Райские новости

Посвящается Майку Шоу

Рай земной! Неужели вы не хотите туда попасть? Ну конечно же!

Гарри Уитни. Путеводитель но Гавайям (1875)

Часть первая

Еженощно пронзая причудливый облака лик,

Украшающий горы, что в воздухе гордо парят.

Проникают сюда сонмы тех, что мечтою горят.

Уильям Мередит. Рассказ о путешествии на Гавайи

1

— Зачем им это нужно? Ну зачем им это нужно?

Старший представитель (Служба контроля в аэропорту) компании «Тревелуайз турз» Лесли Пирсон со смешанным выражением жалости и презрения наблюдает за пассажирами, толкущимися в зале отлета четвертого терминала Хитроу. Середина утра в самый разгар летнего сезона, и вдобавок к обычному столпотворению активизирована система безопасности, поскольку считается, что недавняя авиакатастрофа вызвана диверсией. (Ответственность за нее взяли на себя три разные террористические организации, а это значит, что как минимум две из них пытаются без лишних усилий прославиться с помощью любого подвернувшегося под руку убийства. Вот вам и современный мир: чем больше он раскрывается перед Лесли Пирсоном, тем меньше поддается пониманию, тем меньше нравится.) Нынешним утром пассажиров у стоек регистрации подробно расспрашивают об их багаже, а личный досмотр и проверку ручной клади сотрудники службы безопасности проводят с гораздо большим, чем обычно, рвением. Длинные, медленно продвигающиеся очереди тянутся почти до противоположной стены зала. Их пересекают две еще более длинные очереди, направляющиеся к узкому проходу, который ведет к стойке паспортного контроля, раме металлоискателя и залу ожидания. Выстроившиеся друг за другом пассажиры переминаются с ноги на ногу, или опираются на ручки своих нагруженных багажных тележек, или присаживаются на чемоданы. Выражение лиц у них разное: озабоченное, нетерпеливое, скучающее, стоическое, — по пока не усталое. Пассажиры еще относительно свежи: их яркая нестрогая одежда чиста и отутюжена, щеки не утратили гладкости после недавнего бритья или макияжа, волосы уложены и блестят. Но случись еще какая-то серьезная задержка — скажем, итальянская забастовка авиадиспетчеров или снижение темпа работы погрузчиками багажа, — и тогда, как по опыту знает Лесли Пирсон, цивилизованная оболочка очень скоро покроется трещинами. Видывал он этот зал — и следующий за ним зал ожидания, — набитый пассажирами задержанных рейсов. В испачканной, измятой одежде люди спали под лампами дневного света, пристроившись как придется на стульях и на полу: рты раскрыты, руки и ноги раскинуты, словно у жертв резни или нейтронной бомбы, а уборщики аэропорта пробираются среди распростертых тел, как мародеры на поле боя. Сегодня обстановка далеко не так плоха, но все равно ничего хорошего.

— Зачем им это нужно? — снова спрашивает он. — Чего они ищут?

— Где оттянуться, ясное дело, — отзывается Тревор Коннолли. Он недавно принят в «Тревелуайз» и временно прикреплен к Лесли для освоения азов работы: распознать и поприветствовать клиентов фирмы, проверить их дорожные документы на соответствие дню вылета (тут возможны разнообразные сюрпризы) и паспорта на наличие требуемых виз, за тем направить к нужной стойке регистрации и помочь в случае надобности донести багаж и ответить на вопросы, если таковые у них возникнут. — Солнце, песок и секс. — Тревор старательно изображает ухмылку.

Лесли фыркает, отмахиваясь от его слов.

— За этим нет нужды отправляться так далеко, — говорит он. — Это можно получить на Майорке. Это можно получить в Борнмуте[1], если уж на то пошло: нынешнее лето бесподобно. А что тут увидишь, сидя в этой дыре? — Он сердито смотрит на низкий, серо-стального цвета потолок, куда выведена вся вентиляция и кабели, что якобы отвечает ультрасовременному стилю, но вызывает у Лесли ощущение, будто он работает в подвале отеля или в машинном отделении линейного корабля. — Я что имею в виду: возьмем, например, эту маленькую группу. — Он бросает взгляд на список сегодняшних пассажиров, закрепленный перед ним на подставке. — Куда они направляются? В Гонолулу. В Гонолулу! Хотел бы я знать… да им только добираться чуда целый день.

— Восемнадцать с половиной часов, — уточняет Тревор. — Включая пересадку в Лос-Анджелесе.

— Восемнадцать с половиной часов в одной из этих битком набитых огромных консервных банок? Спятили, наверное. Они все спятили, если хочешь знать мое мнение, — говорит Лесли — высокий, с прямой спиной и выправкой, напоминающей военную (он и в самом деле полицейский в отставке), — и, словно лучом маяка, обводит взглядом переполненный зал. — Посмотри на них! Лемминги[2]. Лемминги. — Он причмокивает губами на этом слове, хотя, по правде говоря, не совсем уверен в том, кто такие лемминги. Вроде бы какие-то маленькие животные, которые бесцельно передвигаются стаями и кидаются в море?

— Да все дело в новизне, — возражает Тревор. — В смысле Майорка, кто сейчас летает на Майорку? Кого этим удивишь — Блэкпул[3] на Средиземье. То же самое Флорида, даже Карибы. Приходится забираться все дальше и дальше, чтобы перещеголять своих соседей.

— Идут двое наших, — сообщает Лесли. Он разглядел фиолетовые с золотом ярлыки «Тревелуайз» на багаже молодой пары, которая только что прошла через автоматически раздвигающиеся двери и нерешительно оглядывается. — Держу пари, у них медовый месяц. — Что-то в их с иголочки новой одежде и девственном состоянии чемоданов-близнецов подсказывает ему, что женаты они недавно, хотя расстояние между ними — жена стоит впереди и сбоку от мужа, который толкает тележку с багажом, — даст основание предполагать, что начало их брака осложнено какой-то щекотливой ситуацией. Вероятно, они поженились вчера, переночевали в душном номере шумной лондонской гостиницы, а теперь собираются провести свой первый настоящий день супружеской жизни в полете над половиной мира пристегнутыми к тесным зубоврачебным креслам. Они поступили бы намного лучше, отправившись в Борнмут.

Лесли с улыбкой выступает вперед, представляется и проверяет у клиентов билеты и паспорта.

— Гавайи… вдохновляющий выбор для медового месяца, если я могу так выразиться, сэр.

Молодой человек сконфуженно улыбается, но его жена выглядит недовольной.

— Это так очевидно? — вопрошает она. У нее прямые светлые волосы, убранные со лба черепаховым гребнем, и ясные, льдисто-голубые глаза.

— Я не мог не заметить, что в моем списке вы значитесь как миссис Харви, мадам, а по паспорту вы мисс Лейк.

— Вы очень наблюдательны, — сухо произносит она.

— Это не помешает? — волнуется молодой человек. — Я имею в виду паспорт.

— Ни в коей мере, сэр. Беспокоиться не о чем. Можете сдать свои вещи у двадцать первой стойки. Боюсь, вам придется немного подождать.

— Разве вы это для нас не делаете? — спрашивает миссис Харви.

— Пассажиры должны лично сдавать свой багаж, мадам. Правила безопасности. Мой коллега, мистер Коннолли, будет рад помочь вам с вещами.

— Спасибо, мы и сами докатим тележку, — говорит миссис Харви, явно имея в виду своего мужа, ибо сама устремляется к двадцать первой стойке, даже не взглянув на него.

— Ну и ну, — комментирует Тревор, когда молодожены уже не могут его услышать. — Не хотел бы я оказаться на месте этого парня. Она ж его до смерти запилит.

— Первые грезы любви, — замечает Лесли, — уже не те, что раньше. А все потому, что люди теперь начинают жить вместе до свадьбы. Пропадает вся романтика.

Критическое высказывание Лесли направлено в адрес Тревора, который, однако, делает вид, что не понимает этого.

— Правильно, — соглашается он. — Я так и говорю Мишель: брак — смерть для романтики.

Игнорируя его дерзкую ухмылку, Лесли вычеркивает из списка пассажиров мистера и миссис Харви.

— Будь предельно внимательным в отношении клиента — он летит один, — некоего Шелдрейка. Видишь звездочку около его фамилии?

— Да, и что это значит?

— Это значит, что он путешествует на дармовщину. Обычно это журналисты. Пишущие о путешествиях.

— Я бы не прочь так работать.

— Для начала ты должен уметь писать, Тревор. Ты должен уметь писать без ошибок.

— Теперь это не очень-то и нужно. За тебя все сделает компьютер.

— В любом случае будь начеку, когда он появится. Произведи хорошее впечатление, иначе он напишет о тебе что-нибудь неприятное.

— Что, например?

— Например: «В аэропорту меня встретил неряшливого вида сотрудник бюро путешествий, у которого форма была обсыпана перхотью, а на воротничке отсутствовала пуговица».

— Это все Мишель виновата, — оправдывается Тревор, слегка смутившись. — Она обещала пришить.

— Внешность очень важна на этой работе, Тревор, — объясняет Лесли. — Клиенты, прибывая сюда, растеряны, озабочены. Твое появление должно вызывать доверие. Мы подобны ангелам-хранителям, переправляющим их на другой берег.

— Скажешь тоже, — говорит Тревор. Но подтягивает узел галстука и отряхивает плечи и лацканы пиджака.

Их следующие клиенты — пара средних лет из Кройдона. Жена, чья пухлая фигура втиснута в комплект цвета электрик — брюки-стрейч и свитер, выглядит взволнованной и встревоженной.

— У него сердце, — сообщает она, тыча большим пальцем в сторону мужа, который кивает головой и ободряюще улыбается Лесли. — Он не может стоять в такой очереди.

У мужчины действительно не слишком здоровый вид: раскрасневшееся, прыщеватое лицо, в центре которого, наподобие лампочки, вкручен красный нос выпивохи, а обтянутый белой рубашкой рыхлый живот нависает над пряжкой ремня.

— Я мог бы найти для вас инвалидную коляску, если вы желаете, сэр, — предлагает Лесли.

— Нет, нет, не глупи, Лилиан, — говорит мужчина. — Не обращайте на нее внимания. Я прекрасно себя чувствую.

— Ему вообще-то не следовало бы пускаться в такой путь, — объясняет Лилиан, — но мы не хотели разочаровывать Терри — нашего сына. Он заказал для нас этот отдых. Все полностью оплатил. И сам летит на Гавайи из Сиднея, чтобы встретить нас.

— Прекрасно, — поддерживает беседу Лесли, проверяя их документы.

— Он там так преуспевает. Фотографирует для модных журналов, у него своя студия. Как-то он позвонил нам в шесть утра — ну, у них же другое время, верно? — и сказал: «Я хочу подарить вам с папой незабываемый отдых. Вы только доберитесь до Хитроу, а об остальном я позабочусь».

— Как приятно слышать о молодом человеке, который ценит своих родителей, — говорит Лесли. — Особенно в наши дни. Тревор, проводи мистера и миссис Брукс к шестнадцатой стойке и объясни, что мистер Брукс по состоянию здоровья идет через бизнес-класс. Там очередь покороче, — поясняет он клиентам.

— Нам придется доплачивать? — озабоченно спрашивает миссис Брукс.

— Нет-нет, места те же, но мы договорились с авиакомпанией, что будем регистрировать пассажиров с физическими недостатками через бизнес-класс.

— С физическими недостатками… у меня нет физических недостатков. Видишь, что ты наделала, Лилиан?

— Умолкни, Сидней, ты никогда не понимаешь своей выгоды. Большое спасибо, — уже обращаясь к Лесли, говорит миссис Брукс.

Тревор уводит их с некоторой неохотой, ибо неподалеку топчутся две моложавые женщины в спортивных костюмах пастельных тонов, в руках они сжимают фиолетовые с золотом пластиковые сумочки для документов — рекламный набор туристической компании, именуемой «Тревелкомплект». Внешность у обеих ничем не примечательная, и расцвет их юности уже позади, но они как раз из тех клиенток, с которыми Тревор с удовольствием флиртует, или, пользуясь его собственным выражением, хохмит.

— Впервые летите на Гавайи, дамы? — осведомляется Лесли.

— Да, в первый раз. До этого мы никогда не были дальше Флориды, правда, Ди? — говорит та, что в розово-голубом спортивном костюме. У нее широкое, полное лицо с большими круглыми глазами и нимбом тонких светлых кудряшек, похожих на младенческие.

— Сколько лететь? — спрашивает Ди, чей костюм сочетает в себе розовато-лиловый и зеленый цвета, а черты лица острее, чем у подруги, и вызывают меньше доверия.

— Лучше не знать, — отвечает Лесли, и это остроумное замечание до упаду смешит розово-голубую.

— Ну скажите же, — просит она.

— Вы будете в Гонолулу сегодня в восемь часов вечера.

— Но это без учета разницы во времени, — уточняет Ди.

— Она преподает естественные науки, — сообщает её спутница, словно объясняя проницательность подруги.

— Вот как. Тогда вам нужно прибавить одиннадцать часов, — говорит Лесли.

— О боже!

— Ничего, Ди, оно того стоит. — Девушка в розово-голубом взывает к Лесли: — Говорят, что там как в раю, правда?

— Чистая правда, — подтверждает Лесли. — И позвольте мне поздравить вас, дамы, с выбором одежды для путешествия. И практично, и к лицу, если можно так выразиться.

Розово-голубая краснеет и хихикает, и даже лицо Ди озаряется царственной улыбкой удовольствия. Они отходят и встают в длинную очередь к стойке номер двадцать один. Возвращается Тревор, он совсем немного опоздал с предложением помощи — а багажа у девиц и в самом деле было немало.

— Ну, и как эти птички? — спрашивает Тревор.

— Я обслужил их, — сообщает Лесли. — Наставил на путь истинный с помощью своей неподражаемой старомодной учтивости.

— Иди ты! — огрызается Тревор.

Медленно тянется утро. Очереди увеличиваются. Атмосфера под серо-стальными трубами и балками становится более душной; постепенно нарастают неуверенность и тревога; пассажиры, шаркающие в длинной, медленно ползущей к стойке паспортного контроля очереди, поглядывают на часы и прикидывают, не опоздают ли они на свой рейс. Пассажир Р.Дж. Шелдрейк, в бежевом костюме в стиле «сафари» и с практичным жестким чемоданом на колесиках, предъявляет свой бесплатный билет и отпускает мрачное замечание насчет очереди. У него крупная, куполообразная голова, преждевременно полысевшая, и большая бульдожья челюсть; остальные черты лица как бы втиснуты между этими двумя выступающими деталями.

— Не волнуйтесь, сэр, — говорит Лесли и заговорщицки подмигивает. — Пройдемте со мной, я устрою, чтобы вас зарегистрировали через бизнес-класс.

— Нет-нет, мне не нужны никакие поблажки, — возражает доктор Шелдрейк (таково его звание согласно билету). — Это входит в полевую работу, — загадочно добавляет он и, отклонив помощь Тревора, исчезает в толчее вместе с чемоданом на колесиках.

— Это был тот журналист? — интересуется Тревор.

— Не знаю, — пожимает плечами Лесли. — В билете написано, что он доктор.

— Перхоти у него еще больше, чем у меня, — замечает Тревор. — Да и волос-то почти нет.

— Только не поворачивайся сразу, — предупреждает Лесли, — тебя сейчас снимают.

Дородный мужчина с пышными короткими бакенбардами, одетый в двухцветный блузон и тщательно отутюженные брюки, направляет на них с расстояния в десять ярдов ручную видеокамеру. Рядом с ним толчется увешанная бижутерией женщина в желтом хлопчатобумажном платье с узором из красных пляжных зонтов, она рассеянно поглядывает вокруг с видом хозяйки пса, который остановился пометить дерево.

— Ни фига себе, — выпаливает Тревор.

— Тихо, — урезонивает его Лесли. — Это тоже наши.

Мистер и миссис Эверторп только что прилетели местным рейсом, с востока Центральной Англии.

— Не возражаете, если мы заснимем вас для нашего домашнего фильма? — спрашивает, приближаясь, мистер Эверторп. — Я заметил вашу униформу, как только мы вошли в зал.

— Нисколько, сэр, — отвечает Лесли. — Могу я взглянуть на ваши билеты?

— На Гавайи летим, а?! Жду не дождусь, когда поймаю в видоискатель этих танцорок хулы[4].

— Даже и не думай, пока я рядом. — Миссис Эверторп шлепает мужа по толстому запястью. — Мне казалось, что это наш второй медовый месяц.

— Тогда тебе, любимая, самой придется надеть травяную юбочку, — говорит мистер Эверторп, подмигивая Лесли и Тревору. — Волнует воображение.

Миссис Эверторп снова шлепает мужа, и Тревор бросает на него понимающий взгляд — такой юмор в его вкусе.

А вот семейство Бэст, по-видимому, вообще лишено чувства юмора. Мистер Бэст в высшей степени озабочен ваучерами, которые предоставляют скидки на разнообразные развлечения, включенные в «Тревелкомплект»: Райская бухта Луау, Музей тихоокеанских китов, Парк водопада Ваймеа и так далее, и так далее. В его пластиковой сумочке, похоже, всего лишь три комплекта ваучеров, а Бэстов четверо. Они плечом к плечу стоят перед Лесли — отец, мать, сын и дочь, строго по росту, светлоглазые, с рыжеватыми волосами, тонкогубые, — пока он пытается заверить их, что эта ошибка будет исправлена конторой «Тревелуайз» в Гонолулу.

— Почему вы не можете дать их нам сейчас? — спрашивает мистер Бэст.

Лесли объясняет, что служба контроля в Хитроу не держит у себя ваучеры.

— Это непорядок, — заявляет мистер Бэст, высокий, сухопарый, с узкими рыжими усиками.

— Ты должен пожаловаться, Гарольд, — настаивает миссис Бэст.

— А я и жалуюсь, — отвечает мистер Бэст. — Именно это я и делаю. Чем я, по-твоему, занимаюсь?

— Я имею в виду, написать.

— О, я напишу, — мрачно обещает мистер Бэст, застегивая темно-синий блейзер. — На этот счет не волнуйся. Напишу. — Он отходит маршевым шагом, за ним гуськом следуют остальные члены семейства.

— Он, между прочим, адвокат! — обернувшись через плечо, выпускает последнюю стрелу миссис Бэст.

— Еще один удовлетворенный клиент, — иронизирует Тревор.

— Некоторые клиенты никогда не бывают довольны, — замечает Лесли. — Знаю я этот тип. Чую их за милю.

Но к какому типу принадлежат их следующие клиенты, Лесли определить не удается. На молодоженов они совсем не похожи. Видимо, отец и сын, потому что фамилия у них одна — Уолш. У старика морщинистое узкое лицо, крючковатый нос и клок седых волос, как хохолок у какаду, на вид ему по меньшей мере семьдесят, а тому, что помоложе, вероятно, за сорок, хотя из-за его бороды — этой неопрятной, пегой растительности — точно сказать трудно. Оба они облачены в темную, довольно теплую одежду немодного покроя. Мужчина помоложе, сообразуясь с целью их путешествия и климатом пункта назначения, пошел на одну уступку: расстегнутый ворот рубашки он аккуратно выложил на лацканы пиджака — такого Лесли не видел, пожалуй, с пятидесятых годов. Старик — в коричневом в полоску шерстяном костюме, при воротничке и галстуке. Он часто вздыхает про себя и озирает встревоженным взглядом слезящихся глаз неспокойную шаркающую толпу.

— Как видите, небольшой затор на паспортном контроле, — говорит Лесли, проверяя документы. — Но не волнуйтесь… мы постараемся, чтобы вы не опоздали на свой рейс.

— Не очень-то я расстроюсь, если и опоздаю, — откликается на его слова старик.

— Мой отец никогда не летал, — объясняет мужчина помоложе. — Он немного нервничает.

— Вполне понятно, — снова вступает Лесли. — Но как только вы взлетите, вам понравится, мистер Уолш, — не так ли, Тревор?

— А? А, да, — подтверждает Тревор. — В этих огромных самолетах, в этих аэробусах вы и не заметите, что летите. Как в поезде, вот как.

Старик скептически хмыкает. Его сын аккуратно убирает «Тревелкомплект» во внутренний карман твидового пиджака и, словно вьючное животное, становится между двух чемоданов.

— Ты, папа, бери мой «дипломат», — говорит он.

— Тревор… помоги мистеру Уолшу с багажом, — подсказывает Лесли.

— Как это любезно с вашей стороны, — благодарит мужчина помоложе. — Я не смог найти свободную тележку.

Тревор, неодобрительно разглядывающий два дешевых потертых и поцарапанных чемодана, неохотно повинуется Лесли. Через несколько минут он возвращается со словами:

— Странная парочка для поездки на Гавайи, а?

— Хотел бы я, чтобы ты, Тревор, повез своего старого отца отдохнуть, когда сможешь себе это позволить.

— Ты, наверно, шутишь, — возмущается Тревор. — Да я его даже в киношку не поведу, разве что если повезет его там потерять.

— Тревор, ты не знаешь, кто такой теолог?

— Не-а, вроде это что-то связанное с религией, нет? А что?

— Да просто сын того старика как раз теолог. Так написано у него в паспорте.

Позднее, минут сорок спустя, старик с сыном стали причиной волнений у стойки службы безопасности — между паспортным контролем и залом ожидания. Когда старик шагнул в раму-металлоискатель, что-то заставило прибор издать сигнал. Старика попросили вынуть ключи и еще раз пройти через раму. Снова сработала сигнализация. Ему предложили опустошить карманы и снять наручные часы — результат тот же. Сотрудник службы безопасности обыскал его быстрыми, умелыми движениями, пробежав ладонями по туловищу, под мышками и вверх и вниз по внутренней стороне ног. Старик, раскинувший руки как огородное пугало, дергался и дрожал, подвергаясь этому осмотру. Он бросал сердитые, обвиняющие взгляды на сына, но тот лишь беспомощно пожимал плечами. Стоявшие в очереди пассажиры, которые уже отправили свою ручную кладь на рентгеновский контроль и поняли, что их вещи скапливаются где-то там, по другую сторону стойки, образуя завалы, беспокойно переминались с ноги на ногу и, выражая нетерпение, кисло посматривали друг па друга.

— У вас случайно нет в голове металлической пластинки, сэр? — спросил сотрудник службы безопасности.

— Нет, нету, — брюзгливо ответил старик. — Вы за кого меня принимаете, за робота? — Он произнес это слово с ощутимым ирландским акцентом — роу-боут.

— У нас был один такой джентльмен. Понадобилось целое утро, чтобы это выяснить. Во время войны его ранило осколком мины. И с тех пор ноги у него были нашпигованы шрапнелью. У вас нет ничего такого? — с тоской спросил он.

— Я же сказал нет, значит — нет.

— Не могли бы вы снять подтяжки, сэр, и пройти еще разок.

И снова прозвучал электронный сигнал. Сотрудник службы безопасности вздохнул.

— Мне очень жаль, сэр, но я должен попросить вас снять остальную одежду.

— О нет, вы не можете — закричал старик, хватаясь за брюки.

— Не здесь, сэр. Если вы пройдете туда…

— Папа! Твой образок! — внезапно воскликнул бородатый теолог. Он ослабил галстук отца, расстегнул пуговицу на воротничке его сорочки и вытащил оловянного цвета медальон, висевший на тонкой цепочке из нержавеющей стали.

— Вот виновник, — весело возгласил сотрудник службы безопасности.

— Это Лурдская Божья Матерь[5], да будет вам известно, — сказал старик.

— Да, хорошо, если вы не против снять ее на минутку и снова пройти через детектор…

— Я ни разу не снимал этот образок с того дня, как его подарила мне моя дорогая жена, упокой Господи ее душу. Она привезла его из паломнической поездки в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году.

— Если не снимете, то не полетите, — заявил сотрудник службы безопасности, уже теряя терпение.

— А я и не против, — сказал старик.

— Ну ладно, папа, — принялся уговаривать сын, осторожно поднимая над седой головой старика образок и цепочку. Опустив блестящую металлическую струйку на ладонь, он передал образок сотруднику службы безопасности. Старик, казалось, внезапно потерял волю к сопротивлению. Плечи его поникли, и он достаточно смиренно прошел через раму, на этот раз не вызвав сигнала тревоги.

В переполненном зале ожидания Бернард Уолш помог отцу снова повесить на шею образок, постаравшись при этом не задеть цепочкой уши старика — большие, красные, мясистые выросты с торчащими из них жесткими седыми волосами. Он опустил образок под желтоватую майку отца, застегнул пуговицу на воротничке его сорочки и поправил галстук. Внезапно, как вспышка, явилось воспоминание: ему одиннадцать лет, он в первый раз отправляется в Классическую школу св. Августина, отец торжественно осматривает его новую форму и подтягивает узел школьного галстука — безвкусное сочетание темно-бордового и золотого в отличие от униформы «Тревелуйаз турз».

Их рейс еще не объявляли, поэтому он купил в буфете два кофе в пластиковых стаканчиках, устроился с отцом на сиденьях, обращенных к табло, и распределил газеты, купленные по пути из центра Лондона: «Гардиан»[6] для себя и «Мейл»[7] для отца. Но пока он был поглощен статьей о Никарагуа, старик, по-видимому, куда-то незаметно ушел. Когда Бернард оторвался от страницы, место рядом с ним оказалось пустым, а мистера Уолша нигде не было видно. У запаниковавшего Бернарда засосало под ложечкой. Он обежал взглядом зал ожидания (в то же время успев подумать, что слово «зал» до смешного не подходит к этому огромному, битком набитому помещению, с его беспокойным движением тел, нестройным шумом голосов, спертым воздухом и блеском стекла), но отца нигде не заметил. Для лучшего обзора он встал на сиденье под осуждающим взглядом четырех пар светлых глаз, принадлежавших рыжеволосому семейству, которое, расположив свои дорожные сумки у ног, сидело напротив. На табло, рядом с номером рейса до Лос-Aнджелеса, замигала надпись «выход 29».

— Ну вот, — сказал глава рыжеволосой семьи, высокий мужчина в опрятном блейзере с желтыми пуговицами. — Выход двадцать девять. Подъем. — Жена и дети как один повиновались.

С губ Бернарда сорвался тихий стон отчаяния.

— Простите, — обратился он к рыжеволосым путешественникам, заметив на их ручной клади фиолетовые с золотом ярлыки «Тревелуайз», — вы случайно не заметили, куда пошел мой отец… сидевший тут пожилой человек?

— Он пошел туда, — ответила младшая из детей — девочка лет двенадцати, густо усыпанная веснушками. Она указала в сторону магазина беспошлинной торговли.

— Спасибо, — сказал Бернард.

Он нашел своего отца в магазине беспошлинной торговли, где тот производил смотр различным маркам виски. Мистер Уолш стоял перед полками, заложив руки за спину, и, подавшись вперед, читал этикетки, как посетитель в музее.

— Слава богу, я тебя нашел, — выдохнул Бернард. — Больше не уходи так один.

— Литр «Джеймсонса» за восемь фунтов, — сообщил старик. — Выгодная покупка.

— Не потащишь же ты бутылку виски через полмира, — возразил Бернард. — В любом случае нет времени. Объявили наш рейс.

— На Гавайях оно будет таким же дешевым?

— Да. Нет. Не знаю, — ответил Бернард. Закончилось тем, что он купил отцу бутылку «Джеймсонса» и блок сигарет, как покупают сладости детям, чтобы утихомирить их. И почти сразу же пожалел об этом, потому что идти по широким, как бульвары, переходам, уходившим, казалось, в бесконечность, неся в придачу к «дипломату» и плащу пластиковый пакет с упакованной в коробку бутылкой, было тяжело и неудобно.

— Мы так пешком и пойдем до Гавайев? — проворчал мистер Уолш.

Кое-где попадались движущиеся дорожки, похожие на распластанные эскалаторы, но не все они работали. Понадобилось добрых четверть часа, чтобы добраться до выхода 29, и там случилось очередное происшествие. Когда стоявшая за стойкой девушка в униформе попросила их посадочные талоны, мистер Уолш оказался не в состоянии предъявить свои.

— Мне кажется, я оставил его в винном магазине, — сказал он.

— О господи, — простонал Бернард. — У нас уйдет полчаса, чтобы дойти туда и обратно. — Он повернулся к сотруднице наземного персонала: — Вы можете выдать ему новый?

— Это не так легко, — ответила она. — Вы уверены, что потеряли его, сэр? Возможно, он у вас в паспорте?

Но мистер Уолш оставил в беспошлинном магазинчике и свой паспорт.

— Ты делаешь это нарочно, — обвинил его Бернард, чувствуя, что краснеет от злости.

— Нет, — с мрачным видом отозвался мистер Уолш.

— Где ты их оставил — на полке с «Джеймсонсом»?

— Где-то там. Придется вернуться.

— Время есть? — спросил Бернард у девушки.

— Я вызову вам тележку — сказала она, взяв радиотелефон.

Тележка оказалась открытым электромобилем, предназначенным, скорее всего, для перевозки немощных пассажиров или инвалидов. Они покатили в обратный путь по бесконечным крытым переходам, водитель периодически сигналил, расчищая дорогу в толпе встречных пешеходов. Бернарда охватило странное чувство, будто их путешествие пошло вспять, и не на время, а навсегда, что они несколько часов будут напрасно искать пропавшие документы, а самолет тем временем улетит, оставив их с бесполезными, не подлежащими обмену билетами, и у них не будет другого выбора, кроме как сесть в подземку и вернуться в Лондон. Вероятно, мистер Уолш почувствовал то же самое — потому что внезапно приободрился, стал улыбаться и махать пассажирам, пешком тащившимся на посадку, как ребенок, катающийся по ярмарочной площади. Один из пассажиров, дородный мужчина с бакенбардами, остановился, чтобы заснять колоритного старика на видеокамеру, поворачиваясь на каблуках по мере того, как электромобиль проезжал мимо него.

Паспорт и лежащий в нем посадочный талон обнаружились там, где мистер Уолш их оставил — на полке между шотландскими и ирландскими сортами виски.

— Бога ради, зачем ты положил их сюда? — потребовал ответа Бернард.

— Я искал деньги, — оправдываясь, объяснил мистер Уолш. — Я искал свой кошелек. Эта недавняя суета там, около агрегата, из-за моего образка, выбила меня из колеи. Все лежало не в тех карманах.

Бернард хмыкнул. Объяснение звучало правдоподобно; но если потеря документов и не была сознательным ходом, дабы избежать посадки в самолет, то уж бессознательной была наверняка. Он схватил отца за руку и повел к тележке, как пленника. Водитель, получавший по портативной рации трескучие указания, радостно приветствовал своих пассажиров.

— Все в порядке? Тогда держитесь крепче. Нужно захватить по пути еще двоих.

И они захватили: необъятная чернокожая леди в полосатом хлопчатобумажном платье, широком, как шатер, сопя и посмеиваясь, разместила свои огромные бедра на заднем сиденье, рядом с мистером Уолшем, заставив Бернарда с риском для жизни примоститься на боковом поручне, а мужчина без ноги, сев рядом с водителем, выставил свой костыль, как копье, перед тележкой. Это карнавальное зрелище привлекло немало внимания и развеселило пеших пассажиров, мимо которых ехал электромобиль, так что некоторые из них даже в шутку «голосовали».

Бернард посмотрел на часы: оставалось пять минут до отлета их самолета.

— Думаю, мы успеем вовремя.

Он мог бы и не волноваться: рейс задержали на полчаса и посадку в самолет еще даже не начали. Кое-кто из пассажиров осуждающе посматривал на Бернарда и его отца, словно подозревая, что виноваты в этом они. Зал ожидания был набит битком — казалось нереальным, чтобы столько людей смогли поместиться в один самолет. В поисках где бы присесть, они прошли мимо рыжеволосого семейсгва: все четверо сидели в ряд, поставив дорожные сумки себе на колени.

— Нашел его, — сказал Бернард веснушчатой девочке, кивнув в сторону отца, и получил в ответ сдержанную легкую улыбку узнавания.

Наконец они обнаружили пару свободных мест в дальнем конце зала и сели.

— Мне надо в туалет, — сказал мистер Уолш.

— Нет, — жестко ответил Бернард.

— Это все кофе. Кофе всегда проходит через меня без задержки.

— Ты можешь подождать, пока мы сядем в самолет, — рассудил Бернард. Но передумал: кто знает, когда еще они окажутся на борту. — Ну ладно, хорошо, — устало произнес он, поднимаясь.

— Тебе необязательно идти со мной.

— Я не собираюсь снова терять тебя из виду.

Когда они стояли бок о бок у писсуаров, мистер Уолш спросил:

— Ты видел, какая была задница у этой черной? Я даже испугался, что она меня раздавит.

Бернард подумал было, не воспользоваться ли случаем для небольшого наставления об уважении национальных меньшинств, но решил не обращать внимания. По счастью, слово «черный», которое мистер Уолш всегда использовал как пренебрежительное, давно уже стало общеупотребительным. Хотя, нравилось ли полинезийцам, когда их называли черными, Бернард не представлял. Вероятно, нет.

Когда они вернулись в зал ожидания, их места рядом с выходом 29 оказались заняты, но молодая женщина в розово-голубом спортивном костюме, видя их состояние, сняла свою сумку с соседнего сиденья, освободив его для мистера Уолша. Бернард пристроился на краю низкого пластикового столика.

— И в какой гостинице вы будете жить? — спросила молодая женщина.

— Прошу прощения? — не понял Бернард.

— Вы же от «Тревелуайз», да? Как и мы. — Она указала на фиолетовый с золотом ярлык, который сотрудник агентства прикрепил к его «дипломату». — Мы будем жить в «Кокосовой роще Вайкики», — сообщила она. До Бернарда вдруг дошло, что рядом с ней сидит еще одна молодая женщина, одетая в похожий костюм розовато-лилового и зеленого цвета.

— Да, верно. Не знаю точно в какой.

— Не знаете точно? — с недоумением переспросила его собеседница.

— Знал, но забыл. Мы собрались в эту поездку впопыхах.

— А, понятно, — сказала девушка. — Горящая путевка. Выходит, выбор у вас был не слишком большой, да? Но вы много сэкономили. Один раз у нас так было — с Критом, правда, Ди?

— Не напоминай мне, — отозвалась Ди. — Тамошние туалеты…

— Уверена, на Гавайях у тебя с туалетами проблем не будет. — Девушка в розово-голубом ободряюще улыбнулась подруге. — По части этих вещей у американцев настоящий пунктик.

— Я не знал, что мы будем жить в гостинице, — недовольно заявил мистер Уолш. — Я думал, мы остановимся у Урсулы.

— Вероятно, так и будет, папа, — успокоил его Бернард. — Не знаю, пока не доберемся до места. — Он некоторое время помолчал, чувствуя, что женщины смотрят на него с напряженным любопытством. — Мы едем навестить сестру моего отца, — объяснил он. — Она живет в Гонолулу. Вероятно, нам не понадобится номер в гостинице, но, как это ни абсурдно, путешествовать таким образом — купив пакет услуг — оказалось дешевле всего.

— Какое место для жизни! Гонолулу! Словно круглый год в отпуске, — мечтательно вздохнула молодая женщина. Она повернулась к мистеру Уолшу: — Вы давно не видели свою сестру?

— Давно, — коротко ответил он.

— Должно быть, ждете не дождетесь.

— Не могу сказать, что сгораю от нетерпения, — угрюмо насупился мистер Уолш. — Это она хочет меня видеть. По крайней мере, так мне сказали. — Он бросил на Бернарда враждебный взгляд из-под кустистых бровей.

— Боюсь, моя тетя плохо себя чувствует, — пояснил Бернард.

— О господи!

— Она умирает, — мрачно заявил мистер Уолш. Молодые женщины умолкли. Они опустили глаза и словно бы усохли, съежившись внутри своих веселых спортивных нарядов. Бернард ощутил неловкость, как будто они с отцом провинились, погрешив против приличий, или нарушили табу. В конце концов, было что-то неподобающее, даже безнравственное в том, что они воспользовались услугами турагентства, дабы навестить умирающую родственницу.

2

Звонок раздался неделю назад, ранним утром в пятницу — около пяти часов. В комнате Бернарда в колледже телефона не было — он не мог себе этого позволить, — а потому звонок принял ночной вахтер, который, посчитав его срочным, разбудил Бернарда и проводил вниз, к студенческому телефону в холле. Бернард стоял там в пижаме и халате — выложенный плиткой пол холодил босые ступни ног (он не настолько очнулся от сна, чтобы найти шлепанцы), голова утопала в звукопоглощающем колпаке, покрытом изнутри наспех записанными телефонными номерами, — стоял и слушал хриплый, усталый женский голос — протяжный американский акцент, наслоившийся на выговор лондонских ирландцев.

— Привет, это Урсула.

— Кто?

— Твоя тетя Урсула.

— Господи боже!

— Помнишь меня? Паршивая овца.

— Отца?

— Нет, не отца. О-вэ-цэ-а. Овца.

— А, да, понял. Но теперь меня тоже считают в некотором роде паршивой овцой.

— Да, я слышала об этом… Послушай, сколько сейчас времени в Англии?

— Около пяти утра.

— Утра! Боже, извини, пожалуйста, я неправильно подсчитала. Я тебя разбудила?

— Это неважно. Где вы?

— В Гонолулу. В больнице «Гейзер».

— Значит, вы больны?

— Больна ли я? Это слабо сказано, Бернард. Меня разрезали, посмотрели и сразу зашили.

— О Господи, мне жаль. — Как невыразительно и неуместно прозвучали его слова. — Это ужасно, — сказал он. — А они ничего не могут…

— Пустое. Я уже не один день страдала от боли, думала, поясница, у меня постоянно болела поясница, но оказалось, дело в другом. Это рак.

— О Господи, — снова сказал Бернард.

— Злокачественная меланома, если точнее. Она начинается как родинка. Я ничего такого не подумала. Когда стареешь, у тебя появляются самые разные отметины. Когда наконец ее проверили, мне в тот же день сделали операцию, но было уже слишком поздно. Пошли метастазы.

Слушая, Бернард пытался сообразить, сколько лет может быть Урсуле. Последний раз он видел ее, когда она была молодой женщиной — его очаровательной, почему-то позорившей семью американской теткой. Она навестила его родителей где-то в начале пятидесятых, он тогда еще учился в школе, и привезла несколько коробок американских конфет, думая, что сладости в Англии все еще нормированы (вообще-то они оказались совсем не лишними в той их стесненной и скудной жизни). У него сохранилась картинка-воспоминание: Урсула в саду за домом, в белом платье в красный горошек с широкой юбкой и рукавами-фонариками, у нее блестящие ярко-красные ногти и губы и кудрявые светлые волосы до плеч, «крашеные», как мрачно заявила его мать. Должно быть, ей теперь семьдесят, решил он.

Вереница мыслей Урсулы двигалась, по-видимому, в том же направлении.

— Странно разговаривать с тобой, Бернард. Ты не поверишь, но когда я видела тебя в последний раз, ты еще носил короткие штанишки.

— Да, — сказал Бернард, — странно. Почему вы больше не приезжали?

— Долго рассказывать. И путешествие чертовски долгое, но причина была не в этом. Как твой отец?

— Прекрасно, насколько я знаю. Честно говоря, мы не часто с ним видимся. Отношения между нами довольно натянутые.

— Наша семья этим славится. Если ты когда-нибудь напишешь историю нашей семьи, так ее и назови: «Натянутые отношения».

Бернард засмеялся, чувствуя прилив восхищения и симпатии к этой храброй старухе, шутившей на пороге смерти.

— Ты ведь писатель, верно? — спросила она.

— Всего несколько скучных статей в теологических журналах. Ненастоящий писатель.

— Послушай, Бернард, расскажи Джеку, что со мной, ладно?

— Конечно.

— Я сама не решаюсь ему позвонить. Не знаю, хватит ли у меня духу.

— Он очень расстроится.

— Да? — В ее голосе прозвучала смутная надежда.

— Конечно… А что, действительно ничем нельзя помочь?

— Мне предложили химиотерапию, но когда я спросила онколога, каковы шансы на излечение, он объяснил, что шансов никаких, может, на несколько месяцев наступит ремиссия. Я сказала — нет, спасибо, хоть умру со своими волосами.

— Вы очень храбрая, — заметил Бернард, ощущая самый что ни на есть эгоистически банальный дискомфорт и по очереди потирая то одну заледеневшую ступню, то другую.

— Нет, Бернард. Я напугана до смерти. До смерти, ха! Странно ловить себя на том, как, вовсе не желая, постоянно выдаешь эти мрачные шутки. Скажи Джеку, что я хочу его видеть.

— Что? — переспросил Бернард, не уверенный, что правильно услышал.

— Я хочу перед смертью повидать своего брата.

— Ну, не знаю… — промямлил он. Но Бернард знал: отец даже и мысли не допустит о подобном путешествии.

— Я могла бы помочь ему с деньгами.

— Дело не только в расходах. Деньги у него сеть. Просто он никогда не любил путешествовать. И ни разу не летал самолетом.

— Что, правда?

— Сомневаюсь, что он готов пролететь полмира. А вы действительно не можете приехать сюда, чтобы… чтобы… — Бернард не хотел сказать «умереть», хотя именно это имел и виду. — Чтобы поправиться? — неуклюже закончил он.

— Ты шутишь? Да я даже не могу вернуться в свою квартиру. Вчера я упала, пытаясь самостоятельно дойти до ванной. Сломала руку.

Бернард как мог постарался донести до неё свою тревогу и сочувствие.

— Да ничего страшного. Я так напичкана болеутоляющими, что даже не чувствую боли. Но я очень слаба. Они подумывают о том, чтобы поместить меня в частную лечебницу. Мне нужно прибрать в квартире, разобрать свои вещи… — Ее голос постепенно затих — то ли из-за телефонной связи, то ли от слабости.

— Неужели у вас нет друзей, которые могут вам помочь?

— Разумеется, у меня есть подруги, в основном такие же старухи, как я. Проку от них мало. Они боятся взглянуть на меня, когда приходят в больницу. Все время, пока находятся рядом с мной, расставляют мои цветы. В любом случае это совсем не то, что семья.

— Да, не то.

— Скажи Джеку, что я вернулась в лоно церкви. Я имею в виду, не вчера. Уже несколько лет прошло.

— Хорошо, скажу.

— Он должен этому порадоваться. Может, это убедит его приехать сюда.

— Тетя Урсула, — сказал Бернард, — я приеду, если вы хотите.

— Ты приедешь в Гонолулу? Правда? Когда?

— Как только смогу это устроить. Возможно, на следующей неделе.

На линии наступило молчание, а когда Урсула заговорила снова, её голос стал еще более хриплым, чем раньше:

— Это очень великодушно с твоей стороны, Бернард. Бросить все свои планы ради сиюминутной просьбы…

— У меня нет никаких планов, — пояснил он. — У меня длинный отпуск. Мне нечего делать до конца сентября.

— Разве ты не поедешь куда-нибудь отдохнуть?

— Нет, — сказал Бернард. — Мне это не по карману.

— Я оплачу твой перелет, — предложила Урсула.

— Боюсь, придется, тетя Урсула. Я работаю на полставки, и у меня нет никаких сбережений.

— Ты поищи там, посмотри, не найдется ли чартерный рейс.

Этот совет, хотя и разумный, слегка удивил Бернарда. В семье традиционно считали, что Урсула богата, не озабочена мелочной экономией, которая осложняла их собственную жизнь. Это было частью легенды о ней — невеста заокеанского солдата, презревшая семейные узы и религиозные убеждения ради своих меркантильных желаний в Америке. Но в старости люди часто становятся скупыми.

— Постараюсь, — пообещал он. — Но я не очень сведущ в подобных делах.

— Ты можешь жить в моей квартире. Это сэкономит деньги. Глядишь, тебе еще и понравится, а? — сказала она. — я живу в самом центре Вайкики.

— Не очень-то я умею развлекаться, — заметил Бернард. — Я еду, чтобы повидать вас, Урсула, помочь, чем смогу.

— Что ж, я действительно ценю это, Бернард. Конечно, хотелось бы повидать Джека, но после него самый желанный — ты.

Бернард нашел в кармане халата клочок бумаги и записал телефон больницы огрызком карандаша, который висел на веревочке над телефонным аппаратом. Он пообещал Урсуле позвонить ей, когда уладит вопрос с перелетом.

— Кстати, — спросил он, — а откуда у вас мой номер телефона?

— Узнала по справочной, — объяснила Урсула. — А название колледжа сообщила мне твоя сестра Тереза.

Еще один сюрприз.

— Я не знал, что вы с Терезой поддерживаете отношения.

— Мы обмениваемся открытками на Рождество. Обычно она делает небольшую приписку — о семейных новостях.

— Она знает, что вы больны?

— Вообще-то я сначала позвонила ей. Но никто не ответил.

— Они, наверное, уехали отдыхать.

— Что ж, я рада, что вместо этого дозвонилась до тебя, Бернард, — сказала Урсула. — Полагаю, это воля провидения. Не думаю, чтобы Тереза все бросила и приехала сюда.

— Да, — согласился Бернард. — У нее столько забот.

Бернард вернулся в постель, но не заснул. В его голове теснились вопросы, воспоминания и размышления об Урсуле и о путешествии, на которое он столь импульсивно себя обрек. Повод был печальным, и Бернард слабо представлял, какую поддержку или практическую помощь он сможет оказать своей тетке. Тем не менее он ощутил некое волнение, даже приятное возбуждение, всколыхнувшее обычно вялое течение его сознания. Отправиться через весь земной шар, вот так взять и сняться с места — это было приключение, неважно ради чего предпринимавшееся; «смена обстановки», как говорят люди, — и в самом деле, трудно придумать более резкое изменение монотонного ритма его нынешнего существования. И потом — Гавайи! Гонолулу! Вайкики! Эти слова отдавались в его голове, ассоциируясь с пленительными и экзотическими удовольствиями. Он подумал о пальмах, о белом песке, о барашках пены на волнах прибоя, о смуглых девушках в травяных юбочках. Вместе с этим последним образом в его память непрошеным гостем пробралось воспоминание о Дафне: тогда он в первый раз увидел ее огромные, освобожденные от пут белья груди — в спальне меблирашки в Хенфилд-Кроссе, — громадные белые дирижабли плоти с мишенями темных кружков, они тяжело качнулись, когда она с улыбкой обернулась к нему. Сорок лет безбрачия никоим образом не подготовили его к подобному зрелищу, и, вздрогнув, он отвернулся, совершив первую из многих оплошностей в течение их коротких отношений. Когда он снова взглянул на нее, она прикрылась, а ее улыбка исчезла.

Он давно принял решение не думать больше о Дафне, но разум был своенравной и непослушной штукой. Невозможно было все время держать его на привязи, он постоянно срывался с поводка и убегал в подлесок прошлого, чтобы выкопать там какую-нибудь протухшую косточку воспоминаний и, виляя хвостом, принести и положить ее к вашим ногам. Но когда на фоне рассвета проступил в его комнате прямоугольник зашторенного окна, Бернард постарался стереть из памяти образ колышущихся грудей Дафны, которые покачивались из стороны в сторону словно колокола, звонившие по их обреченным отношениям, и сосредоточился на предстоящем путешествии.

Он включил ночник и достал из книжного шкафа географический атлас, хранившийся там над библиотечкой поэзии. Тихий океан занимал две страницы, его голубой простор был так велик, что даже Австралия казалась всего лишь большим островом в юго-западном углу. Гавайские острова и вовсе были цепочкой крошечных точек на границе двух страниц Кауаи, Молокан, Оаху (над которым, как знамя, реяло название «Гонолулу»), Мауи и Гавайи — единственный достаточно большой остров, чтобы на нем могло уместиться крохотное пятнышко зелени. Голубую гладь океана пересекали неровные пунктирные линии, отмечающие маршруты первых исследователей. Дрейк, похоже, прошел совсем близко от Гавайского архипелага во время своего кругосветного плавания в 1578–1580 годах, а вот путь капитана Кука в 1776 году пролег как раз через Гавайи. И действительно, надпись мелким шрифтом гласила: «Кап. Кук убит на Гавайях 14 фев. 1779», что явилось новостью для Бернарда. Уставившись на громадную голубую чашу Тихого океана, которую держали в зеленых, извилистых руках Азия и Америка, он осознал, что очень мало знает об истории и географии этой части земного шара. На его образование, его работу, всю его жизнь и мировоззрение повлияло гораздо меньшее и гораздо более густо населенное Средиземное море. Насколько первичное распространение христианства зависело от предположения верующих, что они живут в «центре мира»? Обсудим, добавил он иронически, сознавая, что сбивается на экзаменационные формулировки. А почему бы и нет? Это оживит дипломный курс азиатов и африканцев. Он вчерне набросал вопрос в тетрадке, которую держал под рукой, чтобы брать на заметку подобные идеи. На другой странице он составил список того, что необходимо было сделать:

Агент бюро путешествий: рейсы, стоимость.

Банк (дорожные чеки).

Действителен ли паспорт? Нужна ли виза?

Папа.

Позавтракав в почти пустой столовой (группа нигерийских пятидесятников оживленно болтала за чаем в самом солнечном углу помещения, а в другом углу, отправляя в отверстие в своей бороде ложку за ложкой йогурт, читал свежий номер «Теологикума» мрачный лютеранин из Веймара), Бернард отправился на автобусе в местный торговый центр и вошел в первое попавшееся ему на пути бюро путешествий. Изнутри окна и стены офиса были оклеены красочными плакатами с изображениями загорелых молодых людей обоего пола в излишне открытых купальных костюмах — в пароксизме наслаждения они ласкали друг друга на пляжах, прыгали в море или цеплялись за явно ненастоящие парусники. На доске у стойки красовались, как ресторанное меню, места отдыха: «Пальма 14 дней 242 ф. ст. Бенидорм 7 дней 175 ф. ст. Корфу 14 дней 298 ф. ст.». Ожидая, пока им займутся, Бернард просмотрел кучу брошюр. Все они казались поразительно одинаковыми: страница за страницей — заливы, пляжи, парочки, серфингисты, многоэтажные отели и бассейны. Майорка выглядела точно так же, как Корфу, а Крит ничем не отличался от Туниса. И от этого Средиземноморье начинало так ассоциироваться с центром мира, как даже и во сне не снилось первым христианам. Подобно многому другому, массовое понятие «отпуск», вероятно, видоизменилось за время его жизни. В Бернарде это слово по-прежнему вызывало воспоминания о прорезиненных плащах, влажной гальке и прохладных серых волнах в Гастингсе[8], куда они из года в год ездили, когда он был ребенком, напоминало оно и о невкусных салатах с консервированным мясом, которые готовила миссис Хамфри, — их подавали в темной и сыроватой столовой в глубине пансиона, стоявшего у пролива. Позднее отпуск стал означать для него работу во время летних каникул в качестве представителя какого-нибудь члена парламента от сельской местности, или посещение конференции в Риме, или сопровождение паломников в Святую землю — что-нибудь для совершенствования, импровизированное или субсидируемое. Даже сама идея заказать две недели стандартизированного блаженства из печатного каталога представлялась ему странной, хотя он понимал удобство этого, а цены казались вполне приемлемыми.

— Следующий, — произнес молодой человек за стойкой, его костюм был ему явно велик плечи пиджака болтались где-то на уровне локтей. Бернард сел на высокий, как в баре, табурет.

— Я хочу попасть на Гавайи, — сказал он. — В Гонолулу. Как можно скорее. — Собственное требование прозвучало настолько непривычно для его слуха, что он едва удержался от смешка.

Молодой человек, вероятно замученный заявками на Бенидорм и Корфу, взглянул на него с проблеском интереса и потянулся под стойку за брошюрой.

— Не отдыхать, — остановил его Бернард. — По семейным делам. Мне просто нужен дешевый рейс.

— Как долго вы хотите там пробыть?

— Точно не знаю, — ответил Бернард, поскольку еще не задумывался над этим. — Полагаю, две-три недели.

Молодой человек забарабанил по клавиатуре компьютера пальцами с сильно обгрызенными ногтями. Стоимость билета обычным туристическим классом оказалась пугающе высокой, а билетов с фиксированной датой обратного вылета — апексом — на ближайшие две недели не было.

— Я мог бы устроить вам место в групповой поездке примерно за ту же цену, что и апекс, — сказал молодой человек. — Отказ в последний момент или что-нибудь в этом роде. У «Тревелуайз» есть такая поездка, но их компьютер сейчас занят. Я все для вас выясню.

В колледж он вернулся пешком. День был чудесный, но прогулка оказалась не особенно приятной из-за интенсивного движения на шоссе, главным образом грузовиков, следующих на завод или с завода, — это был автомобильный гигант, раскинувшийся на окраине города, в нескольких милях отсюда. Двухъярусные тягачи-перевозчики, нагруженные таким количеством автомобилей, что казались передвижными автомобильными пробками, ползли в гору на малой скорости, шипя пневматическими тормозами и поднимая своими выхлопами мелкий песок на обочинах. С радостным предвкушением Бернард подумал о влажном морском бризе и шепоте прибоя.

По счастью, колледж Св. Иоанна располагался на значительном удалении от шоссе, на собственной земле. Это был один из нескольких теологических колледжей, основанных в конце девятнадцатого или в начале двадцатого века для подготовки священнослужителей свободной церкви[9]. Колледжи приспособились к сокращению своей клиентуры и более экуменическому духу современности, открыв двери для всех ветвей христианства, а фактически для всех вероисповеданий и, наравне с духовными лицами, для мирян. Помимо курсов, освещавших все аспекты христианства, читались курсы сравнительного религиоведения и межрелигиозных связей, появились центры изучения иудаизма, ислама и индуизма. Среди студентов были социальные работники старого города, иностранные миссионеры, туземное духовенство из стран «третьего мира», старики-пенсионеры и местные безработные выпускники. В сущности, почти кто угодно мог изучать все что угодно, лишь бы под прикрытием религии удалось протащить ту или иную дисциплину не в один, так в другой колледж: существовали степени или дипломы в области пасторских наук, библейских, литургических, миссионерских и теологических. Читались курсы экзистенциализма, феноменологии и веры, ситуативной этики, теории и практики благодати, раннехристианских ересей, феминистской теологии, «черной теологии», отрицательной геологии, герменевтики, гомилетики, управления церковью, церковной архитектуры, ритуальных танцев и много другого. Иногда Бернарду казалось, что колледжи Саут-Раммиджа, как их собирательно называли, образуют нечто вроде религиозного супермаркета и обладают всеми преимуществами и недостатками данного торгового заведения. Оно было удивительно вместительным, в нем хватало места для демонстрации всех товаров, на которые имелся спрос, и предлагалось огромное разнообразие сортов. На его полках можно было найти все необходимое, удобно разложенное и привлекательно упакованное. Но сама эта легкость процесса покупки несла в себе риск определенного пресыщения, определенной скуки. Если выбор был так велик, возможно, ничто и не имело особого значения. И все равно Бернард не собирался жаловаться. Для скептически настроенных теологов имелось не так уж много рабочих мест, а колледж Св. Иоанна предоставил ему таковое. Правда, рабочий день Бернарда был неполным, но он надеялся, что со временем сможет работать на полную ставку, а пока ему было позволено жить в одной из студенческих комнат колледжа, что спасало от многих забот и экономило много денег.

Вернувшись в свою комнату, Бернард заправил узкую железную кровать, которую оставил неряшливо смятой, горя желанием добраться до бюро путешествий. Сел за стол и открыл свои заметки по книге о теологии процесса[10], рецензию на которую писал для «Эсхатологического[11] обозрения». «Бог в теологии процесса, — прочел он, — является космическим возлюбленным. Его трансцендентность заключается в Его абсолютной честности к Себе в любви, в Его неисчерпаемости как возлюбленного и в Его способности к бесконечной адаптации к обстоятельствам, в которых Его любовь может проявляться». Неужели? И кто это говорит? Теологи. А кому это интересно, кроме других теологов? Только не тем людям, которые выбирают место для отдыха по брошюркам в туристических агентствах. Не водителям тягачей-перевозчиков. Бернарду нередко приходило на ум, что рассуждения большей части современной радикальной теологии были также неправдоподобны и необоснованны, как и сентенции вытесненной ею ортодоксии, чего никто не замечал, потому что никто всего этого не читал, кроме тех, кто был профессионально заинтересован в продолжении этой самой теологии.

В дверь постучали и сообщили, что по студенческому телефону ему звонят из-за границы. Звонила Урсула.

— Теперь более удобное время? — спросила она.

— Да, отличное. Одиннадцать утра.

— Я тут подумала, что, может, Джек приедет, если ты возьмешь его с собой.

— Ну, не знаю, — с сомнением протянул Бернард. — Вряд ли это что-то изменит.

— Попробуй. Я очень хочу его увидеть.

— А как же дополнительные расходы?

— Я заплачу. Какого черта, для чего еще мне нужны сбережения?

— Ладно, я постараюсь его уговорить, — сказал Бернард. Он говорил искренне, но на сердце ему лег небольшой камешек. Если данная миссия увенчается успехом, его путешествие на Гавайи приобретет иной, менее привлекательный характер. — Но не слишком на это надеюсь, — добавил он.

Не успел Бернард повесить трубку, как телефон тут же зазвонил снова. Это был молодой человек в мешковатом костюме из бюро путешествий. Он нашел групповую поездку на две недели в Вайкики от компании «Тревелуайз турз» по дешевке, вылет в следующий четверг, рейс из Хитроу через Лос-Анджелес.

— Семьсот двадцать девять фунтов при размещении по двое в комнате. Доплата за одиночное проживание десять фунтов в день.

— Вы хотите сказать, что я могу купить два билета по этой цене? — спросил Бернард.

— Ну да, на самом деле их два. Отказ в последний момент. Но я думал, что вы едете один.

— Так и было. Но возможно, у меня будет спутник.

— Да? — переспросил молодой человек, как бы подмигнув интонационно.

— Мой отец, — до абсурда поспешно пояснил Бернард.

Молодой человек сказал, что забронирует билеты на выходные, а Бернард должен будет подтвердить свое решение в ближайший понедельник.

В течение утра он дважды пытался дозвониться до отца, но никто не отвечал. После ланча он попробовал снова и с тем же результатом, тогда, под влиянием порыва, он набрал номер Тессы. Она тут же сняла трубку.

— А, это ты, — холодно произнесла Тесса. В последний раз они разговаривали три года назад, на семейной встрече после похорон их матери. Тесса обвинила его в том, что это из-за него произошел роковой рецидив болезни. Он поставил нетронутый бокал шерри и покинул дом. Натянутые отношения.

Бернард рассказал ей о болезни Урсулы и своем предложении навестить её в Гонолулу.

— Как это благородно с твоей стороны, — сухо отозвалась Тесса. — Надеешься на наследство?

— Мне это и в голову не приходило, — возразил он. — В любом случае не думаю, что Урсула так уж богата.

— Я полагала, что ее бывший муж платил ей огромные алименты.

— Мне про это неизвестно. По сути, я ничего не знаю о её личной жизни. Как раз надеялся на твою помощь.

— Но не сейчас, если ты не против. Мы только что вернулись из Корнуолла. Жуткая поездка. Встали на заре, чтобы не попасть в пробки, да что толку.

— Хорошо отдохнули?

— Там была засуха, приходилось носить воду из напорной трубы. Если уж я вынуждена вести хозяйство, то все же хотелось бы, чтобы в доме был водопровод.

— Фрэнк мог бы поселить вас в гостинице.

— Ты хоть представляешь, сколько стоит проживание семьи из семи человек в гостинице?

Бернард не представлял и потому промолчал.

— Не говоря уж о Патрике, — добавила Тесса.

Патрик был ее умственно отсталым сыном — черепно-мозговая травма при родах. Милый и ласковый паренек, но он пускал слюни, глотал слова и частенько по неосторожности сбрасывал со стола тарелки. Бернард подавил желание сказать, что Патрика на неделю-другую можно было бы поместить в специальное заведение. Тесса самым достойным восхищения образом защищала благополучие Патрика, но еще она пользовалась им как палкой для наказания остального мира.

— Послушай, — спросил Бернард, — папа дома? Я названиваю ему целый день.

— Сегодня годовщина их свадьбы, — ответила Тесса. — Утром он заказал поминальную мессу по маме, а потом поехал на кладбище.

— Ах, ну да, — отозвался Бернард, слегка пристыженный тем, что забыл о значимости этой даты. — Но он уже должен был бы вернуться домой. Я только что ему звонил.

— Он смотрит «Соседей»[12]. Он всегда смотрит «Соседей» после ланча и не снимает трубку, пока они идут.

— Это телевизионная программа?

— Бернард, ты, должно быть, единственный человек во всей стране, который не знает, что такое «Соседи». Я скажу папе про Урсулу, если хочешь. Я, наверное, заскочу к нему сегодня вечером.

— Нет, думаю, лучше это сделаю я. На самом деле, я собирался поехать к нему завтра утром.

— Чего ради?

— Чтобы поговорить об Урсуле.

— О чем тут говорить? Его это только расстроит, разворошит прошлое.

— Урсула хочет, чтобы я взял его с собой в Гонолулу.

— Что?

Терпеливо слушая льющийся из Тессы поток возражений, сводившийся к тому, что их отец даже и не подумает это сделать, что она сама этого не позволит, что он не выдержит путешествия и жары, что Урсула неблагоразумна и т. д. и т. п., Бернард почувствовал, как кто-то мягко потянул его за рукав, и, обернувшись, увидел филиппинскую монахиню во главе небольшой очереди, выстроившейся к телефону.

— Извини, Тесса, я больше не могу сейчас говорить, — сказал он. — Это платный телефон, и тут ждут люди.

— Тебе сколько, Бернард, сорок четыре? А у тебя даже нет своего телефона, — презрительно фыркнула Тесса. — Во что ты превратил свою жизнь.

В целом Бернард был с ней согласен, хотя меньше всего сожалел об отсутствии личного телефона.

— Передай папе, чтобы ждал меня завтра днем, — сказал он и повесил трубку.

На следующий день Бернард отправился в Лондон междугородным автобусом. Поездка должна была занять два с половиной часа, но дорога оказалась перегружена транспортом — автомобили, заполненные багажом отпускников, с прицепленными к некоторым из них домами-фургонами и лодками, беспорядочно перемежались машинами и автобусами, набитыми футбольными болельщиками, чьи полосатые шарфы развевались из окон как вымпелы. Болельщики ехали (как проинформировал Бернарда его сосед) в Уэмбли на игру «Чэрити шилд», первую в новом сезоне. Поэтому в центр Лондона они прибыли с опозданием.

Столица кишела народом. На вокзале Виктория царил хаос: иностранные туристы, сосредоточенно изучавшие карты города, юные любители пеших путешествий с объемистыми рюкзаками за спиной, семьи, отправляющиеся на побережье или за город на выходные, буйные футбольные фанаты — все теснились, пихались и налетали друг на друга. Слышны были крики, крепкие словечки, обрывки футбольных песен и фразы на французском, немецком, испанском и арабском. Вились длинные очереди к стоянкам такси и за билетами на метро. Никогда прежде Бернард не был так поражен охватившим современный мир массовым беспокойным стремлением к перемещениям, никогда не чувствовал себя таким измотанным и затолканным в этом мире. Если бы, по случайности, существовал Высший Разум, приятно было бы представить, как Он вдруг хлопнул бы в ладоши, словно выведенный из себя непослушным классом учитель, и сказал бы в отрезвляющей тишине: «Прекратите разговоры и тихо рассаживайтесь по местам».

И в лучшие-то времена добираться до семейного дома в южном Лондоне было утомительно. От Лондонского моста до Брикли приходилось ехать в обшарпанной электричке с распоротыми сиденьями и разрисованной изнутри граффити, потом — или идти около мили пешком, или ждать автобуса, который довезет до конца Хардейл-роуд, а затем — взбираться на холм до дома номер 12, почти на самом верху. Когда Бернард завернул за угол и начал свое восхождение, он почувствовал, как его затопила волна ощущений, похожих скорее на тошноту, чем на ностальгию. Сколько раз из-за этого подъема он в буквальном смысле сгибался под тяжестью ранца, набитого учебниками. Два ряда совершенно одинаковых домов по-прежнему поднимались уступами на холм, перед каждым — огороженный палисадник, а к входной двери ведут несколько каменных ступенек. И все же эта улица слегка отличалась от улицы его детства, отличалась разнообразием деталей, демонстрирующих амбиции владельцев домов: жалюзи, ставни, крылечки, алюминиевые оконные рамы, наружные ящики с цветами. И разумеется, еще одно веяние времени: вдоль дороги с обеих сторон выстроились автомобили, припаркованные бампер к бамперу. Похоже, даже Брикли не устоял перед бумом частной собственности восьмидесятых годов, хотя изобилие табличек «Продается» говорило о том, что здесь, как и повсюду, грядут перемены.

Дом номер 12 выглядел заметно более убогим, чем его соседи, краска на рамах подъемных окон трескалась и облетала. Снаружи стоял сверкающий новенький «фольксваген-гольф», владелец которого был, без сомнения, доволен, что у мистера Уолша автомобиля нет. Немного запыхавшийся от подъема Бернард преодолел ступеньки и нажал кнопку звонка. Неясные очертания отцовского лица проступили за витражом входной двери, когда старик вглядывался сквозь стекло, пытаясь понять, кто пришел. Наконец он открыл дверь.

— А, это ты, — сказал он без улыбки. — Входи.

— Я удивляюсь, что ты до сих пор можешь одолеть этот подъем, — посочувствовал отцу Бернард, идя вслед за ним по темному коридору на кухню. В воздухе витал слабый запах мяса и капусты.

— Я редко выхожу, — ответил мистер Уолш. — Приходящая домработница делает все покупки, а обед мне доставляют на дом. В пятницу привозят два обеда, и один я разогреваю в субботу. Ты ел?

Он явно обрадовался, когда Бернард ответил утвердительно.

— Но от чашки чая не откажусь. — Мистер Уолш кивнул и пошел к раковине налить чайник. Бернард осмотрел маленькое помещение. Оно всегда было средоточием жизни этого дома, и теперь, похоже, отец проводил здесь большую часть своего времени. Кухня походила на перегруженное гнездышко: сюда перенесли телевизор, любимое кресло отца и сувениры, которые прежде стояли в гостиной.

— Дом теперь великоват для тебя, да? — спросил Бернард.

— Бога ради, хоть ты не начинай. Тесса постоянно пилит меня, чтобы я продал его и переселился в квартиру.

— А что, неплохая мысль.

— Здесь ничего нельзя продать в момент. Ты что, не видел по пути сюда таблички «Продается»?

— Но ты наверняка выручишь достаточно для маленькой квартиры?

— Я не собираюсь с ним расставаться, — отрезал мистер Уолш.

Бернард, чувствуя, что наступил на больную мозоль, не стал развивать эту тему. Он обследовал семейный алтарь на буфете. Вокруг выцветшей фотографии матери, которую та в молодости сделала в фотоателье, стояли снимки его брата и сестер с семьями: Тесса и Фрэнк и их пятеро детей, Брендан, его жена Франческа и их трое отпрысков, Димпна с мужем Лори и двумя приемными сыновьями. Некоторые из них были представлены здесь не единожды — в детских колясках, вместе с одноклассниками, в свадебных нарядах и мантиях выпускников. Фотография Бернарда в этой галерее отсутствовала. По бокам к буфету были приколоты написанные от руки списки и памятки: заплатить за электричество; подготовить белье в стирку для миссис Л; месса за М. в пятницу; марки; молочные бутылки; «Соседи» 1.30.

— Нравятся «Соседи», да? — спросил Бернард, посчитав эту тему вполне безопасной.

Но отцу, как видно, не понравилось, что его телевизионные пристрастия разоблачили, и он раздраженно ответил:

— Все это полная чушь. Но помогает мне посидеть и переварить обед. — Мистер Уолш залил кипящую воду в заварочный чайник и размешал. — Ну, так что привело тебя сюда спустя столько времени? — спросил он.

— Я не появлялся так долго, папа, потому что у меня создалось впечатление, что ты не хочешь меня видеть. — Папа. Это обращение вызывало насмешки, когда он был мальчиком, потому что другие ребята с их улицы называли своих отцов «па». Но ирландцы говорят так. Мистер Уолш, стоявший к Бернарду спиной, никак не отреагировал. — Тесса не сказала тебе, зачем я приехал?

— Сказала что-то насчет Урсулы.

— Урсула серьезно больна, папа.

— Со всеми это случается, — философски заметил отец, причем настолько спокойно, что Бернард понял: Тесса все ему рассказала.

— Она хочет тебя видеть.

— Ха! — Мистер Уолш издал короткий, безрадостный смешок и поставил чайник на стол.

— Хоть я и вызвался поехать туда, но на самом деле она хочет повидаться с тобой.

— Почему со мной?

— Ты же ее самый близкий родственник, разве не так?

— Ну и что с того?

— Она умирает, папа, в полном одиночестве, на другом конце света. Она хочет увидеть своих родных. Это так естественно.

— Могла бы подумать, прежде чем селиться на этих, как бишь их, на Гавайях. — Он насмешливо прогнусавил последние гласные, словно дернул струну банджо.

— А почему она там поселилась?

Мистер Уолш пожал плечами.

— Не спрашивай меня. Я долгие годы не имел от Урсулы никаких известий. Кажется, она поехала туда отдохнуть, ей понравился климат, и она решила остаться. Она могла доставить себе удовольствие жить, где пожелает, ее ничто не держало. В этом-то и была проблема Урсулы, она всегда жила в свое удовольствие. Теперь за это и расплачивается.

— Она просила передать тебе, что вернулась в лоно церкви.

Мистер Уолш с минуту молча переваривал информацию.

— Рад это слышать, — сухо отозвался он.

— Почему же она отошла от церкви?

— Вышла за разведенного человека.

— А, так вот в чем дело! Вы с мамой всегда так скрытничали насчет тети Урсулы. Я никогда толком не знал, в чем там дело.

— Тебе и незачем было. В сорок шестом году ты был еще ребенком.

— Я помню, как она приезжала в Англию, это было, должно быть, в пятьдесят втором году.

— Да, сразу после того, как от нее сбежал муж.

— Он так быстро ее бросил?

— Их брак был обречен с самого начала. Мы все ей это говорили, но она ничего не хотела слушать.

Понемногу, подталкиваемый вопросами Бернарда, мистер Уолш в общих чертах обрисовал историю Урсулы. Она была младшей из пяти детей и единственной девочкой. Семья Уолшей эмигрировала из Ирландии в Англию в середине тридцатых годов, когда ей было около тринадцати. К началу Второй мировой войны она жила дома и работала машинисткой-стенографисткой в Сити, намереваясь вступить в Женскую добровольную службу. Но родители отговорили ее, отчасти из-за того, что боялись за моральные устои Урсулы, отчасти потому, что все их сыновья были призваны в армию и они не хотели остаться совсем одни. Когда их старший сын Шон погиб во время торпедной атаки его транспортного судна (в семейном алтаре он занимал почетное место: снятый в полный рост младший капрал в походном обмундировании стоит по команде «вольно» и смеется в камеру), они вцепились в дочь еще крепче, чем прежде. Поэтому она не уезжала из дома всю войну, пережила все бомбежки Лондона, все удары вражеской артиллерии, работая в Государственном департаменте в Уайтхолле, пока в сорок четвертом году не встретила американского авиатехника — старшего сержанта связи, присланного в Англию перед высадкой англо-американских войск в Нормандии, — и не влюбилась в него. Бернард видел достаточно старой кинохроники, чтобы совместить рассказ отца с запечатлевшимся в памяти изображением: затемненные улицы Лондона, огромный зал palais de danse[13] и кружащиеся пары — коротко стриженные мужчины в форме и девушки в достаточно коротких платьях с квадратными плечами, атмосфера опасности, возбуждения и неуверенности, вой сирен, зенитные прожектора, телеграммы и газетные заголовки во всю ширину полосы. Его звали Рик Ридделл. «Рик — что это за имя такое, — недовольно заметил отец. — Одно это должно было послужить ей предостережением». Оказалось, что в США у Рика есть жена. Разразился грандиозный семейный скандал. На завершающей стадии войны в Европе Рика перевели во Францию, а затем в Германию. Демобилизовавшись, он развелся с женой, которая вела себя весьма легкомысленно, пока он был за границей, и написал Урсуле из Америки, предлагая выйти за него замуж. «Она уехала не размышляя, — с горечью сказал мистер Уолш. — Не подумав о том, что это окончательно разобьет сердца ее родителей, которые и без того уже были расколоты смертью Шона. Не заботясь о том, что бросает родителей в старости».

— Но, — перебил Бернард, — разве вы с дядей Патриком и с дядей Майклом еще не вернулись тогда с войны?

Этим упоминанием о военной службе Бернард слегка польстил отцу: у мистера Уолша было невысокое медицинское звание и большую часть своей службы он провел членом команды при аэростате заграждения в южном Лондоне.

— Нам нужно было заботиться о собственных семьях, — ответил мистер Уолш, поднимаясь, чтобы принести чайник с водой, которую он еще раз довел до кипения. — И времена были трудные. Денег ни на что не хватало. Те, что Урсула приносила домой каждую неделю, имели для стариков большое значение. Но дело не только в деньгах. Она была нужна им, чтобы пережить смерть Шона. Понимаешь, они его боготворили. Он был их первенцем. — Мистер Уолш долил в заварку горячей воды и, держа опустевший чайник в руке, прошел к буфету и всмотрелся в фотографию смеющегося младшего капрала. — Его тело так и не нашли, — сказал он. — Всем нам было трудно поверить, что он действительно погиб.

— Но ведь она должна была рано или поздно выйти замуж?

— Мы всегда считали, что Урсула не из тех, кто обзаводится семьей. Она любила танцы, вечеринки, но у нее никогда не было постоянного приятеля. Как только ухажеры начинали выказывать серьезные намерения, она тут же давала им от ворот поворот. Кокетка она была, вот кто, если уж говорить начистоту. Потому-то это и стало для нас таким ударом, когда она бросилась на шею какому-то янки. В общем, первым же кораблем, на какой удалось попасть, кажется это была «Мавритания», она отправилась в «Нью-Джерси», чтобы выйти замуж за Рика. Поначалу все было в порядке. Мы получали письма и открытки, в которых она на все лады расхваливала Америку, расписывала медовый месяц во Флориде, похвалялась размерами их дома, размерами их машины, размерами их холодильника и всей, по пунктам восславленной, выпивкой и жратвой, которой он был набит. Можешь представить, как это нас подбадривало, когда после войны продукты здесь были по карточкам.

— Но она же присылала нам продуктовые посылки, — сказал Бернард. — Я помню. — Внезапно перед его мысленным взором появилась банка с арахисовым маслом, о котором он до того даже не слышал, — стоит на кухонном столе, и на вопрос, откуда она, его мать кратко отвечает: «От твоей тети Урсулы, откуда еще?» На этикетке был изображен в виде человечка арахисовый орешек, изо рта у него вылетала овальная рамка со словом: «Вкус-ня-ти-на!» Бернард поддел тогда пальцем немного масла, желая узнать, какова же на вкус эта необычная, портившая аппетит масса — как оказалось, сладкая и пряная, — и схлопотал за это подзатыльник.

— Самое меньшее, что она могла сделать, — продолжил рассказ мистер Уолш. — Во всяком случае, письма стали приходить все реже и реже. Рик нашел новую работу в Калифорнии, что-то связанное с авиационной промышленностью, получал хорошее жалованье, и они переехали в Калифорнию. Затем как-то пришло письмо, в котором она писала, что едет в Англию отдохнуть, одна.

— Я помню тот ее приезд, — сказал Бернард. — На ней было белое платье в красный горошек.

— Матерь Божья, да она меняла эти платья каждый день, а разных точек на них было столько, что начинало рябить в глазах, — проворчал мистер Уолш. — Но мужа не было. Ей пришлось признаться, что Рик ее бросил несколько месяцев назад — сбежал с другой женщиной. Она не могла сказать, что мы ее не предупреждали. Детей у них, к счастью, не было.

— Она думала вернуться в Англию?

— Может, такая мысль и приходила ей в голову. Но Урсуле здесь не нравилось. Все время жаловалась на холод, на грязь. И вернулась в Калифорнию. Развелась с Риком и получила после развода хорошие деньги, так мы поняли. Нашла себе какую-то работу, секретарши у дантиста, что ли. Потом служила в юридической конторе. Она постоянно меняла работу, переезжала с места на место. Мы потеряли с ней связь.

— Она так больше и не вышла замуж?

— Нет. Обжегшись на молоке, дуешь на воду.

— И больше не приезжала сюда?

