так, выполнил парочку поручений по необходимости. Легкие приключения, чтобы развеять скуку.

– Ха. Ты в любом случае не признаешься, что спас Британскую империю в одиночку.

Он поднял руку и скромно кашлянул в перчатку.

– Но я точно знаю, что мой дядя нанимает только лучших из лучших. У него глаз наметан на такие вещи. Возьми мисс Динглби. Она прекрасно выполняет свои обязанности как гувернантка, исправно пичкая нас целыми днями латынью и грейпфрутом, но на самом деле она нас защищает.

Хэтерфилд промолчал. Его беспокойство передалось Стефани и теперь витало в ночной прохладе, которая струилась по лицу девушки. Вот и остались позади фешенебельные кварталы Белгравии с погруженными в сон монументальными домами, сложенными из кирпича и камня, эхом отозвавшись на бойкий цокот копыт по мощеной мостовой.

– Я говорила с леди Шарлоттой после твоего ухода, – доложила Стефани.

– О? Сочувствую. Надеюсь, она не слишком на тебя наседала.

– Ты знаешь, она очень любит тебя. Страстно и преданно, так она сказала.

Он пожал плечами.

– На вкус и цвет товарища нет.

– Это правда. Она меня чуть вилкой не заколола. Заявила, что все сделает, только бы заполучить тебя. И никому не позволит ей помешать.

Повисло тяжелое молчание.

– Прямо так и сказала? А что еще она говорила?

Стефани плотнее натянула перчатку на правую руку, вытянула ее и, прикрыв один глаз, окинула критическим взглядом.

– Затем она расписала множество причин, которые позволят ей стать для тебя идеальной женой. Деньги, связи, наследники и тому подобное.

Хэтерфилд стукнул себя по лбу.

– Боже мой! Мой милый ангел! Как я мог быть таким слепцом?

– Она права, не так ли? И подходит для тебя по всем статьям. В то время как со мной каши не сваришь. Я лишена всего: титула, доброго имени и даже невинности.

– А мне ты нравишься именно такой, лишенной всего.

– Всего?

– Да. Особенно без блузы. У тебя самая прекрасная… – Он замолчал.

Стефани затаила дыхание.

– Что у меня прекрасное?

– Ты прекрасна с ног до головы, – сказал он срывающимся голосом.

Стефани обхватила руками колени, чтобы уберечь себя от соблазна прикоснуться к нему. Ее дыхание длинным облачком сорвалось с губ, приобретя желтовато-белый оттенок в свете уличных фонарей.

– Но она невероятно красива.

– Кто?

– Леди Шарлотта.

– Да, она очень красива. На свете много красивых женщин, Стефани. Но это не значит, что перед каждой из них надо падать на колени и просить их руки и так далее. – Он схватился за дверцу, как только коляска свернула на Кингс-роуд.

– Но она еще умна и богата.

– Бог мой, Стефани! Почему мы вообще о ней говорим? Когда все, о чем я мечтаю, это поцеловать тебя. Я хочу зацеловать тебя до смерти, а потом… – Он прижался лбом к стеклу и уставился на крыло. – Дело в том, что они большие друзья с моей мачехой.

– Это плохо?

– Да, – сказал он. – Это очень плохо.

Коляску подбросило на выбоине, отчего седоки потеряли равновесие. Хэтерфилд вытянул руку, чтобы удержать Стефани. Но прежде чем он убрал ее, она схватила его за рукав.

– Я тоже хочу зацеловать тебя до смерти, – сказала она. – И потом тоже хочу.

Их дыхание сливалось воедино в сыром, промозглом воздухе. Стефани посмотрела на свою затянутую в черную перчатку руку, лежавшую на рукаве его черного шерстяного пальто, и подумала о том, что лишь несколько слоев ткани мешают ей прикоснуться к его телу. Интересно, какова на ощупь его плоть под этими слоями? Упругие мышцы и золотистая кожа. Широкие плечи и узкие бедра. Длинные ноги с развитой мускулатурой от постоянных занятий греблей. Его точеное лицо, его сияющие голубые глаза, полные страсти, когда он смотрел на нее сегодня утром. Она представляла, как он касается ее. Целует и опускает на белые, хрустящие простыни, а она жадно впитывает ладонями каждый дюйм его прекрасного тела. Стефани прикрыла глаза на мгновение и представила, как его бедра сжимают ее. Он лежит на ней, опираясь руками на постель. Его горячее дыхание ласкает ее лоб.

– Ты должен принять решение, Хэтерфилд, – прошептала она.

Он, как и Стефани, обхватил рукой колено. Его пальцы с силой впивались в собственную плоть.

– Какое решение?

– Что будет дальше. Как ты собираешься поступить со мной.

Он резко убрал руку с колена.

– А дальше будет вот что. Я оставлю коляску на углу аллеи Чейни-уок. Не хочу, чтобы кто-нибудь узнал ее. Оттуда мы пойдем пешком. Кучер поедет дальше, до Бромптон-роуд, куда мы и подойдем позже. А тем временем у нас есть возможность проверить, нет ли за нами слежки.

Стефани с трудом проглотила комок в горле.

– Звучит разумно, – отчеканивая каждое слово, сказала она.

– Дело не в том, как это звучит, Стефани. Если я прикажу тебе взобраться на луну, ты, не медля ни секунды, начнешь карабкаться вверх. Тебе ясно?

– Да, ясно.

– У тебя пятнадцать минут. Ни секундой больше. Когда я скажу: «Конец», – значит, конец.

Она вцепилась в сиденье.

– Неужели это правда? Я увижу Эмили.

Его голос потеплел:

– Да, ты увидишь Эмили.

Туман усиливался и, словно болотный газ, укрывал плотным покрывалом зловонную Темзу. Стефани куталась в пальто, когда они с Хэтерфилдом миновали набережную Челси и въехали в затененную аллею у въезда на мост Алберт-бридж. Место было глухое. Стефани щурилась, пытаясь разглядеть что-нибудь в кромешной тьме. К самым кустам у края тротуара прилепилась пара лавочек. Неожиданно Хэтерфилд запустил руку под пальто и достал какой-то предмет, который тускло блеснул в свете маячившего далеко впереди газового фонаря.

– Это что, пистолет? – прошептала она.

Хэтерфилд не ответил. Свободной рукой он притянул девушку к себе и закрывал собой, пока они не остановились у первой скамьи. Некоторое время он не шевелился, словно нюхал воздух.

– Будем ждать здесь, – сказал он и усадил ее рядом с собой на скамейку, словно они были влюбленной парой на тайном ночном свидании.

Раздался скрип отъезжающей коляски. Стефани напряглась. Хэтерфилд накрыл тяжелой ладонью ее руку, отчего на душе сразу стало легче.

Коляска, не останавливаясь, проехала мимо них и растворилась во мраке ночи. Плечи Стефани грустно поникли, но Хэтерфилд лишь сильнее сжал ее руку.

– Не волнуйся. Мы приехали немного раньше, – шепнул он.

В ожидании встречи с сестрой даже рядом с Хэтерфилдом Стефани чувствовала себя слабой и беззащитной в этой кромешной темноте. Она посмотрела на него, но едва смогла различить его черты.

Свободной рукой он снял с ее головы котелок.

– На случай, если кто-нибудь за нами наблюдает, – сказал он и склонился к девушке, явно намереваясь поцеловать ее.

От неожиданности Стефани негромко вскрикнула, но, осознав, что происходит, она приоткрыла губы ему навстречу, жадно впитывая поцелуй, с энтузиазмом играя свою роль. Парочка влюбленных под покровом ночи на скамейке в парке Челси – банальная картина, которая вряд ли вызовет подозрение анархистов. Протянув руку, она начала поглаживать его шею для большей убедительности. В конце концов, все должно выглядеть естественно. Он пробовал на вкус ее губы, мягкие, теплые, с легким и таким знакомым запахом бренди. Быстрый, словно ртуть, его язык заигрывал с ее языком, спровоцировав вздох наслаждения, неясный, приглушенный; она схватила его обеими руками за воротник и рванула на себя, прижавшись к нему грудью.

На этот раз она не услышала стука колес подъезжающего экипажа, который остановился напротив. Словно сквозь пелену тумана, она различила шаги, ступающие по мощеной мостовой, и то только потому, что восхитительные, сладкие губы Хэтерфилда вдруг оторвались от ее губ, а сам он, невежа этакий, вскочил на ноги с кошачьей грацией, как испуганный леопард.

– Хольштайн, – донеслось до ее ушей сквозь туман с той стороны, откуда исходил звук шагов.

– Хунхоф, – сказал Хэтерфилд в ответ.

Стефани встала, опираясь рукой о спинку скамейки. Подвижное тело Хэтерфилда метнулось вперед, и ей пришлось вытянуть шею, чтобы разглядеть таинственного пришельца.

– Бог мой, Эшленд! – сказал он.

– Хэтерфилд? – Голос, бархатный, грудной, исходил от крупной мужской фигуры, заслонившей свет фонарей, но даже его широкие плечи не могли скрыть хрупкую фигурку женщины, следовавшей за ним.

Эмили.

– Она там, в кустах за… – но Хэтерфилд не успел договорить.

Стефани молнией проскочила мимо него и кинулась к темным очертаниям своей сестры.

Эмили вскрикнула и заключила сестру в объятия.

– Стефани! – задыхаясь от счастья, сказала она. Обняв девушку за плечи, Эмили отстранила ее от себя, вглядываясь в знакомые черты. Она обхватила прохладными ладонями, затянутыми в перчатки, лицо Стефани; ее распахнутые глаза, поймав свет дальних фонарей, казались зловеще-прекрасными. – Это ты!

– Да-да, это я, – сказала Стефани с радостным смехом, то обнимая сестру, то отстраняясь, чтобы посмотреть на нее, тиская ее, словно не могла поверить, что под толс-тым шерстяным пальто, с котелком на голове, как и у нее, скрывается любимая сестра.

– Ш-ш-ш, – сказал кто-то из мужчин довольно резко. Нет сомнения, что это был спутник Эмили, ибо с самого начала в его поведении чувствовалось скрытое нетерпение и неодобрение. Несмотря на темноту, Стефани могла с уверенностью сказать, что его руки были скрещены на мощной груди.

Взяв сестру за руки, Стефани потащила ее к скамейке.

– Пятнадцать минут, – крикнул им вслед Хэтерфилд.

– Да-да, я помню, – сказала Стефани и взяла Эмили за руки. – У нас пятнадцать минут, моя дорогая, так что расскажи мне все о нем.

– О ком? – с невинным видом спросила Эмили.

– О твоем герцоге, конечно. Об Эшленде. Хэтерфилд говорит, что он легендарная личность. Ты с ним целовалась? Господи, что я говорю, ведь вы помолвлены. Ну и как он?

Эмили рассмеялась.

– А ты не меняешься, да? Он чудесный, правда, он… ну, он немногословен, начнем с этого…

– Это я уже заметила.

– Но в душе он любящий, нежный и… О! Стефани!

Стефани ахнула:

– Ты очень любишь его, да?

Эмили глубоко вздохнула и схватила сестру за руки.

– Да, очень!

– Дай посмотреть на тебя! – Стефани сняла с ее головы шляпу и провела рукой по золотистым волосам. – А где твои очки?

– Я забыла их в экипаже. Очень волновалась.

– Ты выглядишь прекрасно. Вся сияешь. Ты действительно хочешь выйти за него замуж?

– Я и сама не знаю. Не знаю, как поступить. Думаю, нам придется пожениться. – Эмили низко опустила го-лову.

Стефани захлопала в ладоши от восторга:

– Ты… ты же не… Не может быть!

– Да. Думаю, да. Это ужасно, правда? Но…

– О! О! Не знаю, что и сказать. Ты счастлива? Не могу поверить. Ну, уж от тебя я этого никак не ожидала!

– Тс-с. Тише, Стефани. Они могут нас услышать.

Стефани придвинулась к сестре.

– А он знает? – горячо зашептала она.

– Нет! Еще нет. Я сама еще не уверена. То есть я уверена, но не совсем. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Неожиданно резкая боль пронзила грудь Стефани.

– Не очень, – ответила она.

– Наверное, я кажусь тебе ужасной.

Стефани собралась с духом и крепко сжала руки сестры.

– Ты ужасно порочна, и я безумно рада за тебя. Ты такая хорошенькая. Ты вырвалась на свободу и действовала по велению сердца. Признайся, это было здорово?

Эмили наклонилась к самому уху Стефани.

– Это было божественно. И он великолепен. Я даже и представить себе не могла, что такое бывает. О, Стефани. Но у нас больше ничего не… после Йоркшира… и мне этого так не хватает. Я тоскую по нему. Хочу, чтобы все было по-прежнему. Наверное, это звучит странно? Завтра состоится бал в честь нашей помолвки, и мне бы следовало прыгать от счастья, но все, чего я хочу и о чем думаю постоянно, это вернуться обратно в Йоркшир и… и грешить с ним. – Эмили произнесла слово «грешить» с таким вожделением, что Стефани почувствовала покалывание в пальцах ног от желания.

– Осталось пять минут, – раздался голос герцога.

Сестры посмотрели друг на друга и захихикали.

– Я так рада, Эмили, так рада за тебя. А я буду тетей!

– Ш-ш-ш! – Эмили посмотрела в сторону мужчин и снова на сестру. – Не говори это вслух. Ты пугаешь меня до смерти. Я сама еще не свыклась с этой мыслью, все еще так… о боже. В голове не укладывается. Расскажи лучше о своем возлюбленном. Как его зовут?

– Его зовут Джеймс. – Стефани было непривычно слышать его имя из собственных уст. – Маркиз Хэтерфилд.

– И?.. – сказала Эмили многозначительно.

– Что «и»?

Эмили слегка толкнула сестру в бок.

– Давай расскажи мне о нем. Хватит запираться. Это нечестно, я же открыла тебе душу.

– Ну, он очень красивый. Это первое, что бросается в глаза. С этим приходится считаться.

– И?

– И… он занимается греблей.

– На лодке?

– На гоночной шлюпке.

– Короткое весло или длинное?

– Понятия не имею. Он просто гребет. Веслами. Очень быстро. Даже, кажется, чемпион. Это все, что я знаю.

Эмили откинулась назад с отвисшей челюстью.

– Ты влюблена в него.

– Чепуха. Просто он очень красив, вот и все. Ну, хорошо, прекрасен, как бог. А еще я думаю, что у него потрясающая фигура, если кого-то приводят в восхищение британцы с развитой мускулатурой. Безупречная физическая форма, казалось бы, чего проще, но, если задуматься, добиться подобного совершенства можно лишь с помощью утомительных физических упражнений. Грести и грести, вверх и вниз по реке, снова и снова… – Она замолчала на мгновение. – Ну, еще мне кажется, что он человек чести. По моему мнению, ему свойственно благородство, этакий старомодный джентльмен до мозга костей, что делает общение с ним немного нудным для человека современных взглядов, как я. Иногда он выдает нечто остроумное, если на него надавить, и, естественно, ждет восторга и похвалы, когда ему это удается. Но ты ошибаешься. Я вовсе не влюблена в него.

Смех Эмили зазвенел, как колокольчик.

– Две минуты!

– О, Стефани, – сказала Эмили, – как же я соскучилась по нашей болтовне. Мне тебя так не хватает!

– Мне бы очень хотелось приехать на бал завтра, чтобы увидеть, как ты появишься в зале, нарядная и счастливая, гордо опираясь на его руку.

– Все будет не совсем так. Олимпия и Эшленд планировали этот бал, чтобы…

– Хэтерфилд, прикрой женщин! – раздался резкий окрик.

Стефани привстала, и в этот момент неясный силуэт промелькнул мимо скамейки и скрылся в кустах. В следующее мгновение рядом прогремел выстрел, взорвав ночную тишину.

– Ложись! – Она почувствовала на спине тяжелую ладонь Хэтерфилда, которая прижала ее к земле рядом со скамьей. Чуть поодаль приземлилась Эмили.

– Где Эшленд? Надо найти его! – вскрикнула ее сестра.

– Лежать! – рявкнул Хэтерфилд и загородил собой лежавших на земле женщин. Не успел он сказать это, как ночная темнота ожила, наполнившись движением скачущих силуэтов. Хэтерфилд размахнулся и нанес точный, сокрушительный удар в челюсть одному из нападавших, развернулся и ударил в живот другого.

– Их слишком много! – сказала Стефани. В схватке лицом к лицу пистолет Хэтерфилда был совершенно бесполезен.

Кровь Стефани кипела от ярости и злости на этих злодеев, которые, вне всякого сомнения, были связаны с теми, кто убил ее отца и которые теперь угрожали Хэтерфилду. Угрожали ее сестре.

Она начала подниматься, но в этот момент кто-то схватил ее сзади за воротник и рывком поставил на ноги. Извернувшись, она смогла увидеть на мгновение грубое лицо со шрамом, рассекавшим густую бровь, затем тяжелая рука обхватила ее за шею и прижала к твердой, словно камень, груди. В следующий момент ее уже волокли к реке.

Где-то рядом, словно зверь, зарычал Хэтерфилд. От тяжелого удара девушку тряхнуло, но человек, державший ее, ослабил хватку. Воспользовавшись моментом, она выскользнула и развернулась к нему лицом. Снова чья-то рука потянулась к ее шее, но Стефани резко дернулась в сторону и впилась зубами в протянутую руку как раз вовремя. Крик боли ударил по ушам.

Послышался сдавленный крик Эмили, но слов нельзя было разобрать. Стефани оглядывалась по сторонам, пытаясь отыскать во мраке сестру; на мгновение бледное любимое лицо промелькнуло перед ней, зажатое под подбородком огромной ручищей в шерстяном рукаве, принадлежавшей широкоплечему громиле.

Мимо Стефани пролетело массивное тело Эшленда с яростно сжатым кулаком. Раздался тяжелый стон, и громила, схвативший Эмили, опрокинулся назад. Эшленд приставил ему нож к горлу – боже, как страшно блеснуло лезвие в свете газового фонаря! В этот момент Стефани схватили за руку и резко развернули.

Пытаясь защититься, она замахнулась, но, к счастью, это был Хэтерфилд.

– Ты цела? – спросил он.

– Да.

Прогремел выстрел.

Хэтерфилд молниеносно подмял ее под себя, развернувшись спиной к реке.

– Дьявол! – крикнул Эшленд. – Быстро в экипаж!

Эмили повторяла ее имя.

– Она здесь, – сказал Хэтерфилд. Его руки все еще крепко обнимали ее. – Стреляли со стороны реки.

Эшленд достал из кармана пистолет.

– Отведи женщин к экипажу. Я прикрою вас.

Наконец Хэтерфилд отпустил ее.

– Хорошо. Сюда.

Он подтолкнул Стефани. И они с Эмили, взявшись за руки, побежали по направлению к большому четырехколесному экипажу, стоявшему на другой стороне улицы у тротуара.

– Хэтерфилд! – крикнула она изо всех сил.

– Я здесь, – раздался его голос у нее за спиной. – Не останавливайся, черт подери!

Стефани понеслась вперед «семимильными» шагами, насколько позволяли ее длинные ноги, энергично увлекая за собой Эмили. Впереди она увидела карету. Подбежав к ней, Хэтерфилд положил одну руку ей на спину, а другую протянул вперед и распахнул дверь.

– Быстрее внутрь, – приказал он, а потом толкнул их обеих на сиденье, а сам навис над ними, как живой щит.

– Иди ко мне! – крикнула Стефани и потянула его подальше от двери.

Эмили вылезла из-за сестры и тут же охнула:

– Где Эшленд?

– Здесь, – отозвался герцог, запрыгивая в карету.

Экипаж тут же рванул вперед. Эшленд поднял Эмили и посадил к себе на колени, а Хэтерфилд так крепко обнял Стефани, что она едва могла дышать.

Карета со стуком мчалась по мостовой, проносясь мимо лондонских домов, а внутри ее царила тишина. Стефани уткнулась лицом в шерстяной пиджак Хэтерфилда. Ее щека лежала на его плече. При каждом прыжке экипажа твердое колено мужчины ударялось о ее ногу. Но ей было все равно. Стефани едва ли обращала на это внимание.

Он был жив. И Эмили тоже.

– Куда едем? – тихо спросил Эшленд.

– На Бромптон-роуд, если вы не против. – Голос Хэтерфилда пророкотал в ушах Стефани. Она скорей почувствовала его слова, чем услышала их. – Меня там ждет двуколка.

– Вам известно безопасное место, где вы могли бы спрятать ее?

У герцога был очень приятный голос, низкий, с твердыми нотками. Стефани украдкой глянула на Эмили. Та тихо сидела на коленях жениха, прижавшись к его груди, словно хотела остаться там навсегда.

Карета завернула за угол. Хэтерфилд чуть расслабил объятия, усаживая ее удобнее на коленях.

– Думаю, я знаю такое место, – ответил он герцогу.

Глава 19

Туман на реке окутал ряд лодочных сараев такой пеленой, что Хэтерфилд едва смог разглядеть одинокий огонек газовой лампы, висевшей на доме, где лежали его лодки.

Он открыл переднее окошко и коротко сказал кучеру:

– Мы приехали.

Экипаж тут же остановился. Стефани спрыгнула вниз сразу, как только открылась дверь. Хэтерфилд последовал за ней и повернулся к кучеру:

– Завтра утром я жду тебя в обычное время.

– Да, сэр.

– И, Смит, никому не говори о том, что случилось этим вечером.

– Разумеется, сэр. Спокойной ночи.

Экипаж уехал. Хэтерфилд подошел к двери и вынул ключ. За его спиной невидимая река шуршала волнами на берегу. Стефани стояла рядом с ним и дрожала, стараясь еще глубже спрятаться в пальто. За все время она не сказала ни слова. Наконец замок открылся, Хэтерфилд положил руку ей на спину и чуть толкнул в сторону двери.

– Пойдем наверх, – сказал он. – Я разожгу огонь.

В комнате ничего не изменилось за время их отсутствия. Осталась даже небольшая вмятина на покрывале кровати, где они сидели рядом. Хэтерфилд тоже глянул туда и сразу пошел к камину. Там, среди золы и кучки угля, все еще теплился огонь. Он подкинул еще угля, чтобы тот разгорелся с новой силой.

– Ты убил его? – храбро спросила Стефани. Ее голос прозвучал ясно, он совсем не дрожал.

– Нет. Хотя мне очень хотелось бы, – не глядя на нее, ответил Хэтерфилд.

– Прости меня. Это все моя вина.

Огонь запылал, а Хэтерфилд встал и повернулся к ней. Стефани сидела на самом краю кровати, завернувшись в покрывало. На темном лице ее глаза казались еще больше, полумрак превратил их голубой цвет в серый. Шляпку она потеряла, напомаженные волосы растрепались и вились вокруг лица. Руки Стефани сложила на коленях.

Он подошел и, встав перед ней на колени, взял ее ладони в свои.

– Это того стоило. Ты увидела сестру и сама убедилась, что с ней все в порядке.

Ее глаза наполнились слезами.

– Тебя ведь могли убить. И все из-за меня.

– Ты не виновата в том, что злые люди хотят расправиться с тобой. А вот я виноват во многом. Вместо того чтобы просто охранять тебя все эти месяцы, как попросил Олимпия, я мог бы выследить убийц твоего отца. Но больше я такой ошибки не совершу. Завтра утром, Стефани, я начну на них охоту. Встречусь с Эшлендом, и вместе мы…

– Нет! Не надо, Хэтерфилд!

Стефани спустилась с кровати и встала на колени рядом с ним, не выпуская ладоней из его рук. Она была так близко, что Хэтерфилд чувствовал ее дыхание на щеке.

– Тебя чуть не убили сегодня, – продолжила Стефани, – и все из-за меня. Чуть не убили! Нет, я не хочу, чтобы ты опять рисковал. Если бы я знала, что они охотятся за мной, то никогда бы не подпустила тебя так близко к себе. Тебе нужно уйти, Хэтерфилд, нужно покончить с этой историей.

– Не могу. – Он поцеловал ее руки. – И не буду.

– Тогда мы оба скроемся. Снимем где-нибудь сельский дом, маленький милый домик, и мы будем жить там… и заведем сад… и состаримся вместе… – Стефани начала всхлипывать.

– Тише. – Он принялся гладить ее по волосам. – Успокойся, не говори глупостей. Ты же знаешь, что это невозможно.

– Ладно, давай забудем про сад. Честно говоря, садовник из меня никудышный.

– Боже мой, дело не в этом! Стефани, ты же принцесса! У тебя есть обязательства перед княжеством. – Хэтерфилд вложил обе ее ладони в свою руку. – И у меня они тоже скоро появятся.

Она посмотрела на него и сказала:

– Выслушай меня. Опасность меня не страшит. Меня с детства готовили к тому, что быть принцессой – это тяжкий труд. Но ты, Хэтерфилд! Я не вынесу, если с тобой что-то случится. Если тебя убьют или ранят из-за меня.

«Я не вынесу этого».

Ее слова будто ударили Хэтерфилда в грудь и проникли глубоко в его окаменевшее сердце. Стефани была в его объятиях такой мягкой и податливой, ее кожа под его пальцами – нежной, как шелк. Он невольно вспомнил мягкое тело Стефани, которое сейчас было спрятано под одеждой, и ее влажную норку, которая неделю назад пульсировала от его ласк. И каждую клеточку его существа вновь пронзила боль желания, огонь страсти, который требовал удовлетворения.

«Держи себя в руках», – строго приказал ему разум.

Он взял ее лицо в ладони и поцеловал. Только один раз.

Стефани застонала и вцепилась пальцами в лацканы его пиджака.

Ну, ладно. Два раза.

Она открыла губы, и ее язык вторгся внутрь, в то время как пальцы решительно атаковали его пуговицы. Ощущения нахлынули так быстро и с такой силой, что Хэтерфилд не мог сдержаться и принялся целовать ее в ответ. Он не помнил, как расстегнул пальто Стефани, как снял его с плеч и начал целовать ее щеки и шею, нежную кожу впадинки над воротником и сладко пахнущую мочку уха.

Хэтерфилд обнаружил, что она каким-то образом сняла с него пиджак и принялась за жилетку. Когда он коснулся языком бешено бьющейся жилки на ее шее, Стефани замерла. Ее пальцы вцепились ему в рубашку и медленно сжимались и разжимались, завораживая его этим ритмом.

Он не должен это делать.

О черт. Он сейчас это сделает.

Хэтерфилд расстегнул ее пиджак, потом жилетку. У него сладко сжалось сердце. Сегодня на ней не было утягивающих грудь бинтов, и она поднимала тонкую ткань сорочки, ничем не сдерживаемая, о боже, такая свободная, юная и упругая! Эта прекрасная грудь тяжестью легла в ладони Хэтерфилда, и у него закружилась от страсти голова, а мужское орудие тут же стало твердым, как сталь. Соски под его ищущими пальцами превратились в тугие бусины, а Стефани вскрикнула и, проведя руками по его спине, запустила пальцы ему в волосы. Он поймал ее взгляд, он был затуманен любовью.

– Хэтерфилд, ты такой красивый.

«Джеймс, ты такой красивый», – мысленно назвала она его по имени.

Хэтерфилд замер рядом с ее горячим телом. Она поцеловала уголок его рта, но тот остался неподвижным.

– Пожалуйста, Хэтерфилд. Отнеси меня на кровать. Сейчас.

«Сейчас, Джеймс. Возьми меня. Прямо здесь».

Он вскочил на ноги. Стефани чуть не упала вперед, но успела сохранить равновесие.

– Хэтерфилд? – проговорила она.

Звук ее голоса пробил еще одну дыру в защитной стене вокруг его сердца. У него горело все тело, как будто он с таким усилием оторвался от Стефани, что содрал с себя кожу живьем. Хэтерфилд стоял и смотрел на ее смущенное лицо, на короткие растрепанные волосы, расстегнутые пиджак и жилетку, на острые вершины грудей, приподнимающие материю сорочки.

Неимоверным усилием воли Хэтерфилд отвернулся и стал застегивать пуговицы на своей одежде. Но пальцы его не слушались. Он бросил это дело, взял одеяло с кровати и подал его Стефани.

– Ложись спать, – сказал Хэтерфилд. – Я пойду вниз и буду охранять тебя.

Она вспыхнула и вскочила на ноги.

– Нет, не пойдешь! Что…

– Мы не будем этим заниматься, Стефани. Нам нельзя.

– Нет, можно!

Хэтерфилд взял со стола пистолет и положил в карман пиджака.

– Мне – нельзя. Я здесь, чтобы защищать тебя, а не соблазнять. Так что ложись спать и позволь мне исполнить свой долг.

Хэтерфилд повернулся и пошел к двери. Стефани прошептала вслед: «Не бросай меня», и ее голос звучал у него в голове все время, пока он спускался по лестнице вниз. Там Хэтерфилд сел, спрятал лицо в ладони, закрыл глаза и заплакал.

Стефани полчаса сидела на кровати и смотрела на красные угли в камине. Боль разрывала ей сердце, не давая дышать. Но она мучилась не от того, что ее отвергли. Да, это сначала ранило ее, но чувство обиды мгновенно прошло, стоило ей увидеть лицо Хэтерфилда. Оно выражало страх, который сменился… чем же? Судя по его стиснутым зубам и потемневшему, напряженному взгляду, Хэтерфилд страдал.

Ему было больно.

Стефани почувствовала это. Удивительно, но она ощутила его боль так, как если бы часть этой боли поселилась в ее собственном сердце. Ах, как было бы прекрасно, стань Хэтерфилду легче от этого! Но страдание нельзя разделять на части и забирать их себе. Боль только может усиливаться и, словно огонь, перекидываться на другие сердца, находить себе новых хозяев.

Одна любовь в силах затушить разгоревшийся пожар.

В комнате все еще было холодно и сыро, но Стефани перестала это замечать. Решимость идти до конца согрела ее. Она сняла пиджак и жилет, стянула брюки и нижнее белье и, оставшись в одной нижней сорочке, сложила всю одежду на стул. Потом Стефани завернулась в одеяло и вышла из комнаты.

Она нашла Хэтерфилда у лодок. Опершись широким плечом о стену, тот смотрел в узкое окно на реку. Не поворачиваясь к ней, Хэтерфилд сказал:

– Возвращайся в постель, Стефани. Тебе тут нечего делать.

Она сглотнула комок в горле и поправила одеяло на плечах.

– Я просто хочу кое-что тебе сказать. Вернее, объяснить. Когда я говорю, что ты красив, то имею в виду не только твою внешность. Конечно, ты очень привлекательный мужчина и сам это знаешь. Понятно, что ты слышал это тысячу раз от тысячи разных женщин. Я же говорю о твоей душе. Для меня она важнее твоего лица. Когда мы целуемся, когда ты касаешься меня, то… то я чувствую, как в меня проникает ее сияние. – Она замолчала и подошла к нему ближе. Его лицо было неподвижным, словно Хэтерфилд вообще не услышал ее слов.

Однако Стефани не собиралась сдаваться:

– Кстати, ты нарушил свое слово.

Это замечание сразу вернуло его к жизни.

– Что? – переспросил он.

– Ты обещал, что в следующий раз не сбежишь от меня. Что будешь помнить: я – не та женщина, которая тебя обидела, кем бы она ни была. Ты обещал, что не станешь вести себя глупо.

– Я бы повел себя глупо, затащив тебя в постель, Стефани. Сопротивляться животным инстинктам – это правильное поведение.

Она раздраженно топнула ногой.

– Ты не должен так поступать! Не должен флиртовать со мной, заставляя всех вокруг считать нас любовниками, а потом, когда мы остаемся наедине, бежать от меня прочь. Я понимаю, что досталась тебе не невинной, но, боже правый, это ведь не значит, что перед тобой – порочная женщина! Я ведь не какая-то дешевая проститутка, которая…

– Нет! Боже мой, не говори этого! – Хэтерфилд отпрянул от стены и принялся мерить шагами холодную комнату. – Дело не в тебе. Это меня осквернили. Я… О, если бы ты только знала!

– Так расскажи мне. Неужели ты думаешь, я не пойму? Что бы я ни услышала о тебе, это не заставит меня думать про тебя хуже.

Хэтерфилд остановился и уставился на стену.

– Это заставит.

– Что это была за женщина? – тихо спросила Стефани, боясь вымолвить лишнее слово. – Кто сделал это с тобой?

Хэтерфилд коснулся лбом стены, пряча от нее свое – лицо.

– Моя мачеха, – ответил он.

От шока Стефани потеряла дар речи. Комната закружилась вокруг нее, лодки поплыли перед глазами, холодный влажный воздух засвистел в ушах. На фоне этого хаоса биение сердца казалось отдаленным грохотом.

– Вот видишь?! – воскликнул Хэтерфилд. – Я проклят.

Она заставила себя произнести:

– Расскажи мне все, Хэтерфилд. Когда это случилось?

– Зачем? Все в прошлом, и изменить ничего нельзя. Так что это не имеет никакого значения.

– Имеет. Она причинила тебе боль. Что между вами произошло?

