Элайза Грэнвилл

Гретель и тьма

Благодарю Ричарда Маргграфа Тёрли из университета Аберистуита за то, что он неуклонно поддерживал и воодушевлял меня, пока я писала этот роман.

Пройдет немало лет, прежде чем Дудочник вернется за остальными детьми. Музыку его заглушили, но юные и старые, большие и малые — все подряд — принуждены идти за ним вслед, тысячами… даже великаны-людоеды в сапогах-скороходах да с плетками звонкими, даже их псы о девяти головах. Мы — крысы, это наш исход, Земля ежится у нас под ногами. Весна оставляет по себе горький вкус. Дождь и люди падают дни напролет, а ночи напролет рыдают в озерах русалки. Медведь кровавого окраса сопит нам в пятки. Я не свожу глаз с дороги, считаю белые камешки и страшусь того, куда ведет нас этот след из пряничных крошек.

Подействовало ли заклятье? Думаю, да: кольца тумана обвивают нам лодыжки, подымаются и глушат все звуки, заглатывают всех, кто рядом, целиком. Миг наступает, и мы бежим со всех ног, волоча Тень за собой, останавливаемся, лишь когда моя вытянутая рука нащупывает грубую кору сосновых стволов. Шаг, другой — и вот уж мы в заколдованном лесу, воздух прошит льдистыми ведьмиными вздохами. День схлопывается вокруг нас. Призрачные караульные бросаются вниз с деревьев, требуют назваться, но наши зубы настороже, никаких ответов, и надзиратели убираются прочь, хлопая крыльями, на восток, к луне в облачном саване. Корни змеятся, тянут нас к лесной подстилке. Мы таимся в тиши, прерываемой далеким стуком рогов, что сбрасывают олени.

Просыпаемся — нас не съели. Солнце впитало последние клочья тумана. Кругом, похоже, ни души. Недалеко же мы ушли: я вижу дорогу, но путников на ней и след простыл. Тихо — покуда кукушка не закликала из чащи.

— Слушай.

— Kukułka, — отзывается он и прикрывает глаза ладонью, всматриваясь в верхушки деревьев.

— Ку-ку, — говорю я ему. Он по-прежнему разговаривает странно. — Она делает ку-ку!

Он по обыкновению резко дергает плечом.

— Зато мы на воле.

— Пока двигаемся — да. Пошли.

Тень скулит, но мы насильно ставим его на ноги и, поддерживая его с обеих сторон, бредем вдоль кромки леса, пока не выбираемся к полям, где вороны деловито выклевывают глаза молодой пшенице. А дальше свежезахороненная картошка дрожит под земляными грядами. Рядами зеленых голов пухнут кочаны капусты. Мы встаем на колени и вгрызаемся в их черепа, капустные листья застревают у нас в глотках.

Идем дальше, ноги тяжелеют от цепкой глины, но тут Тень оседает на землю. Я тяну его за руку:

— Тут опасно. Надо идти. Если заметят, что нас нет…

Надо идти. Нам надо идти. Уж точно рано или поздно какие-нибудь добрые гномы или мягкосердечная жена великана сжалятся над нами. Но страх стал слишком привычным попутчиком — недолго ему гнать нас вперед. Еще и Тень с собой тащим. Голова у него повисла, глаза нараспашку, пустые, ноги волоком — две борозды тянутся следом в рыхлой грязи. Нам, похоже, конец от него настанет.

— Надо идти дальше одним.

— Нет, — пыхтит он. — Я обещал не бросать…

— А я — нет.

— Иди тогда сама. Спасайся.

Он знает, что я без него не уйду.

— Без толку стоять да разговаривать, — огрызаюсь я, подцепляю рукой плечо Тени и удивляюсь, как такое тонкое — будто лезвие ножа — может быть таким тяжелым.

Еще одна передышка — на сей раз мы присели на мшистый изгиб дуба, попробовали сжевать горстку прошлогодних желудей. Остались только проросшие. Тень лежит, где мы его бросили, смотрит в небо, но я-то вижу, что глаза у него теперь полностью белые. Оно вдруг кричит — громче мы ничего никогда от него не слыхали, — а дальше прерывистый вдох и длинный, судорожный выдох. Я выплевываю последние желуди. Тень больше не дергается и не вздрагивает, как мы привыкли; надавливаю ногой ему на грудь — не шелохнулось. Миг-другой — и я собираю пригоршню дубовых листьев и укрываю ему лицо.

Он пытается меня остановить:

— Зачем ты это?

— Оно мертвое.

— Нет! — Но я вижу облегчение, когда он опускается на колени проверить. — Мы столько всего сносим, а умираем все равно как собаки… pod płotem... у забора, под кустом. — Он закрывает Тени глаза. — Baruch dayan emet[1]. — Должно быть, молитва: губы шевелятся, но ничего не слышно.

— Но мы-то не умрем. — Я тяну его за одежду. — Тени долго не живут. Ты же знал, что зря это. Зато теперь быстрее пойдем, ты да я.

Он стряхивает мою руку.

— Тут земля мягкая. Помоги могилу выкопать.

— Нет уж. Времени нет. Нам надо идти. Уже за полдень. — Вижу, он колеблется. — Тень никто не съест. Мяса никакого. — Он не двигается с места, и я ковыляю прочь, стараясь не оборачиваться. Наконец он догоняет.

Тропка вьется между лесом и полем. Один раз примечаем деревню, но решаем, что к логову колдуна мы все еще слишком близко, это опасно. Вот и солнце покидает нас, и идем мы все медленнее, пока я не сознаю, что дальше мы не потянем. Лес поредел: перед нами расстилается бескрайнее поле с ровными бороздами, докуда глаз хватает. Мы забираемся глубоко в кустарник, и тут я понимаю, что поле это — бобовое.

— Какая разница? — спрашивает он устало.

— Сесили говорила, если заснешь под цветущими бобами — спятишь.

— Нет тут цветов, — отрезает он.

Ошибается. Несколько верхних бутонов уже развертывают белые лепестки, в сумерках призрачные, а наутро очевидно, что надо было нам поднажать: за ночь раскрылись сотни цветков и танцуют теперь бабочками на ветру, разливая в теплеющем воздухе свой аромат.

— Дай мне еще полежать, — шепчет он, вжимает щеку в глину, отказывается идти, даже не замечая черного жука, грузно взбирающегося у него по руке. — Никто нас тут не найдет.

Его синяки меняют цвет. Были бордово-черные, теперь подернулись зеленью. Он просит сказку, и я вспоминаю, как Сесили рассказывала мне про двух детишек, выбравшихся из волшебной волчьей ямы. У них тоже кожа позеленела.

— Дело было в Англии, — начинаю я, — во время урожая, давным-давно. На краю кукурузного поля возникли ниоткуда, как по волшебству, мальчик и девочка. Кожа ярко-зеленая, и одеты странно. — Я оглядываю себя и смеюсь. — Когда они говорили, их эльфийского языка никто не понимал. Жнецы привели их в дом Хозяина, там за детьми ухаживали, но те ничего не ели, совсем-совсем ничего, пока однажды не увидели, как слуга несет охапку бобовых стеблей. Вот их-то они и поели — но не сами бобы.

— А почему они не ели бобы, как все остальные?

— Сесили говорила, в бобах живут души умерших. Так можно мать свою или отца съесть.

— Глупости какие.

— Я тебе рассказываю, что она мне говорила. Это всамделишная история, но если не хочешь…

— Нет, давай дальше, — говорит он, а я подмечаю: хоть и держится снисходительно, но на бобовые цветочки поглядывает косо. — Что потом случилось с зелеными детками?

— Поели они бобовых стеблей и стали сильнее, а еще английскому научились. Они рассказали Хозяину о своей прекрасной родине, где неведома нищета и все живут вечно. Девочка обмолвилась, что играли они как-то раз и вдруг услышали сладостную музыку и пошли за ней через пастбище да в темную пещеру…

— Как у тебя в той истории про Дудочника?

— Да. — Я медлю: в истории у Сесили мальчик погиб, а девочка выросла и стала обычной домохозяйкой. — Остальное не помню.

Он молчит, а потом глядит на меня.

— Что нам делать? Куда податься? К кому? Нам пока никто ни разу не помог.

— Сказали, что помощь на подходе. Сказали, что она уже идет.

— Ты в это веришь?

— Да. И поэтому нужно двигаться им навстречу.

Под синяками лицо у него белое как мел. И с рукой что-то не то: как ни пошевельнет ею — морщится. В уголках рта — свежая кровь. И тут я вдруг так злюсь, что взорвусь того и гляди.

— Убила б его. — Сжимаю кулаки, аж ногти впиваются. Хочется кричать, и плеваться, и пинать все подряд. Он все еще смотрит на меня вопросительно. — В смысле, того, кто все это начал. Если б не он…

— Ты не слышала, что ли, о чем все шептались? Он уже умер. — Опять он дергает плечом. — Как ни крути, мой отец говорил: если не тот, так другой какой-нибудь, точь-в-точь такой же.

— Тогда, может, здесь бы и оказался кто-нибудь другой, а не мы.

Он улыбается и стискивает мне руку.

— И мы бы никогда не встретились.

— Да встретились бы, — отвечаю яростно. — Как-нибудь, где-нибудь — как в старых сказках. И все равно жалко, что не я его убила.

— Слишком большой, — говорит он. — И слишком сильный.

Тру глаза костяшками пальцев.

— Раз так, жалко, что я не побольше. Наступила бы на него и раздавила как муху. Или вот бы он был маленький. Тогда б я сбила его с ног и оторвала голову. Или заколола бы ножом в сердце. — Молчим. Я размышляю, какими еще способами можно убить кого-нибудь ростом с Мальчика-с-пальчика. — Пора.

— Дай мне поспать.

— Пошли. Потом поспишь.

— Ладно. Но сначала расскажи мне сказку — твою самую длинную, про мальчика и девочку, которые людоеда убили.

Я задумываюсь. Ни одна моя старая история вроде бы не настолько страшная, пока до меня не доходит: ведь наверняка сложатся обстоятельства, в которых людоеда и впрямь можно убить. Спасибо Ханне, я знаю где. И даже когда. Ни с того ни с сего я воодушевляюсь.

— Давным-давно, — начинаю я, но тут же понимаю, что так не годится. Не такая это сказка. Он все еще держит меня за руку. Я резко дергаю его. — Вставай. Дальше буду рассказывать тебе истории только на ходу. Остановишься — я больше ни слова не скажу.

Один

Городок Гмунден, у покойного озера, окруженный высокими горами, был мирным летним курортом, пока однажды утром Матильда не узнала, что здесь в 1626 году некий генерал Паппенхайм[2] жестоко подавил крестьянский бунт. Это имя разворошило осиное гнездо обиды. Паппенхайм — фамилия этой непонятной Берты[3], юной пациентки, с которой возился Йозеф. Той, о ком он непрестанно говорил, волновался за нее — за столом, перед сном, утром, днем и вечером, а у самого жена на сносях. Отчего же? Вообще-то она отлично понимала отчего, вот спасибо-то, доктор Йозеф Бройер[4]. И не одна она так думала. Спросите Зигмунда. Он подтвердит.

Матильда все никак не могла успокоиться. Уже почти двадцать лет прошло — никакой разницы. Возражения Йозефа тоже ничего не меняли. И они ссорились и ссорились, и все больше было в этих ссорах обвинений, что все сильнее набрякали злобой, пока он больше не смог их выносить и не вернулся один в Вену. Если не считать старой няни-экономки да, разумеется, юноши, дом пустовал.

Теперь хотя бы тихо. Точнее, за все эти годы Йозеф привык к глухим звукам за окнами. Ум его уже не замечал ни далекого рокота трамваев, ни скрежета и грохота конок, ни уличных криков, ни визгливого клекота проходящих мимо служанок. Даже запоздалых бражников и их какофонические распевы мелодий недавно усопшего Штрауса[5] он оставлял без внимания.

Обычно тишину его кабинета, заполнявшую промежутки между пациентами, нарушал лишь баюкающий ход старинных часов, но ни один пациент не проторит дорожку к его порогу, пока семья не вернется в город, тем отметив официальное окончание его отпуска. Этим утром Йозеф, склонившийся над столом, осознал другой звук — дрожкий стук, тихий, как шепот, контрапункт-аллегриссимо к ворчанью часов. Звук этот показался ему настолько частью его самого, что он, внезапно встревожившись, схватился за грудь. Однако все-таки не аритмический шум в сердце, а лишь лихорадочная попытка побега бабочки с потрепанными крыльями, огорошенной оконным стеклом. Столь нескорое осознание этого — мера беспокойства, доставленного ему ранее случившимся.

Разомкнуть пальцы девушки удалось лишь великим усилием. Никогда прежде не встречалось ему такое цепкое упорство. Кот все еще прятался за бюро. Может, он там помер: в потасовке Гудрун, визжа от ярости, схватила его за голову и с силой рванула у девочки из рук. Цепляясь в падении за воздух, животное добавило к общему гвалту свой вопль баньши. Беньямин, таившийся за дверью, немедля ворвался в комнату. Кавардак. А девушка меж тем все так же смотрела прямо перед собой, бессловесно, безучастно.

Чем зверь накликал на себя эту напасть? Коты не любы многим, а некоторым даже приписывают ужас перед ними — Наполеону, Майерберу, беспутному Генриху III Английскому[6], — но мало кто без всякого чувства, не глядя, станет хватать кота за горло и душить его.

Йозеф со вздохом поднялся из-за стола и открыл окно, стараясь держаться в тени шторы. Миг замешательства, и бабочка — Großer kohlweißling[7], — летняя разорительница капустных грядок, против чьего потомства Беньямин вел непрестанную войну, улетела навстречу неминуемой смерти. Он смотрел, как она порхает все выше, жмется к зданию, сражаясь с ветерком. Все ж не капустница: черные как сажа пятна на верхних крыльях слишком велики, необычайно выражены даже для самки. Редкий подвид, вероятно, — впрочем, без разницы. Умирающий год имел неутолимый аппетит на таких хрупких существ. Сегодня Йозеф чувствовал в воздухе осень — смесь древесного дыма и грибка, смерти и тлена. Он чуял, как черви под лиственной плесенью, в жирном темном перегное, предаются своему преображению. Деревья меняли цвет. Уже начала опадать листва. Маячившая суровая зима всегда сворачивала ему настроение к меланхолическому, тем более — в этом году: наступал конец не только веку, но и любви. Матильда отвернулась от него. Ее настроения минут — это все трудный переход, отметивший увядание ее фертильности; жизнь вновь успокоится. Но те резкие слова, ядовитые обвинения… Он сердито подергал себя за бороду. Прежнего им никогда уж не вернуть.

А что осталось? Как встречать ему преклонные годы — обделенным чувствами, с отмеренной нежностью, отлученным от прикосновенья? Но хоть постоянное обретение знания его поддержит — suum esse conservare[8]. Слава Богу, есть работа. И, словно в подтверждение этой мысли, к нему в руки попросту приплыл сей поразительный случай.

Йозеф вернулся в кресло и уставился на девственную страницу, пока еще не замаранную никакими мучительными тайнами, ждавшими раскрытия. Предстоит записать факты. Он вывел единственное слово: «Fräulei» — и остановился. Почесал голову и оглядел знакомые лица своих ежедневных спутников: древние часы, все с большей вялостью влачившие ноги по ходу времени; вырезанная из дерева голова оленя, увенчанная сильно ветвящимися рогами о шести отростках, взгляд вперен в каждого пациента, уши навострены, словно вечно подслушивают; портрет отца, Леопольда, — смотрит, выжидает. Йозеф просидел за этим столом больше тридцати лет, и ни разу не было у него недостатка в словах. Нужно просто выбрать имя — любое имя — и изменить его, когда личность девушки будет установлена. И все же он медлил. Называть — дело непростое, ибо, назвав, утверждаешь власть над названным. Так же, именуя младенца, именующий лепит его, придает ему форму соответственно своим ожиданиям. Имя отделяет. Подчеркивает человеческую отъединенность. А псевдоним — другое, просто личина.

Йозеф припомнил, как впервые взглянул на девушку, в руках у Беньямина, завернутую в попону — ее резкие складки обрамляли бледное, окровавленное лицо девушки, — раны на горле — раззявленный второй рот, ужас почти голого черепа, глаза распахнуты, но незрячи, будто не сводят взгляда с мрачного грядущего. В тот миг она показалась ему сломанным цветком. Цветочное имя, стало быть, — почти нежность. А раз она до того бледная, до того стройная, — и к тому же это любимый его цветок — отныне ее будут звать Лили.

Die Rose, die Lilie, die Taube, die Sonne,

Die liebt’ ich einst alle in Liebeswonne[9].

Это решение подтолкнуло Йозефа к действию. Разгладив блокнот, он принялся писать.

Фройляйн Лили Икс

Фройляйн Лили Икс, на вид лет двадцати с небольшим, в хорошей физической форме. О ее предыдущей жизни ничего не известно. Руки ухожены, черты изящны, что указывает на происхождение из высших слоев общества. Ее обнаружили неодетой на голой земле близ Наррентурма (27 августа 1899 года). Трудно установить, сколько она там пролежала, но, вероятно, не более суток, ибо, как известно, Башня дураков — любимое место встречи школяров, собирающихся здесь, чтобы кидать камни в громоотвод. Состояние Лили, когда мальчишки наткнулись на нее, было таково, что они сочли ее мертвой.

Первичный осмотр выявил необычайно медленный сердечный ритм и едва различимое дыхание. Судя по всему, она не осознает ни себя, ни окружающих, а также не откликается на внешний мир, не замечает хода времени. Глаза у нее открыты, но тоже не реагируют на возбудители. Кожа и слизистые на вид в норме. Все зубы на месте, здоровы. Голова пациентки грубо выбрита. Есть сильные ушибы за ушами и вокруг левого глаза. Два поверхностных надреза на горле, близко друг от друга, возможно — маленьким карманным ножом. Также имеются ушибы предплечий и запястий, частично скрывающие цепочку чернильных знаков на левой руке; знаки, похоже, несводимые. Также я обнаружил ушибы на внутренней поверхности бедер и на ягодицах, но никаких признаков недавнего сексуального насилия. На левой и правой лопатках ссадины — судя по ним, пациентку волокли по земле за ноги. Пациентка оставалась в неподвижности три дня и за это время ничего не ела и не принимала внутрь жидкостей, не считая нескольких капель воды, влитых между ее губ из ложки.

Йозеф отложил ручку: вспоминать миг перемены ему не хотелось. Вместо этого, он отправился на кухню — его вел нос, учуявший поживу в виде свежих шлишкес[10].

Расслабленный, едва ли не schlampig[11] режим, в каком дом жил в Матильдино отсутствие, сам по себе был отпуском. Сидеть на табурете и смотреть, как трут и рубят, взбивают и смешивают, поливают жиром и снимают пробу, — все это переносило его в детство, когда бабушка взялась править отцовым домом, а Гудрун еще не знала столько старых венгерских рецептов. Дождавшись, когда она отвернется, он тайком прибрал к рукам теплый вареник, покрытый сахаром и спекшимися хлебными крошками.

— Не трогайте, — сказала Гудрун, даже не глядя через плечо, устрашающим голосом, когда-то предназначенным для детской. — Они все посчитаны. — Йозеф не отозвался. У старой няни были свои жесткие правила: с набитым ртом не разговаривают. Не спрашивая, она принесла ему кофе. — Я сварила пациентке супу.

— Вряд ли она станет его есть.

— Станет, если я ее покормлю. — Гудрун воздвиглась рядом с ним, руки в боки, глаза горят.

— Толку запихивать ей еду в рот, если она глотать не может…

Гудрун фыркнула:

— Не может? Не хочет. Удивительно, что вы с ней все еще возитесь, после сегодняшнего-то, поутру. Злыдня она, вот что. Девушку потребно выдрать хорошенько. Да запереть накрепко.

Йозеф пропустил ее колкость мимо ушей.

— Побудет в своей комнате еще несколько дней. Я пришел к выводу, что мы слишком рано привели ее вниз.

— А я пришла к выводу, что она комедию ломает, прикидывается мертвой. Попомните мои слова: она тот еще фрукт. Может, дожидается, пока вы отвлечетесь, да и запустит своих подельников, чтоб забрали все серебро и нас тут всех поубивали прямо в постелях. Вена уж не та, что прежде, в городе полно чужаков. Говорила я вам как есть: беду в дом несете. А вы слушали? Нет. Я права? Права. А хозяйка что скажет, а? Фрау доктор Бройер не захочет, чтоб ее благовоспитанные дочки жили рядом с девкой, которая, может, получила свое…

— На девушку жестоко напали, — проговорил Йозеф, пытаясь прервать ее излияния.

Гудрун отодвинула тарелку с варениками подальше.

— А голос на меня повышать незачем.

Йозеф почти готов был запретить насильственное кормление и поспешно ретироваться, но тут ввалился Беньямин — приволок корзину, с горкой наполненную овощами, и отвлек Гудрун: та излила свое скверное настроение на его грязные сапоги. Юноша ухмыльнулся, не обращая внимания на угрозы.

— Как она, герр доктор?

— И ты мне пол будешь скрести, покуда с него кормиться не сгодится, — завершила Гудрун и добавила: — Да ну ее. Лучше б о здоровье кота пекся. Если бедняжка еще жив.

Глаза у нее сверкали. Йозеф вспомнил, что кот ей никогда не нравился. Он поставил пустую чашку и кивнул Гудрун, нависшей над ним с кофейником.

— Спасибо. — Не в его привычках было обсуждать пациентов, но Беньямин явил расторопность, принеся девушку… Лили… сюда, и тем заслужил право знать. — Физически ей гораздо лучше. Ушибы…

— Я ему сказала уже, что синяки сходят, — вставила Гудрун. — Почти прошли благодаря мне. И жуткие порезы на шее более-менее затянулись. — Тут она фыркнула. — А те чернильные надписи на руке я вывести не могу, как ни терла.

— Это татуировки, — пробормотал Беньямин, закатывая глаза. — Скажите ей, герр доктор. Она меня не слушает. — Он вызывающе глянул на Гудрун. — Татуировки. Они не сойдут.

— Татуировки — у матросов, — презрительно отозвалась Гудрун. — И на то есть причины, о которых я рассуждать не собираюсь. Но не у молоденькой же девушки на руке.

— Может, это для красоты, — рискнул предположить Йозеф. — Люди украшают свое тело татуировками с начала времен. Раньше прокалывали кожу палочками и заостренными костями. Могу представить, насколько это болезненно, но знаю, что в Нью-Йорке теперь изобрели татуировочную машину.

— Все равно больно, должно быть. — Беньямин поморщился, расшнуровывая преступные сапоги.

— Левит 19, стих 28, — огласила Гудрун. — «Ради умершего не делайте нарезов на теле вашем и не накалывайте на себе письмен. Я Господь Бог ваш».

Мужчины переглянулись, но промолчали. По этим отметинам Йозеф утвердился в мысли, что Беньямин прав в своих подозрениях: еврейкой Лили быть не могла. Ныне это имело значение, ибо с Веной вновь случился припадок антисемитизма, какие бывали и прежде, — насмешки и подначивания, а время от времени и стычки, ничего нового. На сей раз Йозеф заподозрил, что подогревал волнения бургомистр Люгер[12] — в своих политических целях, а скверно образованные римско-католические священники, как водится, лишь усугубили положение, пылкой своей фантазией расписывая вековые басни о ритуальных убийствах, в том числе о принесении в жертву христианских младенцев. А тут еще кровавый навет на Хилснера в Богемии. Сходство между состоянием тела Анежки Грузовой[13] — горло перерезано, одежды разодраны — и Лили подтолкнули юношу действовать прытко, чтобы избежать расправы над еврейской общиной. К счастью, девушку нашел младший брат Беньямина с приятелем, и уже через час ее надежно спрятали в почтенном доме Бройеров. Беньямина за столь пристальное внимание к их ночным разговорам следовало похвалить.

— Так или иначе, — продолжила Гудрун, втыкая нож в сердце капустного кочана, — какая уважающая себя женщина захочет себе строчки и циферки на запястье вместо миленького браслета? Какая ни есть, а на дикарку эта девчонка не похожа.

— Лили, — вымолвил Бройер, — я решил, что нам следует называть ее Лили.

— Лили, — отозвался эхом Беньямин, смакуя слово. — Лили. Так Лили оправилась после утреннего? Как ее умственное состояние?

— Да без разницы, — сказала Гудрун. — Как поступим с супом?

Йозеф поднялся.

— Отнесу ей.

— Лучше я. Заставлю ее есть, помяните мое слово, — пообещала Гудрун.

— Нет, — уперся Йозеф, — воду она принимает только из моих рук, я ее и кормить должен. — Его тут же накрыло ощущением дежа-вю — еле заметной тенью по спине пробежало нечто, похожее на страх. История повторялась. Он вспомнил долгий промежуток времени, после которого Берта стала принимать пищу — лишь после того, как он протянул ей ложку. Может, лучше бы… Но потом он вспомнил оскорбительные обвинения Матильды и отказался от здравомыслия. — Кормить ее буду я, — проговорил решительнее.

— Тогда я понесу поднос, — сказала Гудрун, не менее решительно, пригвождая его взглядом. — Один вы не пойдете.

Йозеф поджал губы. На мгновенье голоса его жены и Гудрун слились воедино.

— Девушку от меня защищать не требуется. — На Беньямина он старался не смотреть.

— Я о вашей репутации пекусь, герр доктор. В отсутствие хозяйки-то.

Они потащились вверх по лестнице, тяжко пыхтя, отягощенные возрастом. Добравшись до двери в гостевую спальню, Йозеф постучал — из учтивости, — но Гудрун, потеснив его, зашла внутрь, удерживая поднос на могучем бедре. Лили сидела в той же позе, в какой они ее оставили, — жестко выпрямившись в кресле, — и глядела не мигая прямо перед собой. Глаза широко распахнуты. Тусклые. Безучастные. Единственное замеченное Йозефом отличие: левая ладонь лежала у нее на коленях, собранная в расслабленную горсть.

— Сначала воды. — Он поднес стакан к губам Лили. Ответа не последовало, и Йозеф протолкнул небольшую ложку с водой Лили в рот. Вода вытекла из уголков рта, побежала по горлу, просочилась под сливового цвета ткань и дальше вниз, незримо. Йозеф отвел взгляд. Гудрун облачила девушку в одежду, из которой в семье уже выросли. Темные оттенки не шли бледности Лили, нужно как-то иначе все устроить. Он еще раз наполнил ложку.

— А ну пей давай, — приказала Гудрун. — Поторапливайся, суп стынет.

— Криком ничего не добьешься.

— А каково будет, если она помрет с голоду, герр доктор? Тогда что? — Гудрун склонилась ближе. — Что толку сидеть да млеть от того, что с тобой стряслось, девонька. Небось сама на себя все и навлекла. Что было, то было. Отряхнулась и пошла, вот что я тебе скажу.

— Хватит, — сказал Йозеф. — Отныне в присутствии Лили воздерживайтесь, пожалуйста.

— Ладно-ладно. — Прямой приказ не помешал Гудрун походя резко хлопнуть Лили по загривку. Больно ей точно не сделали, но Лили тут же откликнулась: звучно втянула воздух, дернула головой в сторону и повела плечами. Нежный, цвета лепестков дикой розы, румянец проступил у нее на щеках. Глаза прояснились. Она сморгнула и сфокусировала взгляд, но не на Йозефе, сидевшем напротив, а на точке где-то над его левым плечом.

— Vous êtes qui?[14] — Голос у Лили был низкий, мелодичный и для Йозефа очень приятный. Он уставился на нее, завороженный цветом ее радужек — ярко-сине-зеленых, почти бирюзовых, с кольцами янтарных крапин вокруг зрачков. Теперь, когда лицо ее оживилось, он осознал, что Лили наделена редкой красотой, а черты ее идеально симметричны, пропорциональны. Смутный образ какой-то картины замаячил над утесом его памяти. Он попытался вспомнить художника. — Vous êtes qui? — повторила она и, не получив ответа, продолжила: — És ön? Cine esti tu? Kim? — Она чуть возвысила голос. — Kim pan jest? Kdo ar tebe? Wer sind Sie?[15] Кто вы? — Губы продолжили двигаться, но Йозеф не смог уловить слов.

— Простите, фройляйн. Меня зовут Йозеф Бройер. Я врач…

— Йозеф Роберт Бройер, — проговорила Лили, впервые глядя на него в упор. — Родился в Вене 15 января 1842 года, окончил Академическую гимназию в 1858-м…

— Все верно, — сказал Йозеф слегка ошарашенно. — А вас как зовут?

— У меня нет имени. — Лили повернула руку запястьем кверху. — Только номер.

— Номер? — фыркнула Гудрун. — Сколько еще эту ерунду?.. — Йозеф метнул в нее предостерегающий взгляд, после чего вновь обратил все внимание на девушку.

— У всех есть имя, фройляйн. Так мы отличаем одного человека от другого.

— С чего вы взяли, что я человек? — Лили пристально глядела на свой неплотно сжатый кулак и медленно разогнула пальцы, явив белую бабочку — ее пятнистые крылья чуть помялись, но, видимо, не пострадали: бабочка мгновенно спорхнула прочь и присоединилась к нескольким другим, бесцельно выплясывавшим восьмерки под потолком. — Так много, — пробормотала она. — Тысячи, миллионы, по одной на каждую сворованную душу. Их уже слишком много, не сосчитаешь.

— Ах да, — согласился Йозеф, — бабочки издавна ассоциировались с человеческой душой. В греческой мифологии…

Лили сомкнула пальцы.

— Не бабочки. Они — цветы.

Йозеф глянул на Гудрун. Поджав губы, та присела, надулась и перебирала край фартука. Он откашлялся и вернулся к обсуждению исключенности Лили из человеческой расы. Он улыбнулся.

— Не вижу причин не считать вас человеком.

— Я не принадлежу к человечеству. Сначала я была чистой идеей. Потом воплотилась в существо, на которое возложена очень важная задача.

Йозеф кивнул, но от высказываний воздержался.

— А родились вы здесь, в Вене? Нет? Может, вспомните, где провели детство?

— Я не рождалась. Меня создали сразу вот такой.

— Как и всех нас, — согласился Йозеф. — Создатель вселенной…

— Вы думаете, я — ангел? — спросила Лили, глядя прямо перед собой. — Нет, я и не ангел. Уверена, вы слышали об Олимпии…

— Эрнст Хоффманн, — пробормотал Йозеф, понимающе кивая. — Красавица-автоматон из его рассказа «Der Sandmann»[16]. Разумеется, но…

— Она умела произносить лишь «А, а». Считайте, что я — примерно такое вот существо, только гораздо умнее. Машина, созданная по образу и подобию взрослой самки человека.

— Ясно. — Йозеф откашлялся. — Созданная.

— Недоделанная, по-моему, — буркнула Гудрун, стряхивая с себя воображаемую пылинку.

— Что ж, — сказал Йозеф, многозначительно приподняв плечо в ответ на реплику Гудрун. — Поскольку у вас нет имени, я стану звать вас Лили. — Он подождал возражений, но их не последовало, хотя губы ее шевельнулись. — Расскажите же нам, Лили, о вашей задаче.

Лили глянула на него всей синевой и зеленью глаз.

— Я пришла найти чудовище.

— А… И чудовище это — здесь, в Вене?

— Нет, — ответила Лили, — но он грядет. Смотрите. — Она раскрыла ладонь, и, к изумлению Йозефа, еще одна любопытно крапленая бабочка на миг задержалась там — черные точки на ее крыльях похожи на пустые глазницы черепа, — а затем вознеслась по спирали к потолку и заплясала в бесконечном танце у них над головами.

— Где…

— Суп застынет с минуты на минуту, — сказала Гудрун и постучала ложкой по тарелке. — Ешь. Мы за этим сюда и поднялись.

Йозеф выхватил ложку у нее из рук и вручил девушке.

— Поешьте немного, фройляйн?

Лили глянула на суп и сморщила нос в некоем подобии отвращения.

— Машинам не нужно есть.

— В Вене навалом народу, который бы с удовольствием его съел, скажу я тебе, — фыркнула Гудрун, приняв это замечание на свой счет. — Я тебе дам — нос воротить от годной еды. Ты кто такая вообще?

— Тихо, фрау Гштальтнер! — взревел Йозеф. — Ни слова больше.

— Ха, — только и сказала Гудрун, сложив руки кренделем на груди.

Йозеф вновь протянул ложку, ручкой вперед, приглашая Лили ее взять.

— Ну же, Лили, поешьте хоть чуть-чуть. — Не хотел он повторять историю, кормя ее, но, поскольку девушка продолжила смотреть в стену, подумал, что ничего другого не остается. Она уже наверняка проголодалась. Йозеф помешал суп и набрал немного в ложку, старательно избегая застывшего жира. — Откройте рот, Лили. — Рот был красив, губы прекрасной формы, пухлые, многообещающие, и Йозеф почти представил, как ими утолить свой собственный голод. Сердце у него ёкнуло. Ложка резко дрогнула, жидкость вылилась из нее почти вся. — Немедленно откройте рот, Лили, — сказал он настойчивее, чем хотел. — Вам нужно есть.

Получился приказ. И быть может, так и надо было, ибо Лили тут же подчинилась. Это и встревожило, и обрадовало Йозефа. Кормя ее, он едва мог смотреть, как прижимается к ее нижней губе неглубокая ложка. Время от времени появлялся розовый кончик языка и слизывал поблескивавшие остатки супа.

Лили дважды попыталась отвернуть голову, но настырная ложка не отставала. Йозеф прекратил кормление, лишь заметив, что Лили держит суп во рту, но не глотает.

— Хорошо. — Он исподтишка провел пальцем за отсыревшим воротником. — Теперь отдохните, Лили. Позже еще поговорим.

За дверью Гудрун смерила его суровым взглядом.

— Лучше б я с ней разобралась. Начнете потакать ее глупостям, и конца им не будет.

— Бедному дитя скоро полегчает.

— Ох, горбатого могила исправит, — отозвалась Гудрун, унося поднос.

Йозеф поморщился. Неужели он ведет себя настолько очевидно? Затем ему подумалось, что при Матильде Гудрун никогда бы не посмела разговаривать с ним так неуважительно.

— Пришлите ко мне Беньямина. — Он не стал добавлять любезности, чтобы смягчить приказ до просьбы. Равновесия это все равно не восстановит. — И приготовьте что-нибудь поплотнее девушке на вечер. Холодное мясо, фрукты, сыр — чтобы она могла брать руками. — Повторять кормление он был не в силах.

— А вы еще пойдете с ней разговаривать? — От взгляда Йозефа Гудрун побагровела, но глаз не отвела. — Если да, я с вами.

— Отправьте ко мне Беньямина, — повторил он, не ответив.

Юноша был явно недалеко. Йозеф едва успел устроиться, как услышал тяжкий топот рабочих сапог по коридору, ведшему из кухни. И вот их, сапог этих, хоть свежевымытых, хоть каких, Матильда тоже не потерпела бы. Он открыл дверь прежде, чем Беньямин успел забыть постучать.

— Что-нибудь обнаружил, Беньямин? Какие-нибудь пересуды о пропавшей девушке?

Беньямин покачал головой.