— Нет. Даже когда умирал наш отец. Она заявила, что получила письмо несколько месяцев спустя. Из-за этого отношения испортились еще больше. Но никто, кроме нее, не виноват, что мы послали письмо по старому адресу.

Какое-то время они молча пили чай.

— Мне кажется, тебе следовало бы поехать со мной на Гавайи, папа, — сказал в конце концов Бернард.

— Это слишком далеко. А сколько туда ехать?

— Путь неблизкий, — признал Бернард. — Но самолетом — меньше суток.

— Я никогда в жизни не летал на самолете, — заявил мистер Уолш, — и не собираюсь начинать сейчас.

— В этом ничего такого нет. В наше время все летают — старики, младенцы. По статистике, это самый безопасный способ путешествий.

— А я и не боюсь, — с достоинством парировал мистер Уолш. — Мне просто не нравится.

— Урсула предложила оплатить наши расходы.

— Сколько?

— Ну, мне предложили специальный дешевый тариф — семьсот двадцать девять фунтов.

— Боже милосердный! За каждого?

Бернард кивнул. Он видел, что это произвело на отца впечатление, хотя тот и старался не показать этого.

— Видимо, она считает такое в порядке вещей. Почти сорок лет не общается с семьей, а потом думает, что стоит ей только поманить пальчиком, как все мы помчимся сломя голову, раз уж она оплачивает расходы. Всемогущий доллар.

— Если ты не поедешь, возможно, потом будешь жалеть об этом.

— С чего это мне жалеть?

— Я имею в виду, если она умрет… когда она умрет, ты можешь пожалеть, что не поехал повидать ее, когда она об этом просила.

— Она не имеет права просить, — беспокойно пробормотал мистер Уолш. — Да мне это и не по силам. Я старик. А тебе что — поезжай.

— Да я ее практически не знаю. Она ведь тебя хочет увидеть. — И необдуманно добавил: — Навещать больных — это долг милосердия.

— Только не вздумай читать мне лекцию о моем религиозном долге! — вспылил старик, и на скулах у него вспыхнули красные пятна. — Уж кто-кто, только не ты.

Бернард подумал, что загубил даже ту призрачную возможность уговорить отца, какая, может, у него была, тем более что через несколько минут появилась Тесса, которая приехала из своего более зеленого пригорода на границе с Кентом, с трудом скрывая, что на самом деле желает присутствовать при их разговоре. Из детей мистера Уолша Тесса жила к нему ближе всех (Брендан служил помощником секретаря ученого совета в одном из северных университетов, а муж Димпны работал ветеринаром в восточной Англии) и волей-неволей общалась с ним чаще остальных. Она несла эту обязанность, облегчая ее изрядной дозой лицемерных жалоб своим братьям и сестре и умеренным запугиванием отца. Не успев войти, Тесса тут же принялась собирать одежду, которую, по ее мнению, требовалось постирать, провела пальцами по всем поверхностям, чтобы раскритиковать качество уборки, и, обнюхав содержимое холодильника, бесцеремонно выбросила все, не прошедшее ее тест, в помойное ведро. Крупная, с широкими бедрами не один раз рожавшей женщины, с фамильным, отцовским, носом, похожим на птичий клюв, и копной густых пушистых волос — черных, с искорками серебра, — она тяжело передвигалась по кухне, заставляя фарфор позвякивать на полках.

— Ну и как тебе эта идея — отправиться повидать Урсулу? — спросила она отца, к вящему изумлению Бернарда, который ожидал, что Тесса с презрением отметет просьбу тетки. Мистер Уолш, надувшийся из-за истребления запасов его продовольствия, тоже удивился.

— Ты что, считаешь, мне нужно поехать?

— Я бы поехала, — сказала Тесса, — если б могла взять и бросить все, как Бернард. Я бы не отказалась от бесплатного путешествия на Гавайи.

— Вообще-то особого веселья там не предвидится, — заметил Бернард. — Урсула умирает.

— Это она так говорит. Откуда ты знаешь, может, Урсула просто паникует? Ты разговаривал с ее врачом?

— Лично я — нет. Но Урсула сказала мне, что ей осталось жить несколько месяцев, даже с химиотерапией, а она отказалась от «химии».

— Почему? — спросил мистер Уолш.

— Она сказала, что хочет умереть со своими волосами.

На лице мистера Уолша мелькнула холодная улыбка.

— Это в духе Урсулы, — заметил он.

— Возможно, тебе следует поехать, папа, если ты способен перенести путешествие, — сказала Тесса, кладя руку ему на плечо. — В конце концов, ты ее ближайший из оставшихся в живых родственников. Может быть, она хочет видеть тебя, чтобы…. уладить свои дела.

Мистер Уолш задумался. Бернард тут же расшифровал послания, которыми они обменялись. Если Урсула умирает, она оставит какие-то деньги, возможно большие. Мужа или детей у нее нет. Брат Джек — ее ближайший родственник из ныне живущих. Если он унаследует ее богатство, со временем оно перейдет к его детям, а потом к их детям, как он сочтет нужным, каждому по заслугам, то есть принимая во внимание такие факторы, как дочерняя и сыновняя преданность, уважение, а также бремя в виде неполноценного отпрыска. Если же Бернард поедет на Гавайи один, существует риск, что благодарная тетушка оставит все деньги ему.

— Что ж, вероятно, мне следует поехать, — вздохнул мистер Уолш. — Она все-таки моя сестра, бедняжка.

— Хорошо, — сказал Бернард, радуясь за Урсулу, даже если мотивы этого решения были корыстными, а практические последствия окажутся для него самого обескураживающими. — В таком случае я подтвержу покупку билетов. Мы летим в ближайший четверг.

— В ближайший четверг! — воскликнула Тесса. — Да папа просто не успеет подготовиться к этому четвергу! У него даже нет паспорта. А как же визы?

— С паспортом я разберусь, — пообещал Бернард. — А для кратких поездок в Америку виза теперь не нужна. — Это сообщил ему молодой человек из бюро путешествий.

— Я лучше составлю список, — сказал мистер Уолш. На листке бумаги он написал «Составить список» и прикрепил его скотчем к боковине буфета.

— Надеюсь, ты удовлетворен, — обратилась Тесса к Бернарду, словно в конце концов сдалась под грубым нажимом с его стороны. — Я возлагаю на тебя полную ответственность за папино благополучие.

3

— Только так и надо путешествовать, если бы я знал, как это легко, давно бы уже полетел — сидишь себе будто король, а тебя обслуживают не за страх, а за совесть, красивые девчата обед подают на подносе, а к нему еще и бесплатную выпивку — это, скажу я тебе, получше, чем доставка обедов на дом. Дорогуша, когда в следующий раз пойдешь мимо, тебя не затруднит принести мне еще одну такую славную бутылочку?

— Одну минутку, сэр.

— Тебе уже достаточно, папа.

— Отстань, я имею такое же право выпить, как любой другой человек. Да я тебя завсегда перепью.

— Потом тебе будет плохо. Алкоголь тебя обезвоживает.

— Задницу он обезвоживает. О, извините за выражение, дорогая моя, с языка сорвалось. Забылся на минутку, такое больше не повторится. Просто этот парень выводит меня из себя. Обращается со мной как с ребенком. А как вас зовут, моя дорогая? Джинни? О, Джинни! Красивое имя. «Я мечтаю о Джинни, у нее светло-каштановые волосы…»

Мистер Уолш выводит эту фразу дребезжащим старческим тенорком и закашливается — заходится в долгом, разрывающем легкие кашле, который, кажется, питается из какого-то глубокого артезианского колодца мокроты.

— Все в порядке, дорогуша, все хорошо, — сипит он наконец. — Со мной все в порядке. Просто охрип немножко. Сейчас мне в самый раз выкурить сигаретку, другую. Смейтесь-смейтесь, но, говорю вам, это лучшее средство. Клин клином. Вот, угощайтесь.

— Папа, я же тебе говорил, это места для некурящих.

— О, я забыл. Вот и доверяй тебе — выбрал места для некурящих. Только о себе и думает. Весь в Урсулу — это моя сестра. Мы летим навестить ее в Гонолулу. Она больна, очень больна. Вы понимаете, что я имею в виду? Рак!

Старик произносит это слово свистящим шепотом, и оно, как и все остальное, что он говорил на протяжении последнего часа, минуя несчастную Джинни и ее приятеля, доносится до Роджера Шелдрейка; тот сидит в салоне туристического класса аэробуса — в шестом ряду по центру, занимая второе место справа. Роджер Шелдрейк хмурится, пытаясь сосредоточиться на своем чтении — пачке статистических таблиц, которыми его снабдило Гавайское бюро по туризму. Он вынужден, терпя неудобство, держать их на весу — над остатками своего ланча или ужина, в общем как ни назови, — в данный, неопределимый момент времени где-то над северной Атлантикой.

— Если вы не будете этот кусочек сыра, Джинни, дорогуша, я вас от него избавлю. Смотрите-ка, вы и масло оставили. — Старик принимается выбирать с подноса соседки упакованные в целлофан сыр и печенье, миниатюрные емкости со сливочным маслом, рассовывая все по карманам пиджака.

— Папа, ради бога, ну что ты делаешь? Масло растает и запачкает одежду.

— Нет, не запачкает, оно упаковано гер-ме-ти-чески.

— Отдай все это мне.

Старик неохотно расстается со своей добычей, которую его сын заворачивает в бумажную салфетку и убирает в «дипломат».

— Понимаете, нам придется самим о себе заботиться, — объясняет он Джинни. — А кто знает, будут ли работать магазины, когда мы прилетим? Ох как мы еще порадуемся этому кусочку сыра. А вы сами случайно не на Гавайи летите?

— Нет, только до Лос-Анджелеса, — говорит Джинни, возможно пересматривая в это мгновение свой маршрут — перспектива слушать надоедливого старого дурака в течение еще пяти часов явно пугает ее.

С самого начала — с посадки в самолет в Хитроу — он был причиной недоразумений и возмутителем спокойствия. Первым делом он вызвал затор на трапе, ведущем на борт авиалайнера, наотрез отказавшись подниматься в самолет: в последнюю минуту, осознав неизбежность полета, он впал в панику и упрямо цеплялся за поручень на верхней площадке трапа, пока сын и стюардессы уговаривали и журили его. Затем, когда старика наконец убедили сесть в самолет пристегнули к сиденью, он тяжко вздыхал, причитал и бормотал молитвы, сжимая образок, который вытащил из-под рубашки. Потом вдруг прервал молитвы пронзительным скорбным воплем, вспомнив о бутылке беспошлинного виски, которую не то он, не то его сын забыли под стулом в зале ожидания аэропорта, и пришлось удерживать его на месте силой — он рвался пойти за бутылкой, — потому что самолет уже выруливал па взлетную полосу. Старик со страхом и изумлением взирал на улыбчивого стюарда, который демонстрировал на видеоэкране, как надевается спасательный жилет, при появлении же в левом углу экрана окруженной ореолом женщины-сурдопереводчицы, излагавшей инструкцию для глухонемых пассажиров, он пришел в особое возбуждение.

— Что это, что это там за женщина? Это фея или призрак, что это такое? — закричал он.

Когда самолет с ревом покатил по взлетной полосе, старик крепко зажмурился, сжав подлокотники так, что побелели костяшки пальцев, и без конца бормотал: «Иисус, Мария и Иосиф»; а потом, когда аэробус взмыл в воздух и с глухим хлопком убрались шасси, завопил:

— Матерь Божья, бомба взорвалась?!

Когда же самолет плавно набрал высоту, пробившись сквозь облака, и солнце осветило салон, а шум моторов почему-то уменьшился, старик впал в выжидательное молчание. Он по-прежнему сжимал подлокотники, словно думал, что таким образом лично поддерживает самолет в воздухе, моргал и вращал глазами, как птица в клетке, наблюдая за беззаботным поведением собратьев-пассажиров и членов экипажа. Постепенно он начал расслабляться, и процесс этот значительно ускорился при появлении тележки с напитками. Старик спросил ирландского виски и взял шотландское с таким язвительным замечанием, что стюардесса невольно улыбнулась и сунула ему две маленькие бутылочки «Хейга» вместо одной, что было неосмотрительно с ее стороны. Не прошло и пятнадцати минут, как все его страхи и самоконтроль улетучились, выпустив на волю неумолчный поток слов, который продолжался всю трапезу и не торопился иссякнуть: сначала старик обращался к своему многострадальному сыну, а затем переключил внимание на соседку справа — студентку из Калифорнии Джинни.

— Да, моя сестра Урсула эмигрировала в Штаты сразу после войны, она была… как это называется — невеста американского солдата, который находится в ее стране? — ну и вышла за этого янки, да только он оказался тем еще проходимцем, сбежал от нее с другой женщиной, детей у них, по счастью, не было, и ему пришлось платить ей эти, как их там, али-менты, так что она могла поселиться где душе угодно и выбрала Гавайи, при всем желании она не могла забраться дальше от своих родных, верно? А теперь вот при смерти, и именно мы должны тащиться через полмира, чтобы повидать ее…

В 1988 году Гавайи посетили приблизительно 6,1 миллиона туристов, потратив 8,14 миллиарда долларов и проведя там в среднем по 10,2 дня. Для сравнения: в 1982 году было 4,25 миллиона туристов и всего миллион — в 1965-м. Резкий рост числа туристов со всей очевидностью связан с появлением в 1969 году аэробусов. В 1970 году число туристов, прибывших морем, сократилось до 16735 человек, тогда как прилетевших самолетом было 2,17 миллиона, и в результате количество путешествующих морем туристов стало настолько незначительным, что после 1975 года эту графу убрали из таблиц. Роджер Шелдрейк хмурится, пытаясь сосредоточиться на статистике и отключиться от монолога старика. Тот факт, что старик и его сын не являются к тому же обычными туристами, раздражает его вдвойне, ибо он не может извлечь из этого сколько-нибудь интересных сведений для своего исследования.

— Говорили, что он лучший студент в своем выпуске в английском колледже в Риме… Мог бы чего-нибудь добиться. Стать монсеньором. Может даже, епископом. Но он все бросил. Впустую прожитая жизнь, вот как я это называю…

Старик говорит сейчас как бы доверительно, вполголоса, отвернувшись от сына, который, очевидно, и является темой разговора. Джинни, кажется, смущена этими признаниями, но Роджер Шелдрейк напрягает слух.

— Всего лишь преподает на полставки в каком-то, как же это называется, теологическом колледже… занятной теологии, наверно, можно научиться от таких, как он…

Роджер Шелдрейк наклоняется вперед, чтобы рассмотреть через ряд сидений объект данных откровений. Бородатый мужчина спит, или молится, или медитирует — во всяком случае, глаза у него закрыты, а руки свободно лежат на коленях. Грудная клетка вздымается ритмично.

— Вся-то теология, какая нужна, заключена в самом простом катехизисе, я так всегда и говорю…

Кто тебя создал?

Меня создал Бог.

Для чего тебя создал Бог?

Бог создал меня, чтобы я познавал Его, любил Его и служил Ему в этом мире и был бы вечно счастлив с Ним в будущем. (Примечание: о том, чтобы счастливым быть в этом мире, нет ни слова.)

По чьему образу и подобию тебя создал Бог?

Бог создал меня по своему образу и подобию. (Какая неуклюжая конструкция — наверняка должно быть «в соответствии с чьим образом»? Возможно, тут какой-то тонкий богословский смысл с этим предлогом.)

Это подобие Богу заключается в твоем теле или в твоей душе?

Это подобие в основном заключается в моей душе. (Обратите внимание на уточнение «в основном». Не «исключительно». Бог в виде человека. В виде Отца. Длинная белая борода, белые волосы, которые надо подровнять. Разумеется, светлокожее лицо. Немного хмурый, словно может рассердиться, если Его спровоцировать. Сидит на своем троне на небесах — Иисус справа, Святой Дух витает над головой, хор ангелов, Мария и святые стоят рядом. Ковер из облаков.)

Когда ты перестал верить в Бога?

Вероятно, когда еще готовился стать священником. И уж наверняка, когда преподавал в Святом Этельберте. Точно не помню.

Не помнишь?

Кто же помнит, когда перестал верить в Деда Мороза. Обычно это происходит не в какой-то конкретный момент — когда, например, застаешь родителей за подкладыванием тебе подарков в изножье кровати. Это ощущение, вывод, к которому ты приходишь в определенном возрасте или на определенной стадии взросления, и ты не признаешься в этом немедленно и не наседаешь в открытую с вопросом: «А Дед Мороз существует?», потому что втайне избегаешь отрицательного ответа — во всяком случае, предпочитаешь продолжать верить, что Дед Мороз существует. В конце концов, это как будто помогает, подарки продолжают поступать; и если ты получаешь не совсем то, что хотел, что ж, всегда можно найти безболезненно разумное объяснение, когда подарки приходят от Деда Мороза (возможно, он не получил твоего письма), но если они идут от твоих родителей, возникают всевозможные затруднения.

Ты приравниваешь веру в Бога к вере в Деда Мороза?

Нет, конечно нет. Это просто аналогия. Мы теряем веру в дорогую сердцу идею задолго до того, как признаемся себе в этом. А некоторые так и не признаются. Я часто думаю о своих однокурсниках по английскому колледжу, о своих коллегах в Этеле… Возможно, никто из нас не верил по-настоящему, и никто из нас в этом не признался бы.

Как ты можешь по-прежнему преподавать теологию будущим священникам, если больше не веришь в Бога?

Чтобы преподавать теологию, вовсе не обязательно верить в Бога из катехизиса. На самом деле истинно верующих, достойных уважения современных теологов очень и очень немного.

В какого же Бога они в таком случае верят?

В Бога как «основу нашего существования», в Бога как «высшую заботу», в Бога как «высшего средь нас».

И как же молиться этому Богу?

Хороший вопрос. Разумеется, ответы есть: например, такая молитва символически выражает наше желание быть религиозными — быть благодетельными, бескорыстными, неэгоистичными, менее самолюбивыми, свободными от вожделения.

Но зачем кому бы то ни было становиться религиозным, если нет личного Бога, который вознаградил бы его за это?

Ради себя самого.

А ты религиозен в этом смысле?

Нет. Но хотел бы. Когда-то я думал, что был таким. Я ошибался.

Как ты узнал?

Полагаю, встретив Дафну.

Бернард открыл глаза. Пока он дремал, или размышлял, или грезил, поднос со всеми пластмассовыми останками унесли, и пассажирский салон аэробуса погрузился в нечто вроде искусственных сумерек. Шторки иллюминаторов опустили, огни притушили. На видеоэкране, закрепленном на перегородке в начале салона, дергалось и мигало изображение в пастельных тонах. Полным ходом шла автомобильная погоня. Машины беззвучно, с балетной грацией огибали углы улиц, подпрыгивали в воздух, переворачивались и взрывались в языках пламени. Мистер Уолш уснул и громко храпел, уронив голову на грудь, словно сломанная кукла. Приведя сиденье отца в относительно горизонтальное положение, Бернард приподнял голову старика и подложил под нее подушку. Мистер Уолш что-то протестующе проворчал, но храпеть перестал.

Бернард захватил с собой монографию по теологии процесса, которую рецензировал, но читать почему-то не хотелось. Надев наушники, он подключился к звуковой дорожке фильма и быстро разобрался в сюжете. Героем был американский полицейский, собиравшийся на пенсию: из-за путаницы с медицинскими анализами ему по ошибке сказали, что он неизлечимо болен, и обреченный коп ринулся выполнять самые опасные задания в последнюю неделю своей службы в надежде, что его убьют на посту, — тогда жена, живущая отдельно, получит достаточно большую пенсию и сможет отправить их сына в колледж. Полицейский, к собственной досаде, не только не погиб, но стал в глазах общественности героем и удостоился всяческих почестей, вызвав изумление и зависть своих коллег, которые всегда считали его перестраховщиком.

Бернард поймал себя на том, что посмеивается, глядя на экран, хотя ему и была не по душе ловкая эксплуатация темы смертельного заболевания. Зрители могли наслаждаться неуемной силой и благородством, с какими герой встретил свою судьбу, успокоенные сознанием того, что на самом деле он не болен, и уверенные, что жанр фильма оградит героя от жестокой смерти. Разумеется, была в фильме и побочная линия — линия персонажа (как выяснилось, чернокожего водителя автобуса — таким образом, дважды маргинала), которому принадлежал роковой анализ, персонажа, который и был обречен умереть и не знал об этом, но в беллетристике — с глаз долой, из сердца вон. В конце главный герой падает с крыши высотного здания, затем следует сцена похорон, и похоже, что создатели фильма сыграли со зрителем злую шутку, охваченные внезапным приступом художественной достоверности. Но на самом деле это оказалось их самой циничной проделкой: камера отъезжает, являя героя на костылях — в сопровождении жены, ибо в семье его вновь царит мир, он присутствует на похоронах чернокожего водителя автобуса.

Когда пошли титры, Бернард поднялся и присоединился к очереди в туалеты, располагавшиеся в хвосте самолета, встав за молодым человеком без пиджака и в красных подтяжках. Какая-то женщина в начале очереди — со своего места Бернард не мог ее видеть — рассказывала кому-то громким голосом, искажая гласные, как это делают жители запада Центральной Англии, что у них с мужем второй медовый месяц. Молодой человек в красных подтяжках издал горлом какой-то сдавленный звук и повернулся к Бернарду.

— Что за чушь, — с горечью произнес он.

— Прошу прощения? — переспросил Бернард.

— Вы слышали? Второй медовый месяц. Это ж надо ж себя не жалеть, что тут можно сказать.

Волосы у него были взъерошены, а глаза блестели нездоровым блеском. Бернард заключил, что его отец не единственный пассажир, перебравший во время ланча спиртного.

— Вы женаты? — спросил молодой человек.

— Нет.

— Последуйте моему совету: оставайтесь холостым.

— Ну, я не думаю, что у меня возникнут с этим какие-то трудности.

— Хорошенький, а, медовый месяц, когда ваша жена с вами не разговаривает?

Бернард сделал вывод, что молодой человек говорит о своей ситуации.

— Но ведь она не сможет молчать бесконечно, — заметил он.

— Вы не знаете Сесили, — мрачно возразил его собеседник. — А я ее знаю. Знаю. В гневе она страшна. Беспощадна. Я видел, как она доводила официантов — я имею в виду, лондонских официантов, взрослых мужиков, прожженных циников, — я видел, как она доводила их до слез. — Он и сам, казалось, вот-вот расплачется.

— Почему?..

— Почему я на ней женился?

— Нет, я хотел спросить, почему она с вами не разговаривает?

— Все из-за этой поблядушки Бренды, — сказал молодой человек. — Взбесилась на свадьбе и разболтала Сесили, что в прошлом году мы с ней трахнулись в кладовке во время рождественской вечеринки в офисе. Сесили обозвала ее лгуньей и запустила ей в лицо бокалом шампанского. О, это был дивный прием! Просто чудо. — Губы молодого человека сложились в горькую улыбку-воспоминание. — Бренду вывели из комнаты, а она все кричала Сесили: «Так есть у него на заднице шрам или нет?» Есть у меня шрам, понимаете, я поранился в детстве, когда перелезал через ограду в парке. — Он потер ягодицу, словно все еще чувствовал боль.

— Простите, ребятки! — Между ними протиснулась, оставив после себя облако густого аромата, женщина средних лет в желтом платье с узором из красных зонтиков.

— Э… кабинка свободна, — подсказал Бернард.

— Да, верно, спасибо. — Молодой человек неуверенно вошел в один из узких прямоугольников и, вполголоса поругиваясь, принялся сражаться с дверью-гармошкой.

Через несколько минут, возвращаясь на место, Бернард увидел своего собеседника в полумраке, узнав его по полосатой рубашке и красным подтяжкам. Тот тяжело опустился в кресло рядом с молодой женщиной, ее прямые светлые волосы, зачесанные назад и открывавшие бледный лоб, удерживались черепаховым гребнем и наушниками. Сесили, по всей видимости, слушала музыку и одновременно читала роман в мягкой обложке, держа книгу под углом, чтобы поймать свет лампочки над головой; ее сосредоточенное лицо ничего не выражало. Молодой человек что-то сказал своей спутнице, взяв ее за руку, чтобы привлечь внимание. Она стряхнула его руку, не отрывая глаз от книги, и он с сердитым видом откинулся на сиденье.

Бернард также разглядел женщину в желтом платье и ее соседа — обладателя бакенбардов и видеокамеры. Мужчина с видеокамерой поднял шторку, чтобы заснять что-то через иллюминатор, хотя Бернард не представлял, что бы это могло быть, — они летели на высоте 30000 футов над сплошным ковром облаков. И тут Бернард пошатнулся в проходе, когда самолет вдруг дернулся и накренился. Издав резкий предупреждающий сигнал, зажглась надпись «пристегните ремни», и приглушенный голос капитана попросил пассажиров вернуться на свои места, так как самолет проходит через зону умеренной турбулентности. Когда Бернард добрался до своего ряда, мистер Уолш с расширившимися от ужаса глазами сидел прямо, вытянувшись в струнку и сжимая подлокотники.

— Ради всего святого, что это такое? Что происходит? Самолет разобьется?

— Небольшая болтанка, папа. Воздушные потоки. Ничего серьезного.

— Мне надо выпить.

— Нет, — отрезал Бернард. — Начинается новый фильм. Хочешь посмотреть?

— Я умираю от жажды. Чашку чая можно получить?

— Сомневаюсь. Во всяком случае, не сейчас. Я могу принести тебе фруктовый сок, если хочешь. Или стакан воды.

— Я жутко себя чувствую, — простонал старик. — Меня пучит, ноги отекли, а во рту сухо, как в пустыне Гоби.

— Сам виноват — не надо было столько пить. Я тебя предупреждал.

— Я не должен был поддаваться на твои уговоры и пускаться в это предприятие, — ныл старик. — Это сущее безумие в моем возрасте. В конце концов я просто умру.

— Ты будешь чувствовать себя прекрасно, если начнешь делать, что тебе говорят, — сказал Бернард, с трудом нагнувшись в тесном пространстве, чтобы развязать шнурки на ботинках отца. Он выпрямился, раскрасневшийся и запыхавшийся, под явно недовольным взглядом пассажира с куполообразной головой и в бежевом костюме «сафари». Держа в руках книгу, мужчина в другом конце ряда наклонился вперед, словно хотел выяснить причину возникшей суеты. Бернард посмотрел на часы и с тревогой обнаружил, что прошло менее пяти из одиннадцати часов полета.

— Туалет в этой штуковине есть? — спросил мистер Уолш.

— Да, конечно, хочешь сходить?

— Может, я хоть немного избавлюсь от газов. Боже, да им и реактивный двигатель не понадобится — нужно просто привязать меня к хвосту, и я домчу нас до самых Гавайев.

Бернард хихикнул, но был слегка шокирован. То ли алкоголь, то ли большая высота выпустили на свободу склонность отца к словесным непристойностям, чего прежде за ним не водилось, что-то, должно быть, коренившееся в грубом мужском мире работы и пабов, от которых он всегда держал свою семью на расстоянии. Большую часть своей жизни мистер Уолш проработал диспетчером транспортной компании в лондонских доках, выйдя на пенсию начальником отдела по отправке грузов. Однажды во время школьных каникул четырнадцатилетний Бернард придумал какой-то предлог, чтобы навестить отца на рабочем месте, в убогой деревянной хибаре в углу площадки, забитой грузовиками, водители которых — мужчины с ручищами, похожими на татуированные окорока, — прежде чем забраться в кабину, сплевывали на землю и пинали огромные рифленые шины своих машин. Отец поднял глаза от металлического стола, заваленного папками и наколотыми на штыри накладными, и спросил: «Какого дьявола ты тут делаешь?» Он был недоволен. «Больше никогда сюда не приходи», — сказал он, когда Бернард передал ничего не значащее сообщение. Бернард тогда в первый раз понял, что отец стыдится своей скромной работы и неприглядной обстановки. Ему захотелось сказать что-нибудь утешительное и ободряющее, но он не сумел найти нужных слов. И незаметно ушел, чувствуя вину и, подобно отцу, стыд. Это было что-то вроде первородного греха, очень по-ирландски — выставить напоказ тайну статуса, а не секса.

Выходя из туалета, где она провела некоторое время, пытаясь замыть пятно от соуса на своем розово-голубом спортивном костюме, Сью Баттеруорт сталкивается со старым ирландцем, с которым болтала в аэропорту. От неожиданности она вздрагивает. Ирландец, также смущенно отпрянув, сердито обращается к своему сыну, стоящему позади него:

— Ты что, привел меня к дамской комнате?

— Все в порядке, папа. Здесь туалеты общие.

— Вам понравился фильм? — спрашивает Сью, чтобы скрыть замешательство. — Меня совсем сбила с толку последняя сцена — похороны.

Старик молчит.

— Он только что проснулся и неважно себя чувствует, — объясняет бородатый сынок. — Ты справишься сам, папа?

— Конечно справлюсь.

— Чего же тогда ты ждешь?

По сердитому взгляду, брошенному в ее сторону, Сью догадывается — старик ждет, чтобы она испарилась, прежде чем он войдет в кабинку. Она возвращается на свое место рядом с Ди, которая читает бесплатный экземпляр «Космополитена».

— Я только что на выходе из туалета встретила того старика-ирландца с сыном.

— Вот уж не думала, что они поместятся там вдвоем.

— Да нет, глупая твоя голова, я имею в виду, что это я выходила из туалета. А они ждали. Он довольно милый, в смысле сын, тебе не кажется? Он бы тебе подошел, Ди.

— Да что ты говоришь? Ему на вид лет пятьдесят.

— Я бы не сказала. От силы сорок пять. Трудно судить из-за бороды.

— Ненавижу бороды. — Ди слегка передергивается. — Когда целуешься, словно вляпываешься в темноте в паутину.

— Он мог бы ее сбрить. Он очень внимателен к своему старому папочке. Мне нравятся добрые мужчины.

— Ну и возьми его себе, если он тебе так нравится.

— Ди! У меня есть Дес.

— Гавайи очень далеко от Харлоу.

— Ди! Ты невозможна, — хихикает Сью.

— В любом случае, — не сдается Ди, — он, скорее всего, женат.

— А мне почему-то так не кажется, — возражает Сью. — Хотя, может, он вдовец. У него вид человека, который много страдал.

— Это он от своего старика страдает, — говорит Ди.

Время тянулось медленно, очень медленно. Начался еще один фильм. На этот раз — история о взаимоотношениях подростка и его лошади, действие происходило в Вайоминге. Фильм показался Бернарду нестерпимо сентиментальным, но он все равно смотрел, надеясь, что отец последует его примеру. За опущенными шторками ярко светило солнце. Оно залило салон, когда шторки подняли и вторично подали еду — легкую закуску. Оно по-прежнему сияло, но уже тускло, сквозь пелену смога, когда самолет приземлился в Лос-Aнджелесе — в четыре часа дня по местному времени и в полночь по часам пассажиров. Путники медленно, с трудом переставляя затекшие ноги, шли по ковровому покрытию переходов; молчаливо стояли на движущихся пешеходных дорожках, словно багаж на ленте транспортера; терпеливо выстроились в очередь для паспортного контроля в огромном тихом зале, поделенном на секции переносными турникетами и плетеными веревками. Что же напоминают подобные места? Они напоминают, решил Бернард, образ потустороннего мира или ведущего к нему коридора: он видел что-то подобное в кино — в Брикли, в дешевом кинотеатрике своего детства и отрочества. В тех фильмах только что погибшие в сражении летчики невозмутимо поднимались по лестницам, ведущим в своего рода небесную приемную с белыми синтетическими стенами и изогнутой литой мебелью, и отмечались там у услужливого небесного клерка. Популистский pareschaton[14].

— В отпуск? — спросил чиновник, разглядывая карточку высадки Бернарда.

Тот ответил утвердительно, как советовал ему молодой человек в бюро путешествий, — тогда, скорей всего, не возникнет никаких сложностей с получением визы.

— Этот старик с вами?

— Он мой отец.

Чиновник посмотрел на одного, на второго, потом на карточку высадки.

— Вы остановитесь в «Вайкики серфрайдере»?

— Да. — Бернард заранее уточнил название гостиницы в своем «Тревелкомплекте».

Чиновник проштамповал их паспорта и оторвал корешки у карточек высадки.

— Желаю хорошо отдохнуть, — сказал он. — Будьте осторожны во время сильного прибоя.

Бернард слабо улыбнулся. Мистер Уолш не заметил иронии, как и всего остального. От усталости он уже ничего не чувствовал, руки его безжизненно висели вдоль тела, плечи ссутулились, покрасневшие глаза остекленели. Бернард старался не смотреть на него — вид отца вызывал у него чувство вины. К счастью, на таможне их не задержали, чего нельзя было сказать о рыжеволосом семействе — к немалому возмущению главы семьи.

— Это же абсурд, — кипятился он. — Мы что, похожи на контрабандистов?

— Если бы контрабандисты были похожи на контрабандистов, наша работа здорово упростилась бы, дружище, — сказал таможенник, перебирая вещи в чемодане. — А это что? — Он с подозрением принюхался к одному из свертков.

— Чай.

— А почему он не в пакетиках?

— Мы не любим чай в пакетиках, — ответила мать семейства. — И ваш чай мы не любим.

К Бернарду и его отцу подошла утомленного вида чернокожая леди в форме «Тревелуайз» и сказала:

— Привет, как дела? — Не дожидаясь ответа, она продолжила: — Посадка на ваш рейс до Гонолулу из седьмого терминала. Следуйте по указателям к выходу, а там сядете в трамвай-челнок. Будьте осмотрительны — сегодня жарко.

Бернард с отцом вышли из «чистилища» — зала прилета международных рейсов — и очутились среди шума и сутолоки главного помещения аэровокзала. Здесь явно ощущалась другая страна и другое время суток: люди в самой разнообразной одежде — от деловых костюмов до спортивных трусов — энергично и целеустремленно сновали вокруг, или сидели за столиками — пили и ели, или покупали всякую всячину в киосках. Бернард оперся о тележку с багажом, размышляя: у него возникло чувство, что он для них невидим, как призрак.

— Это Гавайи? — спросил мистер Уолш.

— Нет, папа, это Лос-Анджелес. Нам надо пересесть на другой самолет до Гонолулу.

— Ни в какой самолет я больше не сяду, — заявил мистер Уолш. — Не сегодня. И вообще никогда.

— Не говори ерунды, — бросил Бернард, имитируя небрежно-шутливый тон. — Ты же не хочешь до конца своих дней остаться в лос-анджелесском аэропорту?

Как только они миновали автоматические двери аэровокзала и, покинув его кондиционированное нутро, ступили на тротуар, Бернард моментально вспотел.

Он чувствовал, как тонкие струйки пота стекают по телу под одеждой, внезапно показавшейся нестерпимо толстой и колючей. Воздух, пропитанный парами самолетного и дизельного топлива, был настолько горяч, что опасность самовозгорания казалась неминуемой. Мистер Уолш открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.

— Матерь Божья, — пролепетал он, — я таю.

Под стать пеклу был и шум: визг шин по гудронному покрытию, похожие на звуки тромбона гортанные автомобильные гудки и рев взлетающих самолетов. Яркие легковушки, такси, фургончики и автобусы двигались мимо бесконечным потоком, как рыбы в аквариуме, суетливо путаясь друг у друга под колесами. Однако никаких трамваев видно не было. Бернард в растерянности огляделся, щурясь от слепящего дневного солнца, и заметил девушку в розово-голубом спортивном костюме. Она звала их, стоя одной ногой на подножке маленького автобуса, припаркованного невдалеке.

— Идем, папа.

— Куда мы теперь?

В боку автобуса (который по каким-то непостижимым причинам, видимо, назывался трамваем) темнела ниша для багажа. Когда Бернард сунул в нее свои чемоданы, водитель распахнул двери автобуса, а затем захлопнул их за вошедшими пассажирами, как стальную ловушку. Внутри все ежились под струями холодного воздуха из кондиционера. Бернард благодарно улыбнулся девушке в розово-голубом костюме, чья ответная улыбка обернулась зевком. Ее спутница со страдальческим видом сидела рядом, закрыв глаза. Идя по проходу, Бернард кивнул молодому человеку, мрачно восседавшему подле Сесили, — красные подтяжки скрылись под льняным пиджаком с закатанными рукавами. Сесили смотрела в окно, словно проезжавшие мимо машины были самым увлекательным зрелищем в мире. В автобус поднялась рыжеволосая семья, дети были бледными, с покрасневшими глазами. Из всей тревелуайзовской компании, казалось, только супруги Эверторп, проводящие свой второй медовый месяц, не чувствовали усталости и оживленно переговаривались в конце автобуса. Когда водитель завел мотор, они громко воззвали к нему, уговаривая подождать отсутствующую чету, тоже принадлежащую к группе «Тревелуайз». Наконец опоздавшие появились, оба красные и взмокшие: жена в джемпере и брюках цвета электрик толкала тележку с огромным количеством багажа, а ее пузатый муж хромал следом. Они забрались в автобус под одобрительные возгласы бодрых супругов из Центральной Англии, которые не преминули отметить свою роль в том, что опоздавших все-таки дождались и заверили их, что все было заснято на видеопленку. Видимо, во время полета из Лондона между двумя женщинами завязались приятельские отношения, распространившиеся теперь и на их мужей. Обе пары уселись вместе на заднем сиденье, позади Бернарда, который невольно слушал их разговор.

— Уф! Мы не туда пошли после таможни, — вещала дама в голубом джемпере. — Хороши б мы были, нечего сказать, если бы опоздали на пересадку, и что подумал бы Терри — приехал в аэропорт, а нас там нет?

— Сегодня утром мы чуть не опоздали на наш рейс с востока, на кольцевой дороге были такие пробки, — поделилась в ответ дама в желтом платье.

— Терри сообщил, что приедет с кем-то особенным, хочет нас познакомить. Наверное, она будет в аэропорту вместе с ним.

— Брайан, конечно, не поехал бы той дорогой, но мы взяли такси, чтобы сэкономить на парковке машины, там такие цены, просто ужас, верно?

— Его фотографии пользуются таким успехом, он работает для самых лучших модных журналов. Я сказала Сиднею, что не удивлюсь, если его девушка — манекенщица.

— Брайан тоже очень интересуется фотографией, но, конечно, это только хобби, у него свой бизнес.

— Бизнес? — оживился Сидней.

— Да. Домашние солярии, прокат и продажа, — ответил Брайан. — Где-то до прошлого года все было хорошо, но в последнее время дела идут неважно. Я грешу на все эти сеющие страх статьи про рак кожи. Пишут всякие бестолочи, которые даже не знают разницы между УФА и УФБ.

— Э-э, что…?

— Ультрафиолетовые лучи А и ультрафиолетовые лучи Б. Это два типа излучения, которые вызывают загар.

— О…

— УФА вступают в реакцию с меланином[15] в мертвых клетках вашего кожного покрова…

— В мертвых клетках? — с беспокойством переспросил Сидней.

— В мертвых и в умирающих, — подтвердил Брайан. — Это постоянный процесс. УФА вступает в реакцию с меланином, и вы темнеете. А вот УФБ вызывает ожоги. Солнце излучает оба типа, но в установках для загара в основном используются УФА, поэтому эти установки гораздо лучше. Ясно всякому здравомыслящему человеку.

— А сами вы такой пользуетесь?

— Я? Нет, дело в том, что у меня аллергия. Случается у одного на тысячу. Но для большинства людей они абсолютно безопасны. Я мог бы уступить вам одну такую подешевле, если вы заинтересуетесь.

— Я? Нет-нет, спасибо. Мне нужно соблюдать осторожность.

— Сказать по правде, я бы уступил вам по дешевке сто пятьдесят штук. Мы подумываем перейти на тренажеры.

Автобус доставил группу «Тревелуйаз» к седьмому терминалу, и новые эскалаторы и движущиеся дорожки привели путешественников в зал, где им предстояло дожидаться своего внутреннего рейса. Во время всех этих перемещений обе пары без устали болтали.

— Ему пора жениться, я только на прошлой неделе говорила об этом Сиднею: пора, мол, Терри остепениться, его жизнь похожа на нескончаемую череду развлечений, вечеринок, ресторанов, серфинга, все это очень хорошо, но с семьей затягивать не стоит. У вас есть дети?

— Два сына. Мы оставили их дома за старших, с моей матерью. Сами понимаете, зачем нам дети во время второго медового месяца?

— У меня замужняя дочь, она живет в Кроли, ее муж занимается компьютерами. У них восхитительный дом, гостиная футов двадцать длиной и полностью оборудованная кухня из светлого дуба. В качестве свадебного подарка Сидней отделал им ванную комнату — круглая ванна, встроенная джакузи, позолоченные краны. Просто он тогда этим занимался.

— Вы строитель, да? — спросил Брайан.

— Был. Водопровод и центральное отопление. Роскошные ванные комнаты. Я и еще трое человек. Пришлось продать дело.

— Но поднакопить-то удалось?

— Как раз чтоб выйти на пенсию.

— Не подумываете о небольшом капиталовложении?

— Нет, спасибо.

— Вся беда тренажеров в том, что заниматься на них скучно. Вы когда-нибудь пробовали? Поверьте на слово, скука смертная. Поэтому все и занимаются в наушниках — слушают музыку. Так вот, моя идея заключается в следующем: вместо того чтобы купить, скажем, гребной тренажер и целыми днями грести и грести, или велотренажер и до умопомрачения крутить педали, вы заключаете с нами договор о прокате, и мы каждый месяц меняем вам агрегат. Как передвижная библиотека. Библиотека тренажеров. Что скажете?

— Боюсь, это не для меня. У меня, видите ли, больное сердце. По приказу докторов пришлось рано выйти на пенсию.

— Но ведь тренажеры укрепляют сердце! То, что вам надо.

— А куда вы денете установки для загара?

— Выручу за них что смогу. Попробую обратиться в отели в Гонолулу.

— Сомневаюсь, чтобы на Гавайях был большой спрос на устройства для загара, — осторожно улыбался Сидней.

— Полагаю, вы правы. Но если я сделаю оттуда несколько деловых звонков, то смогу списать все путешествие с налогов, понимаете? Естественно, Берил едет со мной как личный помощник.

— Понимаю. Умно, — согласился Сидней.

Остальные члены группы «Тревелуайз» брататься не стали, однако, сойдясь в одном углу зала ожидания, внимательно следили друг за другом, чтобы не пропустить объявление рейса до Гонолулу. Окна зала выходили на летное поле, и в них было видно, как заходят на посадку самолеты. Бернард завороженно всматривался в небо над горизонтом. Почти ежеминутно в середине этого пространства появлялась точка — крохотная светящаяся точка, похожая на звезду, она постепенно увеличивалась в размерах и наконец превращалась в большой реактивный самолет с опущенными закрылками и включенными габаритными огнями. Самолет медленно снижался, удар его колес о дорожку сопровождался выбросом дыма, и через несколько секунд он уже проплывал мимо — огромный, тяжелый и грозный — и исчезал из виду; и Бернард снова смотрел в, казалось бы, пустое небо, пока там неизбежно не появлялась, словно маленькое светящееся семечко, новая точка, вырастающая в очередной самолет.

— Увидели что-нибудь интересное?

Бернард обернулся: рядом с ним стоял мужчина в бежевом костюме «сафари».

— Самолеты заходят на посадку. Почти каждую минуту, точно, как часы. Полагаю, это, вероятно, один из самых загруженных аэропортов в мире.

— Нет, он даже не входит в первую десятку.

— Что вы говорите?

— Если брать интенсивность движения, то самый загруженный — чикагский О'Хэйр. Хитроу принимает больше международных рейсов и самое большое число пассажиров.

— Вы, видимо, много об этом знаете, — сказал Бернард.

— Профессиональный интерес.

— Вы работаете в области туризма?

— Некоторым образом. Я антрополог, моя специализация — туризм. Преподаю в Юго-Западном лондонском политехе.

Бернард посмотрел на мужчину с большим интересом. Лысая, куполообразная голова, хотя на вид ему было не больше тридцати пяти — тридцати шести лет, и тяжелая нижняя челюсть, покрытая сейчас жесткой черной щетиной, похожей на притянутые магнитом железные опилки.

— В самом деле? Никогда не предполагал, что туризм входит в антропологию, — удивился Бернард.

— Да нет, входит, это развивающаяся дисциплина. Мы привлекаем множество платных студентов из-за границы — чем завоевываем благосклонность администрации. И получаем кучу денег на исследования. Изучение воздействия… Изучение привлекательности… Антропологи-традиционалисты смотрят на нас свысока, но они просто завидуют. Когда я приступал к своей докторской диссертации, мой руководитель хотел, чтобы я изучал какое-то малоизвестное африканское племя ооф. У них, по всей видимости, нет будущего времени, и моются они только во время летнего и зимнего солнцестояния.

— Как интересно, — заметил Бернард.

— Да, но никто не даст вам достойной субсидии на изучение племени ооф. И вообще, кому захочется провести два года в землянке в окружении множества вонючих дикарей, у которых даже нет слова «завтра»? Занимаясь же своим направлением, я останавливаюсь в трехзвездочных отелях, по меньшей мере в трехзвездочных… Кстати, меня зовут Шелдрейк, Роджер Шелдрейк. Вам могла встречаться моя книга «Осмотр достопримечательностей». Издательство Суррейского университета.

— Нет, боюсь, не встречалась.

— А… Просто, как я понял, вы сами из академической среды. Невольно услышал слова вашего отца — правильно? — в самолете… — Шелдрейк выпятил свою внушительную челюсть в сторону мистера Уолша, буквально повалившегося на ближайшее сиденье — вид у старика был оцепенелый и измученный, как у беженца в транзитном лагере. — Он сказал, что вы теолог.

— Ну да, я преподаю в теологическом колледже.

— Но при этом вы не верующий?

— Нет.

— Идеально, — заметил Шелдрейк. — Я и сам косвенно интересуюсь религией, — продолжал он. — В основе моей книги лежит тезис, что осмотр достопримечательностей — это заменитель религиозного ритуала. Осмотр достопримечательностей как светское паломничество. Накопление благодати путем посещения святынь высокой культуры. Сувениры в качестве реликвий. Путеводители как религиозное наглядное пособие. Вот так, в общих чертах.

— Очень интересно, — сказал Бернард. — Значит, вы не расстаетесь с работой и в отпуске? — Он указал на ярлык компании «Тревелуайз», прикрепленный к плоскому стальному чемоданчику Шелдрейка.

— Боже правый, нет, — с невеселой улыбкой ответил Шелдрейк. — У меня никогда не бывает отпуска. Именно поэтому я и занялся своими исследованиями. Я всегда ненавидел отдых, даже в детстве. Такая пустая трата времени — валяться на пляже, делать песочные куличики, когда можно остаться дома и заняться каким-нибудь интересным хобби. Потом, когда я обручился — мы оба были тогда студентами, — моя невеста потащила меня в Европу смотреть достопримечательности: Париж, Венеция, Флоренция — обычный набор. Я чуть не помер от скуки, пока в один прекрасный день, когда я сидел на обломке скалы около Парфенона, глядя на мельтешащих туристов, которые щелкали своими камерами и переговаривались на бесчисленных языках, меня вдруг не осенило: туризм — это новая мировая религия. Католики, протестанты, индусы, мусульмане, буддисты, атеисты — общее у них только одно: все они верят в важность лицезрения Парфенона. Или Сикстинской капеллы, или Эйфелевой башни. Я решил сделать это предметом своей докторской диссертации. И ни разу не раскаялся. Нет, комплексный тур «Тревелуайз» — это своего рода субсидия на научные исследования. Его оплачивает Британская ассоциация туристических агентов. Они полагают, что для саморекламы полезно время от времени финансировать какое-нибудь академическое исследование. Знали бы они. — Шелдрейк снова невесело улыбнулся.

Что вы имеете в виду?

Я делаю с туризмом то, что Маркс сделал с капитализмом, Фрейд — с семейной жизнью. Разрушаю его.

Понимаете, я считаю, что на самом деле люди не хотят ездить в отпуска — во всяком случае, хотят не больше, чем, например, посещать церковь. Просто путем промывания мозгов их убедили, что это пойдет им на пользу или сделает их счастливее. Между прочим, исследования показывают, что отдых приносит невероятное количество стрессов.

— Эти люди выглядят достаточно бодрыми, — заметил Бернард, указывая на пассажиров, ожидающих рейса до Гонолулу. По мере того как близилось время отлета, их собралось уже немало: в основном американцы в кричаще яркой простой одежде, некоторые в шортах и сандалиях, словно готовые из самолета шагнуть прямо на пляж. Нарастал гомон, в котором явственно проскальзывал тягучий, немного гнусавый акцент, слышались громкий смех, выкрики и возгласы.

— Искусственное оживление, — отозвался Шелдрейк. — Не удивлюсь, если во многих случаях оно подогрето двойным мартини. Они знают, как должны вести себя люди, едущие в отпуск. Они научились это делать. Загляните поглубже в их глаза, и вы увидите там озабоченность и страх.

«Загляните поглубже в глаза любому человеку, именно это вы там и увидите. Взять хотя бы меня», — собирался сказать Бернард, но вместо этого спросил:

— Значит, вы будете изучать особенности осмотра достопримечательностей на Гавайях?

— Нет, нет, тут другой вид туризма. Такие основные пляжные объекты, как Маврикий, Сейшелы, Карибы, Гавайи, привлекают отнюдь не своими достопримечательностями. Взгляните сюда… — Он неожиданно выхватил из чемоданчика рекламную брошюру и, прикрывая ладонью напечатанный на обложке текст, показал ее Бернарду. Цветная фотография тропического пляжа: немыслимо голубые море и небо, ослепительно белый песок и в центре — две человеческие фигуры, апатично растянувшиеся в тени зеленой пальмы. — О чем вам говорит этот образ?

— Ваш паспорт в рай, — сказал Бернард.

Шелдрейк был обескуражен.

— Вы уже это видели, — с укором заметил он, убирая ладонь и открывая произнесенные слова.

— Да. Это брошюра «Тревелуайза».

— Неужели? — Шелдрейк взглянул на проспект повнимательней. — И в самом деле. Ну да ничего, все они одинаковы. У меня их тут целая пачка — на всех примерно одна и та же фотография, один и тот же заголовок. Рай. Разумеется, нисколько не соответствует действительности.

— Правда?

— В прошлом году Гавайи посетили шесть миллионов человек. Думаю, мало кто из них нашел такой вот пустынный пляж, а? Это миф. Об этом и будет моя следующая книга — туризм и миф о рае. Я вам все это рассказываю не просто так Подумал, может, вы подкинете мне пару идей.

— Я?

— Ну, это же религия, верно?

— Полагаю, что да… А чего конкретно вы хотите достичь с помощью вашего исследования?

— Спасти мир, — серьезно ответил Шелдрейк.

— Прошу прощения?

— Туризм изнашивает нашу планету. — Шелдрейк снова порылся в своем серебристом чемоданчике и достал пачку газетных вырезок, отмеченных желтым маркером. Он быстро просмотрел их. — Пешеходные тропы в Озерном крае[16] превратились в канавы. Фрескам Сикстинской капеллы наносят непоправимый вред дыхание и тепло посетителей. В собор Парижской Богоматери каждую минуту входит сто восемь человек: их шаги разрушают пол, а привозящие туристов автобусы разъедают своими выхлопами каменную кладку. Загрязнение от автомобилей, которые нескончаемой вереницей едут на альпийские лыжные курорты, убивает деревья и вызывает лавины и оползни. Средиземное море уподоблено туалету без стока: один шанс из шести, что, плавая в нем, вы подцепите какую-нибудь заразу. В восемьдесят седьмом году на целый день пришлось закрыть Венецию, потому что она была переполнена. В шестьдесят третьем году по реке Колорадо спустили на плотах сорок четыре человека, сегодня в день совершается тысяча таких путешествий. В тридцать девятом году за границу съездил один миллион человек; в прошлом году — четыреста миллионов. К двухтысячному году число международных туристов может достичь шестисот пятидесяти миллионов, а путешествующих внутри своих собственных стран — в пять раз больше. Одной только энергии потребляется в связи с этим колоссальное количество.

— Боже мой, — произнес Бернард.

— Единственный способ положить этому конец, помимо законодательного, — продемонстрировать людям, что, отправляясь на отдых, они на самом деле не удовольствие получают, а оказываются вовлеченными в ритуал суеверия. И не случайно туризм набрал силу, когда в упадок пришла религия. Это новый опиум для народа, и он должен быть разоблачен как таковой.

— А вы не останетесь без работы, если преуспеете? — спросил Бернард.

— Не думаю, что сильно рискую, — ответил Шелдрейк, обозревая переполненный зал.

В этот момент среди ожидавших возникло какое-то движение, и волна пассажиров устремилась к выходу на посадку, увидев представителя наземного персонала авиалинии, который взял микрофон.

— Дамы и господа, начинаем посадку, ряды с тридцать седьмого по сорок шестой, — объявил он.

— Это нам, — сказал Бернард. — Пойду подниму отца.

— У меня двадцать первый ряд, — сообщил Шелдрейк, посмотрев в посадочный талон. — И похоже, самолет будет битком набит. Жаль, мне бы хотелось пообщаться с вами. Может, мы встретимся в Гонолулу? Вы где остановитесь?

— Еще не знаю, — ответил Бернард.

— Я — в «Уайетт Империал». Лучший отель в проспекте «Тревелуайз». Доплата тридцать фунтов в день, вернее, было бы столько, если бы я платил сам. Заходите как-нибудь выпить.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал Бернард. — Я посмотрю. Не знаю, насколько буду свободен. Понимаете, я тоже не в отпуске.

— Да, я догадался, — заметил Шелдрейк, глянув на мистера Уолша.

4

Весь этот день они гнались за солнцем, но, пока ждали в Лос-Анджелесе пересадки, оно ушло далеко вперед, и во время перелета до Гавайев самолет настигла тьма. Бернард сидел у иллюминатора, но видел только черную бездну. В бесплатном журнале, предложенном авиакомпанией, он нашел карту с маршрутом следования: на всем пути от западного побережья Америки до Гавайских островов — а это расстояние в две с половиной тысячи миль — не было ни клочка суши. Что, если вдруг обнаружатся какие-то неполадки? Или внезапно откажут двигатели? Но подобная мысль, как видно, никого больше в самолете не волновала. Стюардессы, с цветами в волосах и в ярких разноцветных саронгах[17], щедро угощали бесплатными напитками до, во время и после ужина, и в салоне царила атмосфера праздника. Рослые американцы с пластмассовыми стаканчиками в руках прогуливались взад-вперед по проходам, словно в пабе или в клубе: наваливаясь на спинки сидений, они останавливались поболтать, хлопали друг друга по плечу и от души гоготали над шутками собеседников. Бернард завидовал их уверенному поведению. Сам он чуть ли не руку поднимал, чтобы попросить у экипажа разрешения покинуть свое место. Увидев Роджера Шелдрейка, идущего по другому проходу, Бернард спрятался за журналом. В данный момент он не чувствовал в себе готовности к еще одному семинару по туризму и не хотел беспокоить отца, который, к счастью, уснул. Бернард наложил запрет на аперитив, но позволил мистеру Уолшу сопроводить курицу в соусе терияки[18] маленькой бутылочкой калифорнийского бургундского, и этого оказалось достаточно, чтобы он отключился.

Свет в салоне приглушили, и начался еще один фильм. Бернард мог с уверенностью сказать, что за этот день он посмотрел фильмов больше, чем за последние три года. Герои — на сей раз романтической комедии, — богатые и красивые, были просто обречены полюбить друг друга, но им удалось, с помощью серии неправдоподобных недоразумений, отложить эту неизбежную развязку на час сорок минут. Сюжет был таким старым, что даже Бернард узнал его. Новой же деталью, причем слегка шокирующей, явилось для него то, что по ходу действия и герой, и героиня отправлялись в постель с другими любовниками: такого в фильмах, которые шли в кинотеатрике в Брикли, не показывали. Бернард посмотрел фильм с любопытством и вдвойне довольный, что отец спит.

По окончании фильма он тоже немного вздремнул и пробудился оттого, что в гудении двигателей появилась новая нотка, и от ощущения, что самолет падает. Они начали снижаться. За бортом по-прежнему царила полная тьма; однако через некоторое время, когда самолет повернул и лег на крыло, Бернард увидел в иллюминатор появившиеся как по волшебству огоньки нескольких нитей ожерелья, брошенного на черный бархат океана. Он потряс отца за плечо:

— Папа, проснись! Мы уже почти прилетели.

Старик застонал и проснулся, облизывая губы и потирая покрасневшие глаза.

— Ты должен на это посмотреть. Это поразительно. Садись на мое место.

— Нет уж, спасибо, верю тебе на слово.

Завороженный, Бернард припал к иллюминатору, прижавшись носом к стеклу и отгородившись ладонями от света в салоне, — самолет медленно снижался, приближаясь, по всей видимости, к Гонолулу. Постепенно мерцающие полосы света превращались в высотные здания, улицы, дома и мчащийся транспорт. Поразительно было вдруг обнаружить залитый светом современный город, пульсирующий, как звезда, на фоне черной беспредельности океана. И не меньшим чудом казалось то, что их воздушное судно, безошибочно найдя свой путь над тысячами миль темной воды, вышло к сей гавани света. В этом было что-то фантастическое — в ночном полете над океаном, — хотя потягивающиеся и зевающие вокруг пассажиры, похоже, воспринимали все как нечто само собой разумеющееся. Самолет снова резко сбавил высоту и накренился, вспыхнула красным светом надпись: «пристегните ремни».

Такого ночного воздуха, как в аэропорту Гонолулу, Бернард не ощущал никогда — теплого и бархатистого, почти осязаемого. Словно большой добрый пес облизывал твое лицо и дышал на тебя жасмином с едва уловимой примесью бензина, и ты чувствовал это практически сразу по прибытии, потому что переходы — в большинстве аэропортов душные застекленные галереи, являвшиеся всего лишь продолжением тесных самолетных салонов, — здесь были с обеих сторон открыты. Вскоре Бернард и его отец уже обливались потом в своей плотной английской одежде, но легкий ветерок овевал их щеки и шелестел листьями ярко освещенных пальм. Рядом со зданием аэровокзала было разбито что-то вроде тропического сада — с искусственными прудами и ручьями, с фонарями среди листвы. Именно эта картина, как видно, убедила мистера Уолша, что они наконец-то добрались до места. Он остановился, разинув от удивления рот.

— Смотри-ка, — произнес он. — Джунгли.

Пока они ждали багаж в зале прибытия, красивая смуглая молодая женщина в униформе «Тревелуйаз» подошла к ним и, ослепительно улыбнувшись, сказала:

— Алоха! Добро пожаловать на Гавайи! Меня зовут Линда, я ваша сопровождающая в аэропорту.

— Здравствуйте, — откликнулся Бернард. — Моя фамилия Уолш, а это мой отец.

— Прекрасно, — заметила Линда, вычеркивая их имена в своем списке. — Мистер Бернард Уолш и мистер Джон Уолш. — Она окинула их быстрым недоумевающим взглядом, к которому Бернард уже начал привыкать. — А миссис Уолш нет?

— Нет, — ответил Бернард.

— Хорошо, — сказала Линда. — Когда вы, джентльмены, возьмете свой багаж, пожалуйста, вместе с остальной группой подойдите к справочному бюро для святошечной встречи.

Именно так это прозвучало для Бернарда. Его внезапно охватил нелепый страх, что какая-то искаженная версия событий из прошлого теолога Бернарда Уолша достигла Гавайев, и для того, чтобы встретить его или поставить в неловкое положение, был создан комитет из приходских «шишек».

— Святошечная встреча?

— Совершенно верно, это входит в стоимость. Вы поселитесь в «Вайкики серфрайдере», да?

— Да, — ответил Бернард, решивший, что уже слишком поздно и оба они слишком устали, чтобы искать сейчас квартиру Урсулы.

— Сразу после встречи у здания аэровокзала вас будет ждать автобус, который развезет всех по гостиницам, — сообщила Линда.

Ожидая, когда на транспортере покажутся их чемоданы, Бернард повнимательней ознакомился со своим «Тревелкомплектом» и нашел там два ваучера, каждый на «Одну цветочную гирлянду стоимостью 15 долларов». Он быстро сообразил, что ослышался и принял «цветочную» встречу за «святошечную» и что имелись в виду гирлянды из головок цветов, нанизанных на нитку[19]. В людном зале эти штуки накидывали на шею многим из только что прибывших пассажиров друзья и профессиональные встречающие, сопровождавшие свои действия восклицаниями «Алоха!». Бернард прошел мимо сердечника Сиднея и его жены Лилиан как раз в тот момент, когда их аналогичным образом украсили два улыбающихся молодых человека, коротко стриженные, с аккуратными пушистыми усиками.

— Не нужно было, Терри, у нас они бесплатные, входят в стоимость отдыха, — обращалась к одному из молодых людей Лилиан.

— Ничего, мама, — отвечал тот, — у тебя будут две. Хочу представить тебе своего друга Тони.

— Рада познакомиться, — произнесла Лилиан. Она улыбнулась, блеснув вставными зубами, но в глазах у нее отразилось беспокойство.

Другие пассажиры «Тревелуйаз» послушно собрались, как им было велено, около справочного бюро. Рядом находился металлический стенд с бесплатными газетами и туристическими проспектами. Название одного из этих изданий — «Райские новости» — привлекло внимание Бернарда, и он взял себе экземпляр. Содержание газеты несколько разочаровало, поскольку почти целиком состояло из рекламы, включая меню разных ресторанов с затейливыми названиями: «Клуб-столовая Эль-Сид», «Великий китайский котелок», «Крестная мать», «Пляжный буфет „Морская птица“», «Съешь то, не знаю что». Маленькое объявление в правом нижнем углу на первой странице настраивало на иной, менее благодушный лад: «„Как пережить разрыв отношений“. Прочтите эту книгу. Она поможет вам преодолеть чувство вины. Вернет вам уверенность. Поможет справиться с собственной жизнью». Бернард потихоньку оторвал полоску с объявлением и сунул в нагрудный карман.

— Нашли что-то интересное?

Бернард поднял глаза и увидел взиравшего на него Роджера Шелдрейка.

— Это может вас заинтересовать, — сказал Бернард, показывая название газеты.

— «Райские новости»! Просто восторг! Где вы ее взяли? — Шелдрейк устремился к стенду и жадно набросился на бесплатную литературу.

Вновь появилась Линда. Она несла огромную картонную коробку, полную цветочных гирлянд, которые начала раздавать пассажирам в обмен на ваучеры из их «Тревелкомплектов». Когда очередь дошла до Сесили и ее мужа, Линда спросила:

— Вы молодожены, верно? Вы заказывали гавайскую свадебную песню?

— Нет, не заказывали, — быстро ответила Сесили.

Другие члены группы с обострившимся интересом воззрились на молодую пару. Берил Эверторп сказала:

— Подумать только, а вот мы поехали во второе свадебное путешествие.

Лилиан Брукс заметила:

— Мне сразу показалось, что с ними что-то неладно.

А девушка в розово-голубом спортивном костюме оживилась:

— Какая романтическая идея для свадебного путешествия, надо будет подкинуть ее Десу.

Ди не осталась в стороне:

— Если вы когда-нибудь поедете в свадебное путешествие, я буду в палатке на полпути к вершине Бен-Невиса[20].

Когда Линда уже подходила к Бернарду, кто-то заарканил его сзади гирляндой из влажных, сладко пахнущих белых цветов. Вздрогнув, он обернулся и оказался лицом к лицу с загорелой пожилой дамой небольшого роста: седые волосы оттенены розовым, длинное, ниспадающее свободными складками платье с набивным узором из крупных розовых цветов, ногти на руках и ногах блестят лаком того же оттенка.

— Алоха! — сказала она. — Вы племянник Урсулы, да? — Бернард признался, что да, он самый. — Я сразу вас узнала, как увидела, у вас такой же нос. Я Софи Кнопфльмахер, живу с Урсулой в одном доме. А это, должно быть, ее брат Джек. Алоха! — Она набросила вторую гирлянду на мистера Уолша, и тот испуганно шарахнулся. — Вы, наверное, знаете, что означает «алоха»?

— Видимо, «здравствуйте», — отважился Бернард.

— Правильно. Или «до свидания», смотря по тому, приходишь ты или уходишь. — Маленькая леди издала смешок-кудахтанье. — А еще — «я тебя люблю».

— Здравствуй, до свидания, я тебя люблю?

— Слово на все случаи. Урсула попросила меня передать вам ключи от ее квартиры, поэтому я решила, что лучше мне вас встретить.

— Как это любезно с вашей стороны, — сказал Бернард. — Но у нас забронирован номер в гостинице…

— В какой?

— «Вайкики серфрайдер».

— У Урсулы вам будет удобнее. Больше места. Там своя гостиная и кухня.

— Ну что ж, ладно, — согласился Бернард. Раз уж миссис Кнопфльмахер побеспокоилась их встретить, это казалось разумным, да и просто вежливым.

— Тогда едем. У меня тут на стоянке машина. Вы, друзья, наверное, совсем замучились, да? — Этот вопрос она адресовала в первую очередь мистеру Уолшу.

— Замученным я был в Лос-Анджелесе, — сказал мистер Уолш. — А для теперешнего моего состояния слов у меня нет.

— Это был его первый полет, — объяснил Бернард.

— Не может быть! Вы шутите! В таком случае, мистер Уолш, я считаю, что вы чудесно поступили, проделав такой путь, чтобы повидать свою бедную сестру.

Мистер Уолш сделал вид, что принимает эти слова как нечто само собой разумеющееся, но был заметно доволен. Бернард объяснил Линде, что транспорт им не понадобится, равно как и гирлянды, и они гуськом двинулись в путь: впереди миссис Кнопфльмахер, за ней — мистер Уолш и — замыкающим — Бернард с багажной тележкой. Оставив гостей на тротуаре у выхода из аэровокзала, миссис Кнопфльмахер пошла за машиной, ее розовое одеяние струилось на ветру.

— Как мило с ее стороны встретить нас, — заметил Бернард.

— Как там ее фамилия?

— Кнопфльмахер. Кажется, по-немецки это «пуговичный мастер».

— Значит, она немка? А по выговору вроде нет.

— Ее семья могла иметь немецкие корни или семья ее мужа. Немецкие евреи, я думаю.

— А… — Не нужно было это уточнять. В голосе мистера Уолша послышалась определенная доля холодности. — Могу я снять эту штуку? — спросил он, теребя свою гирлянду.

— Пожалуй, не стоит, пока не стоит. Это может показаться невежливым.

— Я стою тут как какая-то рождественская елка.

— Это местный обычай.

— Идиотский обычай, если хочешь знать мое мнение.

Мимо прошел Роджер Шелдрейк, на шее у него, как цепь лорд-мэра, висела гирлянда из желтых цветов. Перед ним шествовал мужчина в форменной фуражке, несший его багаж. Шелдрейк остановился и повернулся к Бернарду.

— «Уайетт» прислал за мной лимузин, — сказал он, указывая на припаркованный у края тротуара странно искаженный автомобиль — необыкновенно длинный, с низкой осадкой, будто отраженный в кривом зеркале ярмарочного балагана. — Какая любезность с их стороны. Подбросить вас?

— Нет, спасибо. Нас подвезут, — ответил Бернард.

— Ладно, увидимся. Не забудьте позвонить мне.

Водитель ждал у открытой дверцы лимузина. Бернард заметил сизый ковер, кожаную обивку салона и нечто похожее на маленький бар.

Роскошный автомобиль отбыл, и вскоре появилась миссис Кнопфльмахер за рулем спортивного вида белой «тойоты» с убирающимися фарами. Она была настолько мала ростом, что ей приходилось сдвигаться на самый край сиденья, чтобы доставать до педалей.

— Как тут у вас красиво и прохладно, — заметил Бернард, когда они забрались внутрь.

— Да, машина с кондиционером. Мистер Кнопфльмахер умер в тот день, когда ее доставили, — сказала миссис Кнопфльмахер. — Он проехался до Алмазной головы и обратно и был так ею доволен, вы не представляете. Но той же ночью умер во сне. Кровоизлияние в мозг.

— О, мне очень жаль, — посочувствовал Бернард.

— Да, однако он умер счастливым, — продолжила миссис Кнопфльмахер. — Автомобиль я оставила как своего рода память. Сама я, правду сказать, езжу мало. До всех нужных мне в Вайкики мест я вполне могу дойти пешком. А вы, Бернард, какую машину водите? — Она произнесла его имя на французский манер, с ударением на втором слоге.

— У меня нет машины.

— Как у Урсулы, — заметила миссис Кнопфльмахер. — Она даже и водить не научилась. Должно быть, это у вас семейное.

— Права у меня есть, — возразил Бернард. — Но машины в настоящий момент нет. А как Урсула? Вы давно ее видели?

— Не видела с тех пор, как она вышла из больницы.

— Урсула не в больнице?

— Да, а разве вы не знали? Она сейчас — как это называется? — в частном доме-пансионе, на окраине города. Сказала, что временно. Видимо, не хотела, чтобы я ее навещала. Она, Бернард, знаете ли, очень скрытная дама, ваша тетушка. Мало что рассказывает. Не то что я. Лу всегда говорил, что я слишком много болтаю.

— У вас есть адрес?

— У меня есть номер телефона.

— А как она?

— Она не очень-то хорошо себя чувствует, Бернард. Не очень. Но будет безумно рада увидеть вас, друзья. Как вы там, мистер Уолш?

— Спасибо, нормально, — угрюмо отозвался с заднего сиденья мистер Уолш.

Они неторопливо ехали по широкой, оживленной автостраде, справа вдалеке виднелся океан, а слева — темные горбатые очертания крутых холмов или небольших гор, усыпанных огоньками домов. Мимо проплывали зеленые указатели, поразившие Бернарда причудливо милыми, как в книжке детских сказок, названиями улиц: шоссе Лайклайк, бульвар Виноградника, улица Пуншевой Чаши. Миссис Кнопфльмахер обратила их внимание на небоскребы в центре Гонолулу, прежде чем свернуть, следуя указателю, на улицу Пунахоу.

— Учитывая, что вы малихини, я покажу вам Калакауа-авеню.

— Что такое «малихини»?

— Тот, кто впервые на островах. Калакауа — это главная улица Вайкики. Некоторым кажется, что она становится все вульгарней, но, по мне, там по-прежнему весело.

Бернард спросил, сколько она живет на Гавайях.

— Девять лет. Лет двадцать назад мы с Лу приехали сюда отдохнуть, и Лу сказал мне: «Вот, Софи, это рай, сюда мы переберемся, когда выйдем на пенсию». Так мы и сделали. Купили в Вайкики квартирку, чтобы приезжать в отпуск, а в остальное время сдавали ее. Потом, когда Лу вышел на пенсию — он торговал кошерным мясом в Чикаго, — мы переехали сюда.

— И вам здесь нравится?

— Обожаю это место. В смысле, обожала, пока Лу был жив. Сейчас мне иногда бывает как-то одиноко. Дочь говорит, что мне следует вернуться в Чикаго. Но как, спрашивается, после всего этого я снова встречусь с зимой Среднего Запада? А здесь мне круглый год только и нужно что «муму». — Она показала на свое просторное розовое одеяние и глянула на спортивного покроя твидовый пиджак и шерстяные брюки Бернарда. — Вам с отцом надо купить «гавайки». Так называются пестрые рубашки с ярким рисунком, носят их навыпуск. Вот и Калакауа.

Они медленно ехали по запруженной народом оживленной улице, по обе стороны которой выстроились ярко освещенные магазины, рестораны и высоченные отели, крыши которых терялись из виду. Несмотря на почти десять часов вечера, тротуары, или пешеходные дорожки, как называла их миссис Кнопфльмахер, были полны людей, одетых в основном без лишних изысков — шорты, сандалии, футболки. Здесь были люди любой комплекции, роста, возраста, цвета кожи, они не спеша прогуливались, глазели по сторонам, ели и пили на ходу, некоторые держались за руки, другие шли в обнимку. Сквозь закрытые окна в автомобиль проникала смесь из исторгаемой усилителями музыки, шума транспорта и человеческих голосов. Это напомнило Бернарду толчею на вокзале Виктория, разве что все вокруг выглядело значительно чище. На фасадах магазинов даже виднелись знакомые названия: «Макдональдс», «Кентуккийская жареная курица», «Вулворт»[21], равно как и более экзотические: «Хула-хат», «Потрясные рубашки», «Суши навынос», «Райский экспресс» и надписи, которые Бернард расшифровать не смог, потому что они были на японском.

— Ну? Как впечатления? — потребовала ответа миссис Кнопфльмахер.

— Это не совсем то, что я себе представлял, — сказал Бернард. — Все как-то очень застроено. Мне рисовались песок, море и пальмы.

— И девушки, танцующие хулу? — хмыкнула миссис Кнопфльмахер и ткнула Бернарда локтем в бок. — Пляж сразу за этими отелями, — показала она, махнув рукой направо. — А все девушки при деле — дают представления в ночных клубах и ресторанах. Когда мы приехали сюда в первый раз, между отелями был виден океан, а теперь уже не виден. Вы не поверите, как с тех пор развернулось строительство. — Повернув голову, она повысила голос: — Ну а вам, мистер Уолш, нравится?

Но ответа не последовало. Мистер Уолш спал.

— Замучился, бедняга. Ну да ничего, мы уже почти приехали. — Она свернула налево, покинув слепящий светом проспект, пересекла еще одну крупную магистраль и въехала на тихую жилую улицу, в конце которой мерцала темная вода канала. — Это здесь, один-четыре-четыре, Каоло-стрит. — Миссис Кнопфльмахер по пандусу направила машину в подземный гараж под многоквартирным зданием и довольно резко остановилась.

Мистер Уолш в панике проснулся.

— Где мы? — вскричал он. — Я не пойду снова в самолет.

— Все в порядке, папа, — успокоил его Бернард. — Здесь живет Урсула. Мы наконец на месте.

— Добро, но мне хотелось бы знать, вернусь ли я когда-нибудь живым домой, — жалобно проговорил мистер Уолш, пока его извлекали из автомобиля.

Квартира Урсулы на третьем этаже — маленькая, опрятная и безупречно чистая — была отделана и обставлена в обычном «милом» стиле: со множеством безделушек и украшений на полках и столиках. Воздух в гостиной был жарким и спертым, и миссис Кнопфльмахер немедленно распахнула два высоких окна, выходивших на маленький балкончик.

— В большинстве квартир установлены кондиционеры, — сказала она. — Но Урсула посчитала, что расходы того не стоят, раз она не хозяйка квартиры.

Это сообщение удивило Бернарда.

— Да, она ее снимает. Что обидно. Одна из больших компаний по строительству кооперативных домов заинтересовалась этим местом и готова предложить нам за квартиры хорошие деньги.

Бернард вышел на балкон.

— Вы хотите сказать, что они собираются снести это прекрасное здание и построить новое? Чего ради?

— Построить более высокое и выручить в итоге больше денег. Ему почти двадцать пять лет. Для Вайкики, можно сказать, памятник старины.

Бернард посмотрел вниз — на вымощенный внутренний дворик с удлиненным бассейном, наполненным ярко-голубой водой.

— Кому принадлежит бассейн?

— Этому дому. Он для его жителей.

— Я могу в нем поплавать?

— Конечно. В любое время. Показать вам кухню?

Бернард с неохотой покинул балкон.

— Очень приятный ветерок.

— Пассаты. Это они охлаждают острова. Природный потолочный вентилятор, — с хриплым смешком объяснила миссис Кнопфльмахер. — Летом нам без пассатов никуда. Вы приехали в самое жаркое время года.

Миссис Кнопфльмахер продемонстрировала, как работает плита, и показала съемный контейнер для мусора под раковиной.

— Я кое-что сунула для вас в холодильник: молоко, хлеб, масло, сок, вам как раз хватит позавтракать. Всего на три доллара пятьдесят пять центов, вы можете отдать деньги и потом. На углу следующего квартала есть магазин «Эй-би-си», но лучше отовариваться основными продуктами в торговом центре «Ала-Моана», там намного дешевле. Вот ключи от квартиры и номер телефона пансиона Урсулы. А это — ее врача в больнице, если вы захотите ему позвонить. Если вам еще что-то понадобится, я живу дальше по коридору, квартира тридцать семь.

— Большое вам спасибо, — сказал Бернард. — Вы были так добры.

— Всегда пожалуйста, — ответила миссис Кнопфльмахер. Она обвела глазами гостиную, словно что-то искала. И наконец нашла. — Эти фигурки из дрезденского фарфора такие милые, правда? — спросила она, подходя к одной из застекленных горок. — Если с Урсулой что-то случится и вам придется продавать её имущество, я бы не отказалась от права первенства.