Хэтерфилд молчал.

– Расскажи мне, пожалуйста, – не отступала Стефани.

– Я ни с кем не говорил об этом.

– Но со мной-то можно! Боже правый, Хэтерфилд, я ведь тоже не безгрешна. Мне ли судить тебя? Я просто стою рядом и готова тебя выслушать.

Он уперся обеими руками о стену и начал говорить монотонным голосом, словно читая страницу из учебника по истории:

– Моя мама умерла, когда мне было шесть. Год или два спустя отец женился на этой женщине. Долгое время я почти не видел ее, проводил все время то в детской наверху, то в комнате для занятий, а она редко туда заходила. У отца с мачехой одна за другой появились мои сестры, четыре маленькие девочки, а последние роды к тому же были тяжелыми. По-моему, она чуть не умерла и несколько месяцев провела в постели. После этого у нее уже не могло быть детей. В тот момент мне исполнилось двенадцать, и когда она поправилась и вернулась к нормальной жизни, то начала… в общем, начала меня замечать.

– Что это значит? – проглотив комок в горле, спросила Стефани.

– Ну, стала говорить, какой я красивый мальчик. Черт побери мое лицо! Стала прикасаться ко мне, обнимать, приносить сладости в комнату, где мы занимались с учителем. Сначала мне это нравилось. Мама давно умерла, няня была занята с девочками, и я так изголодался по ласке… Боже, мне нужна была всего лишь крупица…

– Крупица любви, – подсказала Стефани.

– Да. Любви. – Он произнес это слово с горькой иронией. – Так что мне нравились ее объятия и знаки внимания, пока однажды ночью мачеха не пришла ко мне в комнату. Она сказала, что хочет подоткнуть одеяло, как будто это было самым обычном делом для мальчишки тринадцати лет. Потом заявила, что хочет посмотреть на меня, полюбоваться моей красотой. А я не знал, что делать. У меня не было мамы с шести лет, и я смутно представлял, что нормально, а что – нет.

– Ох, Хэтерфилд.

– Она начала приходить ко мне и трогать меня. Не каждую ночь, может, раз в неделю. Я ненавидел это, но когда она не приходила, то мне становилось страшно, что я ей больше не нужен. Мачеха сыграла все как по нотам. В одну из таких ночей она сняла с себя одежду. Мне было четырнадцать или пятнадцать. Тогда я уже знал, что ей было нужно, и испугался до смерти – ее и своих чувств тоже. Просил уйти, но она заявила, что скажет отцу, будто я заставлял ее делать это, шантажировал. А еще сказала, что видит – я тоже хочу этого. Потом коснулась меня там и… – Хэтерфилд встряхнул головой. – Моя мачеха сделала это своей рукой.

– Ты был еще ребенком.

– Нет, Стефани, мне уже исполнилось пятнадцать. Я был сильным и мог оттолкнуть ее, но не сделал этого. Не мог. Мне было отвратительно, но я не нашел в себе сил, чтобы остановить ее. Боже, в том возрасте меня возбуждал даже вид изогнутой ножки пианино, похожей на женское бедро. Что я мог сделать, когда ко мне ночью пришла красивая женщина, сняла с меня одежду и… – Он ударил кулаком в стену. – Слава богу, после этого я уехал в Итонский колледж. В школе мне было стыдно смотреть на других парней. Я считал себя грязным, не таким, как они. Меня называли красавчиком, ангелочком, но, боже, если бы они знали!

– Не ты был грязным, а твоя мачеха. Это она соблазнила тебя.

– Я боялся ехать домой на школьные каникулы. У меня появились друзья, и когда они приглашали погостить у них, я с радостью соглашался. Я умел хорошо притворяться, играть роль души компании. Все считали меня обычным милым приятелем, с которым здорово веселиться дома во время пасхальных или летних каникул. Когда я все-таки приезжал к себе, то всегда молился, чтобы отца и мачехи не было дома. Чтобы они уехали в Лондон и не стали требовать меня к себе. Но самым страшным для меня было Рождество. Понятно, что по традиции надо проводить его дома. А там меня ждала она. Я стал запирать дверь, но мачеха сменила замок, чтобы его можно было открыть снаружи. Она приходила ко мне и выпытывала, встречался ли я с девочками и какие штуки проделывал с ними.

– И что ты ей отвечал?

– Что у меня никого не было. Я говорил правду, потому что не смел даже смотреть на девушек. В мои семнадцать лет, на следующую ночь после Рождественской, она залезла ко мне в постель. Я выскочил и кинулся к двери. Мачеха пригрозила, что начнет кричать, и уже открыла рот, чтобы позвать на помощь.

Слезы покатились по щекам Стефани. А Хэтерфилд продолжал стоять у стены. Вытянув руки перед собой, он опирался о нее, словно ноги не могли его держать. Вид его опущенной головы терзал ей сердце. Стефани подошла к нему и остановилась рядом, у стены. Она знала, что его сейчас не стоит трогать, и просто стояла неподалеку.

– Но я не мог сделать этого, потому все-таки вырвался и сбежал на верхний этаж, где спрятался в одной из старых спален, предназначенных для прислуги. Там я чуть не замерз до смерти. Это была последняя ночь, которую я провел под одной крышей с отцом и его женой. Сначала меня приютил Уортингтон, а потом я уехал в Оксфорд.

– Вот и все. Ты стал свободным.

Он отрывисто рассмеялся и воскликнул:

– Свободным? От чего свободным, Стефани, от греха? Нет, все вышло иначе. Весь ужас заключается в том, что, когда я отправился на Пасху домой к моему другу, его мать соблазнила меня в оранжерее, прямо после церковной службы. Честно говоря, я почувствовал облегчение. А еще мне это понравилось, и не успел я оглянуться, как понял, что все время хочу близости с женщинами. Не буду вдаваться в детали, скажу только, что год или чуть больше крутил любовь с изнывающими от желания дамами, а когда их не было рядом – ходил к проституткам. Это случалось не каждую ночь, порой меня хватало на неделю воздержания. Но потом я все равно срывался и имел двух или трех женщин за ночь, иногда даже – всех сразу. Я ненавидел себя за этот разврат, чувствовал грязным, но не мог остановиться. В итоге подцепил болезнь и понял, что пора остановиться. Как раз в то время я познакомился с моим другом Пенхоллоу, сыном Олимпии…

– С моим кузеном? С Роландом Пенхоллоу?

– Да. Отличный парень. Он занимался греблей в коман-де университета и уговорил меня попробовать. Сказал, что у меня идеальное сложение для гребли. Я послушался, и мне безумно все понравилось. Пенхоллоу мне немного помогал. Он учился на последнем курсе, был чертовски умен и… и благодаря ему я понял, что смогу завязать с прошлым. Смогу стать приличным человеком. Я с головой окунулся в этот тяжелый спорт и отказался от порочной жизни. Я даже…

– Да? – нежно спросила Стефани.

Наконец Хэтерфилд опустил руки. Он прижался щекой к стене и отвернулся от нее.

– С тех пор я даже ни с кем не целовался. Ты была – первой.

– Но почему?

– Я не доверял себе. Боялся, что вновь вернусь к прежнему разврату. Каждый раз, флиртуя с девушкой, я думал: что, если бы она узнала о моем прошлом? О том, чем я занимался с мачехой, с женой моего отца?

Стефани покачала головой и ответила:

– Это не ты занимался, а она. Ты был одиноким мальчиком, а мачеха – взрослой женщиной, которой ты доверял, ведь она была обязана защищать тебя! Нет, ты ни в чем не виноват.

– Факт в том, что это случилось. Я позволил этому случиться. А после все женщины, которых я имел…

Стефани осмелилась положить руку ему на плечо.

– Послушай меня, – сказала она. – То, что с тобой произошло, ужасно. Мне хочется схватить твою мачеху за шею и задушить ее. Ты был невинным мальчиком, ты страдал и до сих пор продолжаешь мучиться. Но для меня ты остался таким, каким я знаю тебя – ярким мужчиной, с чистой и прекрасной душой, с огромным и одиноким сердцем. Все осталось в прошлом, и ты должен наконец простить себя, как давным-давно тебя уже простил Господь. Посмотри на меня, Хэтерфилд. Повернись ко мне.

Он вздохнул, но исполнил ее просьбу. Его взгляд был таким горьким, он выглядел таким измученным, что Стефани, не думая, шагнула к нему и взяла лицо Хэтерфилда в ладони. Одеяло соскользнуло с ее ладоней и упало на пол.

– Пойдем со мной наверх, – сказала она.

Хэтерфилд закрыл глаза и покачал головой.

– Со мной все будет по-другому. Когда мы вместе, когда мы целуемся и ласкаем друг друга – все хорошо, правильно и прекрасно. Потому что у нас есть любовь.

Хэтерфилд тут же открыл глаза.

– Да, – продолжала Стефани, – это так. Ты нужен мне. Мне важно чувствовать тебя рядом, быть в твоих сильных руках, согреваться от твоей страсти. Наверное, мне не стоит говорить такие откровенные вещи, но я не могу иначе.

Хэтерфилд открыл рот, словно хотел что-то сказать. Но в итоге не вымолвил ни слова.

– Сейчас я пойду наверх, – продолжила Стефани. – Я не стану соблазнять тебя, умолять или требовать. Хочу, чтобы ты сам решил, как тебе поступить. Но я наде-юсь… – Она проглотила страх вместе с комком в горле, а потом очень нежно, едва заметно коснулась его рта своими губами. – Я надеюсь, что ты все-таки придешь ко мне.

– Стефани, подожди…

Но она повернулась прежде, чем Хэтерфилд продолжил, и пошла мимо молчаливых лодок в конец комнаты, где была лестница.

Хэтерфилд не знал, сколько времени он простоял там, в полночной тишине, глядя на висевшие на вбитых в стену крюках лодки. В воздухе все еще витал аромат Стефани и звучал ее голос.

«У нас есть любовь».

Хэтерфилд поднес ладони к лицу и посмотрел на них. Когда он начал заниматься греблей, на пальцах быстро появились уродливые кровавые мозоли, которые чуть подживали ночью, чтобы утром открыться вновь. Вскоре они превратились в мозолистые подушечки, которые остались навсегда. Это было единственное, что его не красило. Иногда ему приходили мысли бросить спорт или сделать перерыв на несколько зимних месяцев, и он тут же вспоминал мучительную боль первых недель на реке. Хэтерфилд знал – стоит ему хоть немного расслабиться – и загрубелости на пальцах смягчатся, руки отвыкнут от весла, и боль первых мозолей вернется, когда он вновь сядет в лодку.

Над его головой скрипнул пол под шагами Стефани. Что она сейчас делала? Наверное, готовилась ко сну. Стелила простыни и покрывала, ворошила угли в камине. Хэтерфилд закрыл глаза и увидел ее перед собой, в одной льняной сорочке мужского покроя, сквозь которую виднеются очертания груди. Картина была невыносимо соблазнительной. Он не мог смотреть на Стефани, когда каялся ей в своих грехах. Ей нужно было лишь опустить взгляд, чтобы увидеть его едва поддающееся контролю возбуждение. Он так сильно хотел ее, что у него болело все тело.

«Когда мы вместе, когда мы целуемся и ласкаем друг друга – все это хорошо, правильно и прекрасно».

Целовать ее. Ласкать. Держать в своих руках, заниматься с ней любовью. И лететь вместе к небесам.

«Потому что у нас есть любовь».

Хэтерфилд открыл глаза и еще раз глянул на свои шершавые, загрубелые руки. И, выбросив все сомнения из головы, направился к лестнице.

Стефани лежала на узкой кровати. Когда он вошел внутрь, она резко села.

Хэтерфилд открыл рот, но не смог выговорить ни слова. Вместо разговоров он снял пиджак и кинул его на стул. Потом расстегнул жилетку и положил сверху. Вот так, снимая с себя одну вещь за другой, Хэтерфилд медленно обнажался перед Стефани, пристально глядя на лицо любимой, следя за каждым ее движением. Ожидая, когда все изменится и Стефани поймет, что он ее недостоин.

Но этого не случилось. Она сидела неподвижно, словно кошка, и тоже внимательно смотрела на него. В неярком свете камина ее кожа сияла. Хэтерфилд положил носки на сложенные брюки и взялся за подол рубашки, которая не могла скрыть его отвердевшее естество.

Он снял рубашку через голову.

– Боже мой, – прошептала Стефани. Она встала на колени и протянула к нему руки.

Хэтерфилд сделал то же самое. Подушечки их пальцев соприкоснулись.

– Скажи это еще раз. Пожалуйста. – Его голос предательски дрогнул.

Стефани привлекла его к себе.

– Мы любим друг друга, Хэтерфилд.

– Еще раз.

– Мы любим.

Он начал целовать ее и каким-то невероятным усилием воли заставил себя касаться ее щедрых губ и сладкого языка нежно, почти невесомо. Его ладони заскользили вверх по ее рукам и зарылись в волосы Стефани.

– Послушай, – хрипло сказал Хэтерфилд, – я постараюсь быть ласковым…

– Все хорошо. Я не такая уж хрупкая, какой кажусь.

– Я знаю. – Он вдохнул аромат ее волос, кожи, ощущая всем телом тепло и приятную мягкость женственных изгибов Стефани. – Просто я боюсь, что когда мы начнем…

Ее руки ласкали спину, плечи Хэтерфилда. Он никак не мог докончить, и Стефани ласково повторила:

– Когда мы начнем…

– То я не смогу остановиться, – выдохнул Хэтерфилд.

– И не надо. Не останавливайся.

Он хотел сказать, что будет хотеть ее вновь и вновь; что его страсть, однажды найдя выход, станет ненасытной. Но Хэтерфилд откинул эти страхи о будущем и сконцентрировался на настоящем – на совершенной красоте, которую ощущали его губы и руки. Он начал ласкать грудь Стефани сквозь ткань сорочки, проводя большими пальцами по бархатистой твердости ее сосков. Наклонившись к одному из них, Хэтерфилд принялся щекотать его языком и посасывать губами. Стефани выгнулась навстречу, и его мужское орудие уперлось ей в живот.

Его любимая Стефани. Наконец-то она станет принадлежать ему. Наконец-то он овладеет ее прекрасным телом и отдаст свое взамен.

При мысли об этом у Хэтерфилда вскипела кровь. Он снял с нее сорочку, и вот Стефани предстала перед ним обнаженной, цветущей, с округлой грудью и торчащими навстречу ему сосками, с женственными бедрами, которых касалось его твердое орудие.

Нет, он долго не продержится. Его пах весь горел, знакомое пламя лизало чувствительную головку мужского достоинства. Ладони Стефани скользнули вниз, в самый центр его страсти, но Хэтерфилд вовремя схватил их.

– Ты убьешь меня, – простонал он.

Стефани глянула ему в глаза. Хэтерфилд боялся даже представить, что она увидела в них – животную страсть, похоть, ничем не прикрытое вожделение. Что бы там ни было, но Стефани поняла, насколько ему тяжело сдерживаться. Их пальцы крепко сплелись, и она опустилась на кровать, увлекая Хэтерфилда за собой. Его колени скользнули между ее ног, и он завел руки Стефани ей за голову. Их окутал греховный аромат возбужденного женского – тела.

– Ты готова? – с усилием проговорил Хэтерфилд.

Он не представлял, что будет делать, если Стефани ответит «нет», если попросит поласкать ее еще немного.

Она улыбнулась и развела колени.

– О да, – услышал от нее Хэтерфилд.

Его мужское достоинство стало твердым, как сталь, большим и горячим. От желания у него кружилась голова. Хэтерфилд коснулся им входа в ее лоно и поразился, каким влажным оно стало для него. Стефани действительно была готова принять его орудие. За открытыми лепестками скрывался проход, который вел их обоих к блаженству. Хэтерфилд чуть поднялся и замер, готовясь к завоеванию.

– О боже, – прошептала Стефани и подняла на него умоляющий взгляд.

«Мы любим друг друга».

Он вторгся внутрь.

Стефани застонала, медленно и страстно, а Хэтерфилд вошел в нее на всю длину, чувствуя, как ее тугое лоно идеально приняло его, полностью окружив мужское орудие своим влажным жаром. От блаженства тело Хэтерфилда словно вспыхнуло белым огнем.

Конечно, Стефани говорила правду. Как он мог в этом сомневаться? То, что происходило между ними, было правильно, хорошо и прекрасно. Он сливался с ней в единое целое – кожа к коже, рука к руке. Их взгляды тонули друг в друге. Это был акт любовного соития.

И в то же время акт чистой животной похоти.

– Стефани, я не могу терпеть, – прохрипел Хэтерфилд.

Она подняла бедра и впилась ногтями в его ладони. Боль стала той изысканной приправой к экстазу соединения, которая помогла ему немного отсрочить неминуемый взрыв. Хэтерфилд чуть отпрянул, и, когда опять вошел в нее, Стефани вскрикнула. Он сделал это снова, а потом еще раз и еще – пока возбуждение не стало таким сильным, что, казалось, могло разорвать его изнутри.

Стефани уткнулась пятками ему в ягодицы, заставляя двигаться быстрее. На этот раз его уже ничего не могло сдержать, и Хэтерфилд почувствовал, что сейчас утонет в волне чистого блаженства. Она накрывала его, и в этот момент он услышал, как Стефани скорее пропела, чем выкрикнула его имя хриплым, низким голосом. И в ту же секунду, словно дождавшись нужного сигнала, семя послушно выстрелило из его тела долгими, мучительно-блаженными толчками.

Глава 20

Стефани возвращалась к реальности постепенно.

Сначала она почувствовала соленый аромат кожи Хэтерфилда. От его дыхания сладко пахло их поцелуями, в воздухе вокруг них витал мускусный запах любовного – соития.

Потом Стефани ощутила его руки. Они держали ее ладони высоко над головой, их пальцы были крепко сплетены, а ее тело – вытянуто и восхитительно беззащитно.

И вот она уже почувствовала все тело Хэтерфилда, приятно тяжелое, которое своим весом вдавливало ее в матрас. Она ощущала его всюду – на груди, на животе, на ногах. Ее лицо лежало в изгибе руки Хэтерфилда, ушко уютно спряталось в ямочке локтя. Его рельефные плечи возвышались, словно покрытые гладкой кожей холмы, рядом с губами Стефани. Теплое дыхание Хэтерфилда касалось ее волос.

Стефани не двигалась. Ей не хотелось этого делать, но даже если бы она захотела, то не смогла. Мускулистое тело Хэтерфилда надежно удерживало ее на месте. Каждая клеточка внутри Стефани пела от удовольствия, которое ей доставил тот орган внизу, своей твердостью касавшийся ее бедра.

– Хэтерфилд, – шепнула она.

– Хм-м-м…

– Ты не спишь?

– Конечно, нет, – хрипловато ответил он.

– Мне немного неудобно внизу. Кость впивается…

Он чуть подвинулся и сказал:

– Извини.

Стефани ожидала, что за этим последует поток слов, полных восхищения и любви, может, клятв в верности или даже предложения руки и сердца, обещание медового месяца у моря, охапок нарциссов весной, и обязательно на их фоне – детей, а потом и внуков…

Она ждала.

И ждала.

И ждала еще немного.

Но в итоге решила взять инициативу в свои руки:

– Хэтерфилд?

– Да?

– Это было прекрасно. Это было… – Она искала слово, которое бы встряхнуло Хэтерфилда. – Невероятно.

– М-м-м… – донеслось в ответ.

– Я бы даже сказала, что божественно, если бы это не звучало немного богохульно. Для меня то, что произошло между нами, правда было похоже на какой-то священный ритуал, который объединил нас раз и навсегда.

Хэтерфилд непонятно промычал в ответ.

– Да? Ты что-то сказал?

Он поднял голову и поцеловал кончик ее носа.

– Я хочу сказать, что ты гораздо умнее меня, если можешь описать словами произошедшее.

– Ох. – Стефани улыбнулась. – Хорошо сказано.

– Спасибо. – Он лениво прикоснулся губами сначала к одному уголку ее рта, потом к другому.

Еще немного – и Стефани бы замурлыкала. Она закрыла глаза, растворяясь в близости с Хэтерфилдом, в его любящих поцелуях, в тепле и тяжести прекрасного тела, которое окружало ее со всех сторон.

– Ты была права, – проговорил он между поцелуями. – То, что между нами произошло, – это нечто особенное. Я никогда не испытывал такого прежде.

– Тебе понравилось?

– Я словно побывал в вечности. – Он поцеловал ее ушко.

– Да. Земля ушла из-под ног, и мы взлетели.

– И ощутили себя по-настоящему живыми. – Хэтерфилд прочертил дорожку из поцелуев по краю ее щеки и спустился к шее. Он немного приподнялся, чтобы было удобнее ласкать языком впадинку между ключицами. – Но для такого грешника, как я, и этого оказалось недостаточно. Ведь рядом со мной – самая соблазнительная женщина Англии, и я безумно в нее влюблен.

– Хэтерфилд!

– Да?

– Ты что, все еще?..

– Ага. Готов опять. Разве ты не чувствуешь? – Он двинул бедрами и принялся дальше целовать ее.

Сердце Стефани забилось быстрее. Ее кожа, не успевшая остыть, опять вспыхнула.

– Ты ведь не можешь снова…

– Могу. Но только если ты не против. – Он отпустил ее руки и приподнялся, чтобы взять подушку и подложить ее под бедра Стефани. Огонь потухающего камина дрожал на стене над их головами.

Она почувствовала, как все ее тело отяжелело от предчувствия нового наслаждения.

– Нет, не против.

Хэтерфилд обхватил ее бедра руками, словно пригвождая их к одному месту. Он раздвинул ей ноги, открывая доступ к нежной плоти, и глубоко вошел внутрь. Стефани тут же затопило такое сильное чувство удовольствия, что она вскрикнула.

– Все хорошо? – шепнул ей на ухо Хэтерфилд.

– Да. – Она выгнулась ему навстречу.

– Я мечтал об этом. Каждую ночь с того момента, как мы встретились и ты споткнулась на ковре в доме Олимпии и упала у моих ног, я представлял, как это будет. – Хэтерфилд начал медленно двигаться, крепко держа ее под собой, даря ей эротическое чувство беззащитности. Схватившись руками за край мягкого матраса, Стефани с удовольствием принимала это вторжение мужского тела. – Я мечтал о тебе, лежа в кровати. Представлял, как ты будешь пылать и восхитительно стонать, когда мое оружие станет двигаться внутри тебя.

Хэтерфилд говорил медленно, низким, вибрирующим голосом, в такт движениям внутри ее. Они становились все глубже и глубже, даря ей почти непереносимое удоволь-ствие.

Ее ладони сложились в кулаки.

– О, Хэтерфилд, быстрее! Прошу тебя!

– Нет, моя дорогая. Мы только начали.

Стефани попробовала тоже двигаться, чтобы поторопить его, но Хэтерфилда это не соблазнило. Он продолжал четко соблюдать заданный им ритм, словно это было не любовное соитие, а долгая гонка на лодках, в которой надо было ровно работать веслами, чтобы прийти к финишу с запасом сил. Стефани представила, как Хэтерфилд сейчас выглядит сзади – мускулы его плеч и спины согласно работают, сжимаясь и распрямляясь, бедра и ягодицы тоже двигаются, мощно всаживая в нее мужское орудие. Она опять застонала.

– Не борись с этим, Стефани. Доверься мне. Просто впускай меня в себя, впускай всего. Позволь мне показать, на что способно твое тело. – Но голос Хэтерфилда срывался. Он держал ее ягодицы так, словно от этого зависела его жизнь.

– Я больше не могу. Пожалуйста.

– Нет, можешь. Просто впускай меня, и все.

О боже, это было прекрасно. Ослепительно, невероятно хорошо. Каждый толчок ласкал чувствительную точку внутри ее лона, и удовольствие растекалось по всему телу, достигая пяток и пальцев на руках. Стефани не могла думать или двигаться. Она была способна только открывать себя навстречу Хэтерфилду и принимать его. Принимать то животное наслаждение, которое он пробуждал внутри ее.

– Я не могу терпеть это, – всхлипнула она, – как же ты можешь?

– Я тебя предупреждал, – хрипло выдохнул Хэтерфилд.

Стефани приподняла ягодицы, чтобы еще сильнее прижаться к его паху, этим движением умоляя его скорей вознести ее на пик блаженства. Она больше не могла выносить то напряжение, которое бесконечно росло в ее лоне. Ей казалось, что от такого экстаза можно умереть, разбиться на миллион частей, каждая из которых будет гореть в огне их страстного соития.

Хэтерфилд был прав. Он предупреждал ее.

«Если я начну, то не смогу остановиться».

Боже, что же будет с ней дальше?

Спустя час, который показался ей вечностью, Стефани лежала без движения в его объятиях, горячая, потная и совсем обессиленная.

– Ты неутомим. – Она едва прошептала эти два слова.

– Я пытался объяснить тебе это. Но ты не понимала. Теперь, я вижу, все ясно?

– Надеюсь, ты не собираешься повторить это опять?

– В ближайшие двадцать четыре часа – нет. Тебе надо восстановить силы.

Стефани спрятала лицо у него на плече. Одна рука Хэтерфилда лежала у нее на животе. Было тихо, и она не только слышала, как у него билось сердце, но и чувствовала телом этот медленный, глухой стук. Это в нем говорила жизнь, сила которой сейчас, казалось, перетекала к ней.

– А сейчас я просто поласкаю тебя, – проговорил Хэтерфилд. – Нежно, как ягненок щиплет свою любимую весеннюю травку.

Стефани сглотнула.

– Сейчас?

– Ну, если только ты не хочешь немного поспать.

– Да, хочу, – пробормотала она. – Совсем чуть-чуть. Пожалуйста.

Хэтерфилд рассмеялся и погладил ее по волосам.

– Не забывай, это ты соблазнила меня. Я только, как могу, стараюсь удовлетворить тебя.

Она ущипнула его за живот. Надо было шлепнуть, но у нее не хватило сил.

Хэтерфилд опять рассмеялся и крепче прижал ее к себе. Ей показалось, что если сейчас закрыть глаза, то можно представить, как она проникает сквозь его кожу и растворяется в своем любимом мужчине.

– Я серьезно, знаешь ли, – мягко проговорил Хэтерфилд.

– Насчет чего?

– Что не могу насытиться тобой. Я опять тебя хочу. У меня есть силы контролировать свою страсть – ведь я годы практиковался в этом, – но этот огонь всегда горит внутри. Желание душит меня. Я хочу тебя днем и ночью, во всех смыслах этого слова. Хочу заниматься с тобой любовью и ласкать тебя, пока не высохну, как камень.

Невероятно, но ее тело проснулось от этого откровенного признания.

– Так возьми меня.

– Нет. – Хэтерфилд поцеловал ее волосы. – Тебе правда надо отдохнуть. У нас впереди целая жизнь.

В камине взметнулся язык пламени. Палец Стефани, который выводил круги на гладкой коже его груди, остановился.

– Целая жизнь? – прошептала она.

– Моя дорогая, я оскорблен. Ты считаешь, я настолько беспринципен, что могу излить в тебя свое семя и не предложить после руку и сердце?

Стефани собрала все силы, которые у нее остались, и приподнялась у него на груди, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Хэтерфилд, я надеюсь, ты не считаешь себя обязанным мне. У моей кровати нет цепей, уверяю тебя.

– Послушай. Во-первых, это не твоя кровать. А во-вторых: за тебя, любовь моя, я говорить не могу, но что касается меня, то я рассматриваю это действие, которым мы занимались сегодня дважды…

– Действие? – шутливо-обиженным тоном переспросила она.

– Хорошо – это упоительное действие я рассматриваю как священную клятву.

После такого Стефани на минуту онемела. А Хэтерфилд отбросил прядь ее волос со щеки и объяснил:

– Это моя клятва в том, что я буду верен тебе. Что буду до конца жизни любить тебя и беречь.

У Стефани защипало в глазах. Она заморгала, пытаясь прогнать слезы. Но чувство, которое сложно описать словами, упрямо продолжало расти в ее сердце.

– Ох, – сорвалось с губ.

– Я не знаю, чего хочется тебе. Ведь ты – самая необычная женщина, которую я встречал. Я лишь хочу, чтобы ты знала о моих желаниях.

Его большая, шершавая ладонь нежно легла ей на затылок. Хэтерфилд пристально смотрел ей в глаза. Стефани хотела отвести взгляд, но как она могла противиться притяжению этих двух голубых магнитов?

Хэтерфилд помог ей. Он положил ее голову обратно к себе на плечо и крепко обнял.

– Я не тороплю тебя с ответом, – мягко прозвучал его голос. – А теперь отдохни.

Ее тело было с ним согласно. Стефани очень устала, ее клонило в сон. Плечо Хэтерфилда было теплым и на-дежным, узкая кровать заставляла ее прижиматься ближе к нему, а шерстяные одеяла укрывали их уютным коконом.

И только мысли не давали ей заснуть.

– Хэтерфилд, – позвала Стефани.

– Да, любимая?

– Как тебе удавалось это все годы?

– Что именно?

Стефани положила ладонь ему на грудь и уставилась на свои пальцы.

– Казаться иным, не таким, каков ты в действительности. Ты делаешь это лучше, чем я, да? Никто не подозревает, какой ты на самом деле – страстный, с огромным сердцем. Сколько чувств ты скрываешь под этим ангельским ликом.

Хэтерфилд взял ее руку и поцеловал.

– Тише, – сказал он, – засыпай. Бог знает, сколько сил тебе понадобится завтра.

Как обычно, Хэтерфилд проснулся до рассвета. Но сейчас он не очнулся в холодном поту от пугающего сна, и вместо того чтобы лежать на спине и слушать, как бешено бьется сердце, Хэтерфилд просто… открыл глаза и увидел ее.

Свою принцессу.

Она лежала рядом с ним, ее спина прижималась к его груди, ягодицы прятались в изгибе низа его живота. Одну свою руку Хэтерфилд собственническим жестом положил ей на грудь. Огонь погас, и только слабый намек на свет проникал сквозь окно, поэтому Хэтерфилд едва различал лицо Стефани в темноте. Тонкий серебристый луч, неизвестно откуда появившийся в комнате, падал ей на кончик носа.

Знакомый жар страсти заставил его орудие шевелиться, но Хэтерфилд подавил его. Он тихо дышал в волосы Стефани и не двигался, не желая разбудить ее. Если она не проснется, то день не наступит. А если день не наступит, то ничто не разрушит их близость. Опасность не будет ждать их у порога, и можно будет забыть о преградах, мешающих их совместному будущему – о ее положении, семье, о его прошлом; об Уортингтоне и Олимпии, о леди Шарлотте и революционной бригаде «Свободной крови».

Мысли об этих преградах заставили его еще крепче обнять Стефани. В нем проснулся инстинкт защитника.

Она крепко спала, доверчиво прижимаясь к нему, ее тело было расслаблено. Его принцесса. Прекрасная Стефани, полная его любви и семени, отдавшаяся ему с такой страстной готовностью и в ответ принявшая его безраздельную любовь.

Он сделал свой выбор. Перешел Рубикон. Сделал ставку на все, и назад пути теперь не было.

Хэтерфилд неохотно выпустил Стефани и встал с постели. Он получше укрыл ее одеялом и сверху положил еще одно. Потом добавил угля в камин и пошел вниз, чтобы нагреть воды.

Хэтерфилд затопил угольную печь и приготовил два ведра теплой воды. Через двадцать минут он уже вернулся в спальню. Стефани все еще спала, устроившись калачиком под одеялом. Маркиз улыбнулся. Возможно ли, что в будущем его ожидают еще тысячи таких моментов? Вдруг он каждое утро будет просыпаться и видеть чуть растрепанную Стефани, отдыхающую после ночи любви?

Неужели это возможно? Неужели такое счастье бывает?

– Просыпайся, соня, – мягко позвал ее Хэтерфилд.

Стефани пробормотала нечто очень неприличное в – ответ.

– О нет. Только не сейчас. Хотя твое предложение весьма соблазнительно. – Хэтерфилд откинул волосы с ее лица и поцеловал в губы. – Я приготовил тебе ванну.

Она тут же открыла глаза.

– Ванну?

– Строго говоря, это не совсем ванна. У нас ее нет, а нагреватель для душа после зимней ночи нужно очень долго растапливать. Но у меня есть горячая вода, мыло и полотенце. – Он погладил ее по плечу. – Вставай.

– Ты садист.

– Буду, если попросишь.

Она перевернулась на живот и спрятала лицо в подушке. Хэтерфилд рассмеялся, скинул с нее одеяло и одним движением перекинул нежное сливочно-белое тело Стефани через плечо.

Она начала сопротивляться, но Хэтерфилд только крепче обхватил ее.

– Я начинаю подозревать, что ты, моя любовь, не любишь вставать рано утром.

– Конечно, нет, когда я всю ночь не спала, удовлетворяя твои животные страсти!

Ее соблазнительные ягодицы заерзали под его рукой.

– Не преувеличивай, не всю ночь. Будь это так, ты бы сейчас не могла так бойко вырываться.