— Ничего. Ну, не считая судомойки Гроссманнов. Она сбежала десять дней назад. Их кухарка сказала, что она заскучала по дому и отправилась на ферму к отцу. Но то не Лили. — Он уставился в свои ладони. — Хедда гораздо старше и страшна как смертный грех, а зад у нее, как трамвай. А больше ничего. Еще пару уличных девок нашли мертвыми в Шпиттельберге.

— Ты все равно не отступайся, — сказал Йозеф, коротко поразмыслив. — Кто-то что-то должен знать. Она же не с неба упала. По тем же причинам, что мы с тобой обсуждали, я не желаю посвящать во все это посторонних — если это не совершенно необходимо. — Он тщательно разложил на столе ручки. — А пока Лили не сказала о своей семейной истории ничего вразумительного.

— Такую девушку, как Лили, надо думать, точно пойдут искать.

— Сдается мне, она не из Вены. — Йозеф проиграл в голове ее короткий ответ. Был там след странного акцента. Не понять, какого именно. — Конечно, ее, быть может, сюда привезли, вероятно — против воли. — Он подался к Беньямину, заговорил тише: — И вот еще что, мы с тобой обсуждали…

— Я попробую, — сказал Беньямин, — но это нелегко. Я ж не могу просто взять да прийти. И черта с два туда устроишься: платят там, похоже, до того хорошо, что слуги держатся за место. Да и кроме того, я слыхал, они молодых парней не берут — из-за девчонок. — Он помялся. — Герр доктор, вам бы проще простого было вступить в клуб.

— Нет. — Йозеф сжал кулаки. — Это не обсуждается.

— Говорят, многие знатные люди Вены там состоят, герр доктор Шмидт, герр профессор Фосс…

— Нет! — Йозеф чуть не поперхнулся этим словом. Ходили слухи, какие дела творились под полированной личиной респектабельности «Телемы»[17]. Чужестранки… чужестранцы… готовые вступать в противоестественные связи. Сексуальное совокупление, превращенное в зрелище. Оргии — послабление ограничений Сатурна, как в античных храмах. Йозеф шумно сглотнул. Посещавшие такие места — либо выродки, коим явно не хватало смысла жизни, либо бедные печальные созданья, каким негде больше найти чувственного тепла; Йозефу оказаться в их числе — все равно что втирать соль в душевные раны. Он представил себе фрау Фосс — острый нос, безгубый рот, фрау доктор Шмидт с ее набожностью и бегающими глазками. Как люди станут относиться к Матильде, если он… Нет. Кроме того, ядовитое слово там, едкий кивок да подмигивание сям… даже бургомистр Люгер не был неуязвим: Вена росла быстро, но сальные сплетни разносились быстрее. Он подставится под осмеяние, под шантаж. Все, кто был ему дорог, могут стать жертвами злословия. — Нет, — повторил он. — Нет, то место — клоака разврата.

Беньямин запунцовел.

— Я только подумал разобраться про Лили…

— Это может дать им в руки оружие пострашнее, чем требуется.

— Никто не узнает.

Йозеф вперился в Беньямина.

— А как же ты узнал, что доктор и профессор — члены клуба?

— Ну, это все знают… Ой. Да. Простите. — Беньямин тихонько кашлянул. — Я туда схожу еще. Посмотрю, что можно выведать на кухне. — Он помолчал, а затем робко спросил: — Она… С Лили получше? Гудрун то говорит, что она воровка и хочет застать нас врасплох, то вдруг что Лили — совершенно сумасшедшая, плетет что-то про заводной механизм или вроде того. Это правда? Она правда сумасшедшая?

— Время покажет, — уклончиво ответил Йозеф. — Чтобы выяснить, что случилось с Лили, нужно спрашивать ее предельно осторожно. Она, вероятно, еще не вспомнила. А может, скрывает что-то. В любом случае ее нужно убедить мне доверять.

— Конечно, герр доктор. Я понимаю.

— Для этого потребуется терпение. В таких делах нельзя торопиться. — Во многих отношениях это занятие подобно соблазнению. К своему ужасу, Йозеф обнаружил, что его воображение все еще рисует ему пышные картины того, что может происходить в «Телеме», вот прямо сейчас. У извивающихся образов был рот Лили. Ее глаза. Ее шея. Эти отметины у нее на руке — как тавро на скотине, что за отвратительная мысль. Он вскочил на ноги и открыл сейф, поворотившись спиной к юноше. — Тебе потребуется больше денег, раз ты снова пойдешь прочесывать кофейни, Беньямин. И кабаки тоже, думаю.

— Как вы полагаете, она замужем?

— Кто? — Йозеф задумался над тем, как Лили сменила местоимение, обозначающее чудовище: со среднего «оно» на многозначительное «он». Доктор Бройер тщательно и профессионально осмотрел ее. Он знал то, что знал. Несомненно, во всем этом замешан какой-то грубый мужчина, однако ни кольца у нее на пальце, ни следа там, где оно могло быть, не наблюдалось. — Лили? — Он обернулся к Беньямину. — Сомневаюсь.

— Подождите меня, герр доктор. — Гудрун с трудом подымалась по лестнице вслед за ним, таща с собой корзинку с шитьем. — Я обещала, что пойду с вами, и я пойду с вами.

Йозеф выпрямился.

— Нет никакой нужды…

— Я ни словечка не вымолвлю, — сказала Гудрун, оттирая его плечом. — Ни словечка. Буду сидеть у окна со своей штопкой. Как мышка. Молча.

— Ладно уж. — Йозеф постучал в дверь и быстро проскочил внутрь, покуда Гудрун не ввалилась первой. Девушка сидела в точности как прежде: руки сложены на коленях, безучастные глаза широко раскрыты. — Добрый вечер, Лили. Я подумал, нам стоит поговорить. Как вы себя чувствуете? — Ответа не последовало, и он возвысил голос: — Лили, вы должны со мной разговаривать. Отвечайте тотчас, пожалуйста. Слышите? Как вы себя чувствуете?

Лили склонила голову.

— У машины нет чувств.

Йозеф подождал, пока Гудрун не устроится у окна со своим штопальным грибком и не примется втыкать здоровенную иглу в пятку Йозефова носка. Вопрос эмоционального отклика он пока отставил в сторону. Была у него другая, куда более многообещающая тема, тут мог выйти толк.

— Расскажите мне о чудовище, Лили. — Она так долго на него смотрела, не смаргивая, что Йозеф почувствовал, как сам открывает и закрывает глаза вдвое чаще обыкновенного, словно пытаясь облегчить окулярные неудобства и ей, и себе. — Расскажите мне о чудовище. Как он выглядит?

— Он маленький и темный.

— Маленький, так. — Необычно. Темный? Йозеф припомнил детские сказки. Явился образ гарцующего беса. — У него есть когти или рога? Хвост? Громадные зубы?

— Нет.

— Вы его видите во сне или же наяву?

— Нет.

Йозеф нахмурился.

— Тогда где же он?

— В другом месте.

— В Вене?

— Нет, но скоро сюда прибудет.

— За вами?

— Нет, — сказала Лили. — Не он меня ищет. Это я его ищу.

— Хм. И почему же?

— Он меня не узнает. Я смогу положить этому конец прежде, чем начнется.

— А, — сказал Йозеф, размышляя, что, по мнению Лили, делает ее неузнаваемой. Отсутствие волос, вероятно: женщины часто придают непомерное значение воздействию прически. — Вы его боитесь?

Лили покачала головой.

— Страх — человеческая слабость. У меня нет чувств.

— Трудно поверить, что вы машина, Лили: вы смотритесь в точности как настоящая человеческая женщина. И очень миловидная, если позволите. — Лицо у девушки не поменяло выражения, а вот усилившийся стук катушек у окна сказал куда больше слов, и Йозеф немедленно пожалел, что этот натужный комплимент вообще прозвучал. — Как Галатея, — добавил он, — коя, хоть и не машина, но была создана руками человеческими.

— Пигмалион изваял только Галатею, — ответила Лили, — а я — одна из многих. С такими лицом и телом, какие вы видите перед собой, нас тысячи. Машины, подобные мне, снабжены приятной женской внешностью, если нет другого запроса. Поскольку мы не мертвы и не живы, наша внешность нам безразлична.

Йозеф уперся локтями в колени и свел пальцы вместе.

— Галатею призвала к жизни Афродита. Как у вас получается двигаться, дышать, думать и говорить?

— Электрические импульсы, — ответила Лили и потерла левое запястье, — как и в человеческих телах.

— Но, — настаивал он, — каков эквивалент Божественной искры, коей оживляется человеческое дитя?

— Такой же. Электрический заряд, не более. — Она посмотрела на него в упор. — Как молния из Blitzfänger[18].

— Из того, что вы говорите, следует… — тут Йозеф метнул взгляд в сторону, раздраженный вспышкой пыхтения и цыканья, донесшихся от окна, — …что единственная разница между человеком и машиной вроде вас сводится, судя по всему, к душе.

Лили покачала головой.

— Душе нужно лишь одно: пережить все возможные разновидности боли, какие может предложить этот мир. Души так охочи до боли, что им нет дела, естественно тело или рукотворно. В естественном теле душа может чувствовать боль. В рукотворном — наблюдает за результатами.

— Но есть же и удовольствия, — вымолвил Йозеф, глубоко потрясенный. — Любовь, дружба, служение, знание.

— Удовольствие — лишь тропа к боли, потому что оно всегда заканчивается… — Лили глянула в потолок, Йозеф проследил за ее взглядом. Они, похоже, влетали в приоткрытое окно — другие бабочки, ибо сейчас не менее полусотни их безнадежно билось о штукатурку.

Гудрун придется выгонять их щеткой. В саду, судя по всему, нашествие этих созданий.

— Чем? — настаивал на ответе Йозеф.

— Смертью, — сказала Лили. — Страх умирания приносит людям величайшую боль. Смерть присуща любому виду радости. И смерть прекращает любую боль.

— А что происходит, когда умирает машина? Возвращается ли ее душа к Богу?

— Бог — изобретение человека, — ответила Лили.

— Довольно. — Гудрун, пунцовая, дрожащая, втиснулась между Йозефом и Лили, на ходу запихивая шитье в корзинку. — Не собираюсь я больше слушать это беззаконие. Что бы сказал ваш отец, герр доктор? Что бы он сказал? — Тут она обернулась к Лили. — Еду я тебе позже принесу, девонька. Хочешь — ешь, а не хочешь — не надо. Я в твои гнусные игры играть отказываюсь. И кстати, не жди, что я тебя буду спать укладывать. Ты сама о себе вполне в силах позаботиться.

Йозеф оказался за дверью, которую с грохотом захлопнули, сам не понимая как.

— Поражаюсь, как вы можете вести такие вот беседы, герр доктор, — сказала Гудрун.

— Видимо, какая-то разновидность многобожия, — пробормотал Йозеф. — Она хорошо образованная девушка.

— Она умеет читать, если вы об этом. У нее в комнате все до единой книжки снимали с полки. Точно вам говорю. Объяснять, с чего я взяла, не буду. Скажу только, что у меня всего одна пара рук, а дом у вас немаленький. — Гудрун поджала губы. — Если, конечно, она не пыталась выяснить, не спрятано ли чего за книгами.

Сегодня, обнаружив, что деликатные уговоры не приносят плодов, а прямой приказ тут же исполняется, провел с фройляйн Лили две беседы. Выяснилось, что девушка хорошо образована и обладает изрядным умом. Однако, что бы ни случилось в ее прошлом, оно привело к растождествлению Лили с ее эмоциональным откликом. Лили утверждает, что не испытывает никаких чувств — ни отрицательных, ни положительных, — что она, короче говоря, превратилась в машину. Ее толкование этой фантазии — мрачный, безрадостный взгляд на мир, поддержанный простой логикой, почерпнутой из атеистической литературы. Лили также помянула человека, ответственного, похоже, за нападение на нее. Она именует его чудовищем и смело утверждает, что найдет его и убедится, что его накажут. Я уверен, что мы добились заметного улучшения и Лили готова к лечению.

Два

Папа говорит, мне надо радоваться, что я родилась в таком красивом месте. Тут много важных людей. Которые кое-что значат. Которые добьются для всех лучшего будущего. А я вот совсем не рада и не думаю, что он радуется сам. Когда мы уезжали из настоящего нашего дома, папа сказал, чтоб я осталась в машине с игрушками и книжками, а сам отправился запирать дом. Чуть погодя я пошла за ним и услышала, как он бродит по дому и разговаривает с мамой, а это глупость ужасная, потому что мамы там нету.

— А что я могу поделать, Лидия? — спрашивал он у кровати. — Хуже некуда — ввязываться в такое, но сейчас время опасное. — Он взял мамину щетку для волос и провел рукой по щетине. — Как иначе мне ее уберечь?

Я высунулась из-за двери.

— Кого уберечь, пап?

Папа очень рассердился и вывел меня наружу.

— Пора тебе уже делать, что тебе велят, девушка.

— Не хочу уезжать. — Я уперлась и попыталась не дать запихнуть себя в машину. — Нет! Нет! — Я вопила так громко, что дама из соседнего дома распахнула окно — поглядеть. Папа втолкнул меня на заднее сиденье и завел мотор. Пригладил волосы и промокнул лоб, поглядывая на меня в зеркальце.

— Будь хорошей девочкой, и мы по дороге заедем в какое-нибудь славное место.

— Не буду. Не хочу.

— Ладно, Криста. — Папа вздохнул. Он теперь вздыхает гораздо чаще, чем прежде. Я забралась на сиденье и смотрела, как наш дом делался все меньше и меньше, пока совсем не исчез.

Новый дом громадный, с красивой новой мебелью и без всяких темных углов, чтоб там прятаться, не то что в нашем настоящем доме: Грет про него говорила, что в одиночку его невозможно содержать весь в чистоте. Внизу живет кошка с семьей новеньких котят. Снаружи у нас сад с цветами и деревьями, а не шумная улица. За стеной — большой зоопарк, но такой, куда не ходит много народу.

— Там тоже есть озера и леса, — говорит папа громче, потому что я все реву и топаю, и требую Грет. — Придет лето — будем ездить на пикники и собирать ягоды. А осенью пойдем за грибами — за Steinpilze и Pfifferlinge[19]. Здорово, правда?

— Нет. Нет! Нет! — Кто будет низать грибы на нитки, если Грет больше нету? Кто будет вплетать мне ленты в косы? Кто расскажет сказку? Я валюсь на пол и сучу ногами.

— Прекрати, Криста, — говорит папа резко. — Ты уже большая девочка, не ребенок. — Он поднимает меня и усаживает в кресло. Я ору и колочу пятками по сиденью. Взгляд у папы мечется от меня к двери. — Прекрати! Не то я тебя шлепну.

Сую большой палец в рот, соплю и икаю. Папа берет платок, велит высморкаться.

— Так-то лучше. — Отходит к окну, выглядывает наружу. — Я здесь только ради тебя, Криста, — говорит он тихонько. — Если бы не ты… — Он опять вздыхает и добавляет громче: — Мы тут хотя бы в безопасности. Можешь играть где тебе угодно. Все опасные звери — за стенкой, и там есть охранники со злыми собаками, чтоб никто никогда не выбрался наружу.

— Когда моя Грет приедет?

Папа хмурится.

— Грет сюда нельзя. Это особое место.

— Мне так не нравится. Хочу домой. Хочу Грет.

— Довольно. Ты знаешь, что бывает с плохими девочками, которые не делают, что им велят? В один прекрасный день узнаешь. И тогда пожалеешь.

Мне без Грет одиноко.

Я не скучаю по тому, как она вопила на меня, шлепала меня посудной тряпкой, продирала расческой мне волосы или заставляла пить молоко, даже когда на нем пенки. Папа хоть и грозится, но никогда не бьет меня, как Грет. Наоборот, сажает меня к себе на колени и долго разговаривает про то, как быть хорошей, как славные девочки должны себя вести. Но он и не тискает меня, как Грет. Он меня берет за руку. Иногда целует в макушку. Грет же меня всю обнимала так, что дух вон, и щекотала, когда была в настроении. Она меня целовала на ночь и подтыкала одеяло — если, конечно, я ее не злила. Тогда она кричала: «А ну пошла к себе наверх, с глаз моих прочь, и, глядишь, нечистый не утащит тебя ночью». Папа же просто стоит у кровати и уповает, что я буду крепко спать.

Но главное, я скучаю по сказкам Грет. У нее про что угодно найдется история — про то, про сё, про всё, каждый раз новенькая, на каждый день недели, почти на любую ее работенку. Были у нее пыхтящие, сопящие истории постирочных дней и жаркие, краснолицые — для глажки. Были у нее и быстрые истории — под готовку вареников или Apfelstrudel[20], и долгие-предолгие — под вечера с шитьем и штопкой. Здесь люди иногда читают мне истории из книг. В голове их не носят. И голоса изображать, как Грет, они не умеют. Принцессам она делала голоса, как медовый пирог, трескучие, как горящая бумага, — ведьмам, могучий рев — злодеям, задорные — отважным героям. А местные не поют. Не умеют правильно рожи корчить. И все их истории обычно миленькие и хорошо заканчиваются. А у Грет они были жуткие — особенно под которые печень рубят и потрошат рыбу.

— Давным-давно, — начинает Грет, выхватывая точило из лохани с водой, — на хуторе близ Заксенхаузена[21] жил человек, который пустил своих детей посмотреть, как он забивает свинью. — Она проводит лезвием самого здоровенного кухонного ножа по точилу, от кончика до рукоятки, с длинным дрожащим вжи-и-икш — как будто пираты рубят воздух саблями. У меня по спине мурашки. Еще раз. Еще. — В тот же день, погодя, дети пошли играть, и старший ребенок сказал младшему: «Ты будешь свинкой. А я — мясником». И тут… — Грет сует руку в корзину и плюхает окровавленный шмат на стол. Примеривается свежезаточенным ножом. — Старший ребенок взял блестящий нож и перерезал младшему брату горло.

Я сглатываю и отодвигаюсь, гляжу, разинув рот, как лезвие в ее руках рассекает требуху, словно бутербродный нож — теплое масло. Я и хочу, и не хочу услышать, что же там дальше. Грет выпрямляется, утирает лоб тыльной стороной руки.

— Ну и вот. А мать при этом была наверху — купала младенчика. Услыхала она, что ребенок ее кричит, и опрометью бросилась вниз по лестнице. Увидев, что стряслось, она вытащила нож у сына из горла и так рассердилась, что воткнула его прямо в сердце тому сыну, который изображал мясника. — Тут Грет бросается с ножом через стол, и я ору и бегу к двери. — Но вот она вспомнила про младенчика и помчалась обратно наверх. Поздно. Он утонул в ванне.

Теперь я уже дрожу с головы до пят. Тихонько поскуливаю сквозь сжатые зубы. Грет обагренной рукой швыряет кровавое подношенье на сковородку.

— Женщина так загоревала, — продолжает Грет, голос у нее скорбный, губы поджаты, качает головой, — что повесилась на балке в амбаре. А вечером, когда отец вернулся с поля после работы, он взял ружье…

— Маргарета! — кричит папа. — Что все это значит?

Грет захлопывает рот, как «Крошки Нипперы»[22] у нас в кладовке, но только теперь мышка — она сама. Я засовываю большой палец в рот. Она вжимает голову в плечи.

— Простите, герр доктор. Ей нравятся сказки.

— Есть другие, Маргарета. Приятные. Вдохновляющие. Которые рассказывают о красоте и святости человеческой жизни, о победе добра над злом. Как не стыдно пугать невинное дитя подобными ужасными байками?

Грет косится на меня. Папа, знал бы ты…

— Простите, герр доктор, — бормочет она. — Больше не повторится.

— Уж пожалуйста, — отвечает папа, лицо у него мрачное. — Такие истории рождаются в больном воображении. Детство бесценно. Сейчас закладывается фундамент всей жизни. Наш долг — защищать малышей от таких зверств.

Папа каждый день ходит теперь в лазарет. Когда возвращается — моет руки. Трет и скребет, пока раковина вся не наполнится мыльной пеной. Пальцы у него становятся очень розовые и морщинистые. Потом папа вытирает руки насухо, включает чистую воду и моет их еще раз.

Лица у людей здесь в основном строгие, но дядя Храбен[23] вечно улыбается. Он улыбался, даже когда пнул котенка прочь с дороги. Йоханна[24] говорит, он очень красивый, но и близко не такой, как папа. На мой день рождения дядя Храбен дарит мне Negerkuss[25]. Я ем его очень медленно: сначала шоколадную корочку, затем начинку из зефира, а потом — бисквитное основание. А следом разглаживаю обертку ногтем, пока она не заблестит, как серебро, и он мне делает из нее колечко.

— А куда отец тебя поведет сегодня, красотка Криста? — спрашивает дядя Храбен, гладя меня по загривку. Я отстраняюсь.

— Говорит, что это секретный сюрприз.

— А. Ясно. Но ты сама куда надеешься попасть?

Я бегу к окну и показываю на высокую стену.

— В зоопарк. Дядя моей Грет — он моряк, он ходил в такой в Америке. Видел полярного медведя и жирафа и… — Я умолкаю, меня охватывает восторг и предвкушение, а потом продолжаю, но тише: — …и ему дали покататься на слоне.

Дядя Храбен громко хохочет. Приходит кто-то из его друзей, и он им повторяет то, что я сказала. Друзья тоже смеются. Наконец он вытирает глаза и говорит, что за стеной нету ни слонов, ни медведей, ни жирафов, ни мартышек.

Я снимаю его кольцо и сую большой палец в рот. Плохая примета — плакать в день рождения.

— Это не такой зоопарк, Mädchen[26].

— Этот — для совсем других зверей, — объясняет мужчина с соломенными волосами и с глазами цвета зимнего дождя. Они опять смеются.

— Для каких? — Я топаю, но от этого они смеются еще сильнее.

— Для зверолюдей.

И впрямь есть звери, похожие на людей. Старушка, живущая рядом с нашим настоящим домом, держит шнауцера — самую толстую собаку на свете. Грет говорила, что за много лет они стали похожи: теперь у обеих волосы как соль с перцем, обе суют носы не в свое дело, у обеих скверный характер и визгливые голоса, обе похожи на винные бочонки. А еще я слышала однажды, как Грет кричит: «Manner sind Schweine!»[27] — на дядьку, принесшего дрова. А еще у одного папиного друга были здоровенные желтые зубы, поэтому он смахивал на крысу.

— Я все равно хочу на них посмотреть.

— Слишком опасно, — говорит дядя Храбен. — Они едят приличных маленьких девочек, особенно хорошеньких. Щелк-щелк, один укус — и нет тебя.

Когда папа вернулся домой из лазарета, он все равно взялся мыть руки, хотя обещал, что мы сразу пойдем. Пока он скреб ногти щеточкой, я спросила, не в зоопарк ли мы идем, вдруг дядя Храбен пошутил.

— Нет.

Я хмурюсь.

— Ты сказал, мне можно выбрать.

Папа вытирает руки и внимательно рассматривает пальцы.

— Может, лучше пойдем со мной в лавку игрушек? Оттуда наверняка что-нибудь можно будет взять домой. А потом поедим мороженого в кафе. — Он включает воду и берется за мыло.

— Erdbeereis?[28]

— Клубника, шоколад — с каким хочешь вкусом.

Город ярок, на окнах цветы и много красных флагов с крестами, у которых палки загнуты, — они слегка плещут на ветерке. Люди сидят у кафе и улыбаются нам, кто-то встает помахать рукой, а когда мы заходим в лавку игрушек, хозяин оставляет всех своих покупателей и обслуживает папу.

— А, так это фройляйн, у которой день рождения. A lies Gute zum Geburtstag![29] — Он достает из-за стойки две коробки. В каждой — по красивой кукле. У одной волосы темно-каштановые и вьются, платьице красное, а вторая — блондинка и вся в голубом. — Да, долгих лет жизни — от всех нас. Ну вот. Твой папа не знал, какая тебе больше понравится.

Я гляжу на папу. Он кивает.

— Какую ты хочешь?

— А обе нельзя?

Папа качает головой.

— Нет.

— Хочу обе. — Я пинаю медную подножку, приделанную внизу стойки. Пытаюсь выжать слезы, но никак. — Так нечестно. Почему мне нельзя обе?

— Можно одну, — говорит он устало. — Не можешь выбрать — придем в другой день. Так хочешь? Нет. Тогда выбирай скорее, пока все мороженое не растаяло.

— Нечестно, — повторяю я, но уже знаю, какую куклу заберу домой.

Хозяин почти незаметно подталкивает ко мне темноволосую куклу. Она немножко похожа на Грет, только глаза не того цвета, а вот желтоволосая кукла — как сказочная принцесса.

— Вот эту. — Я тыкаю пальцем, и хозяин лавки тихо вздыхает и убирает темноволосую. — Как ее зовут?

— Выбрала светленькую. Славно. — Рассматривая этикетку, папа, кажется, очень доволен. — Тут написано Шарлотта, но можешь назвать ее как захочешь.

— Я буду звать ее Лотти — пока хорошо себя ведет, — говорю я, вспоминая, как папа заменял «Грет» на «Маргарета», если она его злила. — Иначе будет Шарлоттой.

В кафе я достаю Лотти из коробки — посмотреть, какие у нее трусики. Капелька клубничного мороженого падает ей на голубое платье, и остается пятно, но я прикрываю его пальцем, чтобы папа не заметил.

Перед сном Херта[30] приносит мне подарок — книжку под названием «Der Struwwelpeter»[31]. Говорит, что все истории в ней — про непослушных детей. Картинки мне не нравятся, Лотти — тоже, но папа напоминает мне, что надо сказать спасибо. А потом мне приходится сидеть вместе с Хертой — а она жесткая и неуклюжая, — пока та читает мне историю про мальчика, который сосал большой палец. Читает она голосом, как сапожищи.

— Никаких пальчиков, — говорит она, вытаскивая мой палец у меня же изо рта, крепко берет меня за запястье. — Слушай внимательно. Это история про ребенка вроде тебя. — Я корчу ей рожу, но Херта не замечает.

Konrad, sprach die Frau Mama,

Ich geh’ aus und du bleibst da[32].

Херта умолкает. Похлопывает меня по ноге. — Сиди смирно, дитя. Читаем дальше?

А ты, дружок, мне обещай,

Пока приду домой, быть пай,

Как доброе дитя играть,

Отнюдь же пальцев не сосать!

А то как раз придет портной

С большими ножницами, злой,

И пальчики тебе он вдруг

Отрежет от обеих рук.

Дурацкая история. И все-таки, когда она добирается до портного, я с тревогой поглядываю на папу. Но папа сидит с закрытыми глазами. Крутит пальцами, будто они друг друга моют без воды.

— Вуп! — говорит Херта, но никакого вуп голосом не делает. — Крик-крак, вдруг отворилась дверь, портной влетел, как лютый зверь.

Зная наперед, что сейчас случится, я быстро прячу руки, сажусь на них. Бедная Лотти падает на пол. Херта смеется.

Приходит маменька домой;

Ах, Боже! Стыд и срам какой!

Стоит сосулька весь в слезах,

Больших нет пальцев на руках.

Тут она вытаскивает мою правую руку у меня из-под попы, держит мой специальный сосательный большой палец между двух своих толстых квадратных и изображает ими ножницы. Чик-чик.

— Ты бросай давай свои детские замашки, а то с тобой такое приключится. Тебе уже пора быть большой девочкой.

— Папа не даст портному отрезать мне пальцы.

— Если его рядом не будет, он тебе не поможет. — Херта переворачивает страницу. — Хочешь еще историю? Смотри, какая тут. Одна очень непослушная девочка играет с мамиными спичками, а через минуту…

Сгорела бедная она,

Зола осталася одна,

Да башмачки еще стоят,

Печально на золу глядят.

— Видишь? Все сгорело. Ничегошеньки не осталось от глупой Паулинхен, одна зола. Можешь себе представить, какой ужас?

— Грет говорила, что она меня выпорет, если я еще хоть раз трону спички. — Я перелистываю страницу и гляжу на картинку: черный мальчик с большим зеленым зонтом. А еще там волшебник в длинной красной мантии и трое мальчишек, которых он делает черными, как первого, макнув всех троих в громадную чернильницу. — Вот эту прочитаешь?

Херта хмурится, просматривая текст. Цокает языком.

— Пожалуйста, — добавляю я на всякий случай, вдруг папа слушает.

— Нет, — говорит она, — это неподобающая история. — И с этими словами вырывает из книги страницу.

Дома всегда находилось чем заняться — за этим следила Грет. Бывало, усаживала меня за кухонный стол лущить горох и наказывала мне громко считать вслух, сколько было горошин в каждом здоровенном толстом стручке, который я вскрывала: «Eins, zwo, drei…»[33] Если случалось больше восьми, мне позволялось съесть самую маленькую. Когда дело было сделано, рассказывалась история, обычно «Принцесса на горошине», которая мне нравилась, пока не выяснилось, что она неправильная. Даже десять горошин у меня под матрасом не действовали. Или же я сортировала перья, когда она ощипывала курицу или гуся: большие — в ведро, пух — в корзину, а потом — «Матушка Холле», если я все сделала как надо, или «Матушка Труди»[34], если была нерадива.

А теперь делать нечего — только смотреть книжки, рисовать да болтать с Лотти. Дамы, которые со мной играют или читают мне, приходят, только если папа дома. Даже котята куда-то делись. Заходит Эльке — она заплетает мне волосы по утрам и купает на ночь — проверить, хорошо ли я себя веду, а еще она приносит молоко с пирогом или хлеб и мед. Она все время разговаривает и никогда не слушает. Иногда в зоопарке лают собаки или визжат другие животные, а все остальное время тут очень тихо. Другие, кто живет в этом доме, весь день на работе — кто-то в зоопарке, кто-то в лазарете или конторах. Дамы у нас тоже работают, но они слишком заняты, с ними не поговоришь. Они все время трут, скребут и носят коврики выбивать на улицу. Все очень чисто и опрятно. Никто не запинывает ничего под мебель с глаз подальше, и мне у себя под кроватью не отыскать ни единого комка пыли, которые Грет называла «шерстью везучей неряхи».

Лотти говорит, что мне надо сходить на кухню и поглядеть, нет ли там Грет, и я крадусь по коридору, заглядываю за дверь. Вижу, как Эльке режет колбасу. Громадная толстая дама с красным лицом складывает цифры; две другие моют посуду. Ни одна не похожа на Грет. Эльке рассказывает всем про фильм, который посмотрела, про шведскую девушку, как она влюбляется в богатого тореадора. Фильм не новый: толстая дама его тоже смотрела и постоянно поправляет Эльке.

— «Хабанеру»[35] снимали на Кубе.

Толстая женщина качает головой.

— В Пуэрто-Рико.

— Да какая разница, где его снимали, Урсель, — говорит Эльке. — Главное, что там Фердинанд Мариан в главной роли.

— Нет, нет, Карл Мартелль[36] там. Мариан играл всего лишь дона Педро Авильского, иностранного злодея-землевладельца, и он там умирает от какой-то мерзкой хвори. И поделом, потому что, хоть он и был ее мужем, Астрея полюбила врача.

Эльке пожимает плечами.

— Зато Фердинанд — такой красавец. — Она вздыхает и прижимает руку к груди.

Лотти уже скучно, она хочет пойти в сад, но в духовке готовится что-то вкусное. Может, Zwetschgenkuchen[37] — Урсель открывает дверцу духовки, и кухню заполняет сливово-сахарный дух; Грет всегда отдавала мне обрезки корочки, но духовка захлопывается. Мы решаем подождать, пока пирог не выложат на решетку остужаться. Эльке пока не двигается. Все еще смотрит в потолок.

— Хватит тебе мечтать, fauler Nichtsnutz[38], — рявкает Урсель. — Тут тебе не в кино, и бутерброды сами себя не налепят. А что до Фердинанда твоего, то я на тебя прямо диву даюсь. У него внешность такая, что ни одной здравомыслящей женщине не глянется. Слишком смуглый… и этот носище… — Она содрогается. — По мне, Карл Мартелль куда красивее. Да и пара гораздо более подходящая — сразу видно, что он правильной породы.

— Это который врача играл? — Одна из дам у мойки смеется, вытирая сковородку. — Странное дело с этими врачами: они либо сушеные старые палки, либо… — Она закатывает глаза и опять смеется.

— Если ты про новенького, сдается мне, на него уже глаз положили, — говорит Урсель. — Да, аж дважды. Они ж передерутся, вот увидите.

Еще один голос бормочет:

— Он что-то не торопится прибрать к рукам ни ту ни другую. Может, ему лучше без обеих. И кто его упрекнет? Страшные как смертный грех, обе-две. — Говорящую не видно, но ее манера напоминает мне Грет, и я толкаю дверь еще чуть-чуть. Она скрипит, но пирог наконец готов, и грохот и лязг, с каким Урсель вынимает его из духовки, заглушают этот звук. Я уже изготовилась сделать еще один шажок в кухню, но замираю: в углу сидит маленькая старая ведьма с черным котом на коленях. Ее длинная волшебная палка повешена на спинку стула.

— Ты б держала такие вот соображения при себе, — говорит Урсель, бросая прихватку и обмахиваясь фартуком. — У стен есть уши. Так или иначе, каждому свое, сказала мартышка, откусив от мыла.

— Ты права, — говорит ведьма, — у всякого свой вкус, но не кажется ли тебе, что мартышке-то мыло уплетать нравилось? Или больше ничего не предложили? Я так себе это вижу…

— А вот мне кажется, — объявляет Эльке, — что обе воздыхательницы получили бы меньше того, за что торговались, если б это означало, что вдобавок им достанется это его недоразумение порченое.

Лотти зевает. Я подвигаюсь вперед, глядя на пузырь сливового сока по краю пирога. Но тут ведьма квохчет, и я отпрыгиваю назад.

— Судя по дочке, — говорит она, — новой жене его придется постараться. А оттого, что прежняя померла, он ее помнит в семь раз красивее, чем она была в жизни. — Костлявая рука все гладит кота, и я понимаю, что старуха кличет бурю.

— Может, она и была хороша собой, — вставляет Эльке, — но что-то тут не так. — Она стучит себе по голове. — Все время сама с собой разговаривает или стоит и таращится в пустоту, не одну минуту подряд. Это не буду. То не хочу. А норов! Он ей с рук спускает это все, но долго так продолжаться не может. Ногами сучит да орет — в давние времена мы бы сказали, что она одержима.

— А чего ты хотела? — Урсель понижает голос: — Говорят, у них кровь порченая. Судя по всему, мать была ему неподобающая жена, не говоря уж о том, какая родительница… целыми днями возилась с красками, а не за домом смотрела. Иностранка — что-то там от цыган или, может, чего еще вырожденнее. Вот что бывает, когда люди женятся на чужих.

— В этом у мужчин беда, — горестно произносит Эльке. — Они выбирают себе жен глазами, а не мозгами.

Ведьма бормочет что-то про штаны, и все хохочут. Ждать я больше не могу, на цыпочках пробираюсь позади Урсель и сую палец в сливовый сироп. Он прямо кипяток, липкий, как тянучка, не отцепляется. Я взвизгиваю и сую палец в рот, обжигаю язык. Эльке хватает меня за руку и сует ее в плошку с холодной водой.

— Тихо! — орет она, потому что я продолжаю вопить. — Перестань шуметь, а то еще не так у меня поплачешь. — Но палец дергает. Он прямо горит.

— И давно ль она тут стоит? — спрашивает Урсель.