Бернард был изумлен, почти шокирован этой просьбой, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы, заикаясь, дать какой-то неопределенный ответ. Но, с другой стороны, чего так ужасаться, подумал он, проводив соседку до двери. Она всего лишь реально смотрит на вещи. Бернард вернулся в гостиную, где, сняв ботинки и носки и разглядывая свои ноги, сидел отец. Его ступни походили на выброшенных на берег ракообразных — грубые, мозолистые, воспаленные; большой палец периодически, словно сам собой, подергивался.

— Мои ноги чуть не загнали меня в гроб, — возвестил он.

Мистер Уолш отказался принять ванну или душ, поэтому Бернард принес из кухни таз с теплой водой. Погружая в воду ступни, старик со вздохом закрыл глаза.

— Чашку чая можно получить? — спросил он. — С тех пор как мы выехали из Англии, я не выпил ни капли настоящего чая.

— Но ведь тебе придется вставать ночью?

— Мне в любом случае придется вставать, — отрезал мистер Уолш. — Вопрос только в том, как скоро и как часто.

Бернард нашел па кухне липтоновский «Английский для завтрака» — в пакетиках — и приготовил чай. Мистер Уолш с жадностью выпил и, вздохнув, пошевелил в воде большими пальцами ног. Бернард встал на колени, чтобы насухо вытереть ноги отца полотенцем. Это напомнило ему Мессу воспоминания о Тайной вечере, которую служат в Великий Четверг, причем на ум пришла именно приходская церковь в Сэддле, где Бернарду не раз приходилось сталкиваться с такими вот изуродованными, загрубелыми ступнями членов своей конгрегации, подставлявших ноги священнику для омовения. В семинарии ступни у молодых мужчин были белыми и гладкими, тщательно вымытыми ради такого случая, с подстриженными ногтями. По серьезному, задумчивому выражению на лице отца он понял, что эта процедура вызвала у мистера Уолша те же ассоциации, но никто из них не сказал об этом вслух.

В единственной спальне была только одна кровать, правда достаточно большая для двоих, но Бернард выбрал диван в гостиной, который в разложенном состоянии оказался весьма удобным просторным ложем. Когда отец лег, он принял душ, кучей бросив грязную, пропахшую потом одежду прямо на пол, а так как полотенце он с собой не захватил, то накинул шелковый халат Урсулы, висевший в ванной комнате на крючке за дверью. Бернард решил спать нагишом — привезенная полушерстяная пижама явно была слишком теплой, — но ходить голым по квартире ему мешало внутреннее предубеждение, даже несмотря на то, что слышно было размеренное дыхание уже крепко спавшего отца. Бернард же ощущал себя до странности полным сил, возможно взбодренный чаем или новизной обстановки.

Он вышел на балкон и облокотился на перила. Разница между температурой внутри квартиры и снаружи практически не ощущалась. Хотя пассат, заставлявший пальмы клониться то в одну, то в другую сторону, был довольно силен, в лицо бил теплый воздух. Расплывчатые пятна облаков неслись по небу, на мгновение закрывая звезды, но легко можно было представить, что облаков нет и что это звезды движутся в небе по кругу, словно быстро вращающаяся Птолемеева модель[22] Вселенной. Бернарду казался чудом уже сам факт пребывания здесь, на этом тропическом острове, ведь еще вчера они были в Раммидже, с его заводами и мастерскими и скучными улицами, вдоль которых лепились друг к другу по склонам холмов дома, где все обветшало и покрылось копотью под низким потолком серых облаков. Он посмотрел вниз на бассейн, чарующий и манящий в тепле ночи. Завтра он в нем поплавает.

Поднимая взгляд, Бернард заметил две фигуры, мужскую и женскую, на освещенном балконе соседнего здания. Вся одежда мужчины состояла из свободных трусов, в руке он держал высокий бокал; женщина была в кимоно. По всей видимости, их позабавил внешний вид Бернарда, потому что они пересмеивались и указывали на него пальцами. До Бернарда дошло, что, наверное, цветастый домашний халат — широкий и с подплечниками — был несколько неподходящим одеянием, особенно в сочетании с бородой. Но их реакция показалась ему чересчур уж бурной. Возможно, они были пьяны. Он не знал, как ответить — то ли добродушно помахать рукой, то ли уставиться на них с холодным безразличием. Пока он раздумывал, женщина развязала пояс и театральным жестом распахнула кимоно. Под ним ничего не было. В глаза бросились полумесяцы теней у нее под грудями и темный треугольник лобковых волос. Затем, расхохотавшись напоследок, парочка развернулась и ушла к себе в комнату, шторы на окне задернули. Свет на балконе погас.

Бернард какое-то время оставался в прежней позе, опираясь на перила, словно демонстрировал свое безразличие подобному шутовству. Но внутренне он был озадачен и взволнован. Что означала выходка этой женщины? Насмешку? Оскорбление? Приглашение? Она словно каким-то телепатическим образом узнала о печальной сцене в комнате в Хенфилд-Кроссе — снявшая блузку и лифчик Дафна с надеждой поворачивается к нему — и напомнила про груз вины и неудач, который он привез с собой на Гавайи.

Бернард вернулся в гостиную, скинул Урсулин халат и растянулся на диване — голышом, под одной простыней. Вдалеке послышалось завывание полицейской сирены. Вытеснив из головы парочку на балконе, он наметил, что должен сделать наутро: первым делом, после завтрака, он позвонит Урсуле и договорится навестить ее. Но не успел он перейти к следующему пункту, как уснул.

5

После несчастного случая Бернард в течение многих часов пытался мысленно восстановить, как же это все получилось. Они переходили улицу, он и его отец, только что выйдя из дома, — переходили в неположенном месте, как объяснили им потом и та женщина, и полицейские, и врачи «скорой помощи». По-видимому, эту улицу полагалось переходить только на перекрестках. Но она была тихой, движения почти не было, и они не обратили внимания, что люди не переходят дорогу где им заблагорассудится, как это принято в Англии. Первое их утро в Гонолулу — они все еще не отошли от разницы во времени и были слегка одурманены после долгого сна. Так что он, разумеется, тем более должен был проявить осторожность. Девяносто процентов происшествий, сообщила ему в отделении «скорой помощи» Соня Ми, случается с туристами в первые двое суток после приезда.

Когда они стояли у кромки тротуара, Бернард только на секунду выпустил отца из виду — посмотрел налево и увидел белый автомобильчик, который приближался, но не очень быстро. Отец, должно быть, посмотрел направо, как привык дома, увидел пустую дорогу и шагнул прямо под машину. Автомобиль миновал Бернарда, и тут же раздался глухой удар и визг шин. Повернувшись и не веря своим глазам, Бернард увидел отца: обмякший и недвижимый, тот распростерся на тротуаре, как опрокинутое огородное пугало. Бернард быстро опустился рядом с ним на колени.

— Папа, с тобой все в порядке? — услышал он свой голос. Вопрос прозвучал глупо, но на самом деле он означал: «Папа, ты жив?».

Отец застонал и прошептал:

— Я ее не видел.

— Он сильно пострадал? — Над Бернардом нависла женщина в свободном красном платье. Он догадался, что она — хозяйка белого автомобиля, остановившегося в нескольких ярдах впереди. — Вы с ним? — спросила она.

— Это мой отец.

— И чего вам взбрело в голову здесь переходить? — спросила она. — У меня не было ни малейшего шанса затормозить, он взял и возник прямо передо мной.

— Я знаю, — сказал Бернард. — Вы не виноваты.

— Вы слышали? — обратилась женщина к мужчине в спортивных трусах и майке, который остановился поглазеть. — Он сказал, что я не виновата. Вы свидетель.

— Я ничего не видел, — запротестовал мужчина.

— Не могли бы вы сообщить мне свое имя и адрес, сэр? — попросила женщина.

— Я не хочу ни во что впутываться, — попятился мужчина.

— Ну тогда хотя бы вызовите «скорую»! — приказала женщина.

— Как? — спросил мужчина.

— Просто найдите телефон и наберите девять-один-один, — резко ответила женщина. — Господи!

— Ты можешь перевернуться, папа? — спросил Бернард.

Мистер Уолш лежал лицом вниз, прижавшись щекой к плите тротуара, глаза его были закрыты. Как ни странно, он был похож на человека, который лег поспать и не хочет, чтобы его беспокоили, но Бернард понимал, что необходимо оторвать его лицо от этой каменной подушки. Однако, когда он попытался перевернуть отца на спину, мистер Уолш поморщился и застонал.

— Не двигайте его, — посоветовала женщина с клетчатой хозяйственной сумкой на колесиках — одна из небольшого полукруга зевак, образовавшегося на месте происшествия. — Ни в коем случае не двигайте его. — Бернард послушно оставил отца лежать ничком.

— Тебе больно, папа?

— Немножко, — прошептал старик.

— Где?

— Внизу.

— Где именно?

Ответа не последовало. Бернард посмотрел на женщину в красном платье.

— Нет ли у вас чего-нибудь подложить ему под голову? — попросил он. Можно было бы соорудить подушку из пиджака, но он, как назло, вышел в одной рубашке с короткими рукавами.

— Конечно.

Женщина исчезла и быстро вернулась, неся кардиган и старый коврик, среди ворсинок которого искрились песчинки. Свернув кардиган, Бернард подсунул его под голову отцу и, несмотря на жару, накрыл старика ковриком, потому что смутно помнил — так поступают с теми, кого сбила машина. Он старался не думать ни о возможных жутких последствиях случившегося, ни об упреках, которые на него посыплются, ни о чувстве вины, от которого он будет страдать, упрекая себя, что допустил подобное. Позже у него будет достаточно времени для самобичевания.

— Папа, с тобой все будет хорошо, — сказал он, попытавшись придать голосу бодрую уверенность. — «Скорая» уже в пути.

— Не хочу в больницу, — пробормотал мистер Уолш. Он всегда боялся больниц.

— Нужно, чтобы тебя осмотрел врач, — настаивал Бернард. — Чтобы убедиться, что все в порядке.

Полицейская машина, ехавшая в другую сторону, развернулась и подрулила к ним с включенной мигалкой. Зрители почтительно расступились перед двумя полицейскими в форме. На уровне глаз Бернарда появились тяжелые револьверы в кобурах, и, подняв взор, он увидел два полных, смуглых, бесстрастных лица.

— Что случилось?

— Моего отца сбила машина.

Один из полицейских, присев, пощупал мистеру Уолшу пульс.

— Как вы, сэр?

— Хочу домой, — проговорил мистер Уолш, не открывая глаз.

— Так, он в сознании, — констатировал полицейский. — Это уже кое-что. А где дом?

— В Англии, — сказал Бернард.

— Это далеко, сэр, — обратился к мистеру Уолшу полицейский. — Сначала лучше отвезти его в больницу. — Он повернулся к Бернарду: — «Скорую» вызвали?

— Кажется, да, — ответил Бернард.

— Я бы на это не рассчитывала, — вступила женщина в красном платье. — Этот зануда в спортивных трусах так и не вернулся.

— Я тоже вызвал, — подал кто-то голос из последних рядов толпы. — «Скорая» едет.

— Кто владелец машины? — спросил второй полицейский.

— Я, — ответила женщина в красном платье. — Этот старик вышел на дорогу прямо передо мной. Да я и «Господи» сказать бы не успела.

Эти слова, похоже, нашли отклик у мистера Уолша, который забормотал покаянную молитву:

— Господи, всей душой сокрушаюсь во всех своих грехах..

Стоявший рядом с ним на коленях Бернард почувствовал, как его собственная рука, побуждаемая условным рефлексом, поднялась, дабы осенить отца крестным знамением, и, смутившись, превратил этот жест в успокаивающее поглаживание по лбу.

— Не надо, папа, — попросил он. — С тобой все будет хорошо. — Он повернулся к полицейскому: — Боюсь, он посмотрел не в ту сторону. Понимаете, у нас в Англии левостороннее движение.

Вперед выступил мужчина в опрятном легком костюме и обратился к Бернарду:

— Примите мой совет — не делайте никаких заявлений. — Достав из бумажника карточку, он протянул ее Бернарду. — Я адвокат. Буду рад помочь вам в столь непредвиденных обстоятельствах. Оплата только в том случае, если дело будет выиграно.

— Не суйте свой куда не надо, мистер, — вскипела женщина в красном платье, выхватывая у него карточку и разрывая ее пополам. — Меня тошнит от таких, как вы, — стервятники, да и только.

— За это можно подать в суд, — спокойно произнес адвокат.

— Успокойтесь, леди, — вмешался полицейский.

— Послушайте, я ехала по своим делам, и вдруг откуда ни возьмись этот старик бросается мне под колеса. И теперь меня же еще и запугивают судебным преследованием. А вы советуете мне успокоиться. Иисусе!

— Смилуйся, Иисусе, помоги, Дева Мария, — пробормотал мистер Уолш.

— Скажите же им, — воззвала к Бернарду женщина. — Вы же сами говорили, что я не виновата!

— Да, — подтвердил Бернард.

— Мой клиент в шоке, — вмешался адвокат. — Он сам не знает, что говорит.

— Он не твой клиент, кретин, — отбрила женщина в красном платье.

— Где же «скорая»? — поинтересовался Бернард. Даже ему самому его голос показался жалобным, и он позавидовал женщине, способной в такой ситуации на гнев и бранные словечки.

Ощущение собственной бесполезность не уменьшилось и тогда, когда наконец прибыла «скорая». Парамедики (так кто-то назвал работников «неотложки») казались замечательно профессиональными. Они кратко расспросили Бернарда о характере несчастного случая и вытянули у мистера Уолша признание, что болит в области бедра. Когда старший из медиков спросил у Бернарда, в какую больницу он хочет направить отца, тот предложил «Гейзер», где лечилась Урсула, потому что это была единственная известная ему в Гонолулу больница. Парамедики спросили, входит ли его отец в план «Гейзера».

— А что это?

— Оплата медицинских услуг.

— Нет, мы туристы. Из Англии.

— Медицинская страховка есть?

— Думаю, да.

Выкупая билеты, он по совету молодого человека из бюро путешествий в Раммидже купил тогда какую-то страховку на время поездки, но в суматохе не успел ознакомиться с ее текстом, напечатанным мелким шрифтом. Документы остались в квартире Урсулы, но ему даже в голову не пришло бросить отца лежать на улице, чтобы сходить проверить. Накатила новая волна озабоченности и страха. Все эти пугающие истории о безжалостной американской медицине, о пациентах, которых заставляют подписывать чеки на предъявителя прямо на пути в операционную, и о незастрахованных людях, разорившихся из-за стоимости лечения, или о тех, кому вообще было отказано в лечении из-за их неплатежеспособности. Возможно, сейчас ему придется раскошеливаться за вызов «скорой», а у него так мало с собой наличных.

Бернард и мистер Уолш как раз шли в банк, когда все это случилось. Бернард позвонил Урсуле, как только они позавтракали, и она сообщила, что в банке его ждут две с половиной тысячи долларов, чтобы возместить издержки на дорогу (оплаченные из сбережений мистера Уолша) и на текущие расходы. Тетка предложила потратить часть денег на прокат автомобиля: «Мое обиталище на краю света, Бернард, на автобусе ты просто туда не доберешься». И он отправился улаживать все эти дела, уже предвкушая, как снова сядет за руль, и взял с собой отца, потому что тот отнюдь не горел желанием оставаться дома в одиночестве. И не успели они пройти и сотни ярдов, дивясь на жару, но чувствуя себя в своей самой легкой одежде несравнимо лучше, чем накануне вечером, как стряслось это несчастье.

— «Гейзер» далеко за городом, — сказал старший парамедик, — если только вы не должны туда ехать. Мы могли бы отвезти вас в окружную больницу, в центре города. Есть еще католическая больница Святого Иосифа.

— Да, — внятным шепотом произнес мистер Уолш.

— Отвезите его в Святого Иосифа, — решил Бернард. — Мы католики. — Он инстинктивно употребил множественное число: времени вдаваться в тонкости веры не было. Если отцу станет легче оттого, что лечить его будут в католической больнице, он готов был при необходимости прилюдно прочесть «Символ веры».

Он услышал потрескивание радиотелефона — один из парамедиков звонил в больницу.

— Да, у нас тут экстренный случай, старика сбила машина, травмирован, но в сознании. Примете его? Трудно сказать, могут быть сломаны тазовые кости, Разрыв селезенки… Нет, они туристы… тут сын старика, он говорит, что страховка у них есть… попросился в католическую больницу… Да… Нет, видимого кровотечения нет… о'кей… Минут через пятнадцать. — Мужчина повернулся к своему коллеге: — Порядок, нас ждут. Док велел поставить ему капельницу на случай внутреннего кровотечения. Давай его на носилки.

Осторожными сноровистыми движениями, в которых сказывался опыт, они переложили мистера Уолша на складные носилки на колесах, задвинули носилки в «скорую» и тут же подсоединили висевшую на стенке машины капельницу к руке мистера Уолша. Один из медиков вылез и вопросительно посмотрел на Бернарда.

— Вы поедете с ним?

Бернард забрался внутрь и присел рядом со вторым парамедиком. Женщина в красном платье прервала расспросы полицейского и приблизилась к задней дверце «скорой», когда водитель уже собирался ее закрыть. У женщины была оливковая кожа, черные волосы, на вид, подумал Бернард, ей можно было дать что-то около сорока.

— Надеюсь, ваш отец скоро поправится.

— Спасибо. Я тоже на это надеюсь.

Водитель захлопнул дверцы и занял место за рулем. Женщина осталась стоять на краю тротуара, чуть ли не по стойке смирно, опустив руки и хмуро глядя вслед машине «скорой помощи», когда та плавно отъехала. По совету полиции они обменялись записками с именами и адресами. Бернард достал из нагрудного кармана клочок бумаги и прочел имя: Иоланда Миллер. Адрес ничего ему не сказал — какие-то Вершины. Завывая сиреной, «скорая» свернула за угол, и женщина пропала из виду.

— У вашего отца есть на что-нибудь аллергия? — спросил Бернарда парамедик. Он на ходу заполнял карту.

— Ничего такого, насколько мне известно. А вот интересно, сколько стоит вызов «скорой»?

— Стандартная стоимость сто тридцать долларов.

— У меня нет с собой таких денег.

— Не волнуйтесь, вам пришлют счет.

Тонированные стекла «скорой» сделали весь мир голубым, словно автомобиль был подводной лодкой, а Вайкики стоял на морском дне. Пальмы клонились из стороны в сторону, как морские водоросли под напором прибоя, косяки туристов проплывали мимо, тараща глаза и разевая рты. Движение было интенсивным, и «скорой» часто приходилось останавливаться, несмотря на вой сирены и мигающие огни. Во время одной такой остановки Бернард вдруг встретился взглядом с рыжеволосой девочкой-подростком из тревелуайзовской группы. Она стояла на тротуаре, всего в нескольких ярдах, и смотрела прямо на него. Он выдавил приветственную улыбку и изобразил пожатие плечами, как бы говоря: «Посмотри-во-что-я-влип», но она продолжала тупо на него пялиться. Тогда он сообразил, что для нее окно «скорой» непроницаемо, и почувствовал себя глуповато. Однако, к его изумлению, девочка вдруг состроила жуткую гримасу насмешки и презрения, до предела скосив глаза и высунув язык. Затем, так же быстро, как и появилось — он даже подумал, не привиделось ли ему это, — демоническое выражение лица девочки сменилось обычной маской безучастности. «Скорая» поехала дальше, и девочка осталась позади.

— Аманда! Не отставай!

Четкий, пронзительный голос, принадлежащий англичанину, заставляет повернуться сразу несколько голов на кишащем людьми тротуаре — и, хоть и не сразу, Амандину. Чтобы разрядиться, она корчит дикую рожу в сторону шумной «скорой», а потом, приняв свой обычный вид, поворачивается и рысит за отцом.

— Ты потеряешься, если будешь невнимательна, — ругается мать, когда Аманда догоняет своих. — И весь остаток отпуска нам придется тебя разыскивать.

— Я могу и сама вернуться в гостиницу.

— Ну, разумеется, мисс, рада это слышать, — с сарказмом отзывается ее мать. — Я не уверена, что я могу — мы уже идем, наверное, несколько часов.

— На самом деле одиннадцать минут, — сообщает Амандин брат Роберт, сверившись со своими электронными часами.

— А по этой жаре кажется, что прошли часы. Вот уж не думала, что мы будем жить так далеко от пляжа. Называя эту гостиницу прибрежной, людей вводят в крайнее заблуждение.

— Я собираюсь жаловаться, — бросает через плечо мистер Бэст. — В письменной форме.

Звук сирены «скорой помощи» теряется вдали.

— «Пальцы на руках скрещу и туда не попаду», — бормочет себе под нос Аманда и пытается скрестить внутри сандалий пальцы ног, неуклюже продвигаясь при этом вперед и стараясь не наступить на швы между плитами тротуара — все что угодно, только бы заглушить осточертевшую перебранку родителей. Неужели все взрослые такие? Вряд ли. Не похоже, что другие девочки только и делают, что умирают со стыда за родителей, которые устраивают или неизменно готовы устроить свару на людях.

Рассел Харви, или Расс, как его называют друзья и коллеги по торговому отделу инвестиционного банка, в котором он работает в лондонском Сити, слышит отдаленный звук сирены «скорой помощи» с балкона своего номера на двадцать седьмом этаже отеля «Вайкики Шериден», где он завтракает в одиночестве. Судя по всему, во время собственного свадебного путешествия ему придется большинством вещей заниматься в одиночку, включая секс. Сесили все еще спит или притворяется спящей на одной из двуспальных кроватей. Расс только что покинул другую. Видимо, во всех комнатах отеля стоят по две двуспальных кровати, что, на взгляд Расса, небольшой перебор. Накануне вечером Сесили легла первой, подготовившись ко сну в запертой изнутри ванной комнате, а когда он забрался к ней под простыню, она взяла и молча перебралась на другую кровать. Расс не стал ее преследовать, так как у него сложилось впечатление, что она вполне готова играть в «музыкальные кровати»[23] сколько угодно. На душе у него погано. Само собой, дело не в исполнении брачных обязанностей или удовлетворении долго сдерживаемого желания — в конце концов они с Сесс живут вместе уже почти два года, — но мужчина во время медового месяца вправе рассчитывать на секс по требованию.

Расс встает, облокачивается на перила и угрюмо следует взглядом по изгибающейся, отороченной пальмами линии берега — до горы с плоской вершиной, которая торчит из воды и которую принесший завтрак официант назвал Алмазной головой. Расс признает, что вид живописный, но настроение лучше не становится. Вой сирены нарастает. Расс смотрит вниз, на перекресток, где прямо на асфальте нарисован огромный пятилепестковый желтый цветок[24]. Они тут просто помешаны на цветах. Прошлым вечером головки цветов лежали на подушках, еще один плавал в унитазе, а сегодня утром цветок, который он вполне мог случайно проглотить, венчал даже горку кукурузных хлопьев.

«Скорая» приближается, проезжает по пятилепестковому цветку и тут же попадает в пробку. Завывание сирены сменяется отчаянным повизгиванием. Затем застопорившееся движение возобновляется, «скорая» проскальзывает в образовавшуюся брешь и — только ее и видели. Расс лениво размышляет, кто бы мог там быть. Какой-нибудь пожилой турист, возможно потерявший сознание из-за сердечного приступа (на балконе уже жарко, как в преисподней); какой-нибудь похотливый мужик, приехавший в свое второе свадебное путешествие и ущемивший позвонок в самый разгар совокупления; какой-нибудь разнесчастный, отвергнутый любовник, который…

Внезапно Рассу приходит в голову идея. Он встает на стул у открытого, словно во внутренний дворик, окна и раскидывает руки — утреннее солнце отбрасывает его крестообразную тень в комнату, — он приглушенно вскрикивает и боком мягко спрыгивает на балкон, скорчившись у стены, чтобы его не было видно из комнаты. Расс сидит так несколько долгих минут, свернувшись клубочком и всё больше чувствуя себя дураком. Затем тихонечко заглядывает в комнату. Сесили не шевельнулась. Или она действительно спит, или разгадала его хитрость. Или она просто еще более бессердечная сучка, чем он думал.

Сиднею Бруксу, стоящему в пижаме на балконе «Гавайи Палас», сирена «скорой» слышна довольно слабо, так как гостиница расположена на берегу океана и лучшие номера выходят на пляж (а Терри выбирает только самое лучшее). Терри и Тони живут в комнате этажом ниже и тремя номерами дальше — под прямым углом к их комнате. Вчера вечером они все помахали друг другу, желая спокойной ночи, а сегодня утром на балконе Терри пока еще не наблюдается никаких признаков жизни. Вой сирены обрывается, потом возобновляется. Вспомнив свою недавнюю поездку в машине «скорой помощи», Сидней слегка холодеет от легкого приступа страха, несмотря на жар заливающего балкон солнца. Он делает несколько глубоких вдохов, сжимая ладонями свое пузцо, как медицинский мяч.

— Очаровательный вид, Лилиан, — говорит он через плечо. — Ты обязательно должна посмотреть. Как на открытке. Пальмы, песок, море. Все чин чином.

— Ты же знаешь, что я боюсь высоты, — отзывается она, — и сам будь поосторожней. У тебя может закружиться голова.

— Не закружится, — отвечает он, но возвращается в комнату.

Лилиан сидит в постели, прихлебывая чай, который приготовил для нее муж. На стене в ванной комнате имеется оригинальное приспособление для нагревания воды, там же предусмотрительно положены пакетики с чаем и растворимым кофе. Этим утром Сидней провел в ванной комнате немало времени, профессиональным глазом изучая оборудование, и оно произвело на него впечатление.

— Ты никуда не выходил в таком виде? — интересуется Лилиан. — Со всеми своими причиндалами напоказ?

Сидней нащупывает под животом и стягивает разошедшуюся ширинку пижамных брюк.

— Да ладно, никого там не было. Терри и Тони еще, похоже, не встали.

Лилиан хмурится над чашкой.

— Ну и что ты об этом скажешь?

— О чем?

— Да о Тони.

— Вроде приятный парень. Мне не удалось толком с ним поговорить.

— А тебе это не кажется несколько странным? Двое мужчин вместе на отдыхе. В их-то возрасте? И в одной комнате?

Сидней смотрит на нее во все глаза. По телу опять пробегает холодок страха, заставляющий его съежиться.

— Не понимаю, о чем ты, — говорит Сидней и поворачивается к балкону.

— Куда ты?

— Я не хочу это обсуждать, — отвечает он.

Когда «скорая» проезжает мимо гостиницы Брайана и Берил Эверторпов, у тех в самом разгаре съемки «Пробуждения в Вайкики — день первый». На самом деле Берил проснулась больше часа назад, умылась, оделась и, пока Брайан еще спал, позавтракала в буфете ресторана на первом этаже. Но когда она вернулась в комнату, Брайан заставил ее раздеться, натянуть ночнушку и снова забраться в кровать. Теперь он стоит на балконе, направив камеру на подушку. По его команде Берил должна будет сесть, открыть глаза, зевнуть и потянуться, потом вылезти из постели, набросить пеньюар, медленно выйти на балкон и в полном восторге обозревать с него живописные окрестности. Вид у них, правда, на другую гостиницу, стоящую через дорогу, но Брайан не сомневался, что, высунувшись с балкона как можно дальше (Берил для безопасности держит его за брючный ремень), он сможет снять общим планом кусочек пляжа и пальму, а потом вставить их в нужное место.

— Мотор! — кричит он.

Берил поднимается, покидает постель и, убедительно зевая, направляется к раздвинутым стеклянным дверям, но едва она выходит на балкон, как с улицы доносится пронзительное блеяние сирены «скорой помощи».

— Снято! Снято! — восклицает Брайан Эверторп.

— Что? — переспрашивает остановившаяся Берил.

— В этой камере встроенный микрофон, — объясняет Брайан Эверторп. — Нам совершенно не нужен звук сирены, он испортит все настроение.

— О, — произносит Берил. — Мне что, надо будет проделать все это снова?

— Да, — говорит Брайан. — Давай, и пусть на этот раз будет получше видна ложбинка между грудей. И не переигрывай с зевками.

Роджер Шелдрейк слышит сирену «скорой», но не отвлекается от своего занятия. Он уже давно встал и усердно трудится, окопавшись с блокнотом, биноклем и фотокамерой с хорошим увеличением на балконе одного из верхних этажей «Уайетт Империала», — наблюдает, записывает и документирует ритуальное действо у бассейна большого отеля через дорогу. Сначала, прохладным ранним утром, обслуживающий персонал гостиницы подготавливает бассейн: поливают из шланга прилегающую территорию и прочесывают бассейн сетью на длинных ручках, чтобы удалить всякий мусор; затем ровными рядами расставляют литые пластмассовые шезлонги и литые пластмассовые столики; потом раскладывают надувные матрасы; далее приносят полотенца в палатку у бассейна. В восемь тридцать прибывают первые постоянные посетители и занимают свои излюбленные местечки. Сейчас, к одиннадцати часам, заняты почти все шезлонги, между которыми снуют официанты, разнося на подносах напитки и закуски.

Бассейн, как знает по своим исследованиям Роджер Шелдрейк, на самом деле предназначен не для плавания. Он маленький, неправильной формы, не позволяющей по-настоящему поплавать — в сущности, в нем можно сделать не более нескольких гребков, не врезавшись в бортик или другого пловца. На самом деле бассейн сооружен для того, чтобы вокруг него сидели либо лежали и заказывали напитки. А поскольку завсегдатаи купаются редко, их одолевают зной и жажда, и они заказывают бесчисленную выпивку, которую подают с бесплатными солеными орешками специально для того, чтобы жажда мучила их еще больше и они, соответственно, снова заказывали напитки. Но бассейн, каким бы крохотным он ни был, sine qua non[25] является сердцевиной ритуала. Большинство загорающих хотя бы разок, но окунаются. Это не столько плавание, сколько погружение. Своего рода крещение.

Роджер Шелдрейк делает запись. Звук сирены тает вдали.

Сью Баттеруорт и Ди Рипли сирены «скорой» не слышат и за передвижением машины не наблюдают. Обе они спят, потому что из-за разницы во времени проснулись среди ночи и приняли снотворное. И вообще — в их номере с двумя односпальными кроватями в «Кокосовой роще Вайкики» даже нет балкона, с которого они могли бы увидеть «скорую», поскольку размещены девушки по самым скромным стандартам компании «Тревелуайз». Однако через несколько минут после того, как «скорая» проезжает, на ночном столике Ди звонит телефон. Она сонно нашаривает трубку, снимает ее и хрипло произносит:

— Алло?

— Алоха, — весело приветствует ее женский голос. — Это звонок-будильник. Приятного вам дня.

— Я не просила нас будить, — ледяным тоном говорит Ди.

— Алоха. Это звонок-будильник. Приятного вам дня.

— Ты что, не понимаешь, глупая корова! — вопит в телефон Ди. — Я, черт побери, не просила нас будить!

— Что там, Ди? — бормочет с другой кровати Сью. Ди отнимает трубку от уха и сердито смотрит на нее, начиная понимать, в чем дело, и кипя от бессильной злобы. Веселый голос еле слышно повторяет:

— Алоха. Это звонок-будильник. Приятного вам дня.

6

Больница Св. Иосифа размещалась в здании скромных размеров, из тонированного стекла и бежевого бетона, сразу у обсаженного зеленью пригородного шоссе, идущего по холмам над гаванью Гонолулу. Далеко внизу подмигивали на солнце серебристые резервуары для хранения нефти, разбросанные среди складов и кранов индустриального пейзажа. В отделении скорой помощи царила атмосфера спокойной, неназойливой деловитости, которая подействовала на Бернарда ободряюще. Мистера Уолша сразу покатили для осмотра и рентгена в помещение, которое персонал называл травматологическим кабинетом, а Бернарда отвела в сторонку администратор — восточного вида дама, к хрустящей белой блузке которой была пришпилена карточка с именем: Соня Ми. Женщина усадила Бернарда за стол, предложила кофе в пластиковом стаканчике и принялась заполнять (или, как она выразилась, наполнять) еще одну карту. Когда встал вопрос о страховке, Бернард признался, что не знает точно, на что можно рассчитывать, но Соня Ми попросила его не волноваться, а подождать — может, его отца вообще не нужно будет класть в больницу.

Через несколько минут в кабинет зашел молодой врач в бледно-голубом медицинском комбинезоне и сообщил, что мистера Уолша таки придется положить в больницу. У него перелом тазовой кости. Могло быть, видимо, и хуже, и перелом мог оказаться сложнее. Лечение, вероятно, будет заключаться в постельном режиме в течение двух-трех недель, но придется назначить лечащего врача, который будет наблюдать мистера Уолша. Больница свяжется с ортопедом по своему списку, если только у Бернарда нет каких-либо предпочтений. Таковых не было, но Бернард с тревогой поинтересовался вопросом оплаты.

— Вы бы нам очень помогли, — сказала Соня Ми, — если бы как можно скорее сообщили название страховой компании.

Бернард ответил, что сейчас же привезет полис.

— В этом нет необходимости, — успокоила она. — Просто позвоните и сообщите данные. И не волнуйтесь в связи с этим за отца. В нашей больнице мы прежде всего лечим пациентов.

Бернард готов был расцеловать ее.

Потом он пошел в травматологический кабинет, где его отец все еще лежал на носилках, и дал ему отчет о происходящем, постаравшись сделать это как можно короче и как можно бодрее. Старик лежал с закрытыми глазами, неодобрительно поджав губы подковкой но раз или два кивнул, явно воспринимая информацию. Медсестра сообщила Бернарду, что для мистера Уолша готовят койку в основном здании. Бернард сказал, что еще вернется сегодня, и ушел.

Пока он стоял на ступеньках больницы и прикидывал, как бы добраться до Вайкики, подъехал на такси амбулаторный больной, и Бернард взял эту машину. Движение на скоростной автостраде было сильно затруднено, и водитель в отчаянии воздел руки, когда поток машин в конце концов остановился.

— Все хуже и хуже, — пожаловался он.

Эти слова показались Бернарду применимыми к его собственной ситуации. Он прилетел на Гавайи, чтобы помочь своей больной тетке, и пока может похвастаться только тем, что его отца сбила машина. Он даже еще не видел Урсулы — и теперь она, наверное, теряется в догадках, куда он запропастился. Но, расплатившись с таксистом нa Каоло-стрит едва ли не последним долларом, он вспомнил, что, прежде чем ехать к Урсуле, ему придется зайти в банк.

Когда Бернард поднялся на третий этаж, он застал там миссис Кнопфльмахер, ожидавшую лифта. Она с любопытством посмотрела на него, отметив смятение на лице Бернарда и отсутствие старшего мистера Уолша, и выжидающе помедлила, но он не остановился, чтобы просветить ее, а лишь на ходу поздоровался. Войдя в квартиру, он сразу же устремился к своему «дипломату» и достал страховой полис. Бернард почувствовал, как у него чаще забилось сердце, пока он просматривал напечатанный мелким шрифтом текст, — но все было в порядке: похоже, страховка отца покрывала расходы до миллиона фунтов. Скорее всего, даже в американской больнице не могли взять больше за лечение сломанной тазовой кости. Бернард опустился в кресло и мысленно благословил молодого человека из Раммиджского бюро путешествий. Он позвонил Соне Ми, сообщив ей данные полиса и пообещав позже привезти и сам документ. Затем позвонил в пансион Урсулы и оставил сообщение, что задерживается. После чего пошел в банк.

Была уже середина дня, когда они с Урсулой наконец-то встретились. Пансионат размещался в приземистом частном домике, скорее напоминавшем бунгало, в довольно бедном предместье Гонолулу, не очень далеко от больницы Св. Иосифа, но ближе к автостраде. Улица казалась вымершей. Единственным различимым в душном воздухе звуком был отдаленный гул машин, когда Бернард, припарковав взятый напрокат автомобиль, с минуту постоял около него, отдирая прилипшие к спине и бедрам потные рубашку и брюки. Самой дешевой машиной, какую он смог найти, оказалась светло-коричневая «хонда», 93000 миль пробега на счетчике, с пластмассовыми сиденьями и без кондиционера. Снаружи у дома таблички с названием улицы не было, только номер, написанный от руки на покосившемся почтовом ящике, который был прибит к прогнившему столбику. Дом на кирпичных опорах окружали заросли из деревьев и запущенного кустарника, к переднему крыльцу вели три деревянные ступеньки. Дверь, в отличие от рамы с металлической противомоскитной сеткой, была открыта. Где-то внутри хныкал младенец: звук резко оборвался, когда Бернард нажал кнопку звонка и услышал, как он затрезвонил в глубине дома. К двери подошла худая смуглая женщина в цветастом домашнем халате: впуская визитера, она подобострастно улыбнулась.

— Мистер Уолш? Ваша тетушка целый день вас дожидается.

— Вы передали ей мое сообщение? — озабоченно спросил Бернард.

— Само собой.

— Как она?

— Не очень. Она не ест, ваша тетушка-то. Уж я как стараюсь готовлю, а она ничегошеньки не ест.

Тон у женщины был вкрадчивый, слегка обиженный. После слепящего солнца коридор казался темным, и Бернард несколько секунд подождал, пока привыкнут глаза. Как на проявляющейся фотографии, из мрака материализовалась фигурка маленького ребенка, лет двух или трех, в одной маечке. Малыш сосал большой палец, уставившись на Бернарда огромными глазами со сверкавшими белками. Из ноздри к уголку рта тянулась сопля.

— Полагаю, вряд ли у нее есть аппетит, миссис… э…?

— Джонс, — неожиданно откликнулась женщина. — Меня зовут миссис Джонс. Вы там в больнице-то скажите, что я хорошо готовлю для вашей тетушки, ладно?

— Уверен, вы делаете все возможное, миссис Джонс, — ответил Бернард. Даже ему самому эта фраза показалась сухой и официальной, а еще — знакомой. Если бы он закрыл глаза, то смог бы перенестись назад, в те дни, когда он навещал своих прихожан и стоял, бывало, в прихожей стандартного муниципального или односемейного дома — стена к стене с такими же, — дожидаясь, когда его проведут к больному, только запахи готовящейся еды здесь были другие, сладкие и пряные. — Могу я увидеть свою тетю?

— Само собой.

Бернард шел по коридору за миссис Джонс и ее ребенком — они шлепали босыми ногами по гладкому деревянному полу — и думал о том, что, может, ему тоже следовало разуться. Женщина постучала в дверь и открыла ее, не дожидаясь ответа.

— Миссис Ридделл, вас пришел проведать ваш племянник из Англии.

Урсула лежала на низкой раскладушке, укрытая лишь хлопчатобумажной простыней. Одна рука, в гипсе и на перевязи, покоилась поверх простыни. Когда Бернард вошел в комнату, тетка приподняла голову и протянула, приветствуя его, здоровую руку.

— Бернард, — хрипло проговорила Урсула. — Как хорошо, что ты здесь. — Он пожал ей руку и поцеловал в щеку, и она снова откинулась на подушку, продолжая крепко сжимать его руку. — Спасибо, — прохрипела Урсула. — Спасибо, что приехал.

— Ну, я вас оставляю, — сказала миссис Джонс, удаляясь и закрывая за собой дверь.

Бернард придвинул к раскладушке стул и сел. В свое время он навещал нескольких раковых больных, но все равно потрясенно смотрел на страшно исхудалые руки, тусклую желтоватую кожу, резко выступающий под тонкой хлопчатобумажной рубашкой гребень ключиц. И только в ярко-голубых, как у отца, глазах, глубоко запавших в обведенные темными кругами глазницы, неукротимо светилась жизнь. Бернард с трудом мог связать эту изможденную седую старуху с жизнерадостной, пышущей здоровьем блондинкой в платье в горошек, которая столько лет назад появилась в их доме в Брикли, осыпая изумленное и слегка шокированное семейство американскими конфетами и американскими гласными. И тем не менее это его тетка — семейное сходство не вызывало сомнений. Голова Уолшей, которую невозможно было не узнать — узкая, с высоким лбом и орлиным носом, — казалась почти что черепом. Бернард словно на мгновение увидел, как будет выглядеть на смертном одре его отец — или он сам.

— Где Джек? — спросила Урсула.

— Боюсь, что с папой произошел несчастный случай.

Бернард был поражен остротой собственного разочарования, когда сделал это признание. Он осознал, что всю последнюю неделю лелеял некую сентиментальную фантазию, в которой величаво возглавлял трогательное воссоединение брата и сестры — слезы, улыбки и скрипичная музыка. В этом инциденте пострадал не только таз отца, но и его, Бернарда, тщеславие.

— О боже, — проговорила Урсула, когда он кратко отчитался о событиях дня. — Это ужасно. Джек будет винить в этом меня.

— Он будет винить меня, — возразил Бернард. — Я сам себя виню.

— Ты не виноват.

— Мне нужно было как следует за ним следить.

— Джек всегда испытывал священный ужас перед переходом улиц. Доводил маму до исступления, когда мы были детьми. Ты уверен, что страховка покроет все расходы?

— Да вроде бы. Включая дорогу домой… похоже, что мы пробудем здесь больше двух недель.

— О, кстати, вспомнила — ты получил деньги в банке?

— Да. — Он похлопал по распухшему бумажнику в нагрудном кармане рубашки.

— Боже мой, Бернард, ты что, разгуливаешь с двумя с половиной тысячами долларов наличными?

— Я приехал сюда прямо из банка.

— Тебя могут ограбить. В наши дни в Вайкики полно преступников. Бога ради, переведи все это в дорожные чеки или спрячь дома. В буфете на кухне для этих целей стоит коричневая банка из-под печенья.

— Хорошо. Но как ты, Урсула? Как ты себя чувствуешь?

— Да я ничего. Вообще-то не слишком хорошо, если быть откровенной.

— Тебя мучают боли?

— Не очень. Я принимаю таблетки.

— Миссис Джонс говорит, что ты мало ешь.

— Мне не нравится ее стряпня. Она с Фиджи или с Филиппин, откуда-то из тех мест, у них другая кухня.

— Ты должна есть.

— У меня нет аппетита. И запоры мучают с тех пор, как я здесь. Мне кажется, это из-за болеутоляющего. И такая жара, будь она неладна. — Урсула обмахнулась краем простыни. — До этого района Гонолулу пассаты, как видно, не добираются.

Бернард оглядел маленькую голую комнату. Жалюзи на окне были сломаны и висели косо, загораживая вид на задний двор, который, судя по всему, был завален отслужившей свой век домашней бытовой техникой — холодильники и стиральные машины ржавели и зарастали травой. На стене, там, где в комнату просочилась, высохнув затем, дождевая вода, осталось пятно. Деревянный пол был покрыт пылью.

— В больнице не могли подыскать для тебя чего-нибудь получше?

— Это было самое дешевое место. Моя страховка рассчитана только на госпитализацию, но не на последующий уход. Я не богата, Бернард.

— Но разве твой муж, твой бывший муж…

— Алименты не выплачиваются вечно, ты же знаешь. В любом случае Рик умер. Он умер несколько лет назад.

— Я не знал.

— Никто в семье об этом не знал, потому что я не сообщила. Я в основном живу на социальное пособие, а это нелегко. Дело в том, что стоимость жизни в Гонолулу самая высокая в Штатах. Почти все нужно завозить. Это называют налогом на рай.

— Но у тебя же есть сбережения?

— Мало. Не столько, сколько нужно бы. В семидесятых я неудачно вкладывала деньги, много потеряла. Теперь у меня остались только акции компаний с высокими дивидендами, но в восемьдесят седьмом они резко упали в цене. — Она поморщилась, словно от приступа боли, и немного повернулась, меняя положение.

— Тебя навещает здесь твой специалист? — спросил Бернард.

— Договоренность такая, что в случае необходимости миссис Джонс звонит ему в больницу. Но это не поощряется.

— Он был здесь хоть раз?

— Нет.

— Я с ним свяжусь. Миссис Кнопфльмахер дала мне его телефон.

— Значит, ты познакомился с Софи? — с гримаской спросила Урсула.

— Она как будто очень милая.

— Любопытная, как черт. Ничего ей не рассказывай, иначе обо всем тут же станет известно всему дому

— Она очень помогла нам с папой, когда мы приехали. Встретила нас в аэропорту.

— Бедный Джек! — простонала Урсула. — Как это несправедливо. Вы с Джеком прилагаете столько усилий, летите через полмира, чтобы повидать бедную больную старуху, и сразу же один из вас попадает под машину. Почему Господь допускает такие вещи?

Бернард промолчал.

Урсула скосила на него ярко-голубой глаз.

— Ты все еще веришь в Бога, да, Бернард?

— Не совсем.

— О… Мне жаль это слышать. — Урсула закрыла глаза, и выражение лица её сделалось унылым.

— Ты же знала, что я покинул церковь, разве нет?

— Я знала, что ты ушел из священников. Но не думала, что ты вообще отказался от веры. — Она открыла глаза. — Кажется, была какая-то женщина, на которой ты хотел жениться?

Бернард кивнул.

— Но ничего не вышло?

— Да.

— И видимо, тебе не позволили после этого вернуться назад, да? В смысле, стать священником.

— Я не хотел возвращаться, Урсула. Уже многие годы я не верил по-настоящему. Просто делал вид… я был слишком робок, чтобы что-то предпринять. Дафна лишь послужила… катализатором.

— Что это такое? Похоже на что-то жуткое, что с тобой делают в больнице, когда ты не можешь мочиться.

— Это, я думаю, катетер, — улыбнувшись, сказал Бернард. — Катализатор — химический термин. Это…

— Не объясняй, Бернард. Я вполне могу умереть, не зная, что такое катализатор. Нам нужно поговорить о более важных материях. Я надеялась, что ты сможешь ответить мне на некоторые вопросы, касающиеся веры. Есть вещи, в которые мне все еще трудно верить.

— Боюсь, ты обратилась не по адресу, Урсула. Боюсь, что разочарую тебя окончательно.

— Нет-нет, это огромная поддержка, что ты рядом.

— Хочешь поговорить о чем-нибудь еще?

Урсула вздохнула.

— Да, нужно решить столько вопросов. Например, отказываться ли от квартиры?

— Возможно, это было бы разумно, — сказал Бернард. — Раз уж…

— Раз уж я все равно туда не вернусь? — закончила за него Урсула. — Но что мне делать со всеми моими вещами? Сдать на хранение? Слишком дорого. Продать? Я даже думать не хочу, как Софи Кнопфльмахер выбирает себе что-то из моих вещей. И куда я денусь? Я же не могу оставаться здесь до бесконечности.

— Может, подыскать приличный интернат?

— Ты хоть представляешь, сколько это стоит?

— Нет, но могу узнать.

— Цены там астрономические.

— Послушай, Урсула, — сказал Бернард, — давай будем практичны. Помимо твоей пенсии у тебя есть некоторое количество акций, которые можно продать. Давай выясним, какую сумму это составляет.

— Ты имеешь в виду, если я продам свои акции? И буду жить на капитал? О нет, этого я не хочу, — вздрогнула Урсула, резко мотнув головой. — Что будет, если деньги кончатся, прежде чем я умру?

— На этот случай мы постараемся подстраховаться, — ответил Бернард.

— Я скажу тебе, что случится. Меня отправят в государственный интернат. Я раз навещала кого-то в подобном заведении. Далеко за городом. Люди из низших слоев. Некоторые из них ненормальные. А пахло там так, словно кто-то из них страдал недержанием. Все сидели в огромной комнате, вдоль стен. — Она содрогнулась. — Да я просто умру в таком месте.

Слово «умру» насмешкой повисло во влажном воздухе.

— Урсула, давай посмотрим на это с другой точки зрения, — предложил Бернард. — Какой смысл не тратить свои сбережения? Почему бы не прожить остаток жизни с наибольшим комфортом?

— Я не хочу умереть нищей. Я хочу хоть что-нибудь кому-нибудь оставить. Тебе, например.

— Не смеши меня. Мне не нужны твои деньги.

— Из разговора с тобой по телефону на прошлой неделе у меня сложилось иное впечатление.

— Они мне не нужны, и я их не хочу, — заверил ее Бернард и добавил, приврав: — Как, впрочем, и остальные.

— Если я не сделаю завещания, меня забудут, я исчезну без следа. Детей у меня нет. Я ничего в своей жизни не добилась. Что напишут на моей могиле? «Она неплохо играла в бридж». «В 69 лет она все еще проплывала полмили». «Ее шоколадная сливочная помадка очень славилась в округе». Примерно так. — Урсула с трудом вытащила бумажную салфетку из коробки, стоявшей на столике у кровати, и вытерла глаза.

— Я тебя не забуду, — мягко произнес Бернард. — Я никогда не забуду, как ты навещала нас дома, в Лондоне, когда я был мальчиком, на тебе еще было красное с белым платье.

— Да, и я помню это платье! Оно было белое в красный горошек, правильно? Вот удивительно, что ты помнишь. — Охваченная воспоминаниями Урсула довольно улыбнулась.

Бернард посмотрел на часы.

— Я, пожалуй, пойду. Мне еще нужно заехать в больницу, узнать, как там папа. Я приеду завтра. — Он поцеловал её в костлявую щеку и вышел.

Миссис Джонс подстерегала его в темном коридоре.

— С вашей тетушкой все хорошо?

— У нее сильный запор.

— Это потому, что она не ест.

— Я собираюсь поговорить с ее врачом.

— Вы уж скажите ему, что я хорошо готовлю для вашей тетушки, ладно?

— Да, миссис Джонс, — терпеливо ответил Бернард и ушел.

Он оставил автомобиль на солнце, и от пекла в раскалившемся салоне у него перехватило дыхание. Пластиковое покрытие сидений обожгло через брюки бедра, а до руля было почти невозможно дотронуться — так он нагрелся. Но Бернард почувствовал радость, вырвавшись из темного, душного дома и унылой комнаты Урсулы. Он хорошо помнил это ощущение по своим приходским визитам — эгоистический, но неудержимый взлет настроения, как только за тобой закрывается дверь отмеченного болезнью дома, животное удовлетворение от того, что ты здоров и подвижен, а не болен и прикован к постели.

Он перевел рычаг коробки скоростей в положение «движение» и повернул ключ зажигания. Ничего не произошло. Только через несколько минут, встревоженный и покрывшийся испариной, он обнаружил, что двигатель заводится лишь в положении «остановка». Двигатель уже работал, когда этим утром Бернард сел в машину, стоявшую за оградой, а не на территории прокатной фирмы. Никогда раньше он не ездил с автоматической коробкой передач, и путешествие к миссис Джонс оказалось несколько нервирующим экспериментом. Прибавляя скорость, он так и норовил нажать левой ногой на педаль тормоза — словно на сцепление, как полагается при переключении на следующую скорость, — отчего его автомобиль, взвизгнув, внезапно останавливался, вызывая возмущенные сигналы едущих позади машин. Чтобы избежать этого, нужно было, как он определил опытным путем, убрать левую ногу под сиденье, хотя поза тогда получалась весьма неудобная. Так же он сел и сейчас, переставив правую ногу с тормоза на педаль газа, и автомобиль плавно отъехал от тротуара. Губы Бернарда кривились в неудержимой ухмылке ребяческого восторга. Ему всегда нравилось водить машину, а волшебная легкость управления «хондой», которую дарила автоматическая коробка передач, только усиливала это наслаждение. Он опустил стекло, чтобы ветерок охладил салон.

В больнице Св. Иосифа Соня Ми взяла у Бернарда страховой полис и, по всей видимости, осталась удовлетворена тем, что там вычитала. Она сообщила Бернарду, что мистера Уолша перевели в основное здание, где он и нашел отца в двухместной палате, за ширмой, спящим после приема успокаивающего. Иглу капельницы из руки вынули, дышал он спокойно. Одет он был в больничную рубаху, и дежурная сестра объяснила Бернарду, что нужно принести на следующий день из одежды и туалетных принадлежностей. Вспомнив видавшую виды пижаму, в которой отец спал прошлой ночью — выцветшую и криво заштопанную, с двумя отсутствующими пуговицами, — Бернард про себя решил купить ему по дороге домой парочку новых.

Дежурная в вестибюле посоветовала универмаг под названием «Пэнниз» и объяснила, как добраться до торгового центра «Ала-Моана» — обширного комплекса зданий, возвышавшегося над еще более обширной автостоянкой. Минут тридцать Бернард в полной растерянности бродил по торговому центру среди фонтанов, растений и роскошных салонов, где звучала музыка и продавалось все что угодно, только не мужские пижамы, пока не наткнулся на «Пэнниз», поднявшись на эскалаторе на самый верх, и не сделал там все свои покупки. Себе он приобрел легкую одежду на время пребывания на Гавайях: пару рубашек с короткими рукавами, шорты цвета хаки и хлопчатобумажные брюки. Продавщица в изумлении смотрела, как он отделяет две стодолларовые банкноты от пачки в бумажнике. Вернувшись в квартиру, Бернард сразу же спрятал большую часть денег в коробку из-под печенья, описанную Урсулой. Позвонил в «Гейзер» и договорился о встрече с врачом Урсулы на следующее утро. Усевшись в кресло, он принялся составлять список того, что еще должен был сделать: подсчитать стоимость активов тетки, разузнать насчет интернатов, — но внезапно на него навалилась усталость. Он на минутку закрыл глаза и моментально уснул.

Разбудил его телефонный звонок. Было восемь часов, за окном уже почти стемнело: он проспал больше часа.

— Алло, это Иоланда Миллер, — произнес женский голос.

— Кто?

— Несчастный случай сегодня утром, помните? Я вела машину.

— Ах да, простите, я плохо соображаю. — Он подавил зевок.

— Я только хотела узнать, как себя чувствует ваш отец.

Бернард вкратце обрисовал положение вещей.

— Что ж, я рада, что не оказалось хуже, — заметила Иоланда Миллер, — но, видимо, это погубило ваш отпуск.

— Мы здесь не на отдыхе, — сказал Бернард и объяснил, зачем они прилетели на Гавайи.

— Как же неудачно. Значит, ваш отец даже еще не видел сестру?

— Да, и оба они прикованы к постели. Их разделяет всего несколько миль, но с таким же успехом могла бы разделять и тысяча. Полагаю, в конце концов им удастся встретиться, но пока все как-то бестолково.

— Вы не должны винить себя, — сказала Иоланда Миллер.

— Что? — Бернард подумал, что ослышался.

— У меня такое впечатление, что в случившемся вы вините себя.

— Ну конечно я виню себя! — вспылил он. — Все это предприятие было моей идеей. Ну, не совсем моей, но я все организовал, убедил отца поехать. Он никогда не попал бы под машину, если бы я не привез его сюда. И вместо того чтобы, страдая от боли, лежать в больнице в чужой стране, он сидел бы целый и невредимый у себя дома. Конечно, я виню себя.

— Я могла сказать то же самое. Могла бы обвинить себя: «Иоланда, ты должна была догадаться, что этот старик шагнет с тротуара, тебе вообще не следовало ехать в Вайкики за покупками», — я, кстати, и не собиралась, просто увидела в газете объявление о распродаже спортивной одежды… я могла бы так сказать. Но это ничего не изменило бы. Такое случается. И нужно пережить это и жить дальше. Вы, вероятно, думаете, что это я лезу не в свое дело.

— Нет-нет, — ответил Бернард, хотя именно такая мысль пришла ему в голову.

— Понимаете, просто я — консультант по личным вопросам. Рефлекторная реакция.

— Что ж, спасибо за совет. Я уверен, он очень разумен.

— Пожалуйста. Надеюсь, ваш отец скоро поправится.

Бернард положил трубку и удивленно хмыкнул, обращаясь к пустой комнате. Однако он обнаружил, что самонадеянность Иоланды Миллер скорее позабавила, чем оскорбила его. Кроме того, он вдруг почувствовал зверский голод и сообразил, что целый день не ел. В холодильнике не было ничего, кроме того, чем снабдила их для завтрака миссис Кнопфльмахер, и нескольких пакетов с замороженными овощами и мороженого. Бернард решил выйти из дому и поискать ресторан. Но тут позвонили в дверь. Это оказалась миссис Кнопфльмахер с пластмассовой емкостью в руках.

— Я подумала, что, может, ваш отец захочет домашнего куриного супа, — сказала она.

— Вы очень добры, — ответил Бернард, — но, увы, мой отец в больнице.

Он пригласил ее войти и кратко доложил о случившемся. Миссис Кнопфльмахер слушала, увлеченная и потрясенная.

— Если вам нужен хороший адвокат, — предложила она, когда Бернард закончил, — могу порекомендовать. Вы же подадите в суд на водителя?

— Нет-нет, это целиком наша вина.

— Никогда так не говорите, — настаивала миссис Кнопфльмахер. — В любом случае это деньги страховщика.

— Вообще-то мне и так хватает забот, и куда более важных, — сказал Бернард. — Например, моя тетя.

— Как она?

— Так себе. Мне не очень-то понравилось место, где она находится.

Софи Кнопфльмахер глубокомысленно кивала, пока он описывал владения миссис Джонс.

— Знаю я такие места. Их называют домами-пансионами. Понимаете, у этих женщин, хозяек подобных домов, у них нет должной квалификации. Они не настоящие медсестры.

— Мне тоже так показалось.

— Упаси меня Бог окончить свои дни в таком заведении, — проговорила миссис Кнопфльмахер, ханжески закатывая глаза. — К счастью, мистер Кнопфльмахер очень хорошо меня обеспечил. Может, вы сами съедите суп?

Бернард принял емкость, поблагодарил миссис Кнопфльмахер и убрал суп в холодильник. По его голоду супом было не обойтись.

На Калакауа-авеню он нашел ресторан под названием «Райская паста»[26], недорогой и довольно привлекательный с виду. Официантка, чье имя, Дарлетт, значилось на карточке, прикрепленной к грудке фартука, поставила на стол кувшин воды со льдом и бодро осведомилась:

— Как дела сегодня вечером, сэр?

— Терпимо, — ответил Бернард, дивясь, неужели напряженные события дня наложили на него такой отпечаток, что даже совершенно незнакомые люди озабочены его состоянием. Но по озадаченному выражению лица Дарлетт понял, что ее вопрос был чисто риторическим.

— Спасибо, прекрасно, — поправился он, и ее лицо прояснилось.

— Сегодня у нас специальное блюдо? — поинтересовалась она.

— Даже не знаю, — ответил Бернард, изучая меню. Но видимо, вопросительная интонация не подразумевала вопроса, поскольку девушка продолжила, разъясняя, что это за специальное блюдо: лазанья[27] со шпинатом. Он заказал спагетти под соусом болоньез[28], салат и стакан красного домашнего вина.

Очень скоро Дарлетт поставила перед ним огромную миску салата и провозгласила:

— Вперед!

— Куда? — спросил Бернард, думая, что, быть может, он должен взять спагетти сам, но это, похоже, оказалось фигурой речи, и просто нужно было сначала съесть салат, а потом ему принесут спагетти. Он покорно пережевывал груду хрустких и ярких, но довольно безвкусных сырых овощей, пока от усилия у него не заболели челюсти. Но прибывшая паста оказалась аппетитной, а порция щедрой. Бернард ел с жадностью и заказал еще один стакан калифорнийского зинфанделя[29].

Вино ли заставило немного притупиться чувство вины и страха, которое одолевало его в течение всего дня, с момента наезда? Возможно. Но еще странным и неожиданным образом облегчение принес разговор по телефону с Иоландой Миллер. Будто он исповедался и получил отпущение грехов. Возможно, консультанты вроде Иоланды станут священниками светского общества будущего. Возможно, они уже таковыми являются. Бернард лениво подумал, в какой, интересно, среде она занималась своей деятельностью. Иоланда Миллер. Имя-оксюморон[30], соединившее в себе экзотическое и банальное. Он обнаружил, что живо ее себе представляет: она стоит почти по струнке в своем свободном красном платье — смуглые руки опущены, черные блестящие волосы падают на плечи — и задумчиво хмурится вслед отъезжающей «скорой».

Бернард расплатился по счету и зашагал по Калакауа-авеню. Вечер был теплым и влажным, улица полна народа. Толпа ничем не отличалась от той, что накануне вечером он видел из окна машины Софи Кнопфльмахер (неужели он находится в Вайкики всего только сутки? А кажется — целую вечность): расслабленные туристы неторопливо прогуливались, разглядывали витрины, лизали мороженое, потягивали через соломинку напитки; большинство окружающих было одето легко и небрежно — в рубашки с ярким узором и футболки с рисунком из букв. У многих на животах топорщились нейлоновые сумки-пояса на молнии, отчего люди приобретали некое сходство с сумчатыми животными. Из торговых центров и ярко освещенного универсального магазина, который назывался «Международный базар» и ломился от дешевых украшений и сомнительных изделий народных промыслов, лились популярные мелодии. Доносившаяся из «Базара» песня на сладкозвучный напев не тянула, но слова

Иногда тысячи инструментов

Зазвучат у меня в ушах —

казались вполне подходящими для вездесущего жалобного воя гавайских гитар.

Бернард немного постоял у входа на территорию огромного отеля, откуда на улицу выплескивалась грохочущая музыка, сопровождаемая буханьем ударных. За воротами, на открытой площадке у овального бассейна стояли столы и стулья, освещенные разноцветными огнями. Все это напоминало открытые кафе на картинах импрессионистов и было обращено к эстраде, на которой в сопровождении оркестра из трех музыкантов выступали две танцовщицы. За одним из столиков кто-то энергично махал, кажется, ему. Бернард узнал девушку в розово-голубом спортивном костюме, хотя этим вечером она, как и ее подружка, была облачена в модное хлопчатобумажное платье.

— Здравствуйте, присаживайтесь, выпейте что-нибудь, — сказала она, когда Бернард нерешительно приблизился к их столику. — Помните нас? Я — Сью, а это — Ди. — Ди отмстила его появление слабой улыбкой и легким наклоном головы.

— Разве что чашечку кофе, — решился он. — Спасибо.

— Мы, кажется, не знаем, как вас зовут, — заметила Сью.

— Бернард. Бернард Уолш. Вы живете в этом отеле?

— Боже мой, нет, конечно, для нас это слишком дорого. Но если заказываешь выпить, посидеть здесь можно. Мы уже прикончили по два таких, — хихикнула она, указывая на высокий стакан перед собой: там в розовой шипучке плавали кусочки тропических фруктов и торчали две соломинки и миниатюрный пластмассовый зонтик. — Называется «Восход солнца на Гавайях». Вкусно, правда, Ди?

— Ничего, — отозвалась Ди, не отрывая взгляда от сцены. Две грудастые блондинки в лифчиках и юбочках, по виду из голубых пластиковых ленточек, двигались по кругу под гавайскую, но напоминавшую рок музыку. Их застывшие, словно эмалевые улыбки сияли, как лучи прожекторов.

— Хула, — сказала Сью.

— Что-то не очень похоже на настоящую, — усомнился Бернард.

— Полная лажа, — припечатала Ди. — В лондонском «Палладиуме»[31] я видела куда более настоящую хулу.

— Подожди, — перебила Сью, — подожди, мы еще съездим в Центр полинезийской культуры. Разве вы не знаете? — обратилась она к Бернарду, когда на его лице отразилось любопытство. — В вашем «Тревелкомплекте» есть на это ваучер. Полинезийское искусство и ремесла, катание на каноэ, народные танцы. Что-то вроде Диснейленда. Ну, это не совсем, конечно, Диснейленд, — поправилась она, словно смутно сознавая, что данное сравнение не очень ассоциируется с этнической достоверностью. — Это что-то вроде парка на другом конце острова. Везут на автобусе. Вам надо взять вашего папу, ему понравится. Мы думаем поехать в понедельник, а, Ди?

— Боюсь, мой отец какое-то время никуда не сможет ездить, — сказал Бернард и вновь поведал свою историю. Он уже начинал ощущать себя Старым Мореходом[32]. Сью издавала тихие сочувственные возгласы, сопереживая боли и тревоге, по мере того как он рассказывал о происшествии и его последствиях: она резко втянула воздух в момент столкновения, сморщилась, когда Бернард попытался перевернуть лежавшего на тротуаре отца, и с облегчением вздохнула, когда прибыла «скорая». Даже Ди не пыталась скрыть интереса к рассказу.

— На отдыхе все время случаются такие вещи, — мрачно подтвердила она. — Со мной всегда что-нибудь происходит — то подверну ногу, то подхвачу острый фарингит, то зуб обломится.

— Да нет же, Ди, — возразила Сью. — Не всегда.

— Ну, если не со мной, то с тобой, — сказала Ди. — Возьми прошлый год.

Сью с печальной улыбкой признала правоту ответного выпада.

— В прошлом году я подцепила какую-то глазную инфекцию, плавая в море в Римини. Из-за этого я все время плакала, да, Ди? Ди считала, что это отпугивало мужчин: каждый вечер я сидела в баре гостиницы, и по щекам у меня текли слезы. — Она хмыкнула, предаваясь воспоминаниям.

— Я возвращаюсь в гостиницу, — вдруг сказала Ди, вставая.

— Ну Ди, еще рано! — вскричала Сью. — Ты даже не допила свой «Восход солнца». Я тоже.

— Тебе необязательно идти.

Бернард поднялся.

— Вы уверены, что ходить одной по ночам не опасно?

— Ничего со мной не случится, спасибо, — отрезала Ди.

В этот момент подошел, принеся кофе для Бернарда, официант и потребовал тут же расплатиться. Когда с этим разобрались, Ди уже пробиралась между столиков к выходу, гордо неся голову и лишь слегка покачиваясь на высоких каблуках босоножек.

— О господи, — вздохнула Сью. — Ди такая чувствительная. Знаете, чего она вдруг сорвалась с места? Потому что я сказала про отпугивание мужчин в Римини в прошлом году. Знаете, что она мне заявит, когда я вернусь? «Этот Бернард подумает, что мы специально его поджидали».

Бернард улыбнулся.

— Можете заверить её, что такая мысль даже не приходила мне в голову.

Сью разговорилась — «Восходы солнца» развязали ей язык, — и Бернард постепенно составил представление о любопытном симбиозе этих двух женщин. Они познакомились в педагогическом институте и получили работу в одной и той же средней школе в новом городке неподалеку от Лондона. Они всегда ездили в отпуск вместе — сначала на курорты южного побережья Англии, затем, решив вкусить приключений, — на континент и Средиземноморье: Бельгия, Франция, Испания, Греция. И всегда в глубине души у них теплилась надежда на встречу с Кем-нибудь Таким. Заведенный порядок их отдыха был прост и однообразен. Каждое утро они облачались в купальники и шли на пляж или к бассейну, чтобы приобрести положенный загар. Каждый вечер они надевали хлопчатобумажные платья и, мягко говоря, накачивались коктейлями или бутылочкой вина за ужином. К ним часто подкатывали мужчины — и местные, и собратья-туристы. Но почему-то среди этих мужчин Никого Такого так и не попалось. Неопытный в подобных делах Бернард подумал, что, охотясь на мужчин, они не доверяли тем из них, которые завязывают знакомства с женщинами на курортах. Он зримо представил, как эти девушки, когда с ними заговаривают, надменно поворачиваются спиной или ковыляют прочь на своих высоких каблуках, хихикая и подталкивая друг дружку локтями.

Так это шло год за годом: Югославия, Марокко, Турция, Тенерифе. Затем вдруг Сью познакомилась с Кем-то Таким — дома, в Харлоу. Десмонд служил младшим менеджером в местном отделении строительно-финансового общества, где у Сью был сберегательный вклад. Они поселились вместе.

— Думаю, когда-нибудь мы поженимся, но Дес говорит, что он не спешит. Когда встал вопрос о следующем отпуске и я спросила Деса, может ли Ди поехать с нами, она была, конечно, одна, он сказал — или он, или она, мне надо выбрать. К сожалению, Дес никогда не ладил с Ди. Поэтому решение было только одно.

Как оказалось, с тех пор Сью Батгеруорт каждое лето отдыхала дважды — комплексное турне с Ди и отдых на лоне природы с Десом. Вкусы Деса в этом отношении, по счастью, были незатейливы и необременительны в смысле финансов, но все равно двойные отпуска пробивали серьезную брешь в доходах Сью, особенно если учесть, что Ди выбирала все более и более грандиозные цели путешествий.

— В прошлом году Флорида, в этом — Гавайи. Не знаю, где все закончится. В смысле, когда она встретит своего Кого-нибудь Такого. — Сью присосалась к соломинке и с надеждой взглянула на Бернарда из-под пушистых кудряшек.

Бернард посмотрел на часы.

— Я, пожалуй, пойду.

— Я тоже, — сказала Сью, нащупывая под стулом свою сумочку. — Обидно, Ди такая милая, правда, но отталкивает людей.

Когда они выбирались из-за столика, две грудастые блондинки все еще крутили бедрами и неутомимо скалились, хотя и переоделись в зеленые пластиковые юбочки, или, возможно, просто поменялось освещение. Напомаженный певец, взмахивая микрофоном, как хлыстом, управлял хором зрителей, поющих песню под названием «Я люблю Гавайи».

— Здорово здесь, — заметила Сью. — Весело.

На дорожке за оградой Бернард помедлил, не зная, предложить ли Сью проводить ее до гостиницы. Вежливость как будто этого требовала, но он не хотел, чтобы его неправильно поняли. К счастью, оказалось, что гостиница ему по дороге. Из какого-то бара прямо им под ноги вывалились трое юнцов, они пихали друг друга и орали. У одного из них на футболке красовалась двусмысленная надпись, которая на слух прозвучала бы как: «Трахнемся в Вайкики». Сью подалась поближе к Бернарду, когда эта шумная троица пробегала мимо.

— Надеюсь, что Ди добралась благополучно, — сказала Сью.

— Уверен, что она способна за себя постоять, — отозвался Бернард, дивясь самопожертвованию своей спутницы. Она, похоже, пожизненно обрекла себя на ежегодный нежеланный второй отпуск просто потому, что Ди не могла найти себе компанию.

— Вы никогда не хотели сбрить бороду? — вдруг спросила Сью.

— Нет, — удивленно улыбнулся он. — А почему вы спросили?

— Да так, просто интересно. Это наша гостиница. «Кокосовая роща Вайкики».

Бернард окинул взглядом белую бетонную башню, испещренную тысячью одинаковых окон.

— А где же роща? — удивился он.

— Не знаю. Ди утверждает, что гостиницу выстроили на ее месте.

Бернард пожал Сью руку и пожелал ей спокойной ночи.

— Надеюсь, еще увидимся, — сказала она. — На самом деле Вайкики довольно тесное местечко, правда?

— Кажется, да, — согласился он. — Во всяком случае, в горизонтальном отношении.

— Это не тот мужчина из самолета, ну, со стариком, с которым было столько хлопот при посадке в Хитроу? — обращается к своему мужу Берил Эверторп.

Они застряли в пробке на Кухио-авеню, возвращаясь на автобусе из поездки на луау в бухту Заката. Брошюра, рассказывающая об этом аттракционе, лежит у нее на коленях. «Каждый вечер в бухте Заката гостей встречают экзотическим май-тай (гавайским фруктовым пуншем с ромом), песнями, танцами, напевами древних Гавайев, церемонией иму, во время которой королевский двор наблюдает за тем, как в яме поджаривают поросенка. Ждет гостей и восхитительный хукилау — традиционный обычай прибрежного сбора рыбы, когда присутствующие помогают тащить огромную сеть. А кроме того — пышный луау, включая выступления великолепных исполнительниц танца хула и бесстрашных глотателей огня под аккомпанемент гавайских гитар, и многое, многое другое!»

Поначалу супруги Эверторп пришли в ужас, обнаружив, что в бухту Заката привезли на автобусах тысячу человек, не меньше. Всех посадили за длинные узкие пластиковые столы, расставленные рядами, как в каком-нибудь лагере беженцев; но им лично повезло — во время представления они оказались всего в пятидесяти ярдах от сцены, так что у Брайана был хороший обзор для съемок видеокамерой. Большую часть угощения, судя по его виду, приготовили в микроволновке, а вовсе не в яме, и еда эта не отличалась особой экзотичностью, однако брать можно было сколько угодно.

Брайан Эверторп рыгает и переспрашивает:

— Кто?

— Вон тот мужчина, с бородой. — Берил показывает на другую сторону широкой, забитой машинами улицы — на вход в большую гостиницу.

Брайан Эверторп вскидывает камеру на плечо и направляет объектив через дорогу. Ловит в видоискателе фигуры мужчины и женщины и приближает изображение.

— Да, — соглашается он. — Знакомое лицо. И у девицы рядом с ним тоже. В самолете она была в спортивном костюме.

— Ах да, я помню. Но, кажется, они летели порознь.

— Ну а теперь они вместе, — констатирует Брайан Эверторп. Он нажимает кнопку записи, и мотор жужжит.

— Зачем ты их снимаешь? Что они делают?

— Пожимают руки.

— И все?

— Никогда не знаешь, — говорит Брайан Эверторп. — Может, они передают наркотики, — полушутя предполагает он. Брайан Эверторп живет в надежде, что окажется со своей камерой на месте преступления либо другой какой публичной драмы — скажем, ограбления банка, или пожара, или прыжка самоубийцы с моста. Он видел такие сюжеты по телевизору — смазанные, дергающиеся, но гипнотически завораживающие и снабженные титром «любительская видеосъемка». — В конце концов, что он делает со своим стариком на Гавайях? Не будешь же ты утверждать, что они вместе отдыхают. Может, они принадлежат к мафии.

Берил недоверчиво фыркает. Автобус наконец продолжает движение, и бородатый мужчина с девушкой скрываются из виду.

— Кстати, забыла сказать тебе, глядя на них, сообразила — помнишь ту пару из самолета, которая летела в свадебное путешествие? — спрашивает Берил.

— Яппи[33] и Снежная королева?

— Я сегодня видела их на пляже, пока ты снимал девушек.

— Каких девушек?

— Ты прекрасно знаешь каких. Она поздоровалась. А у него, должна сказать, вид был не очень-то радостный.

— Вероятно, отморозил член.

— Ш-ш-ш!

— Кстати, — вкрадчиво произносит Брайан Эверторп, проводя ладонью по бедру Берил, — не заняться ли нам вплотную этим вторым медовым месяцем уже сегодня ночью.

— Идет, — соглашается Берил. — Только если ты не собираешься это снимать.

Вернувшись в квартиру Урсулы, Бернард открыл французские окна, чтобы проветрить гостиную, и вышел на балкон. Душистый ночной воздух ласкал его лицо; пальмы качались на ветру, шурша своими юбками, как исполнительницы хулы; в сопровождении яркой звездочки, плыл по небу месяц. Бернард пробежал взглядом по соседнему зданию, надеясь и страшась увидеть таинственную пару прошлой ночи. Ему было видно, что делается в нескольких других комнатах, где горел свет и были подняты жалюзи. В первой толстая женщина в одном белье пылесосила ковер. В другой — мужчина ел с подноса у себя на коленях, неотрывно глядя, наверное, в телевизор, вне поля зрения Бернарда. В третьей — женщина в банном халате сушила волосы, мотая ими из стороны в сторону под раструбом фена, как лошадь хвостом. Ее блестящая черная шевелюра напомнила ему волосы Иоланды Миллер. Однако вчерашней парочки видно не было, Бернард даже не смог бы с точностью сказать, который из балконов — их.

В комнате зазвонил телефон, и Бернард вздрогнул. Пока он шел туда, в голову ему пришла причудливая мысль, что звонит кто-то из этой парочки, что они наблюдали за ним из-за штор из здания напротив. Он снимет трубку, и насмешливый голос скажет, растягивая слова… Что скажет? Да и вообще, откуда они могут знать его номер? Он тряхнул головой, словно очищая ее от всей этой чепухи, и снял трубку. Звонила Тесса.

— Ты обещал сообщить, как вы долетели, — обвиняющим тоном сказала она.

— Это сложно из-за разницы во времени, — объяснил он. — Я не хотел будить вас среди ночи.

— Как папа? Он оправился?

— Оправился?

— От перелета.

— О! Да, думаю, да.

— Могу я с ним поговорить?

— Боюсь, нет.

— Почему?

Бернард помолчал, соображая.

— Папа в постели, — сказал он наконец.

— Почему? Сколько времени?

— Десять тридцать вечера.

— Ну ладно, тогда не беспокой его. Как Урсула? Она была рада видеть папу?

— Она его еще не видела. Сегодня я ездил один. Урсулу перевезли из больницы в довольно неприглядное место, которое называется дом-пансион. — Он пространно поведал о неприглядности домов-пансионов и финансовых затруднениях Урсулы, ограничивающих ее свободу выбора в этом вопросе.