Он поставил ее на коврик перед камином и, опустив мыло в первое ведро, начал водить им по нежной коже Стефани.

– Ты не будешь меня мыть! – потрясенно воскликнула она.

– Буду, и самыми любящими руками на свете. – Хэтерфилд положил свои пальцы в мыльной пене ей на грудь. – Ты не можешь появиться в доме Уортингтона в полвосьмого утра, распространяя запах любовных игр.

– Ох. – Она закрыла глаза. – Точно, не могу.

Хэтерфилд принялся намыливать ее обнаженную кожу, не пропуская ни одного изгиба или впадинки, ни одного сладкого местечка. Потом он стал смывать пену водой из второго ведра, и скоро Стефани уже стояла перед ним на насквозь мокром ковре, порозовевшая, душистая, чуть дрожащая от холодного воздуха. Он представил, как сейчас уложит ее прямо перед камином, как скользнет языком между ее ног к нежному местечку и начнет ласкать там до тех пор, пока Стефани не выгнется под его губами вверх и не закричит, показывая, что достигла пика. Тогда он поднимется на колени и направит туда свое нетерпеливое орудие и будет двигаться, наблюдая, как ее лицо меняется в желто-красных отсветах пламени.

Но Хэтерфилд не сделал ничего подобного. Он взял полотенце и завернул ее, скрыв всю наготу.

– Хэтерфилд… – чуть задыхаясь, проговорила Стефани. – Может, нам…

– Что?

– Ты сам знаешь.

Он поцеловал ее в лоб.

– У нас нет времени. Тут в любую минуту могут появиться посторонние. Уже почти весна, а гонки на лодках начнутся через несколько недель. Народ все чаще приходит сюда тренироваться.

– Я быстро. – Стефани обвила руками его шею.

– Поверь, мне хочется этого больше, чем тебе.

Ее дыхание коснулось чувствительной кожи его шеи. Мягкая грудь под полотенцем прижалась к обнаженному торсу Хэтерфилда.

– Тогда позволь мне поласкать тебя.

Он закрыл глаза. Его губы скользнули по шелковистым волосам Стефани.

– У нас нет времени, дорогая.

– Этой ночью мы занимались самыми откровенными вещами. Ты трогал меня везде, целовал, видел все самые интимные местечки. Я тоже хочу узнать тебя, исследовать каждый дюйм твоего тела.

Колени у Хэтерфилда подогнулись. Чтобы не упасть, он крепко обнял Стефани, вдыхая чистый, свежий аромат ее тела. Его орудие было твердым, как камень, и горячим, как угли в камине.

– Хэтерфилд, пожалуйста. Я хочу ласкать тебя.

Он решительно отпрянул от нее и сказал:

– Давай найдем твою одежду.

…Ему удалось привезти ее на Кэдоган-сквер и водворить в комнате на третьем этаже до того, как туда пришла служанка разжечь огонь.

– Как я буду сидеть рядом с тобой за завтраком и притворяться, что ничего не было? – спросила Стефани.

Хэтерфилд вынул чистые сорочку и воротничок из комода и расстегнул ей пиджак.

– Не волнуйся. Сегодня меня за завтраком не будет.

Он снял с нее старую помятую сорочку. Стефани достала из ящика длинную льняную полосу и стала утягивать ею грудь.

– Почему? – спросила она.

Хэтерфилд надел ей через голову сорочку и принялся заправлять подол в брюки.

– Мне нужно много кого навестить этим утром.

– Это кого же? И, кстати, я могу сама одеться.

– Но мне это так приятно! – Он отвел ее руки и приладил воротничок, потом развернул Стефани перед зеркалом и протянул под ним галстук. – Этим утром я сначала поеду к герцогу Эшленду, потом к другому герцогу – Олимпии. А затем мне придется стиснуть зубы и пойти на встречу с моим проклятым отцом, герцогом Сотемом.

– Зачем тебе столько встреч? – Стефани наблюдала в зеркале, как его пальцы ловко завязывают галстук. Ее сердце вдруг ускорило ритм.

– Мне нужно повидаться с отцом, чтобы обсудить одну проблему насчет моего проекта в Хэммерсмите. Что касается двух остальных встреч, то я решил как можно скорее выследить и поймать ту группу анархистов, которые пытались убить тебя прошлой ночью.

Она резко повернулась к нему и воскликнула:

– Нет, не надо! Это очень опасно, и это не твоя борьба.

– Если не моя, то чья же?

– Моего дяди и мисс Динглби.

– Прости, но у них было полно времени, чтобы разрешить проблему. Однако из этого ничего не вышло. Я хочу, чтобы этих людей поймали немедленно и поместили туда, где они уже не смогут причинить тебе вреда. Желательно, чтобы это место находилось в шести футах под землей.

– Но они не причинят мне вреда. Во всяком случае, пока я буду скрываться.

Хэтерфилд развернул ее к зеркалу и обнял за талию. Оттуда на них пристально смотрели мужчина и женщина, немного растрепанные, в белых рубашках. Мускулистые руки Хэтерфилда резко выделялись на фоне темной жилетки Стефани.

– Ты не можешь скрываться вечно.

– Знаю, – тихо ответила она.

– Особенно если наша безумная ночь принесет определенные плоды.

Ее глаза в зеркале округлились и потрясенно глянули на него.

– Разве ты не думала об этом? – ласково спросил Хэтерфилд.

– Конечно, думала, – прошептала Стефани. – Но о таких вещах вслух не говорят.

Он посмотрел на часы. Стрелки показывали без пяти минут семь. Хэтерфилд поцеловал ее в макушку и направился к окну.

– Мне нужно идти, а тебя ждет внизу завтрак, не говоря уж о деле в суде. Сегодня ведь последнее заседание по нему, да? Я приказал своему слуге следить за тобой. Так что не пугайся, если за экипажем сэра Джона будет ехать двуколка. Он опытный человек, и ты будешь в надежных руках. Я вернусь в девять и отвезу тебя на бал. И, ради бога, не забывай говорить как можно более низким голосом.

– На чем же ты сейчас поедешь в город?

Хэтерфилд сел на подоконник и, повернувшись к ней, ответил с озорной улыбкой:

– Ну, конечно, на метро! И, Стефани, моя дорогая…

– Что?

– Не забудь наклеить усы.

С этими словами он исчез в проеме окна.

Глава 21

Его светлость герцог Эшленд рассматривал лежавшие перед ним письма. Его глаз смотрел на них очень критически.

Да, именно «глаз», потому что он у него был один. Второй герцог потерял в горах Афганистана больше десяти лет назад, и пустую глазницу закрывала повязка из черной кожи, придавая его лицу – очень красивому в юности – пиратский вид.

Оставшийся голубой глаз был весьма подвижным и явно замечал все вокруг. Герцог поднял голову и сказал:

– Почерк чем-то напоминает старинную готическую вязь немецкого языка. Тебе не кажется?

– Именно так я и подумал. Вам он знаком?

– Нет. – Герцог опять опустил взгляд на письма и разложил их ровнее на столе. Он сделал это левой рукой, потому что правую, как и глаз, его светлость потерял в боях.

– Я не эксперт по террористическим организациям. Но у меня есть кое-какие подозрения.

– Насчет кого?

– Насчет одного человека, который следит за домом на Парк-лейн. Это Ханс, старый камердинер принца. Эмили уверена в его преданности – впрочем, как и Динглби, – но я уже во всем сомневаюсь.

– Тогда я займусь им.

Эшленд постучал пальцами по краю стола. Они си-дели в кабинете его дома на Итон-сквер, в котором семья поселилась совсем недавно. Эшленды вообще не любили город, и в полупустой комнате не ощущалось уюта давно обжитого места. Хэтерфилд сидел на скрипучем деревянном кресле, которое выглядело так, словно его специально для гостя только что спустили с чердака. Стол Эшленда меж тем блестел новизной только что купленной вещи. Сам хозяин восседал на обитом кожей стуле, который подошел бы большинству людей, но для этого великана высотой в шесть с половиной футов был низок.

– Времени на расследование нет, – наконец произнес он. Редкий в этот февральский день луч света коснулся его серебристых, коротко стриженных волос, отчего те ярко засияли. – Сегодня вечером бал, посвященный нашей помолвке. Ожидаются принц и принцесса Уэльские, и вообще людей будет много, и роскоши – тоже. Понятно, что для террористов это очень соблазнительная возможность, и мы надеемся поймать их прямо на месте преступления, чтобы раз и навсегда покончить со всей шайкой.

Хэтерфилд тяжело перевел дух и повернулся к окну. Там был сад, и работники готовили клумбы для новых посадок. Весна приближалась.

– Я подозревал что-то в этом духе. Но ваш план слишком рискованный.

– Я просто очень хочу, чтобы их скорее поймали.

Он повернулся к Эшленду и спросил:

– Чем я могу помочь?

Герцог пристально глянул на него одним голубым глазом и сказал:

– Не отходите от принцессы ни на шаг сегодня вечером. Что бы ни случилось, не выпускайте ее из виду. Я понимаю, многие считают ее чересчур пылкой и нетерпе-ливой…

– И я согласен с этим мнением.

– Смотрите, чтобы ей ни в коем случае не пришла в голову мысль появиться на Парк-лейн. Займите ее – любым делом, которое покажется вам эффективным для достижения этой цели. – Герцог слегка выделил голосом слова «займите ее».

Хэтерфилд кашлянул и сказал:

– Мои родители не получили приглашения на ваш бал и устроили сегодня свой собственный.

– Тогда отвезите ее туда и развлекайте весь вечер.

– Именно так я и поступлю. А пока…

– Если бы нам была нужна ваша помощь, я первым попросил бы ее. Сейчас слишком поздно встраивать вас в наш план.

– Но вдруг что-то пойдет не так?

– Тогда мы позовем вас. Я слышал, что вы отличный боец, так что будьте начеку. – Эшленд встал и протянул руку.

Хэтерфилд пожал ее, а потом проговорил:

– Мы будем на Белгрейв-сквер, в доме герцога Сотема. Но вы уверены?

– Да.

– Черт побери, я не могу сидеть и ждать…

– Конечно, нет. Вижу, вы готовы идти на врагов с голыми руками. И я понимаю вас. Но ваше задание – охранять Стефани. Мое – не спускать глаз с Эмили, и да поможет Господь нам обоим!

– А что насчет третьей сестры?

– Тут Олимпия молчит.

Хэтерфилд, вздохнув, сказал:

– Иногда я не знаю, стоит ли проклинать его или, наоборот, благословлять.

Эшленд вдруг засмеялся – громко, звучно, всей своей широкой грудью.

– И то, и другое, мой друг. Причем одновременно.

Вердикт был – невиновен.

Стефани взяла предложенный сэром Джоном бокал мадеры; откуда он у него взялся, ей было неизвестно. Они сидели вместе с бывшим обвиняемым, а теперь свободным человеком в небольшой комнате у входа в Олд-Бейли. Сэр Джон протянул бокал и мистеру Норткоту, и тот широко заулыбался.

– Невиновен, – повторил сэр Джон и добавил: – Я вас поздравляю.

– Так и должно было случиться, – ответил Норткот. Он на мгновение перестал улыбаться, чтобы от души хлебнуть из бокала. – Это большое облегчение. Только я не знаю, чем мне теперь заниматься. После всего, что случилось, профессия мусорщика мне уже не очень подходит.

– Любая честная работа делает человека уважаемым членом общества. – Сэр Джон допил свое вино и начал собирать бумаги. – А теперь прошу меня извинить, но мне надо переговорить с судьей насчет некоторых формальностей вашего освобождения. Мистер Томас, подождите меня тут с мистером Норткотом.

– Хорошо. – Стефани поставила бокал и глянула на своего подопечного, который смаковал мадеру.

Он никогда ей не нравился. Дело было, конечно, не в низком происхождении Норткота. Во время своих безумных вылазок в Германии она встречалась с людьми из самых разных слоев общества и знала, что все они слеплены из одного теста. Ей просто не нравилось то, как он себя вел. На процессе, когда ему казалось, что на него никто не смотрит, он начинал противно ухмыляться. И сейчас Норткот не поблагодарил ни ее, ни сэра Джона за помощь в его деле, хотя мадеру выпил с радостью.

Покончив с этой порцией, Норткот подошел к столу и взял бутылку, чтобы вновь наполнить бокал.

– Хорошая штука, да?

– Это точно. – Стефани сделала небольшой глоток.

– Ну, я собой доволен как никогда. – Норткот повернулся и облокотился о стол. На нем был коричневый костюм, дешевый, но опрятный, и начищенные ботинки. Он откинул со лба прядь сальных волос и продолжил: – Видели его лицо, когда зачитывали вердикт? Я смотрел прямо на него.

– Чье лицо?

– Хаммонда, конечно. – Так звали обманутого мужа. – Он стал черным, как смерть. Думаю, ей от него хорошо достанется, когда они вернутся домой.

– Надеюсь, что нет. Это дело и так уже принесло немало горя всем, кто оказался в нем замешан.

Норткот вскинул вверх голову и сказал:

– Да-да, это точно. Помню, как она вела себя, когда я первый раз утром залез к ней. Рыдала так, что мертвый бы очнулся.

Стефани чуть не подскочила в кресле.

– Что это значит?

– Она только через месяц перестала брыкаться и начала более-менее спокойно раздвигать ноги. – Норткот покачал головой. – А потом, когда она стояла на суде в прошлую неделю и заламывала руки, я испугался, что мне пришел конец. Но мы-то тоже не лыком шиты и в итоге переманили судью на свою сторону.

У Стефани потемнело в глазах.

«Кто поверит моему слову против ее? Кто поверит, что я не захотел эту женщину?»

– Меня разбирает смех, – продолжал меж тем Норткот, – стоит мне вспомнить ее лицо, когда судья сказал, что я невиновен. Она ведь знала, во что вляпалась, это…

Но мужчина не успел закончить. Стефани подошла к нему, схватила бутылку с мадерой и вылила остатки Норткоту на сальную голову.

– Вы мерзавец, – заявила она и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Находиться рядом с ним у нее не было никаких сил.

Спустя какое-то время Стефани сидела в карете вместе с сэром Джоном и молчала. Ее начальник разбирался в бумагах, а она смотрела в окно на промозглый городской пейзаж и корила себя за то, что не посвятила этому делу бо́льшего внимания. Да, она была постоянно занята – с документами, с изучением новой профессии и, конечно, с Хэтерфилдом. Но если бы ей разрешили самой поговорить с этим мерзавцем Норткотом!

Через несколько часов она начнет собираться на рос-кошный бал, куда пойдет под руку с самым прекрасным мужчиной Лондона. В этот момент неподалеку ее сестра будет праздновать помолвку с английским герцогом. Если все пройдет удачно, то опасность, которая угрожает им обе-им, навсегда исчезнет. Ей больше не надо будет скрываться, и она сможет начать новую жизнь вместе с Хэтерфилдом. Она поможет ему залечить раны и стать счастливым.

Они двое, радостные, влюбленные, имеющие все на свете, будут веселиться сегодня, а миссис Хаммонд – мучиться от позора и, возможно даже, от побоев мужа. И все это из-за одного слова судьи – «невиновен».

– Вы знаете, что он лгал нам?

Сэр Джон посмотрел на нее. Его очки сидели на самом кончике носа.

– Прошу прощения? – переспросил он.

– Вы знали, что Норткот виновен?

Сэр Джон вздохнул и снял очки.

– Понятно. – Стефани отвернулась.

– Мой дорогой Томас, наш долг – обеспечить обвиняемому самую лучшую защиту.

– А как насчет справедливости?

– Судебная система в Британии зиждется на идее, что идеального правосудия не бывает. И что лучше отпустить преступника, чем наказать невиновного.

– Боюсь, миссис Хаммонд ваши рассуждения не помогут. – Стефани почувствовала, что ей становится все жарче, несмотря на холодную погоду. Она мысленно приказала себе успокоиться.

– Вина мистера Норткота – это не наше дело, Томас. Сейчас любой человек – не только богатый и знатный, но и бедняк самого низкого происхождения – может получить легальную, непредвзятую и доступную всем защиту на суде. Не будь этого, воцарилась бы тирания. Неужели вы хотите, чтобы невиновного человека повесили только потому, что у него не хватило денег или силы противостоять влиятельным обвинителям?

– Не знаю, как вы можете жить с этим, – сказала Стефани. – Как вы можете спокойно смотреть в лицо миссис Хаммонд?

Экипаж, отчаянно стуча колесами по мостовой, помчался мимо фургона доставки и завернул к Гайд-парку. Сэр Джон Уортингтон надел очки и вернулся к бумагам.

– Я начинаю думать, что, пожалуй, вам стоит поразмыслить о смене профессии, – сказал он.

Появление Натаниеля Райта в библиотеке спортивного клуба, расположенной в элитном районе Сент-Джеймс, немало шокировало всех, кто в это послеполуденное время сидел в пахнущем дорогой кожей помещении.

«Ничего себе», – презрительно изрек кто-то.

Хэтерфилд, встав с кресла, протянул ему руку.

– Здравствуйте. Очень рад, что вы согласились встретиться со мной. Я уверен, что вас ждет множество других важных дел. Надеюсь, на бирже не разразится паника из-за вашего отсутствия. – С этими словами он указал на кресло рядом с собой.

Мистер Райт коротко пожал ему руку и сел.

– Сегодня она уже закрылась, лорд Хэтерфилд, так что не волнуйтесь. – Его взгляд упал на жилетку маркиза.

– Вам нравится? – Хэтерфилд развел в стороны лацканы пиджака. – Фиолетовый – очень веселый цвет, не так ли?

– Точно. И этот цветочный мотив такой пасторальный!.. Но давайте перейдем к делу. Насколько мне известно, вам ведь нужно готовиться к балу.

– Удивительно! Откуда вы знаете?

– Просто я тоже на него приглашен.

– На бал к герцогине Сотем? Какое счастливое совпадение. – Хэтерфилд увидел официанта и махнул ему рукой. – В какой маске вы будете?

– Я должен быть в маске?

– Да. Ведь герцогиня затеяла маскарад. – Последнее слово Хэтерфилд произнес по слогам. – Такое бессмысленное развлечение, обычное в нашей аристократической среде. Может ненадолго разогнать привычную скуку. Я думаю прийти в золотой маске. Мне нравится порой блеснуть.

– Понятно. Это обязательно?

– Иногда маски очень помогают. – И Хэтерфилд подмигнул.

– Что ж, постараюсь найти себе какую-нибудь.

Пришел официант и поставил перед ними два неприлично больших бокала с шерри. Райт взял один из них и чуть пригубил напиток.

– Итак, сэр? Должен признаться, я сгораю от любопытства. Зачем вы пригласили меня в клуб?

– О да. Я чуть не забыл о деле. Видите ли, мистер Райт, со мной приключилась странная вещь вчера – боже правый, неужели это было только вчера? – когда я поехал в Хэммерсмит посмотреть, как движется строительство.

– Вы говорите о ваших доходных домах?

– Да, именно о них. С ними оказалось все в порядке, их уже много, они прекрасно выглядят и расположены очень удобно. Но вообразите мое удивление – скорее ужас, – когда мой управляющий заявил, что до него дошла информация о моем скором банкротстве.

– Это очень неприятно.

– Да. Финансовая репутация – это такая же важная и деликатная вещь, как репутация дамы. Достаточно легкого намека, что с ней не все в порядке, и проблем не миновать.

– Точно, не миновать. – Последнее слово Райт произнес с ударением.

Хэтерфилд откинулся на спинку кресла и покрутил бокал в пальцах. Устремил взгляд на знаменитую резьбу по мрамору, украшающую стены спортивного клуба.

– Когда появляются такие ложные слухи, начинаешь чувствовать себя обманутым. И испытываешь злобу. Такую сильную, что готов пустить в ход кулаки.

– Я хотел бы заметить: всем известно, что сундуки у Сотема опустели.

– Но его сундуки не имеют никакого отношения к моему проекту.

Райт пожал плечами и сказал:

– Вы сами заявили, что репутация – хрупкая вещь. А слухи ходят очень упорные. Может быть, ваших кредиторов успокоит новость о вливании в проект существенных сумм.

– Мой дорогой мистер Райт, у меня нет кредиторов. Всем поставщикам заплачено полностью.

– А банк, который держит заем? Вы уверены, что владельцев не уговорят потребовать долг назад? – Райт сидел абсолютно неподвижно, сложив перед собой полные руки. Его бокал стоял нетронутым на столе. Темные глаза казались сделанными из гранита.

Хэтерфилд одним глотком осушил шерри. Он поставил пустой бокал рядом с полным бокалом Райта и встал. Когда маркиз заговорил, то его голос звучал низко, без обычных для него небрежных ноток.

– Для человека, который зарабатывает тем, что распознает характеры других людей, вы непростительно ошиблись на мой счет. Не стоит меня недооценивать. До вечера, мистер Райт.

Хэтерфилд повернулся и вышел из клуба. Теперь Натаниелю Райту предстояло в одиночестве противостоять враждебным и любопытным взглядам членов аристократической библиотеки спортивного клуба.

Стефани стояла у пианино в музыкальной зале Кэдоган-сквер, одетая в парадный накрахмаленный наряд черно-белых цветов. Она перебирала пальцами клавиши, как вдруг в комнату вбежала леди Шарлотта.

– Вот вы где! О, мистер Томас! Ужасные новости! – Ее глаза были красными, взгляд – безумным. В кулаке она сжимала смятый листок бумаги.

Стефани выпрямилась и спросила:

– Неужели отменили бал?

– Хватит шутить! Все ужасно! – На лице леди Шарлотты застыло страдание. Она закатила глаза к потолку и прошептала: – Хэтерфилд… Он погиб.

– Что? – Чтобы не упасть, Стефани схватилась за край пианино. Тошнотворно-сладкий аромат оранжерейных цветов, которые стояли в вазе на блестящей черной крышке пианино, вдруг стал особенно приторным. – Нет, это неправда. Такого не может быть.

По бледным щекам леди Шарлотты закапали слезы. Она подняла руку, в которой держала бумагу.

– Правда! Фургон на Пиккадилли. Он вышел прямо перед ним. О боже!

Комната закачалась. Перед глазами у Стефани запрыгали маленькие черные точки. Это невозможно. Она только что видела его. Она проснулась в его объятиях этим утром, руки Хэтерфилда мыли ее обнаженное тело. Любимый сам завязал ей галстук, потом поцеловал на прощание и вылез из ее окна.

– Его задавили… Насмерть, – стонала леди Шарлотта. Она упала на колени и спрятала лицо в ладонях.

У Стефани подогнулись ноги. Она еще крепче схватилась за инструмент.

– Это неправда, – снова сорвалось с ее губ. Стефани закрыла глаза.

– Вы будете горевать? – прошептала леди Шарлотта.

Хэтерфилд погиб. Нет, такого не может быть.

– Я буду горевать вечно, – с трудом произнесла Стефани.

Она опустилась на стул для пианино. Сердце бешено колотилось в груди, глаза застилала пелена. Стефани не могла думать, не могла видеть и слышать. В памяти вдруг всплыли наставления мисс Динглби. Гувернантка говорила, что в минуты потрясения надо сосредоточиться на дыхании, и Стефани принялась медленно вдыхать и выдыхать: вдох, выдох.

Вдох, выдох.

Нет, Хэтерфилд не мог погибнуть. Если бы это произошло, ее сердце в ту же минуту разорвалось бы.

До нее донесся голос леди Шарлотты:

– Значит, это правда. Вы любите его.

Стефани открыла глаза. Девушка смотрела на нее со странным хищническим выражением. Ее глаза стали такими большими, что белки окружили фарфорово-синюю радужку со всех сторон. На ней было прекрасное бальное платье такого светло-розового цвета, что оно казалось почти белым. Жемчужное ожерелье сверкало на обнаженной коже ее груди.

– Я? Нет, что вы…

Леди Шарлотта встала с колен и спросила:

– А если я скажу, что это неправда? Что я все выду-мала?

– Что именно?

– На самом деле Хэтерфилд жив.

– Он жив? О боже!

Леди Шарлотта помахала бумагой.

– Наш дорогой маркиз задерживается и предлагает встретиться уже на балу. Никакого несчастного случая не было.

На одно мгновение эти слова повисли у них над головами.

Несчастного случая не было.

Хэтерфилд жив.

– О, слава богу! – Слезы сами брызнули у Стефани из глаз. Она со злостью вытерла их дрожащими руками, пытаясь сдержать прилив истерического облегчения. – Слава богу!

– Значит, вы правда любите его.

Стефани вскочила на ноги и воскликнула:

– Как вы посмели? Так это была уловка, самая низкая и бессовестная!

– Как я посмела? – Леди Шарлотта с достоинством выпрямилась. – Это вы посмели совратить его чистое сердце своей отвратительной похотью! И это после всего, что мы для вас сделали! Вы злобный, бесчестный человек!

– Дайте мне письмо.

Леди Шарлотта спрятала руку за спину.

– Нет!

– Отдайте письмо! – Стефани метнулась к сопернице и вырвала письмо из ее рук.

– Негодяй! Вы не знаете, с кем решили соперничать! Вам меня не победить, ведь то, что вы предлагаете, – это грех!

Стефани повернулась к ней спиной и разгладила листок. На нем твердым почерком Хэтерфилда было написано: «Сэру Стефану Томасу». Восковую печать письма кто-то сломал.

– Это предназначалось мне, – сказала Стефани. – Вы открыли мое письмо!

– Мерзавец, – услышала она в ответ.

На листке было написано:

«Мой ангел! Мне нужно закончить пару неотложных дел. Потому я прошу – поезжай на Белгрейв-сквер с сэром Джоном и леди Шарлоттой. Я найду тебя там и уж больше не отойду ни на шаг. Эта ночь была чудом.

Твой Хэтерфилд».

– Да, это правда, – прошептала Стефани. – Я люб-лю его.

– Вы посмели признаться в этом.

Стефани повернулась и сказала:

– Да. Я люблю его. Очень сильно.

– Ах ты, порочный дьявол, – с ненавистью проговорила леди Шарлотта. – Но я уничтожу тебя, ясно? Ты не отнимешь его у меня.

Стефани спокойно встретила ее пылающий взгляд.

– Не понимаю, зачем вам это? Вы счастливы, вы богаты, с положением в обществе. У вас есть все в этой жизни.

Сквозь открытую дверь до них донесся голос сэра Джона:

– Шарлотта, дорогая! Мистер Томас! Карета ждет. Мы опаздываем.

Но леди Шарлотта продолжала пристально смотреть в глаза Стефани.

– Ты слышал это? Мы едем в дом к герцогу и герцогине Сотем. К родителям Хэтерфилда, которые очень хотят, чтобы мы поженились.

– Хэтерфилд сам себе хозяин.

– Там будут музыка и танцы. Я буду танцевать с ним, а ты – смотреть на нас и думать, какая же мы красивая пара. Все вокруг тоже будут смотреть на меня, Томас. На меня, потому что я – дочь графа, а ты – никто. Ты пыль под моими ногами.

Стефани шагнула к ней. Ее носа коснулся едва уловимый аромат розовой воды, который источала безупречная кожа леди Шарлотты.

– Неужели? Вы в этом уверены?

– Меня будут поздравлять, а тебя – нет. Через месяц я стану женой Хэтерфилда, а ты ничего не получишь. Слышишь? Ничего!

– Шарлотта! Мистер Томас! – В дверях появился сэр Джон. – Что, черт… Что тут происходит?

Шарлотта повернулась и сказала:

– Ничего особенного, сэр Джон. Мистер Томас, вы готовы?

Стефани вернулась к пианино. Здесь, рядом с окном, воздух был прохладнее, и он немного охладил ее пылающие щеки.

– Нет, поезжайте вдвоем, без меня. Мне нужно закончить одно дело. Я потом к вам присоединюсь.

– Какое дело?

Стефани села на стул для пианино и положила пальцы на клавиатуру. Когда она в последний раз играла? Три месяца назад, четыре? Принцесса взяла первые аккорды «Аппассионаты».

Леди Шарлотта рассмеялась и промолвила:

– Думаю, мистер Томас просто немного нервничает из-за бала. Я права?

Сэр Джон раздраженно фыркнул.

– Что бы там ни было, но нам надо ехать немедленно. Значит, мистер Томас, вы появитесь там, только позже?

– Безусловно, сэр Джон, – продолжая играть, ответила Стефани.

Когда за ними громко захлопнулась парадная дверь, она встала из-за пианино и закрыла его. Потом взяла лампу и, перескакивая через ступени, побежала к себе в комнату на третий этаж.

На кровати, застеленной шерстяным одеялом, лежала посылка, обернутая в коричневую бумагу, из-под которой виднелось ее нежно-серебристое содержимое. Стефани обнаружила ее там, когда вернулась домой. Она была перевязана тесьмой, под ней пряталась карточка.

Стефани потрогала сложенные вещи – сорочку, корсет, нижние юбки, чулки, платье из какой-то серебристой легкой ткани, которая переливалась в лучах лампы. Еще пара маленьких серебристых туфелек. Заколка с россыпью бриллиантовой крошки.

А сверху – сияющая серебром маска.

Стефани взяла записку и перечитала ее:

«Принцесса всегда должна появляться на балу как первая красавица, даже если она скрывается под маской. Желаю приятного вечера. Д.»

Конечно, это была мисс Динглби. Благослови Бог эту добрую женщину!

Глава 22

Центральный уголовный суд Олд-Бейли

Август 1890 года

Камера, в которой сидел маркиз Хэтерфилд, находилась в самых глубинах старинного здания тюрьмы Олд-Бейли и, учитывая все обстоятельства, выглядела вполне прилично. Ему были дозволены некоторые удобства, к которым он привык дома, – письменный стол, книги и даже тренажер для занятия греблей. Хэтерфилд быстро по-дружился с охранниками, и они стали закрывать глаза на кое-какие вольности арестанта. Когда к нему приходила Стефани, скромно одетая как клерк мистера Бенедикта Ферчеча, они разрешали им двоим общаться сколько душа пожелает и особо не докучали.

Общались они в основном на сугубо деловые темы: о процессе Хэтерфилда в суде и о его проекте в Хэм-мерсмите.

В такие минуты он особенно остро ощущал близость Стефани, буквально упивался ей. Хэтерфилд дорожил каждым моментом, когда их взгляды встречались. Иногда ему ненадолго удавалось удержать ее руку в своей под столом, за которым они работали. Их пальцы так крепко переплетались, что Хэтерфилд чувствовал под кожей ладони слабое биение ее сердца. Эти минуты совершенной близости отчасти искупали боль разлуки, когда она почти силой вырывала ладонь из его руки и вставала из-за стола, а потом с мокрыми глазами принималась собирать бумаги и книги.

«Не мучай себя так, – порой шептал он ей. – Лучше возвращайся домой». А Стефани всегда отвечала ему, что у нее нет дома и ей нужен только он.

Оставшись один, Хэтерфилд принимался мерить шагами камеру, от одной стены до другой, и задавать себе одни и те же вопросы. Где же Олимпия? Где эта их Динглби? Он написал кучу писем, сделал все возможное, чтобы найти их. Даже его приятель, лорд Роланд Пенхоллоу, куда-то провалился. Эшленд и Эмили были сейчас на другом конце света и пребывали в счастливом неведении, наслаждаясь своим медовым месяцем.

Казалось, будто от них отвернулась вся вселенная.

Однажды Хэтерфилд начал даже бессильно бить кулаком по стенам. Боль от ушиба ничуть не смягчала его отчаяние, но он хотя бы что-то делал, а не лежал на кровати и не смотрел в потолок, прокручивая одни и те же образы в голове. Его снедала тревога за Стефани, хотя она по-прежнему притворялась мужчиной. Его убивала мысль, что в любой момент какой-нибудь революционер из «Свободной крови» мог выследить ее и причинить ей вред, а у него не было никакой возможности помешать этому.

Сегодняшняя встреча была ужасной. Он чуть не потерял терпение, пытаясь переубедить Стефани, но у него ничего не вышло.

– Неужели тебе не понятно? – спрашивала его Стефани. – Если ты не расскажешь всю правду, тебя признают виновным.

– Но тогда тебе будет грозить опасность! Ты рискуешь своей жизнью!

– А ты – своей. – Стефани старалась говорить тихо, не забывая об охранниках. Но ее голос звенел от чувств.

– Я не хочу получить свободу за твой счет. Я дал слово твоему дяде…

– Олимпия исчез. Все исчезли, разве ты забыл? – Ее руки лежали на столе, и Хэтерфилд видел, что они дрожат. – Я не могу потерять тебя. Если ты продолжишь молчать, то я сама пойду и дам показания.

Он на мгновение накрыл ее ладонь своей.

– Нет, не пойдешь. Пожалуйста, поверь, я могу сам защитить себя. Я дам суду то, что нужно, но в то же время не раскрою твоей тайны. У меня это получится. Мы победим.

Она вырвала руку и встала.

– Проклятие, к чему это нелепое, ненужное благородство? Ты осознаешь, что со мной станет, если тебя повесят?

– Меня не повесят.