— Довольно-таки, — говорит ведьма и квохчет так громко, что кот спрыгивает у нее с колен. Она склоняется и постукивает мне по ноге своей длинной волшебной палочкой: — Прекращай уже, Криста. — Боль тут же утихает, и я перестаю рыдать. Она смотрит прямо на меня. — Ты чего это тут прячешься?

— Хочу пирога.

Ведьма вскидывает брови — лохматые серые гусеницы.

— Правда? А еще что скажешь?

— Дайте мне пирога, а то я все расскажу папе.

Все смотрят на Эльке. Рот у нее превращается в тонкую прямую линию, и она вдруг делается выше.

— Нет, не будет тебе пирога — ни сегодня, ни завтра. Я сама поговорю с твоим отцом. Ты очень невоспитанная девочка. Учись манерам, иначе плохо кончишь. — Она показывает на дверь. — Ступай к себе и не выходи из своей комнаты, пока не спросишь разрешения.

Я пинаю стол и хлопаю дверью. Наверху я швыряю чашку и тарелку на пол, размазываю корки по коврику и вытаскиваю всю одежду из шкафа.

— Шарлотта плохая, — говорю я и ставлю ее в угол.

У мыла вкус скверный. Я рассказываю себе сказку про бедных Ханселя и Гретель, оставленных в темном лесу. У меня в пряничном домике большая-пребольшая духовка, я засовываю туда Эльке, Урсель и тощую старую ведьму и закрываю дверцу.

Папа наконец домыл руки, и мы спустились вместе. Йоханна пришла с нами посидеть. Лучше б она ушла, но она хочет поговорить с папой. Она слегка отдувалась, как Грет после погони за мной вверх по лестнице, чтобы надавать мне тумаков. Что-то ее рассердило. Папа слушал и кивал, кивал и слушал. Чуть погодя он извинился, сказав, что ему нужно взять что-то у нас в комнатах, хотя на самом деле пошел опять мыть руки.

— А теперь давай-ка мы с тобой потолкуем, — говорит Йоханна. Сгребает меня в охапку и сажает к себе на колени. — Поиграем в «Kinne Wippchen»?[39]

От нее пахнет фиалками, как от Грет, когда она брала себе вечером выходной, но под приятным у Йоханны чуется мерзкий запах. Ногти у нее выкрашены ярко-красным — в тон губам. С одного бока вся юбка в мелких бурых пятнах. Я не хочу играть, но папа ушел, и я боюсь отказываться.

— Бровки-гнушки, — говорит она, хлопая меня по лбу, — глазки-гляделки, носик-мокросик, ротик-жвотик, бородка-коротка… — Йоханна тыкает меня в глаза, тянет за нос, прикрывает мне рот, стукает под подбородок ребром ладони. Я вырываюсь, но она держит крепко, щекочет мне шею и жмет на нос. — Тук-тук в дверь, — говорит, — дзынь в колокольчик, подними-ка щеколду и заходи прямо… — С этими словами Йоханна запихивает мне палец в рот. На вкус он мрачный и соленый. Я не хочу больше играть, рвусь слезть с ее колен, размахиваю руками и зову папу. Но Йоханна держит меня насильно, а сама тем временем делает мне «Баба сеяла горох» и «Здрасьте-пожалте». А потом начинает подбрасывать меня, все выше, и чем выше, тем громче я визжу… пока папа не возвращается, и тут она обнимает меня и целует в щеку.

— Здорово было, правда? Ну беги, поиграй на улице. Я хочу поговорить с твоим папой.

Я пообещала, что буду хорошая, чтобы папа взял меня с собой поесть со взрослыми внутри зоопарка. Проходим в большие ворота, и я всюду высматриваю зверей, которые как люди, но вокруг только собаки. Я спрашиваю папу, где же клетки, но он говорит, чтобы я вела себя тихо и села у окна. Дают чечевичный суп с кусочками бекона и омлет. На вид мне все это не нравится, и есть я это не буду. Папа разговаривает с друзьями, а я делаю семейку черепах из хлебного мякиша… но тут замечаю снаружи непослушного мальчика — он ковыряется пальцами в грязи. Он на что-то набрасывается, и я прижимаюсь к стеклу — вдруг он клад нашел. Червяк… грязный червяк. И он его берет и ест.

— Папа! Папа! — Я тяну его за рукав.

— Не сейчас, Криста. — Он продолжает беседовать и поворачивается ко мне, лишь когда закончил. — Ну?

Но поздно. Мальчик ушел. Я плотно сжимаю губы и отказываюсь разговаривать.

У Йоханны чистые руки. Сегодня ее никто не злил. Она оглаживает себе коленку и открывает новую книгу.

— Иди сюда, mein süßes kleines Mädchen[40], я тебе сказку припасла. Вынь палец изо рта. Вот ветер переменится, и он там останется насовсем.

Хочу сказать «нет», но она недавно сунула мне палец в банку с горчицей. Папа смеялся.

— «Der Rattenfanger von Hameln»[41] — слышала такую? Тогда слушай внимательно. — От ее жакета пахнет ржавыми гвоздями. Пуговицы впиваются мне в спину. Она распахивает книгу и включает другой голос. — Давным-давно стоял на берегах реки Везер красивый город Хамельн. Люди там жили счастливые, работящие и благополучные, пока однажды ночью не стряслось в городе нашествие мерзких крыс. Большие черные крысы, жирные бурые крысы, сальные крысы, ленивые крысы, грязные крысы, блохастые, крысы с громадными носами, крысы с жуткими кривыми когтями. Крысы не трудятся, еду себе не выращивают. Они пожрали на гумнах всю пшеницу подчистую. Своровали всю еду из лавок и домов горожан. Даже хлеб забирали изо рта у детей. Кусали младенцев прямо в колыбельках и высасывали у них кровь. Смотри, тут картинка.

В конце концов отправились люди к бургомистру и потребовали избавить город от этой ужасной напасти, от этих вредителей. Что он мог поделать? Ну поймал кого в мышеловку, ну убил несколько, но наутро мерзких крыс прибывало столько, что хоть ничего и не делай.

И вот однажды пришел в Хамельн чужак, одетый в красное, белое и черное. «Ввек вам не преуспеть, покуда город ваш наводнен крысами, — сказал он. — Я могу избавить город от грызунов. Моя музыка выведет их прочь всех до единой, да так, что не вернутся они больше никогда». И конечно же, бургомистр согласился.

Голос у нее то громче, то тише. Заходят и выходят люди. Говорят, едят, топают. Мерзкие крысы падают в волны Везера и тонут, и город вновь чист и светел.

— Видишь? — Она показывает на картинку, а там счастливые, улыбчивые люди, трудятся. — Так и будет, — говорит она. — Так и будет.

С работы возвращается папа. Кивает, наливает себе выпить. Йоханна продолжает читать. Она подглядывает за ним сквозь опущенные ресницы, а история тем временем меняется, голос у Йоханны делается торжественным.

— «Раз не держите слово, — говорит дудочник, — я забираю ваших детей». Приложил он дудку к губам, заиграла другая мелодия. И все дети к нему сбежались. И пошли за ним по улицам, а потом вдаль, в поля. — Йоханна умолкает. Смотрит на моего отца. — И родители ничего не могли с этим поделать.

Тут я сую палец обратно в рот. На картинке дети исчезли за волшебной дверью в боку горы. Осталось двое — мальчик, который заигрался, и девочка, которая за ним вернулась. Я принимаюсь плакать.

— Что такое? — спрашивает Йоханна. — Не по крысам же ты плачешь, надеюсь? Тебе грустно за бедных мам и пап?

Я качаю головой и плачу за детей, которые не смогли выбраться наружу.

Три

Хоть Беньямин и сделал вид, что знает, как вызнать про Лили, отчетливого представления у него не было. Стоял он перед домом на Брандштадте нерешительно и все еще маялся от колкостей Гудрун: дескать, его так называемые поиски — просто увертка от настоящей работы. Может, пойти ему на юг, к Грабену, найти себе там тихое местечко у Чумного столба и продумать следующий шаг — и в который уже раз полюбоваться вырезанным херувимом, который пронзает пламенеющим копьем чумную старую ведьму у подножья. Все еще не определившись, он глянул на восток, где Штефансплац. Громадный собор на площади, построенный в честь христианского мученика, чье имя, как говорит доктор, — хотя не всякий раз поймешь, не шутит ли старик, — может происходить от греческого «стефанос», корона, но скорее хитроумными путями произрастает от «стренуе станс», то есть «громогласно повелевающий старухами». Беньямин расправил плечи. Несомненно, это шутка, ловкая издевка над правящей кухонной тираншей, ибо в эти дни даже сам доктор оказался не защищен от острого языка Гудрун, но шутка эта хотя бы подтолкнула Беньямина к начальной точке: в Леопольдштадте имелась еще одна «старуха» — не старая и даже не женщина, однако получил этот человек свое прозвище за одержимость сплетнями. Хуго Бессер называл себя журналистом, прочие же именовали его кляузником… а то и хуже… но мало что ускользало от его ушей.

Беньямин уступил дорогу проезжавшей мимо коляске, а затем поспешно — пока Гудрун, у которой нюх был на такое, не возникла с ведром и лопатой и не заставила его собирать дымящийся конский навоз для смородиновых кустов, — направился к северу, на Бауэрмаркт. День клонился к концу, и рынок закрылся. Задержались лишь несколько цветочников — в надежде привлечь взгляды юных мужей, торопящихся домой. Одинокий уличный торговец, желавший допродать последнее, вертел в воздухе шестом с претцелями. Беньямин перебрал в кармане деньги Йозефа, но искушения не возникло. Ему хватило ума сначала поесть, а уж потом объявлять о своих планах.

Чем ближе к каналу, тем холоднее делалось. Туман подымался свернувшимся молоком и пожирал склоны берегов, заглатывая деревья целиком, облизывая столбы, пропитывая мост скользкой влагой. Беньямин глянул назад: центр города словно задернуло полупрозрачной завесой, туман висел над ним, словно призрак старых оборонительных стен. Свет меркнул, туман надвигался, откусывая землю здоровенными ломтями. С каждой минутой здания становились все бесплотнее, покуда не поплыли вне времени — город, воображенный не до конца, остров без корней, с громадным шпилем собора, прикованным к небу. В такую погоду собор, должно быть, выглядел как в далеком прошлом и так будет смотреться, что бы ни случилось. Беньямин поежился. Подышал на руки, а затем сунул их поглубже в карманы теплого пальто, что выдала ему фрау Бройер. Когда-то его носил Роберт, ее неразговорчивый старший сын, и оно лишь чуть отстало от моды, и потому, убеждал себя Беньямин, если не опускать взгляд на сапоги, его теперь можно принять за человека солидного.

Мысли о теплом душном кабаке торопили его, но, приближаясь к знакомым местам детства, Беньямин замедлил шаг. Он много месяцев не бывал на этом безобразном, уродливом островке именно потому, что Донау-канал как погружение обратно в былое. Города. Самого Беньямина. Лик Altstadt[42], может, и изыскан, а шелка и атласы украшены тончайшей вышивкой, но исподнее у него — старое гетто — затасканное, грязное, непотребное. Более того, оно трещало по швам — от вновь прибывших, набивавшихся по десять в одну комнату. Он слыхал, что здесь днем сдают внаем кровати — пока хозяева на работе. И это еще им повезло: остальным приходилось довольствоваться убогим укрытием в лабиринтах городской канализации.

Беньямин продвигался далее неохотно, срезая путь мимо занюханных уличных лотков, при которых торговцы выжимали все кроны до последней из строптивых покупателей — много позже того, как угас дневной свет. Здесь не то что на базаре Кармелитерплац, — торговали на медяки: гульден тут был редкостью, а женщины, только-только из ломбарда, умирали в муках над ценами на подозрительное мясо, нищие считали свои накопления, геллер к геллеру, в сумах, запрятанных под обноски. Затейливо одетые переселенцы бродили небольшими стайками, энергично, однако бесцельно, — но на одетых с головы до пят во все черное ортодоксов местные смотрели косо, сторонились и бормотали им в спину. Отводя глаза, Беньямин нырнул в проулки еще уже, но там наткнулся на древнее здание, покрытое коростой паршивых заплат, одна стена — из-за дырявого стока — осклизлая, зеленовато-черная. Кто-то процарапал на слизи: «Hinaus mit den Juden». Беньямин поморщился: «Долой евреев». И опять вонь новых завистей и старых ненавистей смешалась с духом переваренной капусты и недомытых тел.

На перекрестке двух переулков стайка малышни играла в какую-то малопонятную игру, крутя бутылку. Разгорелась пылкая ссора, компания, вмиг разделившись на две неравные части и взявшись за палки, камни и комья грязи, принялась забрасывать друг друга привычными дразнилками.

— Жид, жид, плюй в колпак, мамке скажешь, что все так.

— Христ, Христ, g’hört am Mist![43]

Из соседнего дома выглянула женщина и заорала на них, выплеснув ведро грязной воды, после чего шайка смешалась и убралась прочь, толкаясь, сцепившись локтями и хихикая. Сумерки сгущались, из теней проступали ночные созданья. На них были маски из муки, нарумяненные кирпичной пылью, — карикатуры на женщин, позирующие и зовущие из луж горохового супа — света, пролитого фонарями. Беньямин подумал о Лили и припустил бегом, сворачивая то туда, то сюда тропами, какие помнил с детских лет, пока не услышал резкую двойную ноту свистка городового, а за ним — хриплый пых, выдохнутый отбывающим поездом. Он остановился перевести дух, а затем помчался по лестнице через три ступеньки.

В Kneipe[44] было почти битком, обстановка — на грани перемены с дневной клиентуры на разительно иную ночную. Степенные деловые встречи, тихое чтение газет и дискуссии, подогреваемые кофе, уступали более оживленному грохоту и гомону серьезных возлияний, буйному провозглашению радикальных политических теорий, приправленных откровенным подстрекательством. Беньямин отлично понимал, что информацию здесь собирает далеко не только его старый приятель.

Хуго сидел на обычном месте, сгорбившись так опасно близко к ревущему кабацкому очагу, что одежда у него все время оказывалась подпалена. Широченные плечи, нечесаная грива — он напоминал здоровенного паука, хотя байки поглощал, а не плел. Хуго всегда-то был дороден, а ныне его зад едва помещался на лавке, рассчитанной на троих, но все равно ходили слухи, что ни кусочка твердой пищи к нему в рот не попадало. А еще болтали, что он почти не покидал это здание. Ближе к утру он тяжко втаскивал свою тушу наверх; может, и не спал никогда. Задолго до полудня он вновь сидел на своей скамье, поднимал первую высокую кружку пива и отправлял сопливого пацана, злым эльфом скорчившегося в ожидании у очага, отнести редактору пачку. Беньямин ухмыльнулся и двинулся к нему.

— Stittlichkeit und Ernst[45]. — Таково, по обыкновению, было их приветствие.

— Набздеть на нравственность и трезвость. — Хуго скривился, не поднимая головы. Привычный ответ. Хуго казался не пьянее обычного. — И что же за бес срыгнул тебя с благородных бульваров на остров Мацы? Стосковался по вони? В последний раз ты снизошел до визита к нам, когда желал разузнать о ком-то. — Одной рукой он спихнул журнал, который читал тайком, но Беньямин успел разглядеть ярко-красную обложку, ни с чем не перепутаешь.

— «Die Fackel»?[46]

Хуго хмыкнул.

— Пива, — потребовал он, пнув задремавшего мальчишку; тот немедля вскочил на ноги и, распихивая толпу костлявыми локтями, отправился искать официанта.

— Что думаешь про это? — напирал Беньямин, читавший журналы, которые получал доктор.

— Мне по душе этот человек. Говорит, что думает. Даже обо мне, шельмец-наглец! А поскольку Краус дело думает, больше года он не протянет. — Хуго откинулся на спинку скамьи и оглядел Беньямина. — Неплохо выглядишь. Жизнь слуги тебе к лицу.

Спина у Беньямина напряглась.

— Это не навсегда, — сказал он чопорно. — Есть у меня планы.

Хуго пожал плечами.

— Опасное это дело — планы, мой юный друг. Нас несет в бурные воды. По всем приметам так, всюду. В такие времена стоит ценить мелочи. И помни: мелочи — они тогда мелочи, покуда нам не нужно обходиться без них. Ты ешь без перебоев. Большинству и это не удается. У тебя теплая постель. Ну, настолько, насколько она может быть теплой, если спишь один. — Он вскинул буйную черную бровь. — Ты же один спишь, насколько я понимаю? Герр доктор и его фрау все из себя добропорядочные и все такое.

— Пиво! — возопил чумазый эльф Хуго, колотя кулачком по столу.

Тощий официант поставил перед ними шесть высоких кружек. Беньямин огляделся: кто же это к ним собирается подсесть, — но, видимо, замученный малый просто решил лишний раз потом не бегать. Последовало некоторое препирательство о предположительно скверном качестве напитка, а костлявый мальчишка тем временем убрался в свой угол, вытаскивая из рукава ломоть хлеба и недоеденную колбаску. Сутолока избавила Беньямина от объяснений своего распорядка сна, и он закрыл глаза, приберегая буйство пылких фантазий для себя. А когда открыл их, Хуго уже опорожнил одну кружку; несколько капель свисало у него с рыжеватых усов, кои не желали дорасти до солидной бороды, как бы ни побуждали их к тому поглаживанием да дерганьем.

— Огня! — крикнул Хуго. Мальчишка завозился и кинул в очаг еще несколько поленьев. Тощая собака протиснулась между ног Беньямина и попыталась стащить остатки хлеба. В награду получила пинка, от которого кувырком преодолела длину человечьей тени. Мальчишка макнул отнятую у собаки корку в Беньяминову полную кружку, после чего заглотил ее, а затем рухнул у очага, оскалившись на бдительного пса. Хуго недоуменно оглядел Беньямина, отодвинувшего от себя оскверненный напиток.

— Пей давай.

— Спасибо. — Беньямин исподтишка потянул к себе другую емкость и сделал долгий глоток. На непривычное удовольствие отозвались все его мышцы. Ушло все напряжение, накопленное в нескончаемой борьбе с нашествием крыс и гусениц в саду, от проповедей Гудрун, от уныния, навеянного местами, которые его семья так долго и тяжко старалась покинуть. Блаженство. — Ах.

— Панацея, — сказал Хуго, потянувшись за добавкой. Он уставился в зазор между тяжелых кружек, вглядываясь в видавшую виды столешницу, в ее древние шрамы и вырезанные письмена, где лужицами собирались опивки, а затем нахмурился и обратил свирепую мину на дремавшего печного эльфа. Пристально оценив Беньямина и Хуго, мимо прошли три броско одетые девицы. Через несколько ярдов в приступе визгливого хихиканья они развернулись и двинулись вразвалочку обратно, на ходу взбивая груди; приостановились у торца скамьи.

— Женщины, — заметил Беньямин, пытаясь подтолкнуть беседу в желанное русло.

— Не поспоришь, — съязвил Хуго, запрокидывая голову и опорожняя вторую кружку. Рукой он отогнал девиц прочь. Те ощерились, мотнули головами и ушли. Одна обернулась и презрительно плюнула через плечо, красноречиво соединив взглядом Хуго и мальчишку.

— Schwuel![47]

Хуго пожал плечами.

— Kneipenschlampe![48] — Беньямину же он сказал: — Прошмандовки кабацкие. Шлюхи. Некислую долю своих заработков отваливают хозяину заведения.

Беньямин уставился на три удаляющиеся задницы.

— На местных не похожи.

— Чешки, наверное, но поскольку женщины везде рождаются более-менее равно наделенными всем, что потребно в их профессии, зачем им быть местными? У нас в эту выгребную яму города дюжина или больше национальностей сбилось, воистину Вавилон: венгры, турки, галисийцы, моравы, богемцы, буковинцы… — Он принялся было считать, отгибая пальцы, но потом бросил эту затею в пользу следующей кружки. — А селить их негде. — Хуго заговорил громче: — Приличное жилое строительство — вот на что наш сиятельный Франц-Йозеф должен заставлять город тратить деньги, а не на эту чушь — «Сецессион». Дома с совами — скажи на милость. А этот «Майолика-хаус», весь в цветочках и вертлявых птичках. Очень мило, скажу я, но кому из нас по карману тамошние квартиры? А тем временем зимой бездомные замерзнут на улицах насмерть. — Он склонился к Беньямину. — Это безобразие. По мне, так не тот чертов аристократ в Майерлинге вышиб себе чахлые мозги[49].

— Ой. — Беньямин уставился на него в ужасе, после чего быстро покосился на соседние столы — удостовериться, не услышал ли кто эту хулу на монархию. Светловолосый молодой человек по другую сторону от очага, оглаживая подбородок, читал книгу. Брюнет, сидевший в нескольких шагах поодаль, вроде бы смотрел прямо на них, но второй взгляд украдкой — и стало понятно, что брюнет чрезвычайно косоглаз и поэтому никуда в особенности не смотрит. Шум нарастал. Если повезло, их никто не услышал. Беньямин попробовал расслабиться.

— Все к беде, — заключил Хуго. — Ослепительная роскошь бок о бок с отвратительнейшей нищетой. Долго так продолжаться не может.

— Точно, — согласился Беньямин, по-прежнему отклоняя приглашение к крену в политику. — Так ты говоришь, те девчонки могут быть кем угодно и откуда угодно. — Он примолк. — Может, из дома удрали. Или их похитили. Даже, может, память они потеряли.

— Многие хотели бы, думаю, коли обслуживают отребье, какое сюда хаживает. — Хуго стукнул пустой кружкой по столу. Схватил следующую, оставшуюся придвинул Беньямину, а затем нагнулся и, громко рыгнув, пнул мальчишку. — Еще пива!

Беньямин спешно допил свое. На сей раз Хуго не обратил внимания на официанта, протащившего по столу тряпку и бесцеремонно грохнувшего свежей порцией кружек о стол. Мальчишка, держа в охапку драную рубаху, свернутую в тюк, набитый объедками, хлебными корками, хвостиками колбасок, потными обрезками сыра и Salzgurke[50], обгрызенным с одного конца. Парнишка был бос. Беньямин, верно, поморщился — Хуго прищурился и склонился к нему.

— У этого паршивца дела получше, чем у многих. Потому он и цел еще. Думаешь, мне охота, чтоб он всю жизнь за мою штанину держался? Нет уж, черт бы драл. Я свои мысли едва слышу за его постоянной трепотней.

Беньямин хохотнул. По его наблюдениям, пацан едва ли слово сказал за последний час. Остальное время молчал как могила, если не считать нечастых припадков шмыганья носом.

— Не представляю, как ты терпишь такой шум. Ты — сама филантропия, друг мой.

— Не могу я бросать их всех умирать, — пробормотал Хуго, и у Беньямина по спине пробежал холодок. — Мы на пути в Геенну, и весь белый свет отвернулся от детских страданий.

— В Геенну, — повторил за ним Беньямин. В Талмуде она именуется Геиннам. Сам он больше не следовал религии праотцев, но помнил устрашающие образы, какие возникали от чтения Книги пророка Исаии. В Геиннаме жгут. Жуткое место детских жертвоприношений, безжалостного заклания. Те сцены из книги по-прежнему вызывали ночные кошмары, после которых Беньямин радовался, что живет в цивилизованной стране в просвещенные времена. — И царь проводит сыновей своих чрез огонь[51].

— Ваша Геенна, наша Преисподняя, — сказал Хуго, коротко отвлекшись на утоление своей непомерной жажды. — Тот же кровожадный Бог угрожает той же злосчастной загробной жизнью, если ему не кланяются, не убивают и не самоуничижаются в его честь по полной. Рабские религии, все до единой. — Он вытаращился на мальчишку, жевавшего объедки. — А мерзавец-то по второму разу оплошал.

— В чем?

— «Обстлер»[52]! — рыкнул Хуго, замахиваясь. Мальчишка увернулся и удрал.

— Ты поминал пропавших девиц, — сказал Беньямин, пытаясь вернуть разговор в нужное русло. — А поточнее знаешь? Из приличных семей девиц, в смысле.

Мутный взгляд Хуго прояснился.

— Не поминал я никого пропавшего. Что у тебя за дело вообще?

— Может, тебе выгода будет, — сказал Беньямин находчиво. Хуго фыркнул.

— Тогда тебе не повезло. Город пропавших девок прибирает. Вена обсижена сутенерами и бордельными мамками. Что не диво: всякая сытая фрау распускает горничных, когда семья уезжает в летнюю резиденцию. И что же делать бедным сучкам, если им вернуться некуда? Есть ли с того печаль хозяевам? Нет. И вот она, легкая пожива Hurenböcke — грязным сутенерам. Лето — самое урожайное время: престарелые мамки прочесывают парки и набережные и собирают молодых девушек — обещают им жалость, еду и временную крышу над головой. И вот пожалуйста: у них уже новая профессия — навзничь на спине, в Болгарии, Турции, Румынии и даже здесь. — Хуго примолк, чтобы выпить, и накренил кружку так, что жидкость полилась по его подбородку, по шее и за воротник. Потом утер лицо рукавом и вновь мощно и громко срыгнул. Высокий востролицый мужчина, проходя мимо, глянул на него сверху вниз, сложив губы в фигуру отвращения.

— А есть ли какой-нибудь учет этих горничных? — спросил Беньямин, неуютно поерзав. Даже добрая фрау Бройер перед отъездом в Гмунден отпустила пухлую маленькую Грет. Он огорчился уходу кухарки — та была почти ребенок, сплошь песни, старые сказки, приправленные ее собственной буйной фантазией, — но о ее дальнейшем благополучии он не задумывался. Журналист пожал плечами и развел руками.

— С чего бы?

— Просто интересно. — Беньямин почесал в затылке. Значит, Лили, может, была чьей-то горничной — старшей горничной, разумеется, — и однажды оказалась без работы и без дома. Вероятно, угодила в такую вот западню, как рассказывает Хуго, но сбежала. Это объясняет плачевное состояние, в котором он ее нашел. Да, наверняка. Ее били. Отняли одежду, а заодно и память. Но, надо отдать ей должное, она не поддалась. Лили слишком милая, слишком чистая, чтобы во что-то такое впутаться… Тут разум ему повело от обилия подробностей, хотя, по правде сказать, он частенько упивался куда более изощренными фантазиями про себя и Лили. Ему подумалось, что у него с горничной — хоть старшей, хоть какой — шансов больше, чем с беглой дочерью из обеспеченной семьи. Хорошая мысль все-таки. И не от выпивки и тепла она. Однако к пониманию, кто же такая Лили, он так и не приблизился. А это важно. Как можно жить и не знать, кем или чем ты был? Беньямин сморгнул и выпрямился, осознав, что Хуго продолжает разглагольствовать.

— Еще неделя-другая — и все большие красивые дома в Старом городе откроются вновь. Будет новый приток свеженьких девушек из провинции, желающих натирать полы и потрошить рыбу. Сельские девчонки. Не из хороших семей, как ты их называешь и что бы это ни значило. Обеспеченных, видимо, ты имеешь в виду. Но все равно невинных. — Уложив подбородок на локоть, он, прищурившись, долго смотрел на Беньямина, а затем добавил: — Давай-ка ты начнешь с начала и на сей раз попробуешь задать мне тот вопрос, на который и впрямь хочешь получить ответ.

— Я не…

— Влюбился в шлюху, да?

— Она не… — Беньямин замер на полуслове. Кровь отлила от лица. Дурак. Не надо было пить пива. Не привык он к нему. — Нет, — уверенно продолжил он. — Ни в кого я не влюбился. Я гипотетически.

— Длинное слово какое. — Хуго вскинул бровь. — Я смотрю, ты все еще занимаешься самообразованием.

Беньямин не ответил. Он уже напортачил, а потому, раз счет закрывал Хуго, Беньямин сосредоточился на своей второй кружке и потянулся за следующей. Он собирался однажды поступить в университет, но это следовало хранить в тайне. Никто, даже герр доктор Бройер, подталкивавший его к более обширному чтению и даже, к неодобрению Гудрун, допустивший его на лето в свою библиотеку, не знал об этом.

— Иногда, — сказал Хуго, — можно больше узнать из молчания людей, чем из их слов. Внимательнее всего нужно слушать паузы в разговоре. — Он подождал, затем добавил: — Вот что я успел узнать. Ты… — Он рассмеялся и сделал еще один глоток. — Шучу. Не делай такое встревоженное лицо. Очевидно, ты наткнулся на какую-то смазливую девчонку, а она заявляет, что у нее беда. Наплела тебе историю, а та вызвала в тебе рыцаря в сияющем доспехе. Я прав?

— Ну… — ответил Беньямин и замолчал.

— Карты на стол, сэр Гэлэхэд. Что она хочет выведать? Она разделалась с придирчивой ключницей, обзавидовавшейся ее юности? Сбежала от жестокого мужа, может? Или у нее на соблазнительном хвосте обворованный хозяин?

— Ничего подобного. — Беньямин отчаянно глотнул пива. — Она просто…

Перед ним оказался стаканчик «Обстлера», и Беньямин, последовав примеру Хуго, выпил залпом. Поперхнулся — и все еще держался за горло, когда востролицый вновь неторопливо прошел мимо, кренясь набок вместе с залой, нос у него непомерно вытянулся, вынюхивая неприятности. Беньямин попытался обратить на него внимание Хуго, но это потребовало слишком больших усилий. Кроме того, стакан его вновь чудесным манером наполнился, а затем и еще раз. Стены брыкались, то удаляясь, то приближаясь с пугающей скоростью. Шум кабака то стихал, то нарастал — и наконец окатил его гневным девятым валом. Беньямин изо всех сил потряс головой, как собака, что пытается вытряхнуть из уха слишком уж зарвавшуюся блоху, и вперился в стакан.

— Всего лишь перегнанный фруктовый сок, — заверил Хуго. — Домашний шнапс.

Беньямин видел, что клеврет журналиста выбрался со своего места среди дров и уселся, ухмыляясь, на подлокотник скамьи.

— Чего это он смеется?

— Ничего, — сказал Хуго. — Не обращай внимания. — Здоровенная рука стерла с лица мальчишки улыбку. — Ты мне начал рассказывать про свою юную даму.

Беньямин поднял тяжелую голову и пристально огляделся. Все неожиданно прислушались. Три расхаживавшие девушки замерли — якобы погреться у очага, — и к ним прибилась еще одна кабацкая шлюха, одежда на ней была в художественном беспорядке. Девка подмигнула Беньямину и, обходя его стул, сжала ему руку. Крупные груди ее уперлись ему в плечи, и она громко рассмеялась, когда он учтиво двинул стулом, чтобы ей стало просторнее. Вернулся субъект с длинным носом и прошел мимо них как можно медленнее. Косоглазый по-прежнему пялился. А теперь и блондин по другую сторону от очага закрыл книгу и сидел, скрестив руки, ждал.

— Она не моя юная дама, — тщательно, театральным шепотом выговорил Беньямин. — Ее нашел один мой друг, она бродила по округе. Потеряла память. Свое имя даже не помнит.

— Или так говорит.

Беньямин, чтобы не лезть в драку, защищая Лили, сжал под столом кулаки. Кивнул.

— Она так говорит.

— Смазливая, да?

— Красивая.

— Ага. А одета как? Богато? Бедно?

— Никак, — ответил Беньямин и добавил, не успев толком подумать: — Ничего на ней не было. — И тут же пожалел, что сказал. Уровень шума в кабаке не упал, но над столом словно повисла странная тишь.

— Ты себе добыл… — Хуго хохотнул. — Или, скажем так, твой друг себе добыл беглую шлюху. А вдобавок еще и пайку сифилиса.

— Нет, — буркнул Беньямин, сдавив костяшками рук виски. — Не шлюха она. — Образ прекрасного лица Лили затрепетал у него перед глазами. Стыдясь, что все еще ничего для нее не добился, он прокашлялся и попробовал еще раз: — Ее, видимо, где-то держали узницей…

Хуго опять рассмеялся. Его малолетний прихлебатель прилежно ему вторил.

— Надо полагать, ради выкупа?

— Нет. Да. Может быть. Почему бы и нет? — Беньямин воззрился на него сердито. — Не смешно.

— Ладно-ладно. — Хуго сделал серьезное лицо. Сложил губы бантиком, будто всерьез задумался. — Многие бордели — нет, ты послушай, — многие подобные заведения ограничивают свободу, если новенькая упрямится. — Короткопалая лапа потянула на себя следующую кружку. — Но, я слыхал, сидельцы одного клуба для господ — не будем поминать его имя — натурально рабы, только что не называются так. Вряд ли она сбежала из того места: судя по тому, что мне известно, охрана там почище, чем во многих банках, — но, думаю, это не исключено.

— Ты про клуб «Телема»? Я про него думал. — Сказанное упало в то самое загадочное затишье, какое иногда возникает в шумных людных местах, и Беньямин не увидел даже — почуял, — как поворачиваются головы. Глаза его скользнули в сторону, и он встретился взглядом с блондином — тот совал в карман свою книгу. Беньямин впервые заметил, что у этого человека до странного херувимское лицо — словно изваяние сошло с Чумного столба и, обретя жизнь, слегка повзрослело. На одной щеке у него был дуэльный Schmiss[53], и в Беньямине шевельнулась зависть. На девушек такой шрам небось всегда производит впечатление: знак личной отваги и удальства. На губах блондина играла улыбка; он кивнул и затянулся сигаретой, окружив себя облаком ароматного турецкого табака. Он так дружбу предлагает? Беньямин почувствовал, что его тянет к этому человеку, и все же что-то в глазах у того подсказывало, что он не задумываясь воткнет пламенеющий клинок в любого, кто встанет у него на пути.

— Цвет волос? — повторил Хуго.

— Что? — Беньямин глянул на него и смутился. — А, у нее… золотистый такой.

— В таком случае — может быть. Судя по всему, у этих, в «Телеме», очень особые требования. Иерусалимская печать там не в чести.

Что это значит, интересно? Беньямин попытался привести путаные мысли в порядок, но обстановка в кабаке вновь поменялась, и он заметил, что Хуго отвлекся. Вернее сказать — увлекся: журналист приступил к работе. Взгляд его сновал по залу, оценивал посетителей, задерживался на одном, соскакивал с другого, Хуго крутил головой, сосредоточиваясь на десятке разговоров, а то и больше. Лицо его в основном оставалось безучастным, хотя по временам губы дергались, а один раз он нахмурился.

Другие принялись пододвигать стулья и табуреты, теснясь поближе, с видом людей, обремененных тайнами, которыми предстоит поделиться. Как бы ни старался, Беньямин не мог разобрать ни слова, пока к ним не подошла женщина, сухая и чопорная, излучавшая благопристойность, наглухо застегнутая от шеи до начищенных ботинок. Осуждение всего здесь происходящего стянуло ей губы в тонкий рубец, как у рептилии. От приглашения выпить она отказалась с таким яростным отвращением, будто предложенная жидкость уже могла быть профильтрована сквозь чьи-нибудь почки. Глаза у нее обвело красным, они налились кровью от плача — а может, и от невыплаканных слез. Она еще туже стянула шаль на своей чахлой груди, глянув на зияющее декольте напудренной и надушенной женщины у очага, задравшей юбки, чтобы погреть ляжки.