Тесса явно расстроилась.

— Ты хочешь сказать, что Урсула бедна? — спросила она наконец.

— Ну, не совсем бедна. Но отнюдь не богата. И безусловно, не может позволить себе надолго поселиться в роскошном частном интернате. Все дело в том, на какой срок он ей понадобится. Это весьма деликатный вопрос для обсуждения с ней.

— Должна сказать, — сердито заявила Тесса, — что, на мой взгляд, Урсула нарисовала нам очень обманчивую картину своего образа жизни.

— А тебе не кажется, что мы сами нарисовали ее, преследуя собственные цели?

— Некогда мне тут пререкаться с тобой по поводу всех этих тонкостей, Бернард, — отрезала Тесса. — Этот разговор стоит целое состояние. — Она дала отбой, приказав напоследок позвонить ей, «когда будет возможность поговорить с папой».

Бернард смотрел на трубку в руке, как на дымящееся ружье, пораженный собственным двуличием. Он совершенно забыл о своем обещании позвонить Тессе, и хотя мысль о том, каким образом сообщить ей о несчастном случае с отцом, весь день черной тучей маячила на границе его сознания, он был слишком поглощен другими неотложными делами, чтобы подумать об этом как следует. И когда такая возможность представилась, он увильнул. Он солгал Тессе или — прибегая к своего рода казуистике — если и не солгал, то, уж во всяком случае, не сказал ей правды.

Бернард ощутил неодолимый порыв немедленно перезвонить Тессе и во всем сознаться. Он даже поднял трубку и до половины набрал длинный ряд цифр, прежде чем вернуть трубку на рычаг. Затем встал и заходил по квартире. Разумеется, Тесса все равно рано или поздно узнает о несчастье с отцом. С другой стороны, она ничего не может с этим поделать, тогда почему бы не подождать, пока отец пойдет на поправку? Казалось бы, безупречная логика, но у Бернарда остался осадок вины, в добавление к той, что уже у него накопилась.

Чтобы отвлечься, он уселся на стул с прямой спинкой за письменный стол Урсулы и поискал, как она просила, выписки по банковским счетам и папку с акциями. Документы Бернард нашел без труда; но, просматривая ящики, он наткнулся на тетрадь или журнал для записей, неиспользованный, девственно чистый, в плотной картонной обложке, обтянутой темно-синей тканью. Легко открывшись, пустые разлинованные страницы соблазнительно распластались перед ним. На ощупь они были гладкие и шелковистые. В такой тетради, подумал Бернард, можно вести дневник. Или исповедоваться.

И вдруг зевнул, ощутив, как еще одна волна усталости пробежала по телу. Он задвинул ящики письменного стола и пошел спать, унося с собой тетрадь.

В других комнатах в Вайкики другие туристы готовятся ко сну или уже спят. Ди Рипли, похоже, спит, резкие черты ее лица блестят от увлажняющего крема на фоне белой подушки, когда вернувшаяся Сью Баттеруорт на цыпочках крадется в ванную. Аманда Бэст слушает в наушниках Мадонну, накрывшись с головой простыней, чтобы не беспокоить мать, которая читает на соседней кровати. Поскольку Аманда и Роберт уже слишком большие, чтобы жить в одной комнате, а мистер Бэст считает размер доплаты за одноместные номера непомерным, Роберт делит комнату с отцом, а миссис Бэст другую такую же — с Амандой. Роберт высказал Аманде предположение, что их родители, наверное, потому брюзжат не переставая, что подобное распределение на ночь препятствует их половым сношениям. Аманде трудно представить себе родителей, занимающихся сексом при каких бы то ни было обстоятельствах, да и ночь эта — всего вторая на отдыхе, но предки действительно из ряда вон сварливы, даже по их меркам, так что, возможно, в теории Роберта что-то и есть. Лилиан и Сидней Бруксы только что вернулись в свою комнату после ужина с Терри и Тони и обнаружили, что ночники включены, а из радиоприемника льется тихая музыка. Откинутые покрывала являют треугольники хрустящих белых простыней; скромная ночная одежда от «Маркса и Спенсера»[34], которую они утром скатали и сунули под подушки, расправлена и разложена на кроватях; и на каждой подушке покоится цветок орхидеи и шоколадка в золотистой фольге. Лилиан нервно оглядывается, словно боится, что некто, оставивший все эти знаки внимания, прячется в шкафу и только и ждет, чтобы выпрыгнуть оттуда с криком «Алоха!» или как там у них по-гавайски будет «спокойной ночи». Роджер Шелдрейк сидит на своей огромной кровати, подчеркивая слово «рай» в газете «Неделя на Оаху» и потягивая шампанское, которое наливает из бутылки, щедро присланной к нему в номер с наилучшими пожеланиями от управляющего. Брайан и Берил Эверторпы наслаждаются неистовым соитием, расположившись на кровати так, чтобы Брайан мог наблюдать свои действия в зеркальной створке шкафа, хотя потом и нельзя будет «перемотать» их для повтора. А Рассел Харви угрюмо смотрит фильм для взрослых по видеоканалу отеля, в то время как Сесили, размеренно дыша, спит на одной из двуспальных кроватей номера.

Сегодняшний день выдался для Расса тяжелым. Сесили проявила удивительную изобретательность, чтобы избежать прямого общения с ним. Утром она позвонила из их комнаты дежурной и спросила: «Мы собираемся на пляж, куда бы вы порекомендовали нам пойти?» — чтобы, когда они будут готовы, Расс знал, куда им направиться. Когда они пристроились на переполненном пляже, она завязала знакомство с женщиной, сидевшей рядом на плетеном пальмовом коврике, и принялась болтать с ней, сказав: «Какой славный коврик, где вы его купили?» — чтобы Расс догадался, что должен пойти и купить им два коврика; а потом: «Пора, пожалуй, окунуться» — чтобы он сообразил, что настало время поплавать; и после, примерно через полчаса: — «Мне кажется, что для первого дня солнца достаточно» — чтоб он понял, что нужно собирать вещи и тащиться назад в гостиницу. А в гостинице она спросила у старшего коридорного, как добраться до зоопарка, чтобы он знал, чем они будут заниматься днем. До зоопарка! Да где это слыхано, чтобы в первый день медового месяца идти в зоопарк, да еще в Гонолулу. Помимо всего прочего, вонь в такую жару там будет до небес. Когда же Расс поделился своими сомнениями, Сесили сладко улыбалась и сказала старшему коридорному: «Ну, он ведь может и не ехать, верно?» Но разумеется, Расс поехал, и там действительно воняло.

И так целый день. И весь вечер. В конце ужина Сесили зевнула прямо в лицо официантке и сказала: «Ой, прошу прощения! Видимо, сказывается разница во времени. Нам стоит лечь пораньше», — так что Расс понял, что они идут в кровать. Но не в одну. Когда горничная постучалась к ним, чтобы узнать, обе ли постели разбирать, Сесили сладко улыбнулась и сказала: «Да, обе, пожалуйста». И потом почти на час заперлась в ванной. Затем приняла снотворное и отключилась.

Да, день выдался не из легких, а теперь еще и канал фильмов для взрослых словно присоединился к заговору, чтобы довести его, Расса, до сумасшествия от неудовлетворенности. Сюжет был дурацким, актеры похожи на роботов, но если бы только это! Он уже добрых сорок пять минут смотрел этот фильм, но до сих пор не дождался ни одной крутой постельной сцены. Чуть-чуть обнаженного тела, стыдливый намек на то, что героиня мастурбирует в ванне, но ни единого правдоподобного полового акта, который в конце концов является единственным оправданием траты восьми долларов за просмотр. Как только дело шло к тому, что героиня наконец-то займется сексом с одним из своих воздыхателей, изображение меркло, и в следующий момент она уже была одета и участвовала в другой сцене. Дома, на втором канале Би-би-си, он видал вещички и посексуальнее. Расса осеняет, что виной тому, должно быть, цензура. И, словно подтверждая его подозрения, фильм внезапно заканчивается, продлившись всего пятьдесят пять минут. Расс вне себя. Он решает позвонить портье и пожаловаться, но не может подобрать подходящих выражений. Он ходит взад-вперед по комнате. Останавливается и злобно смотрит на Сесили. Она лежит на спине, ее светлые волосы разметались по подушке. Ритмично вздымается грудь, прикрытая простыней. Расс медленно стаскивает простыню. На Сесили длинная белая ночная рубашка целомудренного покроя. Он приподнимает подол и заглядывает под него. Там, насколько он помнит, с последнего раза ничего не изменилось, только ляжки немного покраснели от солнца. Он обдумывает супружеское изнасилование, но отказывается от этой мысли. Выпускает из рук подол, укрывает Сесили до подбородка простыней и возвращается к телевизору. Плюхается в кресло и наугад нажимает кнопку на пульте. Экран заполняет исполинская сине-зеленая волна, движущаяся гора воды, гладкая и глянцевая у основания, пенящаяся и бурлящая на вершине, похожая на перевернутый водопад. И перед ней скользит приросшая к своей доске, балансирующая под немыслимым углом, с раскинутыми руками и согнутыми коленями крошечная ликующая фигурка человека. Расс выпрямляется в кресле.

— Твою мать, — в восторге бормочет он.

Часть вторая

Неведом аромат, крадутся тихо волны,

Блестят, как женщин волосы, вздымаясь, опадают,

Иные звезды в древних небесах сияют,

Над лепетом Гавайских вод беспечно-томным.

Нащупав в памяти, я вновь теряю, и обретаю,

и не помню боле,

Но все же вспоминаю историю: я слышал или

знал о том,

Как в той истории пустой о тщетности и боли

Любили двое — или нет — и об одном,

Чье сердце, растерявшись, по незнанью зло

творило —

Давным-давно, и у другого моря это было.

Руперт Брук. Вайкики

1

Суббота, 12-е

Сегодня утром ездил в больницу «Гейзер» на встречу с онкологом Урсулы, как было условлено. «Гейзер» — это огромная медицинская крепость, гораздо больше и величественнее Св. Иосифа, построена недавно, из зеркального стекла и литых изогнутых бетонных блоков. Находится милях в десяти от Гонолулу. По-видимому, раньше она стояла на берегу, сразу за Вайкики, рядом со шлюпочной гаванью, по несколько лет назад тот участок продали застройщикам, больницу снесли и на ее месте возвели многоэтажный фешенебельный отель. Надо сказать, что холл на первом этаже новой больницы немного напоминает собой вестибюль роскошной гостиницы — ковры и обивка мебели подобраны со вкусом, в серых и розовато-лиловых тонах, по стенам развешаны предметы гавайского народного искусства, все это указывает на то, сколь выгодным оказалось новое местоположение. Доктор Джерсон уверяет меня, что больница оборудована по последнему слову техники, но ехать сюда, надо сказать, далековато, если тебя, неровен час, собьют в Вайкики.

Джерсон признает, что ему недостает привычного вида, который открывался из окна его прежнего кабинета — на яхты, входящие и выходящие из гавани. Он заядлый виндсерфингист и, как мне кажется, обладает необходимыми для этого данными — худой, жилистый, довольно молодой. Просматривая историю болезни Урсулы, он, сколько было можно, откинулся вместе со своим вращающимся стулом назад, словно балансируя на доске против ветра. Короткие рукава его накрахмаленной белой сорочки открывали загорелые и мускулистые, покрытые тонкими золотистыми волосками руки.

Джерсон поблагодарил меня за то, что я прилетел в Гонолулу: «Честно говоря, присутствие кого-то из родственников, способных в подобных случаях позаботиться о некоторых практических вопросах, облегчает мою задачу». Он был оживлен и откровенен и, как мне показалось, несколько холоден. Может, в силу его специализации. Уровень смертности среди онкологических пациентов, должно быть, весьма высок. Он подтвердил то, что Урсула говорила мне о своем состоянии: злокачественная меланома с метастазами в печени и селезенке. «Вызванная, боюсь, избыточным пребыванием на солнце в те дни, когда о последствиях не задумываются. Люди приезжали сюда из-за климата и целыми днями лежали на солнце, буквально напрашиваясь на неприятности. Когда я занимаюсь виндсерфингом, я пользуюсь лосьоном от солнца с фактором защиты пятнадцать. Советую вам делать то же самое на пляже». Я сказал, что сомневаюсь, будет ли у меня время для солнечных ванн.

Он признался, что делать прогноз, особенно в отношении пожилых пациентов, сложно. По его личной оценке, Урсула проживет месяцев шесть, но, может, и больше или значительно меньше. Случай неизлечимый. «Этот тип рака плохо поддается облучению или химиотерапии. Я предложил и то и другое миссис Ридделл, потому что в отдельных случаях бывает некоторое улучшение, но она отказалась, и я уважаю ее решение. Она стойкая старая дама, ваша тетя. Твердо знает, чего хочет».

Когда я критически отозвался о ее пристанище, он ответил, что она, как я и предполагал, сама настояла на самом дешевом варианте. «Но я с вами согласен, это место не годится для больного в ее состоянии, и чем дальше, тем меньше». Он сказал, что в самом Гонолулу и в окрестностях есть несколько частных интернатов для престарелых, пребывание в которых стоит от $3000 в месяц, в зависимости от характера обслуживания и условий проживания, и дал мне список, составленный больничным координатором по интернатам для престарелых. Джерсон объяснил, что медицинская страховка Урсулы покрывает только так называемый «дипломированный сестринский уход», то есть круглосуточное присутствие дипломированных медсестер, когда она в больнице, но не «промежуточный сестринский уход» — в котором она как раз и нуждается, на его взгляд. Я пришел к выводу, что на Джерсона оказывают определенное давление, чтобы он с оглядкой подходил к госпитализации пациентов, поскольку потом больница несет за них ответственность. Я сказал, что Урсуле надо бы побыть в больнице, пока я подыщу подходящий интернат, и настоял, чтобы он ее навестил. Джерсон пытался отнекиваться, ссылаясь на занятость, но когда я сообщил ему, что она страдает от сильнейшего запора, он согласился заехать к ней сегодня же.

Вернулся назад по автостраде, чтобы навестить папу в Св. Иосифе. Его немного мучают боли, и он был раздражителен и угрюм. Забраковал пижамы, которые я для него купил, потому что они не застегиваются на шее на пуговицу. Я заметил, что в этом климате не нужны пижамы, которые застегиваются на шее, на что он спросил: «А когда я вернусь домой… или ты считаешь, что я уже не вернусь домой?» Я сказал, чтобы он не говорил глупостей. Описал мой вчерашний визит к Урсуле, но ему, похоже, было не очень интересно. Боюсь, что болезнь делает людей более эгоистичными и брюзгливыми, чем обычно. Среди больных, которых мне приходилось навещать во время моего пребывания на посту приходского священника, я могу по пальцам одной руки пересчитать тех, кому удалось подняться над своими страданиями. И я точно знаю, что не попал бы в их число.

Отец спросил, звонил ли я Тессе, чтобы сообщить ей о несчастном случае с ним. Я ответил, что не вижу смысла волновать ее без крайней необходимости. Он выразил неудовольствие, сказав, что она имеет право знать, что вся семья имеет право знать. В действительности он подразумевал свое право знать, что все они с ума сходят от тревоги за него и обвиняют меня. Он спросил с хитрецой: «Ты боишься Тессы, да?» Touché[35].

Уходя, я встретил папиного лечащего врача, мистера Фигеру, бодрого представительного мужчину лет шестидесяти, который заверил меня, что выздоровление идет полным ходом и никаких осложнений не предвидится. «Отличные кости, отличные кости, — сказал он. — Не волнуйтесь за отца. Он поправится».

Съездил к миссис Джонс. У дома стоял белый «БМВ» с доской для виндсерфинга на верхнем багажнике, что указывало на принадлежность автомобиля доктору Джерсону, который как раз собирался уезжать, когда я подъехал. Мы побеседовали. Он говорил из машины поверх опущенного стекла, цепляясь своей загорелой, покрытой золотистыми волосками рукой, сложившейся вдвое, как складной нож, за верх дверцы. «Вы были правы, настояв, чтобы я приехал, она в плохом состоянии, — сказал он. — Я снова кладу ее в больницу, чтобы ликвидировать запор. Это даст вам несколько дней для поисков интерната, о'кей?» Я поинтересовался, когда Урсулу перевезут, и он ответил вопросом на вопрос: «Когда вы сможете привезти ее?» Я указал на свою старую «хонду» и спросил: «Вы хотите сказать в этом? Разве нельзя прислать за ней санитарную машину?» Он несколько раздраженно заметил: «Вы, видимо, не понимаете, что я вынужден действовать в определенных финансовых рамках. Каждую перевозку, которую я назначаю, мне приходится оправдывать с медицинской точки зрения. Если ваша тетя может дойти до ванной комнаты, значит, сможет дойти и до вашей машины».

Я предположил, что гипс у нее на руке сделает это затруднительным.

«Она может сесть на заднее сиденье».

«Это двухдверный автомобиль. Ей никак не забраться на заднее сиденье».

Он вздохнул и сказал: «Хорошо. Будет вам „перевозка“».

Я посидел с Урсулой, пока не приехала санитарная машина, и помог собрать немногочисленные тетушкины вещи. Миссис Джонс, которая оказала мне очень холодный прием, когда впускала в дом, даже не подошла попрощаться. «Она тебя винит в том, что меня увозят», — объяснила Урсула. «Вообще-то, — сказал я, — она права». И мы заговорщицки захихикали.

Урсула была рада покинуть это мрачное жилище. Впервые за все время, как я прилетел на Гавайи — и вообще впервые за долгое время, — я почувствовал удовлетворение от того, что чего-то добился, подчинил обстоятельства своей воле, принес какую-то пользу. Со своей стороны, Урсула тоже не теряла времени даром. Она попросила миссис Джонс принести радиотелефон и позвонила в банк, своим брокеру и адвокату. Видимо, я должен получить доверенность на ведение ее дел, прежде чем смогу консолидировать ее разнообразные банковские счета и продать ценные бумаги.

Перечитывая предыдущее предложение, можно подумать, что я деловой человек. На самом же деле я весьма отдаленно представляю, что это за собой повлечет. В своих финансовых делах я никогда в жизни не занимался вопросами более сложными, чем текущий банковский счет и сберегательный счет почтового отделения. Когда я был приходским священником в церкви Петра и Павла, всеми счетами ведал младший приходский священник Томас. К счастью, с цифрами он был на ты. Пожалуй, я — наихудший помощник для Урсулы по части устройства ее дел. Но полагаю, что смогу научиться, хотя бы от Урсулы. Она же, вероятно, научилась у Рика. Меня удивляет, что у нее вообще есть какие-то вложения, удачные или неудачные. Уолши никогда не умели обращаться с деньгами. Мы не разбираемся в их абстрактных превращениях — процентах, инфляции, обесценивании. Деньги для нас — это наличность: монеты и банкноты, которые держат в банках из-под варенья и под матрасом, нечто необходимое, сильно желаемое, но слегка постыдное. Во время семейных встреч — свадеб, похорон, визитов к родственникам в Ирландию и их к нам — в качестве подарков принято было совать друг другу украдкой в руки или в карманы скомканные бумажки небольшого достоинства. Дома у нас никогда не бывало достаточно денег, а те, что имелись, тратили бестолково. Мама каждый день посылала кого-нибудь из девочек в магазин принести немножко одного, немножко другого, вместо того чтобы покупать оптом. У отца никогда не было сколько-нибудь значительных сбережений. Думаю, он тайком поигрывал на скачках. Однажды, еще в школе, я позаимствовал его плащ и нашел в кармане карточку тотализатора. Я никому не сказал о своей находке.

Санитарная машина приехала в три. Санитары посадили Урсулу в кресло на колесиках, в котором и снесли вниз по ступенькам, а я шел позади, неся ее маленький портплед. Работая на публику, миссис Джонс разыграла елейный спектакль сочувственной заботы, похлопывая свою подопечную по руке, пока Урсулу переносили через порог. «Перевозка» ехала по автостраде спокойно, не включая сирену, а я в старенькой «хонде» следовал за ними. Я отнес вещи Урсулы в палату, но задерживаться не стал. Кроме нее, в комнате еще три женщины, однако кровати расставлены под углом одна к другой, чтобы обитателям палаты не приходилось глазеть друг на друга, как это происходит в британских больницах.

Прежде чем уйти, я сказал Урсуле, что нашел в письменном столе тетрадь, и спросил, можно ли ее взять. Она ответила: «Конечно, Бернард, бери все, что понравится. Все мое — твое, тебе стоит только попросить». Она купила эту тетрадь очень давно, чтобы записывать в ней рецепты, но так ею и не воспользовалась и вообще о ней забыла.

По дороге домой снова заехал в больницу Св. Иосифа и был приятно удивлен, обнаружив у постели отца миссис Кнопфльмахер в ярко-желтом муму и золотых босоножках. (Она, похоже, перекрасила в тон и волосы, превратившись в пепельную блондинку, — возможно ли такое? Вероятно, надела парик.) На тумбочке стояла корзинка с фруктами, слишком яркими и искусственными с виду, такими украшают дамские шляпы. Полагаю, я, должно быть, упомянул вчера вечером название больницы, и она решила навестить моего отца. Это добрый поступок, даже если Урсула и приписала бы его любопытству Софи. Я тепло поблагодарил ее, и после нескольких минут ничего не значащей болтовни она оставила нас одних.

«Наконец-то, я думал, она никогда не уйдет, — обрадовался отец. — Я сейчас лопну. Ради всего святого, пожалуйста, скажи сестре, что мне нужна „утка“. А то они не приходят, когда я нажимаю на эту штуку». Он показал на кнопку звонка на своей тумбочке. Я разыскал красивую сестру-гавайку, которая принесла ему «утку» и задернула вокруг его кровати шторы. Я в некотором смущении крутился рядом, пока он облегчался. Вернулась медсестра и унесла бутылку.

«Весело, нечего сказать, в мои-то годы, — заметил он с горечью. — Писать в бутылку и отдавать ее какой-то черной женщине, завернув в полотенце, как будто это марочное шампанское. Она даже не спросила меня насчет других дел».

Я рассказал ему последние новости об Урсуле и упомянул, что звонила владелица сбившей его машины, справлялась о здоровье.

Он оживился: «Эта другая, миссис Баттонхоул[36] или как там ее, считает, что ты должен подать иск в суд».

«Папа, ты же знаешь, что виноват ты… мы виноваты. Мы переходили улицу в неположенном месте. Ты посмотрел не в ту сторону».

«Миссис Как-там-ее говорит, что адвокаты ничего с тебя не возьмут, если проиграют дело». Он взглянул на меня с алчным блеском в глазах. Я сказал, что не собираюсь ввязываться в судебное преследование, которое непременно принесет совершенно невиновному, на мой взгляд, человеку тревоги и волнения, и мы расстались весьма натянуто. Всю дорогу домой я изводил себя упреками. С чего это я вдруг взял такой высокоморальный тон? Можно было обратить все в шутку, а не напускаться на папу. Мысль о судебном процессе, какой бы невероятной она ни казалась, могла бы отвлечь его от «уток» и подкладных суден. Очередной прокол.

Оставшись вечером дома, я разогрел себе упаковку замороженных каннелони[37], которую нашел в холодильнике Урсулы, но то ли я не рассчитал время, то ли температура в печке была не та, во всяком случае, сготовились они не до конца: дымились и обжигали снаружи, а внутри так и остались замороженными. Наверное, это символично. Надеюсь, что не отравлюсь. Все трое Уолшей одновременно в больнице — это немножко слишком. Я представил, как мы лежим, беспомощные, в трех разных лечебницах Гонолулу, а миссис Кнопфльмахер мечется в разных париках от одного из нас к другому, принося куриный суп и корзинки с фруктами.

Я мыл после ужина посуду и думал, не заподозрит ли чего Тесса, ведь вестей от меня все не было, и тут зазвонил телефон. Я виновато вздрогнул, чуть не уронив тарелку, которую вытирал. Однако это была не Тесса; это была Иоланда Миллер, снова справлявшаяся о здоровье отца. Должно быть, она уловила тревогу в моем голосе, потому что поинтересовалась, все ли у меня в порядке. Я рассказал о стоящей передо мной дилемме и затем вдруг спросил: «Как вы думаете, нужно ли мне сейчас говорить сестре о несчастном случае? Каково ваше профессиональное мнение?»

«Может ли она чем-нибудь помочь?»

«Нет».

«И вы говорите, что выздоровление идет нормально?»

«Да».

«Тогда я не вижу причин торопиться… если только вы не почувствуете себя от этого лучше».

«А, в том-то все и дело».

Она хмыкнула, соглашаясь, а затем повисло неловкое молчание. Я не хотел заканчивать разговор, но не мог придумать, что бы еще сказать, как, видимо, и она. Потом она вдруг решилась: «Я хотела спросить, не хотите ли как-нибудь со мной поужинать?»

«Поужинать?» Я повторил это слово, будто никогда его не слышал.

«Вам, должно быть, одиноко по вечерам, когда вы заканчиваете свои больничные обходы…»

«Ну… э… это очень любезно с вашей стороны, но я, право, не знаю…» Мое заикание скрыло жуткую панику. Позже, анализируя свою реакцию, я понял, что это приглашение всколыхнуло болезненные воспоминания о Дафне. Наши отношения — наши личные отношения — начинались так же. Однажды — тогда она уже несколько недель посещала занятия в доме священника при церкви — Дафна спросила, вставая из-за стола в гостиной и собираясь уходить: «Прилично ли мне пригласить вас как-нибудь на ланч?» — и я засмеялся и ответил: «Конечно, почему нет, большое спасибо». Хотя на самом деле это было не совсем прилично, и я не сказал, куда пошел в ту роковую субботу, ни своей экономке, ни младшему священнику.

«Как насчет завтра? — спросила Иоланда Миллер. — Мы обычно едим часов в семь». Я с облегчением улыбнулся, услышав местоимение «мы» и сообразив, что меня приглашают на семейный ужин, а не на интимную трапезу à deux[38]. Я поблагодарил и принял приглашение.

Воскресенье, 13-е

Сегодня утром я съездил в два самых дешевых частных интерната из списка, который дал мне доктор Джерсон. Там были не очень довольны моим воскресным визитом, но я объяснил, что дело срочное. (Джерсон не задержит Урсулу в «Гейзере» ни на день дольше необходимого, и если я к этому времени не подыщу интернат, ей придется вернуться к миссис Джонс или в подобное место.) Оба заведения повергли меня в глубокое уныние — в большее, чем даже при посещении отделений для престарелых в наших государственных больницах, хотя, видит Бог, они бывают достаточно ужасными, — возможно, из-за контраста между внешним и внутренним.

Вы проезжаете внушительные ворота, шины ровно шуршат по ровному гладкому покрытию, оставляете машину на благоустроенной автостоянке и входите в вестибюль — полированное дерево и удобные диваны. Дежурная улыбается, спрашивает ваше имя и предлагает присесть. Затем появляется дама, которая знакомит вас с интернатом. В отличие от дежурной, она не так щедра на улыбки и здоровается без показного радушия: она знает, какова обстановка за тщательно запертыми двойными дверями в дальнем конце вестибюля.

Первым делом вас оглушает аммиачная вонь мочи. Вы делаете по этому поводу замечание. Дама объясняет, что у многих здешних обитателей недержание. Очевидно, многие из них страдают еще и старческим слабоумием. Шаркая, они подходят к дверям своих комнат в пижамах и халатах, таращатся на нас, словно пытаясь вспомнить, кто мы, улыбаются беззубыми ртами или о чем-то неразборчиво спрашивают. С подбородков у них свисают длинные нити слюны. Некоторые рассеянно почесывают грудь или промежность. Многие сидят в постели, их руки и ноги слабо подергиваются, как у умирающего насекомого, они безразлично взирают на происходящее вокруг или спят — с закрытыми глазами и открытым ртом. Кровати стоят близко друг к другу, по две или по четыре в комнате. Стены выкрашены масляной казенной краской — зеленой и кремовой. Тут есть некое подобие террасы, где стоят стулья с высокими спинками, обтянутые (по вполне понятным причинам) блестящим полиэтиленом, сюда приходят посидеть ходячие постояльцы, они читают журналы, смотрят телевизор или просто бессмысленно глядят в пространство. Персонал — в основном цветные женщины в хлопчатобумажных комбинезонах и шлепанцах; они относятся к здешним обитателям снисходительно, предпочитают действовать уговорами и, обходя палаты, толкают перед собой по коридорам тележки с лекарствами, как продавцы безалкогольных напитков.

Урсула просто не вынесет таких условий, да у меня даже и в мыслях нет обречь ее на подобное. Но очевидно, именно здесь заканчивают свои дни старые и больные этого рая, если у них нет родных, способных за ними ухаживать, если они недостаточно богаты, что-бы купить себе достойный уход, или недостаточно бедны, чтобы иметь право на государственное социальное обеспечение. Отдел уцененных товаров среди частных интернатов для престарелых. Моя сопровождающая все понимает и не скрывает этого. Выражение ее лица и тон ее голоса говорят мне: если бы мы оба с вами больше преуспели в жизни, я бы не работала в этой дыре, а вы бы не думали о том, чтобы поместить сюда свою тетку. По окончании обхода я благодарю ее и ухожу, из вежливости взяв брошюрку и листок с расценками.

Второй интернат не добавил мне оптимизма, к тому же свободных мест не было в обоих. Трудно поверить, что может быть список ожидающих очереди в столь гнетущее и наводящее уныние место.

Погрузившись в такое же весьма угнетенное и унылое состояние, я вернулся в Вайкики и сел на пляже. Ошибка. Солнце палило немилосердно, и несколько лоскутков тени под пальмами позади пляжа были заняты. От воды шло ослепительное сияние, а по песку было больно идти босиком. Отдыхающие, в большинстве своем, спасались благодаря резиновым шлепанцам с ремешками между пальцами и лежали на соломенных ковриках, хотя, как они могут лежать распластавшись под этим зверским солнцем, для меня непостижимо. Пот струйками стекал по бокам из подмышек, но я не решился снять рубашку, опасаясь солнечных ожогов. Я закатал штанины в традиционно британском курортном стиле и шел некоторое время босиком по кромке прибоя. Вода была теплой и мутной. Волны выносили на зернистый песок обрывки бумаги и пластиковый мусор. Нескончаемая процессия людей, пытавшихся охладиться таким же образом, тащилась в обе стороны вдоль края воды — вне зависимости от возраста, комплекции и роста, многие с напитками, мороженым или хот-догами. Американцы, видимо, любят есть на ходу, как пасущийся скот. Разумеется, большинство было в купальных костюмах, которые отнюдь не красили пожилых и тучных. Странно, но молодые мужчины, похоже, отдают предпочтение довольно мешковатым купальным трусам длиной до колена, которые во влажном состоянии облепляют ляжки, причиняя неудобство, в то время как купальники молодых женщин элегантны и с высоким вырезом на бедрах. За полчаса мимо меня дважды прошли очень профессионального вида служители пляжа, увешанные сумками и мешками: в специальных наушниках они с помощью электронных металлоискателей проверяли песок на предмет погребенных в нем ценностей.

Ветерок был легкий. В отдалении на воде виднелись пловцы, которые без особого успеха пытались качаться на гребне слабых волн, а еще дальше сидели на своих досках в ожидании большой волны серфингисты. На якоре у берега, чуть дальше по пляжу, стоял большой катамаран с желтым парусом и гребцами-полинезийцами, чья кожа блестела, как намазанное маслом тиковое дерево; гудки из предмета, похожего на увеличенную копию морской раковины, оповещали об отплытии в круиз. По направлению к Алмазной голове в каноэ с выносными уключинами плыли люди, сами сидевшие на веслах или с гребцами, а под парашютом, который тащился по небу за быстроходным катером, висела крохотная фигурка. Вид этих безобидных, хоть и бессмысленных развлечений не вязался со стоящими у меня перед глазами картинами интернатов, которые я только что посетил, а эти купающиеся и загорающие во всем великолепии своей плоти люди — с теми слюнявыми, изнуренными изгоями, что слонялись по ужасным палатам и коридорам всего в паре миль отсюда. Я чувствовал себя лишившимся дара речи пророком, который вернулся из царства мертвых и должен был то ли прочитать проповедь, то ли изречь предостережение, но не знал, что сказать — разве что: «Пользуйтесь средством от загара с защитным фактором пятнадцать», однако люди на пляже, по-видимому, уже знали об этом, поскольку без конца обильно намазывали свои мертвые или умирающие клетки кожи различными кремами и лосьонами.

Пока я стоял в теплом мелководье, прищурившись на море, в нескольких ярдах от меня внезапно всплыл, как подводная лодка, один из купальщиков и стал пятясь выходить из воды. Он был в маске для плаванья под водой, а изо рта у него торчала пластиковая трубка. Внезапно он споткнулся и резко замахал руками, так что поначалу я подумал, что ему требуется помощь; но потом он снял маску, и я узнал Роджера Шелдрейка. Неловкими шагами — ему мешали огромные резиновые ласты — он направился ко мне, напоминая вышедшее на сушу морское животное. Похоже, он очень обрадовался, увидев меня.

«Поплавал под водой, — объяснил Шелдрейк, освобождаясь от снаряжения. — Часть полевой работы».

Я спросил его, видел ли он какую-нибудь интересную рыбу, и он ответил — нет, только пластиковые пакеты, но условия у берега так себе — вода слишком мутная. По другую сторону от Алмазной головы есть место, которое ему рекомендовали, — Ханаума-бэй. «Может, присоединитесь как-нибудь?» Я сказал, что в настоящее время дел у меня невпроворот, и конспективно изложил все произошедшее с момента нашего прилета на Гавайи. Он сочувственно поцокал языком. «Тем не менее вам стоит немного отвлечься от своих гериатрических[39] обязанностей — пойдемте ко мне в отель, выпьем. Руководство все время присылает мне шампанское. У меня образовался изрядный запас». Я извинился, сказав, что до ужина с Миллерами мне еще нужно позвонить в обе больницы, поэтому он купил мне в пляжном киоске огромный бумажный стакан какой-то бурды с запахом фруктов — по-видимому, местный деликатес, известный как «пьяный лед». Мой «лед» растаял под палящими лучами солнца задолго до того, как я добрался до дна. В этой стране все порции слишком большие: бифштекс, салат, мороженое. Вы устаете от них, прежде чем успеваете съесть.

Поглощая наш «пьяный лед», мы посидели рядышком на соломенном коврике, на котором Шелдрейк оставил свою одежду, и я спросил, как продвигаются его исследования. Он сказал, что вполне удовлетворительно, что он уже собрал значительное количество упоминаний слова «рай». Достав из кармана блокнот, Шелдрейк прошелся по списку: «Райская цветочная лавка», «Райское золото», «Райская упаковка заказов», «Райские напитки», «Райские кровельные материалы», «Райская подержанная мебель», «Райская служба по уничтожению термитов и крыс»… Эти названия попались ему на зданиях, на фургончиках или в газетной рекламе. Я спросил его, не проще ли посмотреть раздел в телефонном справочнике Гонолулу на слово «райский», и он обиделся. «Так полевая работа не делается, — сказал он. — Цель — полностью идентифицировать себя с объектами своего исследования, слиться с окружающей средой, как это делают местные жители, в данном случае позволить слову „райский“ постепенно овладевать твоим сознанием путем медленного накопления». Я предположил, что мне, видимо, не стоит сообщать ему о каких-либо «райских» темах, с которыми я столкнулся, но он, судя по всему, не склонен был слишком строго следовать правилам, поэтому я сказал ему о «Райской пасте», и он записал это название в свой блокнотик потекшей от жары шариковой ручкой.

Согласно теории Шелдрейка, простое повторение темы рая «промывает мозги» туристам, убеждая их, что они действительно побывали в оном, несмотря на несоответствие между реальностью и архетипом. Пляж, где мы сидели, и правда был не слишком похож на «пляж с обложки брошюры „Тревелуайз“». «На самом деле, — сказал Шелдрейк, когда я отметил это, — Вайкики является сегодня одним из наиболее густонаселенных мест на Земле. Его площадь составляет всего одну седьмую квадратной мили, что меньше, чем главная взлетно-посадочная полоса аэропорта Гонолулу, но в каждый отдельно взятый момент здесь проживает сто тысяч человек».

«В то же время это одно из самых изолированных мест на Земле, — сказал я, вспомнив, как внезапно появились огни Гонолулу из черной бездны тихоокеанской ночи. — Именно изолированность превращает Вайкики в довольно мифическое место, несмотря на все эти толпы и коммерциализацию».

Шелдрейк насторожился при слове «мифический». «Подобно саду Гесперид[40] или островам Блаженных в классической мифологии, — уточнил я. — Обитель счастливых умерших, где царит вечное лето. Предполагалось, что она находится на крайнем западе известного мира».

Он очень оживился и попросил меня дать ссылки. Я порекомендовал ему посмотреть Гесиода[41] и Пиндара[42], и он записал эти имена в свой блокнот, перепачкав чернилами пальцы.

«Если вдуматься, — продолжил я, — идея о рае как об острове, по существу, языческая, а не иудео-христианская. Эдем не был островом. Некоторые ученые полагают, что Insule Fortunatae[43] это на самом деле Канарские острова».

«О Боже, — сказал он. — Сегодня их блаженными не назовешь. Вы давно не были на Тенерифе?»

Когда я спросил, берет ли он когда-нибудь жену в свои исследовательские поездки, Шелдрейк довольно коротко ответил, что не женат. «Извините, — смутился я. — Простите».

«Я был как-то помолвлен, — сказал он, — но она разорвала помолвку, когда я начал свою докторскую. Сказала, что я испортил ей отдых, все время его анализируя».

В этот момент я вздрогнул от женского крика: «Здравствуйте, Бернард!» — и, поглядев по сторонам, увидел молодую особу по имени Сью — она приветливо улыбалась мне глазами; ее сопровождала подруга — Ди. На них были блестящие цельные купальные костюмы и соломенные шляпы, а прочие пляжные принадлежности они несли в пластиковых пакетах. Я с трудом поднялся и познакомил всех троих. Сью сказала, что они идут покупать билеты на морскую прогулку, чтобы полюбоваться закатом, и пригласила Шелдрейка и меня присоединиться. Она заговорщицки подмигнула мне, пока Ди, словно желая отмежеваться от этого предложения, смотрела в сторону. Извинившись, я отказался, но Шелдрейку настоятельно посоветовал согласиться. Не могу сказать, что он очень сопротивлялся. Видимо, ему было так же одиноко, как и мне, но его это огорчало больше.

Съездил сегодня днем в больницу Св. Иосифа навестить папу. Когда я вошел в палату, больничный священник как раз причащал его. Получилось неловко. Я мялся у двери, прикидывая, смогу ли выйти незамеченным, но папа меня увидел и сказал что-то священнику, который улыбнулся и знаком попросил подойти. Это был нестарый полноватый мужчина с короткой стрижкой и в сутане поверх серой рубашки священника и черных брюк. Скучающий подросток в джинсах и кроссовках сопровождал его в качестве служки. Странно было наблюдать, как они совершают хорошо знакомые мне действия, я словно видел себя в предыдущем воплощении (почему это в последние дни я так часто ощущаю себя призраком?). Папа закрыл глаза и в традиционной манере вытянул язык для получения облатки[44]. У него так и не вошло в привычку установленное после Второго Ватиканского собора[45] правило принимать ее в руку — он с презрением отзывался об этом как о непочтительной протестантской уловке.

Опустив крышку дароносицы, священник положил руку ему на голову и начал вслух молиться о его выздоровлении. Я узнал фирменный знак «божьего дара». Застигнутый врасплох, отец замотал головой, как испуганная лошадь, но священник крепко прижал его голову к подушке и продолжил молитву. Я подавил искушение улыбнуться при виде папиной растерянности. Закончив, священник повернулся ко мне и спросил, не хочу ли я помолиться. Я покачал головой. Тогда настал папин черед сардонически улыбнуться.

Священник представился как отец Люк Макфи. Он сказал, что замещает одного из постоянных священников, который уехал в Калифорнию на курсы, и что это большая привилегия, потому что больные, судя по всему, ценят причастие намного больше, чем прихожане во время обычной воскресной мессы. Я пробормотал подобающий ответ, но, вероятно, не слишком убежденно, или убедительно, так как он внимательно на меня посмотрел, как офицер в форме — на штатского, подозреваемого в дезертирстве.

Потом я поехал в «Гейзер» проведать Урсулу. Вдаваться в подробности об интернатах я не стал — просто сказал, что они не подходят и что завтра съезжу еще в два. Урсула с тревогой спросила о папе. Видимо, она пыталась до этого поговорить с ним по телефону, и кто-то в Св. Иосифе сказал ей, что его нет. Она оставила сообщение, но он не перезвонил. Я объяснил, что у него нет личного телефона, но она возразила, что они принесли бы, если бы он попросил. Она досадовала, что находится всего в нескольких милях от своего брата — «так близко и так далеко… нам бы с ним хотя бы поговорить». Я сказал, что папа никогда особенно не любил этот способ общения, что вполне понятно, потому что все долгие годы, пока он работал, его уши терзали телефонные звонки. Но он ни словом не обмолвился мне о том, что получил от Урсулы сообщение.

Она позавидовала, когда я рассказал, что папа причастился. Сказала, что в «Гейзер» католический священник приезжает раз в год по обещанию, но ее страховка оформлена на «Гейзер». Я выразил уверенность, что отец Люк навестит ее, но придется смириться с тем, что над ней будут читать молитву. Она ответила, что ей не очень-то нравятся подобные манипуляции, которые она называет религией Билли Грэма[46]. «Но видимо, это проникает и в католическую церковь. Когда несколько лет назад я снова стала ходить к мессе, то с трудом узнала службу. Она очень напоминала концерт. В алтаре толпилась куча мальчишек с тамбуринами и гитарами, они пели веселые песни наподобие песен у костра, а не добрые старые гимны, которые я помню, — „Душа моего Спасителя“ и „Сладостное божественное причастие“. И месса шла по-английски, а не на латыни, и в алтаре читала из „Апостола“[47] женщина, а священник, служа мессу, стоял лицом к людям — я была сильно обескуражена, глядя, как он жует гостию. В детстве, когда я была в монастыре, нас учили не касаться облатки зубами. Нужно было сложить ее языком и проглотить».

Старое суеверие, успокоил я Урсулу, его изъяли из приготовления к первому причастию много лет назад. Я коротко изложил современную теологию причастия: важность совместной трапезы в еврейской культуре, место «агапе», или вечери любви, в жизни ранних христиан, ошибочная попытка схоластов подкрепить евхаристию[48] аристотелевским логическим обоснованием, что привело к доктрине пресуществления и суеверным представлениям о священной гостии. Я слышал, что все больше и больше уподобляюсь лектору из колледжа Св. Иоанна, и видел, что Урсула выражает все возрастающее нетерпение, но почему-то не мог переключиться на более подобающий регистр. Когда я закончил, она спросила: «Какое ко всему этому имеют отношение евреи?» Я ответил, что Иисус был евреем. Она сказала: «Полагаю, да, но я как-то никогда не думала о нем как о еврее. На Туринской плащанице он совсем не похож на еврея». Я сообщил, что Туринскую плащаницу недавно определили как средневековую подделку. Урсула какое-то время помолчала, потом спросила: «Эта Софи Кнопфльмахер все еще сует нос в мои дела?»

Временами бывает очень трудно любить невежественных, предубежденных старых людей, даже если они больны и беспомощны.

Вернулся на квартиру чтобы подготовиться к визиту к Миллерам. К 5.15 я был готов: принял душ, подровнял бороду, переменил рубашку. Подумал, не надеть ли галстук, но решил не надевать: слишком жарко. Чтобы убить время, записал события сегодняшнего дня. Сейчас 6.15. Я чувствую себя странно взвинченным, взволнованным, полным ожиданий. Почему? Может, потому, что никому не сказал про это приглашение — ни папе, ни Урсуле, ни даже миссис Кнопфльмахер, которая только что заглянула ко мне, на этот раз с салатом из тунца, который я с благодарностью принял и убрал в холодильник. У меня такое ощущение, словно я прогуливаю занятия или, как во время войны, вступаю в связь с женщиной с оккупированной территории. Да, должно быть, дело в этом.

10 часов вечера

Только что вернулся от Иоланды Миллер. Интересный вечер и в высшей степени приятный, хотя закончился довольно внезапно и неудовлетворительно. Целиком по моей вине. Я испытываю какое-то беспокойство и недовольство собой; но на удивление бодр — без сомнения, это последствия разницы во времени. Я знаю, что если сейчас лягу, то не усну, поэтому вполне могу по горячим следам записать свои впечатления от встречи.

Дом Миллеров ничем не отличается от других одноэтажных деревянных строений, маленьких и квадратных, примостившихся на склонах сырой узкой расселины в горах над университетом, который, в свою очередь, расположен над Вайкики. Дорога непрерывно взбирается вверх и в конце становится настолько крутой и извилистой, что я не единожды боялся, одолеет ли моя почтенная «хонда» следующий поворот. Климат здесь отличается от Вайкики — более сырой и влажный. Растительность густая и буйная. «Добро пожаловать в тропический лес!» — крикнула с крыльца Иоланда, когда я поднимался по ведущей от дороги ступенчатой тропке, скользкой от притоптанных листьев и лепестков гибискуса. Иоланда сказала, что дождь идет практически каждый день, хотя редко подолгу. Облака задевают за вершины холмов и то и дело проливаются легкими осадками. «По привычке, — добавила она, — как пес, задирающий ногу у столба». Бытовые приборы ржавеют, книги покрываются плесенью, вино скисает. «Я ненавижу это место, — сказала она, — но не могу отсюда выбраться».

Однако сегодня вечером дождя не было, и с веранды (или «ланаи», как шутливо-подчеркнуто назвала ее Иоланда, словно желая самоиронией откреститься от любой претензии на этническую подлинность) открывался потрясающий вид на солнце, садящееся за Вайкики и окрашивающее сбившиеся в кучу высотные здания в розовый и розовато-лиловый цвет. Отсюда, сверху, видно, насколько компактен и нереален Вайкики. Он похож на мини-Манхэттен, чистый и нетронутый, как архитектурная модель, чудесным образом выросшая на тропическом пляже. Иоланда показала мне полоску канала Ала-Ваи, который ограничивает курорт со стороны острова. «Канал проложили, чтобы осушить болота, что и сделало Вайкики пригодным для жилья. Прежде он кишел комарами. Но это было гениально еще и с точки зрения планировки, потому что, привлекая туристов, их в то же время можно держать как в загоне, чтобы они тратили все свои деньги в отелях и магазинах Вайкики и не слишком мешали всем остальным. Это мне мой муж объяснил. Он географ».

Вскоре я выяснил, что они с мужем живут раздельно и что «мы» в приглашении относилось к ее шестнадцатилетней дочери Рокси, которой я был представлен как «тот самый мистер Уолш, с чьим отцом произошел несчастный случай». Рокси с любопытством на меня посмотрела и вежливо поинтересовалась состоянием здоровья папы. Ее собственный отец, похоже, оставил Иоланду примерно год назад ради более молодой женщины, преподавателя на его кафедре в университете. Бракоразводная процедура все время откладывается из-за финансовых разногласий, которые, по признанию Иоланды, она сама же и затягивает.

«Ему бы хотелось, чтобы я убралась из его жизни, как можно быстрее дала ему развод, получила бы свою долю за дом и вернулась на континент. Но он так легко не отделается. Почему я должна уступать? Я намерена помешать ему. Я хочу, чтобы ему было стыдно. Хочу причинить ему боль. Хочу, чтобы знал: куда бы он ни пошел: в супермаркет, в аптеку или на факультетскую вечеринку, — всегда есть вероятность встретиться со мной. Я приберегаю для него — или для нее — особый мрачный взгляд. Тренируюсь перед зеркалом в ванной комнате. Вы можете подумать, что я веду себя как ребенок, особенно учитывая мою профессию, и будете правы. Но мне было плохо. Я чувствовала себя преданной. Понимаете, я знаю эту девушку. Она — одна из бывших студенток Льюиса. Бывала у нас дома. Я считала ее приятельницей».

Должен сказать, что, прежде чем достигнуть такой степени откровенности, она довольно много выпила. Слабо разбавленный тоником джин перед ужином (если себе она смешала так же, как мне) и больше полбутылки божоле, которое принес я. Мы уже перешли к сыру и фруктам. Низко опущенный над столом абажур бросал круг яркого света на лужицу тающего камамбера, но ее лицо оставалось в тени. Мы были одни. Рокси в мгновение ока проглотила салат и курицу с лимоном, приготовленную в горшочке, и отбыла с какими-то друзьями в автокинотеатр. («Только не поздно», — предупредила ее Иоланда, когда на дороге внизу закашлял автомобильный сигнал и Рокси вскочила. «А поздно — это сколько?» — «Десять часов». — «Одиннадцать». — «Десять тридцать». — «Десять сорок пять», — крикнула с крылечка Рокси, захлопывая за собой дверь-сетку. Иоланда вздохнула и скорчила гримаску. «Это называется семейным советом», — сказала она.)

Рокси (уменьшительное от Роксанна), симпатичная девушка, унаследовавшая от матери смуглую кожу и блестящие черные волосы, — еще одна причина затянувшегося развода. Хотя, по словам Иоланды, девочка не одобряет отцовского поведения, ей не хочется терять с ним связь, и они регулярно видятся. Есть еще один ребенок, старший мальчик, Джин, который учится в колледже в Калифорнии и в настоящее время работает на каникулах в парке штата, но Рокси — основная забота Иоланды. «Я боюсь, что, если я увезу ее с Гавайев, она обидится. Мне кажется, она втайне надеется, что мы с Льюисом когда-нибудь снова сойдемся».

«Это возможно?» — осмелился спросить я.

«Нет, — ответила она, выливая остатки божоле в свой стакан. — Я так не думаю. А вы, Бернард, вы женаты?»

Я покачал головой.

«Разведены? Вдовец?»

«Нет, просто холостяк — Что-то, не знаю, что именно — полагаю, я тоже несколько злоупотребил алкоголем, — побудило меня добавить: — И не гей».

Она засмеялась и сказала: «Я этого и не думала. Иначе я не пригласила бы вас сюда, чтобы испробовать на вас свои женские чары».

«Это какие же чары?» — хрипло поинтересовался я. Паника сдавила мне гортань. Пожалуйста, пусть она не вешается мне на шею, мысленно обратился я (к кому?), прошу тебя, только не это. Я наслаждался вечером, вкусной едой, вином, ее компанией, ощущением того, что я отдыхаю от своих обязательств перед Урсулой и отцом. А теперь я испугался, что она собирается все испортить сексуальными авансами, на которые я не в состоянии буду ответить, она обидится, я вынужден буду уйти, и мы больше никогда не увидимся. А я хотел бы увидеть ее снова. Я чувствую, что она могла бы стать другом, а мне так необходим друг.

«Ну, еда, льняная скатерть, приглушенный свет… Вы не представляете, как трудно достать в Гонолулу настоящий французский камамбер. И честно говоря, я думала, что очень хорошо выгляжу в этом платье. Рокси сказала, что оно — полный отпад».

«Очень красивое платье», — запинаясь и не глядя на него, проговорил я. У меня осталось смутное впечатление, что оно было темно-красным и шелковым.

Она снова рассмеялась.

«Ладно. Давайте перейдем к главному вопросу вечера. Вы будете или вы не будете подавать на меня в суд?»

Мне потребовалась секунда или две, чтобы понять, о чем она спрашивает. Тогда и я с облегчением рассмеялся.

«Конечно нет. Виноваты были мы. Мы переходили улицу в неположенном месте».

«Да, я знаю. Но когда вы уехали со „скорой“, копы проверили мои тормоза и, кажется, остались не совсем довольны. Вероятно, мне не следует вам это говорить, но, поверьте, ничего не изменилось бы. Ваш отец наткнулся на крыло, прежде чем я успела нажать на тормоза».

«Я знаю», — заверил я, вспоминая последовательность событий: тошнотворный глухой удар и визг шин.

«Но адвокаты очень любят подобные случаи. Я уже довольно давно не проходила техосмотр. Времена были трудные, Льюис тянул с выплатой содержания и тому подобное, и у меня просто не дошли до этого руки. Меньше всего на свете я хочу оказаться втянутой в новый процесс. Мне это не по карману. А разве другие не говорили вам, что вы должны подать на меня в суд?»

Я признал, что говорили, но повторил, что не собираюсь этого делать.

«Спасибо, — улыбнулась она. — Я почему-то не сомневалась, что вы честный человек. Таких осталось немного».

Улыбка преображает ее лицо. Обычно полная верхняя губа придает ей вызывающий, даже сердитый вид, но когда она улыбается, все лицо озаряется полумесяцем белых зубов в обрамлении полных губ, а ее темно-карие глаза так и искрятся.

За кофе Иоланда коротко поведала мне историю своей жизни. Она родилась и выросла в богатом пригороде Нью-Йорка, дочь юриста, который ежедневно ездил на работу в Манхэттен. «Фамилия его — Аргумент, хотите верьте, хотите нет. Так и меня звали в девичестве — Иоланда Аргумент. Льюис всегда говорил, что это слишком уж в точку. Изначально это была какая-то гугенотская фамилия». В середине 60-х годов она поступила в колледж в Бостоне, была очень радикально настроена в духе времени, специализировалась в психологии, поступила в аспирантуру и повстречала Льюиса Миллера, тоже аспиранта, пишущего работу по географии. Они стали жить вместе, а когда Иоланда случайно забеременела, поженились. В первые годы их брака Иоланда пошла работать, чтобы содержать Льюиса, и в результате так и не закончила свою докторскую. «Вы думаете, что этот сукин сын был благодарен, да? Ни черта подобного». Одним из предметов юридического спора между ними является в настоящее время требование Иоланды включить в бракоразводное соглашение пункт о финансовой компенсации за ее незаконченную докторскую и соответствующую потерю профессиональных заработков. «Адвокат у меня — женщина, и она так и рвется в бой».

В 70-х Иоланду увлекло Женское освободительное движение. «Я полностью для него созрела. Но вместо того, чтобы последовать его духу и сдать экзамены на ученую степень, я со всей энергией бросилась в само это движение — встречи, демонстрации, мастерские. Какое-то время я думала, что стану художницей-феминисткой. Я делала коллажи из памперсов, тампонов, колготок и страниц, вырванных из женских журналов. Господи, сколько же времени я потеряла! Льюис оказался хитрым. Пока я выпускала пар в компании единомышленниц, он с головой окунулся в свою карьеру. Как только он закончил докторскую, его сделали старшим преподавателем кафедры. У него с Женским освобождением проблем не было. Другие женщины из моей группы мне завидовали, он казался таким благовоспитанным. Всегда помогал готовить и ходить за покупками. Вообще-то, ему нравилось готовить, нравилось ходить за покупками».

Однажды Льюис вернулся с большой конференции, которая проходила в Филадельфии, и сказал, что ему предложили хорошую работу — адъюнкт-профессора, с зачислением в штат — в Гавайском университете. «Он отчаянно хотел получить ее. Это было продвижением вперед, а место соответствовало его научным интересам — он климатолог. Мне идея переселения на Гавайи казалась странной — я хочу сказать, что здесь как бы не занимаются серьезной работой. Сюда едут в отпуск или проводят медовый месяц, если у вас мещанский вкус или много денег и вы не против длительных перелетов. Это курорт. Последний курорт. Что соответствует действительности, понимаете. Здесь заканчивается Америка, заканчивается Запад. Если вы поедете за Гавайи, то окажетесь на Востоке — в Японии, Гонконге. Здесь мы находимся на границе западной цивилизации, балансируем на грани… Но я видела, что Льюис ничего так не желает, как принять это предложение, и непременно потом припомнит мне мой отказ. Все это происходило в разгар зимы в Новой Англии, я простудилась, дети тоже, и Гавайи показались не такой уж плохой идеей — поехать туда на несколько лет… Льюис обещал, что самое большее — на пять. И я согласилась.

Как только мы сюда приехали, я поняла, что это была ошибка, — во всяком случае, для меня. Льюису здесь понравилось. Ему нравился климат, нравилась кафедра — на факультете не было такого соперничества, как на Востоке, и студенты его обожали. Нашим детям здесь тоже понравилось — круглый год плаванье, серфинг и пикники. Но я ни дня не была здесь счастлива. Почему? В основном из-за скуки. Да, вот плохая новость. Рай скучен, но тебе не позволяется об этом говорить».

Я спросил ее почему, и она уточнила: почему скучен или почему не позволяется об этом говорить? И то, и другое, ответил я.

«Одна из причин скуки — это то, что здесь нет настоящей культурной самобытности. Изначальную полинезийскую культуру в той или иной степени уничтожили, потому что она была устной. Гавайцы не имели алфавита, пока его не придумали для них миссионеры, но они использовали его для перевода Библии, а не для записи языческих мифов. Здесь нет зданий старше девятнадцатого века, да и тех не так много. Все, что осталось от тысячелетней истории Гавайев до капитана Кука, — это несколько рыболовных крючков, топоров и кусков ткани „тапа“[49] в Епископальном музее. Я преувеличиваю, но ненамного. Здесь столько географии: удивительные вулканы, водопады, тропические леса — вот почему Льюис любит эти места, — но не так много истории, истории в смысле протяженности во времени. Что здесь есть, так это в корне отличные друг от друга элементы, которые появились в разное время и по разным причинам: европейские, китайские, японские, полинезийские, меланезийские, микронезийские, — все они, как обломки после кораблекрушения, плавают в теплом море американской потребительской культуры. Жизнь здесь невероятно безмятежная. После Перл-Харбора на Гавайях не произошло ничего существенного. Шестидесятые прошли почти незамеченными. Новости из остального мира добираются сюда так долго, что к моменту своего прибытия они уже больше не новости. Когда мы читаем газету за понедельник, в Лондоне уже печатают заголовки номера, который выходит во вторник. Словно все происходит настолько далеко, что трудно ощущать себя участником. Если разразится Третья мировая война, об этом, вероятно, сообщат на второй странице „Гонолулу эдвертайзера“, а на первой — поместят статью о поездках в местных такси. Вот и чувствуешь себя словно бы вне времени, как будто ты уснул и проснулся в какой-то призрачной, сказочной стране изобилия и праздности, где каждый день похож на предыдущий. Возможно, именно поэтому многие люди, уйдя на пенсию, селятся на Гавайях. Полная иллюзия бессмертия — ведь они уже вроде как умерли, хотя бы просто потому, что находятся здесь. То же самое и с отсутствием времен года. Погода у нас тут разная, климатические зоны тоже, но времен года нет, их не замечаешь. Времена года напоминают тебе, что время вдет. Не могу выразить, как я тоскую по новоанглийской осени. Листья клена краснеют, желтеют, становятся коричневыми и опадают с деревьев, и ветки чернеют от наготы. И вот уже первый мороз. Снег. Катание на коньках. Потом весна, появляются ростки, почки, цветы… а здесь круглый год все в цвету, черт бы его побрал. Простите, — сказала она, вероятно увидев, как я моргнул, когда она ругнулась. — Всему виной горная лихорадка. Так это здесь называют — горная лихорадка, ужас от того, что ты застрял неведомо где, в двух с половиной тысячах миль от ближайшего материка. Отчаянное желание сбежать. Для старейшин местного профессорско-преподавательского состава это как венерическое заболевание, люди сторонятся вас, если вы его подцепили, потому что косвенно вы осуждаете их за то, что они здесь поселились. Или, возможно, они думают, что это заразно. Или, может, они уже заболели, но скрывают симптомы. Официально мы все должны быть страшно счастливы жить здесь, в этом чудесном климате, но иногда, застав человека врасплох, в его глазах можно заметить угрюмое, отсутствующее выражение. Горная лихорадка.

Я делала все, что было в моих силах, чтобы адаптироваться. Ходила на курсы гавайской культуры, даже немного выучила язык, но вскоре мне стало скучно, и я впала в депрессию. Здесь осталось так мало подлинного. История Гавайев — это история потерь».

«Потерянный рай?»[50] — вставил я. «Украденный рай. Изнасилованный рай. Зараженный рай. Рай, которым владеют, который застраивают, комплектуют, проданный рай. В конце концов я решила вернуться в университет, чтобы спастись от скуки, закончить свою докторскую, но, понимаете, я ощутила себя слишком старой, прошло так много времени, и я просто не представляла, как снова стану аспиранткой, заискивающей перед преподавателями, да и к тому же здесь не было никого по моей специальности, перед кем стоило бы заискивать. Мне нужна была работа. Я хотела сама зарабатывать деньги, не зависеть во всем от Льюиса. Может, у меня было предчувствие. Однажды я увидела в газете объявление — приглашали консультанта в Центр студенческого развития при университете на неполный рабочий день. У меня и подготовки-то настоящей не было, я не проходила клиническую практику, но мои бумаги произвели на них большое впечатление, и я могла ссылаться на значительный опыт работы на материке, например, в области проведения семинаров по самопомощи и групповых встреч для обсуждения общих проблем в рамках женского движения, да и в любом случае зарплата консультанта была столь мала, что университетское начальство не могло позволить себе привередничать. Итак, я получила работу и постепенно стала постигать ее премудрости. Мне жаль детей, которых я консультировала в первый год, слепой вел слепого».

Я спросил, с какого рода проблемами ей приходилось иметь дело.

«О, с самыми обычными: любовь, смерть, деньги. Плюс расовые — это уже местная специфика. Говорят, что это — многорасовое общество, плавильный котел. Только вы этому не верьте. Хотите еще кофе?»

Я отказался и сказал, что, пожалуй, пойду.

«Но вы не можете так уйти! — воскликнула она. — Я поведала вам историю своей жизни. Теперь ваша очередь». Она сказала это легко, но не совсем в шутку. И это было справедливо. Именно из-за боязни, что от меня потребуют таких же откровений, я и сделал попытку уйти. Я выдавил улыбку и сослался на то, что моя история — из числа очень скучных.

«Где вы живете в Англии?» — спросила она.

«Это место называется Раммидж, большой промышленный город в центре страны. Очень серый, очень грязный и в целом — уродливый. На земле нет более не похожего на Гавайи места».

«У вас там бывает туман?»

«Не очень часто. Летом свет застит легкая дымка, а зимой — густая облачность».

«У меня одно время был плащ под названием „Лондонский туман“. Я купила его из-за названия, оно звучало романтично. Наводило на мысли о Чарлзе Диккенсе и Шерлоке Холмсе».

«В Раммидже нет ничего романтичного».

«Я никогда его здесь не носила. Даже если все время идет дождь, для плаща всегда слишком жарко, поэтому я отдала его благотворительной организации. Вы родились в Раммидже?»

«Нет-нет. Я живу там всего пару лет. Преподаю богословие в не относящемся ни к какому вероисповеданию колледже».

«Богословие? — Она бросила на меня взгляд, к которому я привык: быстро, захлестывая друг друга, в нем сменились удивление, любопытство и ожидаемая скука. — Вы священник?»

«Был одно время, — сказал я. — Но теперь нет. — Я поднялся, чтобы уйти. — Большое спасибо за приглашение. Вечер был в высшей степени приятным, но я действительно должен идти. Завтра у меня много дел».

«Конечно», — улыбнулась она и пожала плечами. Если она и почувствовала себя отвергнутой, то не показала этого. На крыльце мы обменялись рукопожатием, и она передала наилучшие пожелания отцу и добавила: «Если он в состоянии слышать мое имя».

Срывая свое обращенное на себя же раздражение, я довольно бесшабашно спускался по крутой, извилистой дороге, шины взвизгивали, а свет фар отражался от дорожных знаков. Я чувствовал, что повел себя грубо и невежливо. И это чувство не покинуло меня до сих пор. Мне следовало бы отплатить ей за доверие. Нужно было рассказать ей свою историю. Например, так:

Родился я и вырос в Южном Лондоне, будучи одним из четырех детей в семье второго поколения ирландских иммигрантов. Наши родители принадлежали к низам среднего класса, чуть выше рабочих. Отец был диспетчером в фирме, занимающейся транспортными перевозками. Мать много лет проработала в школе — подавала обеды. В своем кругу они выделялись только детьми. Все их отпрыски были способными, склонными к гуманитарным наукам, с блеском сдавшими государственные экзамены. Учились мы в католических классических или монастырских школах, получавших дотации от государства. Мой старший брат поступил в университет, сестры — в педагогические институты. В семье всегда смутно надеялись, что я стану священником. Я был довольно благочестивым мальчиком — прислуживал в алтаре, регулярно посещал заутреню, собирал пожертвования и читал новенны[51]. Еще я был немного зубрилой. В возрасте пятнадцати лет я решил, что у меня призвание свыше. Теперь-то я понимаю, что это был способ справиться с проблемами отрочества. Меня тревожило то, что происходило с моим телом, и блуждавшие в голове мысли. Очень волновала меня проблема греха — как легко ты можешь его совершить и каковы будут последствия, если умрешь грешником. Вот что делает с тобой католическое образование — во всяком случае, делало в мое время. По сути, я был парализован страхом перед адом и невежеством в отношении секса. На спортивных площадках и за велосипедными сараями велись обычные непристойные разговоры, но меня никогда к ним не допускали. Другие мальчики словно чувствовали, что на мне лежит клеймо безбрачия, или, возможно, боялись, что я наябедничаю. Так или иначе, я не мог по собственной воле участвовать в их маленьких тайных сходках, где похихикивали над грязными шутками и грязными журналами и, возможно, распространяли помимо непристойностей и кое-какие знания. С родителями я поговорить не мои они никогда не затрагивали такую тему, как секс. Я был слишком застенчив, чтобы обратиться к старшему брату, да и все равно в нужный момент он находился в университете. Боюсь, я был поразительно невежествен. Полагаю, я думал, что, посвятив себя служению церкви, смогу одним махом решить все свои проблемы: секс, образование, карьеру и вечное спасение. До тех пор пока я был сосредоточен на том, чтобы стать священником, я не мог, как говорится, «сбиться с пути истинного». Применительно к моим целям это было идеально логичное решение.

По совету нашего приходского священника, а также монсеньора, ответственного в епархии за пополнение кадров, я, сдав экзамены за пятый класс, ушел из средней школы и поступил в начальную семинарию — что-то вроде школы-интерната при обычной семинарии. Смысл подобных заведений был в том, чтобы оградить юных соискателей от опасного влияния и искушений мирской жизни, особенно от девочек, и эта система работала очень хорошо. Из начальной семинарии я прямиком перешел в старшую семинарию, а из старшей — в английский колледж в Риме: в качестве награды за то, что в своем классе был первым по теологии и философии. В Риме меня посвятили в сан, а затем отправили в Оксфорд, где я занимался своей докторской диссертацией по богословию, живя у иезуитов и работая под их началом, а потому не имел почти ничего общего с жизнью университета. Меня готовили к чисто теоретической роли в церкви, однако по заведенной практике после завершения моих занятий мне предстояло по меньшей мере несколько лет поработать младшим священником в приходе. Но случилось так, что один выдающийся теолог, я учился у него в семинарии, внезапно взял да и ушел на волне скандала, возникшего в связи с «Humanae Vitae»[52], и вскоре после этого отлучил себя от церкви, женившись на бывшей монахине, так что в колледже Св. Этельберга образовалась вакансия, которую поспешно заткнули мной.

Я вернулся туда, где начинал — в Этель (как мы называли нашу alma mater), — и провел там двенадцать лет. Добавьте к этому годы учебы, и вы поймете, что большую часть своей взрослой жизни я был изолирован от реальности и забот современного светского общества. Я вел жизнь скорее оксфордского преподавателя середины викторианской эпохи: холостую, в мужском обществе, возвышенную, но не совсем аскетичную. Большинство моих коллег умели заказать хорошее вино или поспорить о достоинствах конкурирующих сортов солодового виски, когда им представлялась такая возможность. Само здание было в некотором роде копией Оксбриджского[53] колледжа — величественное сооружение в неоготическом стиле, расположенное в небольшом парке. Внутри обстановка была не такой впечатляющей: что-то среднее между школой-интернатом и больницей — выложенные плиткой полы, стены выкрашены масляной краской, аудитории названы в честь английских мучеников — Зал Мора, Зал Фишера и тд. По утрам в воскресенье из кухни распространялся запах жарившегося мяса и варившейся капусты, который смешивался в коридорах с ароматом ладана, исходящим из часовни колледжа.

Жизнь была размеренной, упорядоченной, однообразной. Встаешь рано, полчаса предаешься размышлениям, в восемь отправляешь совместную службу в часовне, завтракаешь (данную трапезу персонал принимал отдельно от студентов, а потому она доставляла особое удовольствие), читаешь лекции, редко когда больше двух в день, и по договоренности проводишь индивидуальные консультации со студентами. Ланч был совместным, как и ужин, но дневной чай подавали в преподавательской комнате отдыха. Припоминаю, что пищи мы получали в избытке, хотя она была тяжелой и невозбуждающей. Во второй половине дня нас, как правило, не загружали. Можно было погулять в парке, наверстать проверку письменных работ или поработать над статьей для теологического журнала. После ужина мы обычно собирались в преподавательской комнате отдыха и смотрели телевизор или удалялись в свои комнаты почитать. (В качестве отдыха мои коллеги отдавали предпочтение детективам или жизнеописаниям, но я потакал своей любви к поэзии, которую приобрел со времен экзамена по английскому повышенного уровня в рамках программы средней школы. Я часто думаю, что мог бы преподавать английский в католической средней школе, если бы не стал священником.) Когда нас навещала какая-нибудь важная персона, например епископ, нам подавали спиртные напитки. Изредка мы позволяли себе благопристойную пирушку в местном ресторане. Это было цивилизованное, достойное, вполне удовлетворительное существование. Студенты нас уважали. С другой стороны, а кого еще им здесь уважать. Мы были хозяевами нашего крошечного искусственного королевства.

Разумеется, мы не могли полностью игнорировать тот факт, что число поступающих сокращалось, студенты все чаще и чаще бросали учебу, а священники оставляли свое служение или церковь. Когда отступником оказывался кто-то, кого ты знал лично, кто-то, с кем ты вместе учился, или кто учил тебя, или тот, чьи работы ты с восхищением читал, это всегда было ударом. Словно в разгар вечеринки или оживленной беседы, когда внезапно хлопает дверь и собравшиеся замолкают: все поворачиваются и смотрят на дверь, осознавая, что один из членов их сообщества ушел и больше не вернется. Но спустя какое-то время гул разговора возобновляется, будто ничего и не произошло. Большинство отступников, видимо, рано или поздно женились — извлекая или не извлекая пользу из секуляризации[54], а оставшиеся приписывали их уход проблемам, связанным с сексом. Легче было обвинить секс, чем подумать, заслуживает ли доверия то, чему мы учим.

По мере того как редели наши ряды, приходилось осваивать все новые и новые теологические дисциплины. И вот я уже преподавал толкование Библии и историю церкви, не будучи должным образом подготовлен ни но одной из этих дисциплин, равно как и по догматическому богословию, по которому я, как предполагалось, специализировался. Когда я учился, у нас был предмет под названием апологетика, заключавшийся в упорной защите каждого положения католической ортодоксии от критики или соперничающих заявлений других церквей, религий и философских учений с применением всех доступных приемов риторики, аргументов и библейских цитат. В обстановке, сложившейся после Второго Ватиканского собора, развился более терпимый и экуменический стиль преподавания, но католические семинарии в Англии — во всяком случае, колледж Св. Этельберта — оставались в отношении богословия консервативными. Наше епископальное начальство отнюдь не хотело, чтобы мы расшатывали веру и так не многочисленных стремящихся в священники новобранцев, подставляя их под полноводный, холодный поток современной радикальной теологии. В этом смысле англикане задавали тон, а мы с некоторым Schadenfreude[55] наблюдали за скандалами и угрозой раскола в англиканской церкви, спровоцированными епископами и священниками, которые отрицали доктрину непорочного зачатия, воскресения и даже божественной природы Христа. У меня есть одна скромная шутка, я обычно включаю ее в вводную лекцию к курсу теологии, о борцах с мифами, которые вместе с водой выплеснули из ванны младенца Иисуса, неизменно вызывающая оглушительный смех. А история про одного англиканского викария, который назвал трех своих дочерей Вера, Надежда и Дорис, прочитав Тиллиха[56] между рождением второго и третьего ребенка, неделю до колик смешила преподавательскую. Если вдуматься, то мое неизменное воспоминание об Этеле — это излишняя готовность к смеху: в лекционных, в комнатах отдыха и в трапезной. Дикий гогот, трясущиеся плечи, оскаленные от хохота зубы. Почему клирики так непомерно смеются над простейшими шутками? Чтобы не унывать? Что это — своего рода свист в темноте?

Как бы там ни было, в теологическую игру мы играли честно. Мы отбивали трудные вопросы или смотрели, как они пролетают мимо, не нанося по ним удара. Легкие мы отбивали за пределы поля. И никогда не выходили из игры за блокировку шара ногой, поскольку сами же были и арбитрами. (Иоланде эту метафору я, разумеется, объяснил бы.)

Не нужно погружаться в глубины философии религии, чтобы обнаружить, что любое религиозное утверждение невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Для рационалистов, материалистов, логических позитивистов и т. д. это является достаточным основанием для отказа от серьезного рассмотрения всего предмета. Но для верующих недоказуемый Бог почти так же хорош, как и доказуемый, поскольку без Бога нет обнадеживающего ответа на вечные вопросы зла, несчастья и смерти. Круговорот теологических дискуссий, использующий откровение для постижения Бога, существование Которого недоказуемо вне откровения (как и говорил Аквинат[57]), верующего не волнует, ибо сама вера находится за пределами теологической игры, она — арена, на которой эта теологическая игра разыгрывается. Это дар, дар веры, нечто, что вы приобретаете или вам навязывают — через крещение или по дороге на Дамаск[58]. Уайтхед[59] сказал, что Бог — это не великое исключение из всех метафизических принципов, призванное спасти их от краха, но, к несчастью, с философской точки зрения Он есть сущий, чему Уайтхед так и не нашел убедительного опровержения.

Поэтому все зависит от веры. Допусти существование личного Бога-Отца — и все детали католической Доктрины встанут более или менее на место. Допусти это, и ты сможешь позволить себе несколько мысленных оговорок касательно сей странной доктрины — существования ада, например, или Успения Девы Марии, — не испытывая сомнений в своей вере. Именно так я и поступил — принял свою веру как должное. Я не подвергал ее серьезным сомнениям и не рассматривал ее пристально. Она определяла меня. Она объясняла, почему я был таким, каким был, делал то, что делал, преподавал богословие семинаристам. Я не подозревал, что утратил веру, пока не покинул семинарию.

В данной формулировке это звучит неправдоподобно. В конце концов, я вел в некотором роде то, что мы называем «молитвенной жизнью». В сущности, я гораздо добросовестнее, чем большинство моих коллег, подходил к обязательному получасовому размышлению, с которого начиналось утро. Интересно, кому я молился? На этот вопрос я могу ответить только так: молитва являлась частью принятой мной как должное веры и была неразрывно связана с естественным постижением религиозных идей, которое началось, когда мама впервые сложила мои ладошки для вечерней молитвы и научила произносить «Аве Мария». Это, без сомнения, имеет какое-то отношение к моей исключительно академической карьере в лоне церкви. Леви-Строс[60] где-то говорит, что «студент, избравший профессию учителя, не распрощался с миром детства: напротив, он пытается в нем остаться».

В начале 80-х годов произошла рационализация католического духовного образования в Англии и Уэльсе. В результате чего Этель закрыли. Кое-кого из персонала перевели в другие академические заведения. Но мой епископ вызвал меня для беседы и высказал предположение, что, вероятно, мне будет полезен некоторый опыт пасторской работы. Думаю, до него дошли слухи, что я и сам не очень вдохновлен и преподаю без должного вдохновения, в силу чего не способен побудить студентов к пасторской деятельности, для которой их готовили. Что ж, это было правдой, хотя частично вина ложилась и на учебный план. Волею обстоятельств, случайно сменивших мой статус студента сразу на статус преподавателя, я знал мало или почти совсем ничего не знал о повседневной жизни рядового священника, служившего в миру. Я напоминал штабного офицера, никогда не видевшего боя и посылавшего молодых новобранцев на современную войну с оружием и тактикой, оставшимися от средних веков.