Тогда она собрала свои вещи и, не говоря ни слова, ушла. Стефани исчезла за дверью, унося с собой аромат своей кожи и волос. А Хэтерфилд, изо всей силы стукнув три раза по серой каменной стене, оперся о нее и, опустив голову, тяжело дыша, начал молиться.

Он просил высшие силы, чтобы его завтрашнее выступление в суде переломило ход дела. Чтобы ему удалось спасти себя, не раскрывая при этом секретов Стефани.

Он пустит в ход все свое обаяние, всю свою способность убеждать. И в совершенстве сыграет роль беззаботного аристократа, добродушного парня, у которого в душе только солнечный свет и ничего более.

Вдруг в дверь его темницы настойчиво постучали, а потом раздался звон ключей.

– К вам посетитель, – весело объявил охранник.

Хэтерфилд поднял голову. Его сердце затопило сладкое чувство облегчения. Слава богу, Стефани вернулась. Сейчас он увидит ее, может, даже коснется руки любимой женщины. Были моменты, когда он держал все тело Стефани в своих объятиях, когда занимался с ней любовью, а потом засыпал под ритм ее дыхания. Но сейчас ему было достаточно одной ладони Стефани.

– Я готов его принять.

– Это не мужчина, а женщина, – подмигнул охранник.

Через порог к нему шагнула хрупкая фигура, укутанная самой темной непроницаемой вуалью.

Хэтерфилд отшатнулся.

– Шарлотта! Что ты тут делаешь?

Дверь за ее спиной закрылась. Она подняла вуаль, и Хэтерфилд увидел чрезвычайно бледное, исхудалое лицо. Кожа на выпирающих скулах, казалось, просвечивала.

– Добрый вечер, Джеймс, – сказала посетительница.

– Тебе не следовало приходить сюда. – Он скрестил руки на груди. – Не понимаю, как ты смогла уговорить охранников пропустить тебя ко мне.

Шарлотта коротко, горько рассмеялась и заявила:

– Разве ты не знаешь, что на свете можно всего добиться с помощью денег, титула и красоты? А у меня есть и первое, и второе, и третье.

– Почти все, – уточнил он.

– Ты не хочешь сказать мне ничего доброго, Джеймс? Совсем ничего? Ведь я так страдаю.

Он с изумлением уставился на нее.

– Ты? Страдаешь? Моя дорогая Шарлотта, ведь это меня посадили в тюрьму и судят за убийство, которое я не совершал. Это меня разлучили с любимой женщиной…

– Не говори о ней!

– Я буду умирать с ее именем на губах.

– Так умри же скорей, – с яростью прошипела она. Ее вуаль на шляпке задрожала. Хэтерфилд посмотрел на ее бескровные губы, на острые скулы и тонкую шею. Черное дорогое платье свободно висело на похудевшем теле. Сейчас леди Шарлотта мало походила на ту фарфоровую куколку, какой была совсем недавно. Скорей она напоминала старое, потускневшее украшение.

– Зачем ты пришла? – холодно спросил Хэтерфилд.

– Я знаю, что ты невиновен, – сказала Шарлотта. – Знаю, что ты не убивал герцогиню. Мне известно, что случилось в ту ночь на балу. И у меня… у меня есть доказательство.

Доказательство. Это слово опасной, соблазнительной музыкой прозвучало в ушах Хэтерфилда. Он словно услышал песню сирены. Какое доказательство может у нее быть? И какую цену она назначит за него?

Стараясь говорить спокойно, Хэтерфилд заявил:

– Странно, что ты забыла упомянуть о нем и о своей вере в мою невиновность, когда выступала в суде. Вместо этого, насколько я помню, ты сделала все возможное, чтобы выставить меня преступником. Ты сказала, что видела меня наверху в пол-одиннадцатого. «Герцогиня пошла отдохнуть в будуар и попросила меня найти и привести к ней лорда Хэтерфилда», – вот что ты рассказала судье. Твои слова прозвучали очень убедительно. Завтра мне придется чертовски постараться, чтобы отвести от себя подозрения.

В уголках ее глаз блеснули слезы.

– Ты сделал мне очень больно. Я увидела тебя рядом с этой женщиной, вы обнимались… Да, признаюсь, что я потеряла голову от ревности. Но сейчас злость немного отступила. Я могу спасти тебя, могу искупить свою вину, если ты позволишь мне.

Она протянула к нему руки. Но Хэтерфилд отступил назад.

– Я совершенно не против того, чтобы ты попросила у судьи разрешения дать показания еще раз. У меня есть только одна просьба – не рассказывать правду о мистере Томасе. Его пол не имеет никакого отношения к делу.

– Я выступлю в суде. Сделаю это прямо завтра. Скажу им всю правду и спасу тебя. И в ответ попрошу лишь… – Ее полный надежды голос стих, жалобным эхом отразившись о каменные стены.

Этот момент настал. У Хэтерфилда похолодело в груди.

– Да, Шарлотта?

– Откажись от нее.

Он воззрился на девушку, не веря своим ушам. Отказаться от Стефани?

– Откажись от нее, и я спасу тебя. Ты будешь жить, станешь свободным.

– Никогда! – Это слово взорвалось в его горле.

– Не говори глупостей! – Она топнула ногой. – Хочешь умереть? Так и будет, тебя повесят! В любом случае ты больше ее не увидишь. Так почему бы не спасти себя? Ты ведь не сумасшедший. – Несмотря на летний месяц и черную плотную одежду, Шарлотта дрожала; слезы блестели у нее в глазах.

Но Хэтерфилд медленно покачал головой.

– Как ты не понимаешь! Она встала рядом со мной, она сражалась за меня изо всех сил и отдала мне все, что у нее было. Эта женщина полюбила меня, и теперь из-за этого ей грозит опасность. Отказаться от нее, чтобы спасти свою жизнь? Да я скорее перережу себе горло!

– Тогда умри! – Ее слова закружились в душном воздухе камеры, многократно отражаясь от стен.

– Как же сильно вы отличаетесь друг от друга, – мягко проговорил Хэтерфилд. – А ведь ты, наверное, не понимаешь, почему вдруг я полюбил Стефани.

Она поморщилась, как от удара.

– Неужели ты не видишь? – продолжал Хэтерфилд. – Я готов отдать за нее жизнь. Вот что такое настоящая любовь, Шарлотта. Вот что такое настоящая верность. Я ее слуга перед Богом.

– Я не прошу тебя жениться на мне, – прошептала она. – Только отказаться от нее. Просто скажи, что больше не увидишь эту женщину. Я хочу только этого.

– Но зачем ты отказываешь мне в счастье?

Она отвернулась и стала смотреть на грубые, серые с трещинами кирпичи, из которых были сложены стены его клетки. Ее ладони в тяжелых черных складках платья то сжимались в кулаки, то расслаблялись.

– Потому что я не вынесу, если ты достанешься ей, а не мне. Я так тебя люблю!

Последний луч надежды погас в сердце Хэтерфилда.

– Уходи, Шарлотта. Тебе нечего тут делать.

Она круто повернулась к нему и сказала:

– Тогда я всем расскажу, что твой юный клерк на самом деле женщина, маленькая шлюха, которая…

Одно мгновение – и она оказалась прижатой к стене. Схватив ее за подбородок одной рукой, Хэтерфилд тихо прорычал:

– Только попробуй, и ты не проживешь и одного дня. И одного часа.

Леди Шарлотта заморгала и уставилась на него широко раскрытыми голубыми глазами.

– Ты угрожаешь мне? Женщине?

– Если с ее головы упадет хоть один волос, то я не посмотрю на твой пол. И поступлю с тобой так, как того заслуживает любая мегера.

– Ты правда сошел с ума.

Хэтерфилд опустил руки и повторил:

– Уходи.

Она нетвердой походкой пошла к двери и постучала.

– Умри, если ты так этого хочешь. А ведь я могла бы спасти тебя. Могла бы любить всю жизнь.

– Поступай так, как тебе велит твоя совесть, Шарлотта. Я сделаю то же самое.

– Я тебя никогда не прощу.

Дверь открылась. Охранник встал на пороге, его взгляд забегал между ними.

– Мадам, вы идете? – спросил он.

Леди Шарлотта застыла у двери. Она пристально смотрела на маркиза, надменно подняв брови.

– Ну, Хэтерфилд?

– Леди идет, – ответил он за нее.

– Безумец. – Леди Шарлотта опустила вуаль. – И кто теперь спасет твое прекрасное лицо?

Дверь за ней закрылась. Хэтерфилд опустился на стул рядом с небольшим письменным столом.

Действительно, кто его спасет?

Глава 23

Белгрейв-сквер

Февраль 1890 года

В четверть десятого маркиз Хэтерфилд взбежал по ступенькам к парадному входу в городской дом его отца и отдал пальто и шляпу слуге.

– Сэр Джон Уортингтон уже приехал? – спросил он.

– Да, ваша светлость. Думаю, его можно найти в бальном зале.

Хэтерфилд пересек холл и направился в это огромное помещение, которое занимало добрую половину первого этажа. Французские окна зала выходили на сад, совсем еще голый в это время года. Сэра Джона он нашел без труда. В помещении пока собралось от силы тридцать человек, включая музыкантов. В центре несколько пар весело танцевали вальс.

Хэтерфилд пошел вперед, но ему на плечо легла рука.

– Добрый вечер, сын, – сказал его отец. – Вижу, ты все-таки приехал.

Хэтерфилд повернулся к нему и произнес:

– О, добрый вечер. Полный успех, не правда ли? К вам приехало так много народу, что я едва пробрался сквозь толпу.

– Не будь таким циничным. – Лицо герцога раскраснелось, как будто он уже выпил немало бокалов шерри.

– До меня дошли невероятные слухи, что сегодня тут будет сам мистер Натаниель Райт! Какое удивительное совпадение! Надеюсь, ты пригласил его не ради меня.

– Боюсь, нужда и не то заставит делать.

Хэтерфилд нахмурился и внимательно посмотрел на отца. Его голос звучал странно, в нем не было обычного самодовольства. Казалось, воинственного герцога Сотема наконец победили его враги, он сложил оружие и беспомощно, со страхом взирал на завершение битвы.

– Полагаю, ты уже видел тут мистера Томаса? – спросил Хэтерфилд.

– Кто такой мистер Томас?

– Мой друг.

– Ах да, теперь вспомнил. Нет, я его не видел.

– Он должен был приехать вместе с сэром Джоном и леди Шарлоттой.

Герцог нахмурился, пытаясь вспомнить, а потом от-ветил:

– Нет, с ними никого не было. Джеймс, я…

Но Хэтерфилд уже пошел прочь, снедаемый чувством тревоги. Сэр Джон стоял на другом конце зала, рядом с самой старшей из сестер Хэтерфилда, Элинор. Его обычно неподвижное, словно высеченное из куска гранита, лицо сейчас изменилось и сияло от удовольствия. Так преображаются лица у мужчин, когда они разговаривают с хорошенькими женщинами.

– Добрый вечер, сэр, – поздоровался с ним Хэтерфилд, – извините, что прерываю, но я хочу спросить – вы приехали сюда с мистером Томасом?

– Привет, Джеймс, – сказала ему Элинор, вздернув подбородок.

– Ох, извини, дорогая. – Он поцеловал сестру в щеку. – Я вижу, ты в добром здравии.

– Да, как и малютка Роуз, если тебе интересно. Мы не виделись сто лет.

На лице Хэтерфилда появилось выражение искреннего огорчения.

– Мне очень жаль. В последнее время на меня навалилось ужасно много дел. Так, сэр Джон, что насчет мистера Томаса? Он приехал с вами?

– Мой помощник? О нет. – Сэр Джон продолжал – улыбаться. – Он задержался дома. Сказал, что у него есть какое-то важное дело и потому он придет позже. Его еще нет?

– Пока не видел.

Важное дело. Что бы это могло быть? Пугающая мысль пришла ему в голову. Вдруг Стефани уехала на бал к сестре? Ах, эта непослушная, своенравная девица! Ему давно надо было понять, что ее и на несколько часов нельзя оставлять одну. Даже на одну чертову минуту! Надо было приказать Нельсону следить за ней весь день.

Хэтерфилд сжал ладонь в кулак.

– А он объяснил, что это за дело? – сухими от волнения губами проговорил Хэтерфилд.

– Нет. Я думаю, это касается сегодняшнего дела в суде или чего-то в этом роде. Они с Шарлоттой о чем-то спорили в музыкальной комнате и…

Шарлотта! Этого ему еще не хватало.

– Кто такой мистер Томас? – спросила Элинор. – Я его знаю?

Но Хэтерфилд опять пошел прочь, на этот раз чуть ли не бегом. Леди Шарлотта танцевала в светски вежливых объятиях высокого джентльмена. Хэтерфилд узнал в нем мужа Элинор и мельком заметил, что его дама выглядит весьма недовольной.

– Извините, но мне надо срочно поговорить с вашей партнершей по очень важному делу, – сказал он кавалеру.

Тот не стал возражать, и леди Шарлотта скоро оказалась в его руках. Ее лицо тут же вспыхнуло от радости.

– Хэтерфилд! Я знала, что увижу тебя тут. Ты выглядишь таким оживленным! Я…

– Где он, Шарлотта?

– Кто?

– Томас. Что ты ему наговорила? – Он сделал безу-пречный поворот.

С искусно разыгранным вниманием она оглядела почти пустой зал.

– Разве его тут нет?

– Ты прекрасно знаешь, что он не приехал. Сэр Джон сказал, что ты поссорилась с ним перед отъездом.

– Ну, с тех пор я его не видела. – Она встряхнула копной своих золотистых локонов.

– Что ты ему сказала?

– Ничего особенного. А вот он вел себя просто оскорбительно. Мелкий пакостник. Мне следовало…

– Значит, Томас остался дома, так? Он сказал, что будет делать? Куда поедет?

– Только что скоро прибудет сюда, на бал. Не понимаю, почему он тебя так волнует. Он совсем не умеет вести себя в обществе, а что касается его внешности, которую многие считают красивой, то я никогда не разделяла этого мнения.

Хэтерфилд еще раз закружил ее, да так удачно, что она оказалась рядом со своим предыдущим партнером по танцу.

– Я возвращаю вам даму, – сказал он.

– Хэтерфилд! – крикнула ему вслед Шарлотта. – Что ты задумал?

– Если кто-нибудь будет искать меня, скажи, что я на Парк-лейн.

Он зашагал по мраморному полу шириной чуть ли не с поле для крокета и очутился в галерее, украшенной колоннами, которая вела к холлу. Тут было прохладнее, чем в зале. Его сердце часто билось, но разум работал четко, продумывая, каким путем можно быстрее всего добраться до резиденции герцога Олимпии в десять вечера среды. Несомненно, ближние улицы рядом с домом, где проходит самый грандиозный бал сезона, будут запружены каретами. И, конечно, он думал, что станет делать, когда приедет туда. Можно попробовать пройти через парадный вход, а можно – завернуть за угол и, перемахнув через стену, миновать сад и вызвать Стефани туда, где их никто не увидит.

Слуга раскрыл перед ним дверь. Хэтерфилд чуть ли не бегом пересек холл, встретил на пути лакея с подносом шампанского и обогнул ужасного рыцаря в латах, которого по приказу Сотема принесли сюда из какой-то отдаленной кладовой. Его мозг был так занят, что он не сразу заметил пару маленьких серебристых туфелек вдалеке.

Хэтерфилд услышал, как сзади него кто-то охнул.

Он поднял взгляд, посмотрел вперед… и остановился как вкопанный.

Разумом он понимал, что этим чудом была Стефани. Над серебряной маской возвышался ее знакомый лоб, высокий и чистый; виднелся округлый подбородок и щеки, которые ему так нравилось целовать. Стройный стан, прядь рыжих волос, которая выбилась из-под серебристого капюшона, сияющего россыпью бриллиантов, – все это доказывало, что перед ним Стефани.

Но Хэтерфилд никак не мог поверить в это. Он смотрел на ее прекрасное платье, в котором словно заблудился лунный свет, на длинную накидку с полупрозрачным капюшоном, подчеркивающим красоту лица Стефани, на серебристую маску, украшенную тонкими белыми перьями. Она была похожа на королеву эльфов, на храбрую и добрую волшебницу. Нет, Стефани сама была волшебством, которое вошло в этот дом, чтобы заполнить светом каждый гнилой, холодный угол.

Включая и его сердце.

Стефани, как и он, остановилась. Его любимая женщина находилась от него в шести-семи футах, и ее улыбка походила на изогнутый розовый серп восходящей луны.

Хэтерфилд чувствовал, что за ним начала собираться толпа. Но ему было наплевать. Он улыбался все шире и шире, пока наконец не понял, что неприлично сияет, вопреки абсолютно всем правилам хорошего тона.

А Стефани просияла ему в ответ.

Хэтерфилд низко поклонился ей, выпрямился и сделал два шага вперед.

– Ваше высочество, – тихо проговорил он.

– Ваша светлость. – Голос Стефани дрожал от смеха.

– Полагаю, первый танец будет моим, – сказал он, протягивая руку.

В ответ Стефани подала ему свою руку в белой перчатке, и Хэтерфилд нежно пожал ее пальчики. Как он любил эту твердую ладонь и непоколебимый оптимизм ее хозяйки! Все становилось возможным, когда рука Стефани лежала в его руке.

– Я согласна, – ответила она.

Судя по приглушенным звукам из зала, оркестр как раз начал играть вальс. Мельком Хэтерфилд заметил, что прочие танцоры направились туда, продолжая оглядываться на них. Краем уха он слышал, как шептались остальные гости. Где-то вдалеке раздавался голос герцогини Сотем, которая визгливо вопрошала, что за незнакомка пожаловала к ней на маскарад.

Но все это происходило словно в другой вселенной, не в той, где они пребывали вдвоем со Стефани. Хэтерфилд повел ее обратно в зал, вышел в центр и, положив руку ей на талию, закружил свою любимую в вальсе. Ее накидка облаком взвилась вокруг них.

– Ты самая прекрасная женщина в мире, – сказал он через минуту-другую, когда к нему полностью вернулся дар речи.

– Видимо, только когда я в маске.

– Ты красива всегда, но особенно сейчас, в этом сказочном платье и в маске, через которую так весело блестят твои глаза.

– Тише, на нас все смотрят.

– Ну и пусть. – Хэтерфилд закружил ее сильней, опьяненный волшебной красотой Стефани, тем, как она легко следовала за его движениями, этим удивительным ощущением единства, которое возникает в танце с хорошим партнером. Он чуть приблизил ее к себе и сказал на ушко:

– Выходи за меня замуж. Прямо сейчас.

– Это невозможно, – со смехом ответила Стефани. – У нас нет лицензии.

– Я ее раздобуду, даже если мне придется вломиться в спальню к архиепископу Лондона. Не хочу ложиться спать, пока ты не станешь моей женой.

– И это меня называют нетерпеливой!

– Ты не сказала «нет», – заметил он, наслаждаясь ощущением ее талии под своей ладонью.

– Я также не сказала «да».

Вальс закончился, начался новый, и они продолжили танцевать. Хэтерфилд едва заметил, что к ним стали присоединяться другие пары, одна за другой. В какой-то момент он понял, что больше не может кружить свою принцессу, не ударяясь при этом локтями с мужем какой-либо из своих сестер. Тогда Хэтерфилд, вальсируя, повел Стефани к французским окнам, а потом вышел вместе с ней в сад.

– О нет. – Слова срывались с губ белыми облачками. – Здесь слишком холодно.

Он снял черный фрак и накинул ей на плечи.

– Доверься мне. Спускайся вниз, только осторожней – тут в центре одна ступенька неровная.

Свет из окон бального зала лежал на каменном полу террасы золотыми квадратами. Дальше шел темный сад и тени соседних домов, украшенные узором из светящихся окон. Хэтерфилд взял Стефани за руку и повел ее вдоль дома, пока не увидел узкую винтовую лестницу, которая вела вверх, на балкончик, примыкавший к библиотеке.

– Куда мы идем? – шепнула она.

– Туда, где можно побыть вдвоем.

Стефани первой пошла вверх по ступеням. Ее платье блестело в темноте и шуршало, касаясь резного металла. У Хэтерфилда сладко сжалось сердце. Он увидел кусочек нежной кожи шеи Стефани, сразу над лацканом его фрака, и кровь вскипела у него в жилах.

Эта женщина принадлежит ему. Неужели такое воз-можно?

Оказавшись на балконе, Хэтерфилд попробовал открыть дверь. Та не поддавалась.

– Может, у тебя есть ключ? – с надеждой в голосе спросила Стефани.

Он повернулся и протянул руку к ее капюшону. Пальцы вторглись внутрь, ласково скользя по шелковистым волосам.

– Ох, там же шпильки! – воскликнула Стефани. – Я потратила столько сил, когда сама прикалывала капюшон… ну что ты делаешь?

Хэтерфилд вытащил шпильку и поцеловал ее.

– Надеюсь, она вернется ко мне, – заявила Стефани.

Он вставил шпильку в замок, и через несколько секунд там что-то щелкнуло. Хэтерфилд открыл дверь и шагнул в сторону, пропуская Стефани вперед. Но она не пошла внутрь, а взяла его лицо в ладони и принялась целовать. Он споткнулся и непонятно как оказался в темной библиотеке, крепко обнимая Стефани, целуя ее и смеясь одно-временно.

Она на секунду оторвалась от его губ, чтобы сказать:

– Это прекрасно. – Еще один поцелуй. – Сделай это еще раз.

– Что, поцеловать тебя?

– Нет, взломать замок. Я всю свою жизнь мечтала на-учиться этому. Ты мне покажешь?

– На это нет времени. Сейчас я думаю, как открыть другой замок. Гораздо более сложный. Можно даже сказать – волшебный. Чертовски умный.

Стефани расстегнула его жилетку и провела ладонями по мускулистому торсу. Она посмотрела на него из-под густых ресниц и чуть ли не промурлыкала:

– Что, это так сложно? Так зачем утруждать себя?

– Потому что за ним скрываются сказочные богатства. – Хэтерфилд просунул руки под ее серебристый лиф и закрыл глаза, наслаждаясь полной округлостью ее груди, нежной твердостью сосков. – Мужчина готов пойти на все, чтобы забрать их себе.

– Например, отбить ночью атаку вооруженных революционеров?

– Точно.

– И даже вытащить из ледяной реки неуклюжего парня на рассвете?

– Без сомнения.

– А еще он может вымыть женщину теплой водой своими руками?

– Этим я готов заниматься каждое утро. Кроме, разу-меется, воскресенья, когда уважение к Господу требует приготовить настоящую ванну.

Стефани рассмеялась и обвила руками его шею.

– Я обожаю тебя. Как тебе это удается?

– Что именно?

– Быть таким полным жизни. Быть самим собой.

Он опять скользнул под капюшон Стефани и снял маску. Осторожно положив ее на столик рядом с лампой, Хэтерфилд опустил капюшон и освободил короткие рыжие волосы любимой. В слабом свете было видно, как они блестели и чуть вились вокруг ушей. Хэтерфилд взял одну прядь и пропустил ее между пальцев.

– Просто у меня нет другого выхода. Я живу дальше, несмотря ни на что.

Она повернула голову и поцеловала его ладонь. Неверный свет поймал блеск глаз Стефани.

– Да, – произнесла она.

– Что «да»? – не понял Хэтерфилд.

– Я выйду за тебя замуж. Когда ты хочешь и как хочешь. Мне все равно, главное – что я стану твоей женой.

– А как же подданные твоего княжества? Они не будут против?

Стефани ответила с улыбкой:

– Они полюбят тебя.

Хэтерфилд продолжал гладить ее шелковистые волосы, наслаждаясь лучезарной улыбкой любимой женщины. Казалось, сами небесные ангелы благословляли его в этот момент, даруя незаслуженное исцеление израненному сердцу.

– Моя жена. – Два коротких слова потрясли душу Хэтерфилда. Согрели его изнутри.

Стефани вдруг вздрогнула. Ее голубые глаза округлились.

– Ты чувствуешь это?

– Да.

– Словно… это только что случилось. Как будто ты связал нас навсегда, сказав эти слова вслух.

Хэтерфилд поцеловал прядь волос в своей ладони. А потом поцеловал Стефани.

– У некоторых народов этого достаточно, чтобы стать мужем и женой.

Его сердце билось сильно, уверенно. Он еще раз коснулся ее губ и пошел к двери библиотеки, которая была открыта. Хэтерфилд выглянул в пустой коридор. Снизу доносились приглушенные звуки музыки, смех и оживленные голоса. Он закрыл дверь и повернул замок.

Стефани стояла в центре комнаты. Она лучезарно улыбалась, ее волосы рыжим нимбом сияли от лампы, светившей сзади. Любимая протянула к нему руки, и каждая клеточка его тела вспыхнула от желания.

Три длинных шага – и Хэтерфилд встал перед ней. Он взял Стефани на руки и отнес ее на обитый синей тканью диван, который стоял в нише с окнами, выходившими в сад. Он осторожно положил Стефани на подушки, а сам устроился сверху.

– Это очень неприлично, – прошептала она.

– Отчаянный поступок.

– Опасный. Сюда может кто-нибудь войти.

Хэтерфилд начал покрывать поцелуями ее обнаженную шею и декольте.

– Ключи есть только у дворецкого и моего отца. И нас не видно со стороны входа.

Стефани вытянула шею, желая в этом удостовериться, и Хэтерфилд воспользовался моментом, чтобы поцеловать нежную ямку под ушком.

– Я хочу кое-что сделать с тобой, – тихо проговорил он.

Стефани лежала, повернув голову, подставив шею поцелуям. Она закрыла глаза, наслаждаясь его лас-ками.

– И что это?

– Я хочу попробовать тебя на вкус.

Хэтерфилд услышал низкий, хрипловатый смешок.

– Но ты уже меня пробуешь. Я вкусная?

Его ладони скользнули вниз и подняли платье Стефани, ее нижние юбки. Хэтерфилд забрался под панталоны и коснулся обнаженного бедра.

– Я хочу попробовать, какая ты на вкус там.

Она ничего не сказала, только охнула в ответ.

– Ты хочешь этого? – Его указательный палец ока-зался в ее узкой пещерке. Та сомкнулась вокруг него своими влажными, горячими стенками, и бедра Стефани беспокойно задвигались под ним. – Я могу поцеловать тебя там?

– Я не представляю, как это…

– Зато я представляю. И уже давно мечтаю о такой ласке. – Хэтерфилд поцеловал ее губы, потом подбородок, спустился по шее вниз, к шелковистому проходу между грудей. Он раздвинул ей ноги и поднял еще выше подол серебристого платья, кружевную пену нижних юбок и полупрозрачную нижнюю рубашку.

Когда прохладный воздух коснулся горячей кожи Стефани, она вздрогнула. Ее руки отыскали его ладони.

– Хэтерфилд, – прошептала она.

Тот положил пальцы на рыжие завитки волос, скрывающие ее тайное сокровище, деликатные лепестки которого сейчас краснели от возбуждения. Он почувствовал теплый, женственный аромат Стефани.

– Ты совершенна, – сказал Хэтерфилд и коснулся ее там губами.

Он никогда раньше не делал такого ни с одной женщиной. И потому точно не знал, с чего начать, как попробовать этот роскошный цветок. Стефани лежала тихо, ее пальцы зарылись ему в волосы, но Хэтерфилд чувствовал, как быстро она дышала. Свои ноги она неуверенно держала по обе стороны его плеч.

Хэтерфилд опять поцеловал ее там и провел языком по всему лону, от верха до низа.

Бедра Стефани подпрыгнули на мягком диване, пальцы вцепились в волосы.

– Хэтерфилд! – воскликнула его любимая.

Он обвел языком вокруг самого входа в ее пещерку и отважился проникнуть им внутрь – один раз и другой.

– Хэтерфилд. – На этот раз Стефани едва смогла вымолвить его имя.

Тогда он поднял ее ноги и положил к себе на плечи, приближая к своему рту лоно Стефани, держа ее так крепко, чтобы ей не удалось отпрянуть от него. Хэтерфилд не обращал внимания на то, что сам был возбужден, как никогда, и принялся терпеливо исследовать Стефани. Каждое движение языка, каждая ласка давали свой эффект, заставляли Стефани стонать по-другому, и он хотел узнать все оттенки ее страсти, понять, что именно ей нравится больше всего и как именно ему нужно это делать. Скоро в движениях появился ритм, и Стефани тоже стала поддерживать его. Ее тихие стоны усилились, стали похожи на рыдания, на невнятную мольбу, а язык Хэтерфилда продолжал кружить в самом чувствительном местечке лона Стефани, то медленно, то быстро, а она поднимала навстречу ему свои бедра. Скоро она достигнет пика – Хэтерфилд чувствовал это по тому, как ее плоть вибрировала под языком. Тогда он схватил одной рукой ее ногу, а палец второй погрузил во влажную пещерку, продолжая нежно дразнить языком бусину над входом.

– Хэтерфилд!

От ее крика вздрогнули книги. Ее лоно вокруг его пальца начало пульсировать. Сладкая волна пика ритмично, несколько раз накатывала на Стефани, и он тонул там вместе с ней, пробуя на вкус соленый сок ее блаженства, не в состоянии ни о чем думать, а только наслаждаться удивительным моментом близости.

Потом она медленно опустила бедра. Хэтерфилд последовал за ней. Кружево ее нижних юбок защекотало ему щеки. Стефани наконец выпустила его волосы.

Хэтерфилд поднял голову и увидел ее подбородок, поднятый вверх, к расписанному фресками потолку. Грудь Стефани под серебристым лифом судорожно вздымалась и опускалась. Ее тело под ним обмякло. Он приподнялся и переместился выше, к лицу Стефани. Свет от лампы падал сбоку, бросая тень на ее лицо, но никакая тень не могла скрыть румянец, красноречиво говоривший о ее полном удовлетворении от его ласк.

Боже, до чего ему нравилось, как в такие минуты выглядела Стефани!

– Ну? – спросил Хэтерфилд.

– Вот… вот это да…

– Открой глаза.

Стефани послушалась его.

– Моя любимая крошка, – продолжал он, – это было самое удивительное, что я когда-либо делал в жизни.

– Я не… – Ее прекрасный румянец стал еще ярче, но она не отвернулась. Любая другая сделала бы это, но только не его любимая Стефани. – Я не представляла, что такое возможно.

Хэтерфилд наклонился и поцеловал ее, а потом спустил вниз лиф ее платья, обнажая совершенную грудь.

– Я хочу, чтобы ты не сдерживала фантазию. Я хочу любить тебя всеми способами, о которых ты мне скажешь, хочу знать, чего хочешь именно ты…

В этот момент в тишине библиотеки раздался посторонний звук.

Одним движением Хэтерфилд поправил лиф Стефани и мгновенно вскочил на ноги перед диваном.

В центре комнаты стояла леди Шарлотта Харлоу, ее лицо под светло-розовой маской было белым. В правой руке она сжимала маленький ключ.

– Добрый вечер, Шарлотта. – За его спиной Стефани шелестела платьем, приводя себя в порядок. Он сложил руки на груди и широко расставил ноги на старинном персидском ковре, защищая любимую от взглядов этой дамы.

– Какой же я была глупой, – прошептала леди Шарлотта.

Хэтерфилд молчал. Что он мог сказать, ощущая страшные волны отчаяния и шока, которые исходили от этого хрупкого тела в розовом, с лицом белым, как бумага?

– Прости, что причинил тебе боль, – наконец произнес он.

– Отлично, – проговорила та в ответ. – Теперь я знаю, как мне следует поступить.

Леди Шарлотта повернулась и пошла к двери. Хэтерфилд бросился за ней и схватил ее за плечо.

– Ты никому не должна говорить о том, что видела тут. Это ясно?

Она скинула его руку и заявила:

– Я с полуодетыми мужчинами не разговариваю.

– Мы с ней обручены и скоро поженимся. Если ты заговоришь, то подвергнешь ее страшному риску.

Дверь за ней с грохотом захлопнулась.

Он повернулся к Стефани, которая уже встала и спокойно завязывала маску. Хэтерфилд принялся застегивать жилет, а она подняла с пола его фрак и подала ему.

– Догони леди Шарлотту, – сказала Стефани. – Поговори по-доброму и прости ее. Она очень тебя любит.

Хэтерфилд накинул фрак и взял лицо Стефани в свои ладони, а потом крепко поцеловал ее.

– Ты моя жена, – яростно пророкотал он ей в ухо, словно эти слова правда соединяли их браком. – Будь здесь. Сядь на диван и жди, когда я приду. Понятно?

Стефани послушно опустилась на диван и накинула на голову капюшон накидки. Ее щеки все еще пылали ру-мянцем.

– Я буду ждать тебя, – сказала она.

Хэтерфилд выскочил из библиотеки, на ходу повязывая галстук.

Глава 24

Центральный уголовный суд Олд-Бейли

Август 1890 года

Когда мистер Ферчеч закончил допрос свидетелей, уже давно перевалило за полдень и большинство народа в зале суда, включая присяжных, клевало носом.