Беньямину присутствие этой чопорной женщины показалось необъяснимым. Он смотрел, как ее бледные пальцы лихорадочно скручивают складку юбки в тугие узлы, как лицо у Хуго мрачнеет, а его сопливый мальчишка ловит каждое ее слово, тараща глаза и облизывая губы. Женщина меж тем волновалась все сильнее. Посреди рассказа она вдруг умолкла и закрыла лицо руками, словно не в силах продолжать. Успокоившись, она заговорила резче, отчетливее, и Беньямин уловил единственное слово: Хюммель. Эта фамилия не первую неделю донимала Гудрун: Юлиану Хюммель[54] прозывали самой чудовищной и извращенной матерью Вены. Год назад она и ее муж Йозеф получили полицейское предупреждение за скверное обращение со своей четырехлетней дочерью. Прошел год — и дитя умерло. Газеты уже намекали на невообразимые жестокости и пренебрежение, но официальной причиной смерти было названо заражение крови, а намеренное убийство еще предстояло доказать. Улики уликами, но Гудрун желала, чтобы эту парочку высекли и повесили. Подумав, что отсюда можно утащить какую-нибудь скандальную подробность, Беньямин отодвинул стул подальше от шумных перебранок у очага.

— Они часто бросали Анну дома одну, — говорила женщина бескровными губами, — взаперти в грязном сарае без еды и воды. Через щели в двери я проталкивала ей хлеб и маленькие лепешки. Когда Юлиана меня поймала на этом — велела забить щели досками. Я видела, как она колотит дитя по рукам раскаленной кочергой и хохочет при этом. — Она посмотрела на свои руки и словно удивилась, что на них нет шрамов. — Ее привязывали нагишом к дереву, как собаку, и ставили плошечку с едой так, чтобы она не могла достать. В один морозный зимний день они с рассвета и дотемна держали ее стоймя в лохани с холодной водой. А когда били, заматывали ей голову тряпками, чтобы заглушить крики, — думали, мы не узнаем, что там происходит. — С лица женщины сошел последний румянец, она схватила Хуго за рукав. — Они хотели ее убить. Это не несчастный случай. Я каждый день ходила в полицию и говорила им, что Анну мучают голодом, истязают до смерти. Но меня никто не слушал. И сейчас не будут — я всего лишь жена садовника. А вы послушаете? Вы расскажете Вене, что на самом деле случилось?

Беньямин с трудом сглотнул. Либо женщина спятила, либо в темных переулках этого города творятся невообразимые ужасы. Хуго перехватил его взгляд.

— Геенна, — проговорил он тихо. — Ад. Шеол. Аид.

Беньямин кивнул. Ему хотелось выпить, но все кружки и стаканы опустели. Нет, ему хотелось убраться отсюда прочь. Не говоря больше ни слова, он встал и побрел к двери, заваливаясь на столы и спотыкаясь о стулья, а в спину ему летели проклятья и улюлюканье.

У самого выхода ему на плечо опустилась чья-то рука. Беньямин вырвался, крутнулся и вскинул кулаки. Размеры приставалы сводили на нет какие бы то ни было помыслы об успешной драке, но кулаки Беньямин все равно не опустил. В двух шагах позади здоровяка, укрытый его тенью, прятался тот же востролицый субъект с длинным носом. За пределами кабацкого света он походил на хорька, но стоило ему выступить вперед, как его влиятельность стала очевидна. Он махнул тощими пальцами на Беньяминовы сдвинутые кулаки.

— Вот это лишнее.

— Что вам надо? — спросил Беньямин, быстро трезвея. — Денег у меня нет.

— Судя по вашему состоянию, все, что у вас было, вы отольете в ближайшую канаву. — Востролицый приблизился настолько, что Беньямин учуял мятный запах в его дыхании, лишь слегка прикрывавший вонь жареной рыбы. Костлявый палец метнулся вперед и ткнул его в грудину. — С нехорошей компанией водитесь, Беньямин. Не подумайте, будто я не знаю, что у вас на уме. — Палец ткнул его еще раз. — Ваш жирный дружок-баламут воображает, что все знает, но я вам вот что скажу: что бы ни происходило в этом городе — я об этом слышу. Что бы ни происходило. Я пригляжу за вами, юноша. Идите домой, если не желаете трезветь за решеткой.

— Вы из полиции, — сказал Беньямин, лишь теперь восприняв серый мундир здоровяка, его бляху с гранатой на ней. — Но я ничего такого не сделал.

— Со свиньями якшаться — только замараться. Мой вам совет: держитесь подальше от Бессера и ему подобных.

— Слушаюсь, сударь. — Беньямин заметил эту подчеркнутость «свиней», но голос намеренно не повысил и вел себя как благоразумный. Потянулся к дверной ручке. — Отправлюсь прямиком домой, сударь.

— Передавайте привет герру доктору Бройеру.

Глянув назад, Беньямин увидел, что переполненный кабак уже поглотил обоих. Он направился по лабиринту переулков, раздумывая, что они могут знать о Лили, — если вообще что-нибудь знают о ней. Через несколько сотен ярдов он дошел до фонаря, под которым видел уличных шлюх с клоунскими лицами. Они все еще рвались работать, но, к его изумлению, когда он проходил мимо, обе резко отвернулись. Только что он шагал прямо, глядя на мягкие огни Старого города, и хотел поскорее домой — и вот уж лежит на сырой брусчатке, лицом к Семи сестрам в высоких небесах. Накатила боль — буйная, как понесшая ломовая лошадь. Он застонал, потянулся к ушибленному черепу, но это движение пресек здоровенный сапог, припечатавший ему запястье. Беньямин завизжал.

— Не суй свой нос в то, что тебя не касается. — Голос исходил, казалось, очень издалека, и его сопровождал отчетливый запах турецкого табака. — Клубы для господ — не для тебя и не для твоего чина. Равно как и тамошние женщины. Понял?

— Да-а. — Человек отпустил его запястье, и по ребрам ему ударило чем-то — Беньямину показалось, кувалдой. Он перекатился на бок, пытаясь увернуться. Следующий удар, безошибочно нацеленный по почкам, пришелся сбоку спины, между ребрами и бедренной костью. В воздухе расцвели черные хризантемы, и Беньямин почувствовал, что падает в глубокую пропасть. В сознание его вернули маленькие руки, шарившие у него по карманам.

— Забирай пальто, — шептал голос у него над ухом. — Хорошая ткань. Продать такое — раз плюнуть.

— Пшли прочь. — Беньямин с трудом встал на колени и отпихнул их. — Херовы шлюхи старые.

— Херов забулдыга, — прилетел грубый ответ, Беньямин согнулся пополам, и его вырвало.

Стиснув зубы, он наконец поднялся на ноги. Карманы его, как и желудок, теперь были пусты: забрали все до последнего геллера, выданного доктором, авторучку и даже несвежий носовой платок.

Четыре

Стою за дверью и слушаю, как Эльке жалуется папе на мое непослушание. Ну и врунья же она. Не воровала я никакого пирога. И слов плохих не говорила, и руку ей не царапала.

— Да, да, — говорит папа голосом, который означает нет. — Я понимаю, насколько вам все это непросто, но стоит учесть…

Эльке перебивает его:

— Печальное случается со многими детьми. Девочке все равно нужна дисциплина.

— Это уж мне решать. — Молчание. Затем он говорит: — Что-нибудь еще? — Понятно, что ему хочется уйти, но Эльке не закончила. Она как мой заводной морячок. Заведешь его — и он будет колотить в свой барабанчик; и ничто не могло его остановить — пока Грет на него случайно не наступила.

— Безделье — мать пороков. Вашему ребенку нужно какое-нибудь занятие. Почему она не в школе? Неправильно это. Вам надо отправить ее в школу.

На сей раз молчание затягивается, и в нем слышится такое потрескивание, какое бывает в воздухе перед грозой. Я затаиваю дыханье. Была бы тут Грет, мы бы спрятались под лестницей, чтобы гроза не спалила нас в угольки.

— Моя дочь отправится в школу, когда закончится лето. — Я услышала, как он отодвигает стул. — Спасибо, фрау Шмидт, что заглянули. Я поговорю с Кристой…

— Поговорите? Вы с ней поговорите? — Эльке повышает голос: — А наказать ее? Этой девочке следует взгреть зад. Будь она моей дочерью…

От восторга я обхватываю себя руками — сейчас будет гроза.

— Довольно! — орет папа. — Она не ваша дочь. — Топ-топ — это его башмаки, он ходит взад-вперед по комнате. Его тень падает в дверную щель, и я отступаю, не дыша. — Как и любому ребенку, — продолжает он тише, — Кристе нужно время, чтобы привыкнуть к сиротству без матери. Могут быть и другие мелкие трудности. Если вы не в силах иметь с ними дело…

— Справлюсь, — говорит Эльке сердито.

— Превосходно, — говорит папа. — У меня все...пока.

Я удираю в свое потайное место. Лотти просит рассказать ей про Ханселя и Гретель. Это ее любимая сказка. В прошлый раз мы засунули Эльке и ее мерзких старых подружек в духовку. А сегодня сделаем так, чтобы они сначала чуть не умерли, — накормим их отравленным хлебом. А потом раздуем огонь так, чтобы духовка раскалилась докрасна. Шум от них, когда они застучат кулаками в дверку, — как грохот сковородки, когда Грет готовила «Яна в кармане». Она говорила, что это Ян пытается выбраться, пока не сварился заживо, но папа сказал, что это просто поддон от пудинга подпрыгивает на тагане. Когда все стихает, мы осторожно открываем дверку и видим там лишь обрывки жженой бумаги. Я швыряю их в воздух, и их слова уносит ветер.

Папа потом спрашивает меня про то, что ему доложила Эльке.

— Ты воруешь с кухни, Криста? — Я мотаю головой. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Не воровала? Хорошо. Теперь скажи: ты поцарапала Эльке?

Я делаю круглые глаза.

— Нет, папа.

— А плохие слова говорила? Она утверждает, что ты ее грубо обзывала.

— Как я ее грубо обзывала? — спрашиваю я с опаской. Но он не отвечает, и мне понятно, что ей не очень-то поверил. — Я ничего плохого не делала, папа. Это она вредничает.

— Пусть и так, — говорит папа. — Я бы хотел, чтобы ты извинилась перед Эльке за то, что огорчила ее. Пожалуйста. Ради меня.

Я хмурюсь и отвешиваю губу.

— Зачем?

— Затем, — отвечает он устало, — что мне нужно, чтобы она за тобой присматривала, пока я на работе.

— Почему я не могу ходить с тобой в лазарет?

— Не говори глупости, Криста. — Он достает бурый бумажный пакет. — Смотри, что я тебе принес — славную черемуху.

Папа угощает меня черемухой, когда я обещаю извиниться. Забираю Лотти в сад, и мы считаем там косточки и смотрим, как далеко я их могу плюнуть:

Eins, zwei, Polizei[55],

Три, четыре, бригадир,

Пять, шесть, злая карга…

Эльке находит у меня в волосах колтун и дерет его расческой.

— Ай! Ай! Не надо, больно.

Она принимается плести мне косу и дергает так сильно, что у меня будто каждый волосок вытаскивают с корнем: пинь-пинь-пинь, — Грет так прореживала редиску.

— Прекрати этот дурацкий ор, — шипит она мне в ухо, — иначе я тебе такое устрою — мало не покажется. — Она завязывает по красной ленте на каждой косе, сжав губы так, что рот у нее делается похожим на скрученный кончик колбасы, а затем убирает мне волосы с лица и закрепляет их заколками.

— Вынь их. Слишком туго.

— Оставь их в покое. Допивай молоко. Быстро. Мне недосуг все утро плясать тут вокруг тебя.

— Не буду. — Пихаю чашку, она заваливается, и я смотрю, как молоко течет по столу: широкая белая река, она уносит камни крошек и исчезает за край, как сливочный водопад. Следом катится чашка, подскакивает на линолеуме и разлетается на несколько осколков.

— Ах ты маленькая… — Эльке заносит руку и шлепает меня по ноге так, что от ее пальцев остаются красные отпечатки. Я пытаюсь вспомнить грубые слова, которые Грет произносила себе под нос, когда гаснул огонь или не подходило тесто.

— Hure! — воплю я. — Miststück![56]

Эльке в бешенстве.

— Как ты меня назвала?

— Шлюха. Шлюха. Шлюха. Сука. Сука. Паскуда. — Прочесываю память — ищу слово, которое Грет кричала горничной из соседнего дома. — Nutter![57]

Лицо у Эльке делается того же цвета, что и пролитое мной молоко. Теперь она хватает меня, вцепляется в плечо и разворачивает меня, чтобы всыпать десяток ударов мне по попе. Я машу руками, но они коротки, до Эльке не дотянуться, однако мне удается укусить ее за руку. Икаю и воплю от ярости, и мне вдруг нужно в туалет.

Но поздно — а мне все равно. Я все еще брыкаюсь и пытаюсь дать ей сдачи, а сики уже текут у меня по ногам.

Еще одна ведьма высовывает голову из-за двери.

— Все ли ладно, Эльке?

— Глянь, что она натворила! Посмотри на это безобразие. Еще и обмочилась. У мерзкой малявки не все дома. Ей место там, с остальными дикарями. — Она оборачивается ко мне: — Иди мойся, грязная тварь.

Лотти говорит, что надо найти папу, но ворота в зоопарк закрыты. Поскольку я засыпаю, спрятавшись в цветущем кусте красной смородины, Эльке добирается до папы первой. На сей раз лицо у него очень серьезное.

— Криста, Эльке говорит, что ты не извинилась, хотя мне обещала. Но, что еще хуже, сегодня утром ты намеренно разбила какую-то посуду. Мало того, — тут он отводит взгляд, и я понимаю, что будет дальше, — она сказала, что ты теперь нечиста в личных привычках. Это правда?

— Она кричала и била меня. — Я принимаюсь плакать, но сквозь пальцы подглядываю за ним. — Я не удержалась… я так испугалась, папа.

Глаза у папы округляются.

— Она тебя ударила?

— Много-много раз. — Я показываю ему отпечатки на ноге и объясняю, как мне теперь больно сидеть.

— А с чего все началось? Почему она кричала?

— Она хотела, чтоб я поторопилась, и я уронила чашку. Я н-н-нечаянно.

— Понятно.

Он супится, и я, обнаглев, добавляю:

— Терпеть не могу Эльке, sie ist ein gemeines Stück[58].

— Криста! — У папы потрясенный вид. — Ты где нахваталась таких грубостей? — Он ждет ответа, но я сжимаю губы и закрываю рот ладонью. — Могу лишь предположить, что ты подслушала, как между собой разговаривают мужчины. Я с ними потолкую. Эльке… не такая. Тем не менее она явно не подходит для ухода за ребенком из приличной семьи.

Эльке выгоняют. Я прячусь за папой, но выглядываю, чтоб над ней посмеяться. Ранним утром он говорит, что я буду ходить с ним в лазарет, пока не найдут новую даму, за мной присматривать. Ни одна из местных женщин не годится. Он вздыхает над моими волосами и принимается плести их снова и снова, но косы у него выходят кривые и неодинаковые.

— Я хочу, чтобы меня заплетала Грет. Пошли за Грет.

— Грет сюда нельзя.

— Почему? Почему? — Пинаю ножку стола, еще и еще, и завтрак прыгает и звякает. Папина кофейная чашка валится на бок. — Хочу Грет. Хочу Грет.

— Хватит, — говорит он. — Продолжай в том же духе, и мне придется задуматься, уж не правду ли говорила Эльке. — Я тут же прекращаю и сую большой палец в рот. Он вздыхает. — Она права в одном. Ты слишком взрослая, чтобы так вот делать. Что в школе скажут?

— Не люблю школу. Не пойду.

— Пора тебе уже научиться делать, что тебе велят, Криста. Иди возьми книжку или что еще ты там хочешь.

Голос у него очень усталый, и я огорчаюсь, что он опять грустный, и потому собираюсь быстро. В лазарете интересно: все покрашено в белый, много запертых дверей, а откуда-то я слышу плач. Вот бы папа разрешил мне надеть форму медсестры и бинтовать людей. Но папа отводит меня в маленькую комнату с узкой кроватью, столом и стулом. В углу вместо туалета — ужасная эмалированная штука вроде ведра с крышкой.

— Будь здесь, пока я не вернусь, — говорит он.

— Но я хочу тебе помогать.

— Ты не можешь мне помогать, Криста. Никто не может. — Тут он опять моет руки без воды. — Пообещай, что будешь тут, пока я не вернусь. Обещаешь?

Киваю.

— Да, папа.

— Вот умница.

Я прижимаю ухо к дереву, слушаю, как стихают его шаги. Затем считаю до ста и лишь после этого приоткрываю дверь на щелочку. Сначала мимо пролетают медсестры, а потом двое тощих стариков в полосатых робах катят скрипучую тележку. Когда они уходят, я выбираюсь в коридор — посмотреть, чем занимается папа. Они тут, наверное, лечат и больных зверолюдей: откуда-то слышен ужасный шум, вроде кошек в конце зимы — Грет про такое говорила, что коты замышляют недоброе. Дверь, из-за которой шум, я не открываю — вдруг сбегут, а в других комнатах только пустые кровати. В конце коридора обнаруживаю кабинет, где папа сидит за столом и подписывает бумажки. Он подскакивает — с очень сердитым видом.

— Я очень разочарован в тебе, Криста. Очень разочарован. Для тебя данное обещание ничего не стоит? Придется это обсудить, но позже. Сейчас нет времени. — Он хватает меня за руку и отводит обратно в маленькую комнату. — Раз тебе нельзя доверять, придется запереть дверь. Я приду за тобой в полдень, вместе пообедаем.

Я пинаю дверь и бью в нее кулаками. НЕНАВИЖУ ТЕБЯ. Швыряю на пол упаковку моих новых восковых карандашей, и они ломаются, все до единого.

— Шарлотта плохая! — Хватаю ее за волосы.

Когда мы заканчиваем оплакивать карандаши, я замечаю, что между прутьями решетки на окне довольно широкие промежутки — почти как у желоба для угля у нас дома. Выбраться наружу так же просто, как удрать из погреба, где меня запирала Грет, только теперь я упала на дорожку и поцарапала коленки. Держусь поближе к стене, согнувшись пополам, чтобы папа из окна кабинета меня не заметил. Никаких животных в зоопарке я не вижу. Есть клумбы и вдалеке большой птичник, но сетка погнута, и птиц внутри нет. Уж не зверолюди ли их съели?

Позади здания червяковый мальчик вытаскивает из земли пучки травы и ковыряется пальцами в грязи. С такой близи я вижу, что он очень тощий, у него острый нос и большие красные уши — как у чертенка в одной моей книжке. У него очень короткие черные волосы, он все время чешет голову, и никто не заставляет его мыть шею.

— Привет.

Мальчик хмурится.

— Уходи.

— Я недавно видела, как ты ел червяка. Фу.

— И что? Я сегодня утром съел их много. — Слова он произносит странно.

— Ты знаешь, из чего сделаны мальчики?

— Уходи. Я занят, я работаю.

— Чепуха. Мальчики не работают. — Чуть погодя я пою песенку, которой меня научила Грет:

Из чего же сделаны мальчишки?

Из чего же сделаны мальчишки?

Из слизняков садовых и хвостов щенковых —

и из червяков! —

Вот из чего сделаны мальчишки[59].

— Я тебе уже сказал, уходи. — Он осторожно вытягивает жирного розового червя из земли. Тот рвется пополам, и мальчик резво принимается копать — догнать вторую половину.

— Ты не можешь мне приказывать. — Я припоминаю, что говорила Эльке. — Тебе надо в школу. Почему ты не в школе? — Не отвечает. — Как тебя зовут? — Я спрашиваю трижды, и он говорит, что его зовут Даниил.

— А я Криста. А это Лотти. Мой папа — врач. А твой?

— Он профессор.

— Хм. — Я оглядываю его драную одежду. — Ты не похож на профессорского сыночка.

— Иди куда-нибудь в другое место и там играй со своей дурацкой куклой.

— А червяки, они на вкус какие?

Даниил щурит глаза и делается свирепым с виду.

— Это мой червяк. Тебе не дам нисколько. — Он открывает рот и запрокидывает голову, чтобы грязный розовый червяк, обе его извивающиеся половины, отправился прямо к нему в глотку.

— Фу. Фу. Фу. Ты такой голодный?

— А ты?

— Ты, что ли, не завтракал?

— Мне было мало.

— А меня заставляли есть яйцо. Яйца не люблю. Я хотела мороженое. Папа отказал, потому что на завтрак я должна есть то же, что и все. Никогда я не буду делать то, что все. Никогда. Я не люблю мягкий хлеб, и ржаной тоже, и пумперникель[60]. Не люблю ни колбаски, ни сыр, ни мясо, ни картошку.

Даниил все копает, но я вижу, как он облизывается.

— А что же ты любишь!

— Мороженое. Клубнику. Вишню. Миндаль в сахаре. Блины, но не всегда. Зефир. Грет говорит, я питаюсь свежим воздухом.

Он прищуривается.

— Люди не могут питаться свежим воздухом, дура.

— Не называй меня дурой. А то я тебя стукну.

— Дура, дура, дура. Ты как ребенок с этой своей дурацкой куклой, в этом своем дурацком платье с рюшками и с этими дурацкими ленточками. — Даниил бросается на червяка — крошечного. — В общем, только стукни — сразу получишь.

— Мальчикам нельзя бить девочек. Это некрасиво.

Даниил встает.

— Я тоже не делаю ничего такого, что все остальные делают. Чего ради? Стукни — и получишь сдачи. Правда. Только попробуй. Сама увидишь.

Он выше меня, но ненамного. Когда мы бросаем таращиться друг на друга, он опять принимается рыть. Я нахожу маленький камешек и играю в «Himmel und Hölle»[61] на плитках дорожки. Клетка «Erde»[62] шатается. Я пропрыгиваю на одной ножке до самой клетки «Ад», ни разу не наступив на линию, а «Рай», оказывается, разбит, и я перекручиваюсь в прыжке и скачу обратно. Даниил рвет пучки травы и делает вид, что меня не замечает.

— Тебе не надоедает играть в охоту на червей?

— Я хочу еще есть.

— Хм. — Может, у него семья бедная, как у дровосека и его жены из «Ханселя и Гретель». — А чего бы ты хотел больше всего на свете, если б мог получить?

Он на миг замирает.

— Я бы хотел, чтобы все стало, как было.

— Да. — Я думаю про Грет и наш старый дом. — В смысле — из еды? — Даниил не отвечает. — Если хочешь, я тебе завтра принесу свой завтрак. А еще я знаю, где прячут печенье. — Он пожимает плечами, и я вижу, что он мне не верит.

— Уходи, а? Мне надо найти еще червей. Они вылезают, когда дождь.

— Сегодня дождя не будет. — Небо ярко-голубое. Ни единого облачка. — Можем поскакать по траве. Грет говорит, что когда она впервые посмотрела фильм с Чарли Чаплином и как он бьет чечетку, он ей напомнил заклинателя червей. Там, где она жила, птицы прыгают по траве, чтобы червяки думали, что это дождь. Они тогда вылезают наружу, потому что боятся утонуть.

— Я знаю, как их выманить быстрее, но ты давай уходи отсюда.

— Почему?

Он чешет голову и мнется.

— Потому что любая вода подойдет. — Через миг он добавляет: — Потому что я буду писать на землю, вот почему. Червяки подумают, что это дождь. Уходи давай. — Руки его тянутся к пуговицам на штанах.

— Я отвернусь.

— Нет. — Он вроде собирается заспорить, но тут происходит какое-то злое волшебство: Даниил мгновенно делается меньше, худее и бледнее. Он стоит, как игрушечный солдатик — руки по швам, взгляд в землю.

— Что такое? — И тут я чувствую, как качается камень «Земля». Я тоже вздрагиваю, разворачиваюсь, боясь увидеть папу — очень сердитого. Но это дядя Храбен, а он всегда улыбается. — Все хорошо, Даниил. Это же…

Один, второй, третий широкий шаг — и над нами нависает дядя Храбен. Он шлепает Даниила по лицу. У Даниила из носа течет кровь. Он беззвучно падает. А ору я. В тот же миг дядя Храбен подхватывает меня на руки и гладит по волосам.

— Все хорошо, kleines Mädchen, теперь нечего бояться. Но что же ты тут делаешь? Это очень опасное место.

— Папа сказал, что я пойду с ним на работу, потому что за мной сегодня некому смотреть. Он меня запер в маленькой комнате, в лазарете. — Я пытаюсь глянуть, что случилось с Даниилом, но дядя Храбен держит меня за лицо, чтобы я не обернулась.

— Правда? И как же ты выбралась?

— Через окно.

— Непослушная девочка, ты же могла подцепить что угодно. Не болит ли твоя прелестная головка? Нигде не чешется? Посмотрите на эти бедные поцарапанные коленочки. Ну-ка давай посмотрим вот тут. Что это у тебя за красное пятно на животике? Ушиб? Поцеловать, чтобы все прошло? — Я пытаюсь вырваться, колочу ему в грудь, но на землю он меня не отпускает. — Вроде бы ничего такого, — говорит он, смеется и дергает меня за резинку от трусов. — Ты мне обязательно скажи, если что-нибудь заболит, или заноет, или будет чесаться. Обещаешь?

— Да, а что с мальчиком?

Дядя Храбен смотрит на меня недоуменно.

— С каким мальчиком? Нет тут никакого мальчика.

— Его зовут Даниил…

— Тут нет настоящих детей, Криста.

Я оглядываюсь и вижу — вот же он, лежит на траве, совершенно неподвижно. Глаза открыты. Он на нас смотрит. Дядя Храбен сворачивает за угол и шагает обратно к лазарету, пока мы не добираемся до открытого окна. Я вижу свою книжку на столе и поломанные карандаши, разбросанные по полу.

— Здесь? — Он подсаживает меня, чтобы я забралась обратно, сквозь прутья. — Криста… — Я уже собираюсь слезть с подоконника внутрь, но дядя Храбен ловит меня за запястье. — Папе говорить не будем. Это наш с тобой особый маленький секрет. Но больше так не делай. В следующий раз тебя может найти не славный дядя Храбен.

С папой за обедом я не разговариваю. Складываю руки на груди и ничего не ем, даже когда он приносит мне шоколадное мороженое. Весь вечер я рисую чудовищ, которым отрубают головы. По дороге домой приходится пропустить длинную колонну дам, входящих в ворота. Думаю, они — женский хор, как у нас был дома, потому что они все одеты одинаково, у них только значки разные, но когда я спрашиваю папу, он только хмыкает. Наверное, они пришли посмотреть зоопарк. Йоханна и несколько ее подруг идут вместе с колонной, у них палки и плетки — чтобы никто из зверолюдей не напал. Она смотрит на папу.

У папы в коробочке шесть Pfeffernüsse[63], я забираю четыре. Если он спросит, куда они делись, свалю все на Эльке. Когда он отправляется наверх снова мыть руки, все сидят снаружи, курят и смотрят, как садится солнце. Я жду, пока краснолицая Урсель запрет кухню, а затем беру запасной ключ из тайного ящика в буфете. Ночью в кухнях полно теней троллей, но они меня не пугают. Я открываю дверку духовки, гляжу внутрь. Такая же, как у нас дома: не на что смотреть. Кто-то переставил жестянку с Lebkuchen[64] на полку повыше, и приходится влезать на стол, чтоб до нее добраться и подтащить деревянной поварешкой. Грет говорит, что брать последний — жадность, и поэтому я откусываю немножко и кладу его на место. Остальное сую в карман.

Утром я заворачиваю немного сыра и свое яйцо с завтрака в передник, а еще несколько рогаликов. На поздний завтрак будет мясо и Weißwurst[65], но папа никогда его не дожидается. Я прячу все добытое под книжкой-раскраской.

— Так-то лучше, — говорит папа, глядя на мою пустую тарелку. — Приятно видеть, что у тебя улучшается аппетит. — А еще он доволен, что сегодня я не устраиваю ссоры, когда он собирается меня запереть. — Это ради твоего блага, Криста. Тут есть такое, о чем маленьким девочкам знать не следует.

Даниил уже ждет, прохаживаясь взад-вперед по траве и высматривая меня всюду, но не там, где надо. Он не знал, что я вылезла из окна. Я зову его, и он бежит ко мне, уперев взгляд в сверток. Сегодня у него нос и весь верх щек — цвета квашеной свеклы.

— Ты…

— Держи. — Я передаю ему, что принесла, руки у него дрожат. — Я же сказала, что принесу завтрак. Ты мне не поверил? — Даниил не отвечает. Он слишком занят обнюхиванием еды. — Перестань уже нюхать. Помоги мне слезть.

Даниил не выпускает сверток. Протягивает мне одну руку, — наверное, он не такой сильный, как на вид, потому что мы оба падаем.

— Trottel![66] — Вчерашние царапины теперь все в грязи, кровь просачивается наружу крошечными капельками, и коленки у меня от этого похожи на маленькие клумбы, засаженные ярко-красными маками.

— Ты кого балбесом назвала? — Даниил ответа не ждет. У него нет времени на перебранку. Два укуса — и нет яйца, даже скорлупы; следом — сыр и печенье. В прошлую зиму к нашей кухонной двери иногда приходила уличная собака; если Грет отчего-нибудь была в хорошем настроении, она кидала собаке объедки, в противном случае — бутерброд с пинком. Даниил ест так же быстро, как та собака. Запихивает хлеб в рот обеими руками, будто боится, что кто-то отнимет. Щеки пузырями. Он едва может глотать. Не останавливается даже дух перевести, и потому, когда наконец рот его пустеет, он хватает им воздух, как я, когда Грет держала меня за голову под водой в ванне — за то, что я ее обрызгала. Он ест так быстро, что у него сводит живот, и он падает и стонет, держится за пузо и пытается не стошнить. И тут начинает плакать.

— Что такое, Даниил? — Сердиться не на что, никто его ничего делать не заставляет. Он не кричит, не вопит, не брыкается, не кусается — у него такой плач, скорее, как у моего папы, когда мама ушла. — Что случилось? — спрашиваю я еще раз. Он тыкает пальцем в порожний передник.

— Я ничего сестренке не оставил.

— У нас навалом еды. Я завтра еще принесу.

Он вытирает глаза.

— Правда?

Когда живот у него успокаивается, Даниил помогает мне влезть обратно в окно. Далеко он не уходит — лежит на углу здания, свернувшись калачиком. Я рассказываю Лотти, как он слопал всю еду, и мы с ней рассуждаем, что он, наверное, заблудился надолго, хоть и не в очень дремучем и темном лесу, как Хансель в сказке. Похоже, Гретель тоже потерялась. Может, ведьма ее уже запрятала в клетку. Или даже съела. Пока папа не приходит забрать меня на обед, я рисую пряничный домик, после того как ведьмы не стало. Крыша — из Schweinsohrchen, таких витых маленьких печений, похожих на свиные уши, и в саду тоже полным-полно печенья — Spitzbuben[67] и Zimsterne[68], все на стеблях из ангелики, они тут вместо цветов.

Папе так нравятся мои рисунки, что он даже не замечает моих ободранных коленок. Мы идем к нему в кабинет, и он цепляет лучшую картинку к себе на стену. Пока он этим занят, я забираю горсть конфет со стола у его помощника. После обеда он дает мне новый альбом и еще карандашей. У меня в кармане — еще один рогалик, а также конфеты, но, когда я выглядываю в окно, Даниила не видать.

Лотти говорит, надо рассказать историю еще раз. Теперь голову в печку ведьмы сует красивая дама, посмотреть на что-то, — и забывает ее вынуть. Мне вдруг делается грустно и страшно. Коленки у меня болят, я хочу к папе, но он все не приходит, как бы громко я его ни звала.

Сегодня я спрашиваю у папы, можно ли мне взять с собой мою плошку с манной кашей — я ее доем потом, в лазарете, когда проголодаюсь. Он говорит, что я наконец-то веду себя благоразумно, и предлагает взять еще побольше хлеба с маслом. Все утро я сижу у окна и жду Даниила, но он не приходит, а забинтованные колени у меня так не гнутся и так болят, что я не могу вылезти из окна и поискать его. Даниил не приходит и после обеда. Лотти говорит, что у него, может, еще животик болит, но я думаю, что он просто не хочет со мной дружить, и потому я достаю конфеты из-под матраса и давлю их все по очереди, а потом выбрасываю из окна на траву.

После этого я немножко рисую новыми карандашами, но Лотти хочет, чтобы я дорассказала вчерашнюю сказку. С середины я не могу, поэтому приходится с начала. Теперь я ей рассказываю, как скверно пахло в тот день у ведьмы на кухне — как будто какой-нибудь невоспитанный человек сильно-пресильно и вонюче пустил ветры, так плохо, что у Гретель заслезились глаза, и она все кашляла и кашляла. А красивая дама словно не замечала. Она все смотрела в духовку.

Я зову папу и пинаю стену так сильно, что у меня на бинтах проступает свежая кровь, но стоит мне потянуть за ручку, как дверь открывается. Когда мы вернулись из столовой, что-то пошло наперекосяк и все так торопились, что папа, должно быть, забыл меня запереть.

— Папа! — кричу я и бегу по коридору. — Папа!

Медсестра пытается меня поймать. Все еще крича, я ныряю ей под руку. Распахиваются двери. Выскакивает другая медсестра, хватает меня за платье. Ткань рвется, рукав от платья остается у нее в руке. И вот — папа, он моет руки, только почему-то красной краской. А кто-то внутри комнаты кричит на меня, кричит и кричит, только звук глухой, потому что на голове у того, кто кричит, одеяло. Красная краска капает папе на ботинки. А за ним другая медсестра держит что-то ужасное…

Грет открывает дверь, впускает холодный ночной воздух в кухню. Из своего тайника под столом я вижу громадную полную луну в море звезд. Грет машет на меня посудной тряпкой, и я быстро отскакиваю, чтоб не достала.

— Лучше делай, что тебе велят, и иди спать, а не то пожалеешь.

— Нет.

— Ладно, — говорит Грет бодро, — что ж, нет так нет. Что тут поделаешь. Boggelmann[69] скоро придет, а дверь-то нараспашку.

— Папа говорит, не бывает никаких бабаек.

— Вот как? Он образованный человек, может, и прав. Нам с тобой осталось лишь подождать да поглядеть.

Начинается бум-бум-бум, и я выползаю, беспокойно гляжу на черную лестницу в кухню, почти уверенная, что уже течет по ступенькам здоровенная черная тень. И тут понимаю, что шум этот — от Грет, она месит тесто на завтра. Она откашливается и поет:

Es tanzt ein Bi-Ba-Butzemann

In unserm Haus herum, dideldum,

Es tanzt ein Bi-Ba-Butzemann

In unserm Haus herum.

Er wirft sein Säcklein her und hin,

Was ist wohl in dem Säcklein drin?

Es tanzt ein Bi-Ba-Butzemann

In unserm Haus herum[70].

Я высовываю голову.

— А что у Бабая в мешке?

— Ой, то да сё. — Она еще сколько-то мурлычет мелодию, а потом начинает по новой: — Вот он пляшет вокруг дома…

— Там еда?

— Он думает, что да. В основном — клочки да кусочки непослушных детишек, а иногда и целиком. Его еще прозывают der Kinderfresser[71]…

— Мне не страшно.

— Хорошо. — Грет пытается схватить меня, но я опять отползаю, прочь от ее руки, а она ходит вокруг стола и старается меня поймать. — Хочешь еще послушать про Детоглота?

— Нет.