Епископ направил меня в церковь Петра и Павла в Сэддле. Весьма неприглядное место примерно в двадцати милях к северо-востоку от Лондона, деревня, со времен войны разросшаяся до размеров небольшого городка. Со своим рабочим классом, прослойкой среднего класса, легкой промышленностью и каким-то садоводческим товариществом. Но большинство работающего населения каждый день ездит на работу в Лондон. Церквей в Сэддле несколько: англиканская приходская церковь с башней в раннеанглийском стиле[61]; неоготическая, красного кирпича методистская церковь и непрочная на вид католическая церковь из шлакобетона и с цветными витражами, выполненными в дешевом подражании модерну. Мои прихожане представляли собой типичный срез английской католической общины: в основном ирландцы во втором или третьем поколении, с вкраплениями более поздних итальянских иммигрантов, приехавших после войны для работы в садоводческих питомниках, и горстка новообращенных и истинно старых католиков, которые могли проследить свою родословную до времен папистов.

Община была достаточно зажиточной, насколько это возможно для английской католической общины. Безработица начала 80-х вызвала в этой части страны меньшее разорение, чем в других местах. Стоимость и нехватка жилья затрудняли жизнь молодых супружеских пар, но настоящей бедности не было, как и сопровождающих ее серьезных социальных проблем: преступности, наркотиков, проституции. Вполне респектабельное, в меру богатое общество. Если бы меня отправили в приход в Сан-Паулу или в Боготу либо даже в один из более пострадавших районов Раммиджа, все могло бы пойти по-другому. Я кинулся бы, например, на защиту социальной справедливости, олицетворяя то, что теологи освобождения называют «преимущественным выбором для бедных», — хотя сомневаюсь. Во мне никогда не было ничего героического. Но, так или иначе, это была метрополия, а не Южная Америка. Мои прихожане не нуждались ни в политическом, ни в экономическом освобождении. Большинство из них голосовало за миссис Тэтчер. Моя роль была четко обозначена — «утешение свыше». Они смотрели на церковь как на обеспечение духовного аспекта жизни, внешне неотличимой от той, которую вели их невоцерковленные соседи. Наверное, мне повезло, что огромный скандал по поводу контроля над рождаемостью и «Humanae Vitae», который доминировал в католической пастырской жизни в шестидесятых и семидесятых, заглох к тому моменту, когда я вышел на приходскую сцену. Большая часть моих прихожан разобралась как с этим вопросом, так и со своей совестью и тактично не затрагивала его в разговорах со мной. Они хотели, чтобы я венчал их, крестил их детей, смягчал тяжесть утрат и избавлял от страха смерти. Они хотели, чтобы я заверил их в следующем: если они не так состоятельны и не так удачливы, как, возможно, им того хотелось, или их бросили супруги, или их дети сбились с пути, или их поразила неизлечимая болезнь, — это не конец, это не причина для отчаяния, ибо есть иное место, иное время вне времени, где за все воздастся, восторжествует справедливость, боль и потери получат возмещение, и все мы будем жить долго и счастливо до глубокой старости.

В сущности, именно это каждое воскресенье обещают им слова мессы: «Всех нас помилуй и дай нам участие в вечной жизни вместе с Пресвятой Богородицей Девой Марией, со святыми апостолами и всеми святыми, от века Тебе угодившими, чтобы с ними восхвалять и прославлять Тебя». Вторая евхаристическая молитва. Откройте наугад миссал[62] (я только что поставил этот эксперимент на миссале, лежащем в письменном столе Урсулы, — новеньком экземпляре в переплете из белой искусственной кожи, со «святыми картинками» и золотым обрезом), и вы натолкнетесь на одну и ту же бесконечно повторяющуюся тему. («Боже, уготовивший любящим Тебя невидимые блага, наполни сердца наши Твоею любовью, чтобы, возлюбив Тебя во всем и превыше всего, мы удостоились обещаний Твоих, превосходящих всякое желание» (Вступительная молитва, 20-е рядовое воскресенье, год А.) «Молим Тебя, Господи, да очистит и обновит нас это приношение и станет источником воздаяния вечного для тех, кто исполнит волю Твою». (Молитва над дарами, 6-е рядовое воскресенье, год С.) «Всемогущий Боже, подобно тому, как участием в Вечере Сына Твоего Ты укрепляешь нас в жизни временной, удостой нас и вечного пира в Твоем Царствии». (Молитва после причащения, Великий Четверг, Месса воспоминания о Тайной Вечере.)

Это всегда было основной мольбой христианства — и неудивительно. Сколько человеческих жизней в истории оказалось короткими, несчастливыми и нереализованными. Даже если когда-нибудь прогресс и сделает такую утопию возможной для всех, что представляется сомнительным, она не сможет задним числом компенсировать миллиарды жизней, уже не реализовавшихся, зачахших и покалеченных недоеданием, войнами, угнетением, физическими и психическими болезнями. Отсюда наше страстное человеческое желание верить в загробную жизнь, в которой очевидные несправедливость и неравенство жизни земной будут исправлены. Это объясняет, почему в Римской империи первого века христианство так быстро распространилось среди бедных и неимущих, покоренных и порабощенных. Те первые христиане и, несомненно, сам Иисус ожидали, что конец времен, а с ним и конец несправедливостям и страданиям будет неизбежен со Вторым пришествием Христа и утверждением Его Царства. Это ожидание и по сей день продолжает вдохновлять фундаменталистские секты[63]. В учении церкви как института Второе пришествие и Страшный суд были отложены на неопределенное время и упор был сделан на судьбу каждой отдельной души после смерти. Однако суть евангельского послания остается, по существу, неизменной. Хорошая новость — это весть о вечной жизни, райская новость. Для моих прихожан я был своего рода туристическим агентом, выдающим билеты, страховки, брошюры, которые гарантировали им счастье в конце пути. И неделю за неделей взирая на них с алтаря, даруя им обещания и надежды, глядя на их терпеливые, доверчивые и слегка скучающие лица и удивляясь, неужели все эти люди действительно верят в то, что я говорю, или просто надеются, что это правда, я вдруг осознал, что не верю, больше не верю ни единому слову из всего этого, хотя не могу точно сказать, когда я перешел из одного состояния в другое, — настолько тонка, по-видимому, была оболочка, настолько мало расстояние, отделяющее веру от неверия.

Вся радикальная, направленная на уничтожение мифов теология, на сопротивление которой я потратил большую часть своей жизни, вдруг оказалась самоочевидно правдивой. Христианская ортодоксия была смесью мифа и метафизики, смесью, лишенной смысла в современном, начиная с эпохи Просвещения, мире, кроме тех случаев, когда она понимается исторически и интерпретируется метафорически. Иисус, насколько мы можем отделить его подлинную личность от сочинений первых евангелистов, несомненно, был выдающимся человеком, обладавшим исключительно ценной (но загадочной, очень загадочной) мудростью, коей он щедро делился, и нам, конечно же, такая личность несравнимо интереснее, чем фанатичные приверженцы конца света, характерные для того периода еврейской истории; а распятие Иисуса (хотя и не подтвержденное исторически) — трогательно и вдохновляюще. Сверхъестественность этого предания — идея о том, что он был Богом, «посланным» им же самим, но им-Отцом, с небес на землю и родившимся от девственницы, что он воскрес из мертвых и вернулся на небеса, откуда снова спустится в последний день, чтобы судить живых и умерших, и т. д., — тоже не лишена определенного величия и символической силы, но и этой истории можно было верить не больше, чем другим мифам и легендам о божествах, которые множились в Средиземноморье и на Ближнем Востоке в те же самые времена.

Итак, вот он я — священник-атеист или, по крайней мере, агностик. И я никому не смел в этом признаться. Я снова обратился к радикальным англиканским теологам — Джону Робинсону[64], Морису Уайлзу[65], Дону Кьюпитту[66] и компании, коих я обычно высмеивал в своем введении в курс лекций по теологии, и перечитал их с большим почтением. В работах этих авторов я нашел своего рода оправдание продолжению своей пасторской деятельности. Кьюпитт, например, говорил о «людях, которые являются вежливыми агностиками или скептически относятся к христианским доктринам о сверхъестественном и в то же время, как ни удивительно, продолжают исповедовать христианскую религию». Я подумал, что стану одним из таких людей. Кьюпитт, не придававший значения собственному скептицизму и публично осужденный как «священник-атеист», особенно увлек меня тем, что в серии своих книг решительно рубил сук, на котором сидел, пока между ним и пропастью не осталось ничего, кроме Кьеркегоровой[67] «религиозной потребности»: «Насколько мы можем судить, существует не Бог, но религиозная потребность, ее выбор, принятие ее требований и освобождающее ощущение самопревосходства, которое она в нас порождает». Обычно я развлекал студентов в Этеле, вставляя подобные выражения в «Символ веры»: «Верую в религиозную потребность...». Теперь же даже Кьюпитт, как мне казалось, слишком много на себя брал. Где было это освобождающее самопревосходство? Я его не чувствовал. Я чувствовал себя одиноким, лживым, нереализовавшим себя.

Именно тогда в мою жизнь вошла Дафна. По иронии судьбы. Она была старшей медсестрой в местной больнице, которую я посещал, отвечала там за женское отделение. Случалось, мы изредка разговаривали о пациентах в ее каморке-кабинете. К одной пациентке мы оба проявляли особый интерес — это была монахиня лет сорока, сестра Филомена, умиравшая от какой-то не поддающейся лечению формы рака костей. В течение многих месяцев она неоднократно ложилась в больницу, часто мучимая сильными болями. Ей ампутировали ногу, но это не остановило развитие болезни. Врачи больше ничем не могли ей помочь, и она спокойно и мужественно приняла свою судьбу. Она обладала поразительной верой и была абсолютно убеждена, что встретится с Создателем, или, как говорилось в литургии, сопровождавшей ее пострижение в монахини, со своим женихом. Естественно, я не смущал ее моими сомнениями, с притворным пылом демонстрируя в ответ такую же веру. Видимо, сестра Филомена сказала Дафне, каким источником утешения и вдохновения я ей служил, и мне было очень неловко, когда я услышал эти совершенно незаслуженные похвалы из вторых уст.

После того как сестра Филомена в последний раз покинула больницу и вернулась в монастырь умирать (что и случилось месяца два спустя), Дафна сказала, что общение с монахиней оставило глубокий след в ее душе, вызвав желание больше узнать о католической вере. И спросила, можно ли приходить ко мне за наставлениями (эту фразу она, очевидно, услышала от сестры Филомены). Я попытался направить ее к младшему священнику своего прихода, но она настояла на моей кандидатуре. Возможно, это было предостережением. Однако я не знал, как отказаться, чтобы это не выглядело одновременно грубым и нелепым. Таким образом, каждую неделю в четверг вечером или днем в пятницу, когда у Дафны не было ночного дежурства, она приходила в мой дом при церкви, и мы шли в гостиную, где тикали часы и над каминной полкой висело массивное гипсовое распятие, а по стенам — слишком яркие миссионерские плакаты; там мы садились друг против друга за полированный стол, на стулья с прямыми спинками и покрытыми дерматиновыми чехлами сиденьями, которые давным-давно превратились в неглубокие неудобные воронки, и прорабатывали положения католической веры. Какой фарс.

Поначалу я задался целью покончить со всем этим как можно скорее, чтобы, когда у Дафны возникнут возражения или она, подавшись вперед и серьезно глядя мне в глаза, выразит недоумение по поводу какого-либо из догматов, я смог бы пожать плечами и, отведя взгляд, сказать, мол, да, с чисто рациональной точки зрения некоторые проблемы есть, но вам надо рассмотреть их в контексте веры как единого целого; а затем перейти к следующему догмату. Но вскоре я начал ждать ее еженедельных посещений. Видит Бог, мне было одиноко. Мне недоставало компании моих бывших коллег, которая собиралась в преподавательской в Этеле. Мой младший священник Томас был славным парнем, молодым ливерпульцем, не так давно посвященным в сан и прикомандированным к нашей страдающей от нехватки священников епархии, но его мирские увлечения лежали в основном в области футбола и рок-музыки (он живо интересовался молодежным клубом, а по субботам служил очень популярную у прихожан вечернюю литургию с пением молитв на народные мотивы) — предметов, в которых я совершенно не разбирался. Экономкой нашей была худая, страдающая артритом вдова, по имени Агги, чьи разговоры в основном крутились вокруг цен на продукты и болей в ее суставах. Дафна была не самой умной в мире женщиной, но она проявляла интерес ко всему новому: смотрела по телевизору достаточно серьезные программы, читала романы, получившие литературные премии, и время от времени ездила в Лондон — в театр или на выставку. Она закончила хорошую школу-интернат для девочек (ее отец был кадровым военным, часто находившимся по долгу службы за границей) и приобрела там вполне благородный акцент и манеру речи, которые сбивали с толку многих людей (я слышал, как больничный персонал передразнивает Дафну у нее за спиной), но не меня. У нас выработалась привычка немного поговорить на светские темы, после того как предписанная порция наставлений бывала пройдена. Постепенно наставления становились более поверхностными, а разговоры более продолжительными. Я начал подозревать, что Дафна желает стать католичкой не сильнее, чем я — возродить свою веру, и что у нее тоже есть личные причины для продолжения курса наставлений.

Что она во мне нашла? Позднее я часто спрашивал себя об этом. Ей было тридцать пять, она отчаянно хотела замуж, вероятно — обзавестись детьми. Приходится признать, что Дафна не была физически привлекательной в модном современном вкусе, возможно, вообще ни в каком, хотя, когда мы познакомились, это не приходило мне в голову, ибо я давно уже приучил себя не рассматривать женщину как сексуальный объект. Она была высокой, грузноватой и выглядела гораздо интереснее в больничной форме, чем в обычной одежде. Кожа у нее была бледная, лицо широкое, с намеком на двойной подбородок. Острый нос, маленький рот с тонкими губами, которые она обычно поджимала в строгую прямую линию, особенно на работе (Дафна командовала в своем отделении с диктаторской властностью, и молоденькие сестры, находившиеся под ее началом, взирали на нее с уважением и — я не мог этого не заметить — долей неприязни). Но когда мы были вдвоем, она иногда позволяла себе улыбнуться, обнажая два ряда острых белых зубов и розовый заостренный язычок, которым быстро проводила по губам, и, по мере того как росла наша близость, я находил это движение довольно возбуждающим в чувственном плане. Но Дафна явно не относилась к числу соблазнительных женщин, как я — к числу соблазнительных мужчин. Ни один из нас не получил бы высоких оценок по части того, что Шелдрейк называет привлекательностью. Возможно, именно это и натолкнуло ее на мысль, что мы созданы друг для друга.

И вот наступил день ланча, рокового ланча у нее дома — в маленькой квартирке в частном доме. В таких домах живут бездетные пары или молодые одинокие люди свободных профессий: фикус в вестибюле, застланные коврами коридоры, и самый громкий звук — жужжание лифта. Был промозглый февральский день, из низких серых облаков сыпал мелкий дождь. С порога квартира Дафны казалась теплой и манящей — как и сама Дафна. Она надела мягкое бархатное платье, которого я до этого не видел, а ее свежевымытые волосы, которые она обычно убирала в довольно тугой пучок на затылке, были распущены, и от них пахло ароматизированным шампунем. Дафна, казалось, тоже была приятно удивлена моей внешностью: я облачился в пуловер и вельветовые брюки, она впервые видела меня не в церковном черном одеянии. «Так ты выглядишь моложе», — сказала она, а я спросил: «Значит, обычно я выгляжу старым?», и мы рассмеялись, а ее розовый язычок скользнул по губам этим ее кошачьим кокетливым движением.

Мы оба немного смущались, но стаканчик шерри[68] перед ланчем слегка ослабил нашу скованность, а бутылка вина, поданная к столу, рассеяла её окончательно. Мы разговаривали более свободно, более заинтересованно, чем когда-либо ранее. Не помню, что мы ели, помню только, что пища была легкой и вкусной и несравненно лучше жирного тушеного мяса Агги. После ланча мы пили кофе, сидя рядом на диване, который Дафна подвинула к камину, одному из тех газовых каминов, что на удивление убедительно имитируют обычные, и разговаривали. Мы все говорили, а зимний день перешел в сумерки, и в комнате становилось все темнее и темнее. В какой-то момент Дафна хотела включить лампу, но я ее остановил. Меня охватило неодолимое желание рассказать ей о себе всю правду, и сделать это казалось легче в полумраке, словно комната превратилась в исповедальню. «Мне нужно кое-что сказать тебе, — начал я. — Я больше не могу наставлять тебя, поскольку, понимаешь, я больше ни во что это не верю, продолжать было бы ошибкой, вероломством во всех смыслах. Ну вот, признание сделано, и ты — единственный человек в мире, которому я открылся».

В свете камина я увидел, как возбужденно расширились ее глаза. Она взяла меня за руку и сжала ее. «Я очень тронута, Бернард, — произнесла она (мы уже несколько недель были на ты). — Я знаю, как это важно для тебя, как много значит. Для меня большая честь услышать твое признание».

Несколько минут мы посидели в торжественной тишине, глядя на огонь. Затем, пока Дафна все еще сжимала мою ладонь, я поведал ей всю историю, более или менее так, как рассказал ее здесь. И в конце добавил: «Поэтому теперь я должен передать тебя Томасу. Он еще несколько неопытен, но намерения у него добрые».

«Не говори ерунды», — сказала она и, наклонившись, поцеловала меня в губы, словно хотела заставить замолчать, что, естественно, и произошло.

Понедельник, 14-е

Сегодня утром встретился с адвокатом Урсулы мистером Беллуччи. Его контора находится в центральном Гонолулу, так они его называют, — финансовом и деловом районе. Как и Вайкики, он кажется слегка нереальным, словно его выстроили вчера и могут за ночь демонтировать и убрать, чтобы завтра воздвигнуть что-нибудь совершенно другое. Сворачиваете с довольно неряшливого участка бульвара Ала-Моана, через милю после торгового центра, ставите машину в многоэтажном гараже и, выйдя с другой стороны, попадаете в лабиринт пешеходных улиц и площадей, соединяющих элегантные высотные здания, сбивающие с толку своей похожестью: все из одинаковой нержавеющей стали, тонированных стекол и глазурованного кирпича. Помещения контор щедро обиты деревянными панелями и от стены до стены застланы коврами, охлаждаются безжалостными кондиционерами и затенены жалюзи поверх тонированных стекол, так что, попав внутрь с раскаленного, ярко освещенного тротуара, с трудом веришь, что ты по-прежнему на Гавайях. Возможно, это делается нарочно, чтобы создать искусственный микроклимат, способствующий работе, и преодолеть апатию тропиков. Действительно, было похоже, что Беллуччи и его подчиненные играют роли, изображая жизнь конторы в некоей коммерческой столице Северного полушария. Сам он был в костюме-тройке и при галстуке; его секретарша — в платье с немилосердно длинными рукавами, в чулках и туфлях на высоких каблуках. В своих слаксах и спортивной рубашке я чувствовал себя одетым небрежно и не по-деловому.

Мистер Беллуччи с важным видом встретил меня в дверях кабинета и жестом предложил мне сесть в зеленое кожаное кресло, которое, как и остальная мебель, казалось новехоньким и удивительно ненастоящим. «Как ваши дела, мистер Уолш?» — спросил он. Я коротко доложил ему о своих проблемах: о несчастном случае с отцом и т. д., и он сочувственно поцокал языком. «Попали вы в переплет, — сказал он. — Так вы, кажется, говорите в Англии? Попали в переплет[69]». Я объяснил ему значение этого выражения в крикете. «Правда, что ли? — спросил он с легким недоверием. — Вы будете подавать в суд на водителя?» Казалось, он разочаровался, когда я ответил отрицательно.

Он попросил секретаршу принести доверенность и курил сигару, пока я читал четыре страницы. Текст был изложен типичной юридической тарабарщиной, призванной предусмотреть все возможные случайности — «покупать, продавать, заключать сделки или подписывать контракты, обременять долгами, отдавать в залог или отчуждать любое имущество, недвижимое, личное или смешанное, материальное или нематериальное…». Но смысл был ясен. Урсуле надлежало подписать документ в присутствии государственного нотариуса. Я спросил, как это можно сделать, если она прикована к постели, и Беллуччи сказал, что нотариус приедет в больницу. «Больничный социальный работник все это для вас устроит». Так и произошло. К моему удивлению вся процедура была завершена к трем часам дня, после непродолжительной церемонии у постели Урсулы. Теперь я наделен полной властью распоряжаться ее делами. Первой моей задачей стала выплата мистеру Беллуччи не такого уж и маленького гонорара — $250.

Между встречей с Беллуччи и подписанием документа я успел съездить еще в два интерната из списка Доктора Джерсона. Первый, Макаи-мэнор, располагался в шикарном жилом районе на побережье, по другую сторону от Алмазной головы. Не успел я въехать в ворота, как понял, что он окажется сказочно привлекательным и непомерно дорогим. Здание в колониальном стиле, ослепительно белое, с длинной верандой, где более подвижные пациенты могут сидеть в тени и наслаждаться видом и ароматами роскошного, безупречно ухоженного парка. Внутри — также приятный запах. Повсюду элегантность, комфорт и чистота. У всех живущих здесь отдельные комнаты — светлые, обставленные удобной мебелью, с личным телевизором, телефоном у кровати и т. п. Медицинские сестры улыбчивы, аккуратно одеты и опрятны, они разносят пациентам еду и лекарства с напускной сдержанностью стюардесс. Урсуле понравилось бы в Макаи-мэнор. К сожалению, это стоит $6500 в месяц, не считая расходов на лекарства, физиотерапию, трудотерапию и т. д. Ее удовольствие от пребывания в этом заведении будет отравлено тревогой, что придется покинуть его, когда закончатся деньги. Словно прочитав мои мысли, администратор, знакомившая меня с интернатом, статная блондинка в безукоризненном льняном костюме, деликатно намекнула, что они требуют определенных финансовых гарантий, когда принимают неизлечимо больного пациента, чтобы «упредить любые сложности, которые могут возникнуть, если прогноз окажется слишком пессимистичным», как она иносказательно это объяснила. По моему робкому поведению, а возможно и по моим помятым дешевым «ливайсам», она сделала вывод, что я клиент не того класса. Что и соответствует действительности.

Второе место, где я побывал, называется Бельведер-хаус — несколько претенциозное название для простого одноэтажного бетонного здания пастельных тонов, которое с дороги казалось скорее маленькой школой. Территория открытая, лишенная тени, совсем рядом с широкой прямой магистралью в довольно голом северо-западном пригороде. После роскоши Макаи-мэнор это небольшой шаг назад, но по зрелом размышлении Бельведер-хаус был значительно лучше любого из двух заведений, которые я видел вчера. Мочой воняло совсем чуть-чуть, да и этого я уже практически не чувствовал, когда закончил свой визит; а персонал производил впечатление дружелюбного и заботливого. Тем не менее некоторые моменты Урсуле не понравятся: ей придется жить в комнате с другой женщиной, и кровати стоят очень близко (подозреваю, что изначально комнаты предназначались для одного человека); кое-кто из обитателей совершенно выжил из ума, и общих мест для отдыха и развлечений очень мало. С другой стороны, стоит это всего $3000 в месяц. И есть свободные места.

Завтра я должен поехать в банк Урсулы в Вайкики и взять сертификаты акций из ее депозитного сейфа, а затем отвезти их к ее брокеру в центральный Гонолулу, чтобы акции можно было продать. Еще я должен отказаться от сейфа в банке, чтобы сэкономить арендную плату, ликвидировать маленький депозитный счет и обратить в наличные выпущенную банком валютную облигацию на $3000. Затем все эти деньги нужно положить на приносящий проценты чековый счет, как здесь называют текущий счет. По последней оценке, которая была совсем недавно, портфель акций Урсулы стоит около $25000, а другие ее сбережения и бумаги составляют примерно $15000, что в сумме дает $40000, плюс ее пенсия. Предположим, что она откладывает пенсию для карманных расходов и непредвиденных обстоятельств и оплачивает интернат из капитала. Если она поселится в Бельведер-хаусе, денег ей хватит на год и даже более, что, надо сказать, в два раза дольше, чем, согласно прогнозам Джерсона, она проживет, а значит, остается приемлемый запас на случай, если доктор Джерсон ошибается в своих оценках. Отвратительные подсчеты, но приходится смотреть фактам в лицо.

Урсула смотреть им в лицо, кажется, готова. Я рассказал ей о моих последних изысканиях в отношении интернатов, не слишком останавливаясь на недосягаемых прелестях Макаи-мэнор. Она приняла мое суждение, что Бельведер-хаус, возможно, лучшее место, на которое мы можем рассчитывать, исходя из расценок, и согласилась, что я должен заняться этим вопросом, чтобы ее приняли туда как можно быстрее. Джерсон до сих пор не разобрался с ее запором, который оказался удивительно упрямым, но это всего лишь вопрос времени, и затем она сможет покинуть больницу. Урсула проявила живейший интерес к выдаче доверенности и подсчету своего состояния. Парадоксально, но вся эта деятельность, похоже, вернула ей желание жить. Она попросила меня принести ей из квартиры дополнительную ночную рубашку и белье, а завтра собирается сделать прическу. Время словно летит, когда я ее навещаю, нужно так много всего обсудить.

Жаль, не могу сказать того же о папе. Он только и делает, что жалуется на боль в бедре, на унизительную потребность в судне и прежде всего на меня — за то, что навлек на него все эти неприятности. Он жаждет оказаться дома и снова спрашивал меня о Тесс. Думаю, мне лучше позвонить ей сегодня вечером и покончить с этим, но пока слишком рано — в Англии еще спят. Схожу-ка я поплавать. Чувствую, что мне нужно как-то размяться после целого дня поездок по Гонолулу в облицованном пластиком автомобиле и сидения в кабинетах и больничных палатах.

Я только что вернулся с пляжа, едва избежав небольшой катастрофы, и так доволен собой, что безостановочно ухмыляюсь, даже иногда посмеиваюсь вслух, чтобы дать выход моему комичному чувству ликования. Миссис Кнопфльмахер столкнулась со мной в тот момент, когда я фыркал от смеха, выходя из лифта, и бросила на меня подозрительный взгляд. Спрашивая о папе и Урсуле, она подошла ко мне вплотную, видимо, для того, чтобы унюхать мое дыхание. Но я был вполне трезв.

Я собирался поплавать в бассейне, но когда вышел поглядеть на него с балкона, он лежал, укрытый глубокой тенью, совершенно пустой и непривлекательный. Тогда я надел под шорты купальные трусы и поехал на пляж, который выходит на Капиолани-парк, начинающийся там, где заканчиваются отели Вайкики. Я без труда нашел для своей машины место в парке под деревьями, поскольку час был поздний и пляж сравнительно пустой. Отдыхающие, в течение дня ведущие борьбу за место под солнцем, скатали полотенца и соломенные коврики и пошлепали в свои башни-инкубаторы на кормежку. Немногие оставшиеся на пляже не отличались от местных, которые пришли сюда после рабочего дня, принеся с собой пиво и коку, чтобы искупаться, расслабиться и полюбоваться заходом солнца.

Идеальное время для купания. Солнце, утратившее свирепость дневного жара, стояло низко, но море было теплым, а воздух душистым. Я энергично проплыл ярдов сто, держась приблизительно в направлении Алмазной головы, а потом лежал на спине, вглядываясь в небесный свод. Длинные полосы розовато-лиловых облаков, окаймленных золотом, текли с запада, как флаги. Негромко прожужжал над головой реактивный самолет, но не смог нарушить покой и красоту вечера городской шум казался приглушенным и отдаленным. Я отвлекся от всех мыслей и позволил волнам покачивать меня, будто маленькую щепку. Изредка набегала волна побольше, захлестывая меня или приподнимая, заставляя отплевываться в ее кильватере или смеяться как мальчишка.

Я решил, что буду устраивать такие заплывы как можно чаще.

Некоторые одержимые серфингисты ловили последний свет. На том расстоянии, что отделяло меня от пляжа, я оказался в лучшем положении, чем раньше, и наблюдал за ними, наслаждаясь их грацией и мастерством. Когда подходит большая волна, они скользят по диагонали вдоль ее глянцевитой поверхности как раз под нависающим гребнем — колени согнуты, руки раскинуты, а движения бедер позволяют менять направление и даже разворачиваться назад, прыгнув сквозь брызги и подошву волны на другую ее сторону. Если они ехали на волне, пока она не истощалась, то постепенно выпрямлялись. Иногда, с моего угла обзора, их доски были невидимы, и серфингисты приближались ко мне, словно шли по воде. Затем, потеряв скорость, они опускались на колени, как в благодарственной молитве, прежде чем повернуть назад, в открытое море. Наблюдая за ними, я припомнил строки из «Бури»[70] которую только что просматривал у Урсулы в сборнике шекспировских пьес издания «Книжного клуба». Франческо говорит про Фердинанда:

Может, жив.

Я видел, как он, волны поборов,

На гребень выплыл, отстранял он воду…[71]

Интересно, пришла мне в голову мысль, не это ли первое описание серфинга в английской литературе?

Выйдя из воды, я вытерся и сел полюбоваться закатом. Последние серфингисты удалились, взвалив свои доски на плечи. На воде, на фоне мерцающего золота, выгибались силуэты парусов катамаранов и шхун, совершающих «Коктейль-круизы». Где-то под деревьями в парке позади пляжа невидимый одинокий саксофонист выводил, импровизируя, длинные джазовые арпеджио[72]. Саксофон жаловался и плакал, и его хрипловатый голос казался голосом самого вечера. Возможно, впервые я понял, как Гавайи способны околдовать приезжего.

Потом, когда я подумал о возвращении домой, мое умиротворенное настроение вмиг улетучилось: я обнаружил, что пропали ключи. Видимо, они выпали из кармана шортов в мягкий сухой песок. Я застыл, сознавая, что любым своим движением могу похоронить их безвозвратно, если они уже и так не потеряны. Я стал медленно поворачиваться вокруг своей оси — спица моей тени удлинялась и укорачивалась на песке, — но ключей не заметил, хотя впивался взглядом буквально в каждый выступ и в каждую впадинку вокруг себя.

Я издал негромкий тоскливый вопль и в прямом смысле заломил в отчаянии руки; ибо пропали не только ключи от машины и квартиры, но и ключ от банковского сейфа Урсулы, который она доверила мне сегодня днем (все Урсулины ключи я прицепил на брелок автомобильного ключа). Без сомнения, ключи можно было восстановить, но ценой непомерных усилий, неудобства и траты драгоценного времени. Как хорошо я справлялся с делами Урсулы, подумалось мне; теперь же из-за дурацкой беспечности я поставил под угрозу завершение неотложного дела и потерял только-только приобретенное самоуважение. Ибо что это, как не дурацкая беспечность — принести ключи на пляж просто в кармане. В песке так легко потерять маленький предмет — именно поэтому профессиональные служители весь день ходят по пляжу Вайкики взад-вперед с металлоискателями. Прищурясь, я посмотрел вдоль пляжа в надежде увидеть кого-нибудь из служителей и всерьез подумал о том, чтобы простоять не сходя с места, если понадобится, до утра, пока кто-нибудь не появится и не окажет мне помощь.

Ярдах в десяти от меня сидели двое темноволосых смуглых юнцов в выцветших обрезанных джинсах и майках и потягивали из банок пиво. Они пришли на пляж, пока я находился в воде, и со слабой надеждой я окликнул их, спросив, не видели ли они случайно на песке связку ключей. Увы, не видели. Я подумал, не упасть ли мне на колени и не рискнуть ли порыться в песке. В прежние времена я, наверное, упал бы на колени и произнес молитву. Моя тень на песке была теперь гротескно длинной и тонкой, как одна из этих анорексичных[73] статуй Джакометти[74], и, казалось, выражала бессильное отчаяние. Я снова повернулся к океану, туда, где быстро падал в воду золотой диск солнца. Скоро уже не хватит света, чтобы искать ключи. Это навело меня на мысль.

Идея была притянута за уши, но мне показалось, что это мой единственный шанс. Я вернулся ярдов на пятнадцать назад, к кромке воды, идя точно по прямой. Солнце уже почти касалось горизонта, и его лучи были на уровне поверхности океана. Остановившись, я повернулся и присел на корточки. Посмотрел перед собой на чуть отлогий пляж на то место, где я переодевался для купания, и там, в ярде или двух справа от моего полотенца, что-то слабо блеснуло, отразив свет заходящего солнца. Когда я выпрямился, все исчезло. Я снова опустился на колени — вновь что-то блеснуло. Два юнца наблюдали за моим упражнением с некоторым любопытством. Не отводя взгляда от места, где мерцала искорка света, я решительно прошагал по пляжу назад и там действительно торчал из песка всего на каких-то полдюйма ключ от банковского сейфа Урсулы. С торжествующим «Ха!» я бросился вперед и выхватил из песка ключ со всеми остальными довесками и, подняв его, дал полюбоваться юнцам, которые заулыбались и зааплодировали. В этот момент солнце скользнуло за горизонт, и пляж потемнел, как сцена, на которой внезапно приглушили свет. Крепко сжимая ключи — свидетельство чему до сих пор еще не исчезло с моих ладоней, — я вернулся в лиловых сумерках к автомобилю, беззаботный и ликующий. Завтра я должен приобрести один из этих сумчатых кошельков.

Я просматривал «историю своей жизни», насколько успел продвинуться прошлой ночью, в те недолгие часы, когда лихорадочно записывал ее, поддавшись приступу саморазоблачения или самоанализа. Начал, вообразив, что разговариваю с Иоландой Миллер, но вскоре разговаривал уже с самим собой. И остановился там, где остановился, не потому, что устал, или не только потому, но и из-за невозможности продолжать. Так больно было вспоминать последующие события, распутывая клубок важнейших духовных решений и нелепых физических промахов, которые затем последовали. Именно поэтому я, конечно же, так внезапно и покинул дом Иоланды: боялся повторения случившегося. Прошлым вечером в гостиной Иоланды я дошел до той же самой черты, что и с Дафной в ее квартире тем темным, сырым февральским днем. Вот почему я запаниковал и сбежал. Закончу свою историю как можно короче.

Я оставил нашего героя прижатым к спинке дивана, к губам его прильнули теплые губы женщины в первый раз за… пожалуй, действительно за всю мою жизнь, по крайней мере с отрочества и до того дня. На нашей улице жила девочка, Дженнифер, в которую я был влюблен в семилетнем возрасте, и я смутно помню, что целовал ее в губы во время какой-то игры в фанты на детском дне рождения со смешанным чувством удовольствия — они были мягкими и влажными, как очищенная виноградина, — стыда и смущения оттого, что поцеловался с кем-то на людях. Но после наступления половой зрелости я никогда не обнимал женщин, за исключением матери и сестер, и излишне говорить, что эти объятия и легкие поцелуи в щеку были совершенно несексуальны. Поэтому прикосновение губ Дафны к моим губам стало для меня абсолютно новым ощущением. В те дни я бороды не носил, так что никакая изолирующая прокладка поцелую не мешала. Дафна поцеловала меня крепко, осторожно, я мог бы даже сказать благоговейно, совсем как некоторые из моих прихожанок. Эти, как правило хорошо одетые, солидного вида женщины вроде Дафны обычно целовали ноги распятого Христа во время литургии в Великую пятницу, грациозно преклонив колени и уверенно и точно склонив голову, словно демонстрируя другим, как это нужно делать. (По роду службы я стоял рядом с большим крестом, который на ступенях алтаря держали два диакона, вытирал гипсовые ноги льняной салфеткой после каждого преклонения и невольно отмечал и мысленно классифицировал, как по-разному исполняли люди этот религиозный акт — одни застенчиво и смущенно, словно при игре в фанты, некоторые неловко, но пылко и непосредственно, другие холодно, сдержанно и думая о чем-то своем.)

Потрясенный, я сидел не шевелясь, пока Дафна меня целовала, но не сопротивлялся — я был действительно заворожен. В одно мгновение я осознал, насколько в течение всех этих долгих лет учебы и службы священником я был лишен человеческого физического контакта, животного утешительного прикосновения — в особенности же лишен этой таинственной физической непохожести женщин, их мягких, податливых форм, их гладкой атласной кожи, их сладко пахнущих дыхания и волос. Поцелуй был долгим. Я успел заметить, что глаза у Дафны закрыты, и, стремясь следовать правилам этого незнакомого действа, закрыл свои. Затем она оторвалась от моих губ, отодвинула лицо и лукаво произнесла: «Я целую вечность хотела это сделать. А ты?»

Мне показалось неблагородным ответить «нет», поэтому я сказал «да». Улыбнувшись, она опустила веки, поджала губы и приподняла подбородок, более или менее обязывая меня наклониться к ней и снова поцеловать, что я и сделал. Когда я покинул её квартиру, торопясь (о, кощунство!) поспеть в церковь к шестичасовой исповеди, хотя дальнейшей близости не последовало и ничего не было заявлено в открытую, эмоционально я чувствовал, что связан с Дафной обязательствами, и ощущал моральную потребность оставить службу священника. Было бы несправедливо утверждать, что Дафна силой заставила меня действовать подобным образом. Я был готов порвать с церковью — на самом деле я втайне страстно желал этого, чтобы покончить с противоречиями моего служения, наконец-то быть искренним, открытым и честным в отношении того, во что я верил или не верил, — но мне недоставало мужества сделать это в одиночку. Я нуждался в толчке и поддержке. Дафна дала мне и то, и другое. Священник-скептик, скрывающий свои сомнения и продолжающий выполнять свою работу из застенчивости или из чувства долга, — это одно (я уверен, что таких много); но католический священник в объятиях женщины на диване — совсем другое: скандал, аномалия, которой нельзя позволить продолжаться. Поцелуй Дафны и мой ответ на него поставили печать на свидетельстве об утрате веры — или, я бы сказал, сломали печать моих скрытых сомнений. Я не испытывал чувства вины, только облегчение и возбуждение, когда, отъезжая от дома Дафны, глянул на окно ее гостиной — занавеска была отдернута, и громоздкий силуэт, темневший на фоне освещенной комнаты, как будто помахал мне рукой. Всего второй раз в жизни я предпринял решительный шаг, чтобы изменить свою судьбу. Первый был прыжком в суровые, но утешительные объятия матери-церкви; второй — прыжком в объятия женщины и жизни, исполненной непредсказуемого риска. В течение многих лет я не чувствовал себя более живым. Я «кайфовал» от этого ощущения и действительно считаю, что никогда не исповедовал лучше, чем в тот вечер, — с состраданием, заботой, вселяя надежду.

Служить мессу и читать проповедь на следующее утро было уже совсем иным делом. Я нервничал и отвлекался. Во время чтения я запинался в несвойственной мне манере и, подавая причастие, избегал встречаться взглядом с отдельными членами конгрегации, словно боялся, что, заглянув мне в глаза, они увидят там, как в замочной скважине, некую скандальную картинку моих объятий с Дафной. За ланчем я едва был способен поддержать вразумительную беседу с Томасом, который раз или два с любопытством посмотрел на меня и спросил, хорошо ли я себя чувствую. Днем я поехал на квартиру к Дафне, и мы снова долго разговаривали, на этот раз о нашем будущем.

Главной заботой было свести до минимума шок и боль, которые неизбежно вызовут у моих родителей такие перемены в жизни их сына. Поэтому, вместо того чтобы публично, одним махом, отказаться от сана, католической веры и безбрачия, я подумал, что сначала подам прошение о секуляризации, представив свое решение маме и папе как кризис моего призвания; затем, когда они с этим свыкнутся, я смогу разъяснить теологические сомнения, которые за этим кроются, и постепенно подготовлю их к мысли о своей женитьбе. Я подумал, что параллельно смогу подыскивать работу преподавателя где-нибудь на севере Англии и что со временем Дафна переедет туда ко мне, чтобы в тиши и покое мы получше узнали друг друга, прежде чем совершить этот ответственный шаг — вступить в брак. Но это был наивный и плохо продуманный план, который скоро рухнул.

Я отправился на прием к помощнику епископа, под чьим началом служил в епархии, рассказал ему об утрате веры и попросил секуляризировать меня. Как я и предполагал, он настоятельно посоветовал проявить осмотрительность, не торопиться, подумать. Попросил меня удалиться на время, чтобы обдумать этот вопрос в спокойной и одухотворенной атмосфере. Желая пойти ему навстречу, я отправился для двухнедельного уединения в кармелитский монастырь, но уехал оттуда через три дня, чуть не сойдя с ума от тишины и одиночества, и вернулся к епископу, чтобы повторить свою просьбу о секуляризации. Он спросил, не имеет ли все это какого-либо отношения к трудностям в связи с безбрачием, на что, несколько казуистически, я ответил, что мои сомнения касательно католической веры лежат исключительно в области интеллектуальной и философской, хотя, вполне возможно, что, покинув церковь, я, как и большинство мирян, женюсь. Он сказал, что еще поразмыслит в надежде, что мы сможем найти взаимоприемлемый способ отложить необратимый шаг. Сказал, что будет молиться обо мне.

Последовала пауза — неделя или две, — в течение которой мой разум пребывал в смятении от нерешительности и противоречивых побуждений. Епископ освободил меня от обязанности служить мессу: официально я был нездоров и, страдая от стресса, отдыхал по рекомендации врача. В монастыре, расположенном чуть дальше по дороге за церковью Петра и Павла, у меня была комната. Мы продолжали тайно встречаться с Дафной. Мне кажется, она отчасти получала удовольствие от недозволенности и конспиративности наших отношений — это сообщало им привкус романтики. Разговаривали мы только о моих сомнениях, моем решении и промедлении епископа, но наше физическое сближение продолжалось. Ее поцелуи при расставании бывали долгими и неторопливыми, а однажды она повергла меня в изумление, просунув свой влажный, теплый язык мне в рот. Один из прихожан неизбежно заметил нас как-то вечером: мы сидели, держась за руки, в маленьком деревенском пабе в нескольких милях от Сэддла, — и тайное стало явным.

На следующий день весь приход гудел от слухов. Когда я зашел в дом священника забрать свою почту, Агги уставилась на меня так, словно на лбу у меня росли рога, а из штанин торчали копыта. Пожаловались епископу, и тот вызвал меня для беседы, во время которой обвинил во лжи. Мы обменялись гневными выпадами, в результате чего я лишился сана там же и тогда же и фактически был отлучен от церкви. Я поехал в Южный Лондон и выдержал тягостную встречу с родителями, сообщив им, что я сделал и что планировал сделать. Для них это было страшное потрясение. Мама плакала. Папа молчал с измученным видом. Ужасное испытание. Я не пытался объяснить причины своего решения — это лишь усилило бы их боль. Их простая вера была так же жизненно важна для них, как циркуляция крови; она помогала им преодолевать жизненные испытания и разочарования и помогла справиться даже с этим. Когда я ушел, мама сказала, что каждый день до конца своей жизни станет читать молитвы по четкам, чтобы вернуть мне мою веру, и я не сомневаюсь, что так она и поступила. Напрасные усилия… и тем не менее я до сих пор испытываю невыразимую печаль, думая о том, как из вечера в вечер она, сама уже очень больная, крепко зажмурившись, в тщетном стремлении преклоняла колени в своей холодной спальне перед статуэткой Лурдской Божьей Матери, стоявшей на каминной полке, и бусины четок обвивались вокруг ее пальцев, как оковы. Однако разрыв моих кратких отношений с Дафной подарил ей надежду. Путь назад, в священничество, теоретически все еще оставался открытым.

Я спешно выехал из дома священника в Сэддле и снял однокомнатную квартирку милях в восьми оттуда, в Хенфилд-Кроссе — более сером, менее богатом районе на окраине Большого Лондона (от меня не ускользнула ирония названия, в котором сохранились отголоски намека на христианство)[75]. Дафна предложила мне поселиться в ее квартире, где имелась крохотная гостевая спальня, но это было слишком близко к приходу, чтобы я чувствовал себя спокойно. Местная пресса ухватилась за эту историю, и как-то раз в холле Дафниного дома меня заловил молодой репортер с просьбой об интервью. В любом случае я уклонился от столь стремительного перехода к полной близости, к окончательному принятию на себя всех обязательств. Каким-то образом в течение нескольких недель объятия превратились в отношения, туманная возможность женитьбы обернулась обсуждением практических вопросов: где, когда и кто нас соединит. Я ощущал потребность в некоем периоде покоя, во время которого мог бы собраться с мыслями, приспособиться к жизни мирянина и узнать Дафну поближе. Затем оставался нерешенным вопрос о том, как я буду зарабатывать себе на хлеб. Моих скромных сбережений надолго не хватит. И я встал на учет в службе социального обеспечения на пособие по безработице и внес свое имя в профессиональный регистр в местном центре по трудоустройству. Чиновник пришел в некоторое замешательство, когда я указал свою профессию — «теолог». «Спрос на подобных специалистов крайне мал», — сказал он. Я ему поверил. И начал ходить в местную публичную библиотеку, просматривая там маленькие объявления в газетах, особенно касающиеся вакансий в сфере образования, где, по моему разумению, у меня был наибольший шанс получить работу.

Тем временем мы регулярно виделись с Дафной. Часто мы ели в пабе или в восточном ресторанчике, либо она приезжала ко мне в Хенфилд-Кросс и готовила на моей газовой плитке. Бывать у нее мне не хотелось по вышеизложенным причинам. Кроме того, у нее имелся автомобиль, а у меня — нет. «Форд-эскорт», на котором я ездил будучи приходским священником, покупался на заем, взятый у епархии, и мне пришлось оставить его церкви Петра и Павла. Этот автомобиль — единственная вещь, о которой я искренне сожалел.

Я прервал предложение на середине из-за телефонного звонка. Это была Тесса. Я совершенно забыл о своем намерении позвонить в Англию сегодня вечером. Тем, что Тессе снова пришлось самой звонить мне, я, естественно, навлек на себя еще большую немилость и поставил себя в еще более невыгодное с моральной точки зрения положение, когда мне пришлось признаться, что она не может поговорить с папой, потому что он в больнице. Разумеется, Тесса принялась шумно возмущаться. Я очень походил на типичного героя карикатур, держа трубку на расстоянии вытянутой руки от уха, пока она бранила меня за мою беспечность и некомпетентность в деле присмотра за папой и прежде всего за безумную затею потащить его на Гавайи. Я понимал, что ее гнев питало сознание собственной вины — она сама из корыстных побуждений, которые оказались необоснованными, подтолкнула его к полету. Я дал насколько мог обнадеживающий отчет о папиной травме и ходе выздоровления. И ловко ввернул, что больница не только обеспечивала в высшей степени квалифицированное лечение, но и была католической. Я также сумел частично поставить себе в заслугу (которая на самом деле принадлежала молодому человеку в туристическом агентстве) приобретение страховки на покрытие медицинских расходов. (Уолши никогда не отличались предусмотрительностью в подобных делах: помню, как в 50-х годах наш дом дважды подвергся краже со взломом, прежде чем отец застраховал имущество.) Я пообещал устроить, чтобы он позвонил ей из больницы и она могла убедиться, что я говорю правду и у него не было («по твоим словам», как мрачно намекнула Тесса) сотрясения мозга, что он не лежал без сознания или в реанимации.

Попытавшись отвлечь ее от папы, я принялся описывать, с какими трудностями столкнулся, подыскивая подходящий интернат для Урсулы. Тесса спросила, сколько у Урсулы денег, и разочарованно хрюкнула, услышав мой ответ. Когда же я упомянул, что убедил Урсулу платить за частный интернат из капитала, Тесса заметила: «Тебе не кажется, Бернард, что в этом вопросе ты несколько своевольничаешь? В конце концов, речь вдет о деньгах Урсулы, даже если у тебя и есть эта, как ее, доверенность. Если бы она предпочла переселиться в государственный интернат и чувствовать себя спокойно, зная, что у нее остаются какие-то деньги…»

«Бога ради, Тесса, — перебил я, — ей осталось жить несколько месяцев. И в любом случае это ничего не меняет. Если она поселится сейчас в государственном интернате, стоимость ее содержания будут компенсировать из ее личных средств, пока не останется несколько тысяч долларов». (Это я, разумеется, выяснил в ходе своих изысканий.)

«Ой, ладно, сдаюсь, — рассердилась Тесса. — Все равно я в этом ничего не понимаю. И во всем ты виноват», — ни с того ни с сего заключила она и швырнула трубку.

Возвращаясь к Дафне: хочу закончить эту грустную историю и пойти спать. По существу, я стремился отложить женитьбу, чтобы дать нам обоим время узнать друг друга получше. Дафна же торопилась: ей было тридцать пять, и она хотела создать семью. Я нуждался в ее товарищеском отношении и поддержке, но глубоко в душе страшился сексуальной стороны брака. Мы никогда не заходили дальше поцелуев и объятий — уютных, пристойных, которые я находил скорее успокаивающими, нежели волнующими. Только когда язык Дафны соприкасался, извиваясь, с моим, я действительно испытывал некоторое сексуальное возбуждение и тогда, повинуясь какому-то условному рефлексу, немедленно отстранялся и искал любого умственного отвлечения от «повода ко греху». Это, на мой взгляд, доказывало, что я был по крайней мере способен совершить половой акт, но как я все это сделаю, когда придет время, представлялось с трудом. Однажды вечером, когда мы сидели в моей квартирке, я стал намекать на свои тревоги и сомнения, но настолько туманно и такими обиняками, что Дафна не сразу сообразила, что меня беспокоит. Когда же поняла, то сказала с присущей ей живостью: «Что ж, существует только один способ это выяснить» — и предложила, чтобы мы тут же отправились вместе в постель.

Я потерпел катастрофу, фиаско и в ту ночь, и в ходе других наших попыток, у кого-то из нас на квартире или (один раз, в отчаянии прибегнув к этому как к последнему средству) в гостинице. Дафна не была девственницей, но ее сексуальный опыт ограничивался двумя краткими, не принесшими удовлетворения романами в студенческие годы. Если судить по ее рассказам о тех связях, это были печальные истории некрасивой толстой девушки, страстно желавшей любви и слишком легко отдавшейся неразборчивым молодым людям, которые получили свое удовольствие, доставили некоторое удовольствие ей и быстренько смотались. Защитив диплом, она влюбилась в хирурга в первой же больнице, куда пошла работать, но имела с ним чисто платонические отношения, потому что он был счастлив в браке. Она сказала мне об этом, словно желая вызвать мое восхищение ее самоконтролем и самоотречением, но я спросил себя, был ли хирург так уж доволен теми платоническими отношениями и не принял ли он в свое время предложение преподавать в Новой Зеландии отчасти потому, что хотел спастись от тягостной преданности Дафны. Таким образом, она была сексуально неопытной или, во всяком случае, не имела практики, но в то же время была и на удивление бесстыдной — наихудшее из возможных сочетаний, чтобы раскрепостить подобного мне не самого юного новичка. Пятнадцать лет обихаживания мужчин и женщин всех возрастов и видов сделало ее абсолютно равнодушной к обнаженному человеческому телу, его функциям и несовершенству, в то время как я до боли стеснялся своей обнаженности и был сверхчувствителен к созерцанию ее тела. Раздетая Дафна сильно отличалась от Дафны в до хруста накрахмаленном панцире сестринской формы или в дамских платьях поверх невидимой грации. Мое представление об обнаженном женском теле — насколько я вообще имел о нем представление — было составлено, полагаю, по таким образцам-символам, как Венера Милосская или Венера Боттичелли. Нагая Дафна больше напоминала собой копию в натуральную величину с одной из статуэток богинь плодородия, которые встречаются в музейных коллекциях этнических диковинок с огромными грудями, набухшими животами и выступающими ягодицами, грубо вырезанные или слепленные из дерева либо терракоты. Более зрелый и уверенный любовник, возможно, упивался бы таким буйством плоти, но я был запуган.

Думаю, некоторые люди воображают, будто мужчину, вырвавшегося на свободу после двадцати пяти лет принудительного воздержания, должна сотрясать дрожь приапического[76] аппетита, что он стремится и жаждет совокупляться с первой же встречной, готовой к этому женщиной. Это не так. Было время, в мои студенческие годы, когда, как любого другого нормального молодого человека, меня вдруг охватывало нестерпимое вожделение от непреднамеренного взгляда на непристойную фотографию в журнале, или я ловил себя на том, что заглядываю за оттопырившийся вырез платья симпатичной девушки, когда стоял над ней, держась за поручень, в переполненном вагоне подземки. И (подозреваю) несколько дольше, чем большинство молодых людей, меня беспокоили ночные поллюции — этот скапливавшийся сок размножения, которому было отказано в нормальных способах излияния, выплескивался во сне и грезах. (Проблема общая: я раз нечаянно услышал, как прачки в Этеле отпускали грубые шутки насчет «карт Ирландии на простынях», говоря: «Неудивительно, что это называют семинарией».) Но то было давно. Непроизвольное сексуальное возбуждение стало случаться все реже и контролировалось легче. Безбрачие все меньше было жертвой и все больше — привычкой. Живительная влага медленно иссякала.

Я уверен, что даже у мужчин, ведущих нормальную половую жизнь, наступает время, когда сексуальный контакт превращается скорее в акт воли, чем в рефлекторный отклик. Недавно я где-то вычитал остроумную шутку, приписываемую французу, типичный пример житейской галльской мудрости в отношении того, что «пятьдесят — это хороший возраст, потому что, когда женщина говорит „да“, ты чувствуешь себя польщенным, а когда отвечает „нет“, ты испытываешь облегчение». Ну, пятидесяти мне не было, всего сорок один, когда Дафна ответила «да» на вопрос, который я практически и не сформулировал, но, подобно мышцам, лишенным тренировки, способности, если их не развивать, имеют тенденцию атрофироваться. Ни Дафна, ни я не обладали умением или тактом возродить мое долго подавляемое либидо. Я не мог, кажется, это вульгарное выражение звучит так: «заставить его встать». А если мне удавалось заставить его встать, я не мог продержать его в таком положении достаточно долго, чтобы войти в Дафну; а ее продиктованные добрыми намерениями попытки помочь мне только усиливали мой стыд и смущение. Каждая неудача способствовала провалу и в следующий раз, заставляя меня все больше нервничать и с опасением ждать повторения фиаско. Однажды Дафна дала мне почитать руководство по технике секса, полное эротических рисунков и описаний разных извращенных способов, но это было равносильно тому, чтобы меню, предназначенное для гурмана, вручить человеку, который всю свою жизнь провел на хлебе и воде (между прочим, разделы книги были игриво озаглавлены «Закуски», «Первые блюда», «Основные блюда» и т. д.). Это все равно что дать домашнему умельцу-самоучке, собравшемуся всего лишь поменять пробки, учебник по ядерной физике. Все это только усиливало мое чувство несоответствия и преждевременную панику по мере приближения очередного испытания.

Хотя первое время Дафна была терпима и доброжелательна, ее терпение начало иссякать, и стало все труднее скрывать тот факт, что нам вряд ли когда-нибудь удастся стать счастливыми сексуальными партнерами. Она, вполне понятно, чувствовала себя отвергнутой, в то время как я чувствовал себя униженным. Сложности в этой сфере начали сказываться и на всех остальных аспектах наших отношений, которые, видит Бог, и без того были достаточно уязвимыми и напряженными. Мы препирались по всяким пустякам и ссорились по важным вопросам — например, согласиться ли мне на полставки в колледже Св. Иоанна, которые мне предложили. Дафна не хотела переезжать в Раммидж — отвратительные, грязные промышленные трущобы, как она называла этот город, хотя ей случалось лишь пересекать его по автостраде, откуда вряд ли открывался самый привлекательный вид. Она хотела, чтобы я тратил больше времени на поиски работы на юго-востоке, например в отделе религиозного образования для средней школы. Но в душе я знал, что никогда не смогу держать в узде класс в государственной средней школе, состоящий, без сомнения, из скучающих и обидчивых подростков, тогда как место в Св. Иоанне, при том что зарплата была очень скромной, казалось мне подходящим. И еще — мне не терпелось уехать с юга, прочь от Лондона и его пригородов, куда-нибудь, где будет меньше вероятность натолкнуться на бывших сокурсников или коллег и встретить членов моей семьи. Поэтому, как ни печально, грустно и прискорбно, пару месяцев спустя после низложения с меня сана я покинул Дафну — или она меня. Во всяком случае, расстались мы по взаимному согласию. Провал наших отношений в течение многих месяцев тяжелым грузом лежал у меня на сердце. Использовал ли я ее, или это она меня использовала? Не знаю, возможно, никто из нас не понимал истинных мотивов. В прошлом году я с огромным облегчением узнал, что она вышла замуж. Надеюсь, ей еще не слишком поздно обзавестись детьми.

Вторник, 15-е

Сегодня произошло необыкновенное и удивительное событие. Раньше я, наверное, сказал бы, что его ниспослало провидение, или даже назвал бы, как сегодня Урсула, «чудом». Полагаю, в настоящее время я должен посчитать его счастливым или удачным, хотя «счастливый» кажется слишком сдержанным, а «удачный» — слишком легкомысленным эпитетом для события, в котором есть доставляющая удовлетворение поэтическая справедливость. И ключ! Потерянный и найденный ключ! Более суеверный человек вполне мог бы отнести тот небольшой эпизод к разряду благоприятных знамений. Ибо без ключа я не сумел бы сегодня утром поехать в банк и открыть Урсулин банковский сейф, а не открыв банковского сейфа, не взял бы сертификаты ее акций, а без сертификатов акций не пошел бы в брокерскую контору в центре Гонолулу и не обнаружил бы, что Урсула гораздо обеспеченнее, чем она могла когда-либо мечтать. Да попросту богата!

Потому что в ее колоде был джокер — еще один сертификат акции, о котором Урсула совершенно забыла. В простом, ничем не примечательном, довольно дешевом конверте, он лежал в ее свидетельстве о разводе, а она ни разу со дня развода не испытала желания заглянуть в этот документ, хранившийся на дне ящика под её завещанием и тонкой пачкой сертификатов акций, о которых она знала. Все сертификаты, разложенные по прозрачным пластиковым папкам, были приобретены, когда Урсула поселилась в Гонолулу, через фирму «Симкок Ямагучи», с представителем которой, мистером Уайнбергером, я встретился сегодня утром. Оказалось, что Урсула купила эту акцию (причем действительно одну-единственную) во время распада ее брака — по рекомендации подруги, или своего адвоката, или, возможно, даже бывшего мужа (она не помнит точно, все это было так давно), очень скромное вложение капитала размером в двести тридцать пять долларов всего за одну акцию малоизвестной тогда компании. Она убрала сертификат на право собственности, забыла о нем, не позаботилась сообщить компании о бесчисленной смене адресов в тот период своей жизни и потому никогда не получала дивиденды, а компания, по словам мистера Уайнбергера, со временем отказалась от попыток связаться с Урсулой.

Вытаскивая сертификат из тоненького конверта, мистер Уайнбергер нахмурился. «Что это? — спросил он. — Он не зарегистрирован в списке миссис Ридделл».

Список акций Урсулы значился на экране его компьютера — янтарные буквы и цифры на коричневом фоне. Один за другим он проверил все пункты, выводя на втором экране другие списки и таблицы — белые буквы на зеленом фоне, — чтобы продемонстрировать, щеголяя профессионализмом, впустую на меня потраченным, ибо я ничего в этом не понял, рыночную стоимость каждой акции на тот момент, прежде чем, с силой ударяя по клавишам, отдать распоряжение о продаже.

Какую же странную, отшельническую жизнь ведет мистер Уайнбергер. Нью-йоркская фондовая биржа закрывается в десять утра по гавайскому времени, поэтому он встает затемно и каждый день приходит на работу в пять часов утра, чтобы провести восемь часов в большом, лишенном окон и перегородок помещении, уставленном рядами столов, за которыми хмуро пялятся на компьютерные экраны и бормочут в телефоны, на манер скрипок придерживаемые подбородками, мужчины в темных костюмах и полосатых рубашках. Комната биржевых операций «Симкок Ямагучи» являет собой более убедительную имитацию Уолл-стрит, чем контора мистера Беллуччи, и с большим успехом заставляет забыть о том, что за стенами этого здания сверкает в волнах прибоя солнце и гнутся под напором пассатов пальмы. Богатство Гавайев, насколько я могу предположить, зависит от таких людей, как мистер Уайнбергер, работающих при электрическом свете и безразличных к искушениям тропического климата. Как я понял, свой рабочий день он заканчивает к часу, но по его виду не скажешь, что остаток дня он проводит на пляже. Под преждевременной, пробившейся с пяти часов щетиной он бледен, будто шахтер. Я представляю, как он поедает свой ланч вместе с близкими друзьями в каком-нибудь холодном, как морозильник, тускло освещенном ресторане в цокольном этаже соседнего торгового центра, а затем едет домой в автомобиле с кондиционером и тонированными стеклами, чтобы смотреть телевизор в своем доме с закрытыми ставнями.

«Господи Иисусе, — проговорил он, рассматривая сертификат. — Откуда, черт побери, это взялось?»

Я объяснил.

«Вы ознакомились с ним, мистер Уолш?»

«Да. Это, кажется, всего одна акция».

«Одна акция, но пятьдесят второго года, и обратили ли вы внимание, что компания называется „Интернэшнл бизнес машин“?[77] — Он побарабанил по клавиатуре компьютера и вперился в бело-зеленый экран, где появился новый столбик цифр. — С пятьдесят второго года произошло множество расщеплений акций и выплат по акциям дивидендов, поэтому единственная акция вашей тети превратилась в две тысячи четыреста шестьдесят четыре акции, а поскольку текущая цена акции „Ай-би-эм“ составляет сто тринадцать долларов, то капиталовложение вашей тети составляет приблизительно… (он быстренько подсчитал) двести семьдесят восемь тысяч долларов».

Я уставился на него, разинув рот.

«Вы сказали, двести семьдесят восемь тысяч?»

«Не считая дивидендов и набежавших процентов на дивиденды, которые „Ай-би-эм“ помещала в банк на имя вашей тети в течение определенного количества лет, пока они пытались ее разыскать».

«Боже мой», — благоговейно прошептал я.

«Сто тысяч процентов прибыли на первоначальное вложение, — заметил мистер Уайнбергер. — Неплохо. Совсем неплохо. Что вы хотите, чтобы я сделал с этими акциями?»

«Продайте их! — вскричал я. — Продайте немедленно, пока они не упали в цене».

«Ну, это вряд ли», — заверил мистер Уайнбергер.

Три четверти часа спустя я вышел, а лучше сказать — выплыл из здания с чеком в бумажнике на сумму $301096 и 95 центов — столько стоили акции Урсулы за вычетом, комиссионных «Симкок Ямагучи». Я прыгнул в такси и помчался в «Гейзер» в состоянии невероятного блаженства. Все проблемы Урсулы были решены одним махом. Ей никогда больше не придется волноваться из-за денег. Долой Бельведер-хаус и ему подобное. Она переедет в Макаи-мэнор, как только это можно будет организовать. До чего же приятно принести хорошую новость! Какую до абсурда невероятную гордость испытываешь. Я вбежал в вестибюль «Гейзера» и не мог стоять на месте, пока ждал лифта. Распахнув двери, ведущие в крыло, где лежала Урсула, я пронесся мимо сестры, которая возмутилась, сказав, что сейчас неприемные часы, и устремился к кровати тетушки. Вокруг нес были сдвинуты ширмы, и в воздухе стояла ужасающая вонь. Из-за ширм появилась бледная медсестра, неся в руке что-то, накрытое полотенцем, и поспешила прочь, за ней показался доктор Джерсон, который, положив мне на плечо руку, развернул меня по направлению к двери.

«Мы наконец-то прочистили ей кишечник, — объяснил он. — Это была не клизма, а настоящий „коктейль Молотова“[78]. Я уже начал думать, что придется оперировать».

«Как она?» — спросил я.

«Нормально, просто это не очень приятная процедура. Она отдыхает. Приходите через часок».

Я сказал, что должен сообщить ей важную новость и что я подожду. Сидя на розовато-лиловом диванчике и холле первого этажа, я успокоился и рассмотрел события утра в перспективе. Финансовые проблемы Урсулы были решены, но она все равно умирала, испытывая беспокойство и страдания. И здесь ничем нельзя было помочь. Веселье вряд ли уместно.

Но разумеется, Урсула обрадовалась, когда я в конце концов попал к ней. Она не могла поверить, что внезапно обрела целое состояние, и, думаю, убедил ее только вид чека. Она совершенно забыла о покупке этой акции, загнав все болезненные воспоминания, связанные с крушением ее брака, в самый дальний уголок памяти. «Это чудо, — сказала она. — Если бы я знала, что у меня есть такие средства, я бы давно продала эту акцию и, возможно, растратила бы деньги по мелочам. А теперь она, как зарытое сокровище, появилась, когда мне больше всего нужно. Господь очень добр ко мне, Бернард, — и ты тоже!»

«Кто-нибудь так или иначе нашел бы ее», — заметил я.

«Да, но, может, только после моей смерти», — откликнулась она. Слово «смерть» на мгновение заставило нас замолчать. Тишину нарушила Урсула: «Что бы ты ни делал, не говори об этом Софи Кнопфльмахер. Не говори никому». Когда я спросил почему, она что-то невнятно пробормотала о грабителях и приживалах, но вряд ли в этом был какой-то смысл. Я приписал ее опасения врожденной уолшевской скрытности и бдительности в вопросах, касающихся денег. И спросил, могу ли я сказать папе, и она ответила — да, конечно. «Попроси его позвонить своей сестре, ладно? Мне до сих пор так и не удалось с ним поговорить».

Я отправился прямо в Св. Иосифа, чтобы сообщить папе эту новость, и обнаружил расположившуюся у его кровати миссис Кнопфльмахер — с серебристыми волосами и в белом муму с узором из больших, похожих на кляксы, розовых и голубых цветов. На папиной тумбочке лежал букетик орхидей в тех же тонах. «Ваш отец рассказывает мне о католицизме», — сообщила она. «В самом деле? — сказал я, пытаясь скрыть удивление. — И о каком же из его аспектов?» — «О разнице между… как называются эти два понятия?» — спросила она, поворачиваясь к папе, который выглядел несколько сконфуженным. «Клевета и злословие», — пробормотал он. «Совершенно верно, — подтвердила миссис Кнопфльмахер. — Оказывается, лучше сказать про человека что-то плохое, что не является правдой, чем что-то плохое, что правдой является». — «Потому что, если это правда, — пояснил я, — вы не сможете забрать свои слова назад не солгав». — «Верно! — воскликнула миссис Кнопфльмахер. — Именно это и сказал мистер Уолш. Я никогда об этом не думала. Причем, заметьте, я все еще не до конца это поняла». — «Я тоже, миссис Кнопфльмахер, — признался я. — Такого рода вещами моральные теологи развлекаются долгими зимними вечерами».

Поболтав о том о сем еще несколько минут, Софи Кнопфльмахер оставила нас одних. «Приходится о чем-то разговаривать, — сказал папа, словно защищаясь, — если эта чертова баба настаивает на том, чтобы навещать тебя. Я ее не приглашал».

«Мне кажется, это очень любезно с ее стороны, — заметил я. — И если она отвлекает тебя от твоего бедра…»

«От этого меня ничто не отвлекает», — отрезал он.

«У Урсулы есть одна новость, способная это проделать, — заинтриговал его я. — Давай, ты сейчас позвонишь ей, и она сама тебе скажет. Я попрошу, чтобы тебе сюда принесли телефон».

«Что за новость?»

«Если я тебе скажу, это испортит сюрприз».

«Не люблю сюрпризов. О чем новость-то?»

«О деньгах».

Он с минуту поразмышлял. «Ладно, хорошо. Но я не хочу, чтобы ты пялился на меня, пока я буду с ней разговаривать».

Я сказал, что подожду в коридоре. Беседа продлилась недолго, если учесть, что они не общались несколько десятилетий. Когда через пару минут я просунул в дверь голову, папа уже отложил трубку в сторону.

«Ну как?» — с улыбкой спросил я.

«Похоже, что в конце концов она все же богатая женщина, — без всякого выражения проговорил он. — Не то чтобы это принесло ей теперь большую пользу, бедняжке».

«Это позволит ей поселиться в самом лучшем интернате из имеющихся», — не согласился я.

«Ну да, полагаю, так». Его взгляд сделался задумчивым и отсутствующим. Я понял, что новость Урсулы возродила в нем надежду унаследовать состояние. До уныния эгоистичная реакция, но если она притупит остроту его огорчения в связи с пребыванием на Гавайях, я жаловаться не стану.

«Надеюсь, Урсула была рада услышать наконец твой голос», — отвлек я папу.

Он пожал плечами. «Так она сказала. Грозилась нанять санитарную машину, чтобы приехать сюда повидаться со мной».

«Ну что ж, может дойти и до этого, — согласился я. — Вы недолго говорили по телефону».

«Да, — ответил он. — Для меня всегда чем меньше было Урсулы, тем лучше».

Уже перед самым моим уходом Урсула мечтательно произнесла: «Вот было бы здорово, правда, если бы мы с тобой и с Джеком могли бы завалиться куда-нибудь сегодня вечером и покутить? Ты должен отпраздновать это за нас, Бернард. Поужинай в каком-нибудь шикарном месте».

«Что, прямо так, в одиночку?» — спросил я.

«А тебе некого пригласить?»

Я тут же подумал об Иоланде Миллер. Будет возможность отплатить ей за гостеприимство, но поскольку я не рассказал Урсуле про мой воскресный ужин, то не мог взять и назвать это имя теперь, не вызвав удивления и нежелательного любопытства. «Я всегда могу пригласить Софи Кнопфльмахер», — пошутил я.

«Только попробуй! — воскликнула Урсула. Когда же она поняла, что я ее дразню, черты ее лица разгладились. — Я скажу тебе, что ты можешь сделать, Бернард, — именно это я бы сделала сегодня вечером, если бы могла. Пойди в „Моану“ выпить коктейль с шампанским. Это самый старый отель в Вайкики — и самый красивый. Ты, должно быть, видел его на Калакауа, там, где она вливается в Каиолани. Его недавно отреставрировали, он был в страшно запущенном состоянии. Позади него, во внутреннем дворике, обращенном к океану, растет огромный старый баньян, там можно посидеть и выпить. Оттуда на материк передавали в свое время популярную радиопрограмму „Говорят Гавайи“. Я часто слушала ее, когда приехала в Америку. Сходи туда за меня сегодня вечером. Расскажешь завтра, как все было».

Я пообещал, что так и сделаю. Сейчас 4:30 дня. Если я собираюсь пригласить Иоланду Миллер, то нужно поторопиться.

Среда, 16-е

Сегодняшний день был чуть менее безумным, чем предыдущий. Я договорился, чтобы Урсулу перевезли в Макаи-мэнор в пятницу, что не вызовет трудностей, «учитывая удовлетворительные финансовые гарантии». Съездил туда, чтобы наполнить необходимые документы («наполнить» — я быстро постигаю американский английский), и привез назад брошюру — показать Урсуле. Еще я привез в больницу свежую смену белья, которую она просила. Должен сказать, что эта задача оказалась непривычной и несколько щекотливой — шарить в комоде, стоящем в её спальне, в поисках интимных принадлежностей женского гардероба, рассматривать, определяя их назначение, щупать тонкие ткани, чтобы отличить шелк от нейлона; но, с другой стороны, вся эта экспедиция на Гавайи с самого начала ввергла меня в пучину неведомых дотоле ощущений.

На дне одного из ящиков я нашел незаклеенный, без всяких пометок конверт и, подумав, что в нем может оказаться еще один забытый сертификат акций или другое подобное сокровище, заглянул внутрь. Однако там лежала всего лишь старая фотография, пожелтевший снимок, который когда-то был разорван почти пополам, а потом склеен скотчем. На нем были запечатлены трое детей — девочка лет семи и два мальчика постарше, лет тринадцати и пятнадцати. Девочка и младший мальчик сидели на поваленном дереве посреди поля и, прищурившись, смотрели в объектив, а старший мальчик стоял позади них в ленивой позе — засунув руки в карманы — и с нахальной ухмылкой. Одеты они были просто и старомодно, все в грубых ботинках на шнурках, хотя, похоже, снимок делали летом. Я сразу же узнал в младшем мальчике папу. У девочки была копна кудряшек и застенчивая улыбка Урсулы, а старший мальчик, вероятно, их брат — возможно Шон: мне показалось, что я узнал беспечную позу утонувшего героя с фотографии на папином буфете.

Я взял снимок с собой в больницу, думая, что он может вызвать какие-нибудь интересные воспоминания из детства Урсулы. Она глянула на фотографию и как-то странно на меня посмотрела: «Где ты ее взял?» Я сказал. «Она когда-то порвалась, и я пыталась ее склеить. Не стоит ее хранить. — Урсула вернула мне снимок. — Выброси». Я сказал, что, если ей фотография не нужна, я оставлю ее себе. Она подтвердила мои догадки насчет детей на снимке, но, похоже, не стремилась продолжать этот разговор. «Он был сделан в Ирландии, — пояснила она, — когда мы жили в Корке, перед тем как перебраться в Англию. Очень давно. Ты ходил вчера вечером в „Моану“?»

Я рассказал Урсуле все про «Моану» — все, за исключением того, что меня сопровождала Иоланда.

Я окончательно собрался с духом и позвонил ей в пять часов вечера. Ответила Рокси. Я слышал, как она зовет свою мать, которая, видимо, была на улице: «Мам! Это тебя, кажется, тот мужчина, что был у нас позавчера». Потом к телефону подошла Иоланда, ответившая довольно холодно и сдержанно, что вполне понятно, учитывая мой внезапный уход в воскресенье вечером. Тараторя и задыхаясь от неловкости и смущения, я кратко изложил волнующие события дня и рассказал о желании Урсулы, чтобы я отпраздновал ниспосланную ей радость вместо нее («по уполномочию», как выразился я) с коктейлями в «Моане». И спросил у Иоланды, знает ли она этот отель.

«Конечно знаю, все его знают. Мне говорили, что его изумительно отреставрировали».

«Значит, вы пойдете?»

«Когда?»

«Сегодня вечером».

«Сегодня вечером? Вы хотите сказать, прямо сейчас?»

«Это должно быть сегодня вечером, — сказал я. — Я обещал тете».

«Я вожусь во дворе, — объяснила она, — обрезаю заросли. Вся грязная и потная как не знаю кто».

«Прошу вас, соглашайтесь».

«Ну, не знаю…», — нерешительно проговорила она.

«Я буду там через полчаса, — сообщил я. — Надеюсь, вы ко мне присоединитесь».

Не знаю, откуда я взял этот небрежный, почти ухарский тон, совсем мне не свойственный; но он сработал. Сорок минут спустя я в чистой белой рубашке сидел в плетеном кресле за столиком на двоих на веранде, идущей вокруг баньянового дворика «Моаны», и видел, как из задних дверей отеля вышла и огляделась, защищая ладонью глаза от вечернего солнца, Иоланда. Я помахал, и она зашагала ко мне летящей спортивной походкой. Ее черные волосы, еще влажные после душа, подпрыгивали над плечами. На ней было хлопчатобумажное платье с пышной юбкой, которое выглядело модным и удобным. Когда я поднялся из-за стола и пожал ей руку, она насмешливо посмотрела на меня.

«Удивлены, что я пришла?»

«Нет, — ответил я. Потом, подумав, что это прозвучало весьма самодовольно, поправился: — Да, — и наконец произнес: — В общем, давайте остановимся на том, что я чувствую облегчение. Большое спасибо, что пришли».

Она села.

«Вы должны подумать, что моя светская жизнь весьма бедна, раз я все бросаю и мчусь выпить по первому зову».

«Нет, я…»

«И будете абсолютно правы. Кроме того, я не могла отказаться от свидания с человеком, который знает, как употребить такое слово, как „уполномочие“».

Я засмеялся, ощутив при слове «свидание» легкий холодок опасности, но не неудовольствия.

Подошел официант. Я спросил, какие есть коктейли с шампанским, и, когда он ответил, предложил Иоланде выпить просто шампанского, с чем она охотно согласилась. Я заказал бутылку «Боллинжера» — только это название я уловил в перечне, который протрещал официант.

«Вы хоть представляете, сколько это может стоить в таком месте?» — спросила Иоланда, когда официант отбыл.

«У меня приказ вести себя сегодня вечером экстравагантно».

«Ну что ж, — произнесла она, оглядываясь вокруг, — обстановка здесь элегантная».

И в самом деле, «Моана» совсем не похож ни на одно из зданий, что я видел в Вайкики, — не кич, не лубочный викторианский торговый квартальчик, воспроизведенный в масштабе три четверти, как тот, на который я наткнулся позавчера («Бургер-кинг», разместившийся за подъемными окнами, псевдоанглийский паб под названием «Роза и корона»), — но нечто подлинное, изящная деревянная постройка, по-настоящему величественная и оригинальная, прекрасно отреставрированная, с полированными полами из дерева твердых пород и текстилем Уильяма Морриса[79]. Бледно-серый фасад с ионическими колоннами и верандой с арками впечатляет. На заднем дворике, который выходит на пляж, возвышается огромный древний баньян, привязанный к земле своими занятными воздушными корнями. В тени баньяна струнное три играло Гайдна, — Гайдн и Вайкики! — а по небу в абрикосовой дымке скользило к океану солнце. Не помню, когда я чувствовал себя таким счастливым, таким беззаботным, когда еще жизнь казалась мне такой приятной. Я пил великолепное марочное шампанское, слушал классическую музыку, наблюдал солнечный закат над Тихим океаном и вел беседу с умной, приятной и привлекательной внешне спутницей. «Как приятно деньги иметь, хей-хо, как приятно деньги иметь!» — нараспев прочитал я.