Внешним наблюдателям лицо Хэтерфилда казалось мрачным, но под этой маской он улыбался. Все шло отлично. Если присяжные мирно посапывают, значит, они настроены благодушно. И, следовательно, будут склонны к тому, чтобы вынести оправдательный приговор. Ведь прямых улик против него суду предоставлено не было.

Мистер Дакуэрт обошел свой стол, с задумчивым видом заложив руки за спину.

– Лорд Хэтерфилд, – заявил он, – ваш рассказ был очень точным, очень логичным. И произнесен достаточно убедительно. Браво.

Хэтерфилд в ожидании склонил голову.

– Но… но меня кое-что смущает. – Он словно бы в замешательстве пригладил волосы. – Пожалуйста, лорд Хэтерфилд, окажите мне честь, расскажите нам еще раз, что вы делали в доме ваших родителей на Белгрейв-сквер вечером… – мистер Дакуэрт заглянул в записную книжку, – …двадцать первого февраля?

– Я уже подробно рассказывал об этом, мистер Дакуэрт. Мне не хотелось бы еще больше утомлять и так уже измученных присяжных. – Хэтерфилд повернулся к ним за поддержкой. Джентльмены согласно закивали, и он тоже сочувственно кивнул им в ответ.

– Ничего страшного. Краткий пересказ нам тоже подойдет. Давайте я начну за вас. Вы приехали на Белгрейв-сквер в… – он опять заглянул в записную книжку, – … в четверть девятого и немного потанцевали с леди Шарлоттой Харлоу. – Он снял очки. – Затем прибыла таинственная дама в серебряном наряде, и вы танцевали с ней приблизительно до десяти вечера, после чего вас больше никто не видел. Вы исчезли. Все верно, лорд Хэтерфилд?

– Не совсем. – Он ослепительно улыбнулся. – Один человек меня видел.

– Да?

– Это была сама дама в серебряном платье.

Присяжные заерзали на местах. Публика, которая могла вести себя свободней, захихикала.

– Ну, разумеется. И где сейчас эта дама?

– Боюсь, в том виде, в каком она была на маскараде, ее больше нет в Лондоне. С той ночи я ее больше такой не видел. – Что в каком-то смысле было правдой.

– Хм. Значит, сбежала, – скептически произнес мистер Дакуэрт. – Но до этого провела с вами всю ночь?

– Да, – подтвердил Хэтерфилд.

– Тишина в зале суда! – проревел судья, когда барышни стали ахать от такого неприличного заявления. – Продолжайте, мистер Дакуэрт.

– Скажите, почему никто из гостей не заявил, что видел, как вы с ней сбежали с бала? – спросил тот Хэтерфилда.

– Ну, там было довольно много народу, – ответил он, пожимая плечами. – И многих гостей я не знал, как и они – меня. Думаю, любой мог бы в тот вечер уйти в сад или на улицу и никто бы не обратил на это внимания. Кроме того, – с особой интонацией добавил Хэтерфилд, – речь шла о репутации дамы.

– Разумеется! – Мистер Дакуэрт щелкнул пальцами. – Потому вы ушли как можно более незаметно. Это была задняя дверь?

– Может быть, – помолчав, ответил Хэтерфилд.

– Ваша светлость, вы сейчас под присягой.

– Да. Мы вышли через конюшню.

– Понятно. Сбежали. – Взгляд на присяжных.

Хэтерфилд приказал себе не смотреть на Стефани. Но он чувствовал ее силу, ее неукротимое желание вскочить на ноги и объявить себя этой дамой, подставиться под удар, пытаясь спасти его от ловушки, которую готовил ему мистер Дакуэрт. «Сиди смирно, – мысленно приказал ей Хэтерфилд. – Молчи. Я справлюсь сам».

– Да. – Он пожал плечами. – Как я сказал, речь шла о репутации дамы.

– Странно, что она так и не отплатила вам добром за добро. Не появилась тут, чтобы дать показания о вашей невиновности.

«Оставайся на месте, Стефани. Пожалуйста!»

– Возможно, она предлагала мне это, – невозмутимым тоном сказал он вслух. – Но джентльмен не покупает свободу ценой доброго имени своей возлюбленной.

Толпа сочувственно заохала, особенно эмоционально это получилось у юных барышень. Притворяясь, что ему хочется поблагодарить публику за поддержку, Хэ-терфилд глянул в сторону скамей и краем глаза увидел Стефани. И заметил, как она с облегчением расслабила плечи.

Ах, любимая маленькая Стефани, как она могла хоть на минуту усомниться в нем?

Даже мистер Дакуэрт опустил взгляд и пристыженно кашлянул в кулак.

– Разумеется. Но факты таковы, что у суда нет улик, доказывающих, что вы действительно провели весь вечер в компании этой дамы и что ушли оттуда вместе с ней.

– Но у вас также нет улик, доказывающих обратное.

Судья стукнул молоточком и заявил:

– Вы должны отвечать на вопросы, ваша светлость, а не делать заявления, о которых вас никто не просил.

– Прошу прощения. Мистер Дакуэрт, у вас есть еще ко мне вопросы?

В толпе опять послышались смешки. Мистер Дакуэрт поднял голову и сказал:

– Возможно, ваша светлость, ваше чувство чести позволит вам сообщить суду, в какую комнату вы с вашей дамой удалились, когда вы… э-э-э… сбежали вместе с ней из бального зала?

– В библиотеку, – после заминки ответил Хэтерфилд.

– Вы в этом уверены?

– Конечно, – с улыбкой ответил Хэтерфилд.

Мистер Дакуэрт повернулся к судье и сказал:

– Ваша честь, обвинение просит внести в зал суда вещественную улику. Для возможного опознания свидетелем.

Хэтерфилд нахмурился. Что, черт побери, это была за улика?

Мистер Дакуэрт о чем-то переговаривался с законниками в углу. Хэтерфилд постучал пальцами об ограждение и искоса глянул на Стефани. Та тоже смотрела на мистера Дакуэрта, ее лицо выглядело озабоченно. Она нагнулась к мистеру Ферчечу и прошептала ему что-то на ухо.

Предчувствие чего-то дурного зашевелилось у него в сердце. Хэтерфилд пристально глянул на губы мистера Дакуэрта, пытаясь прочесть, о чем тот говорил. Что за-мыслил.

Все в зале суда замерли. Кое-где слышался шепот. Присяжные поправляли воротнички, изнемогая от послеобеденной жары. Хэтерфилд сидел неподвижно, его взгляд был прикован к столу обвинения. Сонное настроение людей как рукой сняло. Теперь все в нетерпении ждали, что будет дальше.

Дверь отворилась, и в зал вошел работник суда, держа в руке небольшой серебряный предмет.

– Это оружие убийства, – объявил мистер Дакуэрт. – Им закололи ее светлость, герцогиню Сотем. Сделали это самым жестоким образом, вонзив его несколько раз.

Мужчина поднял вверх руку. В его ладони был узкий длинный нож, остро заточенный с одной стороны. Изящную ручку украшал выгравированный герцогский герб.

– Вы узнаете этот предмет, лорд Хэтерфилд?

– Думаю, это нож для открывания писем, мистер – Дакуэрт.

– Именно. – Он улыбнулся. – И где, лорд Хэтерфилд, ваш отец обычно открывает свои письма?

– Я уже много лет не живу вместе с ним, поэтому не могу ответить на этот вопрос.

– Хорошо, я спрошу по-другому. Где, ваша светлость, вы в последний раз видели этот предмет, который, судя по гербу на рукоятке, принадлежит вашему отцу, герцогу Сотему?

Хэтерфилд сжал губы.

– Ваша честь джентльмена, – продолжил мистер Дакуэрт, – без сомнения, заставит вас ответить на этот вопрос с абсолютной искренностью. Итак, – он опять улыбнулся, – говорите.

В зале воцарилось полное безмолвие. Удивительно, что толпа британцев, обычно столь шумная и беспокойная, могла быть такой тихой. Даже барышни перестали охать.

Хэтерфилд кинул обреченный взгляд на Стефани.

– В библиотеке. Последний раз я видел этот нож там.

Глава 25

Белгрейв-сквер, Лондон

Февраль 1890 года

Стефани правда собиралась спокойно сидеть и ждать Хэтерфилда. В конце концов, что еще ей оставалось? Она скрывалась под двумя масками сразу – и как мужчина мистер Томас, и как загадочная незнакомка.

Но ее сердце продолжало бешено биться, голова пьяняще кружилась после того удовольствия, которое доставил ей Хэтерфилд. Стефани поняла, что не в состоянии тихо сидеть на диване, где они вдвоем только что творили чудесные вещи. «Моя жена», – эти слова до сих пор звучали в ее голове.

Стефани встала и пошла вдоль стен библиотеки, которых не было видно за шкафами и полками с книгами. Они стояли плотно и выглядели так, словно их не вынимали уже много лет. Это были старинные издания, переплетенные в кожу, с латинскими названиями. Стефани обнаружила и более современные романы. Она принялась читать названия, только чтобы сдержаться и не выбежать за дверь. Понятно, что такой порыв нетерпения может только навредить.

Ей не надо было появляться здесь в таком виде. Но у нее не хватило сил справиться с искушением и появиться перед Хэтерфилдом в своем истинном обличье. Леди Шарлотта заявила, что она – ничто, грязь под ее ногами. Что ж, теперь ей известно, что это не так. Но последствия такого безрассудного поступка могут быть ужасными.

Стефани пошла дальше и в конце библиотеки увидела огромный письменный стол из красного дерева на массивных ножках, похожий на квадратного бегемота. Она провела пальцами по блестящей поверхности, на которой ничего не было, кроме лампы в одном углу и фотографии в рамке – в другом.

Последний предмет ее заинтересовал. Она взяла фотографию и поднесла к глазам. На порыжевшей от времени карточке стояли какие-то люди на незнакомой ей каменной лестнице. И тут Стефани увидела лицо Хэтерфилда. Он был единственным, кто улыбался, и девушка знала эту улыбку, очаровательную, но неискреннюю, предназначенную для посторонних людей. Она едва походила на то сияние, которым Хэтерфилд одаривал ее, когда оставался с ней наедине. На снимке он стоял в центре, высокий, мускулистый, в своем костюме для гребли. Его золотые волосы на фото получились почти белыми, а в широких ладонях он держал серебряный кубок. На фотографии была подпись: «Университетская регата, 1883 год. Призер – коман-да Кембриджа, капитан Д. М. Ламберт».

У Стефани навернулись слезы на глаза. Она опять подвергает его опасности, но ее храбрый рыцарь все равно пойдет на все, чтобы поймать и обезвредить врагов. Ради нее Хэтерфилд готов даже на убийство. И готов сам умереть. Да, она с радостью пройдет с ним всю жизнь, даря свою любовь, откажется ради этого от короны и права на престол, родит ему детей и будет до самой смерти радовать его своей улыбкой, отдавать свое тело. Но все это не окупит того, что Хэтерфилд уже сделал для нее.

Внезапно дверь в библиотеку распахнулась и с грохотом ударилась о стену.

Стефани выпрямилась и спрятала фотографию за – спину.

Перед ней стоял герцог Сотем. Его взгляд метал громы и молнии. Седые волосы торчали в разные стороны, а ладони были сжаты в кулаки.

– Мадам, кто вы такая? – грозно прорычал он. – И что делаете в моей библиотеке?

Но Стефани была принцессой Хольштайн-Швайн-вальд-Хунхоф, дочерью кронпринца Рудольфа. Она танцевала с кайзером, общалась с русским царем на официальном приеме и сказала ему, что икра с Каспийского моря ей не понравилась. Она победит этого пухлого английского герцога, даже если одну ее руку свяжут за спиной.

С другой стороны, Сотем вскоре мог стать ее свекром. И Стефани решила ему об этом рассказать:

– Тише, сэр. Не кричите на вашу будущую невестку.

– Что?!

– Конечно, сейчас неподходящий момент для такого признания. К тому же Хэтерфилд, наверное, хотел бы сам сообщить вам об этом. Но все получилось именно так.

Он шагнул к ней и остановился рядом. Его лицо стало белым, как у покойника. Голубые глаза, светлее, чем у Хэтерфилда, со страхом и недоумением смотрели на нее. Стефани заметила, что они покраснели и за изумлением прятался ужас поражения.

– Это ложь! Вы не имеете права так говорить! Мой сын обручен с леди Шарлоттой Харлоу. Мы сейчас собираемся объявить об этом.

Стефани подняла брови. Так делала мисс Динглби, когда она подавала гувернантке второпях написанное сочинение и просила отпустить ее поиграть в саду.

– Поразительно. А вы сообщили об этом факте самому Хэтерфилду? Думаю, он немало удивится.

Герцог не выдержал и стукнул кулаком об стол.

– Как вы смеете разрушать этот союз?! Лишать моего сына счастья! Думаете, что наряд шлюхи и распутные манеры помогут…

– Лишить его счастья? Теперь мой черед спросить вас – как вы смеете такое говорить? Ведь это вы чуть не лишили сына всего, вы и ваша подлая жена. Ведь вам известно, что она с ним сделала? Или вы прятали голову в подушку и твердили, что причина ее полночных хождений по дому – это проблемы с желудком? Срочная необходимость уединиться в будуаре и ответить на письма?

– О чем, помилуй Бог, вы говорите? – прошептал – герцог.

– Это вы чуть не погубили его. Ваша жена едва не лишила его нормальной жизни, а вы никак ей не помешали. Вы не выполнили главный долг отца – не защитили собственного сына. А он всю жизнь страдал из-за этого, не говоря ни слова, не упрекая вас ни в чем. Леди Сотем хорошо постаралась, пытаясь замарать его душу, но только ей это не удалось. Хэтерфилд оказался слишком хорошим и слишком сильным для нее.

– Это неправда.

– Нет, правда. Вы ведь всегда знали об этом в глубине души? Гореть вам в аду! – Стефани наклонилась к нему. – Если вы попытаетесь опять ранить его, если эта ужасная женщина хотя бы заговорит с ним, я вас уничтожу, понятно? Вы не знаете, на что я способна.

– Убирайтесь вон. – Но властные ноты исчезли из голоса герцога. – Вам тут не рады.

– Хорошо. – Стефани вытащила фотографию из-за спины и вложила ее Сотему в руки. – Вы просто посмотрите на него. На его улыбку. И подумайте о том, чего ему стоило так улыбаться. Он ваш сын. Вы были нужны ему тогда. – Ее голос стал тихим, почти просительным. – Вы нужны ему и сейчас.

С этими словами Стефани ушла, оставив герцога одного. Он стоял рядом со столом, держа фотографию в руках, с выражением полного смятения на лице.

Стефани в изумлении остановилась на мраморных ступенях лестницы.

Горстка людей, которую она оставила час назад, за это время разрослась в целую толпу. Внизу двигался целый калейдоскоп из шелковых платьев всех цветов радуги, драгоценные камни вспыхивали в ярком свете ламп, звуки смеха и громкого разговора поднимались вверх, к куполу из разноцветного стекла над головой. Маскарад леди Сотем все-таки увенчался успехом.

Значит, Стефани не надо будет прятаться.

Она спустилась вниз и погрузилась в запахи духов, пудры и пота. Идти сквозь толпу было почти невозможно. Стефани кое-как протискивалась между плечами в черных фраках и глубокими декольте, улыбалась своей самой ослепительной улыбкой и каждую секунду просила прощения. Одной даме она наступила на ногу и тут же рассыпалась в извинениях, но та, похоже, даже этого не заметила, настолько ее увлек разговор с подругой о музыке.

Стефани попробовала идти дальше. Она смотрела по сторонам, пытаясь отыскать золотистые волосы Хэтерфилда или розовые страусиные перья леди Шарлотты. Маски были далеко не у всех гостей. Наверное, многие сняли их из-за жары. Стефани пыталась поменьше вдыхать влажный, слишком ароматный воздух. Ей никогда не нравились длинные, скучные балы и приемы, и она при первой же возможности убегала на свежий воздух, в сад вокруг дворца. Эмили тоже следовала ее примеру, захватив с собой кусок торта и шампанское. Они располагались под кустами роз и устраивали свой тайный – пикник.

Эмили. Сердце Стефани болезненно сжалось. Если – сегодня все пройдет благополучно, им больше не надо будет прятаться. Она вновь сможет открыто обнять сестру. Все станет как раньше, только лучше, потому что рядом с ней будет Хэтерфилд. А рядом с Эмили – Эшленд. Какая прекрасная жизнь их ожидает! Главное – продержаться одну ночь.

Ей понадобилось почти четверть часа, чтобы попасть из холла в бальный зал. Здесь толпилось множество народа. Музыканты играли очередной вальс, но никто не танцевал. Для этого тут было слишком тесно. Стефани встала на цыпочки и стала оглядывать зал. Похоже, Хэтерфилда и леди Шарлотты здесь нет.

Кстати, а где в этой толпе сама герцогиня Сотем?

– Добрый вечер, – произнес мужской голос. Он раздался так близко от уха Стефани, что чужое дыхание коснулось ее щеки.

От неожиданности она вздрогнула и повернулась к – нему.

– Боже правый, сэр! Кто вы такой, черт побери?

Мужчина был высоким и широкоплечим, как Хэ-терфилд, с густыми темными волосами и тонкогубым ртом. Его брови высоко поднялись над изящной черной маской.

– Какое грубое выражение! Вы – друг герцога и герцогини? Или знакомая их сына? – Он сделал заметное ударение на слове «знакомая», придавая ему совсем уж непристойное значение.

Стефани выпрямилась и сказала своим самым королевским тоном:

– Я обручена с маркизом Хэтерфилдом. А вы, сэр, не джентльмен.

Он вздернул подбородок и рассмеялся. Стефани присмотрелась к нему и поняла, что тонкой у мужчины была лишь верхняя губа. Вторая, наоборот, довольно мясистой. Ей стало ясно, что она где-то уже видела этого типа, причем совсем недавно. Может, в Сити? Эта тонкая верхняя губа, презрительно изогнутая…

– Мистер Райт! – выдохнула Стефани.

Мужчина тут же перестал смеяться. Его лица под маской она почти не видела, но заметила, как глаза в ее прорезях сузились, пристально вглядываясь в нее. Взгляд был настороженный, изучающий.

– Не помню, чтобы нас представляли друг другу, – сказал он. – Меня зовут Натаниель Райт, и я хорошо знаю нареченную лорда Хэтерфилда.

– Правда? Что-то я не припомню вас в списке моих друзей.

– Я имею в виду леди Шарлотту Харлоу.

– Очень странно. Сегодня все вокруг считают, что лорд Хэтерфилд вот-вот объявит о своей помолвке с дорогой леди Шарлоттой. То есть все, кроме самого́ счастливого жениха. Может быть, кому-то стоит спросить у него, как обстоят дела. Думаю, его ответ вас удивит.

Мистер Райт обвел ее медленным взглядом, от кончика носа до подола платья.

– Вы уверены в этом, мисс?.. Ах, прошу прощения. Боюсь, я не помню вашего имени.

– Я приняла его предложение руки и сердца полчаса назад и уверена, что он говорил серьезно. Похоже, вашу даму обошли. Я давно заметила, что мужчины, которые целыми днями считают деньги, сразу теряются, когда нужно сравнить достоинства и недостатки двух дам.

Одно мгновение мистер Райт стоял посреди колышущейся толпы абсолютно неподвижно и смотрел на нее не мигая.

– Будь вы прокляты, – наконец едва слышно сказал он.

– А теперь я пойду. – Стефани повернулась к нему спиной, но мистер Райт схватил ее за руку.

– Это бесполезно, – мягко проговорил мистер Райт. – Он уже ушел наверх с ее светлостью. С вашим романом покончено.

– Понятия не имею, о чем вы говорите. Уберите свою руку.

– Я говорю о том, что у нас все решено. О помолвке будет объявлено с минуты на минуту.

– Вы сошли с ума.

Мистер Райт пожал плечами, показывая, что тут не о чем спорить. Он настолько приблизил к ней свое лицо в маске, что его губы чуть не коснулись ее кожи. Стефани попыталась отпрянуть, но ей это не удалось.

– Вы это переживете. Взгляните на себя. Вы слишком сильны, чтобы позволить обстоятельствам сломить вас.

– Вы ничего обо мне не знаете.

– Известите меня, когда окончательно придете в себя, моя дорогая. Я дам вам все, что вы захотите. У вас будет жизнь, как у принцессы.

Стефани опять попробовала выдернуть руку. На этот раз мужчина выпустил ее, но прежде чем она успела отвесить ему полноценную пощечину, мистер Райт исчез в толпе с удивительной для такого большого человека ловкостью.

«У нас все решено». Что бы это значило?

Стефани попробовала оглядеться, чтобы найти знакомое лицо, но такого не нашлось. Неприятный холодок страха стал заползать в сердце. Куда делся Хэтерфилд?

«Он уже пошел наверх с ее светлостью».

Что происходит? Оставалось только надеяться, что герцог не строит заговоров против собственного сына.

Стефани повернулась к галерее, ведущей в сторону холла, и стала изо всех сил проталкиваться в ту сторону. Люди вокруг оборачивались на нее, некоторые бросали презрительные взгляды, явно осуждая за такую бесцеремонность. Принцесса вышла в холл, где лестница с коваными перилами, изящно изгибаясь, вела на второй этаж. Протянув руку как можно дальше, Стефани ухватилась за эти перила и протиснулась сквозь водоворот гостей, идущих от парадного входа, который волнами разбивался о нижние ступени лестницы.

«…Когда прозвучали первые выстрелы…» – вдруг услышала Стефани обрывок фразы. Однако она едва обратила на него внимание и торопливо побежала наверх. Оказавшись на втором этаже, Стефани увидела справа от себя дверь в библиотеку, где Хэтерфилд приказал ей ждать его. Но это было до того, как герцогиня увела его наверх. Причем, если верить мистеру Райту, с самыми недобрыми намерениями.

Стефани замешкалась, не зная, куда ей идти, и успела сделать пару шагов вперед, как вдруг чья-то рука обняла ее за талию и прижала к широкой, одетой в черное груди.

– Стефани! Слава богу!

Это был Хэтерфилд. Он тяжело дышал, разгорячился, и Стефани слышала, как быстро билось его сердце. Любимый был рядом. И принадлежал ей.

– Ох, наконец-то я тебя нашла. – Стефани тоже обняла его за талию, сжав ладони в кулаки. – Я подумала, случилось что-то страшное.

Хэтерфилд схватил ее за руки и прижал спиной к стене. Он пристально посмотрел на нее. Его взгляд горел решимостью.

– Кое-что правда случилось. Слушай, вся эта толпа пришла сюда из дома твоего дяди на Парк-лейн. Там что-то пошло не так, и разгорелась драка.

Стефани схватила его за лацканы.

– Эмили! – воскликнула она.

– О ней ничего не известно. Я вообще пока мало знаю. Были выстрелы. Приезжала полиция. Всех гостей выставили на улицу, и в итоге они приехали сюда, на единственный достойный бал в городе. – Он пригладил свои растрепанные волосы и взял Стефани за руку. – Пойдем. Я не знаю, что там произошло, но уверен в одном – мне нужно увести тебя отсюда.

Хэтерфилд покрепче прижал ее к себе и быстро повел по коридору. Стефани, не раздумывая, послушалась его. От тревоги у нее кружилась голова.

– Но с ней ведь все в порядке, да? Кто-нибудь говорил об Эмили?

– Ее никто не видел.

– Это хорошо?

– Надеюсь, что да.

Они дошли до лестницы, ведущей к черному ходу. Хэтерфилд побежал вниз, увлекая ее за собой, побуждая двигаться так же быстро. На его красивом лице застыла мрачная решимость. Стефани вспомнила слова мистера Райта, подумала о леди Шарлотте и герцогине. Но все вопросы замерли у нее на губах, когда перед ее внутренним взором встал образ Эмили – дорогой, нежной, робкой сестры, в которую летели пули из револьверов убийц.

Они оказались на первом этаже. Там вереницей из кухни торопливо шли слуги, нагруженные бутылками и подносами.

– Нам сюда, – коротко бросил Хэтерфилд и повел ее за собой по коридору к черному ходу. Мимо Стефани мелькали стены и двери. Спотыкаясь, она поднялась по ступеням, выскочила через дверь и оказалась в саду, через который вилась дорога к конюшням. Хэтерфилд остановился и три раза свистнул.

Из дома позади них доносились звуки веселья, впереди, за стеной, шумела лондонская улица. В саду же была тишина.

И вдруг раздался свист, такой же, какой издал Хэтерфилд.

– Пойдем. – Он взял ее за руку и повел через ворота на конюшню. Мгновение спустя Стефани уже стояла на брусчатой дороге и к ней подъезжала двуколка Хэтерфилда.

– На Парк-лейн, – сказала она кучеру, запрыгивая внутрь.

– На Парк-лейн, – почти одновременно с ней произнес Хэтерфилд, усаживаясь рядом, – но сначала мы остановимся у апартаментов доходного дома Алберта.

Двери захлопнулись.

– Мы едем к тебе на квартиру? – спросила Стефани. – Но зачем? Чтобы взять револьвер для меня? Переодеться?

Экипаж поехал вдоль конюшни, завернул за угол и выкатился на Белгрейв-плейс. Хэтерфилд удобнее устроился рядом со Стефани и опять набросил ей на плечи фрак, хранивший тепло его кожи.

– Даже не думай об этом, – сказал он.

– Тогда зачем…

– Ко мне на квартиру едем не мы, а только ты. А я поеду дальше на Парк-лейн, чтобы разузнать, что там случилось.

Стефани даже вскрикнула от возмущения.

– Я ожидал, что ты выйдешь из себя. И понимаю: тебя ничто не остановит. Вот почему везу тебя ко мне, а не на Кэдоган-сквер.

– Какая разница? – Стефани вскинула голову. – Ты же знаешь: стоит тебе уехать – и я убегу следом.

– Потому что дома у меня сейчас сидит хоть и частенько пьяный, но очень ловкий парень по имени Нельсон. – Хэтерфилд крепко обнял ее за плечи, словно боялся, что она решит прямо сейчас выпрыгнуть из кареты, чтобы самой добраться до сестры. – И даже ты, моя храбрая девочка, не сможешь сбежать от Нельсона.

Глава 26

Стефани проснулась в час пятнадцать ночи от ощущения, что кто-то зашел в квартиру.

Она совсем не собиралась спать. И потому целый час бродила по пяти комнатам квартиры Хэтерфилда, постоянно ощущая на себе пристальный взгляд Нельсона. Он следил за ней, скрестив руки на необъятной ширины груди, и оказался именно таким чересчур бдительным, каким его описывал Хэтерфилд. И еще совсем неразговорчивым. Стефани пыталась задавать ему вопросы, но односложные ответы так ее раздражали, что она в итоге вбежала в спальню хозяина и с облегчением захлопнула за собой дверь.

Стефани подошла к окнам, но высота в пять этажей не располагала к побегу. Она сложила руки на груди и огляделась по сторонам. Итак, это была спальня Хэтерфилда – большая и опрятно застеленная кровать, напротив нее – комод, на котором стояло самое простое зеркало для бритья. Большой платяной шкаф. Еще был письменный стол и удобное кресло, обитое синей материей, цвет которой вдруг напомнил Стефани глаза Хэтерфилда. У нее сжалось сердце.

Итак, он оставил ее тут. Сказал, чтобы чувствовала себя как дома, и на прощанье поцеловал в губы. Даже предложил принять ванну.

Но, конечно, ни о какой ванне не может быть и речи, когда Эмили грозит опасность и вообще неизвестно, где она сейчас, а Хэтерфилд опять рискует собой ради нее, Стефани. Но – и она посмотрела на серебристое платье, которое было так прекрасно на балу, а сейчас выглядело совсем не к месту, – переодеться ей точно надо.

Стефани подошла к гардеробу и открыла его. Там висело несколько костюмов, прекрасно пошитых и в отличном состоянии, на верхних полках лежали шляпы, на нижних она увидела до блеска отполированные туфли.

За шляпами что-то блеснуло. Стефани отодвинула в сторону фетр и солому и нашла целую коллекцию кубков и медалей, на которых было выгравировано, в каких гонках их получил Хэтерфилд. И везде стояло его имя – Дж. М. Ламберт. Джеймс. Ей никогда не хотелось назвать так любимого. Это имя принадлежало герцогине и леди Шарлотте, потому от него веяло напускной фамильярностью, за которой скрывается предательство. Но какое имя скрывается под инициалом «М.»? Может быть, ей понравится называть его им после свадьбы. Когда они станут мужем и женой и будут лежать в объятиях друг друга, «Хэтерфилд» покажется ей уж слишком длинным и официальным.

Стефани провела по рукаву пиджака из коричневого твида, в котором он ходил вчера. И который она своими руками сняла с его огромных плеч.

Хэтерфилд. Желание скорей увидеть его охватило ее так внезапно и с такой силой, что Стефани не смогла перевести дыхание. Она прижала руку к груди и заморгала, отгоняя слезы.

Пусть с ним все будет хорошо. Пусть с ними обоими не случится ничего ужасного. Пусть Хэтерфилд вернется к ней, целый и невредимый, и тогда она крепко обнимет его и будет любить всю ночь.

И больше никогда не отпустит.

Стефани взяла зеленый халат Хэтерфилда и медленно, с трудом, но все же сняла с себя платье, нижние юбки, корсет и сорочку. Она запахнулась в халат, и сердце сладко сжалось, когда ее вдруг коснулся запах его крема для бритья, спрятавшийся в бесконечных складках материи. Шелковая подкладка ощущалась кожей, как ласка. Только сейчас Стефани поняла, насколько она устала, физически и душевно, и буквально упала в кресло.

В дверь постучал Нельсон, а потом слегка приоткрыл ее и просунул голову.

– Все в порядке, мадам? – спросил он.

– Да, со мной все хорошо, спасибо.

Не прошло и минуты, как Стефани заснула.

Когда несколько часов спустя ее разбудил звук закрывающейся двери, она подняла голову и удивленно оглянулась по сторонам. В комнате было темно, и Стефани не сразу вспомнила, где находится.

Потом дверь в спальню отворилась, и перед ней предстал Хэтерфилд, освещенный сзади светом из коридора. На нем все еще был фрак.

Он принялся развязывать галстук и крикнул через плечо:

– Нельсон, свари-ка мне какао, будь другом.

– Какао? – сонно прошептала Стефани.

Хэтерфилд уронил галстук на пол, пересек комнату и встал рядом с ней на колени.

– Только взгляните на нее! – Он поцеловал ей руки. – Ты не представляешь, что творится с мужчиной, когда он возвращается домой после ужасного дня и находит там свою любимую женщину, спящую в его кресле, закутавшись в его любимый халат!

– С тобой все хорошо. – Стефани взяла его голову руками и зарылась губами ему в волосы. – Слава богу!

– Все хорошо, любовь моя, все отлично, – повторил за ней Хэтерфилд.

– А Эмили?

– Да, проблемы возникли серьезные, – не сразу ответил он, – но Эшленд в итоге спас ее. В общем, оказалось, что это был тот слуга по имени Ханс. Эшленд прикрыл твою сестру, а эта ваша Динглби позаботилась о слуге. Когда я появился на Парк-лейн, все собрались в кабинете Олимпии и пили шерри. А твоя сестра согласилась стать следующей герцогиней Эшленд.

– О, Эмили! Я так рада! Значит, все хорошо. И мы наконец свободны. – И Стефани стала целовать его в лоб и щеки.

– Боюсь, не совсем. – Хэтерфилд встал и без труда поднял ее на руки. – Видишь ли, они убили Ханса, а тот был единственным, кто знал имена революционеров.

– Значит, этих негодяев они поймать не смогли.

– К сожалению, это так. – Хэтерфилд аккуратно положил ее на кровать и снял фрак. – Но мы найдем их, любовь моя. Они сбежали, но им не удастся уйти от меня.

Стефани смотрела, как Хэтерфилд кинул жилетку на пол и начал расстегивать брюки. Ей хотелось сделать это самой, но она сдерживалась и наблюдала, как из-под тонкой черной материи показывались его мускулистые ноги, как широкие ладони любимого мужчины нетерпеливыми движениями освобождались от белья и носков. У него было идеальное тело, выкованное рекой и его собственной железной дисциплиной.

– Что ты будешь делать? – мягко спросила Стефани. – Что мы будем делать?

– Хороший вопрос. – Он снял рубашку через голову и кинул ее к остальной одежде, лежащей на полу. – Давай обсудим это завтра.

– Почему завтра?

Хэтерфилд встал над ней на колени, обнаженный, большой и уже возбужденный, и раздвинул в стороны полы халата.

– Сегодня мы будем заниматься любовью.

Когда Хэтерфилд встал с кровати и принес поднос, который Нельсон деликатно оставил у двери, какао уже почти остыло. Он помог Стефани сесть, подложил ей под спину подушки и подал кружку. А потом подвинул к кровати кресло и уселся в него с довольным вздохом.