— Люди говорят, он чудище с планеты Сатурн. Он темный, коренастый, нос у него крючком, а одет в длинное черное пальто. Нижняя губа у него такая здоровенная, что плюхает ему по груди. Ручищи длинные — чтобы просовывать в двери и забирать малышей. Давным-давно он натворил кое-что очень скверное…

— Что?

— Такое ужасное, что я тебе не скажу. Да и вообще забыла. Потому как чем бы оно там ни было, der Kinderfresser оказался проклят вечно бродить по земле, а настоящего дома у него нет. Он так сотни лет уже ходит. Ночью ворует детей, которые не спят. И — ам-ням-ням — днем их глотает. Сёрп-сёрп — сосет их кровушку. Хрусть-хрусть-ам-ам — перемалывает им все косточки. — Тут Грет умолкает. — Тихо! Слышала?

— Что?

— Пубум-пум-пум, будто мешок тащат по земле.

— Н-нет.

— А ты послушай хорошенько, еще слышно чок-чок — это он, пока бродил, одну ногу износил, и приходится ему ходить деревянной ногой. — Грет присаживается на корточки и шепчет: — Вот что он на самом деле ищет — добрую новую ногу себе. — Она поглаживает меня по бедру. — Пока ни одна не подошла, но он все ищет.

Я взвизгиваю и съеживаюсь в самый маленький комочек, в какой могу, но Грет меня схватила, тащит ногами вперед на свет и отправляет к лестнице резким шлепком по заду.

Папа говорит, что нашел кому за мной днем приглядывать. Я очень крепко прижимаю к себе Лотти и молчу.

— Она пообещала научить тебя рукоделию. Шитью. Вязанию. — Он делает вид, что улыбается. — Мило, правда?

Теперь он не заставляет меня вынуть палец изо рта. Ломает рогалик на маленькие кусочки и до появления дамы выпивает четыре чашки кофе. Это очень старая ведьма, брови-гусеницы — та самая, что сидела в кухне в углу, когда я обожгла пальцы сливовым сиропом. Черный кот не с нею, но она сама вся в черном и принесла свою волшебную палку — опирается на нее, чтобы все думали, будто это клюка. Я пялюсь в пол.

— Поздоровайся с фрау Швиттер. — Папа подталкивает меня. — Криста, где твое воспитание? — Он виновато откашливается. — Боюсь, моя дочь сейчас отказывается разговаривать с кем бы то ни было.

Ведьма смеется.

— Я вырастила семерых детей и двенадцать внуков и чего только не повидала, герр доктор. — Она умолкает, но я чувствую, что она смотрит на меня. — Криста, тебя заколдовали, что ли?

Бросаю быстрый взгляд — и вижу, что глаза у нее маленькие и очень ярко-синие, они сияют среди морщин, как будто вообще не с этого лица. Зубы у нее странные: по одному длинному с каждой стороны, а между ними — немного. Как только папа уходит, она постукивает по мне своей палкой.

— Ну-ка. Скажи мне, Криста, как зовут твою куклу?

— Лотти.

— Ага, по крайней мере теперь ясно, что кошка тебе язык не откусила. — Она достает клубок серой шерсти, отматывает длинную нитку. — Давай займемся делом. Сегодня я покажу тебе, как вязать.

— Не хочу.

— Сделаешь славный зимний шарф для Лотти. — Ведьма Швиттер хлопает по сиденью рядом с собой. — Иди сюда, сядь.

— Нет. — Делаю три шага назад, но она уже начинает разматывать шерсть, против часовой стрелки, и глаз с моего лица не сводит — должно быть, заклинание притяжения, потому что ноги мои идут к ней, не спросив меня.

— Так-то лучше. Сядь прямо. Смотри внимательно. Вот как это делается. Сначала делаем петлю, так… — Она вдруг тюкает меня по руке своим коготком. — Ты что, слишком бестолковая, чтобы это освоить, Криста? У тебя и впрямь с головой не все в порядке?

— Нет.

— Тогда смотри и учись.

Я мучаюсь с костяными спицами и с уродливой, серой, как дождь, шерстью, спускаю петли, тяну то слишком сильно, и пряжа рвется, то недостаточно, и вязанье делается похожим на драную паутину. Трижды я швыряю это все на пол, и трижды ведьма заставляет меня подобрать путаницу и продолжать. Наконец она разрешает мне отложить вязание.

— Завтра еще поработаем.

— Нет.

— И почему же это, скажи мне?

— Не хочу. Это противно. Я не хочу ни вязать, ни шить. Своими руками что-то делают только бедняки. Папа отведет меня в магазин, и я там куплю Лотти шарф красивого цвета.

— Вот оно что?

— Да. — Я внимательно смотрю на ведьму: у нее рука — на клюке. — Папа сказал, что я и не должна делать, как вы скажете. Вам полагается присматривать, чтобы со мной ничего не стряслось.

Ведьма квохчет. Поднимает свою палку и постукивает мне по плечу — я вздрагиваю.

— Тем не менее, Криста, всем девочкам нужно учиться трудолюбию. Завтра продолжишь то, что сегодня начала.

— Нет. — Я тру плечо и сильно щиплю его, чтоб непременно остался след. — Я расскажу папе, как сильно вы меня стукнули, и он вас прогонит, как Эльке.

— Lügen haben kurze Beine, дитя мое. — Она опять смеется. — Да, как гласит старая поговорка, у лжи короткие ноги, она обычно возвращается и тебя преследует. Теперь почитай тихонько свою книжку. Мне надо дать глазам отдохнуть пять минут.

Мы с Лотти садимся в углу и слушаем, как у старой ведьмы отдыхают глаза: хры-хры… Она храпит, пока в одиннадцать Урсель не приносит мне молоко и пирог. Я еще не голодная, потому что мы ходили на разведку и скверная Шарлотта украла в спальне шоколад. Мы его очень не торопясь съели, а затем снова пересказали Ханселя и Гретель. На сей раз мать не может заставить детей пойти в лес и потому убегает сама.

Когда ведьма просыпается, она заставляет меня упражняться в письме, а сама болтает со своими подругами. Мне все равно. Когда вырасту, я стану знаменитым писателем, как Кэрролл Льюис или Элли Франкен Баум, но девочки в моих книгах будут путешественницами, станут водить самолеты и сражаться в битвах, а не играть в норах с белыми кроликами или плясать по кирпичным дорожкам с дурацким пугалом и человеком из металла. После обеда ведьма дает мне маленький квадратик льна с напечатанным рисунком и разноцветные шелковые нитки.

— Давай, Криста. — Она вдевает нитку в иголку и показывает мне, как гладкими маленькими стежками вышивать лепесточки. — Вышивать красивое — хороший способ времяпрепровождения для юных дам.

— Не хочу. — Стискиваю кулаки.

— Надо.

— Нет. — Рука ее стискивает палку, но сейчас-то я наготове. Убираюсь в другой угол комнаты. — Вы меня не заставите.

Урсель, зайдя собрать тарелки, цокает языком.

— Теперь вы понимаете, что Эльке приходилось терпеть. Это не просто непослушание. Никакого уважения. Никакого умения вести себя в обществе. Не представляю, о чем думает ее папаша. — Она понижает голос до шепота: — Если она не исправится, не удивлюсь, коли это созданье кончит с черным Winkel[72]. — Обе смотрят на меня.

— Не при таком отце, — бормочет фрау Швиттер.

— Это верно, — соглашается Урсель, сгребая мой размазанный пирог, — но он-то не вечный. Придется ей рано или поздно вырасти. А если нет…

— За деньги, что он мне платит, — шепчет старая ведьма, покосившись на меня, словно бы удостоверяясь, что я не слушаю, — она может проказничать сколько влезет. Чем хуже она себя ведет, тем больше я могу просить плату, и потому, что до меня, то в ближайшие недели пусть хоть с самим дьяволом пляшет, если желает. — Пожимает плечами. — Ее будущее меня не касается.

Я достаю свой альбом и до самого прихода папы рисую безобразных старых ведьм, которые падают с метел и разбиваются вдребезги. У всех у них Winkel — здоровенные черные лычки, как у солдат, но прямо на лицах. Я на рисунках тоже есть — улыбаюсь и очень хорошо себя веду им назло. Когда фрау Швиттер хочет посмотреть, чем я занимаюсь, я кладу черный карандаш на бок и закрашиваю все наглухо, делаю ночь, оставляю место лишь для одной большой желтой звезды. Пою ей «Мигай, мигай», и ей очень нравится:

Funkel, funkel, kleiner Stern,

Ach wie bist du mir so fern,

Wunderschon und unbekannt,

Wie ein strahlend Diamant[73],

Ты мигай, звезда ночная!

Где ты, кто ты — я не знаю.

Папа трет руки так сильно, что пальцы у него — как сырые красные Bregenwursf.[74] Я по-прежнему с ним не разговариваю, но помогаю Лотти передать полотенце. Он усаживается и прикрывает рукой глаза, попивает липовый отвар от головной боли, а я тем временем лежу на полу и рассматриваю картинки в «Der Rattenfänger von Hameln», особенно те, где крысы кусают детей и делают себе гнезда в воскресных мужских шляпах. У многих девочек длинные желтые волосы, как у меня. И только добравшись до последней страницы, где почти все дети исчезают внутри горы, я замечаю, что мальчик, который остался, — с темными волосами, как Даниил. Я гляжу на папу так пристально, что он убирает ладонь с глаз.

— Что вы сделали с Даниилом?

— Даниил — это кто? — спрашивает он устало.

— Мой новый друг.

Папа вздыхает.

— Иди сюда, Криста. — Он протягивает руку. Но я не пойду. — Ладно, — говорит он и трет костяшками виски. Посидев еще, отпирает маленький буфет и наливает себе в стакан что-то, похожее на воду.

Я вижу, что ему не хочется разговаривать с Йоханной, но она все равно приходит. Сегодня у нее губы блестят алым. На ней голубое платье в цветочек и туфли на очень высоких каблуках.

— Рада, что тебе нравится книжка, Криста. Смотри, что еще я тебе принесла. — Она шарит в кармане и достает ярко-красный мячик, показывает папе и лишь потом отдает мне. — Я, конечно же, проследила, чтоб его хорошенько помыли.

— Очень предусмотрительно, — говорит папа. — Криста, что нужно сказать?

— А он скачет?

— Да. — Йоханна улыбается и пытается погладить меня по голове, но я шустро уворачиваюсь. — Может, пойдешь во двор поиграть?

— Погоди, Криста. — Папа качает головой и добавляет: — У нас тут кое-какие трудности. За ней лучше приглядывать.

Я бросаю мячик в стенку и делаю вид, что не слышу, когда он просит меня прекратить.

— Можем посидеть снаружи, — предлагает Йоханна. — Там приятный вечер. Криста побегает и поиграет, а мы поговорим.

Папа опять вздыхает, но идет за нами на улицу. Садится, смотрит на руки. Йоханна говорит и за себя, и за него и все время его трогает — то тут погладит, то там.

Раньше я иногда слышала, что она ревет, как Грет, когда мясник притаскивал старое мясо, но сегодня голос у нее мягкий, почти милый. Она все говорит и говорит, время от времени поглядывая на меня, а папа сжимается на скамейке, молчит. Наконец Йоханна раскуривает сигару и откидывается на спинку, выдувает дымные колечки. Она заходит в дом, когда папа решает, что меня пора укладывать.

— Давай я тебя причешу, Криста.

Руки у нее крупные и неуклюжие, но я по-прежнему держусь за красный мяч и, пока она меня расплетает, скриплю зубами, а не ору.

— Прекрасные, прекрасные волосы, — говорит Йоханна и берется за щетку. — Посмотри на них, Конрад, блестят, как золото.

— У мамы были такие же. — На миг щетка замирает. У Йоханны волосы волнистые и тусклые, как коврик у черного хода.

— Как славно, — произносит она. — Почти как настоящая семья. Приду утром и заплету тебя, Криста.

Папа настораживается.

— Очень любезно, Йоханна, однако не обязательно.

— Мне совсем не трудно.

Меня отправляют в кровать, но я крадусь обратно — послушать. Йоханна опять говорит и говорит, но смысла в ее словах чуть. Я гляжу в щелочку и вижу, что папа сидит, спрятав голову в ладони.

— Ты не должен в одиночку нести это бремя, Конрад. Разумеется, будь мы женаты, то была бы наша тайна. Мы вместе могли бы защитить ее. Никто никогда не узнает. Передалась ли эта… кхм… особенность по наследству или нет — ребенку нужна мать, ты сам видишь.

— Лидия не была сумасшедшей, — возражает папа. — Нечего тут передавать по наследству. Роды были трудные, и она от них так и не оправилась. И, знаешь ли, она художник, домашняя жизнь была не для нее. Я виноват. Слишком увлекся работой. Если бы не…

— Так ли это воспримут окружающие? — Йоханна смотрит на часы. — Уже поздно. Мне пора, не то пойдут пересуды. — Тут она смеется. — Подумай над моими словами. До завтра.

Папа моет руки красной краской. За ним — Йоханна, держит что-то, и у нее изо рта течет алое…

Я просыпаюсь, крича, и бегу к папе. Он держит бутылку воды из буфета, который всегда на замке. Глаза у него странные.

— Папа! Папа!

— Что случилось, Криста? Тебе надо быть в кровати и спать.

— Что вы сделали с Даниилом?

— Кто этот Даниил?

— Мой друг. Я тебе говорила про него. Я видела тебя. Я видела…

— Хватит орать. — Он пьет прямо из бутылки. — Ничего я не делал с Даниилом. В лазарете нет мальчиков. То, что ты видела, это просто… как ты их называешь? А, да, зверолюди. Они, считай, не люди. Нам так сказали. Они кролики, Криста, króliki, Kaninchen, lapins… просто кролики.

— Нет. Нет. Нет. — Я стискиваю кулаки. Он дурак, его хочется стукнуть. — Нет. У кроликов маленькие ножки.

— Я все это делаю, чтобы тебя сберечь, Криста. Поэтому мы сюда и приехали. А теперь иди спать.

— Где Даниил?

Но глаза у папы закрыты. Бутылка с водой пуста, она выскальзывает у него из пальцев.

— Это надо сделать, — говорит он. — Нам нужно понимать, что возможно с научной точки зрения. — Он продолжает говорить, но не со мной: — Лидия была права: давно уезжать нужно было, пока имелась возможность. Может, и сейчас сумеем, если все проделать быстро и тихо. Куда-нибудь в тихое мирное место. Далеко.

— Я знаю еще одну сказку, — шепчет Грет, — про злого великана, который отрезал мальчику ножки и варил их себе на обед, со вкусными волшебными бобами. У него была арфа, он на ней играл сам себе, а еще кладка яиц от золотой гусыни. В этой сказке есть принцесса. Веди себя хорошо, и тогда в конце все наладится: мальчик убьет великана, отрастит себе новые ноги и станет жить-поживать да добра наживать. — Она высыпает корзину Stangenbohnen, длинной зеленой вьющейся фасоли, на стол и хватается за нож. — Хочешь узнать, что дальше, — давай-ка доедай завтрак.

— Не буду.

— Ты разве не хочешь узнать, чем дело кончилось?

— Нет. — Я отпихиваю тарелку и зажимаю уши.

Пять

Наказав Беньямину не браться пару дней за тяжелую работу, Йозеф уселся и задумался над их разговором: много ль осталось недосказанного? Никаких сомнений в том, как парень провел вечер накануне. От него все еще несло кислым духом Kneipe. Вид у него был уныло-похмельный, и то, как неестественно тихо он закрывал за собой дверь, красноречиво свидетельствовало о состоянии его головы. В любом случае, Беньямин всегда был исключительно честен, даже рискуя навлечь на себя ярость Гудрун, и потому нет никаких причин считать, что он наврал про западню и побои, а на самом деле влез в пьяную драку по своему почину.

Осмотрев спину Беньямина, он обнаружил следы сильных и массивных ушибов и к тому же понял, что нападавший точно знал, куда бить. Такие удары, бывало, приводили к смерти. От этой мысли делалось не по себе. В целом это нападение лишь грубое предупреждение: не задавать вопросов о клубе «Телема», процветающем заведении, кое, по слухам, числило в своих членах все больше представителей венской элиты. Никак не узнать, вдруг Беньямина выследили еще и потому, что он помянул в разговоре пропавшую девушку. Если так и Лили разыскивают, похоже, не к добру все это.

Йозеф нервно глянул в окно. Уж не выследили ли Беньямина? Насилия он в своем доме не потерпит.

Вечером следует убедиться, что все двери заперты на засов.

Встав из-за стола, он осмотрел улицу — опять-таки, стоя подальше от окна, скрываясь за складкой толстой бархатной портьеры. С виду не происходило ничего необычного: на тротуаре болтали служанки, вынуждая хозяек ждать доставляемых им свертков, мимо проковыляла пожилая женщина, таща за собой раскормленного упрямого пса, почтенно одетый работник остановился раскурить неожиданно затейливую пенковую трубку; и все же каждый прохожий, похоже, непомерно долго вглядывается в дом. Йозеф тряхнул головой. Может, это его паранойяльное выглядывание из-за шторы — начало брюзгливой старости.

Йозеф поспешно вернулся на свое место и без охоты упорядочивал записки, пока старые часы не принялись мучительно пыхтеть, сообщая о приближении минуты, когда из кухни поплывет аромат свежемолотого кофе. Потерпев целых пять минут, он понял со всей очевидностью, что от него ждут, когда он придет за своим кофе сам. Либо Гудрун воспользовалась прецедентом, который он сам создал в дни, когда нуждался в компании, либо доказывает ему что-то новенькое. У старухи развивается почти мужское чувство собственной значимости, подумал он с кривой усмешкой. Ведь неспроста всех этих колдуний и ведьм, отрицательных героинь детских сказок с жуткой репутацией, изгоняют вместе с их метлами, котлами и ядовитыми языками в дремучие темные леса. Может, благодаря возрасту они и мудры, но их общество у кухонной плиты вряд ли уместно, когда они плюются почти неприкрытыми заклятьями.

Но сегодня Гудрун поприветствовала его чинно.

— Я собиралась принести вам кофе, герр доктор. Он готов, но по дому столько лишней работы…

Приметив, что чашка его уже стоит перед стулом, на котором он обычно сидит, Йозеф отмахнулся от ее неискренних извинений:

— Не важно. — Взгляд его скользнул по выложенным на стол ингредиентам.

— Варю gulyas, настоящий венгерский гуляш, рецепт из Пешта, — знаю, это ваше любимое блюдо, а тут не ведают, как его готовить, с csipetke, сплюснутыми клецками, как и полагается. Тмин я сама вырастила. Свежие семена, не сушеные, прямо с грядки. — Гудрун умолкла, уперев руки в боки. — Возни, конечно, много, зато вкус детства — я думаю, вам понравится.

Йозеф издал некие звуки признательности, раздумывая, к чему бы такое умасливание. Гуляш — его любимое блюдо? Это выдумка: единственное воспоминание, какое ему удалось извлечь из памяти, — визиты из-под палки к ортодоксальным родственникам в Прессбурге. Кроме того, по возвращении из Гмундена в одиночку ему полагалось есть то, что перед ним поставят. Что-то тут не так.

— А еще, может, rakott palacsinta вдобавок? Знаю, как вы любите сладкие блинчики. В это время года можно их фаршировать свежими фруктами, а не с консервами. — Гудрун продолжила болтать про сливу-венгерку, позднелетние ягоды и исключительный вкус свежего каштанового меда из Штирии. Наконец она долила кофе и поставила щедрую тарелку печенья поближе к Йозефу. — Герр доктор…

Йозеф улыбнулся под прикрывавшей рот рукой. Ага, вот и оно.

— Девушка…

— Лили, — мягко поправил он.

— Да. Ей сегодня, похоже, гораздо лучше. Как вы просили, я подобрала одежду, которая ей больше к лицу, хотя ни благодарности, ни особого интереса я у нее что-то не заметила, но все сделала по вашему желанию, а не по ее. Одежда была на чердаке, та, ненужная — от Маргареты, если мне не изменяет память, — детская, право слово, раз девушка у нас такая маленькая.

— Лили, — стоял на своем Йозеф. — Ее зовут Лили.

— Да. А еще я дала ей платок на голову, мой собственный, кстати, один из лучших, но взаймы, прикрыть ее забритые волосы, хотя растут они быстро — благодаря мне и моему специальному маслу, по моему рецепту…

— А Лили что? — перебил ее Йозеф, воспользовавшись паузой, когда Гудрун переводила дух.

— Ей сегодня лучше, она куда крепче. — Гудрун помедлила. — По-моему, девушке на пользу пошло бы какое-нибудь занятие. Что бы с ней там ни случилось, ей нужно чем-нибудь заняться, а не рассиживать да раздумывать. Понятно, что никакая девушка не захочет показываться на людях в таком виде, как у нее сейчас, но я уверена, что прогуляться…

— Как я уже говорил, Гудрун, ее присутствие должно быть тайной. И так будет, пока мы не узнаем, кто еще в это втянут.

— Да-да, но ей же не обязательно сидеть взаперти? Нехорошо это. Кроме того… — Тут она отвлеклась, чтобы выставить противень на стол, покряхтывая от его тяжести. — Может, вы не отдаете себе отчет, герр доктор, как трудно управляться с таким большим домом в одиночку. Если приставить ее к простым домашним делам, то и мне будет помощь, и… Лили — смысл. «Arbeit macht frei»[75], как в старой пословице говорится, и это верно. Отвлечется за работой — бросит думать о том, что уж не исправишь.

— Какого рода дела вам видятся? — осторожно спросил Йозеф. Подвинул чашку, чтобы Гудрун подлила кофе. Она отвела взгляд.

— Цветы. Серебро почистить. Пыль стереть… такое вот. Ну, может, изредка прополоть то-сё по вечерам, чтобы хоть на солнце побыла.

— То есть ничего трудного или неприятного?

Гудрун сощурилась. Цвета у нее в лице прибавилось.

— Конечно, нет. За кого вы меня принимаете? — отозвалась она, вновь с ядом в голосе. — Что бы я там себе ни думала про нее — или о ее участии в случившемся, — она по-прежнему пациентка. Придет еще черед тяжелой работы.

— Я подумаю, Гудрун. Имейте в виду, что она, вероятно, ни разу в жизни не работала по дому.

— Тогда самое время начать! — воскликнула Гудрун. — Женщина не может вечно жить одной красой. — Она провела большим пальцем по лезвию ножа и поморщилась: — Вы гляньте. Все ножи пора точить, а этот разгильдяй Беньямин куда-то подевался.

— Ему сегодня с утра нездоровится.

— Сам виноват, — упрямилась Гудрун.

— На него напали прошлой ночью. У него на теле жуткие ушибы…

— Да-да, — раздраженно подхватила она. — Видала я их. Время да Fallkrauf[76] такое лечат. Незачем вас этим беспокоить.

Воцарилась тишина: оба ждали, скажет ли Йозеф что-нибудь о применении этого столь восхваляемого ею волшебного растения. Но он придержал язык. Не первый год уже он воевал с Гудрун по поводу народных средств, кое-какие — совсем дикость, однако за его спиной ими, несомненно, по-прежнему пользовали детей. Попробуй усомнись в применении арники, баранинка или как там еще модно теперь именовать этот невзрачный цветочек — и Гудрун торжествующе достает Йоханна Вольфганга фон Гёте, выкатывая его полное имя красной ковровой дорожкой: тот считал, что это растение утишило устойчивую лихорадку и тем спасло ему жизнь.

— Я поговорю сегодня с Лили, чуть погодя, — сказал Йозеф. — Она завтракала?

— Нисколечко. И вчера вечером не ела. Ее светлость нос воротит от всего, что я ей предлагаю.

Он слегка откашлялся.

— Надеюсь, вы не станете на нее дуться за отсутствие здорового аппетита. У нее хрупкое телосложение.

— Тощая, в смысле? — Гудрун бессознательно огладила себя по грандиозному фасаду. — Тут кто хочешь исхудает, если одним воздухом питаться.

— Ну, — Йозеф вдумчиво и осторожно подбирал слова, — я бы сказал, стройная. Вы считаете, она сегодня здоровее?

— Спуститься к вам в кабинет без всяких вчерашних рассусоливаний ей здоровья хватит. Не пристало нам потакать ее капризам.

— У вас и так столько работы, что нет никакой необходимости всем этим заниматься, — сказал Йозеф мягко, уловив это подчеркнутое «нам». — Я в своей многолетней практике уже принимал женщин без сопровождения.

— Я считаю это своим долгом, герр доктор. — Гудрун уставилась на свои руки. — Кто его знает, что у них на уме, у девиц этих, — уверена, вы меня понимаете, — и я себе никогда не прощу, если фрау доктор Бройер огорчит хотя бы намек на скандал.

В сердцевине истерического невроза Лили, конечно же, то самое чудовище. Йозеф упрекнул себя за подход к ее расстройству в упрощенческих образах прыгучего рогатого бесенка из детства. Он коротко осмыслил латинское слово monstrum — угрожающее или противоестественное событие, Божественное предзнаменование грядущего несчастья, — но отмел его как не имеющее отношения к делу. В современном языке слово могло означать физический дефект или уродство, вплоть до гротескного безобразия. А может означать и явное отклонение от нормальных размеров. Однако случайные броски игральной кости, какие позволяла себе Природа, производили существ бесконечно разнообразных по форме, а чудовища, наделенные обычной человеческой внешностью, — может, самые опасные, и куда вероятнее, что этот человек вызывал ужас, отвращение и страх своим поведением или характером. Йозеф вспомнил, что Ринуик Уильямз[77], на вид человек смирный, получил прозвание «Чудовище» — он бродил когда-то по лондонским улицам с обоюдоострым ножом, раня добропорядочных женщин, портя им одежду. И там же, в Лондоне, был еще этот Убийца из Уайтчэпела[78], «Кожаный фартук», — вот уж и впрямь чудовище: не пойман десять лет и совершает кошмарные, леденящие душу убийства.

Несмотря на ранения горла у Лили, Йозеф сомневался, что это как-то связано с нападением на девушку, однако, разумеется, осознавал кое-какие занятные параллели между Веной и Лондоном этих последних месяцев столетия. Как и Австрия, Англия переживала наплыв обедневших иммигрантов. В лондонский Ист-Энд — и без того нищий район, сравнимый с Леопольдштадтом, — перебирались в основном ирландцы, но было там и множество беженцев-евреев со всей Восточной Европы. В создавшейся перенаселенности и нищете расцвел расизм — приезжие притащили его на закорках вместе с чахлыми пожитками, как домового из народной сказки.

Йозеф еще пребывал в раздумьях о том, сколько времени потребуется такому расизму, чтобы войти в привычную наезженную колею, когда Гудрун, для проформы постучав, распахнула дверь и чуть ли не впихнула Лили в комнату. Он поднялся ей навстречу. Старуха вела себя так, будто Лили упиралась, но девушка не выказала никаких признаков сопротивления, напротив — сделала несколько шагов вперед и замерла почти без движения, словно ожидая указаний. Сегодня на ней была серо-голубая юбка, чуть длиннее нужного, она мела пол, но подчеркивала стройность Лили, и девушка напомнила Йозефу Афродиту, восстающую из волн. Пенное кружево блузки с высоким воротником скрывало отметины у нее на шее. Его взгляд врача отметил, что цвет кожи улучшился, а глаза — радужки и впрямь были почти бирюзовые — смотрелись ярче, яснее. Но мужской его взгляд зацепился за красоту Лили, таинственно бо́льшую, нежели простая сумма ее составляющих, и его охватила потребность заговорить об этом, одарить комплиментом и получить в награду застенчивую улыбку. Тихое старческое бурчанье Гудрун, двигавшей кресло к окну, где посветлее, подтолкнуло его ограничиться лишь фразой:

— Хорошо выглядите сегодня, Лили. — Не получив ответа, он знаком велел ей сесть.

Лили подчинилась, выбравшись из тени на яркий солнечный свет, и ее короткие кудряшки засияли. Золотой агнец, подумал Йозеф и вновь попытался вспомнить живописное полотно, которое она ему напоминала, — современную картину, точно как-то связанную с движением Сецессиона.

— Эта бестолковая девушка отказывается покрыть голову, — сказала Гудрун, копаясь в своей рабочей корзине.

— Я как механический соловей императора, — пробормотала Лили, не сводя глаз с точки на стене напротив. — Машины лишены тщеславия. — Глаза ее блеснули, и Йозеф, любопытствуя, что же привлекло ее внимание, повернул стул и увидел, что в дом пробралось еще несколько бабочек. Он уже поговорил о них с Беньямином. Капуста явно пострадала — листья превратились в кружевные скелеты; если гусениц больше, чем можно собрать вручную, придется купить немного мышьяковокислого свинца.

— Машины? — Гудрун насмешливо фыркнула. — Не видала я машин, которым надо было посещать Wasserklosett. А ты туда ходила. Дважды. Разве нет?

— Гудрун, прошу вас… — запротестовал Йозеф.

— Ха, — сказала Гудрун. — Что вошло, должно выйти вон. — Она отмотала кусок поясной резинки с картонки и, нисколько не смущаясь, извлекла обширное исподнее, нуждавшееся в починке у талии.

Йозеф развернул стул спинкой к этой демонстрации низменной домашней работы. Как это было принято в его практике, он сосредоточил все внимание на пациентке.

— Как вы себя чувствуете сегодня, Лили? Надеюсь, спали хорошо? — Ответа не последовало, но звяканье шитья Гудрун подтолкнуло его к дальнейшим расспросам. — Удалось ли вам вспомнить что-нибудь еще? Кто на вас напал? Откуда вы сами? — Он подождал. Пылинки кружили за ее головой. Дремотная осенняя муха сонно ползла по оконной раме. — Или ваше настоящее имя, быть может?

Молчание. Йозеф вздохнул. Обыкновенно его пациентки в присутствии сочувственного слушателя с удовольствием делились информацией куда пространнее необходимого — их радовала возможность поведать свои горести и разнообразные печали, осторожно озвучить надежды и мечты, говорить, говорить, еще и еще. «Лечение беседой», — подумал он с усмешкой, но тут же пожалел об этом. С упавшим сердцем Йозеф вспомнил суровые приказы, которые отдавал на прошлом сеансе. Роль сержанта на плацу давалась ему нелегко. Он возвысил голос, произнося каждое слово столь отчетливо, что получилось резкое стаккато, от которого Гудрун охнула и уронила шитье.

— Отвечайте на мои вопросы немедленно, Лили. Быстро говорите: вы вспомнили свою фамилию?

Она ошарашенно уткнула взгляд в пуговицы у него на жилете.

— Я же говорила вам — у нас нет имен. Нам хватает номеров. — Йозеф глянул на смазанные цифры у нее на обнаженной руке, но промолчал.

— Что ж. В таком случае будем и дальше звать вас Лили. — Он откинулся на спинку кресла, но передумал, вновь сел прямо, выбрал более формальный тон и позу, подходящую для командного лая. — Перейдем к вашим родителям, Лили. Начнем с матери.

— У механической девушки нет матери. Она сконструирована, а не рождена. — Лили продолжала смотреть ему в грудь — похоже, на нагрудный карман. Значит, мать умерла или бросила ее. Для ребенка это одно и то же. Однако Йозеф не приметил никаких признаков эмоций.

— Хорошо, Лили. Продолжайте. Какова была профессия вашего отца?

— Отца? — Лоб у нее нахмурился, едва заметно, а голос зазвучал так, словно она декламировала заученный текст: — «Он собирал кости в склепах; он кощунственной рукой вторгался в сокровеннейшие уголки человеческого тела».

Йозеф сморгнул и подался вперед, внезапно взбудоражившись.

— О, цитата из Мэри Шелли — вы намекаете на «Франкенштейна»[79]. — Он помедлил. Они ступили на зыбкую почву. Мертвая мать, противоестественный отец — об этом предупреждали старые сказки. Более того, это владения Зигмунда. — Так вот кто чудовище? Ваш отец?

На долю секунды Лили встретилась с ним взглядом.

— Франкенштейн не был чудовищем. Он их создатель.

— Согласен. — Йозеф кивнул, отметив, сколь виртуозно она уклонилась от ответа. Он более не был уверен, что у девушки хоть какая-то форма амнезии. Тут что-то иное… Что-то для него новое и, следовательно, гораздо более интересное. — И все же не чудовищны ли были действия Франкенштейна, чтобы он стал чудовищем сам по себе?

— Потому что он использовал части мертвых человеческих тел? Или потому что осмелился сотворить жизнь? То, что сделал он, другие ныне делают лучше. — Лили жестом обвела свое тело. — Как видите.

Гудрун поклялась молчать, но между усталыми тиками часов отчетливо доносилось ее раввинское бормотанье. Йозеф бросил на нее взгляд глубокой укоризны, на который она не обратила внимания. В будущем нужно все устроить иначе. Он обратился к Лили:

— Интересная тема — и мы к ней еще непременно вернемся. Однако сейчас я бы хотел… — Он умолк — и продолжил уже другим тоном: — Отвечайте на вопрос, Лили. Чудовище, которое вы ищете, — ваш отец?

— У меня нет отца.

— Хорошо. Тогда поговорим о чудовище. Это человек?

— Когда-то был им.

— Как он утерял свою человеческую природу?

— Это происходит с чудовищами, сделавшими себя такими. Этот — не исключение. И всякий раз, открывая рот, он порождает новых чудовищ.

— Как Зевс? — Йозеф не упустил это новое развитие темы. Также он заметил: стоило Лили начать фантазировать, как подталкивать ее уж не было нужды.

— Нет, Зевсу пришлось расколоть череп, чтобы породить одного воина. Это чудовище порождает лишь себе подобных.

— Вот как? — Йозеф постукал ручкой по блокноту. — У чудища Франкенштейна не было имени. А у этого есть?

— Есть.

— И каково же оно?

Лили долго не отвечала.

— Ади.

Маловероятно, чтоб у чудовища было ласковое прозвище. Скорее всего, она его выдумала только что. Опять умалчивает? Тем не менее он записал имя.

— Вы поможете мне его найти? — спросила Лили.

Йозеф смешался. Он раздумывал, не применить ли тут методы рассказывания историй, которые он употребил в работе с Бертой Паппенхайм, еще одной пациенткой, обладавшей сильным воображением: после даже случился некоторый всплеск сочинительства небольших аллегорических рассказов, некоторые были изданы в частном порядке. Йозефу подумалось, что Берта имела к этому отношение. Могла ли она — и стала бы? — подсовывать ему актрису, в порядке некой сложной мести? Если так, что же это за жуткая затея, в которую Лили хочет его втравить? И с чего ей нападать на него именно сейчас? С той ужасной ночи самоунижения она хранила достойное молчание. Даже после издания «Очерков об истерии», когда любой человек из окружения Паппенхайм мог понять, кто такая на самом деле Анна О., — даже после этого она ничего не сказала. Йозеф подергал себя за бороду, возвращая внимание в настоящее. Лили по-прежнему смотрела на него в упор.

— Вы мне поможете? — повторила она.

Они встретились взглядами, и Йозеф ощутил воздействие магии — древней, как мир. Он взглянул на ее изящный рот. Мужчина пообещает отдать душу, но не откажет в просьбе, слетевшей с таких уст. Настала его очередь уходить от ответа.

— В некотором смысле — да, Лили. Вернее сказать, я помогу вам встретиться с тем, что он представляет.

— Но этого недостаточно. Что он представляет, мне объяснять не требуется. Мне нужно оказаться перед ним во плоти.

— Хм, и что же случится, когда окажетесь?