«Это песня?»

«Это из стихотворения Артура Хью Клафа[80]. Одного из тех викторианских честных скептиков, с которыми я ощущаю некое родство».

«Честные скептики, — повторила Иоланда. — Это мне нравится».

«Утех, кто честно сомневается, веры больше, скажу я вам, чем у тех, кто верит наполовину». Теннисон. «In Memoriam». — С чего я выставлялся в такой смешной манере? Мне пришло на ум, что я, должно быть, немного пьян. Иоланда, казалось, была не против и как будто даже не обращала внимания. Возможно, тоже была немного навеселе. Она и сама пришла к такому заключеию, когда опрокинула наполовину полный бокал шампанского.

«Как я поведу машину в таком состоянии?»

«Вам надо бы поесть», — сказал я. Мы ничего не взяли к шампанскому, за исключением маленькой порции хрустящего картофеля — фирменного блюда с острова Мауи, — толстого и пупырчатого, как кора дерева.

«Хорошо. Но не здесь. Это будет слишком уж шикарно, и я могу опозорить нас, опрокинув еще один бокал. Вы любите суши?»

Я признался, что не знаю, что это такое. Иоланда сказала, что настало время это выяснить и что в гостинице через дорогу есть хороший японский ресторан.

Ресторан был переполнен, поэтому мы сели на высокие табуреты у стойки бара. Улыбающийся повар-японец поставил перед нами изысканнейшим образом нарезанные кусочки сырой рыбы, которые надо было макать в разнообразные вкусные соусы. Иоланда объяснила, что рыба должна быть абсолютно свежей. Повар, услышавший наши слова, сказал, что она настолько свежая, что еще несколько минут назад плавала, и указал ножом в сторону стеклянного резервуара у себя за спиной. Вот, подумал я, это и есть жизнь. Я чувствовал себя светским и искушенным.

Среди посетителей ресторана преобладали японские туристы, и, когда повар нас не слышал, Иоланда заявила, что может указать по меньшей мере на две японские пары молодоженов. «Они приезжают сюда, чтобы обвенчаться на западный манер, после того как в соответствии с традициями поженятся дома; их привлекает белое платье до пят, длинный лимузин, свадебный торт — все это будет записано на видеопленку и показано дома родне и друзьям. Вайкики — Город Фантазий, понимаете? Здесь все нереально. Позавчера я забрела в миссионерскую церковь Каваиахао — это одно из самых старых зданий в Гонолулу, что, в общем-то, ни о чем не говорит, но оно довольно красивое, — и там венчалась одна японская пара. Постепенно до меня дошло, что наняты не только священник, органист, распорядитель, фотограф и шофер, но также и шафер и подружка невесты. Я была единственным человеком, кому не заплатили за пребывание там, за исключением жениха и невесты — но и насчет их у меня появились сомнения». Я спросил ее, как она определила, что эти пары в ресторане молодожены. «Это видно по тому, что они друг с другом не разговаривают, стесняются. Они не слишком хорошо знают друг друга — в Японии до сих пор распространены браки по договоренности. У нас все наоборот: молча едят только пары средних лет». Она немного помолчала, возможно, вспомнив о скверном настроении во время собственного брака. Я сказал, что познакомился в самолете с английскими молодоженами, которые не разговаривали друг с другом, и поведал ей историю молодого человека в подтяжках и Сесили. Она сказала, что не знает — ужасно смешно это или ужасно печально. «Ужасно по-британски», — рассудил я.

Я вспомнил об одной супружеской паре в Сэддле столпах прихода, еженедельно принимавших причастие, — они оживленно болтали со мной, когда я к ним заходил, но, по сведениям из надежных источников, не разговаривали друг с другом наедине на протяжении пяти лет, с тех пор, как их единственная дочь забеременела от своего дружка и ушла из дома. Я ухитрился изложить эту историю, не раскрывая своих отношений с четой. Мы разговорились о сексуальной вседозволенности у древних полинезийцев, Иоланда назвала это «подобием сексуальной Утопии, к которой мы все стремились в шестидесятых: свободная любовь, нагота и совместное воспитание детей. Только для полинезийцев это не было позой, они действительно так жили. Пока не пришли европейцы, одержимые своими идеями, с библиями и болезнями». Моряки наградили красивых, любвеобильных женщин Гавайев оспой, а миссионеры заставили их носить муму даже в воде, так что они сидели во влажной одежде и простужались. За семьдесят лет население островов сократилось с 300 000 до 50 000. «И теперь гавайцы страдают от тех же сексуальных „пунктиков“, что и люди повсюду. Если не верите, загляните в раздел „Гонолулу эдвертайзера“, где читателям дают советы по личным вопросам. Но идеализировать полинезийцев тоже нельзя. В конце концов они придумали слово „табу“. И отметили им разные вещи. Если ты случайно поел не в том месте или не с тем человеком, это может оказаться роковым. Если король взял твоего ребенка, а тот на него пописал, он должен либо усыновить младенца, либо размозжить ему голову. Человеческие существа получают какое-то извращенное удовольствие, осложняя свою и без того уже сложную жизнь. — Иоланда посмотрела на часы. — Мне надо идти».

Я удивился, узнав, что уже так поздно. Мы протрезвели не до конца, без сомнения, потому что выпили саке, теплой рисовой водки, налитой в крохотные фарфоровые чашечки без ручек. Расплачиваясь по счету и давая повару щедрые чаевые, я предложил Иоланде вызвать для нее такси.

«Нет, я чувствую себя нормально, — сказала она. — И мне пришлось оставить машину так далеко, что, пока я до нее дойду, все остатки алкоголя выветрятся».

Я вызвался сопроводить ее до стоянки, которая располагалась рядом с зоопарком.

«Это было бы кстати, — согласилась она. — Там, у парка, темновато».

Действительно, так и оказалось, и пока мы шли под деревьями, где, взявшись за руки или обняв друг друга за талию, прогуливались пары, мне вдруг пришло в голову, что мы, должно быть, кажемся им еще одной парочкой, и по короткому, задумчивому молчанию Иоланды я понял, что та же мысль посетила и ее. Внезапно дружеская непринужденность вечера исчезла. Я ощутил приступ старой знакомой паники, предчувствие того, что в любой момент Иоланда вдруг остановится, и обнимет меня, и поцелует, и просунет язык мне в рот, и что тогда, что? Поэтому, когда через несколько секунд она остановилась и дотронулась до моей руки, я отшатнулся, как от огня. «Что случилось?» — спросила она. «Ничего», — ответил я. «Я только хотела сказать — посмотрите на луну». Она показала в промежуток между деревьями на яркий месяц. «О, — произнес я. — Да. Очень красиво».

Она какое-то время шла молча, потом остановилась и повернулась ко мне. «Что с тобой такое, Бернард? Ты думаешь, я пытаюсь соблазнить тебя, да? Эй? В этом все дело? Ты считаешь меня изголодавшейся по сексу брошенной женой, которая высунув язык бегает ищет, с кем бы перепихнуться? Да?»

«Нет, конечно нет», — промямлил я. Одна или две парочки остановились поблизости в тени, наша перепалка вызвала у них интерес.

«Позволь мне напомнить, что это ты устроил сегодняшний вечер, ты умолял меня встретиться, предупредив всего за полчаса».

«Знаю, — сказал я. — И я очень благодарен».

«Ну тогда ты демонстрируешь это весьма своеобразно. Как в тот вечер, когда мне казалось, что все идет прекрасно, и вдруг ты выскакиваешь из дома, оставив меня гадать, что я такого сказала».

«Извините меня, Иоланда, — смущенно проговорил я. — Вашей вины в том не было. Это все я».

«Ладно. Забудьте. — Она закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. Я смотрел, как вздымается и опускается под хлопчатобумажной тканью платья ее грудь. Остановившиеся рядом люди исчезли. Иоланда открыла глаза. — Вам не нужно идти дальше, — произнесла она. — Я вижу отсюда свою машину. Спокойной ночи, и спасибо за шампанское и ужин».

Она протянула руку, и я, как дурак, пожал ее и стоял столбом, глядя, как она уходит прочь и юбка закручивается вокруг ее бедер от энергичной походки. Я как дурак дал ей уйти, когда должен был догнать, взять за руку и попытаться объяснить, почему мне так трудно общаться с женщинами, спокойно и по-дружески. И что за сегодняшний вечер я подошел к этому ближе, чем за всю свою жизнь.

У меня появилась идея, довольно безумная идея. Сейчас половина первого ночи. Я собираюсь поехать к дому Иоланды на Вершинах и, завернув в коричневую бумагу, оставить этот дневник или исповедь, какая разница, как назвать, в почтовом ящике Иоланды или, если тетрадь слишком большая и не войдет, оставить ее на крыльце перед входной дверью. Я должен сделать это сейчас, прежде чем успею передумать или поддамся искушению сначала просмотреть текст, редактируя и улучшая его. На тетради я напишу: «Кто прочтет, пусть поймет».

2

Дорогая Гейл,

На пляже народу, как правило, больше, чем на этой фотографии. Вода чудесная и теплая, но просто плавать так скучно, а папа не позволяет нам с Робертом попробовать серфинг, он говорит, что это опасно. А больше здесь делать особо нечего. В Центр-парке в прошлом году было веселее.

С наилучшими пожеланиями

Мэнди

Мой милый Дес,

Ну вот мы и на Гавайях! Какая же здесь жара! Гостиница чистая и достаточно комфортабельная, но в час пик приходится минут десять дожидаться лифта. Пляж очаровательный, хотя немного переполнен. Мы отыскали уютное местечко, куда вечерами ходим выпить — под открытым небом, с эстрадным представлением. В самолете мы познакомились с англичанином по имени Бернард, который, как мне показалось, подойдет Ди, но он очень стеснительный, да и она от него в любом случае не в восторге. Надеюсь, что ты ведешь себя хорошо.

Огромный привет,

Сью

Дорогая мама,

Ну вот мы и на месте, но я что-то не уверена, стоило ли лететь в такую даль. Вайкики переоценивают — он переполнен людьми и превращен в источник дохода. Крутом одни «Макдональдсы» и «Кентуккийские жареные куры», совсем как в торговом центре в Харлоу. Надо было ехать на какой-нибудь другой остров, Мауи или Кауаи, но теперь уже слишком поздно.

Люблю,

Ди

Дорогая Дениза,

Долетели благополучно. Это наш отель, а наш балкон я пометила крестиком. Как здесь красиво, повсюду цветы. Для моей мамы — только самое лучшее, сказал Терри! К сожалению, его подруга все же не смогла приехать, поэтому компанию ему составил друг Тони. Здесь оч. жарко, не слишком хорошо для твоего отца.

С любовью,

мама

Мой милый Дес,

Встретили на пляже Бернарда, я тебе о нем писала, с другом, тоже англичанином — Роджером, который, по-моему, подойдет Ди. Он лысый, но нельзя же иметь все. Он повез нас в море любоваться закатом (Бернард поехать не смог) на своей парусной шлюпке, паруса устанавливает компьютер, это так романтично, но с Ди приключилась морская болезнь, и мне всю дорогу пришлось разговаривать с Роджером или, лучше сказать, слушать его, он читает лекции в университете и наслаждается звуком собственного голоса. Может, в следующий раз повезет больше. Как жаль, что тебя здесь нет.

Огромный привет,

Сью

Дорогой Грег,

Это знаменитый пляж Вайкики. Я его еще почти не видел — отсыпаюсь (намек понял?). Как ты там справился с нашей главной подружкой невесты после приема? Или она тебя тоже зат-а?

Держись,

Расс

Райская булочная

Райский стоматологический кабинет

Райские реактивные лыжи

Райское такси

Райская продажа яхт

Райские строители

Райская часовня

Райские «феррари» и «ламборгини»

Райский антиквариат

Райское видео

Райские домашние животные

Уважаемый сэр,

В настоящее время я наслаждаюсь, если это mot juste[81], в чем я осмеливаюсь сомневаться, отдыхом, обеспеченным Вашей компанией, в отеле «Гавайен бичкомбер», Вайкики.

В Вашей брошюре совершенно недвусмысленно утверждается, что отель расположен в «пяти минутах» ходьбы от пляжа Вайкики. Я выяснил все возможные пути от отеля до пляжа, и мы с моим сыном независимо друг от друга прохронометрировали эти маршруты с помощью электронных часов. Наименьшее полученное нами время составляет 7,6 минуты, причем двигались мы быстрым шагом, рано утром, когда тротуары сравнительно свободны, и при благоприятных для пешехода сигналах светофора.

Обычной семье, несущей обычный набор пляжных принадлежностей, понадобится по меньшей мере двенадцать минут, чтобы из вестибюля отеля добраться до ближайшего места на пляже. Брошюра создает глубоко ложное представление и допускает серьезные неточности, и я настоящим уведомляю о своем намерении потребовать возврата мне той суммы стоимости отдыха, что соответствует переплаченной мною. Я снова свяжусь с Вами по возвращении в Соединенное Королевство.

Искренне ваш,

Гарольд Бэст

Мой милый Дес,

Вчера вместе с Роджером мы плавали здесь под водой с дыхательной трубкой. Можно взять напрокат снаряжение и маленькую водонепроницаемую камеру, чтобы пофотографировать рыб. Здесь тысячи рыб, и тысячи плавающих под водой туристов, и еще в воде плавает много хлеба, который дают, чтобы покормить рыб. Ди сказала, что это омерзительно, и отказалась входить в воду, поэтому кончилось тем, что я кормила рыб, а Роджер фотографировал. Может, в следующий раз повезет больше.

Очень тебя люблю,

Сью

Набросок введения: Деление мотивировок туризма на категории по «страсти к путешествиям» либо по «страсти к солнцу» (Грей, 1970) — неудовлетворительно, также как и предложенная Мерсером систематизация отдыха, основанная на «уменьшении однообразия» (Мерсер, 1976). Более логичная типология базируется на бинарной оппозиции культура/природа. Два основных вида отдыха могут различаться в соответствии с тем, что в них подчеркивается: обращение к культуре или к природе — отдых как паломничество и отдых как рай. Типичный пример первого — познавательный автобусный тур по знаменитым городам, музеям, замкам и т. п. (Шелдрейк, 1984); типичный пример второго — отдых на пляжном курорте, в ходе которого объект старается вернуться к первобытному состоянию, или райской безгрешности, делая вид, что может обойтись без денег (подписывая счета, пользуясь кредитными картами или, как в деревнях «Клаб-Меда»[82], пластмассовыми плоскими бусинами), отдавая предпочтение физическим развлечениям перед умственными и нося минимум одежды. Первый тип отдыха, по сути своей, подвижный, или активный, и тяготеет к осмотру максимального числа достопримечательностей в отпущенное время. Второй — в сущности, пассивный, тяготеющий к вневременному, однообразному распорядку, типичному для первобытных обществ (Леви-Строс, 1967, с. 49). [Примечание: По-видимому, «Клаб-Меду» не удалось закрепиться на Гавайях. Почему?]

Дорогая Джоанна,

Что я могу сказать? Мне было так стыдно, я была так растеряна, что даже не смогла заставить себя позвонить тебе потом. Ты, наверное, вообще жалеешь, что согласилась быть моей главной подружкой невесты. Я никогда не прощу Расса, никогда. Наш брак закончился, не успев начаться. Я не разговариваю с ним с самой свадьбы. Когда мы вернемся в Англию, я начну бракоразводный процесс.

Ты, наверное, удивишься, получив это письмо с Гавайев, но в действительности это не свадебное путешествие. Мы спим в разных кроватях и общаемся с помощью записок или через третьих лиц. Я рассматриваю это как отпуск, на который я копила деньги и которого с нетерпением ждала много месяцев. Я не видела причин от него отказываться, так же как и отменять свадьбу. А отказавшись от поездки в последний момент, мы потеряли бы большую часть того, что заплатили авансом. Я посмотрела страховку по нашему отдыху, но туда не входит отказ из-за измены. Конечно, я понимаю, что, строго говоря, изменой это назвать нельзя, поскольку тогда мы не были женаты, но мы были помолвлены и жили вместе.

Как он мог так поступить, а главное, с кем — с этой шлюхой Брендой? А потом пригласить ее на свадьбу. Это было последней каплей.

Каждый день каждый из нас проводит по-своему. Большую часть своего времени я провожу у бассейна в отеле — я предпочитаю его пляжу, тут не так много народа и можно заказывать напитки и закуски. Не знаю, куда ходит он, и мне наплевать. Может, он подцепил где-нибудь еще одну уличную девку вроде Бренды, но не думаю. Вечера он проводит в номере — смотрит ТВ.

Напиши мне, если это письмо дойдет до тебя вовремя. Думаю, что не дойдет.

С любовью,

Сесили

Дорогой Стюарт,

Я подумал, что ты прекрасно проведешь день, найдя у себя на столе эту смуглую красотку. Отличная штучка, а? Напоминает мне Ширли Трейси, в прежние времена — у Принглса. Вообще-то что касается Гавайев, то в отношении сисек тут сплошное разочарование. Не то что на Корфу. Американские бабы считают, что лифчик снимать не стоит. Жаль. Пустая трата видеопленки. Но гостиница хорошая, жратвы вдоволь и погода жаркая. Не напрягайся на работе.

Брайан

Дорогая Гейл,

Вчера мы плавали под водой с дыхательной трубкой. Здесь столько ярких, разноцветных рыб, совсем ручных, они подплывают прямо к тебе. У папы обгорела спина и ноги сзади. Он не может распрямить колени и ходит на полусогнутых. Настроение у него от этого не улучшается.

С любовью,

Мэнди

Уважаемый сэр,

Могу я предложить, чтобы в будущем soi-disant[83] инструктор, ответственный за прокат находящегося в Вашем ведении снаряжения для подводного плавания с дыхательной трубкой, информируя клиентов об опасности солнечных ожогов, четко объяснял, что получить солнечные ожоги можно как на суше, так и в воде?

Искренне ваш,

Гарольд Бэст

Райские финансы, инк

Райская спортивная одежда

Райское снабжение, инк

Райские товары для салонов красоты и парикмахерских

Райские напитки

Райские марионетки

Райские приключения под водой

Райские работы по окраске

Райская служба уборки и ремонта

Райская стоянка

Дорогой Пит,

Пока это лучшее место на Гавайях. Сначала тебе показывают фильм, как япошки бомбили Перл-Харбор. Старая кинохроника, но вообще-то интересно. Потом на военной лодке едешь к остаткам «Аризоны»[84]. Под водой видны орудийные башни. Это называется военная могила, чтобы там не ели.

С наилучшими пожеланиями,

Роберт

Дорогой Джимми,

Ты можешь себе представить, — английский паб на Гавайях! Настоящие бочки с насосами, но, к сожалению качают они американское пиво — один газ и никакого вкуса, а пинтовая бутылка «Гиннесса» стоит около 2 ф. ст. Но все равно второй дом. А по этой жаре все время мучает жажда.

Будь здоров,

Сидней

Милые мальчики,

Мы хорошо проводим время на Гавайях. Мы были на луау, это что-то вроде гавайского барбекю, и в «Закатном круизе», посетили Центр полинезийский культуры (оч. интересно), Парк водопада Ваймеа (красивые деревья и птицы), и Перл-Харбор (оч. грустно). Как вы, наверное, догадываетесь, ваш отец очень много снимает на видео. Надеюсь, вы не забываете запираться на ночь — и помните, никаких вечеринок.

С любовью,

мама и папа

Дорогой Стюарт,

Забавно, но я забыл, что Перл-Харбор находится на Гавайях. Очень познавательная экскурсия. Ты когда-нибудь видел тот фильм — «Тора! Тора!»? Судя по всему, он стоил американцам больше, чем япошкам разбомбить это место на самом деле. Подумал, тебе будет интересно узнать, что эти мелкие желтые мерзавцы уже тогда ставили нам подножки.

Всего наилучшего,

Брайан

Дорогие мама и папа,

Отдыхаем чудесно, за исключением нескольких мелочей, касающихся гостиницы (Гарольд переписывается с компанией). Вайкики гораздо больше застроен, чем мы себе представляли, но вполне мил. Чище, чем в Mapбейе. Безукоризненно чистые туалеты. Детям нравится вода.

С любовью,

Флоренс

Дорогой Стюарт,

Слава Богу, что в этой гостинице есть факсимильный аппарат. Помнишь, я шутил насчет того, чтобы продать здесь лишние установки для загара? Ну так вот, можешь не верить, но кое-кто хочет их купить. Не спрашивай почему. Полагаю, должно быть, он тоже пытается каким-то образом увильнуть от налогов. Или, может, он устраивает солярий как прикрытие для борделя, он производит впечатление темной личности. Зовут его Луи Моска. Я познакомился с ним в баре «У грязного Дэна», недалеко от доков, там выступают девицы с голой грудью. Мы еще с одним мужиком-англичанином, Сиднеем, отделались от жен и улизнули провести ночку без женщин или, скорее, вечерок. Сказать по правде, я впал уже в начальную стадию голода по титькам, в местных газетах даже нету третьей страницы с девчонками. А он сидел у самого подиума, прихлебывая из бутылки пиво, и совал девицам в трусы десятидолларовые бумажки — прям как в последний раз. Мы разговорились, и я рассказал ему, каким бизнесом я занимаюсь и что приехал на Гавайи продавать наши установки — мне почему-то не хотелось признаваться, что я турист — не в такой забегаловке, как эта, — и он спросил — почем? Не думая, что он серьез, я назвал какую-то дурацкую цену, включая транспортные расходы, и мы ударили по рукам, прямо там. Полагаю, я и сам здорово принял. Теперь же я смотрю, что мы даже не покроем транспортных расходов. Поэтому пришли мне факс, в резких тонах, ладно? Напиши в нем, что нам не дают экспортную лицензию, чтобы я мог аннулировать сделку. Спасибо.

Вечно твой,

Брайан

Дорогая Джоанна,

Знаешь, я выяснила, куда он ходит каждый день. Вчера я незаметно за ним проследила. Надела темные очки и шляпу с большими обвислыми полями, специально купленную для такого случая. Он пошел на пляж, туда, где можно взять напрокат доски для серфинга. Встретился там с двумя мужчинами, которых, похоже, знает, и все они взвалили эти огромные доски на плечи и пошли в море. Я наблюдала с пляжа в подзорную трубу — опускаешь монетки и смотришь. У тех двух получалось гораздо лучше, чем у Расса. Похоже, у него вообще не получается двигаться, волны все время уходили вперед, а он лихорадочно греб им вслед, вид у него при этом был немного глупый. Но один раз ему удалось поймать большую волну, и он действительно несколько секунд стоял на доске, и я видела, как он, торжествуя, улыбался во весь рот, пока не потерял равновесие и не бултыхнулся в воду. На несколько секунд я почти забыла, какая он свинья.

С любовью,

Сесили

Дорогой Грег,

Я открыл для себя серфинг! Это фантастика! Лучше секса!! Познакомился с двумя классными парнями из Австралии, которые учат меня этому делу.

Всего наилучшего

Расс

Наблюдается устойчивый рост в процентном отношении числа туристов, живущих в Вайкики, которые совершают экскурсии на один или на несколько дней из соседних островов: 15 % — в 1975 году, 22 % — в 1980-м, 29 % — в 1985-м, 36 % — в прошлом году. Неясно, вызвано ли это тем, что очарование Оаху постепенно истощается из-за чрезмерной эксплуатации, или тем, что в отношении других островов провели более эффективную маркетинговую и рекламную кампании.

Вчера побывал на Кауаи с однодневной экскурсией, рекламируемой как «Рай на скорую руку». Подъем в 5.15. Микроавтобус подобрал меня и многих других туристов, с красными глазами, зевающих, которые ожидали у своих гостиниц в Вайкики, среди них оказались и Сью с Ди, две девушки-англичанки, имеющие обыкновение неожиданно появляться везде, где бы я ни находился. Полагаю, я, должно быть, упомянул, что собираюсь на эту экскурсию, и они заинтересовались.

Из микроавтобуса пересели в туристический автобус, который доставил нас в аэропорт Гонолулу, навстречу транспортному потоку раннего часа пик, уже запрудившему скоростную автостраду. В аэропорту представители турбюро раздают посадочные талоны и инструкции. Кауаи окутан дождем, когда мы к нему приближаемся. Пилоту приходится дважды заходить на посадку. У Сью побелели костяшки пальцев. Ди в нетерпении зевает. Сквозь струи воды, стекающей по стеклам, смотрим на промокший аэродром, полные дурных предчувствий, в своих шортах и сандалиях. Гавайское бюро по туризму нарекло Кауаи Островом-садом, что является эвфемизмом к «льет без конца». Где-то посередине его находится гора Ваиалеале — самое западное место на земле (годовое количество осадков 480 дюймов).

Дневных экскурсантов сбивают в группы и загоняют в микроавтобусы разных экскурсионных компаний. Наш гид — Лак. Он представляется сам — с водительского места, через микрофон. «Мои друзья зовут меня Лаки, и значит, вам здорово повезло[85]», — фыркает он. Сью смеется. Ди стонет. Мы покидаем аэропорт и едем по дороге, недавно засыпанной щебнем. По-прежнему льет как из ведра. Пальмы неистово раскачиваются из стороны в сторону, как «дворники».

Мы останавливаемся у других гостиниц, чтобы взять еще пассажиров, затем начинается экскурсия по острову. Похоже, приходится часами ехать по очень скучным дорогам, чтобы добраться до любого места, не представляющего при этом особого интереса: средних размеров водопад, большой, но уродливый каньон, фонтанирующая дыра в скалах у моря. (Целые автобусы туристов напрасно ждут с камерами на изготовку, когда же фонтан сделает свое дело, — это все равно что ждать спаривания носорогов.) Гвоздь программы — поездка вверх по реке Ваилуа. Это единственная судоходная река на Гавайях. Во всем остальном она не представляет особого интереса и не отличается живописностью. Однако для перевозки людей вверх и вниз по течению создан внушительный флот из речных судов. На борту нас развлекают довольно изнуренные исполнители гавайской музыки и хулы. Конечным пунктом путешествия является так называемый Папоротниковый грот, якобы историческое место для проведения свадебных обрядов и, несомненно, любимое место сборища комаров. Музыканты поют для нас «Гавайскую свадебную песню», и в конце полагается поцеловать стоящего рядом с тобой. Я постарался оказаться рядом со Сью, которая симпатичнее своей подруги, но в последний момент она поменялась местами с Ди, так что пришлось целовать ее.

Единственное по-настоящему привлекательное место на Кауаи — это его побережье. Мы все время урывками видели кусочки красивых пляжей, особенно заманчивые днем, когда выглянуло солнце, но нам ни разу не позволили выйти из микроавтобуса и познакомиться с ними поближе, потому что мы постоянно мчались к очередному дурацкому водопаду. А Лак выражал явное недовольство, если мы все не выходили и не фотографировали этот водопад. Экскурсия в целом заставила меня изменить свое мнение об оппозиции между паломничеством и раем. Райское место отдыха неизбежно трансформируется в место паломничества по инерции, присущей индустрии туризма. Фабрикуются или «назначаются» (Маккеннелл, 1976) незначительные или совершенно фальшивые достопримечательности, чтобы создать маршрут, вдоль которого можно с удобствами перевозить и «обслуживать» туристов (магазины, рестораны, лодки, актеры и тд.). Эта теория как будто произвела на Ди серьезное впечатление. На последнем этапе нашего путешествия я сидел в автобусе рядом с ней. После поцелуя это казалось просто вежливым. Может, Сью и симпатичнее, но Ди умнее.

Мой милый Дес,

Только что вернулись с чудесной экскурсии на Кауаи, его называют Островом-садом из-за всех этих красивых дикорастущих цветов. Изумительные водопады. Природный фонтан, правда, не работал, когда мы остановились, — возможно, был отлив. Отличная новость — Ди наконец-то заинтересовала того парня, Роджера. Она рассказывает ему все свои кошмарные истории, которые случаются с ней на отдыхе, а он записывает их в маленькую тетрадку.

Держу пальцы скрещенными,

Сью

Дорогая Дениза,

С сожалением сообщаю тебе, что у твоего отца вчера опять случился приступ, и его пришлось отправить в больницу. Всю ночь его держали под наблюдением, но сказали, что сегодня он сможет вернуться домой. Я говорю домой в смысле в гостиницу, но как же я хочу, чтобы это был дом. Я думала позвонить тебе, да какой смысл, если ты так далеко. Полагаю, это письмо ты получишь как раз перед нашим возвращением, так что будь готова, если вдруг папа снова будет в плохом состоянии, когда ты встретишь нас в аэропорту. Разумеется, я позвоню, если случится что-то непредвиденное.

Я всем здесь говорю, что это из-за жары, но на самом деле это из-за потрясения, которое он перенес, когда узнал кое-что о Терри. Не знаю, как и сказать тебе, Дениза, но твой брат — гомосексуалист. Ну вот, сказала. Ты ничего не замечала, когда вы были моложе? Я точно не замечала, но он уже так давно покинул наш дом. Я заподозрила что-то неладное, как только он встретил нас в аэропорту и его «кто-то особенный» оказался мужчиной, этим Тони. Он вообще-то довольно милый, но Сиднея просто воротит от него. Он отказывается об этом говорить — и все тут.

Терри не знает, как нам угодить, — возит в огромном наемном автомобиле, кормит в лучших ресторанах — я и половины не могу съесть, — мы везде побывали, все повидали, Перл-Харбор, танцы хула, отель — изумительный, но Сиднея ничто не радовало, он все норовил улизнуть в так называемый паб (это так на него похоже) «Роза и корона», который он обнаружил у самой набережной. Потом, позапрошлым вечером, после ужина Терри объявил, что они с Тони собираются пожениться. Видимо, там у них есть священник-гомосексуалист, который их поженит, в любом случае как бы поженит. Ну вот, и у твоего отца чуть не случился приступ прямо там. Он побелел, потом побагровел. И ушел, не сказав ни слова.

Я знала, что он пойдет в «Розу и корону», поэтому через какое-то время отправилась за ним. Он точно оказался там, сидел и пил с мужчиной, которого зовут Брайан Эверторп, мы познакомились с ним в самолете, довольно вульгарный тип, он мне не очень нравится, а вот его жена ничего. Они заставили меня выпить джину с апельсиновым соком, а потом я отвела Сиднея в гостиницу. Он все время бубнил себе под нос: «Что мы не так сделали?» Я сказала, что мы ничего плохого не сделали, просто Терри такой. Он спросил, знаю ли я, как они живут друг с другом, такие мужчины? И я ответила, что нет, не знаю и знать не хочу, это меня не касается и тебя тоже не касается, сказала я. Ты заболеешь из-за этого, если не будешь себя беречь, и, конечно, на следующее утро у него случился один из его приступов, и пришлось отвезти его в больницу. Мы ехали на Национальное мемориальное кладбище, когда это произошло, автобус свернул к ближайшей больнице, католической, но нас приняли очень хорошо. Терри, конечно, ужасно расстроен. Так что, в общем и целом, это оказался не тот счастливый отдых, которого мы все так ждали. Я только надеюсь, что твой отец продержится до возвращения домой.

Твоя любящая мама

Уважаемый клиент компании «Тревелуайз»! От имени компании «Тревелуйаз турз» я выражаю надежду, что Вы наслаждаетесь Вашим отдыхом в Вайкики. Поскольку Ваше пребывание на прекрасном острове Оаху близится к завершению, мы надеемся, что когда-нибудь снова будем иметь удовольствие принять Вас на Гавайях.

В духе традиционного гавайского гостеприимства компания «Тревелуайз турз» совместно с сетью отелей «Уайетт» приглашает Вас на коктейли и пупу в 6 часов вечера в среду 23-го, в отель «Уайетт Империал» на Калакауа-авеню (бар «Морская пена» в бельэтаже).

Это приглашение дает Вам право на один бесплатный коктейль и одну тарелку супу на человека. Имеется также бар за наличный расчет. Кроме того, состоится короткая видеопрезентация других организованных туров компании «Тревелуайз» на соседние острова, включая легендарный новый курорт Уайетт-Хайколоа.

Алоха, искренне Ваша,

Линда Ханама,

инспектор курорта

Уважаемая мисс Ханама,

Большое спасибо за приглашение, которое мы принимаем. Могу ли я, однако, заметить, что приглашений оказалось только три, а моя семья состоит из четырех человек Я был бы признателен, если бы Вы прислали еще одно приглашение, дабы избежать любых возможных недоразумений на входе.

Искренне Ваш,

Гарольд Бэст

Райские драгоценности

Райские круизы

Райские растения

Райская продукция звукозаписи

Райские домостроительные работы

Райская обивка

Райская кампания головоломок

Часть третья

Ho'omākaukau No Ka Мое A Kāne А Мое Wahine: Учиться тонкостям мужского и женского сна. Подготовка, таким образом, к сексу; сексуальное образование.

Но'оропоропо:

Улаживать; налаживать; исправлять; восстанавливать и поддерживать хорошие отношения между членами семьи и между семьей и сверхъестественными силами. Особый семейный совет, в ходе которого отношения «улаживаются» с помощью молитвы, обсуждения, признания, покаяния и взаимного возмещения убытков и прощения.

Nānā I Ке Кити (В поисках источника).

Сборник материалов

по гавайским культурным обычаям,

представлениям и верованиям.

Мэри Кавена Пукуи, И.У. Хэртиг, доктор медицины, и Кэтрин А. Ли.

1

— Ты вообще во что-нибудь веришь, Бернард? — спросила Урсула. — Ты веришь в загробную жизнь?

— Не знаю, — сказал он.

— Да ладно, Бернард. Ответь мне прямо на прямой вопрос. Какой смысл быть преподавателем колледжа, если ты не можешь этого сделать?

— Боюсь, что в вопросе загробной жизни современные богословы склонны изворачиваться. Даже католические.

— Правда?

— Возьми, например книгу Кюнга[86] «Быть христианином», одну из классических современных работ. В указателе ты не найдешь слов «Загробная жизнь» и «Царство небесное».

— Не понимаю, какой смысл в религии, если нет небесного царства, — сказала Урсула. — Я имею в виду, зачем быть хорошим, если тебя за это не вознаградят? Почему бы не быть плохим, если в конечном счете тебя за это не покарают?

— Говорят, что добродетель уже сама по себе награда, — с улыбкой ответил Бернард.

— К черту это, — отозвалась Урсула и хрипло фыркнула над собственным выбором слов. — А как же ад? Эта затея тоже провалилась?

— Очень вероятно, и я бы сказал — к лучшему.

— И вместе с ним, видимо, и чистилище?

— Довольно занятно, но современные теологи, даже некатолики, гораздо больше симпатизируют идее чистилища, хотя о нем существует очень мало библейских свидетельств. Некоторые проводят аналогию между чистилищем и идеей реинкарнации в восточных религиях, которые сейчас довольно модны, особенно буддизм. Ну, знаешь, искупление своей жизнью грехов предыдущей жизни, пока не достигнешь нирваны.

— А что это?

— М-м-м… ну, грубо говоря, это означает уничтожение личного я, соединение с вечным духом Вселенной. Прыжок с Колеса бытия в ничто.

— Мне почему-то это не нравится, — сказала Урсула.

— Ты действительно хочешь жить вечно? — рискнул поддразнить ее Бернард. Эти богословские беседы, которые стали непременной принадлежностью его визитов в Макаи-мэнор, казались ему хождением по тонкому льду, учитывая состояние Урсулы; но именно она всегда их начинала и, похоже, получала странное удовлетворение, прибегая к его профессиональным знаниям и прощупывая его скептицизм.

— Конечно, — откликнулась она. — А разве другие не хотят? Ты не хочешь?

— Нет, — ответил он. — Я был бы очень рад избавиться от этого себя.

— В лучшем месте ты бы так не думал.

— А, место, — подхватил Бернард. — В том-то вся и сложность, верно? Думать о небесах как о месте. О саде. Городе. Счастливых Охотничьих Угодьях[87]. Солидных таких местах.

— Я всегда представляла себе рай в виде огромного собора, где на алтаре восседает Бог-Отец и все ему поклоняются. Так нам объясняли на уроках закона божьего в школе. Скучноватое создается впечатление — словно бесконечная торжественная месса. Конечно, монахини говорили, что нам не будет скучно, когда мы туда попадем. Эта перспектива, похоже, их очень вдохновляла, или они притворялись.

— Один современный теолог выдвинул идею, что загробная жизнь есть вид сна, в котором мы осуществляем все свои желания. Если у тебя желания мелкие, ты попадешь в мелкий рай. Более утонченные желания — и ты попадаешь в более утонченный рай.

— Замечательная идея. Откуда он ее взял? — спросила Урсула.

— Не знаю. По-моему, придумал, — ответил Бернард. — Просто удивительно, сколько современных богословов, отвергнувших ортодоксальную эсхатологическую схему, без зазрения совести придумывают новые, столь же фантастичные.

— Да уж, ну и словечки ты знаешь, Бернард, — язык сломаешь. Как там? Эсха…?

— Эсхатологический. Относящийся к Четырем Последним Вещам.

— Смерти, Судному дню, Аду и Раю.

— Ты хорошо учила катехизис.

— Обычно монахини пороли нас, если мы этого не делали, — сказала Урсула. — Но по-моему, в идее того парня что-то есть.

— А тебе не кажется, что она несколько элитарна? Рай с пивом и кеглями для простонародья, тогда как более образованные слушают — какой бы пример привести — игру Моцарта и берут уроки рисования у Леонардо да Винчи. Это слишком уж напоминает здешний мир, где одни могут остановиться в «Моане», а другие — в «Вайкики серфрайдере».

— Что такое «Вайкики серфрайдер»?

— А, это гостиница, где мы с папой должны были жить, она входит в стоимость нашего тура. Один из этих огромных безликих домов-коробок в нескольких кварталах от пляжа.

— Значит, ты там был?

— Э… да, был, — сказал Бернард, слегка смутившись. — Я ходил узнать, нельзя ли получить какую-нибудь компенсацию за комнату.

— Удалось?

— Нет.

— Меня это ничуть не удивляет… Если бы ты смог получить рай по своему желанию, какой бы он был?

— Не знаю, — сказал Бернард. — Думаю, я бы не отказался от возможности еще раз прожить свою жизнь. Не приняв в пятнадцать лет решения стать священником и посмотрев, что из этого выйдет.

— Ты бы сделал кучу других ошибок.

— Совершенно верно, Урсула. Но мне могло бы и повезти. Никто не знает. Все взаимосвязано. Я помню, как несколько лет назад смотрел по телевизору футбольный матч — Англия против какой-то другой страны. По всей видимости, это был очень важный матч — на кубок, что ли. Телевизор включил мой молодой помощник Томас, так что я смотрел, желая сделать ему приятное. Англичане проиграли из-за пенальти во втором тайме. После финального свистка бедняга Томас рвал на себе волосы. «Если бы только мы не пропустили этот пенальти, — сказал он, — была бы ничья и мы вышли бы в финал». Я заметил ему, что его суждение основано на ложной посылке, а именно, что можно изъять из игры пенальти, не изменив при этом игру. На самом-то деле, если бы пенальти не назначили, игра продолжалась бы без перерыва и с того момента и до конца все передвижения мяча отличались бы от тех, что мы видели. Англия могла выиграть или проиграть с любым количеством голов. Я указал Томасу на это, но он был безутешен. «Надо исходить из общего хода игры, — сказал он. — По общему ходу игры мы заслужили ничью».

Бернард хмыкнул, предавшись воспоминаниям, затем вдруг понял, что Урсула заснула. Она частенько ненадолго засыпала посреди беседы, что он приписывал скорее усталости, чем скуке.

Урсула моргнула и открыла глаза.

— Что ты говорил, Бернард?

— Я говорил, что иногда события в жизни идут очень даже вразрез с общим ходом игры. Как мое пребывание на Гавайях.

Она тяжко вздохнула.

— Как жаль, что ты не приехал раньше, когда я была здорова! И до того, как испоганили это место. Когда, я приехала сюда в шестидесятых, ты не представляешь какая здесь была красота. В Вайкики практически не было высотных гостиниц, и я могла напрямую идти на пляж от своего дома. Теперь вдоль берега стоит стена гостиниц и остался один узенький проход, в который ты протискиваешься, чтобы попасть к морю. Я каждый божий день ходила плавать, у нас сложилась небольшая пожилая компания, встречавшаяся на одном и том же месте. Обычно мы пользовались душевыми кабинками рядом с бассейном «Шеридена», служители знали нас и закрывали на это глаза. Но однажды какой-то мужчина прогнал нас, грубо так, и это послужило началом конца. Вайкики перестал быть деревней. Превратился в город. Множество людей на пляже, на улицах. Мусор. Преступность. Даже климат как будто стал уже не тот, что прежде. Летом теперь слишком жарко для хорошего самочувствия. Говорят, из-за всего этого строительства. Это так печально.

— А тебе не кажется, — спросил Бернард, — что Гавайи — одно из тех мест, которые всегда в прошлом были лучше? Думаю, люди, жившие здесь до появления аэробусов, до твоего приезда сюда, Урсула, вспоминают те дни как золотой век, и так же те, кто жил здесь, когда добраться сюда можно было только на пароходе, и так далее, до тех гавайцев, которые жили здесь до того, как их открыл капитан Кук.

— Да, может быть, — согласилась Урсула. — Но это не означает, что оно на самом деле не портится.

— Нет, — улыбнулся Бернард. — Ты совершенно права, не означает.

— По-моему, тебе здесь нравится, а? Я хочу сказать, если не считать несчастья с Джеком и всего остального. Ты сейчас выглядишь совсем по-другому, чем вначале.

— Правда?

— Да, повеселее, не такой запуганный.

Бернард покраснел.

— На меня благотворно подействовало то, что я смог уладить твои дела.

— Ты просто творишь чудеса, — сказала Урсула, сжимая здоровой рукой его ладонь. — Как Джек? Когда я смогу его увидеть?

— Врач доволен тем, как идет выздоровление. Скоро он уже начнет вставать.

— Как же мы встретимся? Как только Джек будет в силах, он захочет вернуться домой. Может, я могу нанять санитарную машину и взять да и навестить его в Святом Иосифе?

— Я и сам об этом думал. И попросил Энид это устроить.

К каждому обитателю Макаи-мэнор прикреплялся социальный работник, и Урсуле досталась тихая и расторопная молодая женщина Энид да Сильва. Она снова продемонстрировала свою расторопность, перехватив Бернарда, когда он выходил из вестибюля, и сказав, что она договорилась свозить Урсулу в больницу Св. Иосифа в следующую среду днем. Он поблагодарил ее и попросил сообщить об этом Урсуле.

Он возвращался в Вайкики по живописной дороге, тянувшейся вдоль побережья. Внизу, около Алмазной головы, как бабочки в океане, трепетали на солнце яркие разноцветные треугольники парусов. Поскольку до следующей встречи времени у него было предостаточно, Бернард остановился на стоянке у края горы и стал наблюдать за маневрами виндсерфингистов. Возможно, из-за воскресного дня их было множество, и они являли собой захватывающее зрелище. Напряженно балансируя, согнув колени и немного наклонившись вперед, они крепко сжимали овальные стальные кольца, к которым крепились наполняющиеся ветром паруса, и мчались к берегу под нависающими гребнями волн, а затем, чтобы не оказаться на берегу, они с невероятным проворством разворачивали доску и, как лососи, прыгали сквозь пену накатывающей волны. Некоторые даже каким-то чудом делали кувырок, не расставаясь со своими досками. Потом с помощью парусов они возвращались в открытое море, чтобы поймать очередную волну. Они словно открыли секрет вечного двигателя. Бернарду они казались богами. Их мастерство, сила и дерзость, необходимые, чтобы демонстрировать такое искусство, были для него непостижимы. Он подумал, нет ли среди них доктора Джерсона, отвлекавшегося от мрачной реальности ракового отделения с помощью пенных брызг, пощипывания соли, слепящего солнца и океана. Совсем не трудно догадаться, каким будет рай виндсерфингистов. Если ты научился этому, подумал Бернард, то захочешь делать это все время, вечно.

Он приехал на Каоло-стрит и поставил машину в подземный гараж, на место, отведенное для Урсулиной квартиры. Затем пешком прогулялся три квартала до «Вайкики серфрайдера». Он уже привык к ориентирам на своем пути: полотенечная фабрика, магазин подарков «Вако», «Хула-хат», «Хот-доги круглые сутки», Первый межштатный банк, магазин «Эй-би-си». Правда, магазин «Эй-би-си» с натяжкой можно было считать ориентиром. В Вайкики магазины этой сети встречались примерно через каждые пятьдесят ярдов, в них во всех торговали одной и той же бакалеей и гастрономией, напитками и многим другим, необходимым для отдыха — пляжными шлепанцами, купальниками, соломенными ковриками, средствами для загара и почтовыми открытками. Туристы напряженно разглядывали товары, словно надеялись обнаружить что-то отличное от ассортимента предыдущего магазина «Эй-би-си», который они посетили. В теплом влажном воздухе Вайкики постоянно витало ощущение какой-то неопределенной нехватки чего-то или сильного стремления к чему-то. Туристы прогуливались взад-вперед по Калакауа- и Кухио-авеню, взад-вперед, взад-вперед, в новехоньких футболках и шортах-бермудах, с сумочками-кошельками на животе, сияло солнце, качались под напором пассата пальмы, из открытых дверей магазинов доносилось завывание гавайских гитар, и лица людей казались вполне довольными, но в глазах как будто застыл не до конца сформулированный вопрос: так, это все прекрасно, но это все? Так, что ли?

Вестибюль гостиницы «Вайкики серфрайдер» был огромен, гол и функционален. У дверей громоздилась груда багажа, ожидающая раздачи владельцам или транспортировки, а у стены сидели пожилые супруги, сами похожие на невостребованный багаж Они с надеждой посмотрели на вошедшего Бернарда, и мужчина поднялся и спросил, не он ли представитель «Парадайз айленд турз». Бернард ответил, что сожалеет, но это не он. Подошел к стойке портье, предъявил карточку постояльца и попросил ключ от номера 1509. Вместе с ключом служащий вручил конверт, адресованный ему и его отцу. В ожидании лифта Бернард распечатал его и нашел внутри приглашение от компании «Тревелуайз» на вечеринку с коктейлями в следующую среду.

В гостинице было тихо. Середина дня. Все куда-то разошлись — на пляж, в город либо кататься по острову в автобусах, мини-фургончиках или взятых напрокат автомобилях. Его единственным спутником в лифте оказалась серьезная японочка лет семи в футболке с надписью-приказом «УЛЫБНИСЬ», надетой поверх купальника; она вышла на десятом этаже. В коридоре пятнадцатого этажа было пусто и тихо, одинаковые двери комнат закрыты и непроницаемы. Бернард открыл дверь под номером 1509 вывесил снаружи табличку «Не беспокоить» и вошел внутрь.

Комната была такой же функциональной, невыразительной и безукоризненно чистой, как травматологическая палата в больнице Св. Иосифа. Обстановку составляли две кровати, что-то вроде комодов и платяной шкаф, облицованные пленкой под мрамор, мини-бар, два стула, кофейный столик и телевизор, закрепленный на стене. Номер был снабжен ванной комнатой без окон — с душем и унитазом. Бернард не сомневался, что все остальные номера в этом здании точно такие же, вплоть до цвета полосатого нейлонового ковра. Гостиница была фабрикой по массовому обслуживанию комплексных туров. Здесь не было роскоши, не было притязаний на персональное обслуживание и, следовательно, излишнего любопытства к этим самым персонам. Правда, Бернард некоторое любопытство вызвал, потребовав свою комнату с недельным опозданием, но после того, как он сочинил историю о задержке из-за несчастного случая и предъявил квитанцию-броню, помощник управляющего пожал плечами и сказал, что, пожалуй, он имеет право пользоваться номером в течение оставшегося до конца тура времени.

В какой-то час утром чьи-то невидимые руки прибирали комнату и пополняли мини-бар. Бернард не представлял, что думала горничная о двух постояльцах, у которых не было ни одежды, ни вещей, которые пользовались двумя банными полотенцами, но только одной кроватью, хотя, без сомнения, у нее не было оснований жаловаться на большой объем работы. Кто бы она ни была, она неизменно оставляла кондиционер включенным на полную мощность. Бернард установил ручку на более приемлемую температуру — агрегат загудел потише — и разделся, повесив одежду в пустой шкаф. Принял душ и завернулся, как в тогу, в одно из больших банных полотенец. Затем открыл мини-бар, достал полбутылки шардонне, произведенного в долине Напа, налил себе бокал. Заткнув пробкой, убрал бутылку в холодильник, чтобы она не нагрелась. Сел на кровать, прислонившись к изголовью, и стал потягивать вино, время от времени поглядывая на часы, пока не раздался стук в дверь.

Бернард впустил Иоланду и быстро закрыл за ней дверь. На Иоланде было то самое красное хлопчатобумажное платье, в котором он впервые ее увидел. Она улыбнулась и поцеловала его в щеку.

— Извини, что опоздала, нужно было подбросить Рокси в одно место.

— Не переживай, — сказал он. — Бокал белого вина?

— Звучит заманчиво, — ответила Иоланда. — Я только быстренько приму душ.

Пока она была в ванной комнате, Бернард достал из мини-бара бутылку и наполнил вином еще один бокал, поставив его на тумбочку у кровати. Подошел к окну, откуда открывался вид на глухую стену другой гостиницы, и задернул тяжелую, на подкладке штору, оставив узенькую щель, чтобы только рассеять полумрак в комнате. Когда Иоланда вышла из ванной, он удивился, что она по-прежнему одета.

— Ты не стала принимать душ? — спросил он, передавая ей бокал.

— Да нет, приняла, — ответила она, улыбаясь и глядя на него поверх очков. — Но сегодня ты должен будешь меня раздеть.

На следующий день после того, как он посреди ночи отвез к дому Иоланды свой дневник, она появилась на пороге Урсулиной квартиры, держа дневник под мышкой. Появилась, не предварив свой приезд телефонным звонком.

— О, — только и сказал он, открыв дверь. — Это вы.

— Да. Я принесла вашу тетрадь. Можно войти?

— Конечно.

Впуская ее, он оглядел коридор и заметил, как миссис Кнопфльмахер втянула голову в дверь своей квартиры, как черепаха в панцирь. Иоланда остановилась в центре гостиной и огляделась.

— Здесь мило, — заметила она. — Должно быть, стоит целое состояние в этом районе.

Он объяснил, что Урсула не хозяйка квартиры.

— Теперь она, наверное, могла бы позволить себе купить ее, но какой смысл. Я уведомил, что она съедет. Не желаете чашку чая?

Иоланда прошла за ним в кухоньку и села за маленький стол, покрытый жаропрочным пластиком. Поставив чайник на огонь, Бернард сел напротив. Дневник лежал между ними, как повестка дня.

Оказалось, что звук его подъехавшего автомобиля разбудил Иоланду. Она услышала, как хлопнул клапан почтового ящика, и пошла посмотреть, что там такое. Взяла дневник в кровать и прочла, не отрываясь, до конца.

— А потом, сегодня утром, я прочитала его еще раз. Никогда не слышала более грустной истории.

— Ну, я бы так не сказал, — запротестовал он.

— Я имею в виду английскую часть, — пояснила она. — Рассказ про Гавайи был повеселее. Мне очень понравился случай с потерянными ключами. А когда я читала про себя… — Она улыбнулась. — Это, разумеется, была самая интересная часть.

— Когда я писал о вас, я даже и не думал, что вы когда-нибудь это прочитаете.

— Знаю. Потому дневник и кажется таким правдивым. Он написан не для того, чтобы произвести впечатление. Он абсолютно честный. Я всегда знала, что вы честный человек, Бернард. Как раз это я и говорю в дневнике, верно? — Она похлопала по жесткой синей обложке. — «Я почему-то не сомневалась, что вы честный человек. Таких осталось немного». — Она снова засмеялась. — Читаешь про себя как про героиню романа. Или словно смотришь любительское видео, когда тебя снимали без твоего ведома. Например, когда вы описали меня входящей в Баньяновый дворик в «Моане», как я осматриваюсь, а потом иду к вам, как вы это назвали, «летящей спортивной походкой». Вот уж не думала, что я лечу при ходьбе, но думаю, вы правы. И я скажу вам еще вот что, тот кусок в конце, там, где мы идем под деревьями около зоопарка…

— Это было глупо с моей стороны, — перебил Бернард — Я хотел, чтобы вы прочли это и поняли, почему я так странно себя вел.

— Нет, вы были правы, — сказала Иоланда. — Я действительно хотела вас поцеловать.

— О, — произнес Бернард. Он опустил глаза, рассматривая свои ладони. — Но луна… вы сказали, что хотели, чтобы я посмотрел на луну.

— Это был всего лишь предлог, чтобы дотронуться до вас, — сказала Иоланда и, протянув руку, накрыла ладонью ладонь Бернарда.

Последовала продолжительная пауза, нарушенная упреждающим свистком чайника. Бернард умоляюще посмотрел на Иоланду, и она с улыбкой отпустила его. Выключая газ, он осознал, что она тоже поднялась, и, когда он повернулся, уже стояла перед ним, вытянувшись в струнку, — такой он запомнил ее, глядя из заднего окна санитарной машины в то первое утро в Вайкики, только теперь она не хмурилась, а руки были не опущены, а протянуты к нему.

— Иди сюда, Бернард, — произнесла она, — и подари мне этот поцелуй.

Он сделал нерешительный шаг, другой, и она взяла его за руку и притянула к себе. Он почувствовал, как Иоланда обвила его плечи руками и погладила его по затылку. Он неловко обхватил ее за талию, и Иоланда уютно прильнула к нему всем телом. Сквозь тонкую ткань своей рубашки и ее хлопчатобумажного платья он ощущал жар ее груди. Он почувствовал, как напрягся его пенис. Они поцеловались.

— Ну вот, было не так уж плохо, а? — пробормотала Иоланда.

— Да, — хрипло ответил он, — это было очень приятно.

— Хочешь заняться любовью?

Он покачал головой.

— Почему нет?

— Я не знаю как.

— Я могу тебя научить. Могу показать как. Я могу вылечить тебя, Бернард, я знаю, как это сделать. — Она взяла его за руки и сжала их.

— Почему ты хочешь это сделать?

— Потому что ты мне нравишься. Потому что мне тебя жалко. Показывая мне свой дневник, ты взывал о помощи.

— Я не думал об этом с такой точки зрения. Я думал, что это… ну… объяснение.

— Это был крик о помощи, и я могу тебе помочь. Доверься мне.

Снова воцарилась долгая тишина. Он смотрел на их переплетенные руки, зная, что Иоланда пристально вглядывается в его лицо.

— И мне тоже нужно немного любви, — уже мягче сказала она.

— Хорошо, — наконец согласился он.

Словно на протяжении всей своей жизни он задерживал дыхание или сжимал кулак, а теперь наконец-то решился выдохнуть, расслабиться, освободиться, не заботясь о последствиях, и это было таким облегчением, такой стремительной переменой в работе всего его организма, что на секунду у него закружилась голова. Он качнулся и слегка пошатнулся, когда Иоланда обняла его.

— Только не здесь, — сказал он.

— Но мы не можем поехать ко мне, скоро вернется Рокси. А чем здесь плохо?

— Не в этой квартире. Я буду чувствовать себя неловко. Это как-то неправильно.

Иоланда как будто поняла его сомнения.

— Тогда нам придется снять номер в гостинице, — согласилась она. — В Вайкики это нетрудно, но может оказаться недешево.

— У меня уже есть номер в гостинице, — сказал Бернард, вспомнив о квитанции-броне в своем «Тревелкомплекте».

Они отправились прямиком в «Вайкики серфрайдер», и пока он вел переговоры с администратором, Иоланда ждала в гостиничном кафе.

— Надеюсь, ты не думаешь, что мы сегодня сразу же займемся сексом.

Это было первое, что произнесла Иоланда, когда они оказались вдвоем в комнате 1509, и рассмеялась при виде выражения его лица — что-то среднее, как она сказала, между разочарованием и облегчением, «как у того француза из анекдота в твоем дневнике».

— Если нет, — откликнулся он, — то я не уверен, что мы вообще когда-нибудь начнем. Очертя голову подчиниться моменту — по заказу это не делается.

— Что с головой?

— Это строчка из стихотворения.

— Забудь на время о поэзии, Бернард. Поэты — романтики. Давай будем практичными. Причиной того, что у вас с Дафной ничего не получилось, ну, во всяком случае, одной из причин стало то, что ты торопил события. Ты пытался одним махом перейти от полной невинности к разнузданному траху. Извини, тебя это слово не коробит?

— Немножко.

— Ладно, я не буду его употреблять. Стандартная практика секс-терапии состоит в том, чтобы посоветовать человеку или паре, у которой есть какие-то проблемы, пройти весь курс постепенно, деля его на простые этапы. Даже если они занимаются сексом много лет, им говорят, чтобы они вернулись к началу и прошли все заново, словно никогда до этого сексом не занимались. На первом этапе лишенные эротики поцелуи и прикосновения, затем чувственный массаж, интенсивный петтинг[88] и так далее. В идеале это растягивают на несколько недель, но поскольку мы таким временем не располагаем, придется на каждый этап отводить один день. Согласен?

— Думаю, да, — ответил Бернард.

Поэтому в тот день они просто лежали на кровати, полностью одетые, за исключением обуви и носков, и гладили друг друга по лицу, по волосам, ласкали уши и нежно целовались, брались за руки и массировали друг другу ступни. Поначалу он чувствовал себя очень глупо, но благодаря Иоланде, которая не проявляла ни малейшего смущения, он тоже не испытал лишающей сил неловкости.

На второй день, когда они оба приняли душ, Иоланда задернула тяжелую светонепроницаемую штору, а потом, когда они стояли по разные стороны кровати, завернувшись в полотенца, выключила ночник, чтобы комната погрузилась в полную темноту.

— У меня такое впечатление, Бернард, что ты немного боишься женского тела, — сказала она. — Мне кажется, тебе сначала нужно освоиться путем прикосновений.

Он услышал слабый звук — это упало ее полотенце, а потом почувствовал прикосновение её руки. Поэтому сначала он изучал тело Иоланды, как если бы был слепым; крепкие, мускулистые руки, гладкие выступы лопаток, зубчики гибкого позвоночника, мягкая, упругая округлость ягодиц, шелковистая нежная кожа на внутренней стороне ее бедер. Когда Иоланда перевернулась на спину, он почувствовал, как ее тяжелые груди плавно скользнули по сторонам грудной клетки, ощутил размеренное биение ее сердца и как внезапно затвердели ее соски, провел по выступу старого шрама от аппендицита и ниже — к мягкому, пружинистому уютному уголку ее лобковых волос, где она мягко остановила его руку. Иоланда казалась ему деревом: ее кости были стволом и ветвями, а округлые очертания ее тела — спелыми фруктами в его руках. Когда она спросила его, как он себя чувствует, он смог только процитировать ей еще одно стихотворение:

Не различаю я цветов у ног своих,

Но в благовонной тьме узнаю аромат,

Любой поре присущий, запах их,

Которым каждый месяц так богат,

Я распознаю и в траве, и в зарослях, и в диких фруктах…

Она засмеялась и заметила, что он безнадежен.

— Завтра у нас будет больше света, — сказала она. — И больше распутства. Но теперь моя очередь узнать, каково на ощупь твое тело.

— Боюсь, ничего особенного.

— Все нормально. Некоторая потеря мышечного тонуса в этом месте, — сказала она, пощипывая его живот. — Ты тренируешься?

— У себя, там, я много хожу пешком.

— Ходьба — упражнение хорошее, но тебе следует заняться чем-нибудь более нагрузочным.

— А что ты делаешь? У тебя, похоже, ни унции лишнего жира.

— Я много играю в теннис. Мы с Льюисом были в свое время чемпионами факультета среди смешанных пар. Теперь я играю с Рокси.

Он пожалел, что она упомянула о Льюисе и Рокси. Эти имена напомнили ему, что за пределами этой комнаты и кровати она ведет настоящую жизнь, сложную и особенную. Но ее ладони постепенно рассеяли его тревоги. Медленно, методично Иоланда исследовала каждый дюйм его тела, кроме половых органов. Она словно лепила в его темноте, в первый раз заставляя Бернарда ощутить контуры и пределы его собственного тела. Он так долго обращался с ним как с убогой, но полезной одеждой, которую надевал утром и снимал на ночь, живя исключительно разумом. Теперь же он осознал, что жил и в этом странном раздвоенном, несовершенном соединении плоти и костей, крови и сухожилий, печени и легких. Впервые со времен детства он с головы до ног почувствовал себя живым. Раз она задела рукой его возбужденный пенис и пробормотала извинение.

— Мы займемся любовью? — спросил он.

— Нет, — ответила она, — пока нет.

— Завтра?

— Нет, не завтра.

Назавтра света в комнате было больше, и, прежде чем начать, они выпили полбутылки белого вина из мини-бара. Иоланда была настроена решительнее и гораздо больше говорила.

— Сегодня все еще только прикосновения, но нет никаких ограничений, мы можем касаться друг друга где хотим и как хотим, хорошо? И необязательно руками, можешь губами или языком. Хочешь пососать мою грудь? Давай. Ну как, хорошо? О, мне очень приятно. Можно пососать тебя? Не волнуйся, я вот так сильно его сожму, и ты не кончишь. Вот так. Расслабься. Приятно было? Отлично. Мне-то уж точно нравится. Сосание и лизание очень древние наслаждения. Разумеется, легко понять, что приятно мужчине, у женщин это по-другому, все скрыто внутри, и нужно исследовать, что да как, так что давай оближи палец, и я проведу для тебя экскурсию.

Он был шокирован, ошарашен, у него в буквальном смысле перехватило дыхание от этого внезапного досрочного перехода к откровенности слова и дела, лишенной всяких запретов. И в то же время он пришел в восторг. И ухватился за это не на жизнь, а на смерть.

— Мы займемся сегодня любовью? — взмолился он.

— Мы и занимаемся любовью, Бернард, — ответила она. — Я чудесно провожу время, а ты?

— Я тоже, но ты знаешь, что я имею в виду.

— Сегодня мы займемся любовью? — спросил он, расстегивая ее красное платье. — Я хочу сказать, по-настоящему.

— Нет, не сегодня. Завтра.

— Завтра? — взвыл он. — Во имя Господа, что еще нам осталось сделать между вчера и завтра?

— Ну, например, вот это… — И она сделала шаг вперед, оставив платье лежать на полу. На ней была белая атласная грация с кружевами.

Он закрыл глаза и помотал головой.

— Иоланда, Иоланда…

— В чем дело? Разве тебя это не возбуждает?

— Конечно возбуждает.

— Тогда помоги мне ее снять.

Он неловко стащил лямки с плеч Иоланды, и она высвободила руки. Верхняя часть грации упала на бедра, обнажив груди. Он нежно поцеловал их.

— Иоланда, Иоланда, что ты со мной делаешь? — простонал он.

— Можешь назвать это сексуальным образованием. Это американский способ, Бернард. Научить можно всему. Как добиться успеха. Как написать роман. Как заниматься сексом.

— Ты уже учила кого-нибудь?

— Нет. Это было бы неэтично.

— Неэтично! — В его смешке прозвучала истерическая нотка. — А почему со мной этично?

— Потому что ты не мой клиент. Ты — друг.

— Ты кажешься экспертом в этом вопросе.

— Чтобы ты знал, лет восемь назад у Льюиса были проблемы с потенцией. Мы вместе ходили к психотерапевту. Помогло.

Грация соскользнула на пол, и Иоланда встала перед ним — ладная, фигуристая, бронзовая, как гогеновские ню, только на груди и внизу живота белели полоски от купальника. Он упал на колени и прижался лицом к ее животу, гладя ее бока.

— Ты такая красивая, — сказал он.

— М-м-м, как приятно, — проговорила она, нежно массируя его голову. — Как хорошо снова почувствовать себя в чьих-то объятиях.

— У тебя был кто-нибудь после ухода Льюиса?

— Нет. Когда уж очень приспичит, обхожусь вибратором. Это тебя шокирует?

— Меня уже больше ничего не шокирует, — признался Бернард. — Иногда мне кажется, что ты, наверное, ведьма, темноглазая красавица ведьма. Как еще я мог проделывать все эти вещи, не умерев от стыда и смущения? И с женщиной, которая к тому же чуть не убила моего отца.

— Если бы я была фрейдисткой, — изрекла Иоланда, заставляя его подняться, — я бы сказала, что частично тебя привлекает именно это. Тебя же потянуло ко мне с самого начала, а, Бернард?

— Да. Я так живо помнил тебя после того случая, в этом красном платье. Я даже не мечтал, что в один прекрасный день помогу тебе снять его.

— Однако же помог. Жизнь полна сюрпризов. Ляг на живот.

— Очень даже вразрез с общим ходом игры.

— Что? — Она начала методично, разжигая чувственность, массировать ему шею и плечи.

— Нет, ничего. Эта фраза из нашего с Урсулой сегодняшнего разговора.

— О чем вы говорите?

— Сегодня мы говорили о рае.

— Но ты же не веришь в рай!

— Нет, но я много о нем знаю.

Иоланда засмеялась.

— Вот слова настоящего преподавателя.

— А ты веришь?

— Мне кажется, нам приходится создавать свой рай на этой земле, — философски заметила Иоланда. — И отвечать на свои собственные молитвы. Как это сделал ты, когда отыскал ключ на пляже. Перевернись-ка.

— Теперь мы можем заняться любовью? — взмолился он.

— Сегодня мы займемся вот чем, — сказала Иоланда, — ты потренируешься входить в меня не кончая, понимаешь? Если ты почувствуешь, что хочешь кончить, скажешь мне, договорились? Мы с тобой знаем, что у тебя просто не может быть никаких страшных венерических заболеваний — между прочим, только вдумайся в это, Бернард, ты, должно быть, самый безопасный сексуальный партнер в Гонолулу. Ты можешь за бешеные деньги продавать свое тело богатым вдовам в отеле «Ройял гавайен». И если тебе интересно, на следующий день, как я узнала, что Льюис меня обманывает, я проверилась на СПИД, и результат оказался отрицательным…

— Мне это и в голову не приходило, — сказал Бернард.

— А вообще-то следовало бы, и для полной уверенности я собираюсь надеть на тебя презерватив… Хорошо? Я сяду на тебя сверху, вот так, и очень осторожно приму тебя внутрь, вот так, и мы проведем минуту или две совершенно неподвижно, хорошо? Ну и как ощущения?

— Божественно, — выдохнул он.

— А так? Чувствуешь?

— Господи, да.

— Неплохой мышечный тонус, а? Я где-то читала, что раньше гавайские бабки учили своих внучек, как это делать. Они называли это «амо амо». То есть дословно «мигай, мигай». Я болтаю, чтобы помешать тебе кончить.

— Я люблю, я люблю.

— Что?

— «Амо» по-латыни «я люблю».

— Да, правда? Теперь я собираюсь осторожно подвигаться вверх-вниз, вот так, хорошо? Потом я с тебя слезу.

— Нет, — сказал Бернард, удерживая ее за бедра.

— Через несколько минут мы повторим.

— Нет, — взмолился Бернард. — Не слезай.

— Суть в том, чтобы ты почувствовал, что можешь контролировать свою эрекцию.

— Последние три дня я только и делаю, что контролирую свою эрекцию, — возразил он. — Сейчас я хочу потерять контроль.

— Ты можешь вызвать оргазм потом. Я помогу тебе, если ты захочешь, — предложила Иоланда.

— Нет уж, спасибо, — сказал он. — Я, знаешь ли, еще не до конца потерял стыд. И подвожу на этом месте черту. Давай прекратим уроки, Иоланда. Давай займемся любовью. Я тебя люблю, Иоланда.

— Думаю, нам надо об этом поговорить, — ответила она, пытаясь подняться с него. Но он подался вперед и удержал ее. — Не уходи, — всхлипнул он, теряя самообладание. — Не уходи, не уходи, не уходи!

— О'кей! О'кей! О'кей! О-о! — выдохнула она.

Потом они укрылись простыней и уснули, свернувшись в объятиях друг друга, как двое беспечных влюбленных. Иоланда разбудила его, включив ночник. Оказалось, что снаружи стемнело.

— Боже мой! — воскликнула Иоланда, протирая глаза и глядя на часы. — Рокси, наверное, ломает голову, куда я запропастилась.

Она тут же позвонила дочери домой, сидя обнаженной на краю кровати. Когда Бернард принялся поглаживать ее по плечу, она перехватила его руку, не давая ей двигаться. Положив трубку, начала поспешно одеваться.

— Завтра в то же время? — спросил он.

Она как-то странно, смущенно улыбнулась ему.

— Курс закончен, Бернард. Поздравляю. Экзамен ты сдал.

— А я решил, что провалился, — признался он. — Подумал, что опять забежал вперед.

— Сексуальное образование ты завалил, — согласилась она, — но сдал экзамен на уверенность в себе.

— Я люблю тебя, Иоланда.

— Ты уверен, что не путаешь любовь с благодарностью?

— Я ни в чем не уверен, — сказал он. — Знаю только, что хочу видеть тебя снова.

— Ладно. Тогда завтра днем.

Она подалась вперед, чтобы, как обычно, по-дружески чмокнуть его на прощание, но Бернард обнял ее и долго и страстно целовал.

— До сегодняшнего дня я не знал, что на самом деле означает выражение «спать с кем-то», — признался он.

— Все это прекрасно, Бернард, но мне надо бежать.

Следуя заведенному ритуалу, Бернард переждал несколько минут после ухода Иоланды, прежде чем спустился вслед за ней в вестибюль. Там толпилось множество постояльцев, вернувшихся с дневных экскурсий или собиравшихся на вечернюю прогулку. Он благодушно воспринимал их кричаще яркую незамысловатую одежду, загорелые лица и пустую болтовню. Бросил в прорезь на стойке ключ и бочком, никем не замеченный пробрался сквозь толпу и вышел на улицу, в душистый вечер. Несколько капель теплого дождя приятно освежили его лицо. По словам Софи Кнопфльмахер, местные жители называли эти испаряющиеся, принесенные ветром орошения ананасовым соком. Бернард позволил людскому потоку подхватить его и понести вдоль по улице, он даже не шел, а скорее плыл. Он чувствовал себя отдохнувшим, освеженным, обновленным. Испытывал чувство безмятежного счастья. И голода.

Увидев, что находится рядом с «Райской пастой», он зашел туда и спросил столик. Дарлетт принесла ему воды со льдом и задала дежурный вопрос о его состоянии этим вечером.

— Прекрасно, — ответил Бернард. Потом, чувствуя, что слово «прекрасно» вряд ли точно описывает его состояние, добавил: — На седьмом небе. — Это была любимая фраза Томаса.

— Отлично, — сказала Дарлетт с широкой, рассеянной улыбкой. — Сегодня у нас специальное блюдо? Тальятелли[89] с дарами моря? Креветки, моллюски и вяленая рыба-меч в сливочном соусе?

— Я бы съел, — согласился Бернард. И съел, и еда была восхитительной. За ужином он выпил два бокала белого вина, а возвращаясь на квартиру, мурлыкал себе под нос мотивчик песни «Я люблю Гавайи», которую снова пел на открытой эстраде напомаженный певец. Выходя из лифта, он все еще мурлыкал. Миссис Кнопфльмахер, по-видимому, поджидала его в засаде, потому что выскочила из своей квартиры, когда он проходил мимо.

— Сегодня днем «Вестерн Юнион»[90] принес вам телеграмму, — сообщила она. — Я сказала тому мужчине, что он может оставить ее мне, но он просунул ее под дверь.

— Да, хорошо, спасибо, — поблагодарил Бернард.

— Новости не плохие, надеюсь, — сказала миссис Кнопфльмахер.

— Я тоже, — отозвался Бернард.

Конверт лежал в квартире прямо под дверью. Бернард поднял его.

— Телеграмма на месте? — спросила у него за спиной миссис Кнопфльмахер, заставив его вздрогнуть. Она неслышно проследовала за ним по коридору.

— Да, спасибо, миссис Кнопфльмахер, — ответил он. — Телеграмма цела. Доброй ночи. — И закрыл дверь.

В телеграмме говорилось: «прилетаю Гонолулу понедельник 21го рейс ДЛ 157 в 20.20 прошу встретить аэропорту Тесса».

Бернард плюхнулся в кресло и уставился на листок бумаги. Он чувствовал, как стремительно улетучивается состояние эйфории. Свободная, независимая, тайная жизнь, которую он вел последние десять дней, закончится. Тесса примет командование — возьмет на себя отца, возьмет на себя Урсулу, возьмет на себя наведение порядка в этой квартире. Начнет наседать, брюзжать и отдавать приказы. Реквизирует спальню Урсулы, и заставит его спать на диване и первым делом поутру складывать его, и мыть посуду сразу же после еды. Начнет посылать его по магазинам со списком покупок. Станет подозрительной, если он продолжит свои тайные свидания с Иоландой, и будет шокирована, если узнает об их отношениях.

Он позвонил Иоланде и зачитал ей телеграмму.

— Это неожиданность? — спросила она.

— Полная. Тесса всегда заявляет, что не может никуда ездить из-за своих семейных обязанностей. — Бернард рассказал ей о Патрике.

— Вероятно, она везет Патрика с собой.

— Нет, они никогда с ним не летают. Он подвержен припадкам.

— Почему она прислала телеграмму? Почему просто не позвонила?

— Чтобы я ее не отговорил. Это fait accompli[91]. В Англии сейчас утро понедельника. Она уже уехала из дома.

— И ты совсем не догадываешься, зачем она едет?

— Полагаю, переживает из-за папы… хотя только позавчера она говорила с ним по телефону. — Тут Бернарду в голову пришла мысль. — Папа, наверное, рассказал ей про свалившееся на Урсулу богатство, вот в чем дело.

— Она хочет завладеть деньгами Урсулы?

— Она хочет помешать мне сделать это, — сказал Бернард. — Она думает, что я плету интриги, чтобы унаследовать состояние Урсулы. Она все это время так думала.

— Судя по всему, вы двое не слишком хорошо ладите, — заметила Иоланда.

— Боюсь, что да.

— Тебе нужно перестать это говорить, Бернард.

— Что говорить?

— «Боюсь».

Мистер Уолш обрадовался, услышав на следующее утро, что Тесса прилетает в Гонолулу.

— Отлично, — сказал он. — Теперь тут все забегают. Говорю тебе, она возьмется за этих врачей и сестер. — Он упорно считал, что медицинский персонал Св. Иосифа без необходимости задерживает его в больнице, чтобы извлечь максимальную выгоду из его страховки. — Тесса покажет им что почем. Она живо вытащит меня отсюда. И увезет домой.

— Ты попросил ее прилететь и забрать тебя? — обвинил его Бернард.

— Нет, не просил, — подчеркнуто ответил мистер Уолш. — Мне и в голову не приходило, что она может оторваться от семьи, не говоря уже о расходах. Но Урсула ей все возместит, верно? Теперь она в состоянии себе это позволить.

— Если Тессе понадобится какая-либо денежная помощь, я уверен, что Урсула с радостью ее окажет, — заверил его Бернард. — Но никто не просил ее приезжать. Не вижу смысла.

— В такие моменты, — благочестиво сказал мистер Уолш, — семья должна сплотиться. Для Урсулы будет утешением увидеть Тессу.

— Я, конечно, очень рада, что смогу повидаться с Тессой, — рассуждала Урсула. — Но сейчас меня больше волнует предстоящая в среду встреча с Джеком. Теперь, когда это действительно должно случиться, я нервничаю.

— Нервничаешь?

— Все это было так давно. А когда он говорит со мной по телефону, кстати не так уж и часто, то кажется таким холодным, настороженным.

— Ты же знаешь папу. Он не очень-то щедр на проявление чувств. Да и я тоже, если уж на то пошло. Это фамильная черта.

— Знаю. — Урсула погрузилась в какое-то сумрачное молчание. Заговорив снова, она как будто вернулась к их разговору предыдущего дня. — Тот человек, который сказал, что рай — это как сон, где все получают то, чего желают… Он имел в виду секс?