Стефани пила какао и смотрела на любимого. Она пыталась вспомнить, когда его внешнюю красоту каким-то волшебным образом заслонила красота внутренняя. Сейчас ее взор уже не останавливался так пристально на идеальной симметрии лица Хэтерфилда, на четких линиях скул и бровей, на прямоугольнике подбородка, на чистой синеве глаз. Но она смотрела на Хэтерфилда и видела его суть.

Ее любимый походил на льва, отдыхающего после охоты. Он полулежал обнаженный, положив длинные ноги на край кровати, с кружкой какао у чувственных губ. Ощущение чуда затопило сердце Стефани.

Хэтерфилд подтолкнул ее пяткой и спросил:

– О чем ты думаешь?

– О тебе.

Вкус шоколада согревал ей рот. Тело Стефани все еще пело, пульсировало от удовольствия, которое ей доставили любовные ласки Хэтерфилда. Он улыбнулся и встал.

– Куда ты? – спросила она.

Любимый подошел к комоду и вытащил откуда-то из-за зеркала бумагу. Он кинул ее Стефани на грудь и вернулся в прежнюю позу на кресло, сияя улыбкой.

– Что это?

– Специальная лицензия на брак. Я носил ее с собой последние недели, просто на случай…

– На случай чего? – Стефани искоса глянула на него.

– Если тебе потребуется помощь. Как моя жена, ты получишь право на мое имя и защиту. – Он сделал глоток какао. – Мы можем пожениться завтра, если хочешь. Если ты не против выйти замуж за мужчину, у которого за душой одни только амбиции, а из наследства – заложенное за долги поместье.

Стефани прочитала несколько строк и глянула на Хэтерфилда.

– Тебя.

– Что это значит?

Она аккуратно сложила документ, положила его на столик у кровати и, встав, опустилась сверху на колени Хэтерфилда. Его тело все еще было горячим и излучало животную энергию. Стефани положила ладони ему сзади на шею и сказала:

– Я люблю тебя. И буду любить до самой смерти. Но и потом мой дух поднимется из могилы и будет преследовать тебя, пока ты не устанешь и не последуешь за мной в иной мир. Вдвоем мы прорвемся на небеса, потому что я так тебя люблю, что…

– А если я отправлюсь в могилу раньше тебя? – со смехом прервал ее он.

– Только посмей! – Стефани прижалась щекой к его чуть колючей, золотистой щеке и проговорила: – Я не смогу жить без тебя. Ты – мое сердце, я не вынесу, если оно перестанет биться!

Двое влюбленных какое-то время сидели молча, прижавшись друг к другу так крепко, как только можно. Стефани дышала глубоко и медленно, ощущая кожей близость Хэтерфилда, наполняя легкие его запахом.

– Что означает буква «М»? – наконец спросила она.

– Где?

– В твоем имени.

– О, это «Мортимер».

– Мортимер?

– Девичья фамилия моей мамы.

– Понятно. – Стефани кашлянула. – Просто… я не знаю, как называть тебя, когда мы станем мужем и женой.

Пальцы Хэтерфилда нежно гладили ее по спине, скользя вверх-вниз, словно успокаивали ребенка.

– Моя мама звала меня Джейми, – сказал он.

– Джейми. – Стефани подняла голову и поцеловала его. – Мне нравится.

Она почувствовала, как прямо под ней, между ног, его орудие опять начало наливаться страстью. Стефани стала целовать любимого дальше, гладя ладонями его плечи. Пальцы Хэтерфилда пробрались между их телами и нашли грудь.

– Поскачи на мне, – прошептал он.

– Здесь?

– Да.

– Но как?..

– Я покажу тебе. – Он взял ее за ягодицы и приподнял над собой.

Стефани послушно привстала. Хэтерфилд задвигался под ней, принимая нужное положение, а потом начал медленно опускать ее вниз.

– О боже, – охнула Стефани, потрясенная таким глубоким проникновением, которое она испытывала впервые. – Это просто… подожди…

– Ш-ш-ш… просто принимай меня.

Она опустилась до конца. Ее лоно стало мягким, податливым, принимая вторжение его большого орудия, растягиваясь, чтобы плотнее сомкнуться вокруг него и подарить самое жгучее удовольствие.

– Двигайся со мной, – хрипло проговорил Хэтерфилд.

– Я не…

– Просто двигайся. Я покажу тебе. – Он чуть толкнул ее вверх бедрами, и Стефани медленно поднялась, утопая в его обжигающем, пристальном взгляде.

А потом она вновь опустилась, насаживаясь на твердую рукоять его достоинства, увлажненного соком ее лона. Затем снова вверх и вниз, вверх и вниз и еще раз… и скоро Стефани нашла нужный ритм и целиком отдалась ему. Движения сводили ее с ума, и она скакала на Хэтерфилде, откинув голову назад, вонзив ногти ему в плечи, выставив вперед набухшие груди, которые ему было так удобно дразнить языком и руками.

– О боже, боже, это слишком… Я больше не могу…

Хэтерфилд обхватил ее за ягодицы и поднялся вместе с ней с кресла, не разъединяя тел, продолжая оставаться внутри ее. Он опустил Стефани на кровать и горячо прошептал:

– Посмотри на меня. – Она с трудом повернула к нему голову. В этот момент любимый был похож на туго натянутую тетиву лука, казалось, он вот-вот готов лопнуть от нетерпения. – Посмотри, как я буду любить тебя. Словно… – Его пальцы сплелись с пальцами Стефани высоко над ее головой.

– Словно что? – выдохнула она.

– Словно я любил тебя всю свою жизнь. – Хэтерфилд двинул бедрами навстречу ее лону. Ему понадобилось несколько глубоких, страстных рывков, и Стефани достигла пика. Она громко застонала, ее спина выгнулась от невероятной силы, с какой ее захлестнула волна удовольствия. И тогда Хэтерфилд, низко рыча, выстрелил семенем в лоно любимой. Его ягодицы в ее ладонях сжались, и он выкрикнул ее имя.

Потом ее опять начало клонить в сон, но Стефани до последней секунды чувствовала внутри себя его тело и то, как тяжелые руки Хэтерфилда обнимали ее, защищая от любой опасности. И думала о том, что сейчас они почти стали одним существом. Два сердца, два тела, мужское и женское, были так крепко сплетены друг с другом, от головы до пят, что никакая сила в мире не могла бы сейчас их разделить.

Стук раздался на рассвете. Мышцы Хэтерфилда напряглись, и в следующее мгновение он вскочил на ноги и схватил с пола халат.

– Что такое? – Стефани тоже попыталась подняться, но он приказал:

– Оставайся тут.

Что ж, ей больше ничего не оставалось, как послушаться. Стефани была полностью обнажена и понятия не имела, как искать одежду в полумраке. Она села и, прижав одеяло к груди, уставилась на дверь, за которой исчез Хэтерфилд. Сердце билось все чаще и чаще. Может быть, это те анархисты, убийцы ее отца, которым наконец удалось выследить, где она прячется?

Стефани не выдержала. Она вскочила с кровати и побежала к гардеробу, чтобы найти любую одежду. Костюмы Хэтерфилда оказались ей непомерно велики. Тогда принцесса подошла к комоду и вытащила оттуда рубашку и летние брюки. Она быстро накинула это на себя и туго затянула ремень на талии, чтобы не потерять одежду.

Из-за двери послышались звучные мужские голоса и тяжелые шаги. Они становились все громче, а потом заговорил Хэтерфилд низким и властным голосом. Стефани изо всех сил вслушивалась, пытаясь разобрать хоть слово. Что, черт побери, происходит? Почему эти незнакомцы чуть не кричат на него?

Хэтерфилд приказал ей оставаться здесь. Но она не могла – ведь это, вполне возможно, были враги ее семьи.

Оружие! Ей нужно скорей отыскать хоть что-нибудь. Наверняка у Хэтерфилда где-то лежит револьвер. Только где? В комоде лежали только одежда и всякие предметы мужского туалета. Может, в ящиках стола? Они заперты. В гардеробе? Стефани опять распахнула дверь и принялась обшаривать его с безумной скоростью, продолжая меж тем слушать, что творится за дверью.

Вдруг какая-то тяжесть легла ей на плечо.

Она вздрогнула и развернулась.

– Пойдемте со мной, – сказал Нельсон.

– Как вы?..

– Нет времени. Пойдемте. – Он схватил ее за руку и потянул в сторону двери, за которой находилась ванная комната.

Стефани принялась вырываться.

– Я не оставлю Хэтерфилда! Они его убьют!

– Ради бога, да идите же! – Нельсон наклонился, схватил ее, взвалил себе на плечо и ринулся к ванной комнате. Там он открыл окно и буквально выбросил Стефани наружу.

Она приготовилась кричать, ожидая падения, но ее ноги со стуком ударились о широкий уступ, похожий на балкон. Сапоги Нельсона ударили по камню рядом с ней.

– А теперь вниз по лестнице. Быстрей.

– Но…

Мужчина вынул револьвер.

– Быстрей! Это приказ хозяина.

Узкая металлическая лестница спускалась вниз в проулок. Стефани буквально слетела по ней. Она решила оказаться на земле первой, а потом обежать дом и войти внутрь через парадный вход. Может, ей удастся оказаться наверху вовремя, прежде чем преступники поймут, что ее нет на месте, и решат выместить злобу на Хэтерфилде. Боже, он ведь отослал Нельсона, единственного, кто мог бы прийти ему на помощь! И все ради ее безопасности!

Холодный февральский ветер закружился вокруг ее лица и рукавов рубашки, но Стефани этого не заметила. Она спрыгнула с последней ступени и бросилась бежать, но Нельсон был наготове.

– Даже не думайте об этом, – сказал мужчина, опять хватая ее за руку. Он потащил ее вперед по проулку, который вывел их на Принс-Консорт-роуд.

Стефани глянула вперед. На брусчатой мостовой, рядом со входом в здание, где находилась квартира Хэтерфилда, стояли несколько экипажей.

– Нам сюда, – махнул рукой Нельсон.

– Куда мы идем? Мне нужно к Хэтерфилду! Я должна помочь!

– Вы не сможете. – Он быстро повел ее по улице, не оборачиваясь назад. Его шаги едва не переходили в бег.

– Но надо хотя бы попытаться.

Нельсон остановился и развернул ее к себе.

– Нет, мисс. Это полиция. Мы прибудем на Кэдоган-сквер раньше, чем вас там хватятся. До того, как ваше исчезновение свяжут с тем, что произошло этой ночью.

– При чем тут полиция? Что им нужно от Хэтерфилда?

Они завернули за угол и вышли на Эксибишн-роуд. Нельсон поднял руку, останавливая двуколку, которая быстро ехала по дороге.

– Похоже, на вчерашнем маскараде убили женщину.

– Убили!

Экипаж остановился перед ними. Стефани подняла голову и с изумлением узнала в нем двуколку Хэтерфилда. Знакомое лицо кучера было бледным.

– Залезайте, мисс.

– Я не могу!

Нельсон опять схватил ее и силой засунул внутрь. Дверь захлопнулась.

– А вы куда сейчас?

– Обратно к хозяину.

– Ничего не понимаю. Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Хэтерфилду грозит опасность или нет?

Нельсон развернулся и посмотрел в окно. В свете газовых ламп белки его глаз казались нездорового желтого цвета, но зрачки были черными, узкими, а сам взгляд – абсолютно трезвым.

– Ничего такого, с чем бы он не справился. Но впереди его ждут неприятности, и вам лучше не иметь к ним никакого отношения.

– Какие неприятности? И кого убили?

Нельсон пристально глянул на нее.

– Герцогиню Сотем, мэм. Закололи ножом для открывания конвертов в ее же будуаре.

Кровь отлила от щек Стефани. Она схватилась за ручку двери, чтобы не упасть.

– Вот это да! И полиция решила, что Хэтерфилд может помочь в расследовании?

Нельсон отрицательно качнул головой.

– Нет, мэм.

– Тогда зачем?..

– Полиция подозревает, что это он убил герцогиню. Сейчас его повезут в Скотленд-Ярд в экипаже полиции, как обычного преступника.

Глава 27

Центральный уголовный суд Олд-Бейли

Август 1890 года

Господа присяжные один за другим занимали свои мес-та. У них были пышные бакенбарды, которые скрывали выражения лиц, и потому отчаянные попытки Стефани обнаружить среди этих зарослей какие-то проблески сочувствия или, наоборот, нетерпимости к подсудимому ни к чему не привели.

Хэтерфилд, как обычно, стоял на своем месте, положив руки на ограждение. Она смотрела на него и видела скрытую боль в голубых глазах любимого, от которой у нее разрывалось сердце и было трудно дышать.

– Вы вынесли вердикт, джентльмены? – спросил – судья.

Главный присяжный встал.

– Да, ваша честь, – сказал он.

Помощник судьи вышел вперед и взял у него сложенный лист бумаги. Он прошел с ним через зал к столу судьи, который высоко возвышался над публикой, пришедшей на процесс и тихо сидевшей стройными рядами на лавках.

Судья взял бумагу, раскрыл и глянул на нее с каменным выражением лица. Потом поднял голову.

– Лорд Хэтерфилд?

– Да, ваша честь.

– Присяжные признали вас виновным в преступлении.

Виновен.

Сердце в груди Стефани на мгновение перестало биться. Она схватилась за край стола, чувствуя, что сейчас потеряет сознание. Толпа позади ахнула, кто-то крикнул.

Лицо Хэтерфилда побелело.

Деревянный молоток в руках судьи стукнул. Затем раздался его голос:

– Приговор суда будет оглашен завтра, в полдень, в этом же зале. Заседание на сегодня закончено.

Глава 28

– К вам посетитель, ваша светлость, – с уважением в голосе произнес охранник.

Хэтерфилд, не отрываясь, смотрел в каменный потолок, где трещины рисовали бесконечный замысловатый рисунок. Его разум до сих пор не мог отойти от шока, не мог осознать, как такое могло произойти. Что он никого не убивал, но суд признал его виновным.

«Виновен», – сказал судья. Но кто-то другой отправил леди Сотем на тот свет.

– Впустите его, – сказал Хэтерфилд.

Скрипнула дверь, и знакомые шаги Стефани застучали по плитам. Она остановилась у порога, и охранник аккуратно закрыл за ней камеру.

Хэтерфилд чувствовал, как его любимая переминается с ноги на ногу в паре шагов от него, не зная, что говорить и делать; ощущал горе и страх Стефани, повисшие в горячем, звенящем от тишины воздухе его темницы. Он протянул к ней руку.

– О, Хэтерфилд! – Она встала на колени рядом с его кроватью и положила ладонь ему на щеку.

Хэтерфилд сел и крепко обнял ее. Мягкие волосы Стефани пахли мылом и помадой и были теплыми под его губами.

– Тише, тише. Все хорошо, моя маленькая.

– Это невозможно. Почему они признали виновным именно тебя?

– Потому что умерла женщина. Ее жестоко зарезали в собственном будуаре. Кто-то должен понести за это ответственность.

– Я не могу в это поверить. Сэр Джон… – Стефани судорожно перевела дыхание. – Сэр Джон говорил о британском правосудии иначе. Он рассказывал, что порой виновных отпускают на свободу, но мы платим такую цену, чтобы невиновные не оказывались на виселице.

Хэтерфилд закрыл глаза, чтобы полнее ощутить всю Стефани в своих объятиях – ее запах, тепло, каждое вздрагивание плеч и каждый стон, который срывался с губ любимой.

– Послушай меня, сладкая моя. У нас мало времени. Я хочу увериться, что с тобой все будет в порядке. Нельсон за тобой присмотрит, он уже получил мои приказы. Еще я оставлю письмо сэру Джону, в котором объясню твою ситуацию, и пока твой дядя не появится вновь…

– Стой! Не говори так, словно все уже решено!

Он продолжал говорить, гладя Стефани по волосам:

– Дома и прочее, чем я владею, перейдет к тебе. Мой поверенный уже составил документы…

– Замолчи. – Стефани подняла голову и заглянула ему в глаза. – Это невозможно. Так не должно быть. Они не могут так с тобой поступить.

Хэтерфилд поцеловал ее – ведь что еще он мог сделать? Стефани была рядом с ним, а времени у них оставалось в обрез. Он нежно коснулся губ любимой, потом – ее щек. Накладные усы защекотали его кожу. Мягкость ее кожи казалась ему чудом.

Стефани отстранилась от него всего на чуть-чуть. Глаза ее были мокрыми.

– У меня для тебя кое-что есть.

– Что именно? – Он не мог оторваться и все целовал ее сладкое лицо.

Стефани нашла пальцами пуговицы своего бесформенного пиджака, который скрывал от внимательных глаз ее женственные формы. Она принялась медленно, один за другим, продевать медные кружочки в прорези, не сводя с Хэтерфилда мокрых глаз. С каждым движением руки кровь в ее жилах вскипала все сильнее.

– Милая, мы не можем… – с трудом произнес Хэтерфилд. Но она с таким видом расстегнула последнюю пуговицу, что он все понял. Это произошло еще до того, как Стефани раскрыла пиджак и показала ему округлившуюся под жилетом талию. Теперь ему стало ясно, какой сюрприз приготовила любимая.

– О боже, Стефани, – прошептал он.

– Я не могла сказать тебе раньше. – Теперь слезы заструились вниз по ее щекам. – Я подумала, ты можешь сделать какую-нибудь глупость. А потом, когда я наконец убедилась, что это правда, мы были очень заняты процессом, и я решила сказать тебе позже, когда тебя освободят, и у нас вместе…

– О боже, боже… – повторял Хэтерфилд. Он спустился вниз с кровати и встал на колени рядом со Стефани. – О, моя маленькая.

– Прости меня.

– Не говори так. – Хэтерфилд обнимал ее, гладил по спине, пытаясь привыкнуть к этой новой мысли, к прекрасному и пугающему чуду, которое сотворили они вдвоем. Живот Стефани мягко касался его тела, напоминая маленькую дыню. Он думал о месяцах, проведенных с ней, и пытался высчитать срок. Пять? Или, может, шесть? – Я эгоистичный болван, – наконец произнес Хэтерфилд.

– Неправда. – Она еще крепче обвила его плечи руками. – Я бы не изменила ничего из того, что между нами было. Ни одной секунды.

– Как… – У него так пересохло в горле, что он едва мог говорить. – Когда?

– Ребенок родится в ноябре.

Ему так много следовало сказать Стефани. Так много всего хотелось ей поведать – о своем счастье, и страхе, и о горе, которое постигло их. Он жаждал выразить свою благодарность. И поведать о чувстве вины перед ней.

Но Хэтерфилд молчал. Все слова роились у него в голове, и он не знал, с чего начать. Казалось, еще немного – и от этой круговерти он взорвется изнутри.

Почему-то Хэтерфилд сразу подумал, что ей не годится стоять так на каменном полу. Он поднял ее и усадил на постель. А потом зарылся в волосы Стефани, пряча в них свои слезы.

Его разум привык к тому, как медленно течет время в тюрьме, как секунды вечным движением складываются в минуты. С этим нельзя было бороться. Следовало просто принимать дни такими, какими они приходили. Удобнее всего было сидеть без движения на одном месте и чувствовать, как настоящее постепенно становится прошлым. Ощущать тепло женщины в своих объятиях, знакомые изгибы ее тела, видеть тень от ресниц на щеке. Потом медленно расстегивать жилет любимой, освобождать рубашку и класть ладонь на обещающий вырасти еще больше живот и говорить себе: «Там мой ребенок, который родится, когда я уже уйду, и станет смеяться, плакать и любить вместо меня. А это моя любимая, которая даст ему жизнь, которая носит внутри себя мое сердце».

Стефани тихо лежала на его коленях, принимая ласки обреченного на смерть. Она часто вздыхала – судорожно, горестно, а Хэтерфилд гладил ее второй рукой по волосам.

Потом Стефани подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Ты должен жить. Мы должны найти способ спасти тебя.

– Стефани, меня повесят.

Она села.

– Позволь мне спасти тебя. Ради всего святого. Позволь сказать им, кто я такая, что ты в ту ночь был со мной.

– Нельзя.

– Чтобы спасти твою жизнь!

Он молча погладил кончиками пальцев щеку Стефани. А потом сказал:

– Это ничего не изменит. Даже если тебе поверят, твоих слов недостаточно, чтобы назначить новый суд. И ты была со мной не все время. Был перерыв, примерно с полчаса, как раз в то время, когда произошло убийство. Именно в тот момент герцогиня ушла к себе в будуар. Так что это все будет напрасно. Ты полностью откроешь свою тайну, а я так и буду сидеть в тюрьме и не смогу защитить тебя.

– Но на меня уже никто не покушается.

– Потому что убийцы не знают, кто ты. И где тебя искать.

– Мне все равно. Когда нападение случится, тогда и буду думать, что делать.

– Кстати, ты не боишься, что тебя тоже посадят в тюрьму, – за то, что скрывалась и притворялась мужчиной? И в таком виде присутствовала на суде?

– Лучше это, чем твоя смерть! – воскликнула Сте-фани.

– Я не могу позволить, чтобы ты так поступила. Не хочу, чтобы ты оказалась в опасности и…

– У тебя не будет выбора.

– Стефани, нет…

Она гладила ладонями его грудь, плечи, спину.

– Неужели ты не понимаешь? Я не могу жить без тебя. И пойду на все, чтобы…

– Тише, успокойся.

– Ты не должен жертвовать собой ради меня. Я не позволю тебе разбить мое сердце, заставить жить без тебя.

Ее губы коснулись рта Хэтерфилда. Пальцы нашли пояс на брюках, и он накрыл их своими ладонями.

– Нет, – сказал герцог. – Не здесь, мы не можем…

– Хэтерфилд. Джеймс. Джейми. Мой дорогой, мой любимый. – Она шептала эти слова, не отрываясь от его губ. – Ты мне нужен. Позволь мне поласкать тебя. Хотя бы один раз. Пожалуйста.

– Там охранник. – Но Хэтерфилд чувствовал, как от ее прикосновений и нежного голоса, зовущего по имени, его решимость быстро таяла. Желание, которое копилось в нем все эти месяцы, не находило выхода и жгло его изнутри, уже стало привычным фоном существования в тюрьме. И теперь оно властно заговорило.

– Он ведь никогда нам раньше не мешал, да? – Стефани расстегнула первую пуговицу, потом вторую. Его возбуждение было явным. Он сдерживался с той минуты, как увидел любимую на пороге камеры.

– Стефани…

Она взглянула на него. Ее глаза стали огромными.

– Ты разрешишь мне, да? Ведь ты мне доверяешь? Позволишь поласкать тебя?

Хэтерфилд положил руки ей на макушку, провел пальцами по коротким шелковистым волосам, коснулся изящных ушек. И… ничего не сказал. Сердце замерло у него в груди, полное желания, страха и предчувствия небывалого удовольствия. Боже, как он хотел Стефани! Это чувство было таким огромным и постоянным, что уже стало частью его существа.

Она расстегнула брюки, развела материю в стороны и коснулась его возбужденного орудия.

Стефани медленно, с облегчением перевела дух.

Это было прекрасно и правильно. Все, чем они занимались вместе, казалось ему таким.

– Ты совершенен, – прошептала Стефани. Она провела пальцами вдоль мужского естества, с начала и до самого кончика. А потом нагнула голову и взяла его в рот.

Влажный жар ее губ и языка окружили самую чувствительную часть тела Хэтерфилда. Это произошло так неожиданно и подарило ему такое острое наслаждение, что он чуть не выстрелил ей в рот своим семенем. Его грудь и плечи дернулись, а пальцы еще глубже зарылись в волосы Стефани.

Она не стала спрашивать, нравится ли ему это или нет и как ей лучше ласкать его. И Хэтерфилд был ей благодарен. Разве он мог сказать, что мечтал о таком сотни раз, лежа на своей тюремной кровати, бесстыдно возбужденный, и темнота была его единственной подругой? Разве он мог произнести вслух эти грубые слова – «да, ласкай мой член, чтобы я поскорей достиг пика? Ласкай его своим языком и горячим ртом и пальцами, пока я не растворюсь в тебе»?

Стефани двигалась не очень ритмично, не особо умело. Конечно, она никогда не делала такого раньше. Но это была Стефани, ее рот, твердый, влажный и нежный, и не прошло и минуты, как возбуждение стало невыносимым. Все в паху напряглось, и Хэтерфилд попытался отпрянуть, но Стефани недовольно фыркнула, как кошка, у которой пытаются отнять миску со сливками. Один этот звук лишил его последних сил. Он отпустил свою страсть и мощно излился ей в рот, схватившись за плечи любимой, чувствуя, как в этот момент у него на глазах выступили слезы.

Когда Стефани прибыла на Кэдоган-сквер, ужин закончился. Сэр Джон один сидел в столовой, вертел в пальцах бокал с бренди и смотрел на огонь.

Он поднял голову и увидел ее.

– Заходите, мистер Томас. Вы, наверное, только что из Олд-Бейли?

– Да, сэр.

Она с неохотой вошла в столовую, в воздухе которой витали дым сигары и печаль. Лицо сэра Джона обволакивали серые кольца, его глаза покраснели. Он сидел, опустив плечи. Зажженная сигара лежала в пепельнице рядом с локтем.

– Как маркиз, держится? Вам удалось хоть немного подбодрить его?

Стефани поднесла кулак ко рту и кашлянула.

– Может быть. Я хотел еще раз просмотреть материалы дела, изучить все улики. Вдруг мы все-таки пропустили что-то важное?

– Я делал это тысячу раз. – Он покачал головой. – Допросы свидетелей, материальные улики… Эх, жаль, что никто ничего не видел. В этом вся трудность. Нет ни одной твердой улики, ни намека на нее, указывающей на то, что Хэтерфилд убил мачеху. В чертовом доме была толпа народа. И Ферчеч твердо заявил на суде, что, сделай это сам маркиз, кто-то из гостей наверняка заметил бы что-нибудь необычное. Однако присяжные признали его виновным. По-видимому, жаждали крови. Хотели, чтобы такое жестокое убийство не осталось безнаказанным. А может, боялись показать толпе, что какой-то безум-ный садист до сих пор разгуливает на свободе. – Сэр Джон вздохнул и добавил: – Бедный Хэтерфилд.

– Я верю, что надежда еще есть. Ведь кто-то убил герцогиню. Надо только найти улики.

– Через столько месяцев? Отыскать что-то новое?

Стефани переступила с ноги на ногу. Ей очень хотелось пойти наверх, взяв все бумаги и книги, чтобы найти хоть что-нибудь, какую-нибудь лазейку в законе или пропущенное слово в показаниях свидетелей, которое может изменить вердикт. Она желала действовать. Делать то, что хоть на секунду отвлечет ее от боли в сердце, от воспоминаний о сегодняшнем вечере, проведенном в камере с Хэтерфилдом, и от мыслей о том, что такое может больше не повториться.

Поскольку если не случится чуда, то завтра, в полдень, ей придется разыграть свою последнюю отчаянную карту.

– Где леди Шарлотта? – спросила Стефани.

– Вышла с горничной, не знаю куда. Мне на это наплевать. – Он взял сигару и затянулся. – Как бы я хотел избавиться от нее!

– Она сказала суду то, что знала.

– Мерзкая гадина. Несчастный Хэтерфилд. Я послал письма королю, премьер-министру, умоляя о помиловании. Не знаю, будет ли от них какой-то толк. – Сэр Джон принялся тушить сигару, но потом передумал. Когда он поднес ее конец к губам, его руки дрожали. – Знаете что, Томас? Я больше вообще не хочу видеть зал суда.

Оказавшись в своей комнате, Стефани сорвала воротничок и усы, скинула пиджак. Она расстегнула жилет и с облегчением перевела дух. Ее живот все эти месяцы оставался сравнительно плоским, но две недели назад он вдруг начал расти, и с каждым днем – все быстрее, наливаясь жизнью и движением. Скоро его уже нельзя будет спрятать, и что ей тогда делать?

Она должна спасти Хэтерфилда. Несмотря ни на что.

Стефани повернулась к комоду, чтобы взять халат, и краем глаза увидела на столе белый квадрат конверта.

«Мистеру Стефану Томасу, Кэдоган-сквер, Лондон», – было написано на нем. Но ее сердце замерло не от этого: она узнала знакомый твердый почерк. Рука мисс Динглби.

Через полчаса после ухода Стефани охранник объявил о новом посетителе. Хэтерфилд встал и одернул одежду.

– Мистер Райт, – сказал он, – добро пожаловать. Я бы предложил вам бокал шерри, но… – И он извиняющимся жестом указал на каменные стены вокруг.

– Учитывая обстоятельства, в шерри нет необходимости. – Натаниель Райт снял шляпу и положил ее на стол. – Система подкупа, я вижу, у вас хорошо отлажена. Охранники тут же потребовали дать им на лапу.

– Они хорошие парни, поверьте, – пожал плечами Хэтерфилд. – Берут много, но оно того стоит.

– Согласен. Что я могу сделать для вас, дружище? – Райт говорил таким тоном, словно они повстречали друг друга в стенах библиотеки клуба. В его голосе не было и намека на неловкое сочувствие; темный взгляд оставался таким же острым, как всегда.

– Вам известен сегодняшний вердикт?

– Да. Не повезло. Прошу прощения, если мои скупые показания подтолкнули присяжных к этому. Жаль, что я ничем не помог вам на суде.

– Напротив, помогли. Вы ничего не сказали о вашем разговоре с… с дамой в бальном зале, и это самое важное. Вполне возможно, что вы спасли ей жизнь.

– И погубил вашу. – Райт буравил его взглядом.

Хэтерфилд указал ему на единственный стул. Райт опустился на твердое деревянное сиденье с таким видом, будто это было уютное кресло перед камином. Сам узник занял кровать.

– Вы не спросили, кто она такая.

– Это не мое дело.

– Вы будете очень возражать, если оно вдруг станет – вашим?

Райт взял шляпу со стола и принялся вертеть ее в руках.

– В каком смысле?

Как же темно было в камере! Ему приносили несколько ламп, но их свет не мог до конца разогнать мрачную, давящую черноту в воздухе. Лицо Райта выглядело белым пятном, на глазах лежала тень.

«Ну, давай же, – сказал себе Хэтерфилд. – Произнеси это вслух. Времени у тебя не осталось».

И он начал:

– Полагаю, завтра меня приговорят к повешению. С казнью тянуть, как мне кажется, не будут. А Стефани… – Хэтерфилд заставил себя говорить медленнее: – Она на пятом месяце беременности, и ей угрожает опасность. Я отойду в мир иной с легким сердцем, если буду знать, что за ней присмотрит опытный в таких делах человек – верный, пользующийся влиянием и готовый защищать тех, кто в этом нуждается.

Пока Хэтерфилд произносил эти слова, у него вдруг больно защемило в груди. Словно кто-то вонзил ему между ребер нож.

– Понятно. – Длинные пальцы Райта чертили круги на полях шляпы. – Вы хотите, чтобы я женился на ней?

– Я не могу просить о таком. В любом случае выбор останется за ней.

Райт крутил шляпу, наблюдая за маркизом.

– Вы любите ее, – наконец произнес он.

Хэтерфилд тихо вдохнул и выдохнул. Когда к нему вернулся дар речи, он произнес:

– Люблю больше жизни.

– Это видно. – Пальцы Райта постучали по плотному фетру шляпы. – Прежде чем я дам свое согласие, мне все-таки надо знать, из практических соображений, кто такая ваша Стефани. И что за опасность ей угрожает.

– Она младшая из принцесс княжества Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф.

От изумления Райт чуть не подскочил на стуле.

– Ничего себе!

– Да. Теперь вам понятно, почему это незаурядное дело. И почему я не позволил ей открыть свое имя. Сейчас никто из ее семьи не может защитить Стефани. Ее опекун – герцог Олимпия, но он исчез из города, и вот уже несколько месяцев мы ничего о нем не знаем.

Райт встал со стула и стал ходить из угла в угол.

– Вот это да, – удивленно повторял он.

– Я уже завещал ей все, что у меня есть. Дома, остаток наследства со стороны матери. Дома в Хэммерсмите скоро можно будет продать. Надеюсь, вы поможете ей с этим.

Райт повернулся к нему и сказал тихим, полным уважения голосом:

– Боже правый, Хэтерфилд, вы поразительный че-ловек!

– Так вы согласны? – Маркиз поднялся с кровати.

Райт стоял неподвижно, его внушительное тело в черном выделялось на фоне стены. Он смотрел на Хэтерфилда с особым выражением.

– Ваше доверие ко мне – большая честь, лорд Хэтерфилд. Я сделаю все возможное, чтобы его оправдать.

– А ребенок? – Он едва смог произнести эти слова.

– Я о нем позабочусь.

Хэтерфилд отвернулся и прошептал слова благодарности.

Он видел перед собой стену, серую и безжизненную. Сколько дней ему осталось? Или, может, счет пошел на часы? Откуда взять силы для прощания с этим миром, в котором остается его любимая женщина? Где набраться храбрости, если знаешь, что в ее животе сейчас растет их общий ребенок?

Райт позади него не издавал ни звука.