— Я его уничтожу, — сказала она, и в голосе ее послышалось легчайшее нетерпение.

— Вы отнимете у чудища его злые силы — вооружитесь против него колокольчиком, книгой и свечкой? Или закуете в цепи, как падшего ангела Азазеля? — Йозеф улыбнулся. — Или же просто сунете его в бутылку и утопите в Красном море?

— Я не шучу, — сказала Лили, косо глядя на него. — Я его убью. — Она свела руки в кольцо, словно обнимая незримую колонну. Йозеф завороженно смотрел, как она стискивает воздух. — Я освобожу Unmench[80] от его страданий…

— Но… — Йозеф с усилием сглотнул и решил о законе не упоминать. — Может ли существо столь злобное, каким вы его описываете, жить в страдании? Наверняка он упивается своими поступками. Они-то и делают его тем, что он есть. Вы имеете в виду, что есть и облегчающие его вину обстоятельства?

— Говорят, он кричит во сне — заново переживает старые ужасы. Всю ночь считает вслух удары часов. Он…

— Похоже, — перебил Йозеф, — вы его жалеете.

— Я просто сообщаю факты. У машины нет эмоций.

— И все-таки вы хотите его убить?

— Таково мое задание. Потому я здесь. Вы мне поможете?

Йозефу опять пришлось уворачиваться.

— Отнять у человека жизнь — задача не из легких…

— Это легче всего на свете, — сказала Лили. — Гораздо легче, чем ее дать. И куда быстрее.

От этого жуткого замечания, произнесенного милым девичьим голосом, волосы у Йозефа на загривке встали дыбом. Гудрун возмущенно фыркнула, и Йозефу впервые от этого полегчало. Он ничего не сказал, ожидая, что будет дальше.

— Вы мне поможете? — переспросила Лили.

— Я не могу участвовать в убийстве, Лили, — сказал он мягко. — И вы тоже.

Она улыбнулась, словно про себя.

— Ханна сказала мне, как это произойдет.

— Ханна? — Йозеф записал имя в блокнот. — Кто такая Ханна?

— Ваша внучка. — Лили отвела взгляд и закрыла глаза, словно подавляя какое-то сильное чувство. Затем, содрогнувшись, глубоко вздохнула — как человек, недавно переставший плакать. Наконец-то, подумал Йозеф… и тут до него дошло, что она сказала. Он обеспокоенно взглянул на нее.

— У вас неверные сведения, моя дорогая. У меня нет…

— Дочь Маргареты, — сказала Лили, скручивая подол юбки в тугой узел.

Гудрун цокнула языком, но Йозеф, расхохотавшись, почти заглушил ее.

— Но она еще даже не замужем. — Он откинулся на спинку кресла, ощущая странное облегчение. Однако смутное беспокойство все равно осталось. — Вы воображаете, что можете видеть будущее?

— Время над машинами не властно. Находясь вне времени, можно смотреть на прошлое, настоящее и будущее как на живую картину, и потому я вижу достаточно. — Она глянула прямо ему в лицо. — То, что я вам сказала, — правда. Смейтесь, если хотите, но чудовище смертельно угрожает по меньшей мере четырем женщинам из вашей семьи.

Хотя Йозеф понимал, что все это фантазии Лили, легкая рябь страха пробежала у него по спине.

— Продолжайте.

— Сообщу больше — испорчу вам жизнь. Но я вновь спрашиваю вас: учитывая то, что я вам сказала, поможете ли вы мне выполнить мою задачу?

— Я еще подумаю. — Йозеф глянул на часы и с изумлением обнаружил, что уже давно за полдень. — Mittagesen[81], — объявил он, надевая на ручку колпачок и закрывая блокнот. Он подозревал, что Лили не станет обедать, и кто бы ее упрекнул: Гудрун подала, как и обещала, этот свой зловонный Knoblauchcremesuppe. Чесночный суп! Его пищеварение бунтовало при одной мысли о поглощении этой дряни. — На сегодня довольно. Продолжим об этом позже. А, — добавил он, отзываясь на кашель, донесшийся от окна, — вот еще что. Думаю, Лили, вам будет полезна легкая физическая нагрузка. Не желаете ли немного помочь Гудрун по хозяйству?

— Если хотите, — ответила Лили. — В конце концов, говорят же, что труд освобождает?

— Ах ты наглая Fratz![82] — воскликнула Гудрун, вскакивая на ноги. — Слыхали? Да она подслушивает под дверями. Знаешь, что бывает с любителями подслушивать, девонька? Ничего хорошего о себе они не услышат, вот что.

Лили опустила глаза долу. Но Йозеф почти не сомневался, что она улыбнулась.

Лили стояла у стола, отвернув голову, с закрытыми глазами. По щекам у нее струились слезы. Одной рукой она вцепилась в здоровенный нож и крошила им луковицу, вслепую, держа ее другой рукой. Несмотря на ее очевидную неловкость, Беньямин, подглядывая из-за двери, думал, что не видал ничего милее Лили, занятой домашними делами. Через несколько мгновений она промокнула глаза уголком фартука и громко шмыгнула носом.

— Да что ж за напасть-то, девонька! — Гудрун бесцеремонно отпихнула ее в сторону. — Как называется такая работа? Думаешь, мне в бульоне нужны кончики твоих пальцев? Не путайся под ногами. От тебя проку, как от солнечных часов в погребе. Да не считай ты ворон. Тебе еще горох лущить.

— Весь? — переспросила Лили, оглядывая корзину, наполненную с горкой. — Тут же хватит, чтоб накормить…

— Много — не мало. Хозяин страсть как любит свежий горох с мятой. А к тому же в Erbsensuppe[83] по моему особому рецепту…

— Столько супов, — сказала Лили, морща нос. — Каждый день.

— Ты одна тут, кому они не по нраву, — скривилась Гудрун. Беньямин все еще прятался, но все равно слишком поздно спохватился — не сдержал веселья, и Гудрун позвала его: — Если это ты уже наконец, бездельник, бросай болботать да кашлять, иди сюда. Ножи пора точить.

— Языком попробуй, — пробормотал он, входя в кухню.

— Что ты сказал?

— Вот он я, — отозвался Беньямин бодро. — На все готов. — Он взялся за точило и разложил ножи. — Добрый день, Лили.

— Давным-давно на белом свете… — прошептала Лили, открывая первый стручок.

— Опять эта комедия, — проговорила Гудрун, качая головой; лук меж тем свирепо резался и бросался в кастрюлю с бульоном. — Слышал бы ты сегодня утром ту ерунду… — Она с великой показательностью оглядела кухню. — А где же это травы, про которые я давеча спрашивала, — шалфей, тимьян, майоран и шнитт-лук?

— …в далеком королевстве жил принц, и пожелал он себе жену, которая была б не только красива и образованна, но и настоящая принцесса. Он всюду искал, но не мог найти…

Гудрун цокнула языком.

— Быстрей давай с горохом. Не весь же день ждать.

— …принцессу, какая была б не слишком стара, не слишком уродлива и не переодетая крестьянка, — продолжала Лили, склонив голову над корзиной. — Однажды темной бурной ночью…

— А я знаю эту сказку, — вставил Беньямин. — А принц разве не…

— …прекрасная девушка, облаченная в тряпье, промокшая до костей и совсем-совсем не похожая на принцессу, постучала в дворцовые двери. Заявила, что она — сама настоящая из всех настоящих принцесс на свете. Мать принца решила ее проверить…

— Ножи, — рявкнула Гудрун. Схватив металлическую плошку, она разбила в нее десяток яиц и взялась ожесточенно взбивать их, прожигая Беньямина взглядом, пока тот не принялся править лезвия. Губы у Лили продолжали шевелиться, хотя крещендо шума в кухне привело к такому грохоту, будто в осиное гнездо тыкают стальными прутами. Но вдруг все стихло.

— …сказала, что она всю ночь глаз не сомкнула, — прошептала Лили в тишине, — потому что в постели у нее было что-то твердое и оно не давало ей спать. — Беньямин хмыкнул. Гудрун нахмурилась. — И что все тело у нее — сплошной синяк. Принц возрадовался, ибо лишь настоящая принцесса может почувствовать крошечную горошину через толстую стопку пуховых перин. В тот же день они поженились. Это доказывает… — тут Лили бросила последние горошины в таз, а пустой стручок — в корзину, — что никогда не следует судить о человеке лишь по тому, что зрят глаза. — Она сложила руки на коленях.

— Ты все сделала, — проговорила Гудрун в изумлении. — Можешь, значит, постараться, когда хочешь.

— Отличная сказка, — сказал с восторгом Беньямин. Прошлой ночью он убеждал себя, что она всего лишь служанка и ему хоть что-то брезжит. А теперь он удивлялся, как вообще мог такое предположить. Приуныл. И все-таки — ради нее — он приложит еще больше усилий, чтоб вызнать правду. Через день-другой опять сходит к Хуго. Толстяк-журналист — нос и уши Леопольдштадта: так или иначе, ни один мерзкий слушок мимо него не пролетит. Но прежде он разберется с «Телемой» — этой Гоморрой наших дней. Должен же быть способ туда проникнуть. Тут его осенило: когда он сказал доктору, что молодых людей в клуб не берут из-за обилия там девушек, говорил он не всю правду. Мужчин нанимали, но особой разновидности — тех, кому женские чары безразличны. Он переминался с ноги на ногу, размышляя, какой ущерб может нанести своей репутации.

Ну и ладно. Пусть другие думают о нем что хотят, лишь бы Лили глядела на него благосклонно.

На мгновение Беньямин позволил себе вообразить будущее, в котором ему дозволят защищать ее, заботиться о ней. Вполне возможно. Кем бы она ни была, у Лили сейчас ничего нет: arm wie eirne Kirchenmaus — бедна как церковная мышь. Он подобрал ее, как говаривала его матушка, в чем мать родила. Куда ей податься? Как жить? Может, доктор позволит ему довести до ума каморку над конюшнями. Беньямин построил бы перегородку, вышло бы две комнаты; выклянчил бы из дома какую-никакую мебель. Это для начала. Днем они бы работали: она — в доме, он — в саду или сопровождал бы доктора; они бы часто виделись и улыбались бы на ходу своим общим тайнам. Вечерами он бы учился, а Лили шила, или читала, или составляла букеты. По выходным, когда хозяевам не требовалась коляска, может, им бы разрешали прокатиться в пригород, в Венский лес и к замку Перхтольдсдорф. Или, может, даже до самого Санкт-Пёльтена, где древнеримские развалины. А когда он получит образование и разбогатеет — снимет квартиру в лучшем районе города; и тогда у них тоже будет летний отпуск в Гмундене…

— Лицо свое дурацкое поправь, — заорала Гудрун, примеряясь к нему деревянной ложкой.

— Какая муха тебя укусила? — прошептал Беньямин. — Кое-кто тут прям медведица с больной задницей.

— Что?

— Ничего не могу с лицом поделать, — заявил Беньямин.

— Я слышала, что ты там сказал. Как ты смеешь! Побольше уважения, будь любезен, иначе получишь от ворот поворот, когда фрау доктор Бройер вернется да услышит про твое пьянство.

Лили за спиной у Гудрун еле заметно улыбнулась. Беньямин ответил ей широкой улыбкой, а вдобавок еще и глаза закатил. А зря.

— Вон отсюда! — взревела Гудрун.

— Ладно. Фрукты, стало быть, собирать не надо, как я понимаю. — Он замер в дверях и подмигнул Лили.

— Нет, надо — вернись немедля! Как ты смеешь уходить, когда я с тобой разговариваю? Хозяин все про это узнает. — Она глянула на Лили. — Держи, — сказала она и сунула громадный таз ей в руки. — Малина. Надеюсь, ты помнишь, что это такое. А потом наберешь свежих цветов для залы.

— Ей хуже, — сказал Беньямин, когда Лили появилась на солнышке. — Власть в голову ударяет. Веди себя хорошо, когда вернется остальная семья. Давай помогу тебе с малиной. — До него дошло, что из дома клети с плодовыми кустами не видны.

Вдали от угрюмой кухни волосы у нее сияли красным золотом. От жара печи они увлажнились, и мелкие кудри льнули к голове, как у херувима. Блузка была велика и болталась на ней, и в зазор было видно тонкое кружево на белой коже. Беньямин осторожно пристроился так, чтобы увидеть побольше. Он скрутил пальцами кусок рафии и придвинулся ближе.

— Я боялся, что ты умерла, — сказал он вполголоса. Лили глянула на него, но не ответила. В такой близи он видел зеленоватые тени от синяков у нее за ухом и грубые царапины на горле. Кровь у него словно зажглась. — Только скажи мне, кто это с тобой сделал, и я его убью. Убью подонка — очень-очень медленно.

— Я сама его убью, — отозвалась она тихо. — Такая у меня здесь цель.

— В том мерзком клубе? Тебя там держали узницей?

— Так или иначе мы все — узники.

Беньямин воспринял это загадочное утверждение как согласие. Не важно, что там за планы у доктора, — у него теперь есть свои.

— Давай я тебе помогу, — сказал он, открывая дверцу клети с кустами.

Искоса глянув на него, Лили шагнула внутрь и замерла, вдыхая жаркий малиновый аромат, перемешанный с резким игривым запахом смородинового листа, а Беньямин схватил палку и выгнал дрозденка, пробравшегося под сетку. В пучках высокой травы тарахтели кузнечики. Пара белых бабочек выплясывала ритуальный танец у них над головами. Беньямин повел Лили вдоль длинных рядов обнаженных фруктовых кустов, пока не добрались до осенней малины.

— Это я их сажал. — Он потянулся к особенно крупному и роскошному кусту. — Попробуй. Бери еще. — Кормить Лили — вот чем он мог бы заниматься до самого вечера. Но после третьей ягоды она отвернула голову. — Тебе не нравится? Сам я тоже абрикосы предпочитаю. А у тебя какой любимый фрукт?

Она рассмеялась.

— Вишня.

— Она сошла уже. Дальше яблоки и ежевика.

Лили взяла его за плечо.

— Даниил, ты предложил мне помощь. Можешь отвезти меня в Линц? — Беньямин глянул на ее маленькую руку и отвернулся, страшно разочарованный, что она не запомнила даже его имени.

— Даниил — это мой брат, — пробормотал он плоским мертвым голосом. — Даниил тебя нашел — и его друг Бруно.

— Беньямин, — поправилась Лили, глядя ему в лицо так нежно, что он тут же ее простил. — Конечно же.

— Линц далеко, целый день ехать — или даже дольше. Можем на поезде, думаю. Ты сама оттуда?

Она кивнула, но Беньямин не очень поверил. Он с любопытством вгляделся в нее. — Ты правда не помнишь, кто ты такая?

— Я сказала, что у меня нет имени. Это правда. Дело не в памяти.

— Ты убегала, когда на тебя напали?

— Нет. — Губы у нее задрожали. — Нет, я бежала куда-то, а не откуда-то. — Она показала ему таз. — Думаю, этого хватит. В доме всего трое.

— Лучше набрать полный, — сказал Беньямин. — Старая ведьма втихаря слопает половину.

Гуляя по саду в поисках первых осенних крокусов, безвременников — Colchicum autumnae, — что росли в изобилии под древним ореховым деревом и были ему утешением в надвигающейся осени, Йозеф заметил Лили и Беньямина среди фруктовых кустов — и замер. Увидел их головы, сдвинутые так близко, и ему стало нехорошо. Он сделал еще пару шагов, увидел, как Беньямин вкладывает ярко-красную малину меж девичьих губ, услышал ее громкий смех и отвернулся, кусая костяшки пальцев: злая зависть поразила его, острая, как удар в солнечное сплетение.

Не разбирая дороги, Йозеф ринулся прямиком через огород — к неприкосновенности своего кабинета, но глаза его так застлала влага, что он едва видел узкую тропку. Ноги не слушались, он давил травы направо и налево, выпуская на волю укоризненные ароматы — бессловесный язык съедобных растений: резкий цитрусовый дух лечебной полыни, навевающий воспоминания запах мяты, о каком Калпепер[84] — а также античные греки — говорил, что он возбуждает в стариках похоть; тмин, высаженный Гудрун, — от неверности мужей; едкая вонь руты — травы покаяния, сожаления. И вот наконец еще один запах, пьянящий всем тем, что прилежит к дому, — до того сильный, что висит в воздухе, как вкус, — дотянулся до него, забрал, и Йозеф понял, что забрел в кусты розмарина, где прачка развесила мелкое домашнее белье на просушку, как встарь. Он осел на мшистую скамью рядом и принялся растирать голени. Надвигалась старость; еще чуть-чуть этих глупостей — и он станет мишенью для насмешек или того хуже: как те достойные порицания старцы в Книге пророка Даниила, алкавшие юности и красоты Сусанны. Отец рассказывал ему эту историю полвека назад. Но лишь теперь Йозеф осознал, что Леопольду, который всегда казался древним, как многие отцы — своим отпрыскам, было почти пятьдесят — всего на семь лет младше самого Йозефа, — когда тот женился на красивой образованной дочери состоятельного торговца шелком. Йозефа пробило крошечным толчком — он осознал еще одно: Берте Землер, его несчастной матери, было всего двадцать два, почти как Лили. И то было не немыслимо…

Довольно. Обстоятельства совершенно иные. А Беньямин, он достойный молодой человек, может далеко пойти. Сыщешь ли пары лучше, если оставить в стороне вопросы веры — и если Лили и впрямь потерялась?

А если не потерялась? Поведение, которое он только что наблюдал, совершенно отличалось от того, какое она выказывала в формальной беседе. С Беньямином, казалось, ей легко и просто, она разговаривала, смеялась и двигалась без всякой дремотной зажатости или робости речей. Если Берта Паппенхайм подсунула ему в дом эту девушку, то Беньямин, столь легко увлеченный хорошеньким личиком, — несомненно участник заговора. Йозеф с трудом верил, что мальчишка мог предать его великодушную дружбу, но такое случалось и прежде. Вопреки его опеке, подаркам и гостеприимству своих владений — ни в чем из этого Йозеф ему не отказывал, — Зигмунд теперь не только выказывал равнодушие к нему на людях, но пренебрежительно отзывался в присутствии общих знакомых о застенчивости Йозефа, его чрезмерной осторожности, его странности — не только как профессионала, но и как мужчины. И все оттого, похоже, что Йозеф не смог признать in toto[85] установок своего бывшего коллеги на предмет сексуальной этиологии. Если ты не с Зигмундом — ты против него, и так было всегда.

Йозеф отщипнул цветущий побег розмарина и поднес к носу. Гудрун шумно нахваливала это растение, и он знал, что у розмарина есть и другие качества, какие считаются даже важнее, чем приятные ассоциации с постельным бельем, полотенцами и мылом. Со слов Гудрун, если положить его под подушку, он отгоняет кошмары, «венгерская вода»[86] усмиряет подагру, а настойка улучшает память. «Вот розмарин, это для воспоминания»[87] — на сей раз ее заявление поддержал сам Шекспир. Говорили также, что розмарин — приворотный: дотронься веточкой до желанного избранника, и тот ответит на твои чувства. Йозеф закрыл глаза и позволил воображению воссоздать блаженный миг исполнения желания, а затем выпустил розмарин из пальцев, и тот упал на холодную голую землю.

Шесть

Нынче утром ведьма Швиттер долго восторгается моей прической. Косы обернуты вокруг моей головы маленькой короной. Грет иногда делала мне такую — по особым дням или когда мы ездили туда, где все кладут цветы на землю.

— Кто-то на славу потрудился. Ведь не отец же, правда?

— Йоханна. — Я пропускаю громадную жирную Урсель, чтоб она могла добраться ковровой щеткой под стол и собрать крошки.

— Хм. И когда же она успела?

— Перед завтраком. Мне не нравится, когда волосы так. Заколки втыкаются. Мне тяжело. Шея ноет.

— Красота требует жертв, — говорит ведьма, постукивая меня своей палкой. — Скажи-ка, а Йоханна с вами завтракала?

— Она по утрам только кофе пьет. — Ведьма с Урсель переглядываются.

— Понятно. А… — Тут ведьма собирается спросить что-то еще, но, похоже, передумывает и вместо этого сообщает Урсель, что хочет на обед. Когда мы остаемся одни, она говорит мне: — Ну, Криста, ты сегодня прямо как принцесса, так что и веди себя подобающе.

— Моя прабабушка была настоящей принцессой.

— Да-да.

— Была-была, — упрямлюсь я.

— Сказочной принцессой?

— Не говорите глупостей. Моя прабабушка была настоящей принцессой. В Индии.

— Это ты говоришь глупости, Криста. Коли так, ты была бы черная, как цыганка, а ты посмотри на себя — идеальная златовласая фройляйн, белоснежная, так что нечего тут ерунду болтать. — Я высовываю язык, но ведьма Швиттер слишком увлеченно возится в своей корзинке и не замечает. — Иди сюда. Смотри, что я тебе принесла. — Достает деревянную катушку ниток. У Грет было много таких — с навитыми на них разноцветными нитками, лежали у нее в коробке для штопки, но у этой сверху вбиты четыре гвоздика. В другой лапе ведьма держит клубок шерсти.

— А это для чего?

— Nahliesle. Его еще зовут французским вязанием. Эта катушка — моей младшей внучки Фредерики, и она уже вяжет как большая, хотя ей всего семь лет.

— А ваша внучка тоже ведьма?

— Ох ты ж господи, детка, с чего ты это взяла? — Швиттер накручивает шерсть на гвоздики, пропустив конец в дырку посередине. — Ну вот, я начала. Теперь смотри внимательно. Это гораздо проще, чем на спицах. Держи катушку в левой руке, so[88], наматывай шерсть на гвоздики и тяни петлю, которая сверху, иголкой. — Она показывает несколько таких стежков. — А внизу у нас нарастает связанная труба, видишь? Очень быстро. Сможешь связать хорошенькие зимние носки своей кукле.

— Не хочу.

— Но будешь, Криста. — Ведьма Швиттер блестит глазами и кажет свои длинные зубы. — Это особая волшебная шерсть. Ты вяжешь, а она меняет при этом цвет. Сейчас она синяя, а через несколько кругов будет розовая, потом желтая или зеленая. Попробуй.

Она смотрит, как я делаю несколько петель. Ненавижу это дурацкое занятие. Пальцам жарко и липко. Хочу играть. Как только она берется за свой журнал с картинкой на обложке, на которой какие-то мужчины улыбаются и машут, я стаскиваю все петли, и глупая труба падает на пол. Ведьма вздыхает, цокает языком, но ничего не говорит. Она поднимает, что упало, надевает петли обратно на гвоздики, сует мне катушку в одну руку, иголку — в другую.

— Выкобенивайся как хочешь, Криста. У меня нет других дел, и меня это все нисколько не раздражает. Будем сидеть вместе — хоть весь день, пока ты не сделаешь хоть что-то путное.

— Зачем?

— А ну тихо. — Ведьма берется за палку. — Сосредоточься.

Я скриплю зубами и шепчу скверные слова. Но теперь она смотрит за мной, пока я не пройду розовый и не доберусь до желтого. Потом сама накидывает еще немного, стягивает дурацкую трубу на конце и вручает ее мне.

— На один носок хватит длины. Завтра сделаем второй. Молодец, Криста. Иди поиграй с куклой, а я дочитаю журнал.

Сажусь в углу с Лотти. Она опять хочет послушать «Ханселя и Гретель», но только ту часть, где ведьму запихивают в печь. Сегодня мы разводим огонь горячий-прегорячий, и ведьма так кричит, что все окна в пряничном домике разлетаются на бесчисленные кусочки ячменного сахара. Мы сидим и едим их, а ведьма горит. Когда заглядываем в печь, там от нее остались лишь мерзкие желтые ногти и два длинных зуба.

Приходит Урсель, и ведьма Швиттер показывает ей что-то в журнале — какую-то картинку, наверное. Обе смотрят на меня. Я примеряю дурацкую маленькую трубу Лотти на ногу. Ей не нравится, потому что носок колется, да и ступни у трубы толком нету. Я говорю, что мы ей добудем настоящие носки, из магазина. Хочу выкинуть эту глупую штуку, но ее трудно снять, и приходится так сильно тянуть, что у Лотти отрывается нога, а вместо нее остается дырка. Внутри видно веревку, на которой нога держится.

Надо, думаю, поиграть в кроличьего доктора, беру у ведьмы Швиттер маленькие ножницы. Чик-чик-чик. Лотти так кричит, что приходится накрыть ей лицо подушкой. Нога отваливается, и я ее держу в руках, как медсестра. Потом отваливается и вторая нога.

— Господи боже мой, что ты творишь? — спрашивает Урсель, нависая надо мной, вцепившись в щетку для пыли. Она отбрасывает подушку ногой и хватает Лотти. — Вы посмотрите, что эта маленькая чертовка наделала. Испортила куклу. Как подумаю, сколько она стоила… другие девочки ценили бы. — Она стукает себе по голове. — Ненормальная, вот что я скажу. Не все дома.

Ведьма помахивает журналом.

— Я тебе что сказала? — Она протягивает свою лапу к Лотти. — Неси сюда куклу, Криста. Посмотрим, можно ли ее починить.

— Нет.

— А ну-ка быстро, пока отец не увидел, что ты натворила. Иди сюда сейчас же. Я за свою жизнь много кукол перечинила. — Урсель она говорит: — Принеси, пожалуйста. Не хочу я отвечать за такой ущерб.

Урсель вырывает ноги у меня из пальцев.

— Хватит. — Я царапаю ее руку и пытаюсь лягнуть. — Не хочу я, чтоб ее чинили. Она кролик.

— Это кукла, — скрежещет Урсель и так меня толкает, что я падаю. — Что с тобой такое?

— Ноги тут держатся на резинке, — говорит ведьма. — Толстая резинка подойдет. Мальчишки часто отрывают руки и ноги сестриным куклам — а иногда и головы, поиграться в похороны.

— Мальчиков не исправить. — Урсель качает головой, но вроде не злится. — Это уж как водится. Но я отродясь не видала девочки, чтоб вытворяла такую жуть.

Они возятся с Лотти, не обращая внимания на ее крики. Когда ноги у нее опять на своем месте, Урсель сажает ее на самый верх книжного шкафа — пока я не научусь себя вести. Трусы на нее не надевают.

Дядя Храбен приносит мне кулек фигурных мармеладок. Я раскладываю их по цветам. Черные — самые вкусные. Следом — красные, а вот оранжевые, зеленые и желтые по вкусу никакие. Раньше я им откусывала головы. Теперь попробую начать с ног.

— Ты нынче такая взрослая, — говорит он, тыкая мне в прическу.

— Мне не нравится.

— И мне. Лучше, когда распущенные. — Дядя Храбен умолкает. — Я никому не говорил, как ты вылезала в окно, шалунья Криста.

— А я никому не говорила, что вы стукнули маленького мальчика, — отвечаю я с полным ртом ног.

— Сколько раз тебе повторять, Криста? Не было там никакого мальчика.

— Меня за враки шлепают.

— А тебе нравится, когда тебя шлепают? — Дядя Храбен сует мне руку под юбку и похлопывает по попе. Руку потом убрать забывает.

— Нет. — Я беру сладости и ухожу на другой край стола. — А вам?

Он очень громко смеется.

— Когда как. Если твой папа, то нет. А что до окна, так он тебя больше в лазарет не возьмет. — Он смотрит на меня странно. — Особенно после того, что случилось.

Ведьма забыла свой журнал. Когда приходит Йоханна, он все еще лежит на кресле. Сегодня вечером на ней синее платье в облипку по ногам. Веки у нее тоже посинели, в тон.

— О, это свежий?

— Не знаю. — Я прошу ее спустить мне Лотти. — Шарлотта плохая. — Ноги у нее вялее, чем раньше, и она теперь не может сидеть, как надо.

— Как твоя прическа? Уверена, всем понравилось. Ну, ты сегодня хорошо себя вела? — Я не отвечаю. У Йоханны большие руки — сразу видно, они готовы кого-нибудь отшлепать. Да и все равно ей неинтересно. — Давай посмотрим, что у меня для тебя в кармане.

В этот раз она принесла мне новые заколки, только вряд ли они новые: в одной запутался черный волос. Они пахнут дрянью, которую Грет заливала в туалет. Две похожи на веточки с радужными птичками в ряд. Другие — металлические бантики, красные в белую точечку.

— Как у Мышки Минни, — говорит Йоханна.

— Мышка Минни дурацкая.

— Что за манеры, Криста? — спрашивает папа, возвращаясь после мытья рук, но ладонями друг вокруг друга он крутит по-прежнему. — Скажи спасибо тете Йоханне.

— Спасибо, тетя Йоханна, — говорю я тихо-претихо. Йоханна улыбается.

— Можно просто Йоханна, Криста. Какая пара тебе больше нравится? — Я выбираю птичек. — Отлично. — Она поглядывает на папу. — Я их тебе завтра приколю.

Папа отпирает буфет и достает новую бутылку особой воды. Наливает себе стакан и выпивает залпом. Йоханна смотрит на него, потом на бутылку.

Я смеюсь.

— Папа, что за манеры?

— Прекрати, — говорит он, хмурясь, но достает второй стакан — для Йоханны. Она отпивает немножко, а потом садится в ведьмино кресло и открывает журнал. — Ты видел эту статью, Конрад?

Папа встает за спиной у Йоханны и смотрит на страницы, которые она открыла. Через миг у него делается странное лицо. Он хмурится, и губы у него исчезают, рот превращается в щель для писем.

— Зачем ты мне это показываешь?

— Тебе не интересно?

— С чего бы?

Я подкрадываюсь и заглядываю из-под папиной руки. Там картинки уродливых дам и тролля. Наверху страницы — заголовок большими буквами. Я прочитываю по слогам: «Frauen, die nicht Mutter werden dürfen»[89].

— Почему тут написано, что им нельзя становиться матерями?

— Вдруг они передадут что-нибудь по наследству, — говорит Йоханна. — В смысле, ты посмотри на них. Едва ли они вообще люди. Иногда, правда, с виду не скажешь, что с ними не так…

Папа выхватывает журнал и сминает его в ком.

— Криста, иди во двор.

— Сам сказал, что я должна сидеть дома. Ты сказал…

— Делай, что велено. Сейчас же.

Уходя, я громко топаю, но потом на цыпочках возвращаюсь обратно — подслушать.

— Поразительно похоже на шантаж, — говорит папа. — Не ожидал от тебя.

— Не понимаю, о чем ты. — Йоханна делает вид, что плачет. У нее плохо получается. Затем она принимается извиняться, много-много раз. Чуть погодя папа говорит, что ничего страшного. Он берет ее за руку, в утешенье, и дает ей большой белый носовой платок со своими инициалами. Сморкается Йоханна так, будто лошадь угольщика фыркает в мешок с кормом. Мы с Лотти прячемся в цветущем кусте красной смородины — разглядеть пудреницу, которую вытащили у Йоханны из сумки. Она круглая и бледно-зеленая, с изображением дамы в старомодном платье и капоре. Я припудриваю нос Лотти и себе. Поглядевшись в зеркальце, мы стираем пудру и возвращаемся домой. Папа смотрит в стену. Йоханна улыбается.

— Хочешь сыграть в игру, Криста? — Она достает доску для «Damespiel»[90] и играет, как дура, чтоб я выиграла. С Грет было играть куда лучше. Она терпеть не могла проигрывать. Однажды, продув шесть раз подряд, она спихнула доску со стола и сделала вид, что случайно. — Чем теперь займемся? Знаешь какие-нибудь стихи, Криста?

Папе стихи Грет не нравятся, потому я мотаю головой и вместо стихов пою ей «Alle meine Entchen»[91]:

Все мои утята

Плавают в пруду.

Голова под воду,

Хвостик на виду.

— Очень мило, — говорит она и принимается хлопать.

— Я еще не допела, дура.

— Криста! — орет папа. — Извинись немедленно. — Я делаю вид, что не слышу.

Все мои голубки

Наверху сидят,

Klipper, klapper, klapp, klapp[92],

Над домиком летят.

Посреди ночи приходит der Sandman. Раньше он всегда являлся с фонариком. Склонялся над моей кроватью и вынюхивал меня, а иногда щупал под покрывалом, а я притворялась, что сплю. Грет говорила, что, если крепко жмуриться, он не может своровать у тебя глаза, чтоб потом скормить их своим детушкам. Иногда я подглядываю, но открываю только один глаз, и то чуть-чуть. А наутро я знаю, что это не приснилось, потому что нахожу «Поцелуй негра» или «Шоколадный пфенниг» под щеткой для волос. Сегодня он забыл фонарик и все спотыкается и грохочет в темноте. Когда луна выбирается из-за своего облака, чтобы посмотреть, что тут происходит, Лотти шепчет мне, что это не Песочный человек, a Boggelmann. На полу — здоровенный мешок, а сам он шумит и открывает все подряд, ищет нас, и я быстро сую палец в рот, чтоб не закричать, потому что это der Kinderfresser, ужасный Детоглот, и мешок этот — с руками и ногами или даже детишками целиком. Я прячусь под кроватью, рукой зажимаю Лотти рот. Дрожу с головы до пят — сейчас даже хуже, чем когда пряталась от Грет после того, как порвала ее нитку жемчуга и она прибежала по лестнице с колотушкой для ковров, грозя выдубить мне шкуру.

Тут включается свет, потому что пришел папа. Der Kinderfresser превращается в тень.

Я быстро вылезаю. От папы странно пахнет. Он выбрасывает все из шкафов и ящиков, запихивает мою одежду и книги, игрушки и щетку в мешок.

— Папа, что случилось?

— Одевайся. Мы едем путешествовать.

— Домой, папа?

— Нет. В другое место, за море, далеко…

— Конрад? — входит Йоханна. На ней только корсет и трусы. Блестящие, розовые. У нее вислый зад и громадные сиси, но не такие большие, как у Грет. — Что ты делаешь?

— Я больше не могу. Опостылело. Мне нужно уехать отсюда.

— Не говори ерунды, Конрад. Ты пьян. Выспись хорошенько. Утром все будет иначе. — Она пытается его обнять. — Пошли спать.

— Оставь меня в покое, уродливая корова. — Папа отпихивает ее и принимается мыть руки воздухом. — Убирайся.

У Йоханны распахивается рот.

— Так нельзя. Мы же только что…

— Я не приглашал тебя остаться.

Тут Йоханна бьет папу по лицу и говорит очень скверное слово. Она колотит его кулаками в грудь, но он ее отталкивает и, спотыкаясь, уходит из комнаты. Йоханна укладывает меня в постель.

— Спи, Криста. Папа устал. Утром все будет хорошо.

Я долго лежу без сна — а вдруг придут какие-нибудь другие бабайки. Йоханна с папой кричат друг на друга. Потом хлопает дверь. Очень тихо. Ухает сова. Кто-то из зверей в зоопарке принимается выть. Чуть погодя я слышу, как еще тише закрывается другая дверь. Я смотрю, как на меня в ответ смотрит звезда — там занавески не задернуты как следует. Если изо всех сил смотреть, не моргая, долго, кажется, что звезда падает на Землю. Грет говорила, что звезды — это глаза мертвых людей, которые наблюдают за нами.

— Funkel, funkel, kleiner Stern, — шепчу я в темноту. — Где ты, кто ты — я не знаю.

Папа обычно будит меня криком: «Я больше не буду повторять», — но сегодня слышно только звяканье чашек и блюдец, и мне понятно, что кто-то из ведьм уже принес завтрак. Я поднимаю Лотти с пола, и мы с ней видим, что это мерзкая жирная Урсель с папиным кофе и рогаликами и с ужасной манной кашей — для меня.