— Не знаю, — вздрогнув, ответил Бернард. — Не помню, упоминал ли он про это. А почему бы и нет.

— Разве Господь наш не сказал, что на небесах не женятся и не выходят замуж?[92]

— Многие христиане посчитали этот постулат суровым и искали способ обойти его, — сказал Бернард. — Сведенборг, например.

— Кто он был?

— Шведский мистик восемнадцатого века. В его книгах полно рассуждений о небесных браках. Он считал, что на небесах вы женитесь на истинно родственной душе и вступите в довольно бесплотные сексуальные отношения. Сам он женат не был, но имел виды на одну графиню, мужу которой предстояло, ко всеобщему удовольствию, стать в последующей жизни кошкой.

— Кошкой?

— Да, Сведенборг считал, что неразвитые в духовном отношении души в загробной жизни воплотятся в кошек.

— Он, значит, не был католиком?

— Да, он был лютеранином. Существует секта церкви нового Иерусалима, основывающаяся на его работах. Только подумать, протестанты всегда стремились к сексу на небесах гораздо больше, чем католики. Мильтон, например Чарлз Кингсли[93]. В шестнадцатом веке жил один католический богослов, не помню сейчас его имени, который считал, что на небесах без конца целуются. Он говорил, что святые могут обмениваться поцелуями на расстоянии, даже если их разделяют тысячи миль.

— Поцелуи не представляли для меня трудности, — сказала Урсула. — Я всегда любила целоваться и обниматься. Моя беда была в другом.

Академический порыв Бернарда, натолкнувшись на препятствие, угас. Бернард молчал, не зная, что сказать.

— Я никогда не удовлетворяла Рика в этом смысле. Всегда была скованна. Он так и сказал, когда мы расстались.

— Мне жаль, — пробормотал Бернард.

— Я никогда не могла заставить себя прикоснуться к его… его штуке, понимаешь. Просто не могла. — Она говорила с какой-то усталой медлительностью, закрыв глаза, как на исповеди. — Он всегда заставлял меня держать его, а потом из маленькой дырочки на конце мне на руку вытекало что-то похожее на слизь.

— Рик заставлял тебя это делать? — прошептал Бернард.

— Нет, не Рик. Шон. Потому я никогда и не могла так же дотрагиваться до Рика.

Бернард вспомнил почти разорванную надвое фотографию, на которой трое детей сидели в поле — двое помладше прищурились в объектив, а старший мальчик ухмыляется позади них, засунув руки в карманы. Страшная мысль поразила его.

— Урсула, — спросил он, — а папа, он когда-нибудь… делал это?

— Нет, — ответила Урсула. — Но Джек знал об этом.

— Кажется, это случилось как-то летом, когда семья еще жила в Ирландии, — рассказывал потом Иоланде Бернард. — Они тогда жили на окраине Корка. Были школьные каникулы. Умирал какой-то родственник, и моя бабушка подолгу отсутствовала дома, помогая той семье. Дедушка целыми днями работал. Дети были предоставлены сами себе. Шону, старшему, было шестнадцать, как считает Урсула. Ей — семь, папе — около двенадцати. Шон воспользовался ситуацией. Он уводил Урсулу гулять, угощал ее конфетами, сделал своей любимицей. Поначалу она была польщена. В первый раз он обнажился, представив все как шутку. Потом это вошло в обычай, сделалось их тайной. Когда он начал мастурбировать, она поняла, что тут что-то не так, но была слишком напугана, чтобы что-то предпринять.

— Он что-нибудь делал с ней… я имею в виду развратные действия?

— Нет, ничего такого, это она сказала точно. Но из-за Шона у нее развилось отвращение к сексу, которое она так и не смогла преодолеть. Она сказала, что это разрушило ее брак. Помешало снова выйти замуж. По ее словам, она всегда флиртовала, у нее была масса поклонников, но как только дело доходило до постели, она шла на попятную.

— Какая печальная история, — сказала Иоланда. — Еще печальнее твоей.

— Моя уже больше не печальная, — с обожанием произнес он, поглаживая ее округлое обнаженное бедро. Они лежали на кровати в номере 1509. Любовью они занялись сразу же, как только встретились, на этот раз поспешно и страстно, как любовники, по мнению Бернарда, а не как учитель и ученик. (Хотя Иоланда не преминула сообщить, что он принял миссионерскую позу, «что вполне естественно, не так ли?» — лукаво спросила она.) — Но я согласен с тобой, — продолжал он со всем пылом неофита сексуальной откровенности. — Я хочу сказать, что такого в пенисе, что такого в сперме, — он приподнял свой липкий, уменьшившийся в объеме член и разжал пальцы, — что один их вид должен разрушить женщине всю жизнь?

— В насилии над детьми необязательно важен физический акт. Шрамы оставляют страх, стыд.

— Ты права, — согласился Бернард. — Урсула была убеждена, что это она находится в состоянии смертного греха, а вовсе не Шон; и поскольку она не могла заставить себя упомянуть об этом на исповеди, то годами жила в страхе внезапной смерти, уверенная, что отправится прямиком в ад.

— Позже она никогда не говорила об этом с Шоном?

— Никогда. А потом он погиб на войне и был канонизирован нашей семьей, и сказать об этом стало невозможно. До сегодняшнего дня она не говорила об этом ни одной живой душе, ты можешь представить? Должно быть, в первую очередь именно поэтому она и хотела, чтобы папа к ней приехал, потому и просила меня убедить его. Поговорив с папой, она хотела очистить память, изгнать призрак Шона. Но теперь, когда этот момент настал, она боится, и я ее понимаю. Я не знаю, как он это воспримет. И в довершение всего приезжает Тесса, чтобы еще больше все усложнить.

— Что имела в виду Урсула, когда сказала, что твой отец «знал»?

— О, однажды он застал их. Шон обычно уводил ее в старый сарай в конце сада. Папа тогда за чем-то пошел туда, и они не услышали его приближения. Она помнит, как он неуверенно открыл дверь и внезапно остановился на пороге, улыбнулся и открыл рот, собираясь заговорить, а потом улыбка его померкла, когда он понял, чем они занимаются. Тогда он повернулся и, не сказав ни слова, убежал. Лихорадочно застегивая штаны, Шон пообещал Урсуле — она помнит его слова по сей день: «Не волнуйся насчет Джека, он никогда не станет шпионить». Так и было. Он никому не сказал ни слова. Сначала Урсула обрадовалась, потому что смертельно боялась, что родители узнают. Но потом, когда выросла, стала винить Джека. Он мог остановить все это, считает она, просто припугнув Шона, что донесет на него.

— Ты хочешь сказать, что это так и продолжалось?

— Да. Все то лето, и папа знал обо всем. Урсула винит его за это.

— Неудивительно.

— Она хочет, чтобы он попросил прощения. Хочет искреннего раскаяния. Не уверен, что она его получит.

— Так помоги ей, — сказала Иоланда.

— Ты о чем?

— Постарайся все устроить. Подготовь отца. Проследи, чтобы в нужный момент они остались наедине.

— Что-то я не уверен, что смогу говорить об этом с папой. В любом случае Тесса мне не даст. Она вмешается.

— Тебе придется заставить ее помочь.

— Ты не знаешь Тессу.

— Но скоро узнаю, верно?

Приподнявшись на локте, он уставился на нее.

— Ты хочешь сказать, что намерена с ней познакомиться?

— А ты что, собирался держать меня в секрете?

— Нет… — начал он, — конечно нет. — Но лицо выдало его.

— Думаю, собирался! — поддразнила Иоланда. — По-моему, ты хотел утаить от всех эту ловкую бабенку, с которой ежедневно видишься и предаешься запретному сексу. — Она довольно сильно его ущипнула, так, что он вскрикнул.

— Не глупи, Иоланда, — сказал он, краснея.

— Ты кому-нибудь говорил, что встречаешься со мной? Своей тете? Отцу?

— Вообще-то нет. А ты сказала Рокси?

— Она знает, что я с тобой вижусь. Не знает только, что мы с тобой спим, зачем ей это?

Бернард задумался.

— Ты, как всегда, права, — согласился он. — Я боялся сказать им. Давайте завтра все втроем пообедаем.

2

Ориентируясь по указателям, Бернард ехал к терминалу прибытия аэропорта Гонолулу вдоль небольшого ряда киосков, в которых продавались цветочные гирлянды, и рядом с каждым имелась парковочная площадка. Повинуясь импульсу, он остановился и купил сладко пахнущую гирлянду из желтых цветов, называвшихся, как сказала торговка — веселая толстуха-гавайка с редкозубой улыбкой, — илима. Он ждал внутри здания, стоя у багажного транспортера вместе с другими встречающими, тоже держащими в руках гирлянды, и удивляясь тому, что прошло всего двенадцать дней, как они с отцом приземлились здесь, обливаясь потом в своей толстой, ворсистой английской одежде. Он чувствовал себя совершенно другим человеком, и не только потому, что теперь на нем были шорты. Это чувство усилилось, когда появившаяся Тесса впилась взглядом в ожидавшую толпу, просто-напросто не узнавая его. Сестра показалась Бернарду взмокшей и толстой в измятом льняном костюме, с переброшенным через руку плащом. Он протолкался вперед и позвал ее по имени.

— Тесса! Алоха!

Он набросил на нее гирлянду, но та запуталась у Тессы и волосах, и пришлось отцеплять ее.

— Что это? — сердито спросила Тесса, словно подозревая какой-то подвох.

— Это называется цветочная встреча. Местный обычай.

— Разве можно так обращаться с цветами, — заявила она, рассматривая нанизанные головки. — Но должна сказать, пахнут они действительно приятно. Ты сбрил бороду, Бернард. Без неё ты выглядишь моложе. Я тебя не узнала. Как папа?

— Прекрасно, ждет не дождется, когда увидит тебя. Как прошло путешествие?

— Я думала, оно никогда не закончится. Если бы я знала, на что это будет похоже, возможно, не приехала бы.

— Почему же ты приехала, Тесса? — спросил он.

— Потом объясню, — ответила она.

— Мне захотелось сменить обстановку, — заявила, к удивлению Бернарда, Тесса. — Я приехала, чтобы побыть вдали от дома, от Фрэнка, от семьи. Чтобы хоть раз себя побаловать. Посидеть на пляже или у бассейна, не думая о том, что приготовить в следующий раз. Надеюсь, ты не ждешь, что я буду вести твое хозяйство, пока я здесь?

— Нет-нет, — сказал он. — Мы можем есть в ресторане. Я часто так делаю.

Они сидели на балконе Урсулиной квартиры с видом на бассейн — блестящий сапфировый прямоугольник в оправе темного внутреннего дворика. Тесса удивила брата, настояв на заплыве, как только они приехали домой. Она резвилась в воде, словно беспечный дельфин, издавая чуть слышные вздохи и возгласы удовольствия. Потом, пока она принимала душ, Бернард приготовил чай. Тесса села вместе с ним на балконе, надев расписанный цветами домашний шелковый халат Урсулы, и провозгласила себя новым человеком.

— Конечно, я хотела лично убедиться, что с папой все в порядке, — сказала она. — Это был предлог, но не главная причина моего приезда. Как и навестить Урсулу. Я приехала, чтобы доставить себе удовольствие.

— А как же Патрик? — поинтересовался Бернард.

— Пусть о нем позаботится Фрэнк, — кратко ответила Тесса. — Я занималась этим последние шестнадцать лет.

Бернард догадался, что у Тессы с мужем, должно быть, произошла какая-то размолвка, и вскоре сестра обо всем ему поведала.

— У него появилась подружка, можешь себе представить? Это у Фрэнка-то? Боже мой, в молодости он был таким застенчивым, что боялся даже взглянуть на женщину. Теперь же мнит себя великим романтическим героем — и это не просто кратковременное увлечение. Он познакомился с ней через церковь — какая прелесть, а? Ведь Фрэнк у нас всегда был таким приверженцем мирского апостольского служения. Председатель приходского совета. Организатор приходской программы. Опора Рыцарей святого Колумбы[94]. Два или три вечера в неделю он отдавал делам прихода.

Я считала, что мне не следует жаловаться, поскольку все это было ради благого дела, хотя на меня ложилась большая нагрузка — я одна присматривала за Патриком не только днем, но и вечером. Я знаю эту девицу — учительница начальной школы, глупенькое круглое личико, значительно моложе Фрэнка, думаю, частично этим она его и привлекает, молодостью и обожающими взглядами, которые бросает на него своими большими глазами. Понимаешь, прежде чем я узнала, что происходит, она несколько раз приходила посидеть с нашими детьми. Фрэнк клянется, что они не спят друг с другом, я этого и не думала, у него пороху не хватит, но я знаю, что он ее целует, потому что об этом говорилось в письме. Я нашла это письмо у него в пиджаке, когда сдавала вещи в чистку, — банально, правда? Нежное любовное послание. Он жалеет ее, потому что у нее тяжелая жизнь… а у кого, хотела бы я знать, легкая? Распавшаяся семья, родители в разводе, она из новообращенных, стала католичкой после неудавшегося романа — другими словами, одинокое сердце, ищущее, на чьем бы плече поплакать. И Фрэнк попался на эту удочку — с потрохами. Покончив с делами прихода, они шли в паб, и она изливала ему свои печали. Выяснилось, что во время школьных каникул она стала ездить в Сити и встречаться с ним во время ланча. Он клянется, что все это абсолютно невинно, что ему жаль ее, но он с ней не порвет. Говорит, что боится, как бы она не сделала чего непоправимого. Ну, я подумала, как бы мне самой не натворить чего-нибудь непоправимого, и поэтому решила уехать и заказала билет до Гонолулу. Он не верил, пока я не показала билет — с открытой датой обратного вылета, побледнел, увидев, сколько это стоит. Спросил: «А как же Патрик? Ты же не можешь взять и оставить его со мной? Мне нужно каждый день ходить на работу». И я ответила: «Придется тебе что-нибудь придумать, как это делала я на протяжении последних шестнадцати лет. Уверена, Брайони тебе поможет». Ее так зовут — Брайони.

— Сочувствую, — вставил Бернард, когда она вроде бы закончила или сделала паузу. — Такие вещи очень болезненны.

— Что меня доконало, — продолжила Тесса, — так это то, что никогда за все годы нашей совместной жизни он ни вот столечко меня не жалел. Наши отношения всегда были дружескими, приятными, приземленными. Прозаическими. Разумными. Позволяющими справляться с Патриком и другими детьми. Секс был чем-то молчаливым и чисто физическим, происходившим в темноте, — а в последнее время еще и редким. При этом, когда он говорит о ней, его глаза наполняются слезами. Слезами! — Тесса вроде бы и сама подавила рыдание, или это был презрительный смешок — Бернард не понял, потому что ее лицо находилось в тени. — Я упрекнула его: «Ты никогда не выказывал мне и тени того сочувствия, какое испытываешь к этой девице». Он ответил, что всегда считал меня очень сильной, думал, что я не нуждаюсь в его сочувствии.

— Трудно понять, каковы на самом деле другие люди, — заметил Бернард. — Чего в действительности хотят, что им на самом деле нужно. С собой-то трудно разобраться.

Тесса вытерла нос бумажной салфеткой.

— Как здесь тепло, даже вечером, — проговорила она другим, более спокойным тоном. Встала и облокотилась на перила балкона. — Там машут двое людей, они твои знакомые?

Бернард посмотрел и увидел странную парочку своего первого вечера, на этот раз весьма изысканно одетую, с бокалами в руках. Они выглядели абсолютно нормально. И Бернард подумал, не привиделось ли ему, что женщина тогда обнажалась.

— Нет, — ответил он. — Мне кажется, что однажды я привлек их внимание, надев этот халат. На твоем месте я бы сел.

— Само собой разумеется, что ни слова из того, о чем я говорила, не должно дойти до папы.

— Как скажешь. Но правильно ли это?

— Ты о чем? Зачем нагружать его моими семейными проблемами, особенно когда он неважно себя чувствует?

— Папа почти здоров. По словам его врача, процесс выздоровления идет прекрасно. Он уже передвигается с ходунком, по десять минут в день.

— Не хочу без нужды его расстраивать.

— В нашей семье всегда так было, не правда ли? Не расстраивай папу. Не огорчай маму. Не говори никому ничего неприятного. Притворяйся, что все хорошо. Я не думаю, что это такой уж правильный путь. Рана, которую не лечат, нагнаивается.

— Куда ты клонишь, Бернард? — спросила Тесса.

И он рассказал ей про Урсулу и двух ее братьев, о том давнем лете в Ирландии и своей теории, что это и есть главная причина, по которой Урсула захотела повидаться с их отцом перед смертью. Когда он закончил, Тесса некоторое время хранила молчание. Потом вздохнула и протяжно, со свистом выдохнула.

— Дядя Шон. Я, конечно, никогда его не видела, но все в семье всегда говорили о нем как о божестве. Всегда считалось, что он был чудесным человеком.

— Может, он и был чудесным человеком, — сказал Бернард. — Но подростком он был неблагополучным, и из-за этого пострадала Урсула.

— Если все это вытащить наружу, папу это убьет.

— Чепуха, — не согласился Бернард. — Он здоров как бык. В любом случае это же не он совершил над Урсулой насилие.

— Нет, но он потворствовал этому. Он умрет от стыда, если поймет, что мы знаем.

— Да, вопрос непростой, я согласен. Но я не уверен, что Урсула справится с этим в одиночку. Придется спросить совета у Иоланды. — Это имя непроизвольно сорвалось у него с языка.

— Кто такая Иоланда?

— Моя подруга. Я бы хотел, чтобы вы познакомились. Мы можем вместе пообедать завтра.

— То есть ты хочешь сказать, что познакомился с ней здесь, на Гавайях? Кто она такая?

Бернард не смог сдержать нервозного смешка.

— Ну, на самом деле, она была за рулем той машины…

— Машины? То есть той машины, которая сбила папу? Ты подружился с женщиной, которая чуть его не убила?

— Между прочим, мне кажется, что я ее люблю, — признался Бернард.

— Любишь? — Тесса резко рассмеялась. — Да что это на вас, мужчин, нашло? Мужской климакс, или в воду что-то добавляют, в чем дело?

— Думаю, что вода здесь ни при чем, — заметил Бернард. — Фрэнк в Англии, а я — на Гавайях.

Тесса спала до десяти утра, пока Бернард ее не разбудил. После завтрака он повез сестру в больницу Св. Иосифа. Когда они приехали, отец упражнялся с ходунком, делая медленные, неуверенные шаги посреди палаты под бдительным оком физиотерапевта. Обнимая отца, Тесса расплакалась. А взяв себя в руки, первым делом заявила:

— Папа, тебя нужно подстричь.

— Это можно устроить, — сказал физиотерапевт. — В нашей больнице есть приходящий парикмахер.

— Нет, — возразила Тесса, — я всегда сама его стригу. Если бы вы принесли мне ножницы и что-нибудь накинуть ему на плечи, я бы сделала это прямо сейчас.

Ей принесли ножницы, одноразовую бумажную накидку, которая завязывалась сзади, сдвинули ширмы вокруг кровати мистера Уолша, и Тесса принялась за стрижку. Это занятие, похоже, подействовало успокаивающе в равной степени на них обоих.

Через несколько минут Бернард оставил их вдвоем и, выйдя из главного входа, сел в тени на каменную скамейку. Подъехало такси и высадило двух пассажиров, в которых он узнал сердечника Сиднея и его жену Лилиан. Когда Бернард окликнул их, они посмотрели на него озадаченно и с тревогой, пока он не объяснил, при каких обстоятельствах они познакомились.

— Ах да, я вас помню, — сказала Лилиан. — С вами еще был ваш отец. Как ему нравятся Гавайи?

Бернард рассказал о несчастном случае и выслушал их сочувственные реплики.

— Сидней тоже побывал в переделке, правда, милый? — вопросительно посмотрела на мужа Лилиан.

— Со мной все в порядке, — не слишком убедительно отозвался тот.

— С ним случился один из его приступов.

— Стенокардия, — вставил Сидней.

— Пришлось везти его в больницу, — сказала Лилиан. — Поэтому мы здесь. Приехали для проверки. А как в остальном ваш отдых?

— Вообще-то я здесь не на отдыхе, — ответил Бернард. — Мы приехали навестить папину сестру. Она здесь живет.

— На самом деле? Думаю, мы бы не выдержали такую жару изо дня в день, правда, Сидней? Но говорят, к этому привыкают, не так ли? Вот наш сын, Терри — это он оплачивает наш отдых, — сейчас живет в Австралии, и он там в своей стихии. И здесь каждый день на пляже — занимается серфингом. Он и сейчас там, вместе со своим другом Тони. Мистер Эверторп — помните его по самолету? — хочет заснять их на видео. Терри собирался привезти нас сюда в своем наемном автомобиле, но я сказала — нет, иди на пляж, Терри, пусть мистер Эверторп снимет свое кино, и мы взяли такси. А вашей тетушке здесь нравится?

— Конечно. Но боюсь, сейчас она не вполне здорова. Она находится в интернате.

— Ну да, здесь не бывает дождей, но все время капает с неба, не так ли? — проговорила Лилиан и начала бочком отступать от Бернарда, потянув мужа за рукав, словно несчастья родных Бернарда могли оказаться заразными.

— Придете завтра на вечеринку? — спросил его Сидней.

— На вечеринку?

— «Тревелуайз» устраивает.

— Ах, это. Может быть. Приглашение я получил.

— Пойдем, Сидней, мы опоздаем к доктору, — напомнила Лилиан.

— Не смею вас задерживать, — сказал Бернард. — Надеюсь, все будет хорошо.

— Я ужасно боюсь, что они не разрешат ему лететь в четверг, — призналась Лилиан. — Не могу дождаться, когда мы вернемся в Кройдон.

Через сорок пять минут Бернард вернулся в здание. Отец и Тесса были поглощены беседой. Они сидели, сблизив головы, и разговаривали тихо, чтобы их не услышал другой обитатель палаты — пожилой мужчина по фамилии Уинтерспун, который поправлялся после замены тазобедренного сустава.

— Пора ехать, Тесса, — сказал Бернард. — Мы сегодня обедаем с одним человеком, папа.

— Папа говорит, что ничего не знает об этой твоей подруге, — с лукавой усмешкой заметила Тесса.

— Да, я как-то не успел ему сказать, — признался Бернард, жалея, что сбрил бороду, которая могла бы скрыть краску смущения. — Ее зовут Иоланда Миллер, папа. Она вела ту машину. Ты помнишь женщину в красном платье, которая стояла над тобой на улице?

— Не помню, — надулся старик. — Я ничего не помню после того, как меня сбил этот автомобиль. Неудивительно, что ты не стал подавать на нее в суд.

— Я принял это решение задолго до того, как мы с ней подружились, папа. Ее вины в том не было. Полиция ничего не стала предпринимать, что доказывает мою правоту.

Мистер Уолш фыркнул.

— Естественно, Иоланда была всем этим очень расстроена. Она бы с удовольствием тебя навестила, если бы ты захотел.

— Меня навещает достаточно женщин, премного благодарен, — отрезал мистер Уолш. — Эта Софи и дня не пропускает. Кстати, ты не мог бы где-нибудь найти для меня самый простой катехизис? Она все пытает меня насчет католической веры, и я хочу точно знать, что даю ей достоверную информацию. Чтобы по ошибке не наговорить ей ереси.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сказал Бернард.

— Кто такая Софи? — поинтересовалась Тесса.

— Я так ее называю, потому что не могу произнести ее фамилию, — ответил, защищаясь, мистер Уолш.

Бернард объяснил, кто такая Софи Кнопфльмахер.

— Да, ребята, вы тут даром времени не теряли, — заметила Тесса. — Похоже, вы оба обзавелись подругами.

Бернард преувеличенно весело рассмеялся, избегая встречаться с отцом взглядом.

— Значит, завтра у нас большой день, папа, — сказал он.

— Что в нем такого большого?

— Тебя приедет повидать Урсула.

— Ах, ну да. — Судя по его виду, это его ничуть не вдохновляло. — Надеюсь, она не собирается оставаться надолго. Я быстро устаю.

— Она очень больная женщина, папа, ты должен быть к этому готов. И она вкладывает в эту встречу множество чувств. Вам обоим предстоит нелегкое испытание. Будь с ней подобрее.

— Подобрее? С чего вдруг мне быть с ней добрым? — возмутился мистер Уолш.

— Я имею в виду, терпеливым, понимающим. Ласковым.

— Ты еще вздумаешь учить меня, как мне вести себя с собственной сестрой, — проворчал мистер Уолш. Но задал несколько вопросов о подготовке этого визита, и Бернард почувствовал, что по крайней мере заставил старика осознать важность этой встречи для Урсулы. Когда они уходили, вид у него был задумчивый.

Иоланда заказала столик в тайском ресторане в нескольких кварталах на север от канала Ала-Ваи. Этот район, как и большая часть Гонолулу за пределами Вайкики и центра города, имел неряшливый вид времянки, и ресторан тоже снаружи выглядел малообещающе: поставленные в форме буквы «Г» дощатые сарайчики с рифлеными крышами и торчащими из стен уродливыми кондиционерами. Но внутри он оказался прохладным оазисом — звенящие струи фонтанов, восточные гобелены, вентиляторы под потолком и бамбуковые ширмы. Посетители не были похожи на туристов.

Иоланда ждала за столиком в углу. Пока Бернард знакомил женщин, они обе исподтишка разглядывали друг друга. Иоланда выразила свои сожаления по поводу несчастного случая, и Тесса натянуто заявила, что, как она поняла, Иоланда была не виновата. Тесса никогда прежде не пробовала тайской кухни и казалась раздраженной, а может, и запуганной осведомленностью Иоланды.

— Закажите для меня сами, — сказала она, закрывая меню. — Я не очень-то разбираюсь в экзотической еде.

У Иоланды вытянулось лицо.

— О, простите. Если бы я знала, не предложила бы тайский ресторан.

Это легкое недоразумение отнюдь не ослабило дурных предчувствий Бернарда — он и так сомневался, разумно ли знакомить Тессу с Иоландой. Но когда они сделали заказ, Тесса спросила, как пройти в дамскую комнату, и Иоланда пошла с ней. Отсутствовали они достаточно долго, потому что Бернард почти допил тайское пиво. Он предположил, что состоялся обмен какими-то признаниями и в конце концов была произведена некая взаимная оценка, признанная удовлетворительной, потому что, вернувшись за стол, обе женщины, казалось, несколько расслабились и держались друг с другом более непринужденно. Беседа, в которой Бернард почти не принимал участия, вертелась в основном вокруг воспитания детей. Иоланда искусно вывела Тессу на проблемы Патрика, о чем та могла говорить без устали.

Они расстались на ресторанной автостоянке, потому что Бернард должен был отвезти Тессу к Урсуле. Он с деланной небрежностью поцеловал Иоланду в щеку, мучительно сознавая, что Тесса наблюдает за ним с сардонической усмешкой, и Иоланда прошептала ему на ухо:

— Твоя сестра что надо, она мне нравится.

Потом села в свою ржавеющую «тойоту» и с грохотом покатила прочь.

— Ну что ж, должна сказать, что у тебя вкус лучше, чем у Фрэнка, — отметила Тесса, пока они шли к машине. — Хотя не представляю, что она в тебе нашла.

— Вероятно, мое великолепное тело, — сострил он. Тесса засмеялась, но бросила на него проницательный взгляд, словно пытаясь точно оценить, какова в этом доля шутки.

Они ехали в Макаи-мэнор вдоль побережья, и Бернард остановился на смотровой площадке рядом с Алмазной головой, чтобы сестра полюбовалась виндсерфингистами. Тех было не так много, как в выходные, и Тесса смотрела на них лишь со слабым интересом и рассеянно. По-видимому, ее мысли были заняты чем-то другим.

— Урсула тебе что-нибудь говорила насчет своего завещания? — спросила она, когда они снова сели в машину.

— Нет, — ответил Бернард. — Во всяком случае, с тех пор как получила все эти деньги. До этого она действительно говорила, что хочет кому-то что-то оставить, например мне, чтобы ее помнили. Я убедил ее потратить все, что у нее есть, чтобы остаток жизни она провела с наибольшим комфортом.

— С твоей стороны это было бескорыстно, Бернард, — заметила Тесса. — И теперь, когда Урсула богата, она, вероятно, отблагодарит тебя, оставив все свое состояние тебе. Что ж, полагаю, ты этого заслуживаешь. И видит бог, тебе эти деньги пригодятся. Но должна сказать, что мне это кажется несправедливым. Деньги должны перейти к папе, а потом, в свое время, ко всем четверым из нас: тебе, мне, Брендану, Димпне, и необязательно в равных долях. В конце концов, какое отношение к папе и Урсуле имеют Брендан и Димпна, и потом, они оба и так хорошо живут.

Бернард пробормотал что-то неразборчивое.

— Но после того, что ты рассказал мне вчера вечером, не думаю, чтобы Урсула оставила свои деньги папе, во всяком случае, не все. Буду с тобой вполне откровенна, Бернард… я размышляла над тем, что ты мне вчера рассказал, и считаю, что ты прав, поэтому вот мой вклад в гласность семейства Уолшей: я хочу часть этих денег для Патрика, а еще лучше — большую часть. В настоящий момент мы более-менее справляемся. В течение учебного года он каждый день ездит в специальную школу на такси. Но он не может оставаться дома до бесконечности. За ним постоянно надо следить, и я не смогу этого больше делать — с Фрэнком или без Фрэнка. В конце концов он должен будет отправиться в какое-нибудь заведение, где ему обеспечат надлежащий уход, а самые лучшие заведения — частные. Если бы мы могли учредить что-то вроде трастового фонда, это было бы совсем другое дело…

— Я понимаю твои чувства, — сказал Бернард. — Но, Тесса, помилуй, это дело Урсулы. Я понятия не имею, как она собирается распорядиться своими деньгами.

— Но ты можешь на нее повлиять. Ты же ведешь ее дела, разве не так?

— Не до такой степени, нет. — Он помолчал, раздумывая. — Если бы этот разговор происходил две недели назад, я бы сказал: «Ради бога, забирай все Урсулины деньги, насколько это от меня зависит, и не стоит благодарности». Но с тех пор я встретил Иоланду. В настоящий момент мне нечего ей предложить. Ни дома, ни сбережений. У меня даже нет нормальной работы. Не стану отрицать, что значительное наследство было бы мне очень кстати.

— Ты что, хочешь на ней жениться?

— Если она согласится, то да. Но на самом деле я не знаю, что она ко мне чувствует. Я не осмеливаюсь обсуждать наше будущее — боюсь, она скажет, что у нас его нет.

— Я так поняла, что она разводится.

— Да.

Тесса медленно покачала головой.

— Ты прошел долгий путь от главного ответственного за кадило в церкви Божией Матери Неустанной Помощи, Бернард.

— Да, верно, — согласился он.

Когда они приехали, Энид да Сильва ждала их в вестибюле Макаи-мэнор, и ее обычно гладкий лоб пересекала морщинка.

— О, мистер Уолш, я все утро пыталась дозвониться до вас. К сожалению, миссис Ридделл не очень хорошо себя чувствует. Сегодня утром ее стошнило кровью. Приезжал доктор Джерсон. Он просил вас обязательно ему позвонить. Миссис Ридделл боится, что он запретит ей поехать завтра к брату. Она очень волнуется. Вот номер.

Бернард сразу же позвонил.

— У нее было небольшое кровотечение, — сказал Джерсон. — Я решил, что нет необходимости снова класть её в больницу. Крови она потеряла немного. Но это плохой признак.

— Ей можно завтра съездить в Гонолулу на санитарной машине? — Бернард рассказал, какие были сделаны приготовления, и объяснил важность этой встречи для Урсулы.

— А ваш отец не может приехать к ней?

— Я могу спросить у доктора Фигеры, но сомневаюсь в этом. Ему только-только позволили вставать с кровати на несколько минут в день.

— Возможно, вы правы. — Джерсон ненадолго задумался. — Строго говоря, мне следует сказать «нет». Завтра ей не помешало бы отдохнуть. Но насколько я понимаю, она лишь разволнуется, если не увидит своего брата, так?

— Правильно, — подтвердил Бернард.

— Тогда мы с таким же успехом можем рискнуть и разрешить ей поехать.

Именно об этом первым делом спросила Урсула, как только поздоровалась с Тессой. Бернард заметил шок, отразившийся в глазах Тессы при виде изможденного лица Урсулы; и подумал, что сам он уже привык, хотя сегодня она выглядела особенно хрупкой и пожелтевшей и едва смогла оторвать голову от подушки, чтобы ответить на поцелуй Тессы.

Когда он спросил ее о самочувствии, она прошептала:

— Не очень. Сегодня утром меня немного стошнило кровью. Вызвали доктора Джерсона, чтобы он меня посмотрел. Боюсь, мне не позволят поехать завтра к Джеку.

— Все в порядке, Урсула, — успокоил ее Бернард. — Я только что справлялся у доктора Джерсона, и он говорит, что ты можешь поехать.

— Слава Богу за это, — вздохнула Урсула. — Думаю, я бы не перенесла еще одной отсрочки. — Здоровой рукой она сжала ладонь Тессы. — Теперь я могу расслабиться и порадоваться твоему присутствию, Тесса. Это чудесно. Когда я видела тебя в последний раз, ты была с косичками и в школьном платье в складку.

— Жаль, что вы так долго жили вдали от нас, тетя Урсула, — сказала Тесса, не отнимая своей руки. — Вам надо было приехать к нам…

— Пока не стало слишком поздно? Да, конечно. Но я не была уверена, что меня встретят с распростертыми объятиями. Мой последний приезд закончился не очень удачно. По правде говоря, он закончился грандиозной ссорой между мной, вашей матерью и Джеком. Я уже забыла, с чего все началось, с какого-то пустяка, воды для ванны или чего-то подобного. Точно, я нечаянно израсходовала всю горячую воду в титане… понимаете, к тому времени я уже американизировалась и считала постоянную горячую воду само собой разумеющимся, но в вашем доме в Брикли она нагревалась с помощью какой-то сложной системы…

— Кухонный бойлер на твердом топливе, — сказала Тесса. — Он никогда не работал как надо. В конце концов мы поставили спираль для нагревания воды.

— Ну, в общем, я купалась каждое утро, потому что привыкла к этому — ежедневный душ или ванна, а в вашей ванной комнате душа не было… Моника прозрачно намекала, что считает эти мои замашки излишними — вы все принимали ванну раз в неделю. Я делала вид, что не понимаю, о чем она говорит, а ее эти мысли, видимо, точили, обида накапливалась, пока однажды утром я, набирая ванну, случайно не оставила кран открытым и вся эта драгоценная вода не вылилась через предохранительную сливную трубу в огород на заднем дворе, и когда я закончила, оказалось, что стирать нечем. А был день стирки. Для Моники это стало последней каплей. Она взорвалась. Оглядываясь назад, я ее не виню. В те дни ей приходилось туго, она изо всех сил пыталась свести концы с концами, а я, должно быть, казалась избалованной, ничтожной девчонкой, приехавшей всего лишь погостить. Но сцена разыгралась безобразная, и обе стороны наговорили непростительных вещей. Вернувшийся с работы Джек ничего не сделал, чтобы как-то сгладить ситуацию. Более того, только ухудшил ее. На следующее утро я уехала, на неделю раньше, чем собиралась, и больше никогда не приезжала. Думаю, была слишком гордой, чтобы извиниться. Разве не грустно, как подумаешь, что несколько галлонов горячей воды могли на всю жизнь разобщить семью.

Изнуренная долгим рассказом, Урсула закрыла глаза.

— Разумеется, дело было не только в горячей воде, правда, Урсула? — осторожно подсказал Бернард. — Было и другое, что отрезало тебя от дома. Другие обиды. Как та, о которой ты рассказала мне вчера — про тебя, папу и дядю Шона, когда вы были детьми.

Урсула кивнула.

— Мы гадали… кстати, я рассказал об этом Тессе, надеюсь, ты не против…

Урсула покачала головой.

— Мы гадали, собираешься ли ты завтра поднимать этот вопрос в разговоре с папой.

Урсула открыла глаза.

— Ты считаешь, что не надо?

— Я считаю, что ты имеешь полное право. Но не слишком нападай на него.

— Он старый человек, тетя Урсула, — пояснила Тесса, — и все это случилось так давно.

— Для меня все это было словно вчера, — сказала Урсула. — Я до сих пор ощущаю запахи того старого сарая позади нашего дома: скипидар, деготь и кошачья моча. Это возвращается все время, как воспоминание о дурном сне. И Шон улыбается мне, но только одними губами, не глазами. Понимаете, я не могу простить Шона, потому что не могу поговорить с ним об этом, как не могу попросить у Моники прощения за то, что израсходовала воду. Я слишком затянула. Они оба мертвы. Но мне кажется, если я смогу поговорить с Джеком, если я смогу рассказать ему, как много горя то лето в Корке причинило мне в дальнейшей жизни, и почувствую, что он понимает и принимает на себя часть ответственности, тогда я освобожусь от этого воспоминания раз и навсегда. И смогу умереть в мире.

Неохотно соглашаясь, Тесса молча похлопала Урсулу по исхудалой руке.

— Разумеется, всегда остается возможность, что он совсем забыл об этом, вытеснил из памяти, — сказал Бернард.

— Не думаю, — возразила Урсула.

И, припомнив, с какой неохотой все это время отец воспринимал мысль о воссоединении с Урсулой, Бернард подумал, что она права.

— И еще одно, — попросила Урсула, когда они собирались уходить. — Мне, наверное, следует получить последнее причастие.

— Хорошая мысль, — сказала Тесса. — Только мы больше так не говорим. И соборованием тоже не называем. Это называется елеопомазанием больного.

— Ну, как бы это ни называлось, мне кажется, я могла бы это получить, — сухо произнесла Урсула.

— Я поговорю с отцом Люком в Святом Иосифе, — пообещал Бернард. — Уверен, он с радостью сюда приедет.

— Может, сделаем это завтра днем, в больнице, — предложила Тесса. — Когда мы все соберемся вместе как семья.

— С удовольствием, — согласилась Урсула. Поэтому Бернард тут же позвонил в кабинет священника в Св. Иосифе и обо всем договорился.

— Боже мой, Бернард, — сказала Тесса, когда они вышли из Макаи-мэнор, — она выглядит ужасно. Кожа да кости.

— Да. Просто я уже привык. Но это страшная болезнь.

— О жизнь, жизнь! — Тесса покачала головой. — Что до всех этих умственных и физических страданий… — она не договорила. — Мне нужно искупаться, — неожиданно изменила она тему разговора, расправляя плечи и поднимая лицо к солнцу. — Мне нужно искупаться в океане.

Они вернулись на квартиру, чтобы надеть купальные костюмы, а потом Бернард повез Тессу в парк Капиолани-Бич. Пока они раздевались, он рассказал ей историю о потерянном и найденном ключе. Бедра у Тессы были тяжеловаты, и выглядела она в простом черном купальнике нескладной, но пловчихой оказалась сильной и грациозной, и ему пришлось постараться, чтобы не отстать от сестры, устремившейся в открытое море. Когда они отплыли от берега ярдов на сто, Тесса перевернулась на спину и с наслаждением забила ногами.

— До смешного теплая вода, — выкрикнула она, когда он подплыл к ней, пыхтя и отдуваясь. — Можно провести в воде целый день и не замерзнуть.

— Не то что в Гастингсе, а? — заметил Бернард. — Помнишь, как у тебя синели пальцы?

— А ты всегда стучал зубами, — засмеялась она. — В буквальном смысле слова. Ни до того, ни после я такого не слышала.

— И какое это было мучение — ходить босиком по той гальке.

— А снять мокрые трусы и натянуть штанишки, обернувшись крохотным полотенчиком и удерживаясь при этом на одной ноге на груде разъезжающегося галечника…

Он уже давно не чувствовал себя с Тессой так свободно. Слово «штанишки», когда-то обыденное и несколько сомнительное, похоже, привело его в состояние игривого и бездумного счастья, которое у него ассоциировалось с детством, хотя на самом деле он не помнил, чтобы Тесса когда-нибудь произносила при нем это слово. Лежа на песке и обсыхая после купания, он сказал ей об этом.

— Ну ты что, мне бы надавали подзатыльников, если бы я такое сказала. В том, что касалось тебя, мама и папа были очень строги со мной и с Димпной. Нам приходилось вести себя очень скромно, из страха отвлечь тебя от твоего призвания.

— Правда?

— Конечно. «Лифчик» и «штанишки» считались неприличными словами. Если мы стирали или гладили свое белье и та заходил на кухню, все быстро прятали, чтобы ненароком тебя не воспламенить. А что касается гигиенических прокладок… ты ведь, наверное, даже не знаешь, когда у нас начались месячные, верно?

— Нет, — сказал Бернард. — До сего момента я никогда об этом не задумывался.

— Тебе с раннего возраста было предначертано стать священником, Бернард. Я прямо-таки видела нимб, нараставший вокруг твоей головы, как кольца Сатурна. У тебя дома была очень привилегированная жизнь.

— Неужели?

— Хочешь сказать, что не помнишь? Ты никогда не мыл посуду, потому что считалось, что тебе больше задают на дом, чем всем остальным, или твои задания важнее. По воскресеньям тебе всегда давали лучший кусок жаркого.

— Это просто смешно.

— Это правда. И если тебе требовалась новая одежда или обувь, она тут же появлялась, тебе не нужно было даже просить. Тогда как мы… Посмотри на этот палец. — Она подняла ногу и указала на огромный, деформированный сустав большого пальца. — Это из-за того, что я слишком долго носила туфли, из которых выросла.

— Но это же ужасно! Я чувствую себя мерзавцем.

— Виноват не ты, а мама и папа. Они отгораживали тебя от реального мира.

— «Они тебя надули, папа с мамой, / Всучив тебе свой залежалый опыт».[95]

— Прошу прощения! — Тесса села, вытаращив на него глаза.

— Это стихотворение Филипа Ларкина.

— Ничего себе язык для стихов.

— «И специальных глупостей добавив, / Но зла тебе, конечно, не желая».

Тесса подавила смешок и вздохнула:

— Бедная мама. Бедный папа.

— Бедная Урсула, — сказал Бернард. — Бедный Шон.

— Бедный Шон?

— Да. Мы не должны лишать Шона нашей жалости. Кто знает, что заставило его сделать то, что он сделал? Кто знает, какие муки совести он потом испытывал?

Когда они вернулись на квартиру, чтобы принять душ и переодеться, Бернард предложил пойти куда-нибудь поесть, но Тесса, на которой внезапно сказалась разница во времени, воспротивилась. Она нашла в холодильнике яйца и сыр, купленные Бернардом в магазине «Эй-би-си» на углу квартала, и закончилось тем, что в конце концов она встала к плите и приготовила для них омлет с сыром, подав к нему овощной салат, пару дней назад принесенный Софи Кнопфльмахер.

Пока они ели, позвонил из Англии Фрэнк. Бернард хотел было выйти из комнаты, но Тесса знаком велела ему остаться. Она кратко и без всякого выражения отвечала на вопросы Фрэнка. Да, она добралась благополучно. Да, она видела папу, он быстро поправляется. Да, она видела Урсулу, которая чувствует себя совсем неважно. Погода жаркая и солнечная. Она уже два раза плавала — один раз в бассейне, другой — в океане. Нет, она не знает, когда вернется. Пусть он передаст детям, что она их любит. До свидания, Фрэнк.

— Как он справляется? — спросил Бернард, когда она положила трубку.

— Он кажется… — Тесса поискала слово, — отрезвевшим. Ни единого слова о Брайони.

Вскоре после ужина Тесса отправилась спать. Бернард позвонил Иоланде и попросил ее встретиться с ним в «Вайкики серфрайдере». Она сказала, что должна быть дома, чтобы убедиться, что Рокси вернется к половине одиннадцатого, как обещала. Бернард посмотрел на часы. Было двадцать минут девятого.

— Всего на часок, — взмолился он.

— Всего на часок! Я тебе что — девушка по вызову?

— Не для этого, — сказал он. — Я хочу поговорить.

Но так уж вышло, что и для «этого» тоже.

— Так о чем же ты хочешь поговорить, Бернард? — спросила она потом.

— Что ты все время называешь меня «Бернард»?

— А как ты хочешь, чтобы я тебя называла? — удивилась она. — Берни?

Он хихикнул.

— Нет, ни в коем случае. Но любовники называют друг друга «дорогой», или «милая», или еще как-нибудь, разве нет? Есть еще одно американское слово…

— Сладкий?

— Да, точно. Называй меня «сладкий».

— Я Льюиса так называла — «сладкий». Мне будет казаться, что я твоя жена.

— Вот потому мне это и нравится. Я бы хотел жениться на тебе, Иоланда.

— Да? Как или лучше, где ты думаешь это сделать?

— Вот об этом я и хотел поговорить. Но как ты в принципе к этому относишься?

— В принципе? В принципе, я думаю, что это самое безумное предложение за всю мою жизнь. Мы знакомы меньше двух недель. Я нахожусь в состоянии длительного и сложного бракоразводного процесса. У меня дочь-подросток, которая ходит на Гавайях в школу, и работа, которая, даже если она и не является вершиной психиатрии, удовлетворяет меня. У тебя, насколько я понимаю, туристические документы и работа в Англии, так что тебе необходимо вернуться, не говоря уже о выздоравливающем отце, которого надо отвезти домой.

— Очевидно, мы не можем пожениться прямо сейчас, — согласился он. — Но я могу попросить в Англии въездную визу и приехать на Гавайи и попытаться найти здесь работу. Преподавателя. Или что-нибудь в туризме.

— Боже, только не это, — сказала Иоланда. — Я выйду за тебя лишь для того, чтобы уехать с Гавайев.

— Я серьезно, Иоланда.

— Я тоже.

Он приподнялся на кровати, чтобы лучше видеть ее лицо в тускло освещенной комнате.

— Ты хочешь сказать, что выйдешь за меня?

— Я хочу сказать, что я серьезно настроена покинуть Гавайи.

— О, — произнес Бернард.

— Не надо такого удрученного вида. — Она улыбнулась и погладила его по лицу. — Ты действительно мне нравишься, Бернард. Я не знаю, хочу ли я выйти за тебя… я не знаю, хочу ли я вообще снова замуж. Но я бы хотела продолжить наши отношения.

— Как? Где?

— Я приеду погостить к тебе на Рождество — как для начала? Льюис может забрать детей.

— На Рождество?

Бернард с тревогой подумал о Раммидже в конце декабря и о колледже Св. Иоанна во время рождественских каникул: минимальное обслуживание в столовой, тоскующие по дому африканские студенты болтаются по тускло освещенным коридорам, его собственная загроможденная вещами спальня-кабинет с единственной узкой кроватью.

— Да. Можешь себе представить, но я была в Англии только раз — летом, всего несколько дней в Лондоне.

— Не уверен, что тебе понравится Англия зимой.

— Почему? На что она похожа?

— Дни очень короткие. Светает только в восемь утра, а к четырем часам дня уже темно. Постоянная облачность. Иногда ты сутками не видишь солнца.

— Звучит заманчиво, — сказала Иоланда. — Мне до смерти надоело это чертово солнце. Мы можем задернуть шторы и разжечь в камине огонь.

— Боюсь, у меня нет камина, — сказал Бернард. — На самом деле у меня всего одна комната в колледже с одной секцией электрического обогревателя и газовой плиткой. Нам придется поселиться в какой-нибудь гостинице.

— Это будет просто великолепно. Одна из этих сельских гостиниц, где справляют традиционное английское Рождество. Я видела рекламу.

— Боюсь, тебе придется платить за себя.

— Ничего страшного. Ты опять начал говорить «боюсь». Ты точно хочешь, чтобы я приехала?

— Конечно, я хочу, чтобы ты приехала. Я просто не хочу, чтобы ты разочаровалась. Дело в том, что у меня нет достаточно денег, чтобы обеспечить тебя должным образом. И никогда не будет, если только…

— Если только что?

— Ну, говоря откровенно, если я не унаследую их после Урсулы.

— Что ж, это вполне возможно, не так ли? В конце концов, именно ты нашел акцию «Ай-би-эм».

— До этого случая она действительно собиралась что-то мне оставить. Но теперь, когда тут такие деньги, ситуация кажется мне более деликатной. Я чувствую, что мои родные сплачиваются вокруг Урсулы. Залечиваются старые раны. Мы наконец-то открыто говорим друг с другом. Я не хочу, чтобы враждебность из-за Урсулиного завещания поставила все это под угрозу. Ты же знаешь, что такое семья. Папа — ближайший родственник. И теперь вот Тесса хочет, чтобы я убедил Урсулу создать трастовый фонд для Патрика.

— Не надо, Бернард, — с силой произнесла Иоланда. — Не делай этого. Не превращайся в коврик для вытирания ног. Пусть Урсула сама решит, как ей поступить с деньгами. Если она захочет отдать их Патрику, прекрасно. Если захочет отдать их твоему отцу, хорошо. Если она отдаст их на исследования в области рака, тоже замечательно. Но если она захочет отдать деньги тебе, прими их. Это ее выбор. С Патриком все будет в порядке. С Тессой все будет в порядке. Она справится в любом случае. Она рассказала мне, как взяла и уехала от мужа, кажется, его зовут Фрэнк? Видимо, с помощью ребенка-инвалида Фрэнк все эти годы держал ее дома как на привязи. Ей нужно было сбежать, и она это сделала. У нее хватило смелости. И я ее за это уважаю. Но с другой стороны, в чем там дело с Фрэнком? Почему у него шуры-муры с этой юной учительницей? Может, Тесса недостаточно уделяла ему внимания. Она одержима этим ребенком. Чтобы защитить его интересы, она готова сразиться с целым миром. Она не посчитается и с тобой, если ты дашь слабину. И если, пока я тут разливаюсь, ты сидишь и думаешь, что между ее семейной ситуацией и моей наблюдается некое сходство, то знай, что и мне это приходило в голову.

На следующий день они пообедали вместе пораньше, и Тесса взяла до больницы Св. Иосифа такси, а Бернард направился в Макаи-мэнор. План был таков: он оставит там свой автомобиль и поедет с Урсулой в нанятой санитарной машине, а Тесса тем временем составит компанию отцу. Санитарная машина оказалась не настоящей, полностью оборудованной «скорой», как та, в которой Бернард сопровождал отца в больницу после несчастного случая, а специальным транспортным средством, предназначенным для перевозки пациентов в инвалидных креслах. Сзади у нее был электрический подъемник. Урсула волновалась и нервничала. Этим утром ей вымыли и уложили волосы; изможденное, пожелтевшее лицо густо напудрили, а губы оттенили помадой; действовали из лучших побуждений, но эффект получился несколько жутковатый. Облачили Урсулу в шелковое, голубое с зеленым муму, а на руку наложили свежую повязку. Янтарные четки на серебряной цепочке обвивали ее исхудалые пальцы.

— Они принадлежали моей матери, — сказала Урсула. — Она дала их мне, когда я уезжала из дома, чтобы выйти за Рика. Мне кажется, она считала их чем-то вроде поводка, который когда-нибудь приведет меня назад в отчий дом. Она очень верила в Божью Матерь, как и твоя мама, Бернард. Я подумала, что, может, Джек захочет их взять.

Бернард спросил, не лучше ли ей оставить четки себе.

— Я хочу, чтобы у Джека было что-нибудь, что напомнит ему об этом дне, когда он вернется в Англию. Ничего другого не придумала. В любом случае они мне скоро уже не понадобятся.

— Чепуха, — с напускной бодростью заявил Бернард. — Сегодня ты выглядишь несравненно лучше.

— Да, неплохо для разнообразия выбраться за пределы Макаи-мэнор, каким бы прекрасным он ни был. Океан такой красивый. Я скучаю по океану.

В этот момент они как раз ехали мимо Алмазной головы — по той дороге, что шла по верху скал. Бернард предложил Урсуле остановиться и полюбоваться видом.

— Может, на обратном пути, — сказала она. — Не хочу заставлять Джека ждать. — Ее пальцы нервно теребили четки. — Где мы с ним увидимся? У него отдельная палата?

— Нет, с ним лежит еще один мужчина. Но там есть уютная терраса, где пациенты могут прогуливаться или сидеть в тени. Я так думал, что мы пойдем туда. Там нам никто не помешает.

Когда они прибыли в Св. Иосифа, водитель опустил пристегнутую к инвалидному креслу Урсулу на землю и повез по пандусу к больничному лифту. Приехав на нужный этаж, Бернард попросил водителя подождать их внизу и взялся за кресло. Сначала он заглянул в палату к отцу, но его кровать пустовала. Мистер Уинтерспун, оторвавшись от своего мини-телевизора, сказал, что мистер Уолш с дочерью на террасе. Бернард повез кресло дальше по коридору, миновал пару раздвижных дверей, вышел наружу, завернул за угол — и тут, в конце террасы, и нашел их. Мистер Уолш тоже сидел в инвалидном кресле, а Тесса, нагнувшись, поправляла ему на коленях халат.

— Джек! — хрипло произнесла Урсула, слишком тихо, чтобы он услышал, но мистер Уолш, должно быть, почувствовал ее присутствие, потому что резко оглянулся и что-то сказал Тессе. Улыбнувшись, она приветственно помахала рукой и начала толкать кресло к Бернарду и Урсуле, так что все они встретились, чуть не столкнувшись, в середине террасы — со смехом, слезами и возгласами. Мистер Уолш, без сомнения, решил держать эмоциональную сторону ситуации под контролем с помощью непоколебимой веселости.

— Эй! — вскричал он, когда два кресла съехались. — Не так быстро! Мне не нужна еще одна авария.

— Джек! Джек! Как чудесно наконец-то увидеть тебя, — воскликнула Урсула, наклоняясь над сцепившимися колесами, чтобы пожать ему руку и поцеловать в щеку.

— Мне тоже, Урсула. Однако ну и видок у нас с тобой в этих штуковинах — как пара чучел Гая Фокса[96].

— Ты прекрасно выглядишь, Джек. Как твое бедро?

— Говорят, срастается хорошо. Заметь, я не знаю, буду ли я снова таким, как прежде. А как ты, моя дорогая?

— Сам видишь, — пожала плечами Урсула.

— Ну да, ты сильно похудела. Я очень сожалею о твоей болезни, Урсула. Ну, не плачь. Не плачь. — Взяв в руки ее костлявую кисть, он нервно похлопал по ней.

Бернард и Тесса поставили кресла в тихом, тенистом уголке террасы, напоминавшем аркаду, увитую вьющимися растениями в цвету, которые перекинулись через решетчатую крышу, как раз и давая тень. Для мистера Уолша прелесть этого места заключалась в том, что здесь можно было курить, и он немедленно распечатал пачку «Пэлл-Мэлла» и предложил присутствующим.

— Никто не хочет? — уточнил oн. — Что ж, буду надрываться в одиночку, отгоняя от всех вас мух.

После оживленного обсуждения поездки Урсулы в санитарной машине, мнения мистера Уолша насчет больницы Св. Иосифа, вида, открывающегося с террасы, и подобных ничего не значащих вещей наступила тишина.

— Ну разве не глупо, — вздохнула Урсула. — Так много нужно всего сказать, что не знаешь, с чего начать.

— Мы ненадолго оставим вас вдвоем, — сказал Бернард.

— Не нужно, — воспротивился отец. — Вы с Тессой не мешаете… а, Урсула?

Та пробормотала что-то неразборчивое. Однако Тесса поддержала Бернарда, и они удалились, оставив стариков сидящими друг против друга в инвалидных креслах. Мистер Уолш посмотрел им вслед с таким видом, словно его загнали в угол.

Бернард и Тесса ушли в другой конец террасы и, облокотившись на балюстраду, стали смотреть на крыши домов в пригороде, блестевшие на солнце, на автостраду, где интенсивность движения все нарастала, и — в отдалении — на затянутый маревом ровный индустриальный пейзаж вокруг порта Гонолулу. Аэробус, маленький, как игрушка, медленно набирал высоту и, прежде чем направиться на восток, сделал круг над океаном.

— Ну что ж, — проговорил Бернард. — Мы это сделали. Наконец свели их вместе.

— Как мило с твоей стороны сказать «мы», Бернард, — заметила Тесса. — Это случилось только благодаря тебе.

— Но мне все равно приятно, что ты здесь.

— Ты помнишь мою первую реакцию — я посчитала безумием везти папу в такую даль, чтобы повидать Урсулу, а когда услышала, что его сбила машина, подумала, что это наказание за мою непоследовательность, — сказала Тесса с видом человека, у которого на душе груз и который решил этот груз сбросить. — Но теперь, когда я здесь и знаю то, что знаю об их отношениях в прошлом, я считаю, что ты был прав. Ужасно, если бы Урсула умерла одна, не помирившись с ним, за тысячи миль от дома.

Бернард кивнул.

— Думаю, папу стали бы терзать угрызения совести, позже, в старости. Когда он сам оказался бы на пороге смерти.

— Не надо, — попросила Тесса, сцепив руки и ссутулившись. — Не хочу думать о том, что папа умрет.

— Говорят, — сказал Бернард, — что, когда умирает второй из твоих родителей, ты наконец осознаешь собственную смертность. Интересно, правда ли это? Принять смерть, быть готовым к смерти, когда бы она ни пришла, и в то же время не дать этому ожиданию испортить тебе жажду жизни — это кажется мне самой трудной задачкой из всех.

Они немного помолчали. Потом Тесса сказала:

— Когда мама умерла, я наговорила тебе непростительных вещей на похоронах, Бернард.

— Ты прощена.

— Я обвинила тебя в маминой смерти. Я не должна была. Я совершила очень дурной поступок.

— Ничего, все хорошо, — сказал Бернард. — Ты была расстроена. Мы все были расстроены. Нам надо было поговорить. Нам вообще нужно было больше говорить, во многих случаях.

Тесса повернулась и быстро поцеловала его в щеку.

— Что ж, им, похоже, наконец есть о чем поговорить, — кивнула она через плечо в сторону Джека и Урсулы, которые и в самом деле были глубоко погружены в беседу.

Брат с сестрой предприняли довольно бесцельную прогулку по территории больницы, в основном по автостоянке, а потом разыскали отца Макфи. Он показал им часовню — прохладное, приятное помещение с белыми стенами и полированной мебелью из дерева твердых пород, и все раскрашеное разноцветными бликами света, проходящего через современные витражные окна.

— Я подумал, раз ваша тетя в инвалидном кресле, мы совершим причастие здесь, — сказал он. — Разумеется, обычно мы делаем это с лежачими больными, но в данном случае… После помазания вы все примете причастие с миссис Ридделл?

— Да, — ответила Тесса.

— Нет, — возразил Бернард.

— Я могу благословить вас, если хотите, — предложил священник. — Я всегда даю возможность тем пришедшим к мессе, кто по каким-то причинам отказывается принять причастие, разведенным например, подойти к алтарю для благословения.

Бернард колебался, потом неохотно согласился. Он начинал проникаться все большим расположением к отцу Макфи, который не жалея сил пытался быть полезным.

Когда они вернулись на террасу, мистер Уолш задумчиво курил, глядя поверх балюстрады на океан, а Урсула спала в своем кресле.

— Сколько она уже спит? — воскликнул Бернард, испугавшись, что они слишком долго отсутствовали.

— Минут пять, — ответил отец. — Она вдруг уснула, когда я что-то ей говорил.

— С ней это бывает, — успокоился Бернард. — Она так слаба, бедняжка.

— А до этого вы хорошо поговорили, папа? — спросила Тесса.

— Да, — ответил он. — Нам надо было о многом поговорить.

— Это точно, — сказала Урсула. Казалось, она не осознала, что спала.

На обратном пути в Макаи-мэнор Бернард попросил водителя остановиться на парковке на вершине скалы, рядом с Алмазной головой, и опустить кресло Урсулы на землю. Затем подвез ее к парапету, чтобы она смогла увидеть изумрудно-голубой океан и с дюжину виндсерфингистов, скользящих по его поверхности на ветру.

— Какой сегодня был чудесный день, — проговорила она. — Я чувствую такое умиротворение. Теперь я могу умереть вполне счастливой.

— Не говори глупостей, Урсула, — оборвал ее Бернард. — В тебе еще столько жизни.

— Нет, я сказала, что думала. Полагаю, оно долго не продлится, это чувство. Я жду, что сегодня вечером, как обычно, вернутся страх и отчаяние. Но сейчас… я тут как-то прочла в журнале, что древние гавайцы верили, будто, когда ты умираешь, твоя душа прыгает с высокой скалы в море вечности. Они называли это каким-то специальным словом, сейчас я не могу его вспомнить, но оно означало «место отрыва от земли». Как думаешь, это не одно из них?

— Я бы не удивился, если так, — откликнулся Бернард.

— У меня такое странное чувство, что если я брошусь сейчас с этой скалы, то не испытаю ни боли, ни страха. Мое тело спадет с меня, как одежда, и, кружась, тихо опустится на землю, а душа полетит на небо.

— Ой, пожалуйста, давай не будем пробовать, — пошутил Бернард. — А то расстроим вон тех людей. — Он показал на туристов, которые стояли неподалеку, щелкая и жужжа своими камерами.

— Я чувствую себя такой… легкой, — сказала Урсула. — Должно быть, потому, что я облегчила душу перед Джеком. Облегчить душу — точные слова. Именно так я себя чувствую.

— Значит, вы все же поговорили о Шоне?

— Да. Джек, конечно, помнил то лето. Может, не так живо, как я, но едва я завела разговор о старом сарае в конце нашего сада в Корке, как по выражению его лица поняла, что он знает, о чем я собираюсь говорить. Он сказал, что в то время боялся нажаловаться нашему отцу на Шона, потому что Шон и с ним пытался проделывать всякие мерзкие штучки года за два до того, и Джек боялся, что все это всплывет и нас изобьют до полусмерти. Может, он и прав. Наш отец, это точно, в гневе делался страшен. Джек сказал, он искренне полагал, что я была слишком мала, чтобы понимать, что делает Шон, слишком мала, чтобы как-то пострадать от этого, думая, я со временем обо всем забуду. Кажется, он испытал настоящий шок, когда я сказала ему, что это расстроило мой брак и здорово испортило мне жизнь. Он все говорил: «Прости меня, Урсула, прости меня». И я верю — говорил искренне. Видимо, именно поэтому он спросил отца Люка, может ли тот исповедать его перед принятием причастия. Чудесная была служба, помазание елеем больных, правда? Некоторые слова были так прекрасны, жаль, что я их не запомнила.

— Я, кажется, помню, — сказал Бернард. — Я достаточно часто произносил их. «Через это святое помазание по благостному милосердию Своему да избавит тебя Господь от прегрешений, которые ты совершил своими глазами». И затем то же самое про нос, ладони и стопы.

— Так, ради интереса, как можно нагрешить носом?

Бернард от души расхохотался.

— О, это был любимый каверзный вопрос на занятиях по моральной теологии в бытность мою студентом.

— И каков же был ответ?

— В учебнике говорилось, что ты можешь злоупотребить, нюхая духи и цветы. Это казалось не слишком убедительным. Кроме того, смутно намекалось на то, что похоть вызывается запахами тела, но в семинарии в это не углублялись по вполне понятным причинам. — Перед его мысленным взором тут же предстала картина: он на коленях, уткнувшись лицом в промежность Иоланды, и вдыхает запах, напоминающий аромат соленого воздуха на пляже во время прилива.

— Вообще-то я не об этом думала, — сказала Урсула. — Был такой урок…

— Соборное послание святого апостола Иакова. «Болен ли кто из вас?».

— Именно это. Ты помнишь, как там дальше?

— «Болен ли кто из вас, пусть призовет пресвитеров Церкви, и пусть помолятся над ней, помазав ее елеем во имя Господне. И молитва веры исцелит болящую, и восставит ее Господь; и если она соделала грехи, простятся ей. Признавайтесь друг перед другом в проступках и молитесь друг за друга, чтобы исцелиться..[97]»

— Именно так. Какая жалость, что ты больше не священник, Бернард, ты так чудесно произносишь эти слова. Только разве о «болящей женщине» говорил отец Люк, когда читал их сегодня днем?

— Нет, — ответил Бернард. — Я изменил слова ради тебя.

К тому времени как они вернулись в Макаи-мэнор, Урсула совсем выдохлась.

— Замученная, но довольная, — изрекла она, когда снова оказалась в своей постели. Она взяла племянника за руку. — Дорогой Бернард! Спасибо, спасибо, спасибо!

— Я, пожалуй, пойду, тебе надо отдыхать, — сказал он.

— Да, — согласилась она, но руки не выпустила.

— Я приеду завтра.

— Знаю, что приедешь. Я привыкла на это рассчитывать. И страшусь того дня, когда ты выйдешь из этой комнаты в последний раз. Когда я буду знать, что на следующий день ты не придешь, потому что будешь в самолете, на пути в Англию.

— Я еще не знаю, когда уеду, — заметил он, — так что не стоит расстраиваться заранее. Все зависит от папиного выздоровления.

— Он сказал, что его выпишут из больницы на следующей неделе.

— Отвезти его домой может и Тесса. А я бы остался еще на несколько дней.

— Ты такой милый, Бернард. Но рано или поздно тебе придется уехать. Ты должен вернуться к своей работе.

— Да, — признал он. — Скоро в колледже нужно будет читать вводный курс для африканских и азиатских студентов. Я обещал его взять. Предполагается, что он знакомит их с жизнью Британии, — принялся подробно излагать Бернард, надеясь отвлечь Урсулу от невеселых мыслей. — Надо продемонстрировать, как обращаться с газовой плиткой, и как есть копченую селедку, и сводить их к «Марксу и Спенсеру», чтобы купить теплое белье.

Урсула с трудом улыбнулась:

— Я только надеюсь, что не слишком долго проживу после твоего отъезда.

— Ты не должна так говорить, Урсула. Это огорчает меня, так же как и тебя.

— Прости. Я просто пытаюсь настроиться на жизнь без тебя. Твое присутствие последние две недели, встреча с Джеком и Тессой совсем меня избаловали. Когда вы все улетите, мне будет страшно одиноко.

— Кто знает, может, я вернусь на Гавайи.

Урсула покачала головой:

— Это слишком далеко, Бернард. Ты не сможешь взять и прыгнуть в самолет и полететь через полмира, только потому, что я почувствую себя одиноко.

— Всегда есть телефон, — сказал он.

— Да, всегда есть телефон, — сухо повторила Урсула.

— И всегда есть Софи Кнопфльмахер, — пошутил он. — Уверен, она будет рада навещать тебя, когда папа уедет.

Урсула скривилась.

— Есть еще один человек, который живет в Гонолулу, — сказал Бернард. — И я знаю, что этот человек рад будет тебя навещать… и я знаю, что она тебе понравится. — Яркий образ-предвидение вспыхнул в его мозгу: Иоланда решительно входит в комнату в своем красном платье, размахивая смуглыми руками игрока в теннис, излучая здоровье и энергию; она улыбается Урсуле и придвигает стул, чтобы поговорить с ней.

Они будут говорить обо мне, наивно подумал он. — Я привезу ее завтра, познакомиться. Зовут ее Иоланда Миллер. Она вела ту машину, которая сбила папу… точнее сказать, под которую он шагнул. Вот так мы познакомились. И с тех пор подружились. Ну, на самом деле очень подружились. — Он вспыхнул. — Помнишь, ты попросила меня пойти в «Моану» на коктейли, чтобы отпраздновать явление акций «Ай-би-эм»? Так вот, я тебе тогда не сказал, но я пригласил Иоланду. — Не входя в подробности, он ясно дал понять, что с тех пор они виделись очень часто.

— Ну, Бернард, а ты, оказывается, темная лошадка! — заметила до крайности изумленная Урсула. — Значит, у тебя есть еще одна причина вернуться на Гавайи помимо встречи со своей бедной старой теткой.

— В самую точку, — подтвердил Бернард. — Все упирается только в деньги.

— Я оплачу твой приезд в любое время, когда ты захочешь, — сказала Урсула. — В конце концов, я все равно оставляю все деньги тебе.

— О, я бы не стал этого делать, — возразил Бернард.

— Почему нет? Кто заслуживает их больше, чем ты? Кому они нужны больше, чем тебе?

— Патрику, — ответил Бернард. — Сын Тессы абсолютно беспомощен.

3

С согласия Иоланды — более того, с ее подачи — Бернард решил посвятить этот вечер Тессе. Он намеревался сначала сводить ее на вечеринку с коктейлями, которую устраивала в отеле «Уайетт Империал» компания «Тревелуайз», а потом где-нибудь поужинать — Иоланда предложила гавайский ресторан в саду сразу за Вайкики, там плавали в прудах карпы и играли заезжие музыканты. Однако, когда он незадолго до шести вернулся в квартиру, Тесса в цветастом шелковом халате отдыхала на балконе после заплыва в бассейне. Она сказала, что не хочет в ближайшие час-два уходить из дома — может позвонить Фрэнк. В Англии сейчас раннее утро, и она подумала, что вдруг он, как накануне, позвонит ей перед уходом на работу. Бернард почувствовал, что отношение Тессы к Фрэнку смягчилось, возможно в связи с событиями этого дня. У нее был тихий и задумчивый вид, как у набожной причастницы, только что отошедшей от алтарной преграды. Бернард кратко передал сестре рассказ Урсулы о ее разговоре с их отцом, и Тесса, похоже, была удовлетворена. Проделана хорошая работа, сказала она. И стала настаивать, чтобы он пошел на вечеринку, и, хотя ему не особенно туда хотелось, он все же согласился. У Бернарда сложилось впечатление, что сестре хочется побыть одной. Кроме того, его несколько мучили угрызения совести, что он так и не откликнулся на приглашение Роджера Шелдрейка выпить с ним в «Уайетт Империал», а Шелдрейк, скорее всего, на этой вечеринке будет. Они сошлись на том, что Бернард потом вернется узнать, позвонил ли Фрэнк и какие у нее мысли насчет ужина.

Отель «Уайетт Империал» был построен с вавилонским размахом. Два высотных здания-башни соединялись между собой атриумом, который вмещал торговые галереи, рестораны и кафе, водопад высотой в сто футов, пальмовые рощи и внушительную сцену, где восседал баварский оркестр: колоритные музыканты в штанах, подшитых кожей, и гольфах услаждали своей игрой слух публики, сидевшей за столиками в кафе или прогуливавшейся рядом, являя тем самым разительный контраст обычной гнусавой гитарной музыке. Первый этаж «Уайетт Империала» ничем не напоминал внутреннее помещение, и, если бы не ковровое покрытие, можно было предположить, что ты до сих пор находишься на улице или на городской площади. Побродив несколько минут под оглушительные йодли[98] и взвизги сдавливаемого аккордеона подозрительно смуглых баварских музыкантов, Бернард нашел эскалатор, который доставил его к стойке портье в бельэтаже, где ему указали дорогу в бар «Морская пена».

Во внутреннем убранстве бара «Морская пена» чувствовался сильный морской акцент по грубо оштукатуренным стенам были развешаны рыбацкие сети, окна оформлены в виде иллюминаторов, а лампы на стенах — в виде навигационных огней. Линда Ханама, автор приглашения, стоявшая сразу за входом, ослепительно улыбнулась и пометила галочкой имя Бернарда в списке. Он узнал в ней сопровождающую из аэропорта в вечер их прилета; похоже, с тех пор она выросла до инспектора курорта. Она представила стройного, энергичного молодого человека с китайской внешностью и в черном шелковом костюме как Майкла Мина, директора по связям с общественностью отеля. Тот пожал Бернарду руку и сунул в нее высокий стакан, до краев наполненный фруктами, кубиками льда и фруктовым пуншем с запахом рома и украшенный пластмассовыми безделушками.

— Добро пожаловать. Попробуйте май-тай. Угощайтесь пупу, — он указал в сторону стола, уставленного закусками, которые можно было брать руками.

Присутствовало всего человек двадцать, но музыка гремела вовсю. Первым Бернард увидел молодого человека в красных подтяжках. Однако внимание Бернарда привлекла толстая белая повязка у него на голове. Кроме того, на шее молодого человека висела гирлянда, а рука его покоилась на талии Сесили, которая была одета в белое платье без бретелек; на шее у Сесили также красовалась гирлянда. Они казались жизнерадостными и счастливыми и, по-видимому, находились в центре всеобщего внимания наравне с парой широкоплечих молодых мужчин с аккуратными усиками, которые тоже показались Бернарду смутно знакомыми. Эту четверку снимал, слепя вспышкой, профессионального вида фотограф, а Брайан Эверторп наводил на них свою видеокамеру.

— Вы все-таки пришли!

Бернард почувствовал чье-то прикосновение и, обернувшись, увидел улыбавшихся ему Сиднея и Лилиан Бруксов.

— Я подумал, дай загляну, — объяснил Бернард. — А что у того молодого человека с головой?

— А вы не знаете? Разве вы не слышали? И не видели сегодня утром местную газету? — наперебой принялись восклицать они, горя желанием поведать ему эту историю. Выяснилось, что накануне — «должно быть, примерно тогда, когда мы болтали с вами у больницы, кстати, у Сиднея все в порядке, признан годным к перелету» — молодой человек был травмирован во время серфинга, получил удар по голове своей же доской, а сын Бруксов Терри и его австралийский друг Тони не дали ему утонуть: вытащили истекающего кровью Расса — он был без сознания — из воды и положили к ногам обезумевшей Сесили, которая сделала ему искусственное дыхание. Поблизости оказался Брайан Эверторп, заснявший это драматичное происшествие на пленку.

— Он собирается ее показать, когда там закончат, — сказал Сидней, указывая большим пальцем на огромный телевизор на передвижной подставке. Бернард осознал, что частично шум в помещении создавался голосом диктора, по-видимому комментирующего обещанную видеопрезентацию.

— «„Уайетт Хайколоа“, — сладко мурлыкал баритон с американским акцентом, — это новый курорт на Большом острове, где сбываются самые безумные мечты….» — В просвете между головами Сиднея и Лилиан Бернард смог увидеть неприятного цвета массивную мраморную лестницу и колоннаду, вздымавшиеся над лагуной, тропических птиц, вышагивавших по вестибюлю отеля, подвесные мостики, переброшенные над бассейнами, монорельсовые поезда, трясущиеся между пальмами. Все это было похоже на съемочную площадку масштабной голливудской эпопеи, про которую еще не решили, продолжением «Бен-Гypa»[99], «Приемыша обезьян»[100] или «Очертаний будущего»[101] ей предстоит стать.

— Понимаете, Терри и Тони его знали, — сказала Лилиан. — Они каждый день встречались с ним на пляже и учили его серфингу.

— Давали ему советы, — вставил Сидней. — В этом деле, как и в любом другом, требуется умение.

— Хотя они понятия не имели, что он из одной с нами группы, — добавила Лилиан.

— Вот, — сказал Сидней. — Прочтите это. Из сегодняшней утренней газеты. — Он достал из бумажника сложенную вырезку и протянул Бернарду.

Под нечеткой фотографией двух улыбающихся в объектив молодых людей с усиками и заголовком «австралийские знатоки серфа спасают британца» помещался краткий отчет об инциденте.

Терри Брукс и его друг Тони Фримэн из Сиднея, Австралия, спасли во вторник утром новичка-серфингиста Рассела Харви из Лондона, Англия, не дав ему утонуть в прибрежных водах пляжа Вайкики. Расс, 28 лет, находится в Гонолулу вместе с женой, блондинкой Сесили, которая наблюдала за ним в платную подзорную трубу, когда он получил удар по голове своей доской для серфинга. «Я была в ужасе, — сказала она потом. — Я увидела, как доска взлетела в воздух и Расс исчез под огромной волной, а когда он всплыл, то лежал на воде лицом вниз. Доска плавала рядом. Я чуть не сошла с ума и бросилась к воде, зовя на помощь, но, разумеется, он был слишком далеко в море, чтобы кто-то с пляжа мог до него доплыть. Слава богу, что эти два австралийских парня заметили его и вытащили из воды. Они доставили его на берег на своих досках. Я считаю, что они заслуживают медали».

— Как мило, — заметил Бернард, отдавая вырезку Сиднею. — Вы, должно быть, гордитесь своим сыном.

— Это вполне естественно, — отозвался Сидней. — Я хочу сказать, что не каждый нашелся бы в таких чрезвычайных обстоятельствах, верно?

— «Это не просто отель — это целый курорт. Не просто курорт — но образ жизни. Настолько обширный, что, зарегистрировавшись по прибытии, вы отправитесь в свой номер на монорельсовом поезде или в барке по каналу…»

Бернард увидел семейство Бэстов — они сидели у стены, поедая пупу с бумажных тарелок, которые держали на коленях, и украдкой смотрели видеопрограмму. Он махнул рукой веснушчатой девочке, и та застенчиво улыбнулась в ответ.