– Я носил с собой лицензию на брак, надеясь, что меня оправдают, – наконец произнес Хэтерфилд. – Может, вы захотите сделать так же.

– Не знаю, согласится ли она принять меня.

– Сначала – нет. – Хэтерфилд поднял руки и уставился на свои ладони, исчерченные линиями, со старыми мозолями на пальцах. – У нее сила воли, как у королевы. И самое благородное сердце в мире.

– Я постараюсь стать достойным ее.

Вдруг в дверь постучали – два раза, быстро и очень настойчиво. Тяжелое дубовое полотно отворилось.

– Сэр, – с уважением позвал охранник приговоренного к смерти. – Вам письмо, срочное.

Хэтерфилд взял конверт и подождал, пока охранник оставит его наедине с Райтом.

Он быстро прочитал короткое письмо. Несколько второпях написанных строк настолько его ошеломили, Хэтерфилд на мгновение потерял способность мыслить.

А потом, словно от удара электричеством, его мозг начал лихорадочно соображать.

– Надеюсь, новости хорошие, – сказал Райт.

Хэтерфилд повернулся к нему. Кровь бурлила у него в жилах, но это было знакомое чувство. Он испытывал его в прошлой жизни, когда выводил лодку на старт, ожидая начала гонки. Теперь это восхитительное ощущение, когда перед тобой стоит четкая цель, появилось у него вновь благодаря посланию лорда Олимпии.

– Боюсь, наоборот.

– Чем могу помочь?

Хэтерфилд принялся медленно складывать письмо, а в его голове с поразительной четкостью складывался план действий. Он внимательно оглядел фигуру Райта, его рост, ширину плеч и осанку.

– Мой дорогой друг, – сказал он, – как вы относитесь к тому, чтобы на одну ночь притвориться мной?

Райт сложил руки на груди и улыбнулся, блеснув зубами в полумраке.

– Побег? Не имею ничего против.

– В таком случае я буду очень вам признателен, если вы одолжите мне вашу шляпу.

Глава 29

Огромная луна освещала брусчатку дороги. Стефани схватилась за обшивку двуколки, ожидая крутого поворота вокруг Трафальгарской площади. Статуя Нельсона мелькнула высоко над ее головой, а потом скрылась.

«Набережная Виктории», – такой адрес значился в записке. Это было недалеко от станции метро «Темпл».

Мисс Динглби поможет. Она подскажет, что делать. Самые невероятные возможности дразнили ее, внушая надежду. Вдвоем им удастся как-то вызволить Хэтерфилда из тюрьмы. Потом они спрячут его, а когда будут пойманы убийцы отца, то все вместе вернутся в Германию. Хэтерфилд будет в безопасности за знакомыми старыми стенами Хольштайнского замка. Она вернется к прежней жизни, только теперь – вместе с любимым человеком. Затем будут пышная свадьба и постепенное привыкание к счастливой, спокойной жизни. А еще – маленькая принцесса или принц. Стефани положила руку на живот, словно оберегая малыша.

Может быть, однажды им удастся вернуть Хэтерфилду честное имя.

Скоро кучер выехал к началу набережной. У Стефани не было времени разыскать Нельсона и сказать, куда она поехала. Но это было неважно. Мисс Динглби можно полностью доверять.

Стефани огляделась по сторонам. Слева, вдалеке, между деревьями набережной, темнело квадратное здание входа в метро.

– Остановите здесь, – попросила она кучера.

– Не нравится мне это место, сэр, – заявил тот. – Думаю, что и хозяину оно бы пришлось не по нраву.

– Я встречаюсь с другом, Смит, – возразила Стефани. – И место не такое уж подозрительное. К тому же луна светит ярко.

Слава богу, был август, и потому в воздухе не висел холодный туман и черный дым от горящего в каминах угля. Ночь была ясной, в темном летнем небе сияла почти полная луна да плыли несколько облаков, освещенных ее серебристым сиянием.

– Мне тут не нравится, – упрямо заявил Смит и пустил лошадь шагом.

Стефани привстала и вытянула шею.

– Ты кого-нибудь видишь? – спросила она.

– Пусто.

– Тогда медленно езжай дальше.

Стук сердца отдавался у нее в ушах. Никакого обмана тут быть не может, разве не так? Она знала почерк мисс Динглби так же хорошо, как свой. Поверх листка был написан пароль, о котором договорились заранее. Нет, ловушки ждать не следует.

Все должно быть в порядке.

Ее ладони стали влажными, и руки начали соскальзывать с ручки двери. Краем глаза Стефани уловила какое-то движение. Она повернулась и заметила низкорослого мужчину в котелке, который шел вдоль ограды. Когда двуколка поравнялась с ним, тот поднял голову и закричал:

– Ты славный парень! Не дай им поиметь тебя, этим джентльменам, что… – Остальное Стефани уже не расслышала.

У нее вдруг побежали мурашки по спине. Сердце сжалось от дурного предчувствия. Словно мужчина в котелке был послан ей, чтобы предупредить об опасности.

Лошадь шла дальше. Еще один экипаж медленно проехал мимо них, и когда он оказался позади, Стефани увидела знакомый темный силуэт у ограждения.

– Стой! – приказала она кучеру.

Лошадь тут же встала. Стефани открыла дверь и спрыгнула на землю.

– Подождите, сэр! – крикнул Смит, но она уже побежала через улицу к парапету, где на фоне Темзы, подернутой серебристой рябью, стояла мисс Динглби.

Темная фигура протянула к ней руки. Стефани услышала родной голос:

– О, моя дорогая!

Во времена озорного детства Стефани они с мисс Динглби не всегда были друзьями. Сейчас, когда ноги несли ее в объятия гувернантки, ей вспомнился один такой неприятный момент. В прекрасный летний день, когда сестры уехали на озеро Хольштайн-Зее, чтобы устроить там пикник, она была вынуждена сидеть и переписывать все девяносто пять тезисов Мартина Лютера на латинском языке. А наказала ее мисс Динглби за невинную шалость, в которой фигурировали банка с клеем, ручной хорек и приехавший с визитом премьер-министр Богемии.

Но когда у нее на спине сомкнулись тонкие руки мисс Динглби, все это было тут же забыто.

– Ты вернулась! – крикнула Стефани.

– Ну конечно. – Мисс Динглби положила руки ей на плечи и чуть отстранила. – Разумеется, я вернулась к тебе, моя дорогая. Неужели ты сомневалась во мне?

– Я не получала от тебя ни слова.

– У меня не было времени на письма. Расследовала дело с этими анархистами.

У Стефани на глаза навернулись слезы.

– Пока тебя не было, случилось нечто ужасное…

– Да-да, этот твой маркиз попал под суд. Надеюсь, он в порядке?

– Нет. Все так страшно, что дальше некуда. Сегодня присяжные признали его виновным в убийстве мачехи. Виновным! Его повесят, а он невиновен, абсолютно невиновен, и мы должны спасти его…

Мисс Динглби еще крепче схватила ее за плечи и встряхнула.

– Что все это значит, Стефани? Эти слезы… Что с тобой случилось?

– Его повесят, мисс Динглби! Ты должна мне помочь.

– Боже, тебя трясет, словно… – Тут женщина смолкла. Ее взгляд опустился вниз. – Клянусь всеми святыми! И ты тоже?

– Помоги мне, – шепотом повторила Стефани.

Динглби закатила глаза.

– И ты, Стефани? Господи, может, дело в английском воздухе? Все вы при первой же возможности влюбились и тут же забеременели! Я учила вас совсем не этому!

Стефани гордо расправила спину.

– Ты учила нас всегда следовать своим убеждениям, и я так и поступала. Я защищала Хэтерфилда в суде. Тебе следует гордиться мной. Каждый день я посвящала процессу, изучала все законы и улики по делу и…

– И ради чего? Ради любви? – Последнее слово Динглби произнесла так, словно речь шла о малиновом пироге.

– Я хотела спасти его. Спасти от наказания невиновного человека, хорошего – нет, самого лучшего из людей…

Даже серебристый свет луны не мог смягчить выражение лица мисс Динглби. Ее недовольный взгляд мог резать железо.

– Я не за этим привезла тебя в Англию. И появилась ты на свет, чтобы исполнить совсем другую роль.

Тут Стефани впервые услышала голоса за парапетом. А еще – шум волн.

– Но ты все равно поможешь мне? – спросила она.

Динглби усилием воли придала лицу сочувственное выражение.

– Моя дорогая, я бы очень хотела это сделать, но боюсь, у нас нет времени.

– Нет времени? А что случилось? – Стефани бросила взгляд на парапет. За ним она увидела темный силуэт высокого мужчины. Он поднимался со стороны реки, а потом положил руки на кованые перила, собираясь перемахнуть через них. – Осторожно! – Стефани кинулась вперед, толкая мисс Динглби в сторону.

Та возмущенно вскрикнула:

– Стефани! Да что с тобой такое?

– Там мужчина! – Стефани вынула револьвер из кармана пиджака. Это было оружие Хэтерфилда, и он же научил ее пользоваться им.

– Убери это. – Мисс Динглби вырвала револьвер у нее из пальцев. – Глупышка, он наш. Вечно ты торопишься, Стефани.

Она застыла на месте и переспросила с недоумением:

– Как это наш?

– Вот так. – Мисс Динглби помахала мужчине, а тот перелез через парапет и шагнул к Стефани, улыбаясь во весь рот из-под широкополой шляпы. Эта улыбка показалась ей знакомой.

– Вы узнаете меня, Стефани? – спросил он по-немецки, снимая головной убор.

От изумления принцесса замерла на месте. Одно мгновение она просто растерянно смотрела на него, не веря своим глазам.

– Гюнтер? – прошептала Стефани.

Когда этот день только начался, маркиз Хэтерфилд, вставая и одеваясь, мечтал о том, что его оправдают и вечером он выйдет из тюрьмы свободным, чтобы встретиться со Стефани наедине в каком-нибудь заранее выбранном месте.

В тот момент ему и в голову не могло прийти, что на свидание с любимой он пойдет в шляпе и пиджаке Натаниеля Райта, сводного брата леди Шарлотты.

Просто поразительно, как легко все прошло. Конечно, люди видели то, что ожидали увидеть. Так как у него с Райтом было похожее телосложение, на голову он надел шляпу друга и показал охранникам в темном коридоре его пропуск, то без всякого промедления его провели через главные ворота и выставили на улицу. Так Хэтерфилд стал свободным человеком.

Но только не навсегда. Ему нужно было вернуться в тюрьму как можно быстрее, желательно до того, как охранники узнают об обмане. Но самое главное, что он должен успеть сделать, – это найти Стефани на набережной Виктории раньше, чем произойдет непоправимое.

И все-таки, вдохнув чистого воздуха улицы, он почувствовал себя другим. Хоть ненадолго, но свободным человеком. От этого прекрасного чувства, когда вокруг не было никаких стен и замков, а за дверью не сидели охранники, у Хэтерфилда закружилась голова.

Он пошел по улице как можно быстрее, но так, чтобы это не казалось подозрительным. С ним поравнялся кеб, похожий в свете газовых фонарей на что-то потустороннее.

– Эй, парень, парень? – окликнул возница.

Хэтерфилд остановился было, но вспомнил, что у него нет денег.

– Спасибо, я пойду пешком, – ответил он.

В конце концов, до набережной было недалеко. Возле станции метро его будет ждать Нельсон. В записке говорилось, что Стефани идет в ловушку. Как об этом узнал Нельсон? Впрочем, сейчас это не имело значения. Главное – скорей туда добраться.

Ему выпал последний шанс покончить с врагами Стефани и подарить ей спокойную жизнь. И Хэтерфилд молился, что ему удастся это сделать – ради любимой. Ради их ребенка.

Он завернул за угол Ладгейт-Хилл и пошел еще быстрее, надеясь, что это выглядит не слишком подозрительно. До набережной оставалось совсем немного, всего несколько сотен ярдов. Хэтерфилд оказался на Нью-Бридж-стрит и перешел на бег.

На небе показалась почти круглая луна. Он так давно не видел этой красоты ночи, что у него сжалось сердце. Силуэты домов молча возвышались вокруг. Мозг Хэтерфилда был занят, рассчитывая, как скоро Нельсон окажется на набережной, сколько от нее до Белгрейв-сквер и до Олд-Бейли, в то время как глаза оценивали плотность движения по улице и уровень воды в Темзе. Однако какая-то его часть непроизвольно любовалась этими обычными лондонскими домами, их изломанными крышами, колоннами, окнами и богато украшенными входами.

Он жалел, что, много лет живя в Лондоне, не замечал своеобразной красоты города. Вечно спешил по какому-то делу или опаздывал с визитом, и потому никогда не останавливался, чтобы насладиться этим очарованием.

Теперь время неслось, его жизнь подходила к концу, и Хэтерфилд чувствовал, что никогда не любил Лондон так сильно, как сейчас.

Впереди показались деревья, растущие на набережной, отливающие серебром в свете луны. Хэтерфилд вдохнул влажный, чуть солоноватый запах Темзы, этой пульсирующей водной артерии города.

Он тихо бежал в тени домов по направлению к станции метро, мимо садов Темпла по его правую руку. Наконец Хэтерфилд остановился и тихо свистнул. Из темноты вышла фигура.

– Сэр, – поприветствовал его Нельсон.

Он сунул ему в руку металлический предмет. Хэтерфилд принял револьвер, и тот идеально лег в его ладонь. Знакомые холодные формы тут же придали ему уверенность.

– Они впереди, сэр. Посмотрите вон туда, в сторону парапета.

Хэтерфилд прищурился и увидел две фигуры. Нет, три. Женщина и двое мужчин, вот только один из них казался слишком уж тонким и узким в плечах. Судя по осанке и повороту головы, это была Стефани.

Увидев ее, Хэтерфилд, не раздумывая, шагнул вперед. Но Нельсон положил ладони ему на плечо и сказал:

– Подождите, сэр.

Хэтерфилд усилием воли заставил себя остановиться. Второй мужчина протянул к ней руки, и Стефани… Боже мой, его любимая шагнула к нему и очутилась в его объя-тиях!

Его сердце вспыхнуло от ярости.

– Какого черта? – прошипел он.

– Сэр! Вот они, глядите!

Из теней станции метро отделилась группа человеческих фигур. И тогда Хэтерфилд побежал. Нельсон бросился за ним следом, но его хозяина было догнать невозможно – годы тренировки на веслах давали о себе знать. Он чуть ли не летел над землей, понукаемый страхом и яростью, видя сбоку, как группа распалась на три мужские фигуры.

Заговорщики бросились в сторону Стефани. Хэтерфилд взвел на бегу курок. Ноги понесли его еще быстрее, легкие горели от притока кислорода. Осталось пятьдесят ярдов. Сорок. Вдруг послышался крик Стефани. Он не выдержал и бешено взревел.

Мужчины повернулись к нему.

– Пустите их! – закричал Хэтерфилд и выстрелил в того, кто держал Стефани.

Террорист взвизгнул от боли и упал. Но двух других это не остановило.

– Хватай принцессу! – крикнул один из них. – Нет, не ее, болван, а того, в жилете! – Они двигались, перебирались через парапет и неслись вниз, к причалам на реке.

В общей массе Хэтерфилд не мог разглядеть Стефани. Зато он опять услышал ее крик, и этот звук пронзил его сердце, как стрела. Маркиз засунул оружие за пояс и тоже перемахнул через парапет.

– Нельсон! – взревел он.

– Хэтерфилд? – донесся голос Стефани, изумленный и неистовый.

– Я тут! – крикнул он.

В этот момент раздался еще один женский голос.

– К лодке, – скомандовала она. – Быстрее!

Последним безумным рывком он догнал толпу. Началась драка. Стефани мелькнула впереди. Его любимую тащили вниз по каменной лестнице, хотя она вырывалась изо всех сил. Какая-то женщина в темной одежде держала ее за руку.

– Стефани! – опять позвал он, распихивая тела, и вдруг что-то толкнуло его в спину.

Хэтерфилд потерял равновесие. И последнее, что он услышал, прежде чем упасть вниз головой в маслянистую воду Темзы, был крик Стефани.

– Хэтерфилд! – взывала она.

…Стефани увидела, как ботинки Хэтерфилда скрылись под водой, на которой лежала лунная дорожка.

– Нет! – крикнула она, бросаясь к краю причала.

Но чья-то рука зажала ей рот. Стефани стала изо всех сил вырываться, но это было бесполезно. Ее схватили за плечи и перекинули через широкое плечо. Мир вокруг – все эти люди, вода и крики – качнулся у нее перед гла-зами.

– Хэтерфилд! – еще раз в отчаянии крикнула Сте-фани.

Ее похититель пошел к причалу. Перед глазами мелькнула корма яхты, и скоро Стефани посадили на гладкое дубовое сиденье.

– Быстрее! – скомандовала мисс Динглби.

Стефани вскочила на ноги и крикнула:

– Там Хэтерфилд! Он упал в воду! Мы должны его спасти!

– Нет времени. Уверена, плавать твой маркиз умеет. – С этими словами мисс Динглби наставила пистолет на мужчину, который пытался вскочить на борт. Команда их лодки знала свое дело: люди отвязали канат, потом схватили весла и принялись отталкивать нападающих, целясь в грудь, живот и руки. Они походили на честных матросов, которые отбиваются от пиратов.

Стефани бросилась к корме и вытянула шею, смотря на воду.

– Нам надо вернуться. Мы не можем оставить его – уми-рать.

– Так мы сами умрем через минуту! Где твой пистолет? – Мисс Динглби засунула руку ей в карман.

Стефани скинула пиджак и заявила:

– Я иду за ним.

– Нет! – Знакомые сильные руки схватили ее за плечи.

Стефани развернулась и увидела Гюнтера. Его лицо было искажено яростью. Он стал настоящим мужчиной, большим и сильным.

– Ты не понимаешь! Я люблю его и не могу просто…

Гюнтер схватил Стефани и потащил в рубку. Яхта отчалила, паровой двигатель со стуком толкал ее вперед.

– Гюнтер Хассендорф! Отпусти меня! – крикнула Стефани. А потом изо всех сил лягнула его в пах.

Она промахнулась, на дюйм или два. Но даже от этого удара Гюнтер взревел, как бык, а Стефани воспользовалась его слабостью, выскользнула из рук и кинулась обратно к корме, на ходу скидывая ботинки.

Но оказалось, что им не удалось уйти от убийц. На ее пути встали два темноволосых мужчины. Один бросился вперед, и в ту удивительно долгую секунду, пока он летел к ней, Стефани подумала, что откуда-то знает его. Нападавший схватил ее и приставил острый нож к горлу.

– Положить оружие! – прорычал он с сильным немецким акцентом.

Но мисс Динглби вопреки приказанию подняла пис-толет.

Второй мужчина выбил его из рук гувернантки и наставил дуло на бегущего к ним Гюнтера. Все это он проделал быстро, с изяществом нападающей ядовитой гадюки.

– Глушите двигатель, – приказал мужчина, держащий Стефани.

Мисс Динглби повернулась к стоявшему в рубке рулевому.

– Делайте, как он сказал.

Побелевший от страха рулевой взялся за рычаг. Яхта медленно остановилась.

Другой нападавший указал пистолетом сначала на Гюнтера, потом еще на двоих мужчин из команды.

– Ты, ты и вот ты. Быстро в воду!

– Я не умею плавать! – возразил один из них.

– Я сказал – в воду, или принцесса умрет!

Гюнтер сложил руки на груди и ответил коротким «нет». Мужчина нажал на курок. Гюнтер метнулся в сторону, и смертоносная пуля, пролетев совсем рядом, просвистела над головой мисс Динглби и упала в реку.

Державший Стефани преступник сказал ей:

– Прикажи людям прыгнуть за борт, или я пристрелю твою гувернантку.

– Не делай этого, – тут же возразила Динглби. – Я не боюсь.

Стефани попыталась сглотнуть, но приставленное к горлу лезвие помешало.

– Я вас знаю, – сказала она. – Вы прошлой зимой пытались украсть меня и Эмили.

– Не разговаривай! – Мужчина пошевелил ножом. – Скажи, чтобы прыгали!

– Не буду.

Второй мужчина выстрелил. Мисс Динглби упала, схватившись за плечо. В этот момент Стефани попыталась вырваться, но преступник еще крепче схватил ее, изо всех сил прижав к своей груди. Она вцепилась ему в руку, безус-пешно стараясь вырвать нож.

Вдруг перед ее глазами мелькнуло что-то большое. И в ту же секунду Стефани оказалась на свободе.

Она пошатнулась, но мгновенно обрела равновесие и оглянулась…

– Хэтерфилд!

Ее любимый стоял там без пиджака и ботинок. Мокрая рубашка прилипла к его мускулистой груди. Он атаковал мужчину с ножом страшными ударами в челюсть, одно-временно толкая его к краю яхты. Последний замах – и тот упал за борт в реку.

Хэтерфилд тут же развернулся, бросился вперед, и в этот момент второй преступник набросился на него со спины.

Стефани отреагировала прежде, чем успела подумать. У ее ног блестел серебром нож. Не думая, она схватила его и побежала к Хэтерфилду.

– Не подходи, Стефани! – крикнул тот. Ее любимый развернулся, схватил убийцу и сделал что-то такое, после чего нападавший взлетел в воздух, а потом со стоном упал на пол.

Хэтерфилд поднял его за ворот и повернул лицом туда, где сидела, прислонившись к борту, мисс Динглби. Лицо гувернантки побелело, около нее суетился Гюнтер.

– Он вам нужен? – спокойно спросил Хэтерфилд.

Мисс Динглби покачала головой. Тогда маркиз без лишних церемоний поднял его еще выше и выкинул за борт.

Хэтерфилд аккуратным узлом закрепил самодельную повязку и похлопал мисс Динглби по другому плечу.

– Слава богу, пуля прошла навылет. Виски не даст ране нагноиться, но доктора все-таки стоит посетить. И как можно быстрее.

Он выпрямился, чувствуя боль в мышцах, и наконец позволил себе повернуться к Стефани. Любимая стояла у входа в рубку и пристально смотрела на него. Ее взгляд был мягким, но на лице застыла тревога.

– Как ты тут оказался? – спросила она.

Руки Хэтерфилда дернулись от желания скорей прикоснуться к ней. Усилием воли он сложил их на груди и от-ветил:

– Я получил записку от Нельсона. В тот момент со мной в камере был мистер Райт. Он с радостью решил поучаствовать в этом временном обмане.

– Временном? – Стефани сглотнула.

– Да, я должен вернуться. Хотя бы ради Райта. Нельзя допустить, чтобы его обвинили в содействии беглому преступнику. – Хэтерфилд перевел взгляд на мисс Динглби. Она короткими глотками пила виски – тот самый, которым обработали рану, – и внимательно смотрела на них. – Вы можете рассказать, что тут случилось? Стефани наконец в безопасности?

– Думаю, да. Тех мужчин, – и она кивнула в сторону реки, – послали из Германии, чтобы выследить сестер. Это они вырвались из наших сетей в феврале.

– А откуда взялась яхта?

Женщина отставила пустой бокал и посмотрела Хэтерфилду в глаза.

– У берегов Ла-Манша стоит корабль. Он доставит нас всех обратно в Германию. Мы вместе с Олимпием вычислили заговорщиков и устранили их.

– Значит, все кончено? – Стефани ахнула от изумления. – И теперь можно вернуться домой?

– Да. Твой дядя ждет тебя в Хольштайнском замке. Он послал письма твоим сестрам. Вы все возвращаетесь на родину. – Динглби взглянула на живот Стефани. – Думаю, по прибытии мы уладим все щекотливые последствия ее пребывания тут.

Из тени рубки вышел широкоплечий юноша и сказал с немецким акцентом:

– Я готов взять ответственность за жизнь ее высо-чества.

Хэтерфилд повернулся к нему и с подозрением в голосе спросил:

– А кто вы такой?

– Я – Гюнтер Хассендорф. – Он протянул ему руку. – Верный друг королевского двора и слуга ее высочества.

Значит, это Гюнтер! Тот, о котором ему рассказывала Стефани!

Хэтерфилд пожал его ладонь и сказал:

– Рад знакомству, герр Хассендорф. Я много о вас слышал. Как ваша жена?

Гюнтер опустил голову.

– Она умерла, – ответил молодой человек.

– Мои соболезнования. – Хэтерфилд перевел вопросительный взгляд на мисс Динглби. Та пожала своим здоровым плечом.

Вдруг Стефани храбро вышла вперед и взяла Хэтерфилда за руку.

– Гюнтер, мой старый друг, пожелай мне счастья. Лорд Хэтерфилд – мой жених. С кольцами и всем остальным мы не успели, хотя он и так никуда от меня не денется. Наш первенец родится в ноябре.

У Гюнтера округлились глаза. Он тоже глянул на живот Стефани, вздрогнул, потом поднял голову и растерянно повернулся к мисс Динглби.

– Но как же мы?.. – беспомощно промямлил он.

Мисс Динглби встала, почти незаметно морщась от – боли.

– Похоже, наши планы немного меняются. Лорд Хэтерфилд, добро пожаловать в семью. Без сомнения, мы все будем рады, если вы поженитесь при первой же возможности. – Она сделала ударение на последних словах. – Если родится мальчик, то он станет наследником княжества Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф. Хотя, может быть, вас опередит еще одна такая же плодовитая принцесса. В таком случае ваш первенец будет еще одним бесполезным принцем, которых полно в гостиных Европы.

Последние слова Хэтерфилд пропустил мимо ушей. От непрошеной, преступной надежды у него закружилась голова. Он смотрел на Стефани и не видел ее.

– Умоляю тебя, плыли с нами, – стала просить любимая. – Это наилучшее решение. Ты окажешься в безопасности, мы поженимся. У тебя все будет – банкеты, подхалимы, может, для тебя даже найдется на чердаке какая-нибудь корона. Все в замке тебя полюбят. Дети и собаки будут ходить за тобой по пятам. – Она обвила его шею руками. – И я тоже.

– Стефани, это невозможно, – прошептал Хэтерфилд. – Меня признали виновным в убийстве.

– Но ты же не убивал!

– Ты хочешь, чтобы я позорно сбежал? Повернулся к закону спиной? Отказался от родины?

Стефани схватила его за рубашку и сказала:

– Может быть, ты еще не понял – обычно ты не замечаешь таких вещей, – но Англия предала тебя. Не говори глупостей. Я зову тебя с собой, чтобы мы всю жизнь прошли вместе. Чтобы мы видели, как растут наши дети в спокойствии и радости, подальше от британских законов. Неужели ты готов променять это на какие-то отвлеченные принципы?

– А Райт? Я что, должен просто оставить его гнить в тюрьме за то, что он согласился мне помочь? Этот человек доверяет мне.

Свист пара заглушил его последние слова. Рулевой завел двигатель. Мисс Динглби заговорила:

– Гюнтер, мой дорогой. Мне кажется, этих двоих надо оставить наедине.

– Стефани, – позвал ее старый друг, но она откликнулась по-немецки:

– Гюнтер, глупая твоя голова. Я люблю его.

Мисс Динглби взяла парня за руку и повела из рубки. Рулевой стоял от них далеко и был всецело занят мотором и рекой. Когда дверь закрылась, Стефани положила ладони на грудь Хэтерфилду и посмотрела на него своими огромными, такими голубыми и правдивыми глазами.

– Пожалуйста. Ради нас. Ради нашего ребенка.

Он смотрел на нее, не в силах говорить. Искушение было огромно. Оно манило его, подобно вратам в рай.

– Я знаю, что ты чувствуешь. Ты ведь такой честный, такой по-британски благородный. Но твое время тут закончилось. А там мы все начнем заново. Мой народ будет обращаться с тобой так, как ты этого заслуживаешь. Ты станешь моим мужем, моим принцем. Моей любовью. – На глазах у нее выступили слезы. – Не оставляй нас одних. Даже не думай.

– Ты не будешь одна, – через силу проговорил Хэтерфилд.

– Когда тебя нет рядом, я всегда одна.

Он поднял руку и провел по щеке Стефани.

– Ты останешься со мной. Позволишь мне любить тебя. – Она закрыла глаза и уткнулась лицом в его ладонь. Нежная щека идеально легла ему в руку, подобно мягкому персику. Хэттерфилд наклонился и поцеловал Стефани.

– Я возведу тебе трон рядом с солнцем, – прошептал маркиз.

Он сидел и ждал, пока Стефани, свернувшаяся калачиком на скамейке в рубке, крепко заснет. Рулевой вел яхту вперед, к проливу Солент.

– Подожди, вот ты отведаешь настоящего пшеничного пива, – сонно бормотала она, – и это изменит твою жизнь навсегда.

– Знаю. – Он убрал прядь с ее лба.

Стефани закрыла глаза.

– О, ребенок шевелится. Ему, видимо, очень нравится буянить, когда я… пытаюсь отдохнуть.

Хэтерфилд положил руки ей на живот, как раз над поясом брюк. Твердая и гладкая окружность была размером с его ладонь с вытянутыми пальцами. Стефани улыбнулась.

– Из тебя получится… хороший отец.

Это последнее слово еще долго звенело у него в ушах, пока дыхание Стефани становилось все ровнее и глубже. Ребенок, похоже, затих. Или был слишком слабым, чтобы он мог ощутить его толчки снаружи. Его сынок. Или дочка.

Хэтерфилд наклонился, чтобы поцеловать живот Стефани. И в этот момент почувствовал: толчок, и еще один, словно взмах крыла бабочки. Он прижался губами к телу под белой сорочкой.

– Я буду следить за тобой с того света, – прошептал Хэтерфилд. – И никогда не оставлю тебя одну.

Он встал и, не оглядываясь назад, тихо вышел из рубки.

Гюнтер и мисс Динглби стояли у кормы. Слуга Стефани скрестил руки на груди, его лицо в свете луны было серьезным. Когда Хэтерфилд подошел к ним, он положил руку на ограждение и его пальцы судорожно сжались.

– Мы можем как-то избавиться от этого английского преступника? – спросил он по-немецки у мисс Динглби.

– Вам не надо беспокоиться, – на том же языке сказал Хэтерфилд и протянул ему руку. – Позаботьтесь о Стефани, Гюнтер, или я буду преследовать вас с того света до конца ваших дней.

У Гюнтера хватило совести покраснеть. Он коротко пожал ладонь Хэтерфилда и тут же опустил руку. Хэтерфилд повернулся к мисс Динглби. Женщина внимательно смотрела на него, словно он был каким-то неизвестным ей животным, не похожим ни на один из известных видов.

– Передайте Олимпии мое спасибо, – сказал Хэтерфилд.

– Хорошо. – Она кивнула.

Хэтерфилд отвернулся, но потом в последний раз оглянулся на нее через плечо и произнес:

– Выздоравливайте!

– Лорд Хэтерфилд…

Но он, не слушая, прыгнул в Темзу. Его тело ушло под воду почти без брызг.

Когда Хэтерфилд подошел к своей камере, охранник побледнел при взгляде на него.

– Ты ничего не видел, – сказал маркиз.

За дверью сидел тюремный священник – на стуле у стола, где красовался французский бренди. Райт неумело пытался заниматься на его гребном тренажере. При появлении Хэтерфилда он поднял голову и заявил:

– Не понимаю, как это работает.

– Все дело в ритме, – объяснил Хэтерфилд, бросив шляпу на стол. – Вот, возвращаю вам ее. Доброй ночи, святой отец.

– Это я позвал его, – вставая, сказал Райт. – Подумал, что, может, вы решите воспользоваться специальной лицензией на брак. У меня есть кое-какой опыт по части незаконнорожденных детей.

Хэтерфилд расстегнул пиджак. На этот раз он не стал бороться с волной горя, которая со страшной силой захлестнула его.

– Это не нужно. Никому из нас. Принцесса сейчас плывет в Германию. Но, может быть… – Он обратился к священнику.

– Да, сэр?

– У вас есть с собой что-нибудь из тех стихов, которые могут подбодрить человека, когда ему совсем худо?

Райт отдал Хэтерфилду его пиджак, и он стал медленно застегивать пуговицы, взвешивая в пальцах каждый блестящий металлический кружок.

– Вы имеете в виду псалмы? – откашлявшись, спросил священник.

– Точно. Именно их. – Хэтерфилд повернулся к Райту. – Вы можете какой-нибудь посоветовать?

– Боюсь, вы спрашиваете не того человека, – ответил Райт, поправляя воротник и манжеты с запонками. – Но помню, там был какой-то про пастыря и долину смерти и еще что-то.

– Вот, точно! Я тоже помню, как моя мама читала мне его в детстве.

Трое мужчин приняли соответствующие случаю позы, сев на кровать и стул. Священник начал тихим голосом читать двадцать второй псалом. Слова парили над склоненными головами, улетая в теплую августовскую ночь.

Глава 30

В первый год учебы в Итонском колледже Хэтерфилда как-то вызвали в кабинет директора. Его обвинили в неслыханном преступлении – он якобы побрил лохматого до неприличия пуделя, принадлежавшего супруге этого директора. То, что пес стал наконец выглядеть пристойно, никого не волновало.