— О, — говорит она, глядя на мою ночнушку, — ты еще не одета? Шевелись-ка, девочка. Скоро уже фрау Швиттер придет. — Она подбирает две пустые бутылки, держит их подальше от себя, будто они могут укусить. — Разбуди-ка ты отца. Похоже, ночка у него была что надо.

Но папа не хочет просыпаться. Он не высовывается из-под одеяла, даже когда я замечаю на стуле его штаны и лезу к нему в карманы. Лотти прячет украденные пятьдесят райхспфеннигов под отклеившийся угол линолеума у моей кровати. Йоханна не идет меня причесывать. Хорошо. Я сажусь читать книжку. Дочитав сказку, я мою те части себя, на которые папа может обратить внимание, надеваю лучшее платье и новые белые носочки. Иду показать папе, какая я красивая, но он все равно не просыпается, даже когда я очень громко ору и пинаю кровать. Вытаскиваю у него из-под головы подушку, а он все равно не двигается. Мы с Лотти пробуем папин кофе, в нем много сахара, как это любит Йоханна, и съедаем один рогалик, намазанный маслом и еще посыпанный сахаром. Лотти говорит, что ее тошнит.

За папой приходит Херта, велит мне вынуть палец изо рта.

— Где твой отец? Опаздывает. У нас много дел, а без него мы начать не можем.

— Папа не хочет вставать.

— Вот как? Сейчас разберемся. — Херта упирает руки в бока. — Он там один? Хорошо. — Она шагает к его двери и барабанит в нее большими жесткими костяшками, потом заходит. Слышен странный звук, будто курица квохчет, когда ей сворачивают шею. Затем Херта выбегает вон и начинает так вопить, что по лестнице взбегают несколько мужчин.

— Что стряслось? — спрашивает один, улыбаясь во все лицо. Я его раньше видела. У него оранжевые волосы и много веснушек. Голос у него, как будто горят еловые шишки. — Паука увидала?

— Там. — Херта хватает ртом воздух, держится за шею рукой и тыкает в дверь: — Удавлен.

— Папу укусил паук? — Грет говорила, что некоторые пауки прячутся под сиденьями в туалетах и, если засиделся, кусают за попу. — Что случилось с папой? — Никто не отвечает. — Что такое «удавлен»? — В папину комнату набиваются еще люди, но который с оранжевыми волосами смотрит с порога. Лицо у него делается серьезное. Он кладет руки Херте на плечи:

— Давно?

— Холодный, — говорит она, потирая руками горло. — Он холодный. Окоченелый.

— Значит, ночью. Кто-то из этих вырвался и пришел искать доктора.

Херта качает головой.

— Даже если б вырвались, откуда им знать, где именно его искать?

— Звериное чутье. Ты же знаешь, какие они.

— Но это ж силу надо иметь, чтоб… — Херта роется в карманах, достает сигарету, оранжевый ее поджигает. У нее трясутся руки. После нескольких пыхов она говорит: — Может, ты и прав, Мецгер[93]. Да, судя по всему, это и произошло.

Я стою у стены в папиной комнате. Он все никак не просыпается, хотя все тут очень шумят и всё кругом осматривают — под кроватью, в шкафу, за комодом. Один проверяет окно: открывает его, закрывает, открывает, закрывает. Потом несколько человек идут ко мне в комнату. Я иду следом и вижу, как они находят мешок, набитый одеждой и игрушками. Херта на него пялится.

— Йоханна права. Он и впрямь собирался сбежать.

Высокий тощий мужчина уходит и возвращается с дядей Храбеном, тот улыбается и злится одновременно. Он заходит к папе в комнату и выкрикивает много очень скверных слов. Все остальные мужчины уходят — кроме Мецгера со странными оранжевыми волосами, он стоит в дверях. Когда дядя Храбен выходит оттуда и берет меня на руки, я начинаю плакать.

— Почему папа не просыпается?

— Не беспокойся, mein kleines Madehen. О тебе дядя Храбен позаботится. — Он приглаживает мне волосы. — Вот что, слушай внимательно. Видать, кто-то из служанок принес завтрак. Кто-нибудь еще тут был? Ты видела кого-нибудь незнакомого?

— Только der Kinderfresser.

— Детоглота? — Улыбка у дяди Храбена делается еще шире. — Нет-нет, Криста, в смысле настоящих людей, вчера после чая или перед завтраком сегодня утром кто-нибудь приходил?

— Сначала пришла Йоханна, — говорю я сердито, — а потом der Kinderfresser. Я думала, что это Песочный человек, но это не он, потому что у него был большой мешок. Ну и Песочный человек всегда оставляет мне сладости, а этот ничего не оставил. А потом Йоханна с папой кричали друг на друга.

Дядя Храбен хмурится.

— Йоханна была здесь прошлой ночью?

— Да. — Я пытаюсь вырваться и спуститься на пол. — Пустите. Хочу к папе.

— Нет, ее здесь не было, — говорит Херта, странно поглядывая на дядю Храбена. — Йоханна была у меня. Она очень расстраивалась из-за… чего-то. Мы полночи проговорили.

— Это неправда. — Дядя Храбен наконец ставит меня на пол, и я топаю. — Она была здесь, со мной и с папой.

— Ты меня врушкой зовешь? — Херта щурится и зло смотрит на меня. Она меня не пугает, но я на всякий случай прячусь за дядю Храбена. Он лезет в карман и потихоньку передает мне лакричное колечко.

— Йоханна играла со мной в шашки и расчесывала мне волосы. А потом сняла платье. Она пришла ко мне в комнату в одном корсете и в трусах. Я видела ее сиси.

Мецгер издает странный звук и делает вид, будто кашляет. Дядя Храбен закрывает рот рукой. Херта хмурится на них обоих.

— Этой дурочке все приснилось.

— А вот и нет. — Я достаю пудреницу из тайного места под подушкой и оставляю там лакричное колечко — на потом. — Смотрите — Йоханна потеряла.

Херта пожимает плечами.

— Да, это ее, но она могла ее здесь забыть когда угодно.

— Вчера, — упираюсь я и сую палец в рот.

— Ты же знаешь, что бывает с детьми, которые так делают, — говорит Херта и тащит мой палец изо рта двумя пальцами, зажав его, как ножницами.

Вваливается ведьма Швиттер, опираясь на свою волшебную палку, чтобы все думали, будто это клюка. Она видит меня, и глаза у нее делаются круглые.

— Криста? — Она оглядывает остальных. — Вы что себе думаете? Где вообще приличия? Ребенку здесь точно быть не положено. Пойдем, Криста, спустимся в кухню. Может, найдем тебе что-нибудь славное поесть.

Вверх по лестнице взбегает Урсель. Лицо у нее ярко-красное. Ей так жарко и она так запыхалась, что у нее прямо усики из капелек пота.

— Это правда? Внизу говорят, кто-то его удавил. Я поднималась меньше часа назад. Если б я знала… — Урсель содрогается. — Он правда мертвый?

Я вдруг пугаюсь. Беру Лотти и прижимаю к себе, сильно-сильно.

— Кто мертвый? — Все оборачиваются и смотрят на меня. — Кто мертвый? — кричу я.

— Произошел несчастный случай, Криста, — говорит ведьма Швиттер и тянет меня своей лапой прочь из комнаты. Я с ней дерусь. Ей приходится отцепиться, потому что тут нужны две руки, а в другой у нее палка. Я ныряю под рукой у Мецгера и бегу обратно к папе в комнату.

Папа все еще на кровати. Кто-то натянул ему одеяло на голову, и на нем нет одежды. Он выглядит странно, как большая кукла, только у кукол спереди не бывает волос. Он спит с широко открытыми глазами, а на шее у него — здоровенные багровые пятна.

— Забор был высокий, как дом, — говорит Грет, растирая масло в муке, — и толстый, как эта комната в длину. Летом его весь оплетали темно-красные розы. И так был прекрасен их аромат, что чувствовался за пять миль. Он то и привлек Принца ко дворцу Спящей Красавицы. — Она вываливает тесто на доску. — Подай мне скалку, Криста. — Пум. Пум. Ком поделен надвое, половинки раскатаны кругами. Грет кладет тот, что покрупнее, в блюдо. А я пока выбираю камешки из сушеной чечевицы.

— А какой это будет пирог?

— С котятами и Рапунцелью. В хозяйстве все сгодится: кошка соседская родила деток, а повар утопил их в ведре. Ты сказку слушать хочешь или нет?

— Не буду есть пирог с котятами.

— Тогда не получишь пудинга.

— Ну и пусть. Что принц дальше делал?

— Так вот, под цветами у роз были острые шипы — здоровенные, как твой мизинчик, и кривые, как ятаган у злого турка, и потому достал принц свой меч и принялся рубить стебли. — Грет рассекает воздух ножом для масла. — Рубит он стебли, а шипы колют его в ответ, покуда на земле не стало по колено красных лепестков и алой крови. На это ушла у него неделя, а то и больше, но он наконец прорубил дыру — довольно, чтобы внутрь пробраться. И вот дворец, все еще заколдованный, и все в нем спят: повара, служанки, лошади, гончие. Всюду пыль. Schmutzf[94] — Она хлопает по стене мухобойкой, подбирает полумертвую мясную муху за крылышко и несет к открытому окну. — Даже навозные мухи.

— А что же Спящая Красавица?

— Она тоже спала. — Грет зевает. — Она спала долго-долго.

Мне так не терпится, что не могу ноги держать спокойно.

— Дальше, дальше.

— Может, потом. Я слишком устала. Кроме того, еще столько котят нужно нарубить, глаза у них повыковыривать.

Я смотрю в таз.

— Это не котята. Это голуби, которых ты купила на рынке.

— Уверена? — Грет смеется и тыкает в окровавленные тушки. — Слушай. Слышишь? — Она прикрывает рот ладонью. — Мяу-мяу-мя-а-а-ау.

— Глупости какие. Это ты мяукаешь. И вообще, я знаю, чем все закончится. Принц целует Спящую Красавицу, и она просыпается…

Меня кто-то трясет. Потом мне по лицу бьют рукой, сначала слева, потом справа. Я смаргиваю — надо мной стоит Урсель.

— Прекрати.

Дядя Храбен хватает ее за запястье.

— Это еще зачем? Оставьте несчастного ребенка в покое.

— Что, пусть стоит тут еще пять минут с разинутым ртом и пялится в никуда? У нее какой-то припадок. Не смотрите на меня так — кто-то должен был что-то предпринять.

Ведьма Швиттер обнимает меня костлявой ведьминской рукой.

— Пойдем, Криста, пора нам спуститься.

— Нет! Нет! Подождите. — Я бросаюсь на папу, целую его. Он странного цвета, а щека у него такая, будто он только что вошел с улицы снежным зимним вечером. Глаза смотрят прямо на меня, но он не просыпается, и я все целую и целую его, пока дядя Храбен меня не оттаскивает. Затем ведьма Швиттер склоняется к папе и закрывает ему глаза, а я помню, как он это делал маме, после того как пооткрывал окна. Все расступаются, потому что явилась Йоханна, и лицо у нее ужасного серого цвета, как лужа, а под глазами темные круги.

— Конрад? Мне сказали, кто-то… — Она касается его запястья.

— Это просто заклинание, — говорю я ей. — Вам надо его поцеловать, и он проснется.

— Он умер, Криста, — говорит она плоским голосом. — Нет его.

— Нет, есть. — Я топаю и принимаюсь пинать дальний конец кровати. — Папа! Папа! Проснись.

— Невелика потеря, как выясняется, — говорит Мецгер, перекрикивая меня и пожимая плечами.

— Тш-ш-ш! — Ведьма Швиттер делается очень злая и кивает в мою сторону. — И так все плохо, и без… — Она пытается притянуть меня к себе, но я не даюсь.

— Слабонервный засранец собирался свалить, бросить важнейший исследовательский проект, который мог помочь тысячам героев. Более того, это оскорбление…

— Убью того, кто это сделал, голыми руками, — говорит Йоханна, глядя прямо на него. — Втопчу в землю.

Мецгер выставляет вперед подбородок.

— На меня только не смотри. Я не лазаю в потемках по спальням. Я бы его к стенке поставил да расстрелял.

— Это кто-то из них, — говорит дядя Храбен. — Должно быть, вырвались и нашли дорогу сюда.

— Не говори ерунды, — отвечает Йоханна, злобно глядя на него. — Как эти твари могли сбежать? Чертова стена вдвое выше тебя, да еще и с колючей проволокой по верху, под напряжением.

Я щиплю папу за пальцы ног под покрывалом. Пинаю кровать еще сильнее, и Йоханне приходится кричать, чтобы дядя Храбен ее расслышал. Он продолжает говорить, будто не разобрал:

— Я уже отдал приказ о дополнительной поверке…

— Быстро же ты. — Йоханна прищуривается. — И когда только успел?

— Чуть ранее. — Дядя Храбен и Йоханна пристально смотрят друг на друга. — Лучше уж так. — Она открывает рот сказать еще что-то, но он вскидывает руку, и она словно передумывает. — Они сейчас сверяют номера. Нужно показать пример — двести за одного. Чтоб свинье-убийце неповадно было. — Он оглядывается по сторонам. — Это наше внутреннее дело. Фрау Швиттер, мы можем поручить вам проделать все необходимое?

— Я его приготовлю, если вы про это. А малышке понадобится что-нибудь черное из одежды. — Она кладет руку мне на плечо.

— Не буду я в черном. — Не хочу, чтобы из меня делали ведьму.

— Спета твоя песенка про «не хочу» и «не буду», — объявляет Урсель, а у самой лицо довольное. — Никто с тобой тут нянькаться больше не станет. Девочки в приютах делают, что им велят, без разговоров. И растут быстро.

— Да что ж такое, Урсель, — говорит ведьма, — зачем же так черство. У нее только что отец умер.

— Папа не мертвый.

— Мертвее некуда, — говорит Урсель. — И незачем притворяться, что нет.

— Тупая жирная ведьма. — Она вскидывает руку, а я пячусь. — Мой папа не умер. — И тут Лотти спрашивает, что мы будем делать, если папа теперь мертвый. Кто за нами присмотрит? Я трясу ее. Она опять спрашивает, и я дергаю ее за волосы. — Он не умер. — Лотти спорит со мной. Говорит, что папа любит маму сильнее, чем меня, и ушел ее искать. — Папа не умер! — кричу я. — Не умер, не умер. — Лотти все говорит мне, что папа умер и мы с ней теперь совсем одни. Она все никак не замолчит, даже после того, как я беру ее за ноги и бью о стену, и кричу, чтобы перекрыть ее голос, и кричу, пока все в комнате, кроме нас с Лотти, не зажимают руками уши. Дядя Храбен склоняется ко мне, говорит что-то. Я царапаю ему лицо. Бегаю по комнате, плююсь и выкрикиваю очень скверные слова. Лотти права: теперь все ушли — мама, папа, Грет — и остались только эти противные люди. Я стукаю ведьму Швиттер и пинаю Мецгера по ногам. Херта пытается скрутить мне руки за спину. Урсель хватает меня за волосы и снова бьет по лицу. Я кусаю ее за руку и сплевываю кровь.

Ведьма возносит свою волшебную палку и трогает меня ею.

Все вдруг стихает. Я дрожу с головы до пят. Как будто не схватившееся бланманже.

— Хватит, — говорит она и выталкивает меня в другую комнату. — Сядь. Если хочешь поговорить или поплакать, лучше потише. Урсель принесет тебе теплого молока с медом. Надо выпить все до капли. Потом можешь немного поспать.

— Хлопотно с ней, — произносит кто-то. Мецгер. Я слышу его трескучий голос. — И все же… — Тут он смеется. — Рискну предположить, что кому-то может понравиться ее усмирять, когда время придет.

Дядя Храбен тоже смеется:

— О да.

— Свихнутый ребенок. Ненормальная. Никогда не впишется в приличное общество. Ее надо изолировать.

По-моему, это Херта, но ведьма Швиттер достала расческу и делает вид, что прибирает мне волосы, а на самом деле кладет на меня сонное заклятье. Проснувшись, вижу, что уже темнеет, а я не у себя в постели. На окнах зеленые занавески, пахнет мастикой. Напротив меня висит большой крест, а к нему прибит Иисус. У его ног — статуэтка Девы Марии, вся в синем, рядом коробка со свечами. Я лежу под покрывалом, в своей одежде, Лотти — под боком. Отталкиваю ее от себя.

Где-то рядом разговаривают люди. Я узнаю голос ведьмы Швиттер и дяди Храбена, а еще там есть другой, низкий мужчина, он рычит медведем, и дама — она обгрызает свои фразы до маленьких кусочков и выплевывает их в неправильном порядке. Я выбираюсь на лестничную площадку и смотрю вниз, но там темно, и я никого не вижу. Слова ползут червяками из темноты, как черти в жутком сне.

— Невозможно, — говорит рыкливый мужчина. — Совершенно невозможно. Поведение, которое мне описали, указывает на некоторое умственное отклонение, близкое к мании. Требуется психиатрическое вмешательство.

— Она свихнутая, в смысле. Я так и думала. — Это мерзкий голос Урсель.

Рыкливый мужчина откашливается.

— Я считаю, она подходящий субъект для шоковой терапии — в Эрлангене[95] уже проведена кое-какая интересная работа, но, разумеется, это не мое поле экспертизы. Этого ребенка в любом случае, похоже, стоит держать изолированно, а у нас попросту нет соответствующих заведений.

— Недостаток дисциплины. Раздражительность. Другие девочки. Нет.

— Она пережила ужасное потрясение, — говорит ведьма Швиттер. — Это, несомненно, нужно учесть.

— Это не просто естественное расстройство из-за смерти ее отца, — вставляет дядя Храбен. — Тут все серьезнее. Со слов Йоханны — Aufseherin[96] Лангефельд, — ребенок застал мать за актом самоубийства.

Урсель хмыкает:

— Так у них вся семейка с приветом.

— Фрау Рихтер, прошу вас. — Дядя Храбен почти кричит. — Разумеется, как сказала фрау Швиттер, необходимо оговориться, что…

— Да-да, не следует сбрасывать со счетов воздействие горя…

— Никакой дисциплины. Чудовищно. Научить рано. Необходимо.

— Однако, насколько я понимаю, Криста регулярно демонстрирует антиобщественное поведение, и мне жаль, что в приюте ей не место.

— Куда же тогда? — спрашивает ведьма.

Долгая тишина, а потом кто-то отодвигает стул.

— Отведите ее к остальным нежелательным, — говорит Урсель.

— Ну нет. — Ведьма Швиттер, кажется, в ужасе. — Она же совсем маленькая. И еще такая хорошенькая в придачу. Неужели некому ее взять к себе?

За моей спиной Лотти вопит, что мы никому не нужны. Придется нам жить в лесу и питаться ягодами, а одежду делать из листьев. А когда пойдет снег, мы спрячемся в берлогу, как медведи.

— Погодите минутку, — говорит дядя Храбен. — Может, я мог бы стать опекуном ребенку или…

— Приличия не позволят. — Какой-то новый голос, высокий, ясный: не могу определить, женский или мужской. — В особенности если учесть вопрос крови. Похоже, прабабушка девочки была… Untermensch[97].

— Она была принцесса, — кричу я, хватаю вазу и швыряю через перила. — А вы все dumme Schweinhunde[98]. Я вас ненавижу.

Бегу обратно в комнату за Лотти и крепко прижимаю ее к себе. Это она придумала — зажечь свечи и подпалить занавески.

Семь

Проснувшись после очередной беспокойной ночи, Йозеф подумал, что бродит по дремучему темному лесу из сказок и куда б ни шел — лишь блуждает впустую. Или почти впустую… Образы, явленные в неупорядоченном повествовании, содержали материалы, совершенно не подходящие для детских сказок на ночь. Во снах он извивался в роскошной зелени или же, опутанный складками бархата цвета плоти, всем телом пылко выражал все тайные желания, о каких ни за что не скажешь вслух. Матильда не раз и не два отвергала его. Лили — нет, и они лежали вместе среди благоуханных весенних цветов на лесной поляне.

Холодная колбаска и тепловатый кофе поутру умерили его воспоминания. Ненадолго он обратился мыслями к другим обитателям своих сновидений: его пятеро детей проходили мимо сцены его разврата, иногда в виде малышей, иногда — уже взрослыми людьми, задерживаясь поглазеть, лишь когда возникали в образе подростков; коллеги — то приближаясь, то удаляясь, поджав губы, отводя глаза; его отец — иудейские черты его невероятно преувеличены, он трясет осуждающим перстом, в третий раз в жизни Йозефа угрожает выпороть его; Großmutter[99], потрясающая державной деревянной поварешкой; а еще — белая тень, источающая меланхолию, возможно — его мать. А Лили? Даже в полной самозабвенности Лили смотрела им всем в глаза и продолжала улыбаться. Йозеф цеплялся за ее бесстыдство, как утопающий за соломинку, через которую, как ему казалось, даже погружаясь с головой под воду, в самый черный ил, он мог бы дышать. А теперь уныло размышлял о персонажах мидрашей: о mazakim, ночных демонах, о суккубах — прекрасноликих всех без исключения…

Йозеф резко одернул себя. Мысли, недостойные современного образованного человека, ученого, новатора. Отбросив утехи ночных фантазий, он вернул себя к размышлениям о медицинском состоянии пациентки. Молчание Лили, ее неохотные ответы на вопросы — если не считать бессмыслицы или обрывков доморощенной философии — в сочетании с недостатком знания о ней, за вычетом немногочисленных фактов, связанных с ее обнаружением, изначально бросали ему захватывающий вызов. Теперь же, из-за неспособности двинуться в излечении дальше, он мерил шагами комнату и дергал себя за бороду. С любой болезнью — как и с преступлением, а тут одно, возможно, последовало за другим — требовались некое исключение и дедукция. Йозеф улыбнулся. В этом он не слишком отличался от знаменитого сыщика, придуманного Конаном Дойлом, которым так увлекалась Матильда. Улыбка умерла у него на губах. О жене он думать не станет. Тем не менее даже Шерлоку Холмсу требовались какие-никакие улики, чтобы основывать на них свои рассуждения. А тут — ничего, если не считать следов нападения и отсылок к чудовищу-мужчине, вероятно — воображаемому и уж точно преувеличенному, ибо как может сохраниться очарование, подобное ее, окажись оно в тенетах зла? Но Лили не просто с неба свалилась. Разумеется, если она из привилегированных слоев, ее могли держать дома и тем скрывать ее истерию от мира. Некоторые факторы натолкнули его на мысль, что последнее маловероятно, если только она не чья-нибудь юная злосчастная жена. И все же, жила ль она прежде в роскошном особняке или в скромной квартире, упрятана была в монастырь или в тюрьму — да пусть даже заточена в этом проклятом клубе, — кто-то в Вене должен хоть что-то знать.

— Etwas Neues kann man nur finden, wenn nab das Alte kennt, — пробормотал Йозеф. Нечто новое можно обнаружить, если знаешь хоть что-то из старого. Да, верно. Беньямин мог бы удвоить усилия, продолжить служить своему хозяину глазами и ушами и обнаружить это старое. Йозеф все еще не желал выходить в свет, а еще более не хотел разбираться почему, попросту говоря себе, что возникнет слишком много вопросов, отчего он вернулся из столь долгожданного отпуска один; слишком много будет многозначительных взглядов. Он осмотрел стол и завтрак на нем с отвращением и подумал, не удастся ли ему замаскироваться так, чтобы проскользнуть, глаза долу, в кафе «Музей». Вряд ли, поскольку часть удовольствия от времяпрепровождения в новом заведении Адольфа Лоза[100] — в открытую разглядывать чистый яркий интерьер и внешнее убранство кафе: почти эстетическое отрицание всего, если сравнивать с живописными соседними зданиями Сецессиона, — а заодно и предвкушение компании лучших венских художников и интеллектуалов. Йозеф воткнул нож в колбаску и угрюмо предался домашнему завтраку.

Когда несварение несколько успокоилось, он отправился искать Лили, но обнаружил только Гудрун, перебирающую горы старых газет, — она клеила вырезки в массивный альбом, последний том из нескольких. Это развлечение занимало ее, сколько он ее помнил, а ее эклектичные вкусы уже стали тихим семейным анекдотом. Страницы, вырезанные из старых рассказов в картинках, боролись за место с религиозными текстами, с Partezettel — ничто не может сравниться в очаровании с полными обожания некрологами ненавидимых усопших, — а также с кричаще оформленными пакетиками из-под семян, кои перемежались фигурно вырезанными херувимами, букетиками цветов и девизами, сентиментальными девочками в обнимку со спаниелями или мальчиками с волчками или обручами. Обретались тут и многие рисунки детей Йозефа — столь невинно точные: вот уютно располневшая Матильда; его бывший протеже, Зигмунд Фрейд, едва различимый в сигарном дыму, а вот и бедный Großvater[101], мучительно похожий на крокетные воротца. Нашелся даже рисунок его самого: они идут с добрым другом Эрнстом Махом[102], своими выдающимися бородами вперед, и машут руками, обсуждая какой-то путаный философский вопрос связи равновесия в обществе в целом и у отдельных индивидов, по их независимым открытиям, на примере жидкости в сообщающихся сосудах. Йозеф хорошо помнил тот вечер. И Дора, несомненно, тоже — она подошла слишком близко к рою свирепых пчел. Бедная девочка, хотя следом за одной пыткой подоспела вторая: ядовитые жала извлекали несколько часов, и лишь после этого отравление прекратилось; Дора терпела до последнего — не издала за все время ни звука.

Йозеф вытянул шею посмотреть на разворот альбома: реклама — какая-то хваленая безделица для полировки мебели, на вырезке две опрятные служанки натирали лицо сияющей полной луне — почти заслоняла собой листовку, приглашающую на пятую выставку «Венского Сецессиона». Напротив располагалась вырезка с историей про Макса и Морица в картинках, творенье Вильгельма Буша[103], чей интеллект, по мнению Йозефа, жестоко недооценивали, хотя его остроты быстро становились пословицами. Ах эта мудрость придворного шута. «Vater warden ist nicht schwer, Vater sein dagegen sehr, — язвил Буш. — Чтоб стать отцом, не надо быть молодцом, а вот быть им — трудности налицо».

Все это, впрочем, принесло Йозефу некоторое облегчение, поскольку главный интерес Гудрун заключался в собирании жутких сообщений в прессе, мерзких слухов о Люгеровых войсках «амазонок» — так называемом гареме его сторонниц, об интригах, двоеженствах, скандалах, убийствах, грубых ограблениях, изнасилованиях, драках и поножовщинах в деталях столь зверских, что Матильда некогда запретила детям листать этот альбом.

— Вы, как я погляжу, по-прежнему следите за барометром, — сказал он с улыбкой.

Гудрун перестала тасовать свои находки и глянула на Йозефа.

— Можете смеяться, герр доктор, но эти страницы — богатый источник данных о температуре в Вене. И она бурлит, скажу я вам. Вскипает. Небеса всем нам в помощь, чтоб не закипело по полной.

— И впрямь, — сказал Йозеф, сменив улыбку на нечто похожее, он надеялся, на выражение серьезнейшего интереса. Гудрун перелистнула несколько страниц назад.

— Вот, допустим, эта несчастная, Мари Киндль, которая себя убила…

— А, да, в прошлом году, повесилась в окне кабинки «Райзенрад». Ужасный поступок — там, где гуляет столько молодых семей…

Заметив, как нахмурилась Гудрун, он умолк.

— Фрау Киндль совершила самоубийство, повесившись на чертовом колесе, чтобы привлечь внимание к глубине нищеты своей семьи, герр доктор. Это жест отчаяния, и с этим вы, я уверена, согласитесь. В этом городе богатые богатеют, бедные беднеют. Некоторые могут себе позволить кататься на каруселях, а другим не хватает хлеба детям в рот положить. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— Разумеется, — отозвался Йозеф с беспокойством. — Но все же в Вене существуют различные попечительские общества…

— Вскипает, говорю вам, и огонь постоянно поддерживают. Если произойдет то, чего некоторые из нас боятся, тогда и самые почтенные дома вроде нашего не избегут последствий. Особенно теперь, когда мы уж открыли дверь беде. — Она понизила голос: — Я видела мужчин, ошивающихся без дела прямо на этой улице. Да-да. На углу последние сутки стоит мужчина и следит за этим домом. Клянусь, кто-то шел за мной до рынка. А прошлой ночью я обнаружила кое-кого у боковой двери. Взяла кочергу и пошла его выпроводить — Беньямина-то не сыщешь, когда он нужен, как обычно, — так этот субчик сделал вид, что он от дождя прячется. Чепуха, конечно: взрослый детина, а боится легкого ливня. Уверена, у него что-то другое на уме было. — Гудрун умолкла, скривив в отвращении рот. — Может, это из бывших… знакомых Лили.

Йозеф от ее едкого тона поморщился.

— А где Лили?

— Собирает фасоль. У нее это выходит в три раза дольше, чем у любого нормального человека. Будь она моей служанкой на кухне…

Йозеф насупился.

— Лили — не служанка.

Гудрун воздвиглась на ноги.

— Конечно, нет. Есть люди, которым неизвестно, что значит тяжкий труд. Разумеется, когда вокруг нее, как обычно, еще и молодой болван пляшет, лучше дело не заспорится.

— Беньямин? — У Йозефа тошно екнуло в животе; он подошел к открытой двери и высунулся в сад, прикрыв глаза ладонью от яркого солнца. — Не вижу их. — Он почти собрался наружу, как Гудрун рассмеялась и что-то пробормотала. — Что, простите?

— Влезли по Bohnenstangel, скажу я.

— По бобовому ростку? — Йозеф уставился на нее. — Вы о чем это?

— «Джек и бобовый росток» — сказка такая, любимая у Йоханны, когда она еще крошкой была, там ребенок-бездельник влезает по бобовому ростку в такой мир, где никаких нормальных правил. Похоже, некоторые поверят в любые басни, какие Лили захочет плести, так отчего ж не в эту?

Йозеф поднялся.

— Фрау Гштальтнер, вы забываетесь. — Он вперил в нее взбешенный взгляд, но Гудрун вскинула подбородок и глаз не отвела.

— Говорю, что думаю, герр доктор. В этом доме теперь все не так, как прежде.

— Желаю видеть Лили, как только она вернется. Будьте любезны донести до нее мое сообщение. — Он развернулся на пятках, закупоривая поток ее оскорбительных слов.

Через полчаса Гудрун с поджатыми губами постучалась к нему, распахнула дверь и, обращаясь к Йозефу подчеркнуто формально, коротко дернула подбородком, повелевая Лили войти.

— Заходи, заходи. Не весь же день тут торчать.

— Доброе утро, Лили. — Йозеф подождал, пока Гудрун усядется, обратив внимание, что та извлекла лишь наперсток — подарок детей, с крошечными, с булавочную головку, розочками вдоль стеклянной опояски по краю, — помавая им в укор Йозефу, но даже и виду не подала, что занята работой. Засим он повернулся к пациентке, стоявшей перед ним неподвижно, свежей и милой в льняной блузе с широким воротом. Йозеф узнал эту блузу — Маргарет, его старшей дочери, еще и тринадцати не исполнилось, когда она это носила. Может, Дора ее донашивала. Может, даже надела ее в тот жуткий вечер. Такое застревает в памяти. В общем, по этой одежде было видно, сколь мала Лили — почти как Берта, но изящнее, утонченнее, как… фея, да, отличное слово: фея, сказочная, не из этого мира, существо, рожденное воображением. Бормоча приятности, он жестом предложил ей сесть и отметил, что блуза — часть своего рода моряцкого облачения, когда-то распространенного в Лондоне благодаря английской королеве, строительнице Империи: та постоянно выбирала для своего юного отпрыска одежды на морскую тему — вероятно, отдавая должное морякам, укреплявшим ее владычество. А еще он заметил, что на Лили сапоги на пуговицах, кои, казалось, велики ей на несколько размеров, судя по ее неловкой походке. Сегодня щеки у нее горели, глаза сверкали, хотя лицо осталось по-прежнему безучастным, и от этого Йозеф упал духом, догадавшись, кто именно ее так оживил.

— Вы сегодня выглядите счастливее, Лили. — Слова пришлось пропихивать сквозь зубы. — Вам понравилось быть на солнце?

Лили ничего не ответила. Она смотрела, не мигая, на сопящие часы.

— Мне сказали, вы собирали фасоль, — продолжил Йозеф. — Хороший в этом году урожай, как я понимаю. — По спине у него коротко пробежал холодок: он вспомнил, что в классические времена бобы служили защитой от привидений и призраков: на древнеримских празднествах Лемурии главе семьи, дабы сберечь домочадцев, полагалось бросать бобы через плечо. — Зеленые бобы, — пробормотал он, почти уверенный, что бобы, лишавшие лемуров[104] их власти, были черные, и задумался, почему это вообще было важно. — Еще будут?

Девушка не ответила. Гудрун раздраженно цокнула языком. Помедлив мгновенье, Йозеф поднялся с места.

— Мне нужно осмотреть раны у вас на горле, Лили. Соблаговолите расстегнуть верхние пуговицы.

Гудрун тоже встала и подобралась поближе, впопыхах спотыкаясь.

— Давай уже, девонька. Проснись. Делай, что доктор велит. — Лили не предприняла попыток подчиниться, и тогда нетерпеливая Гудрун сама взялась за пуговицы. Лили поморщилась, сжала кулаки так сильно, что побелели костяшки, но от одышливых старых часов за весь осмотр взгляда не отвела.

Никакой опасности инфекции: порезы затянулись. Йозеф боялся, что останется шрам, — вот была бы жалость, — однако предвидел, что этот изъян лишь привлек бы внимание к совершенству всего остального. Он бережно повернул голову Лили, отмечая, что синяки под ушами уже почти не видны… и застыл внутри, когда глаза его наткнулись на другую отметину — крошечную, свежую, багровую. Во рту у Йозефа возник мерзкий привкус, и он с усилием сглотнул, опасаясь, что эта отметина — знак страсти, но нежный изгиб ее шеи, мягкие золотые завитки на загривке были столь детски невинны, что его подозрения истаяли. Он поправил на ней воротник и опустил руки.

— Укус насекомого, — сказал он вслух и вновь вспомнил о мучениях Доры. — С такой нежной кожей вам бы на открытом воздухе лучше беречься. — Лили глянула на него, но ничего не сказала. — Может, легкий шарф? — На ум пришла прозрачная безделица из розового шелка, привезенная им для Матильды из Венеции. Милая вещица, но, как и многие другие его подарки, жена его ни разу не надела: может, это слишком прямое признание своей женственности. На этой хрупкой девушке он бы смотрелся хорошо.

— Бобы можно было собрать вдвое скорее, — пожаловалась Гудрун, — если не болтать и не смеяться.

— Солнце и смех зачастую лучшее лекарство, — урезонил ее Йозеф. — Как вы сами неоднократно говорили.

— Ха, — отозвалась Гудрун и занялась своей рабочей корзинкой.

Йозеф, ощущая ее тлевшую обиду, тоже вернулся на место. Вена закипала, а Гудрун — и подавно. Повод налицо, хотя сравнивать Гудрун с Лили и гнусно. Вспоминая о кое-каких случаях в детской, он поморщился от мысли о ярости, какую Гудрун способна выплескивать, и задумался, как Матильда справлялась со скверными настроениями своей подчиненной.