— Да, в самом деле, — ответил он Сиднею. — И я рад видеть, что у молодоженов снова хорошие отношения. В самолете по дороге сюда они, похоже, были в ссоре.

— По общему мнению, не просто в ссоре, — сказала Лилиан. — Но видимо, несчастный случай свел их вместе. Сесили говорит, она поняла, что действительно любит его, когда подумала, что он погиб.

— Они снова обвенчались сегодня днем, — добавил Сидней.

— Правда? — удивился Бернард. — Это разрешается?

— Это называется Возобновлением брачного обета, — подсказала Линда Ханама, проходившая мимо с подносом пупу. — На другом конце Калакауа есть церковь, которая проводит специальную службу, а местные артисты поют гавайскую свадебную песню. Это очень популярно у приезжающих сюда во второе свадебное путешествие. Но от только что поженившихся таких просьб никогда раньше не поступало, однако Расс и Сесили поняли, что хотят особым образом отмстить столь счастливое избавление от смерти.

— Еще май-тай? — Майкл Мин совершал обход с кувшином в руках.

— А мне можно соку? — попросил Сидней.

— Извините, но бесплатные напитки смешаны заранее.

— Я думала, что нам полагается всего по одному, — сказала Лилиан, подставляя свой стакан.

— Честно говоря, мы заготовили слишком много, но, черт побери, это же уникальная ситуация. — Повернувшись, он окликнул направлявшегося к двери фотографа: — Не забудьте упомянуть про нас в подписи. — Мужчина кивнул. — Отличная реклама для компании, — самодовольно заметил Майкл Мин. — Связь с общественностью. А вы, друзья, смотрели видеофильм? Это действительно нечто. Я сказал мистеру Шелдрейку, что ему просто необходимо его посмотреть. — Майкл Мин произнес имя Шелдрейка с некоторым подобострастием.

— «Площадь „Уайетт Хайколоа“ составляет шестьдесят пять акров, он может похвастаться двумя полями для гольфа, четырьмя бассейнами, восемью ресторанами и десятью теннисными кортами…»

Бернард отыскал купол головы Шелдрейка — Роджер смотрел телевизор вместе со Сью и Ди — и направился к ним, задержавшись, чтобы поздороваться с Бэстами.

— Хорошо отдохнули? — светски осведомился он у веснушчатой девочки. Она залилась краской и опустила глаза.

— Все было нормально, — пробормотала она.

— Однако мы будем рады вернуться домой, — проговорила миссис Бэст[102].

— Я всегда считал это лучшей частью отдыха, — поддержал ее муж — И это не каламбур. — Он обнажил зубы и десны в редкой для него улыбке. — Когда ты открываешь дверь, подбираешь письма, ставишь на плиту чайник, чтобы выпить чаю, выходишь посмотреть, как там сад. И думаешь про себя, что ж, теперь до следующего года.

— Пожалуй, слишком дальняя дорога, чтобы испытать удовольствие от возвращения домой, — заметил Бернард.

— Флоренс видела по ящику программу о Гавайях, — пожал плечами мистер Бэст.

— Ну, мы ведь уже побывали во всех обычных местах: в Испании, в Греции, на Майорке, — объяснила миссис Бэст. — Один раз съездили во Флориду. Потом нам достались кое-какие деньги, и мы подумали, что в этом году можно устроить себе небольшое приключение.

— Совсем немного денег, — заметил мистер Бэст. — Не думайте, что мы богаты.

— Что вы, что вы, — заверил его Бернард.

— Я просто влюбилась в Гавайи, — сказала миссис Бэст. — Но по телевизору все выглядит по-другому, правда? Как на видео. Думаю, что на самом деле там совсем не так.

Все посмотрели на экран.

— «Позагорайте на сверкающих песчаных пляжах, порезвитесь среди водопадов и фонтанов или позвольте увлечь вас течению извилистой реки..»

— Лучше бы вместо Вайкики мы поехали туда, — поделился своим мнением мальчик. — Выглядит здорово.

— Да, — согласилась девочка. — Похоже на Центр-парк.

Бернард поинтересовался, что такое Центр-парк, и девочка объяснила, в неожиданном приливе разговорчивости, что это деревня для отдыха в глубине Шервудского леса. Она ездила туда прошлым летом с семьей своей подруги Гейл. Вы живете в маленьком доме в лесу, автомобили там запрещены, все ездят на велосипедах. Там есть огромный крытый бассейн, и пальмы, и река в джунглях. И называется это «Тропический рай».

— Тебе надо поговорить вон с тем мужчиной, — сказал Бернард, указывая на Роджера Шелдрейка. — Он пишет книгу о тропических раях. Я тебя познакомлю, если хочешь.

— Спасибо большое, не стоит, — вмешался мистер Бэст, и его улыбка померкла.

— Нет, мы не хотим, чтобы про нас писали в книге, — поддакнула миссис Бэст.

Бернард пожелал им благополучного возвращения домой и пошел туда, где стоял перед телевизором Роджер Шелдрейк в окружении Сью и Ди, но явно поближе к Ди.

— Приветствую, старина, — сказал Шелдрейк. — Вы знакомы с этими двумя дамами?

Бернард напомнил, что это он познакомил с ними Шелдрейка. Сью спросила о мистере Уолше, а Ди одарила его улыбкой, которую можно было назвать почти теплой.

— Прошу прощения, что не собрался зайти раньше, — извинился Бернард, — но было много всяких хлопот. Как тут живется?

— Обслуживание изумительное, — сказал Шелдрейк. — Рекомендую. Это их последняя придумка. — Он кивнул в сторону телеэкрана. — Принесла триста миллионов долларов прибыли.

— «Насладитесь сокровищами древнего искусства восточной и полинезийской культур, размещенными по обеим сторонам аллеи длиной в милю. Прогуляйтесь по вымощенным каменной плиткой дорожкам в компании тропических птиц с роскошным оперением.»

— Наверное, им подрезают крылья, — съязвила Ди.

— Да ладно, Ди! Все равно ведь красиво.

— Это то, что называют отелем курорта-фантазии, — объяснил Шелдрейк — Очень популярны у больших корпораций, которые хотят отметить лучших управляющих и продавцов. Называется стимулирующим отдыхом. Жен тоже приглашают.

— Я бы не назвал это стимулирующим, — вставил стоявший рядом Брайан Эверторп, которого за эту шутку игриво ущипнула жена. Она щеголяла в блестящем фиолетовом коротком платье с оборками. Он нарядился в гавайскую рубашку — голубые пальмы на розовом фоне — и курил зеленую сигару.

— «Полный комплекс оздоровительных мероприятий — от аэробики до советов по медитации и ароматерапии. Поужинайте в уединении на своей личной ланаи под успокаивающий плеск волн, ласкающих берег, или выберите меню в одном из наших восьми ресторанов с изысканной кухней»

— Мне все равно, как это называется, — с легкой завистью проговорила Сью. — Мне это кажется раем.

— «Вы также можете заказать разнообразные головокружительные экскурсии и мероприятия: Пикник-фантазия в Лаухала-Пойнт, на вершине скалы, куда можно добраться только вертолетом… Фантазия „Закат под парусом и уединенный пляж“… ранчо-фантазия „Кахуа“ с настоящими ковбоями-паниоло… сафари на Большом острове: охота на дикого бурого медведя, муфлона и корсиканскую oвцy, фазана и дикую индейку, в зависимости от сезона…»

— На овцу? — переспросила Ди. — Он сказал, охота на овцу?

— На дикую овцу, — пояснил Майкл Мин, освежая из кувшина напитки в их стаканах. — Которая представляет угрозу для окружающей среды — уничтожает слишком много травы. Но если вы убежденный противник охоты на животных, можете фотографировать их. Мистер Шелдрейк, еще май-тай? Или принести вам что-нибудь из бара?

— Нет, отличный напиток, — сказал Роджер Шелдрейк, протягивая стакан.

— А я бы не отказался выпить чего-нибудь из бара, — присоединился к ним Брайан Эверторп, но Майкл Мин сделал вид, что не услышал его.

— «И самый популярный из наших особых аттракционов — встреча с дельфинам».

— О, это невероятно, — воскликнула Линда Ханама. Они завороженно смотрели, как отдыхающие в купальных костюмах забавляются в лагуне курорта с ручными дельфинами: щекоча им шею, поглаживая между глаз и резвясь с ними в воде. Один мальчик ухватился за спинной плавник, дельфин буксировал ребенка, и тот заливался восторженным смехом.

На дельфинов взгромоздясь,

За плавник держась, встречают

Смерть блаженные опять,

Снова раны их зияют, —

процитировал Бернард, удивив себя самого ничуть не меньше, чем окружающих. Но он пил уже третий стакан май-тай и предположил, что слегка перебрал.

— Вы что-то сказали, старина? — переспросил Шелдрейк.

— Это из стихотворения У.Б. Йейтса, — ответил Бернард. — «Новости для Дельфийского оракула». Понимаете, согласно мифологии неоплатоников, души умерших уплывали к островам Блаженных на спинах дельфинов. Это может оказаться полезным примечанием для вашей книги.

— О, я несколько перестроил ее план, — оживился Шелдрейк. — Я решил, что модель рая неизбежно трансформируется в модель паломничества по экономическому велению индустрии туризма. Полагаю, это в некотором роде марксистский подход. Только, разумеется, марксизм постмарксистский.

— Разумеется, — пробормотал Бернард.

— Я хочу сказать, возьмем остров, любой остров. Скажем, Оаху. Посмотрите на карту. Что вы видите в девяти случаях из десяти? Дорогу, идущую по краю острова и образующую круг. Что это? Это транспортер для доставки людей от одной туристической ловушки к другой, одна группа отбывает, следующая прибывает. То же самое в отношении круизных маршрутов, чартерных рейсов…

— Строго по времени, — вставил Брайан Эверторп.

— Прошу прощения? — переспросил Шелдрейк, не слишком довольный, что его перебили на полном ходу.

— Все это похоже на то, что мы в промышленности называем «строго по времени», — пояснил Брайан Эверторп. — Каждая операция на сборочном конвейере регулируется карточкой, в которой оператору даются указания осуществить следующую операцию строго в определенное время. Предупреждает заторы.

— Это очень интересно, — сказал Шелдрейк, доставая блокнот и шариковую ручку. — Вы можете дать мне ссылку?

— Придумано доктором Оно, японцем, понятное дело. Он работал на «Тойоте». Оттуда пошло выражение: «О! но не японский автомобиль». — Брайан Эверторп загоготал над собственной шуткой и достал видеокассету. — А теперь, когда рекламный фильм, похоже, подошел к концу, я собираюсь показать вам, счастливчики, любительский фильм, поэтому предлагаю взять стулья и устроиться поудобнее.

— Го-осподи! — еле слышно произнесла Ди.

— У меня не было времени как следует его смонтировать или наложить музыку, — пояснил Брайан Эверторп, когда гости, с большим или меньшим энтузиазмом, расселись вокруг. — Это то, что мы называем черновым вариантом, так что прошу снисхождения. Рабочее название «Эверторпы в раю».

— Ну будет тебе, Брай, — сказала Берил и поудобнее устроилась, расправив под собой свои фиолетовые оборки.

Фильм начался с того, что два подростка и пожилая дама прощально махали руками на крыльце дома в псевдостиле эпохи короля Якова[103] со встроенным гаражом и с окнами в освинцованных переплетах.

— Наши мальчики и моя мать, — прокомментировала Берил.

Затем крупным планом долго и неподвижно показывали вывеску «Аэропорт востока Центральной Англии», потом изображение задергалось, и под аккомпанемент до боли пронзительного воя Берил в красно-желтом платье и золотых браслетах стала подниматься по крутому приставному трапу в винтомоторный самолет. Наверху она внезапно остановилась и развернулась, чтобы помахать в камеру, отчего все пассажиры за ней, резко прервав движение, ткнулись лицами в зады стоящих выше. По ступенькам запрыгал и скатился на летное поле апельсин. Затем последовал размытый и накренившийся вид предместий западного Лондона, снятый через иллюминатор, а потом — панорама набитого людьми зала отлета четвертого терминала Хитроу. Камера «наехала» на двух служащих в форме компании «Тревелуйаз»: один — высокий, средних лет — держался прямо, второй — молодой, худощавый — хмурился в объектив. Узнав этих людей, скучавшие прежде зрители оживились и принялись отпускать замечания.

— Ой, я его помню! — воскликнула Сью. — Того, что постарше. Он был так любезен.

— А молодой — нет, — сказала Сесили. — И у него была жуткая перхоть.

Эта сцена сменилась длинной перспективой одного из нескончаемых крытых переходов Хитроу — пассажиры, снятые со спины, потоком текли к пронумерованным выходам. На середине пути появилось маленькое передвижное средство на колесах, похожее на мототележку — на таких на поле для гольфа подвозят игроков, — и двигавшееся против течения, и вдруг, под аккомпанемент криков и смеха окружающих, Бернард узнал себя, бородатого и мрачного, и своего отца, ухмылявшегося и весело махавшего с заднего сиденья. На секунду они заполнили экран, а затем исчезли из кадра. Это было поразительное и вызвавшее замешательство видение, как обрывок прерванного сна или сцена из жизни, вспыхнувшая в сознании тонущего. Каким положительным и унылым он выглядел! Как плохо был одет, какая у него была запущенная, неубедительная борода.

Они снова появились, он и его отец, вместе с остальными членами тревелуайзовской группы, которые встретили себя экранных — сидевших в зале ожидания рядом с выходом на посадку, выстроившихся в очереди в туалеты во время перелета до Лос-Анджелеса и проходивших через процедуру цветочной встречи в аэропорту Гонолулу — смехом и радостными выкриками.

— Эй, — подала голос Линда Ханама. — Очень славно. Могу я получить копию? Мы бы использовали это как учебное пособие.

Дальше пошли съемки, в основном посвященные Эверторпам, начиная с вызывающей некоторую неловкость сцены, в которой Берил вставала с кровати в номере гостиницы, одетая в прозрачную ночную рубашку. Зрители заулюлюкали и восхищенно засвистели. Берил дотянулась и ущипнула мужа за поясницу.

— Ты никогда не говорил мне, что в этой ночнушке все видно, — упрекнула она.

— Эй, Брайан, собираешься заняться эротическим кино? — поинтересовался Сидней.

— В нашем отеле на канале для взрослых и такого не показывают, — сказал Расс Харви. — Совсем не показывают.

— Но ты больше не будешь его смотреть, не так ли, дорогой? — спросила Сесили, и в голосе ее проскользнула лишь едва заметная нотка раздражения.

— Конечно нет, лапочка. — Расс обнял жену за талию и поцеловал в кончик носа.

На экране Берил накинула пеньюар и неторопливо направилась к балкону, притворно зевая. На шум уличного движения, доносившегося из открытых французских окон, внезапно наложился резкий вой санитарной сирены. Было слышно, как Брайан Эверторп крикнул: «Снято!» Берил прервала свою неспешную прогулку и нахмурилась в объектив. Потом она снова оказалась в кровати и еще раз изобразила пробуждение.

— Пришлось снимать два дубля — из-за «скорой», — пояснил Брайан Эверторп. — Первый я, конечно, вырежу при окончательном монтаже.

— В какой день это было? — спросил Бернард.

— Наутро после прилета.

Бернард почувствовал, как на затылке у него зашевелились волосы.

Затем последовало очень подробное освещение эстрадного представления на пляже во время луау в бухте Заката — темпераментное исполнение хулы и выступление глотателей огня на сцене перед огромным числом зрителей, сидевших рядами, которые, казалось, уходили за горизонт. Потом появилось размытое, но безошибочно узнаваемое изображение Бернарда, поздно вечером пожимающего руку Сью у гостиницы «Кокосовая роща Вайкики».

— Ну-ка, ну-ка! — толкнул Бернарда в бок Сидней. — Да вы темная лошадка.

— Вы не знали, что мы вас видели, а? — спросил Брайан Эверторп.

— Не обращайте внимания, Бернард, — сказала Сью. — Он просто провожал меня до дома, — объяснила она компании, — как и подобает джентльмену. — Сью легкомысленно взмахнула рукой, забыв, что держит стакан, и выплеснула часть май-тай себе на платье. — Ну вот! А, ладно, завтра возвращаемся домой.

Потом фильм опять сделался скучным, когда пошел отчет о странствиях Эверторпов по Оаху. Поскольку снимал все время Брайан, в большинстве сцен от Берил требовалось обозначить интересные для широкого зрителя объекты — она позировала на фоне пляжей, зданий и пальм, самодовольно улыбалась в объектив или увлеченно вглядывалась в даль. Словно почувствовав, что публика снова заерзала, Берил сама попросила Брайана «немножко ускорить» просмотр, и он довольно неохотно нажал на пульте кнопку быстрой перемотки. Это, несомненно, оживило фильм. В Перл-Харборе военный катер промчался по волнам к «Аризоне» со скоростью торпеды, выплюнул кучку туристов, которые на несколько секунд заполонили мемориал, а затем всосал их назад и в мгновенье ока вернул на берег. В парке «Мир океана» касатки взмывали вверх, разрывая водную гладь, как ракеты «Поларис». Побережье Оаху и его складчатые вулканические горы слились в одно пятно. Центр полинезийской культуры взорвался лихорадочной этнической активностью: плетение, резьба по дереву, воинственные танцы, гребля на каноэ, поклонение языческим божествам, танцы и драма.

Кадр сменился — на экране появился песчаный пляж, и Брайан Эверторп снова переключил видеомагнитофон на нормальную скорость. Очевидно, он попросил снимать кого-то другого, ибо здесь они оба с Берил растянулись у кромки воды в купальных костюмах. Эверторп на экране подмигнул в камеру и, перекатившись, лег на супругу. Зрители снова разразились гиканьем и свистом.

— Вам это ничего не напоминает? — спросил он их, а тем временем на песок накатила волна и разбилась о сплетенные тела Эверторпов.

— Берт Ланкастер[104] и Дебора Керр[105], — раздался с другого конца комнаты голос с австралийским акцентом. — «Отныне и во веки веков»[106].

— Точно! — воскликнул Брайан. — И это тот самый пляж, где снимали ту сцену.

Торсы, зады и колени

Мелькают, как рыбы; сатиры и нимфы

Совокупляются в пене, —

пробормотал Бернард.

— Что это было, старина? — спросил Шелдрейк.

Бернард не знал, с чего вдруг Шелдрейк решил обращаться к нему в такой несколько снисходительной манере, если только это не было следствием подобострастия Майкла Мина или обожающих взглядов Ди, которые она устремляла на Шелдрейка всякий раз, когда он открывал рот.

— Это то же самое стихотворение, — сказал Бернард. — «Новости для Дельфийского оракула».

— По мне, грубовато звучит, — заметила Ди.

— Неоплатоники предполагали, что на небесах секса нет, — пояснил Бернард. — Йейтс решил, что у него есть для них новость. — Бернарду пришло в голову, что следовало бы процитировать эти строчки Урсуле; потом он решил, что, пожалуй, не стоит.

— Миловаться на песке, а? — сказал Брайан Эверторп. — Это развлечение, на мой взгляд, сильно переоценивают.

— Да что ты об этом знаешь? — потребовала ответа Берил.

— Любой инженер скажет тебе, что песок очень вреден для движущихся частей, — ответил Брайан Эверторп, ловко уворачиваясь от Берил.

По команде мистера Бэста все его семейство поднялось и гуськом потянулось к выходу.

— Не уходите! — позвал Брайан Эверторп. — Сейчас будет самое интересное. Австралийцы-спасатели. Утонувший жених воскрешен своей невестой.

Веснушчатая девочка отстала и с завистью посмотрела на экран.

— Идем, Аманда, не задерживайся.

Аманда состроила в спину отцу гримасу и, увидев, что за ней наблюдает Бернард, покраснела. Он улыбнулся и помахал ей рукой — грустно было видеть, как они уходят, всегда по собственному желанию лишние на празднике жизни.

На экране теперь показывали пляж Вайкики — знакомая плоская вершина Алмазной головы на заднем фоне и на общем плане занимающиеся серфингом Терри, Тони и Расс. Мастерство австралийцев вызывало восторг. Расс справлялся неплохо, стоя на доске на коленях, но все время терял равновесие, когда пытался подняться.

Внимание отвлекли начавшиеся у дверей бара какие-то переговоры, кто-то объяснял: «Нет, у меня нет приглашения. Мы друзья мистера Шелдрейка, он здесь живет», и слышно было, как Майкл Мин ответил: «О, входите, входите, любой друг мистера Шелдрейка — желанный гость».

— А, отлично, они пришли, — сказал Роджер Шелдрейк и поспешил к двери пожать руки вновь прибывшим.

Изображение на телеэкране начало терять связность, когда объектив камеры беспорядочно заметался между пляжем, небом и океаном.

— Боюсь, здесь камеру немного трясло, — стал оправдываться Брайан Эверторп. — Я же бежал.

Роджер Шелдрейк посадил своих гостей — мужчину средних лет и молодую женщину — на стулья перед Бернардом.

— Так рад, что вы смогли прийти. Ди, это Льюис Миллер, тот парень, о котором я вам говорил.

— Привет, — сказал мужчина. — А это Элли.

— Привет, — вяло произнесла Элли.

Последовал обмен рукопожатиями. Увидев, что Бернард уставился на вновь прибывших, Шелдрейк вовлек в процедуру знакомства и его.

— Льюис — мой давний друг по конференциям, — объяснил Шелдрейк. — Сегодня утром я столкнулся с ним в университетской библиотеке. Совершенно вылетело из головы, что он здесь преподает. Позвольте принести вам выпить. Кажется, это называется май-тай.

— Боже, не надо, — проговорила Элли. — Я выпью водки с мартини.

— Пожалуйста, бурбон со льдом, Роджер, — попросил Льюис Миллер.

Картинка на телеэкране прекратила дико раскачиваться. Появилась крупным планом Сесили — она кричала и жестикулировала у самой воды, потом — кадры, на которых люди бегали взад-вперед по пляжу, а вдали на общем плане то появлялись, то исчезали в волнах головы и доски для серфинга. Съемка получилась драматичной, но внимание Бернарда все время возвращалось к двум новым гостям. Льюис Миллер оказался совсем не таким, каким Бернард почему-то его представлял — не высоким, красивым и спортивным, а на удивление маленьким и худощавым, со светло-пепельными волосами, зачесанными назад, чтобы скрыть плешь, с выступающим подбородком и слегка печальным лицом. Его спутница была на несколько дюймов выше, красивая, высокомерная молодая женщина с длинными рыжевато-каштановыми волосами, заплетенными в похожую на тяжелую веревку косу, перекинутую на грудь.

— Волнующее зрелище, — заметил Льюис Миллер. — Что там происходит?

Расс Харви наклонился к нему объяснить:

— Это я, меня вытаскивают из моря Терри и Тони, вот сейчас. А это Сесили, моя жена, делает мне искусственное дыхание. Никому не позволила ко мне прикоснуться, благослови, Боже, ее сердечко.

— Я научилась этому на курсах по оказанию первой помощи, — сказала Сесили. — В отряде девочек-скаутов. У меня есть значок.

— Первой, кого я увидел, очнувшись, была Сесили, она наклонилась ко мне, пытаясь поцеловать.

— Замечательно, — отозвался Льюис Миллер. — Прямо «мыльная опера», а, Элли?

— Я получу свою водку с мартини? — поинтересовалась Элли, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Иду-иду! — воскликнул Роджер Шелдрейк, толкая тележку с напитками. — Кто-нибудь хочет еще май-тай?

— Потом меня вырвало, — продолжил Расс.

— Фу, как неприлично, — пробормотала Элли, отводя взгляд от экрана.

— Жаль, я раньше не знал, что ты в Гонолулу, Роджер, — сказал Льюис Миллер. — Ты поговорил бы с моими выпускниками.

— Значит, вы тоже антрополог? — спросила его Ди.

— Нет, климатолог. Мы с Роджером познакомились на междисциплинарной конференции по туризму.

Кто-то потянул Бернарда за рукав. Это был Майкл Мин.

— Простите, — прошептал он, — но у вас не сложилось из беседы впечатления, что этот человек, — он мотнул головой в сторону Шелдрейка, — преподаватель колледжа?

— Я знаю это наверняка, — ответил Бернард. — А что, что-то случилось?

— Только то, что я не имею обыкновения ежедневно посылать преподавателям колледжей бесплатное шампанское и фрукты, — сказал Майкл Мин. — Или отправлять за ними в аэропорт лимузин. Или каждый вечер ставить в их номера свежие цветы. Я думал, он журналист. — И побрел прочь, как человек, которого огрели по голове пыльным мешком.

— Конек Льюиса — исследование воздействий на окружающую среду, — объяснял Шелдрейк, обращаясь к Ди. — Он написал известный доклад, в котором доказал, что между шестидесятым и восьмидесятым годами средняя температура в Гонолулу поднялась на полтора градуса по Цельсию из-за того, что под автостоянки были вырублены деревья.

— Затем Джони Митчел[107] положила доклад на музыку, — пошутил Льюис Миллер.

— О, я знаю эту песню, — оживилась Сью. Она щелкнула пальцами и запела:

Рай замостили под автостоянку…

— Как мило! — вскричала, аплодируя, Лилиан Брукс. — Какой приятный голос!

— Понимаете, бетон отражает солнечное тепло. Листья же его поглощают.

Собрали деревья повсюду, в музей деревьев

все поместив,

Увидеть их ныне ты сможешь, лишь доллар

с полтиною заплатив —

Закрыв глаза, Сью раскачивалась в такт песне, пока не упала со стула. Растянувшись на полу, она рассмеялась, глядя на собравшихся.

— Ты выпила слишком много май-тай, — упрекнула ее Ди, помогая подняться.

— Эй, нельзя ли немного потише? — попросил Расс. — Я хочу это услышать.

На экране они с Сесили, одетые как и нынешним вечером, стояли, соединив руки, перед улыбающимся гавайцем в белой рубашке.

— Согласен ли ты, Рассел Харви… — говорил он.

— Они поженились здесь, на Гавайях? — прошептал Льюис Миллер.

— Нет, они возобновили свои обеды, — ответила Сью.

— Обеты, — поправила Ди. — Это Эверторпы были бы не прочь возобновить обеды.

Сью взвизгнула от смеха — неясно, веселясь шутке Ди или своей собственной оговорке, — и снова упала со стула.

Элли допила коктейль и поднялась.

— Мне пора, — решительно заявила она. — Ты идешь, Льюис?

— Но ведь вы только что пришли! — запротестовал Шелдрейк. — Выпейте еще. Попробуйте май-тай.

— Я уже пробовала, — отрезала Элли. — Одного раза оказалось достаточно. Льюис?

— Роджер завтра улетает, Элли, — стал увещевать ее Льюис. — Нам нужно о многом поговорить.

— Я думал, что мы поужинаем вчетвером, — сказал Шелдрейк. — Ди, я и вы двое.

— Начинается гавайская свадебная песня! — провозгласил Брайан Эверторп. На экране три пожилых гавайца в одинаковых гавайских рубашках принялись щипать струны укулеле[108] и жалобно стенать.

Сью подсела к Бернарду.

— В конце вы должны поцеловать человека, сидящего рядом с вами, — сообщила она по секрету.

— Прошу прощения, но меня ждет работа, — не поддалась увещеваниям Элли. — Увидимся позже, Льюис. — Она перебросила косу через плечо, как взмахнувшая хвостом львица, и зашагала к двери.

— Извини меня, Роджер, — сказал Льюис Миллер. Он взял один из свободных стаканов с май-тай и с несчастным видом присосался к соломинке. — Мы с Элли перед выходом поругались. У нас сейчас неважные отношения.

— Предвкушаете возвращение? — спросила Сью Бернарда.

— Вообще-то я пока остаюсь, — ответил Бернард. — Папа все еще в больнице. Но, честно говоря, я совсем не спешу возвращаться в Раммидж.

— В Раммидж! У Брайана в Раммидже бизнес! — воскликнула Берил Эверторп.

В один миг и как будто даже не пошевелив руками, Брайан Эверторп протянул визитную карточку.

— «Ривьера. Установки для загара», — отчеканил он. — В любое время, как захотите получить скидку, дайте мне знать.

— А в какой части Раммиджа? — спросила у Бернарда Берил, и он вынужден был объяснять, прислушиваясь в то же время к словам Льюиса Миллера.

— Мне кажется, она собирается меня бросить, — говорил тот, — и сказать по правде, Роджер, я буду только рад этому. Я скучаю по детям. Скучаю даже по жене.

— Нам надо обменяться адресами, вы не против? — спросила Берил. — У вас не найдется карандаша и бумаги? — обратилась она к Линде Ханаме, которая в этот момент подошла к ним.

— Конечно. — Линда вытащила чистый лист бумаги из своей папки. — Я шла сказать, что вас спрашивают, мистер Эверторп. У стойки портье вас кто-то ждет. Некий мистер Моска.

Брайан Эверторп побелел под своим красным загаром и нажатием кнопки остановил кассету. Сью разочарованно пискнула, когда гавайские певцы исчезли с экрана.

— Нам пора, дорогая. — Брайан ловко извлек кассету из видеомагнитофона.

— Но мы не успели обменяться адресами, — запротестовала Берил.

— Мы и не собираемся, — сказал Брайан Эверторп, выхватывая визитную карточку из пальцев Бернарда. — Всем доброго вечера. — И погнал возмущавшуюся Берил прочь из бара.

— Мне тоже надо идти, — сказал Бернард, неуверенно поднимаясь на ноги. — «Закончилась наша пирушка».

— Разве вы нас не поцелуете? — спросила Сью, и он подчинился. — Если бы не Дес, я бы в вас влюбилась, Бернард, — сказала она. — Передайте мои наилучшие пожелания вашему папе.

Бернард смутно помнил, как очутился в вестибюле гостиницы «Вайкики серфрайдер». Он подошел к стойке портье и взял свой ключ. Служащий подал ему конверт, в котором содержалось отпечатанное послание от управляющего гостиницей, выражавшего надежду, что Бернарду понравилось пребывание в ней, и напоминавшего, что расчетное время — двенадцать часов дня.

— Если бы я захотел остаться еще на год, у вас нашелся бы номер? — спросил Бернард.

— На год, сэр?

— Простите, я хотел сказать на неделю. — Бернард покачал головой и стукнул по ней кулаком. Служащий сверился с компьютером и подтвердил, что его могут разместить еще на неделю.

В номере 1509 Бернард снял туфли и сел на кровать. С пульта рядом с кроватью он выключил весь свет, кроме лампы над телефоном. Набрал номер Урсулиной квартиры.

— Где ты был? — спросила Тесса.

— Извини. Я потерял счет времени. Сколько сейчас? — Он всмотрелся в свои часы. — Господи боже, половина девятого.

— У тебя какой-то странный голос. Ты выпил?

— Немножко. Нас очень щедро поили май-тай.

— Я больше не могла ждать и сделала себе омлет.

— Боже, прости меня, пожалуйста, Тесса. Второй день подряд омлет.

— Пустяки. Я все равно не хотела выходить из дома. Я укладываю вещи.

— Укладываешь? Зачем?

— Завтра я улетаю домой. Я забронировала место на утро, на рейс в восемь сорок. Ты отвезешь меня в аэропорт?

— Конечно. Но ты же только прилетела!

— Знаю, но… я нужна дома.

— Значит, Фрэнк звонил?

— Да. Он дал Брайани от ворот поворот. Патрик все время будит Фрэнка среди ночи и спрашивает, где я.

— Ему, похоже, туго приходится. А я-то думал, что мы с тобой несколько дней поживем как туристы. Посмотрим Перл-Харбор. Поплаваем под водой с трубкой. У меня бумажник набит ваучерами со скидками на все эти мероприятия.

— Как это мило с твоей стороны, Бернард, но я должна вернуться, пока у Патрика не случился припадок. Придется тебе везти папу домой самому. Сегодня днем, когда ты уехал, я говорила в больнице с врачом. Он считает, что примерно через неделю папа сможет осилить путешествие. — Она принялась подробно советовать, каким образом организовать перелет, потом вдруг оборвала себя: — А чего мы обсуждаем все это по телефону? Ты, кстати, где?

— Я тут остановился в одном месте по дороге домой. Скоро буду.

Он дал отбой и набрал номер Иоланды.

— Привет, — сказала она. — Как прошел день?

— Не знаю, с чего и начать.

— Как прошло воссоединение?

— Под хорошим градусом.

— Под градусам? Ты хочешь сказать, что в Святом Иосифе разрешают пить спиртное?

— А, ты про папу и Урсулу? Все прошло прекрасно. Прости, я немного не в себе. Только что пришел с вечеринки и подумал, что ты говоришь про нее, вечеринка для всех участников нашей группы. Завтра они летят домой. Кстати, возможно, тем же рейсом, что и Тесса.

— Тесса завтра возвращается в Англию?

— Да. — Он коротко объяснил, в чем причина.

— Что ж, это ее жизнь, — сказала Иоланда. — Лично я считаю, что она снова возвращается на крючок. – Но встреча Урсулы с твоим папой прошла нормально?

— Да. Все примирились, все прощены. Урсула довольна. Я сказал ей, что ты будешь навещать ее в Макаи-мэнор, когда я уеду. Надеюсь, ты не против?

— Что ты, буду только рада.

— И еще я сказал, что ей следует оставить деньги Патрику.

Какое-то время Иоланда молчала, потом спросила:

— Зачем ты это сделал?

— Я помню, что ты не советовала так поступать. Но это был такой необыкновенный день, мы совершили такое доброе дело — снова свели вместе папу и Урсулу, — что мне показалось важным не получать от этого материальной выгоды. Вероятно, я поступил глупо.

— Наверное, именно поэтому я тебя и люблю, Бернард, — вздохнула Иоланда.

— Тогда я рад, что так поступил, — сказал Бернард. — О, кстати, я сегодня познакомился с твоим мужем.

— Что? Ты познакомился с Льюисом? Как? Где?

— На этой вечеринке. Его пригласил некий Шелдрейк.

— Я не верю. Ты с ним разговаривал?

— Шелдрейк представил нас друг другу. Разумеется, я не сказал, что знаю тебя. Он, похоже, ссорился со своей подругой.

— Она тоже там была? Элли?

— Какое-то время. Потом разобиделась и удалилась.

— Дальше, дальше!

— А дальше почти и нечего рассказывать. Он сказал, что она собирается его бросить.

— Он так сказал?

— Да. И сказал, что скучает по тебе. И по дому. И по детям.

Снова воцарилось молчание.

— Твоя сестра слышит этот разговор, Бернард? — наконец спросила Иоланда.

— Нет-нет. Я звоню из «Вайкики серфрайдера». Кстати, ты мне напомнила, к завтрашнему дню мне нужно или снять этот номер дальше, или освободить его. Что скажешь? То есть это было так волнующе — встречаться с тобой здесь тайно, анонимно, но вот интересно, теперь, когда… понимаешь, когда наши отношения стали более… нормальными, интересно, не будет ли это немного странным — продолжать встречаться здесь… Эта комната, она была капсулой во времени и пространстве, где нет гравитации, где обычные правила жизни приостанавливают свое действие. Ты понимаешь, о чем я говорю? И теперь, когда Тесса улетает домой, мы могли бы пользоваться квартирой. Думаю, теперь я не буду чувствовать себя неловко в этом отношении. Что скажешь? — Он замолчал, переводя дух.

— Мне кажется, нам надо немного остыть, Бернард, — проговорила Иоланда.

— Остыть?

— Немного подождать. Мне нужно время, чтобы осмыслить то, что ты сейчас мне сказал.

— Значит, я освобождаю номер?

— Да. Освобождай.

— Хорошо, я так и сделаю.

— Послушай, это не значит, что я больше не хочу с тобой встречаться.

— Правда?

— Конечно нет. Мы можем вместе заниматься другими вещами.

— Например, поехать в Перл-Харбор или в Центр полинезийской культуры.

— Если ты настаиваешь. Бернард, ты же не плачешь, а?

— Конечно нет.

— А мне кажется, что ты плачешь, большой дуралей.

— Боюсь, я слишком много выпил.

— Бернард, ты должен понять. Мне нужно обдумать все эти новости насчет Льюиса. Лучше бы ты с ним не встречался. Лучше бы не рассказывал мне.

— Это точно.

— Но ты рассказал, и я не могу просто пропустить это мимо ушей. Черт, теперь ты заставил плакать и меня. Эта твоя неисправимая честность — вот в чем беда.

— В самом деле?

— Послушай, я больше не могу говорить. Пришла Рокси. Я позвоню тебе завтра, договорились?

— Хорошо.

— Спокойной ночи, милый мой Бернард.

— Алоха, — отозвался он.

Она неуверенно засмеялась.

— Ты перенял от меня местные обычаи?

— Здравствуй, до свидания, я тебя люблю.

4

— Таким образом, вопрос, стоящий сегодня перед теологией, заключается в следующем: что может быть спасено в эсхатологическом крушении?

Традиционное христианство было, по сути, теологическим и апокалиптическим. Оно представляло и личную, и общественную жизнь человека как линейный сюжет, движущийся по направлению к концу света, за которым последует безвременье: смерть, Судный день, ад и рай. Эта жизнь была подготовкой к жизни вечной, той, что единственно и давала смысл этой жизни. На вопрос: «Зачем тебя создал Бог?» — катехизис отвечает: «Бог создал меня, чтобы я познавал Его, любил Его и служил Ему в этом мире, и был бы вечно счастлив с Ним в будущем». Но понятия и образы этого будущего мира, которые по традиции передавались нам христианским учением, больше не вызывают доверия у мыслящих, образованных мужчин и женщин. Сама идея загробной жизни для отдельного человеческого существа рассматривается со скептицизмом и растерянностью — или молча игнорируется — почти всеми основными богословами двадцатого века.

Бультман[109], Барт[110], Бонхёффер[111], Тиллих, например, даже иезуит Карл Ранер[112], — все они опускают традиционные представления о выживании личности после смерти. Для Бультмана концепция «перехода в божественный мир света, в котором „я“ предуготовано обрести божественное облачение, духовное тело», была «не просто непостигаема никаким рациональным способом», но «абсолютно бессмысленна». Ранер в одном интервью сказал: «Со смертью все кончается. Жизнь прошла и больше не вернется». В печатных работах он высказывался более осмотрительно, соглашаясь с тем, что душа выживет, но в неличном «панкосмическом» состоянии:

… душа, сбрасывая в смерти свою несовершенную телесную оболочку, раскрывается навстречу вселенной и, в некоторой степени, соопределяющему фактору вселенной, в точности в характере последней как основания для личной жизни других наделенных духом телесных существ.

Однако это простое метафизическое надувательство. Таким образом отдается предпочтение благопристойной абстрактной идее загробной жизни перед грубой антропоморфной, но человек жаждет отнюдь не загробной жизни или мученического венца ради нее.

Разумеется, по-прежнему есть много христиан, истово, даже фанатично верящих в антропоморфную загробную жизнь, и еще больше тех, кто хотел бы в нее верить. Нет недостатка и в христианских пастырях, которые — одни искренне, другие, как телепроповедники в Америке, из более сомнительных побуждений — горячо их поощряют. Именно на почве эсхатологического скептицизма несущего за это ответственность богословия и расцвел пышным цветом фундаментализм, так что сегодня наиболее активны и популярны как раз те формы христианства, которые наиболее бедны в интеллектуальном плане. Это же, по всей видимости, справедливо и в отношении других крупнейших мировых религий. И к этой, как и ко многим другим сторонам жизни двадцатого века, как нельзя лучше подходят строки У.Б. Йейтса:

Лучшему недостает убедительности, тогда как худшее

Исполнено настойчивости страстной.

Бернард оторвался от рукописи, чтобы убедиться, что двадцать с лишним студентов все еще его слушают. Лектором он был неважным и знал это. Он не мог поддерживать зрительного контакта со своей аудиторией (малейшее выражение сомнения или скуки на их лицах вынуждало его резко останавливаться на полуслове). Он не умел импровизировать на основе тезисов, а потому заранее старательно писал всю лекцию целиком, в силу чего она, вероятно, была перенасыщена материалом, что мешало легко воспринимать ее на слух. Бернард все это знал, но был слишком старой собакой, чтобы учиться новым трюкам; он просто надеялся, что тщательность, с которой он готовился к своим лекциям, компенсирует скучную их подачу. Этим утром отключились, похоже, только три или четыре студента. Остальные внимательно на него смотрели или писали в своих блокнотах. Привычная разношерстная компания, состоящая из студентов-дипломников и случайных слушателей: миссионеры в годичном отпуске для научной работы, домохозяйки, защищающие степени в Открытом университете[113], учителя, занимающиеся научно-исследовательской работой, несколько священников-методистов из Африки и две встревоженные с виду англиканские монахини, которые, он был в этом абсолютно уверен, скоро переведутся на другой курс. Шла всего лишь вторая неделя семестра, и он еще почти никого не знал по имени. К счастью, после этой вводной лекции курс продолжится в рамках семинарских занятий, а Бернард предпочитал их всем прочим.

— Таким образом, современная теология оказывается в классическом двойном тупике: с одной стороны, идея о личном Боге, ответственном за создание мира, в котором так много зла и страданий, логически требует идеи о загробной жизни, где это будет исправлено и компенсировано; с другой стороны, традиционные концепции загробной жизни не внушают более разумной веры, а новые, например ранеровская[114], не поражают массового воображения — и в самом деле, простым мирянам они непонятны. Неудивительно, что современная теология все больше и больше делает акцент на христианском преобразовании этой жизни — в форме бонхёфферовского «христианства, лишенного религиозности», или христианского экзистенциализма Тиллиха, или разнообразных видов теологии освобождения.

Но если вы лишите христианство обещания загробной жизни (и, давайте будем честны, угрозы вечных мук), на которую оно традиционно опирается, останется ли что-то, чего нет в светском гуманизме? Один из способов ответить — перевернуть этот вопрос и спросить, что есть в светском гуманизме, чего оно не позаимствовало бы у христианства.

Вот отрывок из Евангелия от Матфея, из главы двадцать пятой, который кажется особенно подходящим к данному случаю. В Евангелии от Матфея наиболее ярко из всех синоптических Евангелий[115] выражены апокалиптические настроения, и ученые часто ссылаются на эту его часть, как на Проповедь Конца света. Она завершается хорошо известным описанием Второго пришествия и Страшного суда:

Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним: тогда сядет на престоле славы Своей; и соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов по левую.

Чистый миф. Но на каком же основании Христос-Царь отделит овец от козлов? Не по истовости, как вы могли предположить, религиозной веры, или ортодоксальности религиозной доктрины, или регулярности молитвы, или соблюдению заповедей, или вообще по какому-то «религиозному» признаку.

Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: «приидите благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира. Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне». Тогда праведники скажут Ему в ответ: «Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? Когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? Когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе?» И Царь скажет им в ответ: «истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне»[116].

Праведники, похоже, весьма удивлены своему спасению или спасению по такой причине — они творили добро бескорыстно, но и прагматично, строго говоря, в духе этого мира. В сущности, Иисус словно оставляет гуманистическое послание, зная, что в один прекрасный день всю сверхъестественную мифологию, в которую оно было завернуто, придется отбросить.

Бернард встретился взглядом с одной из монахинь и попытался экспромтом пошутить:

— Можно подумать, что кто-то его предупредил.

Монахиня залилась румянцем и опустила глаза.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказал он. — К следующей неделе я бы попросил вас посмотреть эту главу от Матфея и комментарии по списку в розданном вам материале, начиная с Августина[117]. Мистер Баррингтон, — обратился он к выбранному им надежному на вид учителю, занимавшемуся исследовательской работой без отрыва от своих основных занятий. — Вы не могли бы предварить обсуждение кратким докладом?

Баррингтон нервно улыбнулся и кивнул. Пока другие студенты покидали аудиторию, он подошел к Бернарду посоветоваться, какую дальше читать литературу. Когда он ушел, Бернард собрал свои бумаги и направился в преподавательскую, чувствуя, что заработал перерыв на кофе. По пути он заглянул в канцелярию колледжа проверить свой почтовый ящик. Джайлз Фрэнклин, специалист по миссионерской деятельности и один из старейших преподавателей, стоял перед ящиками для корреспонденции и совал в них отпечатанные на ротаторе листы желтой бумаги. Он радостно приветствовал Бернарда — Бернард никогда не видел его в дурном настроении. Это был крупный, громогласный мужчина, вылитый монах прежних веков, его щеки походили на два розовых сморщенных яблока, а на голове светилась природная тонзура — лысина.

— Возьмите, — сказал он, протягивая Бернарду листок. — Программа преподавательских семинаров на этот семестр. Я поставил вас на пятнадцатое ноября. Кстати… — Фрэнклин понизил голос, — мне было приятно узнать, что вас собираются взять на полную ставку.

— Спасибо. Я тоже рад, — ответил Бернард. Он достал из своего ящика пачку конвертов и бумаг — в начале учебного года всегда было много внутренней почты — и стал ее просматривать. — Это хотя бы означает, что я смогу позволить себе нормальную… — Он дошел до толстого желтого конверта с наклейкой «авиапочта» и замер.

— Что такое? — весело спросил Фрэнклин. — У вас такой вид, будто вы боитесь его открыть. Какой-то журнал отверг вашу статью?

— Нет-нет. Это личное, — ответил Бернард.

Вместо преподавательской он пошел с письмом на улицу, в парк колледжа. Стоял дивный октябрьский день. Солнце грело плечи, но в воздухе, необычно прозрачном для Раммиджа, чувствовалась осенняя свежесть. Высокое атмосферное давление и ветер, дувший прямо от Молверна, рассеяли привычную дымку. Цвета были почти неестественно ярки и четки, как на пейзажах прерафаэлитов[118] в муниципальной картинной галерее. По ярко-голубому небу медленно плыли пушистые белые облачка, похожие на пасущихся овец. В конце лужайки, на которой летом играли в грубое подобие крокета, полыхал медью бук — как дерево, охваченное, но еще не уничтоженное пламенем. Под буком стояла деревянная скамейка, посвященная предыдущему ректору, сидя на которой Бернард любил читать поэзию. Он сел и взвесил пухлый конверт на ладони, рассматривая чуть наклонный почерк Иоланды, словно пытаясь найти ключ к содержанию письма. Фрэнклин был не так уж далек от истины: Бернард не решался открыть конверт. Почему она ему написала? Она никогда до этого не писала ему — он вообще в первый раз увидел ее почерк и понял, что письмо от нее только потому, что она указала свое имя и адрес в левом верхнем углу конверта. Она звонила ему раз в неделю, рано утром в воскресенье — по британскому времени, — когда в назначенный час он слонялся вокруг платного студенческого телефона в пустом вестибюле, и только один раз отошла от этой договоренности, позвонив среди ночи, чтобы сообщить, что Урсула мирно скончалась во сне. В очередное воскресенье она позвонила ему, чтобы рассказать о похоронах, и в эти выходные он ожидал нового звонка. Когда Иоланда звонила, они разговаривали только об Урсуле или обыденных новостях друг друга. Вопрос об их отношениях по-прежнему был, с молчаливого согласия, «отложен». Так почему же она написала? Он припомнил, что есть такие письма — они, кажется, называются «Дорогой Джон!», — в которых обычно в дружеской форме невесты сообщают об отказе. Он под дел ногтем клапан и вскрыл конверт.

Милый мой Бернард,

Пишу тебе, чтобы рассказать о последних днях Урсулы и о ее похоронах, хотя я только что положила трубку после нашего разговора, но телефон — неудовлетворительный инструмент для сколько-нибудь важных разговоров, особенно с этим эхо, которое иногда появляется из-за спутниковой связи. И я не могу расслабиться, зная, что ты стоишь в общественной будке посреди студенческого общежития… теперь, когда тебе дают нормальную работу, надеюсь, ты обзаведешься личным телефоном!

Урсула, какая же она была славная. Я действительно полюбила ее за те несколько недель, что мы были знакомы. Мы очень много говорили о тебе. Она была так благодарна, что ты постарался приехать и привез с собой отца, — ну, все это ты уже знаешь, но можно и повторить, потому что она заставила меня пообещать, что я не вызову тебя сюда снова, когда стало ясно, что она стремительно угасает. Она знала, что у тебя как раз начинается учебный год, и сказала, что, даже если бы ты и сумел вырваться, не имело смысла тащиться в такую даль. «К тому времени, как он сюда доберется, мы уже и поговорить-то не сможем», — добавила она. Боюсь, мой звонок с сообщением о ее смерти стал для тебя потрясением, но она так просила. В последнюю неделю Урсула была очень слаба, не могла даже глотать болеутоляющие таблетки, так что ей делали уколы. Не могла много говорить, но ей нравилось, что я приходила и сидела рядом, держа ее за руку. Как-то раз она прошептала: «Почему они не оставят меня в покое?» — и в ту же ночь тихо скончалась во сне. Рано утром на следующий день мне позвонила Энид да Сильва.

В предыдущие недели мы потратили довольно много времени, обсуждая процедуру похорон. В этом не было ничего неприятного и гнетущего, просто забота о том, чтобы перед смертью привести все дела в надлежащий порядок. Сначала она хотела, чтобы ее пепел развеяли с того места, где она однажды с тобой останавливалась — на дороге, идущей вдоль побережья, рядом с Алмазной головой. Но оказалось, что на этот счет имеется запрет органов здравоохранения, и в любом случае в это время года преобладают ветры с океана, так что все это вылилось бы в весьма непростую операцию. Как сказала сама Урсула (она обладала потрясающим чувством юмора, правда?): «Не хочу запорошить собой волосы и праздничные одежды своих друзей». Поэтому остановились на том, что ее пепел развеют в океане у Вайкики.

Отец Макфи отслужил короткую заупокойную службу в крематории. Пришли Софи Кнопфльмахер и несколько друзей Урсулы, человек десять, в основном старые дамы. Софи навещала ее в Макаи-мэнор в те дни, когда я не могла, и Урсула оценила это по достоинству, хотя любила делать вид, что Софи всего лишь назойливая кумушка, сующая нос не в свои дела. Отец Макфи очень хорошо говорил об Урсуле и напомнил, каким облегчением для нее стало присутствие в конце болезни членов ее семьи. После службы он сказал, что собирается везти пепел на пляж Форт-Дерасси, чтобы там его развеять, и может взять с собой желающих. Мы с Софи поехали с ним. Это было днем в субботу, и он подгадал так, чтобы попасть на гавайскую мессу с народными песнопениями, которую в летние месяцы субботними вечерами проводит (служит? дает? отправляет? — не знаю правильного глагола) на этом пляже Департамент военных священников. Рядом с пляжем находится Главное военное управление. Урсула сказала отцу Макфи, что иногда ходила на эту мессу, и он знал капеллана, который ее проводит.

Нечего и говорить, что до знакомства с Урсулой я об этой мессе не знала. Как тебе известно, я не очень-то набожна. Достигнув возраста независимости, я первым делом отказалась ходить на воскресную службу в пресвитерианскую церковь, которую посещали мои родители, и с тех пор никогда не заходила в церковь, кроме как на свадьбы, похороны и крестины. Думаю, что на самом деле на католической мессе я присутствовала всего один раз — на свадьбе моей подруги по колледжу. Это была итальянская церковь в Провиденсе, штат Род-Айленд, набитая жуткими статуями. Вся церемония казалась мне телевизионным шоу с участием звезд — мальчики в красных одеяниях, прислуживавшие в алтаре, и священник в своем парчовом наряде, то входившие, то строем выходившие, свечи, колокола и хор, очень громко певший «Аве Мария». Но здесь все было по-другому — на пляже поставили простой стол, паства стояла или сидела вокруг него на песке неровным кругом. Остановились поглазеть люди, которые явно не были католиками — туристы и обслуживающий персонал, — просто оказавшиеся на пляже по пути домой, некоторые из любопытства присоединились к пастве. Молодые местные ребята раздавали брошюрки с отпечатанной службой. Прилагаю экземпляр на случай, если тебя это заинтересует. Как видишь, большая часть шла по-английски, но пели по-гавайски, в сопровождении похожих на гитары инструментов, и во время пения гимнов несколько местных девушек в традиционных травяных юбочках танцевали хулу. Я, конечно, знала, что изначально хула была религиозным танцем, но туризм и Голливуд ее настолько обесценили, что теперь трудно воспринимать хулу в таком ракурсе. Даже подлинное исполнение, которое можно увидеть в Епископальном музее, — по сути своей театральное, а хула в Вайкики — это что-то среднее между танцем живота и бурлеском. Поэтому хула во время мессы оказалась небольшим потрясением. Но все получилось. И получилось, мне кажется, потому, что эти девушки танцевали не особенно хорошо и сами были не очень-то красивы. Я хочу сказать, что они были вполне на уровне в обоих отношениях, но — ничего сверхъестественного. Это немножко походило на концерт в конце семестра в средней школе, обезоруживающе любительское исполнение. И конечно, они не улыбались застывшими, приклеенными улыбками, которые ассоциируются с профессиональными исполнительницами хулы. Они были серьезны и полны благоговения. Софи взирала на все это с неподдельным интересом и сказала потом, что все было очень мило, но она не понимает, при чем тут церковь.

Вечер был прекрасный. Дневная жара спала, с океана веял ароматный ветерок, тень священника, двигавшаяся на песке, когда он поднимал облатку и чашу, все больше удлинялась, по мере того как солнце все ниже склонялось к закату. Он прочел молитву «об упокоении души Урсулы», и меня поразил смысл этого слова — «упокоение», — почти языческая идея, будто душа умершего человека не сможет успокоиться, пока не будут совершены все необходимые обряды. Потом я вспомнила знаменитую цитату (это Шекспир? Ты, конечно, знаешь): «Жизнь сном окружена»[119].

Когда месса закончилась и люди стали расходиться, мы с отцом Макфи и Софи сели в маленькую армейскую лодку — надувную шлюпку с навесным моторчиком — и отплыли от берега примерно на четверть мили. К счастью, вечер был тихий, да и к тому же в Дерасси не очень сильный прибой, поэтому поездка не была тряской, хотя раза два Софи казалась встревоженной — когда мы рассекали довольно большую волну — и придерживала свои волосы, словно боялась, что их сдует. Когда мы миновали буруны, солдат, управлявший лодкой, заглушил мотор, и мы какое-то время дрейфовали. Отец Макфи открыл урну с прахом Урсулы и высыпал его позади лодки — океан принял пепел. На мгновение вода покрылась пятнами, затем все исчезло. Отец Макфи прочел короткую молитву — я не помню точных слов — о предании останков Урсулы глубине, а затем предложил немного помолчать.

Удивительно, насколько по-другому смотришь на все связанное со смертью, когда близко с ней сталкиваешься. Я всегда считала себя атеисткой, материалисткой, полагая, что эта жизнь — все, что у нас есть, и надо прожить ее как можно лучше; но в тот вечер трудно было поверить, что Урсула исчезла совсем, ушла навсегда. Полагаю, что у всех бывают такие моменты сомнения, или мне следует сказать — веры? Кстати о вере и сомнениях; на днях я наткнулась на интересную цитату в «Ридерз дайджесте». Я читала его, ожидая приема у дантиста, и попросила медсестру сделать для меня фотокопию. Прилагаю ее. Может, ты уже это читал. Я никогда не слышала об этом авторе, он, наверное, испанец.

Софи и отец Макфи сидели во время молчания с закрытыми глазами, а я смотрела на берег, и, должна сказать, Оаху в тот вечер оказался на высоте. Даже Вайкики был красив. В высотных зданиях отражалось заходящее солнце — они были словно залиты светом прожекторов, отбрасывая тени на холмы позади. Над одним из холмов стояла радуга, как раз за башней хилтоновского отеля «Гавайен виллидж» с радугой на стене — ты должен был видеть ее, когда въезжал в Вайкики по бульвару Ала-Моана, говорят, это самое большое в мире керамическое панно такого рода. Наверное, вот она — суть Гавайев: настоящая радуга, пытающаяся подружиться с искусственной. Тем не менее это действительно казалось каким-то чудом. Потом отец Макфи кивнул солдату, и мы поплыли к берегу. У меня было такое чувство, что покой душе Урсулы мы обеспечили.

Кажется, я сообщила тебе основные пункты ее завещания, но мне следует сказать, что перед консультацией с Беллуччи она спросила у меня совета, и я дала его не колеблясь. Кстати, Беллуччи оказался довольно толковым — оформление его кабинета, якобы в стиле гарвардско-йейльского клуба, обманчиво. Именно он высчитал, что для помощи Патрику лучше всего учредить благотворительный траст в Англии. Таким образом, правительство Соединенного Королевства никогда не сможет обложить дополнительным налогом никакие из этих денег, и если с Патриком что-нибудь случится (я не знаю, какова вероятная продолжительность его жизни), деньги будут поступать таким же, как он, нуждающимся детям. Поэтому $150000 пошли на учреждение траста (и ты, разумеется, один из опекунов), и еще важно то, что он не облагается никакими налогами на наследство в США Остаток имущества составляет около $139000. Из них 135000 отходят твоему отцу с рекомендацией не беречь их, а пожить на них всласть.

Это поможет ему принять Софи Кнопфльмахер — думаю, ты знаешь, что она грозится навестить его следующим летом? Вообще-то она заявляет, что он ее пригласил, — полагаю, он не ожидал, что она поймает его на слове. Кстати, Урсула оставила Софи свою коллекцию безделушек, а мне — золотое ожерелье, которое я приняла в знак нашей дружбы. Еще она оставила небольшое наследство Тессе, более чем достаточное, чтобы покрыть ее путешествие на Гавайи, а также кое-какие украшения.

Таким образом, остается около $1000000 для тебя, Бернард. Надеюсь, ты не постесняешься их принять. Мы с Урсулой потратили уйму времени, обсуждая эту проблему, пытаясь определить сумму, которая будет достаточно большой, чтобы оказаться для тебя полезной, и не слишком большой, чтобы ты почувствовал себя обязанным пожертвовать ее кому-нибудь. Судя по тем ценам на недвижимость в Раммидже, что ты мне называл, ты сможешь купить на эти деньги квартиру или, может, домик. С позиции потенциального гостя я бы просила, чтобы в нем было центральное отопление и душ (Урсула рассказывала мне какие-то жуткие истории о британских бытовых условиях, но ее представления, вероятно, устарели).

Из этого ты можешь сделать вывод, что я собираюсь навестить тебя на Рождество, вот, если ты до сих пор хочешь меня видеть. Ты был очень терпелив, милый мой Бернард, и во время нашей последней совместной недели на Оаху (между прочим, я получила от той недели огромное удовольствие — старомодная галантность, невинность дружеских отношений, пикники и катание на волнах, пусть и без доски, и долгие, неспешные поездки по острову), и потом, когда я звонила тебе в последующие недели, и ты никогда не давил на меня из-за Льюиса, хотя в твоем голосе я всегда слышала тот невысказанный вопрос, когда ты прощался.

Как ты и говорил, этим летом Элли от него устала, а может, встретила кого-то более подходящего ей по возрасту. В любом случае она бросила его недели три назад, и он написал мне письмо, в котором называл себя дураком и спрашивал, не можем ли мы снова сойтись. Он пригласил меня на ужин, и я согласилась (забавно, Льюис выбрал тот же тайский ресторанчик, где я встречалась с тобой и Тессой). Он сказал, что не хочет в этот вечер говорить про Элли или о нашем возможном примирении, а просто хочет сломать лед, вернуться к дружеским отношениям, просто поболтать о детях и так далее. Льюис, когда захочет, может быть очень обаятельным, и мы вполне цивилизованно провели вечер, в чем нам помогла бутылка вина. Мы разговаривали на безопасные темы, например о полемике на Мауи, развернувшейся вокруг разрешения, выданного на строительство нового курорта на месте древних гавайских захоронений. Я с горячностью заявила, что, по моему мнению, покой гавайских душ не будет нарушен, если туристы станут катать тележки для гольфа над их могилами. Льюис, казалось, несколько удивился моим словам, хотя сам он придерживается того же мнения — из добрых, либеральных побуждений. Он подвозил меня в ресторан, поэтому повез и домой и напросился выпить по последней. Было довольно рано и Рокси еще не вернулась — мне кажется, он с ней об этом договорился, потому что вскоре попытался затащить меня в постель. Я отказалась. Он спросил, нет ли у меня кого, и я ответила, что не на Гавайях, и он спросил, не тот ли это англичанин, о котором говорила Рокси? И я сказала, да, я собираюсь провести с ним Рождество. До того момента я не и не догадывалась, что уже приняла это решение, и подождала еще пару недель, чтобы удостовериться. И я удостоверилась. Льюис неплохой, но он нечестный человек. Теперь, когда я встретила такого, как ты, на меньшее я не согласна.

Я сказала, что больше не хочу терзать его разводом, и предложила разделить наше общее имущество пополам и оформить совместную опеку над Рокси. Не сомневаюсь, что он согласится, когда придет в себя от потрясения, что его отвергли.

Я еще не знаю, хочу ли выйти за тебя замуж, милый мой Бернард, но собираюсь это выяснить, узнав получше тебя и это место со странным названием, где ты живешь. Полагаю, если я выйду за тебя, мне придется жить там, да? Что ж, я готова для разнообразия сменить Гавайи на что-нибудь другое, и Раммидж, несомненно, для этого подойдет. Но мне нужно остаться здесь по меньшей мере на год, может на два, пока Рокси не закончит среднюю школу, и еще в зависимости от того, решит ли она на будущий год жить со своим отцом. Ничего пока не ясно, все неопределенно — кроме того, что я заказала билет на чартерный рейс до лондонского Хитроу на 22 декабря — ты сможешь встретить меня в аэропорту? (Гирлянда необязательна.)

Что бы ни случилось, какое-то время наши отношения будут состоять из длительных целомудренных разлук и кратких страстных свиданий, мой милый, но лучше так, чем наоборот.

Шлю всю свою любовь,

Иоланда

В конверт был вложен маленький отротированный буклет с литургией гавайской народной мессы и листок с фотокопией страницы из «Ридерз дайджеста».

Цитата из книги Мигеля де Унамуно[120] «О трагическом чувстве жизни у людей и народов» была отмечена зеленым маркером.

В самых потаенных уголках души человека, который верит, что смерть навсегда положит конец его личному сознанию и даже памяти, в этих отдаленных уголках, о чем он, возможно, и не подозревает, таится тень, смутная тень, тень тени неуверенности, и когда он говорит себе: «Не остается ничего другого, как прожить эту преходящую жизнь, ибо иной жизни нет!», он в то же время слышит, как в этих самых потаенных уголках бормочет его собственное сомнение: «Кто знает?..». Он не уверен, что слышит правильно, но он слышит. И точно так же в каком-то уголке души истинно верующего, который верит в грядущую жизнь, приглушенный голос, голос неуверенности, бормочет на ухо его душе: «Кто знает?..» Возможно, голоса эти не громче комариного зуда, когда ветер с ревом гнет деревья в лесу; мы едва различаем это жужжание, и все равно, слившееся с ревом бури, оно слышно. Как вообще мы смогли бы жить без этой неуверенности?

Бернард сложил тонкие листки писчей бумаги и вместе с буклетом и фотокопией убрал их в желтый конверт. Глядя сквозь мерцающий огонь медных буковых листьев в голубое небо, он улыбнулся. Листья шелестели на ветру, и один или два, кружась, опустились на землю, как крохотные язычки пламени. Бернард несколько минут оставался в такой позе — голова запрокинута, руки раскинуты по спинке скамьи, — погрузившись в счастливые мечты. Затем поднялся и бодро зашагал к зданию колледжа, внезапно охваченный неудержимым желанием выпить кофе. Толкнув раздвижные двери, ведущие в преподавательскую, он чуть не столкнулся с выходившим Джайлзом Фрэнклином.

— Еще раз приветствую! — воскликнул Фрэнклин, придерживая дверь, чтобы Бернард мог пройти, и, глянув на конверт в руке Бернарда, весело добавил: — Хорошие новости или плохие?

— Хорошие, — ответил Бернард. — Очень хорошие новости.

1

Борнмут — крупный курорт на южном побережье Англии.

2

Лемминг — млекопитающее подсемейства полевок.

3

Блэкпул — один из наиболее популярных приморских курортов Великобритании.

4

Хула — гавайский танец, исполняется женщинами под барабанный бой и пение, характерен ритмичными движениями бедер и другими эротичными па и пантомимическими движениями рук.

5

Лурдская Богоматерь — образ Богородицы, 18 раз являвшееся в 1858 году 14-летней жительнице города Лурда на юго-западе Франции; Лурд — один из самых известных в мире центров культа Девы Марии.

6

«Гардиан» — ежедневная газета либерального направления.

7

«Мейл» — ежедневная газета консервативного направления.

8

Гастингс — климатический курорт на берегу пролива Па-де-Кале.

9

Свободная церковь. — не епископальная, находящаяся вне церковной иерархии.

10

Теологии процесса — одна из разновидностей современной протестантской теологии, получившая значительное распространение в США и Англии.

11

Эсхатология — религиозное учение о конце света, смысле и завершении земной истории.

12

«Соседи» — популярная многосерийная телевизионная программа о повседневной жизни одной городской семьи в Австралии; передается пять раз в неделю Би-би-си-1 с 1985 года.

13

Palais de danse — танцевальный зал (франц.).

14

Pareschaton — предпоследний (греч.), здесь, приемная небесной канцелярии.

15

Меланины — пигменты коричневого и черного цвета, широко распространены в растительных и животных тканях, определяют окраску кожных покровов, волос, кожуры плодов и тд.

16

Озерный край — живописный район гор и озер на северо-западе Англии.

17

Саронг — мужская и женская одежда народов Юго-Восточной Азии; полоса ткани, обертываемая вокруг бедер или груди и доходящая до щиколоток.

18

Соус терияки — японский кисло-сладкий соус.

19

Игра слов: по-английски lei (гирлянда из цветов, нанизанных на нитку) звучит, как lay (прошедшее время от lie — подстерегать, скрывать свои истинные намерения).

20

Бен-Невис — наиболее высокая вершина Великобритании (1343 м) в Грампианских горах.

21

«Вулворт» — магазин сети дешевых американских универмагов.

22

Птолемеева модель — математическая теория движения планет вокруг неподвижной Земли, созданная древнегреческим ученым Клавдием Птолемеем (ок. 90 — ок. 160).

23

«Музыкальные кровати» — намек на детскую игру «музыкальные стулья»: дети под музыку ходят вокруг стульев, когда музыка прекращается, играющие бросаются занимать стулья, которых на один меньше, чем участников игры.

24

Пятилепестковый желтый цветок — желтый гибискус, китайская роза, цветок-символ штата Гавайи.

25

Sine qua nоn — здесь: непременно (лат.).

26

Паста — в итальянской кухне — макаронные изделия.

27

Лазанья — в итальянской кухне запеканка из пластов лапшового теста, перемежающихся начинкой.

28

Соус болоньез — в итальянской кухне соус из свежих помидоров, мясного фарша и специй.

29

Зинфандель — красное сухое виноградное вино из долины Напа (Калифорния), крупнейшего района виноделия в США.

30

Оксюморон — стилистическая фигура, сочетание противоположных по значению слов.

31

«Палладиум» — известный эстрадный театр.

32

Старый Мореход — герой баллады «Сказание о Старом Мореходе». (1798) СТ.Кольриджа.

33

Яппи — преуспевающий образованный молодой карьерист.

34

«Маркс и Спенсер» — сеть фирменных магазинов по торговле преимущественно одеждой и продовольственными товарами одноименной компании.

35

Touché — здесь: ответный удар (франц.).

36

Баттонхоул — дословно «петля, петлица», а также «задерживать кого-либо для утомительных и скучных излияний».

37

Каннелони — в итальянской кухне толстые короткие макароны.

38

À deux — вдвоем (франц.).

39

Гериатрический — связанный с пожилыми и старыми людьми.

40

Сад Гесперид — в греческой мифологии сказочный сад дочерей Атланта, где росла яблоня, приносившая золотые плоды; похищение яблок из сада Гесперид, охраняемого стоглавым драконом, — один из подвигов Геракла.

41

Гесиод (VIII–VII вв. до н. э.) — древнегреческий поэт.

42

Пиндар (ок. 518–442 или 438 до н. э.) — древнегреческий поэт-лирик.

43

Insule Fortunatae — тоже, что острова Блаженных.

44

Облатка — то же, что «гостия», маленькая лепешка из пресного пшеничного теста, заменяющая в обряде причащения упоминаемый в новозаветных текстах хлеб.

45

Второй Ватиканский собор — собор католической церкви 1962—1963 гг., созванный папой Иоанном XXIII для устранения противоречий между доктриной католицизма, организацией Церкви, ее традициями и реальностями современного мира.

46

Билли Грэм (р. 1926) — американский баптистский пресвитер, проповедник, основатель и глава «Всемирной евангелической ассоциации», обративший в веру десятки миллионов людей.

47

«Апостол» — древняя богослужебная книга, включающая в свой состав почти весь Новый Завет, за исключением Евангелий.

48

Евхаристия — тоже, что пресуществление — причащение, одно из таинств христианской церкви, состоящее в том, что во время богослужения верующие вкушают хлеб и вино как воплощение «тела и крови» Христа.

49

Тапа — нетканый материал из древесной коры.

50

Потерянный рай — намек на одноименную поэму Дж. Мильтона (1667).

51

Новенна — особая девятидневная молитва.

52

«Humanae Vitae» — «Человеческая жизнь» — энциклика папы Павла VI от 25 июля 1968 года о регулировании рождаемости.

53

Оксбридж — разг. Оксфордский и Кембриджский университеты; как символ первоклассного образования, доступного лишь привилегированным слоям общества.

54

Секуляризация — освобождение всех сфер общественной и личной жизни из-под влияния религии и церкви.

55

Schadenfreude — злорадство (нем.)

56

Пауль Тиллих (1886–1965) — немецко-американский протестантский мыслитель, один из основоположников диалектической теологии.

57

Аквинат — Фома Аквинский (1225–1274) — средневековый философ и богослов, основатель томизма.

58

По дороге на Дамаск — согласно «Деяниям святых апостолов» (22, 3—16) Павлу, ярому гонителю христиан, явился Иисус Христос, после чего Павел уверовал и стал проповедником (апостолом) новой веры.

59

Алфред Норт Уайтхед (1861–1947) — англо-американский математик, логик и философ.

60

Клод Лени-Строе (р. 1908) — французский этнограф и социолог.

61

Раннеанглийский стиль — готический архитектурный стиль XIII века.

62

Миссал — книга, содержащая тексты для проведения мессы, а также песнопения, благословения, молитвы на все дни года.

63

Фундаменталистские секты — консервативное направление в протестантизме XIX–XX вв., выступающее против любых форм либерализма, допускающих критическое отношение к каноническим текстам и их модернистское толкование.

64

Джон Робинсон (р. 1919) — англиканский епископ, представитель современной радикальной теологии.

65

Морис Уайлз — профессор королевской кафедры богословия Оксфордского университета, автор книги «Создание христианской доктрины».

66

Дон Кьюпитт (р. 1934) — англиканский священник, посвящен в духовный сан в 1960 г.; преподавал теологию в различных колледжах и университетах Великобритании.

67

Серен Кьеркегор (1813–1855) — датский религиозный философ, предтеча экзистенциализма.

68

Шерри — английское название хереса.

69

«Попали в переплет» — в оригинале употреблен крикетный термин, переносное значение которого «трудное положение», а дословное — «липкая (трудная) калитка».

70

«Буря» — романтическая трагикомедия (1612) У. Шекспира.

71

У.Шекспир «Буря». Акт II, сцена 1. Перевод М. Кузмина.

72

Арпеджио — последовательное исполнение звуков аккорда.

73

Анорексичный — здесь: болезненно-худой.

74

Альберто Джакометти (1891–1966) — швейцарский скульптор и художник.

75

Cross — крест (англ.).

76

Приап — бог плодородия садов, полей и очага, его культ получил широкое распространение в греко-римском мире с V века до н. э.

77

«Интернэшнл бизнес машине»— одна из крупнейших компаний по производству электронной техники.

78

«Коктейль Молотова» — бутылка с горючей смесью.

79

Уильям Моррис (1834–1896) — английский дизайнер и мастер мебели, тканей, витражей и обоев, поэт и ранний социалист, революционизировал викторианские вкусы.

80

Артур Хью Клаф (1819–1861) — английский поэт.

81

Mot juste — здесь: если можно так выразиться (франц.).

82

«Клаб-Мед» — система курортов.

83

Soi-disant — так называемый (франц.).

84

«Аризона» — одно из судов ВМС США, затопленных японской авиацией 7 декабря 1941 года в бухте Перл-Харбор. На остове полузатопленного судна открыт мемориал, который ежегодно посещают более 1 млн. человек.

85

Англ. «lucky» означает счастливый, удачливый.

86

Ганс Кюнг (р. 1928) — католический теолог, представитель обновленческого крыла идеологов католицизма.

87

Счастливые Охотничьи Угодья — рай по представлениям американских индейцев.

88

Петтинг — достижение партнерами полового удовлетворения путем взаимных ласк, но без полового сношения.

89

Тальятелли — в итальянской кухне — широкая лапша.

90

«Вестерн Юнион» — крупнейшая и старейшая телеграфная компания США

91

Fait accompli — совершившийся факт (франц.).

92

Мф. 22, 30.

93

Чарлз Кингсли (1819–1875) — английский священник, поэт, романист и историк, духовник королевы Виктории, один из основателей христианского социализма в Британии.

94

Святой Колумба (521–597) — ирландский миссионер, способствовал принятию христианства шотландскими племенами.

95

Стихотворение английского поэта Филипа Ларкина (1922–1985) в переводе Якова Фельдмана.

96

Гай Фокс (1570–1606) — участник «порохового заговора» 1605 года, должен был взорвать здание парламента, но за день до заседания порох был обнаружен, а Гай Фокс арестован и впоследствии казнен; 5 ноября — день раскрытия заговора — отмечается как День Гая Фокса сожжением его чучела и фейерверком.

97

Иак. 5, 14–16. В оригинале «Послания» — «болящий», в мужском роде.

98

Йодль — напевы альпийских горцев; характерны рулады, переходы от грудного низкого регистра голоса к высокому фальцетному.

99

«Бен-Гур» — фильм 1959 года режиссера Уильяма Уайлера (США), удостоен 11 премий «Оскар».

100

«Приемыш обезьян» — фильм 1918 года режиссера Скотта Сиднея (США) из серии фильмов о Тарзане.

101

«Очертания будущего» — фильм 1979 года режиссера Джорджа Маккоуэна (Канада), снят по одноименному роману Г. Уэллса.

102

Бэст переводится с английского как «лучший».

103

Эпоха короля Якова — эпоха, когда в Англии правил король Яков (1603–1625)

104

Берг Ланкастер (1913–1994) — американский актер.

105

Дебора Керр (р. 1921) — американская актриса кино.

106

«Отныне и во веки веков» — фильм 1953 года режиссера Фреда Циннсмана (США), удостоен 6 премий «Оскар».

107

Джони Митчел (р. 1943) — канадская эстрадная певица, композитор и поэт.

108

Укулеле — небольшой четырехструнный музыкальный инструмент, по форме напоминающий гитару, создан на Гавайях.

109

Рудольф Бультман (1884–1976) — немецкий протестантский теолог.

110

Карл Барт (1886–1968) — крупнейший представитель протестантской мысли XX века, основоположник диалектической теологии.

111

Дитрих Бонхёффер (1906–1945) — немецкий протестантский теолог, евангелический пастор, сторонник безрелигиозного христианства, активный участник экуменического движения.

112

Карл Ранер (1904–1984) — немецкий богослов и философ, один из выдающихся католических мыслителей XX века.

113

Открытый университет — заочное обучение по радио и телевидению Би-би-си.

114

По Ранеру, познание человеком Бога и самого себя осуществляется посредством познания мира.

115

Синоптические Евангелия — три схожих между собой Евангелия: от Матфея, от Марка, от Луки.

116

Мф. 25, 31–40.

117

Аврелий Августин (354–430) — христианский теолог и философ, признанный в католицизме святым.

118

Прерафаэлиты — группа английских художников и писателей XIX века, избравшая своим идеалом «наивное» искусство средних веков и раннего Возрождения (до Рафаэля).

119

У.Шекспир. «Буря», акт IV,сцена 1. Перевод М. Кузмина.

120

Мигель де Унамуно (1864–1936) — испанский писатель, философ, представитель экзистенциализма.

Content

Райские новости

Часть первая

1

2

3

4

5

6

Часть вторая

1

2

Часть третья

1

2

3

4