На самом деле Хэтерфилд ничего такого не совершал. Он вообще любил собак, даже комнатных. Но ему был известен главный, неписаный закон школы – ни за что не «сдавать» настоящих виновников тех или иных шалостей. Хэтерфилд знал, кто остриг пуделя. Но продолжал молча стоять – тонкий мальчишка перед целым рядом рассерженных взрослых с седыми бакенбардами, ожидая своего приговора, заложив руки за спину. Он никогда так не боялся, как в тот момент. В итоге ему назначили двадцать пять ударов розгами. Он перенес их без единого звука, и когда раны зажили, Хэтерфилд понял, что самое страшное – не само наказание, а ожидание его. Знание, что тебя ждет нечто ужасное.

И желание, чтобы все скорей закончилось.

Странно, что он вспомнил тот давнишний случай сейчас, когда стоял в зале суда, изнуренный полуденной жарой. Хэтерфилд чувствовал, как у него по спине стекает пот и, взявшись руками за ограждение, слушал монотонный голос судьи, который зачитывал его дело. Как и тогда, он был невиновен, но это никого не волновало. И его самого уже тоже. Произошло убийство, и кто-то должен ответить за это. Поплатиться своей собственной жизнью. Может, правда, что человеку прощаются все его грехи, если он невинно пострадал за грех другого? В такие моменты, как сейчас, люди вспоминают свою жизнь и представляют, какими могли бы быть, не делай они ошибок и выбирая правильные дороги на перекрестках судьбы.

Хэтерфилд смотрел, как шевелились губы судьи, как колыхались его толстые щеки и дрожали в едва заметном движении воздуха седые бакенбарды. И мысленно говорил себе: «Я прощаю тебя, безжалостный осколок мира, который мне придется скоро покинуть. Мне нравятся твои бакенбарды и складки на щеках. Мне нравится этот потемневший от времени стул, на котором ты сидишь, и весь этот по-настоящему британский зал суда, с его колоннами, лепниной и аллегорическими картинами. Мне даже нравится шляпа вон той девицы, с этим глупым длинным пером, трясущимся от страха вместе с ее головой. Я люблю солнце, которое горит сегодня, как раскаленный уголь, в голубом небе Англии. Я люблю каждый камешек и каждую канаву на улице, которую вижу из окна. Я люблю свою принцессу. И своего ребенка тоже».

У Хэтерфилда от слез защипали глаза. Он глянул на стол защиты, где мистер Ферчеч что-то быстро строчил рядом с пустым стулом Стефани. «Черт побери, где мой помощник?» – спросил он утром. Хэтерфилд лишь пожал плечами и ответил, что понятия не имеет.

Ферчеч продолжил говорить насчет апелляции и прецедента, но маркиз его особо не слушал. Зачем, если результат будет таким же? Его все равно повесят. Надо скорей покончить со всем.

Со своего места встал мистер Дакуэрт. Он поправил галстук, намереваясь сообщить суду, каким бездушным негодяем является маркиз Хэтерфилд, хладнокровно убивший мачеху, которая желала ему только добра. Например, хотела женить на прекрасной юной леди с приданым в двести тысяч полновесных фунтов стерлингов. Ну и так далее. Казалось, Хэтерфилд внимал ему с самым серьезным видом, а сам меж тем смотрел в сторону зрителей процесса.

Его отца, конечно, не было. Герцог Сотем, убитый горем потери и охваченный ненавистью к сыну, поднялся по ступеням Олд-Бейли только один раз. Чтобы дать показания против своего отпрыска. Но Хэтерфилд видел сэра Джона. Значит, он все-таки решил нарушить свою клятву больше никогда не появляться в английском зале суда. Его глаза были еще краснее, чем вчера, а одежда – совсем уж помятой.

Хэтерфилд увидел свою сестру Элинор и ее мужа Роберта. Молодой лорд Честертон был выдающимся человеком и уже членом кабинета министров. От него ожидали великих деяний, и выглядел он соответствующе: тщательно ухоженные бакенбарды, лоб прорезали две морщины, придавая ему мудрое и степенное выражение.

«Что ж, удачи тебе, Роберт, – мысленно пожелал Хэтерфилд. – Победи всех своих врагов в палате лордов. И не забывай о счастье Элинор. Когда она смотрит на тебя, ее глаза сияют. Не дай этому блеску исчезнуть».

Рядом с Робертом сидел Натаниель Райт, как всегда с непроницаемым видом и в безупречном костюме. Это был нынешний Райт. Но никто не мог предсказать, где он окажется в будущем. Может, если…

Толпа вдруг начала волноваться. Мистер Дакуэрт – возмущенно оглянулся на вход, поправил очки и продолжил: «Особая жестокость, с которой было совершено убий-ство…»

Хэтерфилд поднял глаза к потолку. Слова гудели у него в ушах. Он хотел, чтобы все скорей закончилось. Чтобы его отпустили обратно в камеру, где лежало незаконченное письмо для Стефани. Чтобы у него появилась возможность спокойно подумать, посидеть в тишине и выпить еще прекрасного французского вина с тюремным священником, который показался ему славным малым. И привести в порядок все свои дела. А еще…

Судья стукнул молотком и, когда стало сравнительно тихо, заявил:

– Мистер Ферчеч, тут некто утверждает, что является вашим пропавшим помощником.

Хэтерфилд посмотрел в сторону двери, где царила какая-то неразбериха. Вдруг, как по волшебству, толпа расступилась и явила его взгляду девушку с каштановыми волосами, в прекрасном бальном платье серебристого цвета.

В зале опять воцарилась тишина. А несколько секунд спустя там воцарился кромешный ад.

Хэтерфилд не слышал яростного стука молотка судьи. Он только чувствовал его телом и во все глаза смотрел, как Стефани шла – нет, царственно ступала по проходу вперед, к столу защиты.

– Нет! – крикнул маркиз. – Нет! Конечно, никакой это не помощник мистера Ферчеча! Это девушка, которую я никогда не видел раньше.

Боже мой, но Стефани улыбалась! Она повернулась, и от вида ее округлого живота у него закружилась голова.

Это немыслимо. Такого просто не может быть.

Молоток судьи опять застучал. Стефани подошла к столу. Мистер Ферчеч встал с изумленным выражением лица и пододвинул ей стул. В моменты потрясений британские мужчины всегда обращались к традициям. «Спасибо», – прочитал он по ее губам.

Стефани села и спокойно посмотрела вперед. А судья продолжал меж тем стучать молотком.

– Тишина в зале суда! – крикнул он. – Юная леди, объясните, кто вы такая и почему выдаете себя за постороннего мужчину.

Толпа поняла, что сейчас последует объяснение, и стала стихать в ожидании этого момента. Хэттерфилд вцепился в ограждение с такой силой, словно хотел сломать его голыми руками.

– Юная леди! – как гром, прогрохотал голос судьи. – Встаньте и объяснитесь, иначе вас придется вывести из зала суда! – На последних словах из его рта вылетела пара капель слюны.

Даже с округлившимся животом Стефани выглядела как принцесса. Хэтерфилд никогда не гордился ею так, как сейчас, когда она с неподражаемым достоинством встала со стула и снисходительно улыбнулась судье.

– Меня зовут Стефани Виктория Августа, принцесса княжества Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф, – заявила она, – и я – та дама, которая танцевала с лордом Хэтерфилдом на балу двадцать первого февраля этого года. Я надела то же платье, что и тогда, чтобы подтвердить свои слова. И могу дать показания суду, что половину вечера провела вместе с маркизом в библиотеке, а когда он вышел оттуда один, то серебряный нож для открывания писем лежал на столе.

Мистер Ферчеч издал сдавленный крик и упал на пол.

– Боже правый! – воскликнул сэр Джон, который раньше никогда не говорил вне очереди в суде.

Со стороны барышень послышались охи. Кто-то тоже потерял сознание. Элинор вскочила на ноги и воскликнула:

– Это правда! Платье – то самое, в котором незнакомка появилась на маскараде. Я готова присягнуть, что это так.

Молоток судьи опять застучал.

– Мадам! И вы, молодая леди, выдающая себя непонятно за кого! Все это не по правилам. Суд уже закончился. У нас нет ни времени, ни желания выслушивать показания какой-то сумасшедшей…

– Я не сумасшедшая, а принцесса. Хэтерфилд?

Все головы повернулись в его сторону. Стефани смотрела на него с улыбкой победительницы. Ее голубые глаза сияли на прекрасном лице. Хэтерфилд прокашлялся и сказал:

– Судья прав. Юная дама – безумна.

Стефани изумленно ахнула. Этот звук сразу потонул в реве толпы и стуке молотка. Хэтерфилд поднял руку, и в зале стало относительно тихо. Потом он бросил взгляд на Натаниеля Райта и продолжал:

– Однако эта дама – действительно принцесса Хольштайн-Швайнвальд-Хунхофа. Потому я смиренно прошу суд сейчас же вывести ее высочество из зала со всей почтительностью и уважением, которые полагаются ей по праву, и вручить под защиту ее людей.

Райт легко вскочил с места и направился к столу за-щиты.

– Здесь приказываю я, – заявил судья, негодующе стукнув молотком. Его лицо стало пурпурным. Свободной рукой он держал парик, чтобы тот не свалился с головы. – Эту даму следует немедленно выдворить из зала суда и… сэр, что вы делаете?

Мистер Райт пытался взять Стефани за плечо. Но та воспротивилась и потребовала:

– Вы обязаны выслушать меня!

– Вам слово не давали.

– Я принцесса княжества Хольштайн-Швайнвальд-Хунхоф и настаиваю на том, чтобы этого мужчину от-пустили…

– Вы – сумасшедшая!

Мистер Райт сложил руки на груди. А Хэтерфилд вздохнул и спросил:

– Неужели человека нельзя просто приговорить, не устраивая весь этот чертов цирк?

И тут со стороны лавок раздался звучный голос, перекрывший весь шум.

– Сэр! Ваша честь! – пытался обратиться к судье какой-то мужчина.

Хэтерфилд махнул рукой, показывая, что сдается. Судья же вскочил с места и крикнул:

– Тишина! Что тут вообще происходит? Это британский суд! Ведите себя прилично.

Под грохот его молотка публика наконец расселась по местам.

– Так. – Судья посмотрел на Стефани. – Кем бы вы ни были…

– Я принцесса…

– Не важно. Вы нарушаете порядок. И потому вас – следует…

– Сэр! Ваша честь! – опять раздался голос, еще громче, чем в первый раз. Все повернулись в его сторону.

– Кто вы такой? – спросил судья.

– О, узнаю мистера Тернера! – воскликнула Стефани.

Сэр Джон, который все это время в ужасе смотрел на новый облик своего помощника, тоже обратил седую голову в сторону кричавшего.

– Что такое? Мой мистер Тернер? Прерывает судебную процедуру? – Его голос звучал все громче. – Неужели такое возможно?

– Новость, сэр! – крикнул маленький мистер Тернер, размахивая своей тощей рукой. – Самая невероятная новость!

– Будем надеяться, что она имеет непосредственное отношение к этому делу.

Тернер кинулся вперед. Да так стремительно, что полы его черного пиджака взвились у него за спиной.

– Конечно, имеет! Сообщение доставил экспресс сразу после того, как вы ушли, сэр. Я не нашел кеба и потому решил…

Застучал молоток судьи.

– Тишина! Мистер Тернер, дайте сюда ваше письмо. – И он вытянул руку.

Мистер Тернер подбежал и вручил судье лист бумаги с таким видом, будто это был динамит. Судья схватил его и раскрыл.

В зале повисла тяжелая тишина. Сотня людей ждала, затаив дыхание. Кто-то попытался чихнуть, но кое-как сдержался, и даже этот сдавленный звук эхом отразился от стен, подобно пистолетному выстрелу.

Судья посмотрел на Хэтерфилда поверх очков и про-изнес:

– Ваша светлость, прошу вас, крепитесь. С сожалением вынужден сообщить вам, что ваш отец, герцог Сотем, скончался сегодня, в десять часов утра. Причина – нанесенные самому себе ранения.

Известие так неожиданно обрушилось на Хэтерфилда, что он сначала даже не понял, кто нанес удар и какой силы. Он почувствовал боль словно на расстоянии. Будто со стороны увидел, как пошатнулся. И подумал про себя, как про чужого человека: «Черт побери, вот так удар! Интересно, как он с этим справится».

– Джейми! – вскрикнула Стефани. Ее голос тоже прозвучал издалека, на грани слышимости.

– Прошу прощения? – произнес кто-то. Кажется, это был он сам.

Судья снял очки и заявил:

– Теперь вы – герцог Сотем. Тем не менее…

Мистер Ферчеч, который очнулся от кратковременной потери сознания, тут же вскочил на ноги и заявил:

– Защита требует, чтобы это дело закрыли немедленно, так как полномочия суда на него не распространяются. Девятого герцога Сотема, как одного из пэров Британии, надлежит судить только в палате лордов.

Однако мистер Дакуэрт не хотел сдаваться. Он также вскочил со стула и сказал:

– Мой ученый коллега заблуждается – как в теории закона, так и в практике его применения. Преступление было совершено, когда обвиняемый носил титул маркиза, и потому его вполне законно судят общим судом. Более того…

– Все зашло слишком далеко, – прервал его судья и тоже встал. – Принцессы, самоубийства, весь этот цирк в зале моего суда… Поэтому я объявляю перерыв до завтрашнего утра. Каждая сторона должна подготовить краткое заявление с изложением своей позиции и ссылкой на законы и подать их в мой кабинет сегодня до шести часов вечера. Я же хочу напомнить всем, кто собрался в зале, что они обязаны вести себя в соответствии с правилами. Выкрики и прерывания недопустимы. Это понятно?

Толпа ответила пристыженным молчанием. И вдруг откуда-то сзади раздался твердый женский голос.

– Не совсем, – заявила дама.

Маленькая фигура в черной вуали шагнула вперед.

Хэтерфилд, новоиспеченный герцог Сотем, спрятал лицо в ладонях, желая оказаться где угодно, хоть в Итонском колледже, но только не здесь.

Стефани смотрела, как хрупкая леди Шарлотта Харлоу направилась мимо охваченных трепетом людей на скамейках в центр зала суда. Шелест ее платья, стук каблуков по мраморному полу звучали неестественно громко, достигая каждого уголка. Казалось, зал готов взорваться от напряжения.

Дама остановилась недалеко от стола защиты. Ее черный подол почти касался платья Стефани. Леди Шарлотта подняла вуаль и сказала:

– Я хочу обратиться к суду.

Бакенбарды судьи обреченно поползли вниз.

– Что ж, думаю, еще одно выступление нас не убьет. Хорошо, ваша светлость. Но, пожалуйста, говорите кратко.

– Я полагаю, суду уже известно о том, какая трагедия произошла сегодня утром на Белгрейв-сквер, в резиденции герцога Сотема. – Она не смотрела ни на Стефани, ни на бледного и неподвижного Хэтерфилда, а только вперед, на судью.

– Нам сообщили об этом несколько минут назад, – сухо сказал судья. – Продолжайте.

Она вынула левую руку из складок платья. В ладони оказался маленький квадрат письма.

– Это написанное самим герцогом Сотемом признание в том, что именно он убил свою супругу Марию вечером двадцать первого февраля.

После недавнего хаоса у толпы не осталось сил шумно реагировать на такое заявление. Люди потерянно смотрели друг на друга, даже не понимая, шутка это или правда.

– Признание! – Стефани вскочила на ноги. – Но почему…

Леди Шарлотта продолжала говорить без всякого выражения:

– Если для того, чтобы освободить девятого герцога, нужны еще показания, то я готова их дать. В ночь убийства, выйдя из библиотеки, в которой находились лорд Хэтерфилд и его спутница, я пошла на поиски герцогини, чтобы рассказать ей обо всем, что видела. Она заявила, что уходит в свой будуар, и предложила мне найти Хэтерфилда и привести его к ней для личной беседы. Мы вместе поднялись наверх, и я вернулась в библиотеку, но там никого уже не было. Мне ничего не оставалось, как продолжить поиски. К тому времени в бальном зале стало очень тесно, отыскать там кого-либо было почти невозможно. Я уже сдалась, как вдруг увидела Хэтерфилда в холле. Он вы-смат-ривал свою спутницу и наотрез отказался пойти в будуар герцогини. Я отправилась туда одна, и когда оказалась у двери, то услышала… – Она сделала паузу, перевела дыхание и продолжила: – Услышала странные звуки. Похожие на те, которые издает человек, когда задыхается. Я постучала, и дверь открылась. Из будуара вышел герцог. Он вытирал руки о полотенце. Спереди, на рубашке, я заметила пятно, похожее на кровь. Сотем сказал, чтобы я не входила внутрь, так как герцогине нездоровится. Я ушла. А потом, час спустя, подняли тревогу.

– Боже правый! – воскликнул Хэтерфилд.

– Мадам, значит, все ваши прежние показания были неправдой? – спросил судья тихим голосом, казалось, он потрясен. – Выходит, вы лгали под присягой?

– Нет, – ответила леди Шарлотта. – На все вопросы я отвечала правду.

– Но вы утаили от суда самое главное! – возразил судья. – И мне уже совсем непонятно, почему герцог убил свою супругу.

Леди Шарлотта опустила голову и сказала:

– Мотив мне неизвестен. Такое чувство, будто лорда Сотема околдовали. Герцогиня всегда была очень добра ко мне. Какое-то время я отказывалась верить в то, что увидела собственными глазами. Отказывалась принять и признать, что герцог, которого все любили, мог совершить такое преступление. Потом почти сразу же арестовали его сына и… – Она опять подняла голову. – Я была не права. Надеюсь, мое присутствие здесь и мои слова искупят всю боль, которую я причинила своим молчанием. И еще мне хочется от всей души… пожелать… – Леди Шарлотта повернулась к Хэтерфилду. Стефани не видела ее лица, но заметила, как та глубоко спрятала обе ладони в складках платья. Хэтерфилд смотрел на нее с глубоким сочувствием. – Пожелать тебе счастья, – закончила она почти шепотом.

– Я тоже хочу, чтобы ты была счастлива, – отозвался Хэтерфилд.

Толпа, затаив дыхание, ждала, что будет дальше. Даже барышни как-то умудрились не упасть в обморок, настолько они боялись, что могут пропустить самое главное. Стефани в изумлении заметила, как крепко леди Шарлотта сжала зубы. Одна ее рука что-то искала в складках.

Внезапно Хэтерфилд перепрыгнул через ограждение и, взревев, кинулся к леди Шарлотте.

– Не делай ей больно! – успела крикнуть Стефани.

Они вместе упали на пол, их тела, под черной материей, сплелись, борясь друг с другом. Стефани не понимала, что происходит. И лишь когда прогремел выстрел и безо-бидная пуля улетела в потолок, засыпав испуганных людей пылью от лепнины, ей стало ясно, что именно Хэтерфилд заметил со своего места.

Эпилог

Август 1890

Париж

У работников отеля «Крийон» настали трудные времена.

– Каждый день одно и то же! – воскликнула однажды горничная Иветт. – Они до самого полудня не выходят из номера!

– А поднос с завтраком! Его теперь следует оставлять у двери, чтобы не беспокоить их. – Пьер, официант кухни отеля, негодующе встряхнул головой. – Бриоши, шоколад – все это становится холодным, как лед!

Горничная отхлебнула кофе и продолжала:

– А потом, в обед, месье Анри говорит, что они наконец ушли. Я несусь в номер, начинаю убирать и вдруг – бац! Дверь открывается, они входят, держась за руки, и герцог заявляет, что я должна прийти позже. Позже! Когда именно, хотела бы я знать? Ближе к ночи, что ли?

Мари-Роз, старшая горничная, села за стол с чашкой кофе и с мудрой улыбкой сказала:

– У герцога и герцогини медовый месяц. Вы видели, как они приехали к нам четыре дня назад? Он перенес ее через порог, как принц из сказки. У них настоящая любовь, это сразу видно. Понятно, что они никак не могут насытиться друг другом.

Юная Маргарита, только что приехавшая в столицу из провинции, тоже решила принять участие в разговоре:

– Разве красавец-герцог не дает тебе десять франков, когда просит уйти? Так ты скоро сможешь купить свой собственный отель, Иветт.

– Это неприлично, – фыркнула та в ответ. – У герцогини уже такой большой живот! Ему нужно подавлять свои инстинкты. Вообще непонятно, как его тянет на нее в таком положении.

– О, ты просто не знаешь, что творится с мужчиной, когда он видит, как его любимая женщина округляется, нося в своем животе их ребенка. – Это сказал Рене, официант обеденного зала. Настоящий француз, с длинными черными усами и блестящими глазами, он с чувством поцеловал свои пальцы, показывая всю глубину восторга такого мужчины. – А живот у герцогини еще не такой большой. Он похож на сладкую дыньку в саду. Эта дама цветет, как роза.

Зазвонил звонок из номеров. Пьер с обреченным видом встал и вышел из комнаты.

– Иветт просто хочет, чтобы этот красивый герцог смотрел на нее, а не на жену, – сказала Мари-Роз.

– Я бы сама много отдала за его поцелуй, – вздохнула Маргарита.

– Поверь мне, Иветт нужно больше, чем поцелуй, – со смехом возразила Мари-Роз.

– Ну и что? – Иветт встряхнула головой. – Почему бы и нет? Должен же он узнать, насколько лучше иметь в постели настоящую француженку, чем толстую английскую кобылу!

Мари-Роз наклонилась к ней и сказала:

– А я слышала, что его жена – принцесса. Настоящая немецкая принцесса! И мне она кажется очень красивой – с этими рыжими волосами и голубыми глазами, которые сияют как…

Иветт встала и схватила полотенце.

– Принцесса или нет, но этой немецко-английской корове просто повезло. Заполучить такого мужчину! У нее до того короткие волосы, что их нельзя даже собрать в высокую прическу! Думаю, если я как-нибудь застану герцога в одиночестве…

Мари-Роз опять рассмеялась и сказала:

– Ты не поймаешь его одного, Иветт, даже если будешь тенью дежурить у двери. А знаешь почему?

Иветт лишь молча встряхнула головой.

– О-о-о, – простонала Маргарита, чуть не прыгая на стуле от любопытства, – и почему же?

Пьер просунул голову в дверь и помахал какой-то запиской.

– В номер для новобрачных – бутылку шампанского и блюдо с малиной. С малиной! Sacré bleu![6]

Мари-Роз направила взгляд своих умных глаз на юную Маргариту и нежно потрепала ее по щеке.

– Потому что, моя дорогая, они любят друг друга.

Девятый герцог Сотем, после долгого раздумья, положил последнюю ягоду малины в ложбинку груди девятой герцогини Сотем и отставил блюдо в сторону.

– Не двигайся, – сказал он.

Его жена засмеялась, и малина с самой верхушки груди скатилась вниз.

– Смотри, что ты натворила! – Он покачал головой и осторожно вернул ягоды на место. – Вот так. Просто идеально. Ты – самый соблазнительный десерт, который я когда-либо видел.

– Но мы еще не обедали.

– Не двигайся!

Стефани постаралась придать своему смеющемуся лицу серьезное выражение и замерла. Но ее огромные глаза мягко смотрели на него так, будто муж был обедом, огромным пиршеством, а она до этого неделю голодала.

Молодой герцог Сотем радостно нагнулся к первой малине, лежащей в ямочке у основания шеи.

– Ой, мне щекотно!

– Лежи тихо, любовь моя. Это тонкая работа. – Супруг поймал ртом ягоду и почувствовал на губах ее сладость и солоноватый привкус кожи Стефани. Именно то, что ему было нужно.

Потом он прочертил поцелуями дорожку к следующим трем ягодам, которые выстроились в линию – грудь, ложбинка и еще грудь. Герцог начал слева и потихоньку добрался до правой малины, наслаждаясь мягкой полнотой груди Стефани, ее гладкой и такой белой кожей, что сквозь нее виднелись голубые жилки.

Его жена глухо застонала и запустила пальцы ему в волосы.

– Не понимаю, почему я опять хочу тебя? Мы ведь весь день не останавливались. Мне кажется, горничная пришла в ужас, когда мы вернулись обратно после полудня.

– А что еще делать мужчине, когда его жена так смотрит на него посреди Тюильри?

– Я призывно на тебя смотрела?

– Конечно. И на тебе было такое платье, с кружевом на груди, и я сразу вспомнил, как занимался с тобой любовью утром, а ты надела это новое парижское неглиже. В любом случае тебя с самого начала предупредили, что я…

– Ненасытен.

– Точно. Так что все идет как надо. – Он слизнул языком с ее соска оставшийся там сок от малины. А потом принялся дразнить и ласкать его ртом до тех пор, пока Стефани не выгнула вперед спину, отчего лежавшая в центре ее живота ягода скатилась вниз.

– Я ведь говорил, чтобы ты лежала тихо, – сказал герцог. – Ночь коротка, а мне надо собрать еще много ма-лины.

Стефани взяла его за плечи и перевернула на спину. Все ягоды скатились вниз с кровати.

– Забудь о них, – сказала она, а потом прильнула – сверху к прекрасному телу своего мужа.

Позже они лежали на кровати и кормили друг друга легким ужином, который принес довольно рассерженный на вид официант. Стефани отложила кусок мягкого багета и прижалась к груди мужа.

Он поднял хлеб и отдал ей обратно.

– Ты должна хорошо питаться, – заявил герцог, забавно поднимая брови.

– Побудь серьезным хоть минуту. – Стефани коснулась его щеки. – Я знаю, мы решили не говорить ни о чем таком во время наших каникул…

– Точно. Любое воспоминание о прошлом будет слишком тяжелым для этого легкого отдыха.

– Но так как у нас с трудом получается даже вылезти из постели…

– Ерунда. Это неправда. Я вставал всего полчаса назад, чтобы взять поднос с едой.

Стефани взяла подушку и ударила его, но сразу опять устроилась у любимого на груди.

– Но есть одна вещь, о которой я давно хочу рассказать тебе.

– Какая?

– В тот вечер, когда произошло убийство… Тогда в библиотеку вошел герцог и заговорил со мной, а я рассказала ему… в общем, я была так зла, что не помню в точности своих слов. Но поведала ему в общих чертах о том, что с тобой делала твоя мачеха. И мне кажется… вернее, я почти уверена, что поэтому-то он ее и убил. Чтобы отомстить за тебя.

– Или наказать жену за неверность.

Стефани приподнялась и удивленно воззрилась на – него.

– Похоже, тебя это не удивило.

– Ну, сложить два и два я умею, – сказал герцог, глядя в потолок. – Как и Шарлотта, я знал правду все это время, но отказывался принимать ее. Не мог смириться с тем, что отец убил ее, но едва не позволил суду повесить за преступление собственного сына. Наверное, я так никогда и не пойму его. Он всегда был эгоистом и трусом, который боялся признавать свои недостатки. Не припомню, что отец хоть раз обратился ко мне с ласковым словом, однако мне кажется, что он по-своему любил меня. Просто себя мой родитель любил гораздо больше. – Помолчав, герцог добавил: – Но в конце концов он все-таки не смог допустить такого. Чтобы меня повесили за его преступление. Думаю, это много значит.

– Ты станешь лучшим отцом для нашего малыша.

– Я очень на это надеюсь. Но только если ты будешь рядом, чтобы указывать мне путь.

Стефани улыбнулась и погладила его по щеке.

– Нам нужно решить, где мы будем жить. Сможешь ли ты сохранить резиденцию на Белгрейв-сквер после того, что там случилось…

– Мы можем жить везде, где тебе понравится, любимая. – Он взял прядь ее волос и пропустил через пальцы. – Ты, словно солнце, затмеваешь все плохие воспоминания.

Чтобы ответить мужу, Стефани сначала пришлось справиться с комом в горле. Но когда она заговорила, в голосе все же слышались хрипловатые нотки:

– Я просто хочу, чтобы ты знал: мне не нужна роскошь, если она тебе тоже не по нраву. Белгрейв-сквер или мансарда над лодочным сараем – для меня это все равно. Главное, чтобы ты был рядом.

Герцог провел большим пальцем по ее щеке.

– Я знаю, что тебя не волнует богатство. И это одна из бесчисленных причин, почему я полюбил. Но ты ведь прочитала утреннюю телеграмму мистера Райта, да? По поводу грандиозного успеха моего проекта домов в Хэммерсмите? Это значит, что скоро у нас появится куча денег и мы сможем начать все заново. Как раз вовремя – ведь теперь мне надо заботиться о нашей семье, которая отныне будет только расти.

– М-м-м… – Стефани положила руку на его мускулис-тую руку и сказала: – Твои слова напомнили мне об одной вещи.

– О какой же?

– Я давно хотела спросить… – Она перевела дыхание и продолжила: – Джейми, я понимаю, у тебя теперь очень высокий титул. Ты стал одним из самых влиятельных людей в Англии, и наш ребенок… наши дети…

– Продолжай, любимая, – отозвался он, гладя ее по обнаженной руке, – скажи, чего ты хочешь?

– Я знаю, что наши дети будут англичанами, что их судьба связана с твоей родиной. Но я бы хотела… мне было бы очень приятно, если наш ребенок… по крайней мере, наш первенец…

Муж терпеливо ждал. И наконец она храбро докончила:

– Ты станешь очень возражать, если наш малыш родится в Германии? И рядом будут мои сестры? Я понимаю, что будущий герцог обязан появиться на свет на огромной герцогской постели и все такое, но…

Ее любимый громко рассмеялся и воскликнул:

– И это все? Боже правый, Стефани, ты можешь рожать где хочешь. Главное, чтобы там неподалеку дежурили с десяток докторов, готовых примчаться к тебе по первому же требованию. Все, чего я желаю, о чем молюсь, это… – Его голос стал мягким. Он лег на бок и обнял Стефани. – Любимая, после того как человек чуть не потерял все и уже приготовился к смерти, но чудом избежал ее, он начинает понимать, что́ самое главное в жизни. Для меня это – здоровая жена и ребенок, и твои легкие роды тоже. Моя маленькая семья. Любимая женщина рядом. Поэтому если тебе взбредет в голову лезть на гору Килиманджаро и рожать там, то я сам понесу тебя туда на руках.

– О, звучит прекрасно! Отличная идея! Только представь, какой оттуда открывается вид.

– Вот только врачей там нет, поэтому, боюсь, нам придется остаться в менее романтичном месте, на уровне моря. – Он с сожалением пожал плечами и потянулся губами к ее рту.

В дверь постучали. Герцог Сотем, который уже был занят страстным поцелуем, поднял голову и крикнул:

– В другой раз!

Стефани обвила его голову руками и притянула обратно к себе. Но в дверь опять постучали, на этот раз – более настойчиво.

– Я же сказал – приходите позже! – крикнул он.

– Ваша светлость, вам телеграмма, – раздалось из коридора. – На ней пометка «срочно».

– Ну уж не срочнее того, чем я сейчас хочу заняться с женой, – заявил он, чертя губами дорожку к ушку Стефани.

В дверь опять начали стучать. Слуга снова позвал его:

– Ваша светлость!

– Ох. – Он опять поднял голову и вздохнул. – Похоже, мне придется с этим разобраться.

Стефани села и стала смотреть, как муж направился к двери с грацией льва. В синих сумерках, плывущих из-за портьеры, было видно, как работают его мышцы. Красота любимого – мощный разворот плеча, чистая линия подбородка, золотистый блеск волос – снова поразила ее в самое сердце.

Этот мужчина принадлежал ей.

Стефани положила руки на круглый живот и стала мечтательно гладить его.

– Ну? – спросила она. – Что там?

Герцог поднял глаза от телеграммы и ответил:

– Похоже, моя дорогая, твоя мечта скоро исполнится.

– Какая именно?

Он вернулся к кровати и сел на край.

– Нас очень просят приехать в замок Хольштайн к концу недели. Причем просит не кто-нибудь, а сам герцог Олимпия, твой высокородный дядюшка.

Стефани взяла телеграмму из его рук и внимательно прочитала ее.

– Он не сообщает, зачем мы ему понадобились.

– Конечно, нет. – Муж крепко обнял ее и поднял на руки. А потом легко, как пушинку, понес к стоявшей у окна оттоманке.

Он открыл портьеры, позволяя темноте парижской улицы разлиться по ее коже.

– Так что на всякий случай, – сказал герцог, опускаясь на колени между ее ног, – я возьму свой револьвер, бутылку бренди и пару очень быстрых скакунов.

Примечания

1

Ad captandum et ad timorem sine qua non sic transit gloria mundi – дабы не угождать толпе, ибо главное – помнить о смирении и том, что все в этом мире бренно.

2

Гензель – герой сказки братьев Гримм «Гензель и Гретель», который сыпал по лесной дороге крошки, чтобы родители могли найти его.

3

Доппельбок – сорт пива.

4

Патни-Бридж – южный пригород Лондона, где располагаются гребные клубы.

5

Хэмптон-Корт – королевский дворец XVI века на берегу Темзы близ Лондона.

6

Черт возьми! (фр.)

Content

Джулиана Грей
Как покорить маркиза

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Примечания