— Позже поговорим о дополнительной помощи по дому, — сказал он, пытаясь ее умилостивить. — Очевидно, здесь слишком много дел для одного человека. — Гудрун, крутя наперсток между пальцев и делая вид, что сосредоточена на крошечных стежках крестиком, почти не обратила внимания на его слова. Йозеф мысленно позволил себе пожать плечами и, обратив все внимание на Лили, попробовал новый подход, хотя, по правде сказать, скорее возвращался к старому разговору. — Хотите ли, чтобы мы связались с кем-нибудь, Лили? Наверняка есть кому за вас волноваться, в безопасности ли вы, здоровы ли. — Девушка не ответила. — Говорите, — сказал он с большим нажимом. — Скажите, кого нам нужно уведомить. Где живет ваша семья? Дальние родственники? Друзья? Кто-то же должен быть.

— Отвечай! — рявкнула Гудрун. — Ты трещишь не умолкая с тем болваном, так будь любезна…

— Я не буду говорить в присутствии этой старухи, — сказала Лили очень тихо.

Гудрун задохнулась.

— Старухи?

— И почему же? — спросил Йозеф.

— Она надо мной насмехается. Что бы я ни сказала, каждое слово потом будет осмеяно. Вы бы слышали ее сегодня утром: «Не забудьте вернуть нож в держатель, Fräulei Namenlos[105], — сказала она. — Не хотелось бы нам вытаскивать его потом из груди чудовища, верно?» — Лили вполне удалось изобразить выговор Гудрун. Она умолкла, держа глаза долу.

— Понятно. — Йозеф подергал себя за бороду.

— Вы ей верите? — возопила Гудрун, пунцовая от ярости. — Вы можете такое обо мне подумать? А я столько лет служу семье Бройеров!

Йозеф откашлялся.

— Дорогая моя, у меня нет ни малейших сомнений в вашей преданности…

— Я не произнесу ни слова, пока она не уйдет, — пробормотала Лили, не поднимая взгляда.

Йозеф с трудом сдерживал восторг.

— Может, в таких обстоятельствах, фрау Гштальтнер…

Гудрун встала и протопала к выходу, высоко вскинув голову. С резким стуком захлопнула дверь за собой, и Йозеф подождал, пока шаги не удалились.

— Итак, Лили, теперь здесь только мы с вами. Все обсуждаемое останется между нами. — Он помедлил. — Как между священником и грешником.

— Я не сделала ничего такого, что требует отпущения грехов.

— А, — сказал Йозеф, уцепившись за ее понимание личного покаяния, — так вы, значит, католической веры?

Лили покачала головой.

— Я знаю про нее. — Она закатала рукав и показала ему чернильные цифры, словно бы напоминая о своем отказе от человеческой природы. — Мне такие обряды не нужны.

— У вас нет совести?

Лили пожала плечами.

— А у ваших часов? У граммофона? Или у автомобиля?

Йозеф повозился с ручками, поправил пресс-папье.

— Что же с остальными чувствами, Лили? С любовью, одиночеством, тоской? — В горле у него сгустился ком. Ответа не последовало, и Йозеф добавил: — А с ненавистью, гневом, отчаянием? — Лили и на этот раз не ответила, а он, справившись с эмоциями, уставился на нее поверх очков; она же глядела куда-то перед собой, отвлеченно, словно внимала какой-то далекой музыке или подслушивала разговоры эльфов, не доступные его уху. — Лили, — рявкнул он, — вы же сердились на Гудрун, верно?

— Она забияка.

— Хм. — Йозеф примолк. — Она же вас не обижает, правда?

— Вы спрашиваете, не бьет ли она меня? Пока нет. Ей и не надо. Она щиплется и толкается. У нее острые локти, да и язык тоже.

— О.

— Может, я ее убью. Потом.

— Так, Лили…

— Гудрун в душе хлюпик. — Голос у Лили был тих и бесстрастен. — Ее легко убить. Мне всего-то несколько секунд потребуется.

— Вот что, довольно…

У Лили сделался задумчивый вид.

— Может, мне даже понравится. Некоторым нравится.

Это намек? Йозеф оживленно склонился к ней.

— Некоторым — это кому, Лили? Скажите, где это? — Через мгновение он повторил вопросы, но глаза у нее закрылись, лицо вновь стало отсутствующим. Ей словно удавалось произвольно покидать настоящее и ускользать, как средневековому скитальцу, в Иномир. Или это уловка? Так похоже на Берту: он никогда не был до конца уверен, не изображает ли она из себя актрису-любительницу. А ну как Лили ее воспитанница? Эти мысли вернули его к прежним сомнениям. А вдруг эта парочка замышляет некий акт возмездия? — Я ничего не сделал, — прошептал Йозеф. Что же до его боязни заговора, то рано или поздно Лили себя выдаст. Решив не обращать внимания на кровожадные фантазии Лили, он постучал по столу. — Лили, сосредоточьтесь, пожалуйста. Вы говорили о неприязни к Гудрун.

Она сморгнула и кивнула.

— Я и прежде знавала женщин вроде Гудрун.

— Расскажите мне о них. Расскажите, что они с вами делали.

— Ничего. Глупые твари. Только брешут, а зубов никаких.

— Они как-то связаны с вашим чудовищем?

— Возможно, — мечтательно проговорила она, дергая за ленточку, свисавшую у нее с ворота, — они все отправятся — чик-чик-чик — сотнями коз и овец, одна за другой, в склеп. Слышен запах их крови и дым на ветру.

— Объяснитесь, — потребовал Йозеф, вновь возвысив голос. Он почесал голову. Где бы ее ни держали под замком, то не было религиозным заведением. И никакая тюрьма не раздавала судебных предписаний о казнях в таких масштабах, на какие намекала Лили. Разумеется, еще век назад она могла бы описать так Наррентурм, когда в башне еще размещался сумасшедший дом. А, ну да, подходит… В те времена с душевнобольными обращались как с недолюдьми… как с опасными безумцами, приковывали, как диких зверей, к стенам, а спали они на соломе. И кто знал, какие убийственные замыслы клубились в их несчастных одурманенных головах? Может, подобные заведения существуют до сих пор — где-нибудь в захолустье, в провинции? — Объяснитесь, — повторил он, в этот раз — мягче. Лили сцепила пальцы.

Ene, tene, mone, mei,

Pastor, lone, bonem strei,

Ene, fune, herke, berke,

Wer? Wie? Wo? Was?[106]

— Вы следующий.

— У вас приятный вокал, моя дорогая, — сказал Йозеф. Нахмурился. «Эне, бене, раба…» — что означает эта детская считалочка?

— Два маленьких грешника не сделали как надо,

Одному расплата, осталось одно чадо.

Один маленький грешник один-одинешенек…

Голос Лили замер. Она повернулась в кресле и глянула прямо на Йозефа. Возникла едва заметная улыбка.

— Давайте не будем об этом, герр доктор.

Йозеф сморгнул. Он почти уверился… но нет, не может быть. И все же… Лили и впрямь строит ему глазки?

— Говорят, вы умнейший человек Вены.

Йозеф пригладил усы.

— Ну, я…

— И что вы исцеляете сломленные души.

— Я бы выразился несколько иначе. — Он нахмурился, размышляя о сказанном, ибо так тоже можно было бы описать то, как он разгадывал разнообразные душевные страдания своих пациентов. Йозеф выпрямился. — Лили, нам нужно…

— Помогите мне, герр доктор. Мне нужно очистить Землю от этого злодея. Это станет величайшим вашим служением человечеству, какое только вы могли бы совершить.

— Лили… — Йозеф хохотнул, но отказ застрял у него в горле: она встала с места и возложила свою хрупкую ладонь поверх его руки.

— И спасти ваших драгоценных потомков от ужасного несчастья.

Они оба опустили взгляды. Йозеф сравнил морщинистую кожу тыльной стороны ладони, лежавшей на столе, в старческой гречке, — ибо трудно ему было сейчас считать тыльную сторону этой ладони своей — с ладонью Лили: упругая плоть, идеальная форма ногтей. Он вздохнул — вот он, миг поражения: человек стар гораздо дольше, нежели юн. Быть может, он вновь помолодел — в недавнем сне. Он глянул на дверь, насторожившись от тихого звука, но затем перестал обращать внимание на что бы то ни было, кроме одного: Лили вернулась в кресло и вновь изящно в нем устроилась. Он словно невзначай прикрыл ненавистную плоть, поверх которой только что лежала ее рука, и решил дождаться мига, когда сможет втайне прижаться к ней щекой. Внезапно накатила усталость, и он предоставил Лили развивать ее жестокие измышления: в конце концов, Берте рассказывание историй принесло облегчение.

— Ну хорошо, Лили. Что вы предлагаете? — Йозеф задумался, как он будет лечить Лили после того, как вернется его семья. Ей нельзя будет здесь оставаться. Может, снимет для нее квартирку в приличном месте, с молодой служанкой — только что из провинции и не слишком догадливую, — чтобы за ней приглядывать. Посещения именитого врача не должны никому давать поводов трепать языками. Он облизнул губы. Как и в случае с Бертой, тут может быть польза от курса массажа.

— Мы должны его убить, пока он не слишком вырос.

— Именно. — Йозеф сморгнул и перефразировал сказанное: — Он сейчас маленький, с ваших слов. Как кобольд? Бесенок?

— Нет, — ответила Лили с легким раздражением. — Как мальчик.

Он вытаращился на нее.

— В смысле — чудовище размером с мальчика? Или оно само — мальчик? — Мысли у него заметались. Имеем дело с агрессивным братом, а не с отцом? Такие случаи известны.

— Он сейчас мальчик, — резко сказала она.

— Разумеется. А имя у него есть? — уточнил Йозеф, желая узнать, изменились ли подробности ее истории.

— Я вам уже говорила. Его зовут Ади.

— Да, верно. — Йозеф кивнул, поглядывая в свои записи. Если чудовище — брат, уменьшительно-ласкательное имя вполне подходило. — А остальное имя у него какое? — Он поднял взгляд, надеясь, что Лили так выдаст свою фамилию. — Ну же, Лили, у него должна быть фамилия.

— Герр Вольф[107].

— Герр Вольф? Это его настоящее имя?

— Да, — ответила Лили и слегка свела брови.

— Славно.

В Вене и предместьях было много семей с фамилией Вольф. Йозеф с изумлением вспомнил композитора Хуго Вольфа[108]; поговаривали, что он страдает умственной неустойчивостью. Нет, не только. Этот человек настаивал на собственной госпитализации; ходили слухи, что у него сифилитическая невменяемость.

— Нет, — сказала она через мгновенье, прерывая эту нить расследования. — Не так. Я вспомнила. Его настоящее имя Грофац[109].

— А. — Тоже похоже на кличку. — Есть ли другие?

— Некоторые зовут его Маниту. Это злой дух.

Йозеф отложил ручку.

— Как он вам навредил, Лили? — спросил он тихо. В ответ она принялась напевать знакомый фрагмент мелодии и двигать пальцами в такт.

— Вы уже забрали музыкальную шкатулку?

— Что, простите?

— «Стелла», да? Для Маргареты.

— Нет… да, точно, она пока еще в гравировке. — Он уставился на Лили в растерянности. Все делалось по секрету. Сюрпризом. — Кто вам рассказал?

— «G’schichten aus dem Wienerwald».

— Но… — Йозеф резко умолк. «Сказки Венского леса»[110]. Точно. Часовщик проболтался. Об этом подумаем позже. — Вы рассказывали мне о чудовище.

— Нет. Нам надо обсудить, как мы будем его убивать.

— Прекрасно.

— Забить кого-нибудь до смерти — это недолго. — Лили замерла, потому что Йозеф непроизвольно охнул, затем продолжила: — Шмяк-шмяк. Но нужны очень большие и тяжелые сапоги. — Она глянула на свои крошечные ступни.

— Лили!

— Да? — У Лили на лице возникло такое милое изумление, что Йозеф с трудом поверил в услышанное.

— Лили, вам же не доводилось видеть ничего столь кошмарного? Такого не может быть в нормальной жизни.

— Правда?

— Сейчас мирное время, дорогая моя. — Она закрыла глаза и увяла, как цветок, и Йозеф стремительно свернул их беседу. — Пока довольно, Лили. Ступайте себе на солнышко. И никакой работы на кухне сегодня. Отдохните. Успокойтесь. Позже еще поговорим.

Она ушла, а Йозеф записал предложенный ею метод убийства ее обидчика. Такие кровожадные замыслы могли возникнуть только от чтения скандальных романов. Ей не мешало бы резко сократить материал для чтения. Это, в свою очередь, предполагало, что ему предстоит участвовать в будущей жизни Лили, и он провел некоторое время, воображая, как будет навещать ее в маленькой квартире где-нибудь у Рингштрассе. Придется проявить осторожность: по Ринг ежедневно прогуливался Зигмунд, да и Матильде больше не стоит давать козырей в руки. Имея это в виду, необходимо как следует вести записи. Йозеф заполнил ручку чернилами, промокнул перо и, постукивая колпачком по зубам, из последних сил старался не грызть ручку, как школьник.

Фройляйн Лили Икс

В физическом самочувствии пациентки наметились значительные улучшения. Аппетит скверный, что, однако, после небольших физических нагрузок может измениться. Пациентка, судя по всему, уравновешенна, невзирая на ее чрезвычайно причудливые заявления в неформальных беседах, связанные с личными наблюдениями за убийствами или казнями. Она, судя по всему, располагает любопытной способностью отстраняться от реальности смерти и собственной человеческой природы. Пока никакого лечения не предписано. Наблюдается некоторое напряжение в спине и плечах. Может быть показан курс массажа.

Он вздрогнул, ручка покатилась по странице: раздался яростный стук в дверь. Испугавшись, что стряслась какая-то беда, Йозеф ринулся отворить, но Гудрун с красным лицом, задыхаясь, уже ввалилась в комнату в величайшем волнении.

— Вы гляньте! — Она махала перед его лицом узкой газетной вырезкой. — Права я была? Права. Никаких вам больше загадок. Эта девушка — сбежавший псих. Нам опасно в собственных постелях. Вот, сами прочтите. Я сразу пришла, как только увидела. Ну, читайте.

— Лучше вы мне расскажите, — предложил Йозеф, поскольку Гудрун выпускать вырезку из рук не собиралась. Она глубоко вдохнула.

— В прошлом году. В Ламбахе…

— В Ламбахе? — То был маленький базарный город в Верхней Австрии, важная стоянка на старинном соляном тракте. Йозеф вспомнил, как много лет назад ездил туда с отцом, но не помнил, зачем, — лишь то, что, по сравнению с древним бенедиктинским монастырем, украшенным крестами с заломленными перекладинами, остальные дома смотрелись карликами. В монастыре были фрески, относившиеся еще к началу XII века, — они иллюстрировали, как считалось, изгнание библейского Христа из синагоги в Назарете, хотя красота фресок в глазах юного Йозефа затмевала любой намек на антисемитизм. Теперь же, задумавшись об этом, он понял, что мог оказаться в Ламбахе лишь из-за болезни какого-нибудь родственника или друга отца. Этим можно объяснить, почему многочисленные образы исцеления на фресках обрели столь большое для него значение: Святой Андрей, наставляющий…

— В Volksschule[111], — нетерпеливо добавила Гудрун. — Юная девушка напала на маленького ребенка, без всякой причины. Попыталась удавить маленькое невинное созданье — в точности то же, что эта непонятная Лили проделала с нашим несчастным милым котом.

— Как кот, кстати? — поинтересовался Йозеф, проходя по комнате к портрету отца, чтобы его поправить. Гудрун не отставала.

— Кто ж его знает? — беспечно ответила она. — Приходит, коли проголодается. Дело не в этом, а в ней. Та сумасшедшая — Лили.

— А что же случилось с той женщиной после?

— Ее заперли в дурдоме…

— Тогда мы в безопасности.

— А вот и нет, — мрачно сказала Гудрун. — Десять дней назад она сбежала…

Йозеф рассмеялся.

— И бродила несколько дней, голая и раненая. Ну же, Гудрун, это чепуха. Только глупец мог бы так думать. Ваша неприязнь к этой девушке затуманивает вам рассудок.

— Чепуха, да? — Гудрун поджала губы. — А я, значит, глупец?

— Простите. — Йозеф уже пожалел о своем выборе слов. — Я скверно сформулировал. Но, прошу вас, поймите и вы — я несу за Лили ответственность. В конце концов, я принял ее как пациентку.

Гудрун аккуратно сложила газетную вырезку.

— И вы даже помыслить не можете, что она сбежавший псих?

— Конечно, нет. Лили — нежное существо. Несмотря на ее странный способ самовыражения, она не то что ребенка — мухи обидеть не могла бы.

Гудрун вся подобралась.

— Не согласна. Она лукавая и хитрая девка, врушка, постоянно ломает комедию и на все способна. Такой женщине любой мужчина — легкая добыча. И вас с Беньямином она точно обведет вокруг пальчика. Ресничками хлопает. За руку вас берет. — Румянец у нее потемнел, и она отвела глаза.

— Неужели? — Перебрав в уме произошедшее, Йозеф заподозрил, что, пока они с Лили разговаривали, Гудрун за ними шпионила. Он собирался починить защелку на этой двери уже не первый месяц. — Пусть немедленно явится Беньямин, — сказал он холодно. — Велите ему взять с собой инструменты. Похоже, эта дверь нуждается в починке. Что до ваших обвинений, фрау Гштальтнер, повторюсь: они беспочвенны. Вероятно, не одна Лили страдает делюзиями.

— Это вот мне в благодарность за все годы службы фрау доктор Бройер, семье Бройер, детям? Издевки как над слабоумной старухой? Стать вторым сортом после какой-то девчонки, притащенной с улицы?

— Этого я не говорил.

Но Гудрун не слушала.

— Так тому и быть. Но и я несу ответственность. Вечера я обычно не отгуливаю, раз в доме столько работы, но сегодня возьму отгул. А вы сами скоро увидите, чепуха мои подозрения или нет.

— Куда вы собрались? — потребовал ответа Йозеф, но она протолкнулась мимо него, не сказав больше ни слова, держа перед собой газетную вырезку, как оберег.

Вонь рыбы, давно миновавшей расцвет жизни, прилетел в лицо Беньямину, как удар в нос, не успел он переступить порог кухни. Лили стояла в углу и разглядывала пару здоровенных бурых форелей, мутноглазых, сочащихся слизью. Брюхи у них были распороты, синюшно-серые внутренности вывалены на разделочную доску, а Лили копалась в них кончиком ножа.

— Тут должно быть золотое кольцо. Где кольцо?

— Что это? — спросил Беньямин, забирая у нее нож.

Лили продолжила разглядывать медленно расползающуюся кучу потрохов.

— Найти бы нам кольцо, все бы стало как надо. Я тебе говорила уже — никому не под силу воевать с Судьбой.

— Выйди, Лили, — сказал Беньямин, глянув на ее бледное лицо. — Подыши свежим воздухом. — Девушка выбралась на улицу, а он повернулся к Гудрун. — Я думал, хозяин велел не давать ей неприятных задач.

— Неприятных? Готовить нам на ужин славного лосося? У нее ничего толкового все равно не выходит.

— Может, ее научить надо.

— Такой простой работе — рыбу почистить? Ерунды не говори.

— Кроме всего прочего, она еще и несвежая, — заявил Беньямин. — Смердит до неба. Где ты ее взяла?

Гудрун пожала плечами.

— Кто-то принес прямо к двери. Нет у меня времени каждый день бегать на рынок. И с чего бы я бегала, когда в доме двое молодых? — Она подняла крышку с кастрюльки и уставилась на булькающее содержимое.

— Я это закопаю. — Беньямин сгреб отвратительное месиво в таз. — Нельзя такую дрянь подавать доктору, да и я тоже это есть не буду, точно. — Крышка со звонким лязгом легла обратно на кастрюлю. Гудрун повернулась к нему, уперев руки в боки.

— Ой ли, Ваше фу-ты ну-ты Величество? Ты у нас теперь главный по кухне?

— Будь я главный, Лили бы не посмели давать мерзейшие задания…

Гудрун словно растеряла всю злость. Она рассмеялась.

— Значит, бедная Золушка вас обоих заставила плясать под свою дудку. Может, вы оба еще не так запляшете — и скорее, чем думаете.

Беньямин насупился.

— Что бы это значило?

— Да ничего. Когда бросишь совать нос не в свое дело, пойди начисти медь на входной двери.

— Мне еще картошку кидать. Может, ты сама… — Он умолк, заметив, что Гудрун под своим громадным несколько неопрятным фартуком против обыкновения слишком нарядилась. — Что это ты?

— Займись дверью, — сказала Гудрун. — Вон соль и мука. — Она взялась за бутыль. — Брысь с дороги. Намешаю с уксусом, чтоб получилась паста. Как намажешь, дальше придется попотеть. Фрау доктор Бройер любит, чтоб в именную табличку смотреться можно было. — Гудрун глянула на часы. — А если явится кто, звони в колокольчик и провожай в гостиную.

— Кто явится?

Рот у Гудрун захлопнулся, как капкан. Поскольку ее теперь никак уж не разговорить, Беньямин неохотно принял выданные чистящие средства и устроился на крыльце. Бабья это работа, подумал он и, хотя взялся за порученное привычным манером — желая все сделать бодро и от души, — остро осознавал, что парочка молодых служанок, проходя мимо, хихикает и пихает друг дружку локтями. Наспех придуманная политура для меди почти не снимала пятнистой вуали, предтечи ярь-медянки, со зловредным упорством застрявшей в каждой букве имени Бройера и его титуле. Беньямин ковырял, тер и скоблил, тихо кляня все на свете. Мысли у него болтались вокруг мелкой домашней мести, но затем уплыли в будущее столь блистательное, что все горести забылись.

Услыхав покашливание у себя за спиной, Беньямин дернулся так сильно, что пролил остатки мерзкого снадобья Гудрун. Оно растеклось по ступеням грязно-белым пометом исполинского голубя, почти добравшись до носков на славу начищенных ботинок гостя. Подняв взгляд, Беньямин с ужасом признал востролицего полицейского, отправившего его домой вечером, проведенным в возлияниях со старым другом Хуго Бессером в Леопольдштадте. Хорошо еще, того великана с мрачной рожей, столь грозно нависавшего над Беньямином, не видать: вместо него этого проныру сопровождали крепкий молодой человек в очках и еще один тип, низенький, рыжий и во многих веснушках, вряд ли старше Беньямина, неуклюжий в своем вопиюще новом мундире.

— Инспектор, — пробормотал Беньямин. — Чем могу служить?

— Шеф-инспектор, — поправил его молодой крепыш, суровея лицом. — Шеф-инспектор Кирхманн. — Он вынул из кармана часы и одобрительно кивнул. — Мы пришли повидать фрау Гштальтнер и герра доктора Бройера, ровно по часам, как условлено. Будьте любезны нас объявить.

Его начальник вскинул аккуратную маленькую лапку.

— Минуточку, Брюнн, погодите. Мы с юным Беньямином старые друзья. Может, он сам нам что-нибудь расскажет о загадочной девушке.

— Это о какой же? — переспросил Беньямин, пытаясь выглядеть глубоко растерянным. — А, — сказал он, словно внезапно осененный, — вы про Хедду, судомойку Гроссманов, которая пропала. Чего ж в ней загадочного? Кухарка сказала, уехала домой. Не понравилась ей Вена. Знать, по свиньям соскучилась.

Кирхманн прищурился, но ничего не ответил. Перешагнув через пролитую жижу, красноречиво остановился у двери, и Беньямин, как ему было велено, позвонил в колокольчик, а затем пригласил гостей внутрь. Шеф-инспектор обернулся на пороге и выставил руку, исключая младшего офицера из визита.

— А вы, Штумпф, останетесь здесь и будете наблюдать. К тому ж, возможно, дополнительные расспросы освежат в нашем юном друге воспоминания об интересующей нас фройляйн. — Кирхманн обернулся и ответил на бурные приветствия Гудрун. — А, фрау Гштальтнер, вот мы и встретились. Герр доктор…

Дверь перед носом у Штумпфа закрылась с глухим стуком, и его повело от раздражения. Он выпрямился, но все равно едва доставал Беньямину до плеча.

— У меня есть чем заняться, — объявил Беньямин, берясь за тряпку.

— Да и мне, — сказал Штумпф, извлекая блокнот. Усмехнулся. — Я-то думал, убирать крыльцо и драить медяшку — работа кухарки.

— А мне всегда казалось, что собирать сплетни — это к старым бабкам, — скривился Беньямин, с тихим весельем наблюдая, что рыжевласый служака теперь стоял в луже пролитого чистящего средства, а оно, упрямо отказываясь снимать налет с медной таблички, с гуталином справилось быстро.

Гудрун привела Лили пред очи Йозефа, утверждая, что девушка попросила о встрече с ним, чему Йозеф удивился — в особенности оттого, что, как быстро выяснилось, ни о чем таком Лили не просила. Она, правда, и не противилась — хоть в этом гран утешения, и Йозеф ему обрадовался, — но хватило и ее растерянного вида, ощущения, что ее выхватили из пространства, кое завораживало ее куда сильнее. Легкая дрожь — скорее настороженности, нежели страха — обвила ему спину. Что-то Гудрун замышляет, затевается что-то новенькое. Покамест он терялся в догадках о сути этих замыслов, но в ее теперешнем настроении любое отклонение от привычной колеи требовало разбирательства.

Тем не менее подобные скучные заботы пусть подождут. Перед ним Лили. А раз она явилась незваной, похоже, самое время коснуться темы терапевтического массажа. Йозеф облизнул губы. Размял пальцы, спрятав руки под столом, и старался избегать взгляда на портрет отца, проговаривая про себя, что для неловкости нет оснований. Его намерение — ускорить процесс оздоровления, а нисколько не личная корысть. Из его опыта с Бертой… и другими… Йозеф знал, что наложение рук основательно воздействовало на эмоциональное состояние прекрасного пола, усиливало связь между пациентом и врачом гораздо глубже и выше одних лишь разговоров. И потому он продолжал применять этот метод, независимо от того, какие наветы возводили на массаж его презрительные коллеги, приравнивавшие этот метод к потным процедурам спортивного зала; он не забывал, что массаж применяют более двух тысячелетий, а его действенность признана самим Гиппократом, отцом медицины, а также античным врачом Клавдием Галеном, пространно писавшим о пользе массажа в своем труде «De Sanitate Tuenda»[112].

Но вопреки любым самооправданиям Йозеф все равно боролся с ощущением собственной недостойности — оно путало ему слова и сковывало язык. Он едва преодолел вступительные обобщения, когда грохот башмаков по плитке в коридоре дал ему повод бросить эти попытки. Он быстро встал с места и направился к двери. И тут же столкнулся с непривычно осанистой Гудрун, наряженной в свое почти лучшее платье. Она без всякого приглашения ввела к нему двоих мужчин.

— Герр доктор, к вам пришли…

— Это я вижу. — Йозеф с нехорошим предощущением заметил, что один посетитель облачен в угрюмо-серые цвета городской полиции. Человек, стоявший поближе, протянул руку.

— Герр доктор Бройер. Рад возобновить знакомство.

— Взаимно, сударь. — Йозеф попытался вспомнить имя: эти точеные черты и чрезвычайно длинный нос должны были бы запомниться. Всплыли смутные воспоминания о какой-то светской оказии, но имя по-прежнему ускользало. Тонкие черты лица преобразила улыбка, искупив их неказистость.

— Спасибо еще раз за вашу доброту той кошмарной ночью, герр доктор. Моя жена часто ее вспоминает. — Он потупился. — И мы оба очень ценим заботу, с какой ваш паренек, Беньямин, отвез нас домой.

А, вот оно что. Йозеф кивнул. Жену этого человека, столь же пухлую, сколь он тощий, разморило от жары и избытка вина. Он дал им свою коляску. Беньямин потом вознаградил его байками о шумном настырном брюзжании, увенчавшем неспособность той толстухи справиться со ступеньками коляски. Все завершилось ссорой на тротуаре.

— Шеф-инспектор Кирхманн. Нежданное удовольствие. — Кирхманн представил своего коллегу, инспектора Брюнна, и Йозеф, склонив голову в приветствии, пригласил всех сесть, нахмурившись при виде Гудрун, собравшейся присоединиться. — Фрау Гштальтнер, кофе для гостей, будьте так любезны.

— Уже готов, — сказала Гудрун, по-королевски отбывая в кухню.

Вновь обратив все внимание к полицейским, Йозеф обнаружил, что оба таращатся на Лили, а та словно не замечает их присутствия. Он откашлялся.

— Чем могу служить?

— Фрау Гштальтнер… — Кирхманн умолк: Гудрун вернулась с подносом. Разместив его на столе, она приготовилась разлить кофе.

— Спасибо, — сказал Йозеф, приметив еще двух пегих бабочек, влетевших вслед за Гудрун. Чертовки уже повсюду. Придется опять дать указания Беньямину. — Мы сами.

— Но… — возразила Гудрун.

— На этом все, фрау Гштальтнер, спасибо.

— А она останется? — поинтересовалась Гудрун, бросив ядовитый взгляд на Лили.

— Благодарю вас, — повторил Йозеф, сопровождая ее до двери и закрывая за ней накрепко; он дождался приятного щелчка: Беньямин сменил защелку. Когда он устроился за столом, Кирхманн перехватил его взгляд и изобразил лицом сочувствие. Поскольку Йозеф отметил эту мину лишь намеком на кивок, шеф-инспектор перешел к объяснению своего присутствия.

— Мы помогаем властям округа Вельс поймать опасную преступницу…

Значит, это затея Гудрун. Йозеф стиснул зубы, но кивнул довольно спокойно, изобразив отстраненный интерес.

— Ламбахское дело, насколько я понимаю?

— Именно. Есть вероятность, что беглянка добралась до Вены…

— Дальний путь, — сказал Йозеф, — и не из легких. Насколько я помню, средняя скорость пешехода пять километров в час. Чтобы пройти почти двести пятьдесят километров, потребуется такая целеустремленность, какая вряд ли обычна для человека, считающегося спятившим. — Он привел в порядок ручки на столе, поправил стопку записей. — Интересуетесь моим мнением о состоянии ума бежавшей? — Он заметил, что шеф-инспектор выглядит все более смущенным, а коллега его трудолюбиво записывает каждое сказанное слово. Лили, сидевшая молча, вытянула руку — на нее присела одна бабочка.

— Как мило они пахнут. — Она глянула на Кирхманна. — Какая жалость, что их запах сводит всех с ума, правда?

Рот у Кирхманна открылся и закрылся.

— Э-эм. Да, конечно.

— Факт, — сказал Брюнн плоским, серым голосом. — Бабочки не пахнут.

Лили все еще смотрела на Кирхманна.

— Не бабочки. Цветы.

— Цветы, да? Ладно. — Шеф-инспектор выдавил слабую улыбку и уставил умоляющий взгляд на Йозефа. — Летающие цветы. Восхитительная мысль.

— Лепидоптера.[113] — Брюнн покачал головой и быстро что-то записал, завершив точкой столь энергичной, что наверняка проткнул несколько страниц.

— Дурак, — сказала Лили. — Dumm wie Bohnenstroh[114].

— Тупой, как бобовая… — пробормотал Брюнн, прилежно увековечивая оскорбление, и лишь погодя осознал, что оно адресовано ему, после чего решительно вымарал эти слова.

— Еще кофе, господа? — Йозеф, поставив кофейник, жестом пригласил Кирхманна продолжать. — Вы всерьез полагаете, что несчастная женщина добралась до Вены? И пришли узнать, не была ли она прежде моей пациенткой?

— Фрау Гштальтнер обратила наше внимание на необычный способ, каким… — Кирхманн умолк и коротко метнул взгляд на Лили, — каким некая юная особа попала к вам в дом. Насколько я понимаю, в доме произошел некоторый тревожный… случай. Фрау Гштальтнер убеждена, что они — один и тот же человек. — Он виновато откашлялся. — Фрау Гштальтнер очень настаивала.

— Один и тот же человек? — Йозеф глянул на него высокомерно. — Кто? Ничего не понимаю.

— Буйная сбежавшая из Ламбаха и эта юная особа, герр доктор, — сказал Брюнн с легким раздражением. Йозеф посмотрел на него изумленно.

— Это вряд ли возможно. Что ж, если вы более ничего не желаете обсудить… — Он поднялся со своего места и сделал несколько шагов к двери. Шеф-инспектор перехватил его. Взяв Йозефа за руку, он отвел его к окну.

— Простите нас, герр доктор, но фрау Гштальтнер говорила, что девушку нашли возле Башни дураков в очень тяжелом состоянии. Избитую. Раздетую. — Он понизил голос: — Есть подозрение в половом насилии. Фрау даже сказала, что девушка, возможно, работала проституткой.

— Этого следует ожидать, — вставил Брюнн, — от преступника женского пола.

Йозеф стряхнул руку Кирхманна.

— Позвольте, я буду прям, — сказал он тихо. — Фрау Гштальтнер достигла непростого времени. Женщины, посвятившие всю свою жизнь служению, входят в возраст, когда их молодость и красота, какие бы ни были, их оставляют. Рассматривать такую жизнь в ретроспективе — жизнь без возлюбленного, без мужа, без детей, даже без собственного очага — довольно горестно.

— Верно, — согласился Кирхманн. — Такая жизнь дает безопасность, как я понимаю, но видится полной упущенных возможностей. Да, как уж тут без сожалений.

— И поэтому, — продолжил Йозеф, — когда происходит встреча с такой чистой юной женщиной в полном расцвете красоты молодости…

Все взоры, как по команде, обратились к Лили; та сидела молча, опустив глаза. Солнце играло у нее в волосах, превращая их в золото. Бабочка все еще мягко трепетала крыльями у нее на руке. Ее дружок порхал неподалеку.

— Точно, — сказал Кирхманн, вздохнув. — Да. Тут не избежать зависти. — Подумав еще мгновение, он умудренно кивнул. — Отлично понимаю. У моей жены незамужняя тетя, в точности этих лет, так она взялась писать анонимные письма высокопоставленным мужчинам. Некоторые — крайне ядовитые… — он откашлялся и засуетился, — сплошь заявления о вымышленных внебрачных детях, с подробностями, столь потрясающе странными… эм-м… были отправлены бургомистру Люгеру. Ужасно неловко все это. — Он глянул на Йозефа. — Мы ее поместили в Бельвю. Семья решила, что это в ее же интересах.

— Прекрасный выбор, — сказал Йозеф. — Это чрезвычайно полезный санаторий для людей с нервными расстройствами, а Крёцлинген не так далеко от Вены. Я хорошо знаю герра Бинсвангера, директора. Как и его отец, Роберт[115] уделяет пристальное внимание занятиям для развития интеллекта пациентов — образовательной деятельности, прогулкам, рукоделию и садоводству.

Лицо у Кирхманна уверенности не выражало.

— Не сомневаюсь. Нам было важно убрать старую су… женщину туда, откуда она больше не сможет вредить.

— Именно так, — мягко отозвался Йозеф. Повисла столь долгая тишина, что он почувствовал необходимость ее заполнить. — Я часто размышляю о том, что женщинам в этом смысле не повезло: они умирают дважды. Первый раз — когда их покидает обаяние юности и их перестают желать, а затем — когда наступает подлинная смерть. Между ними — особое время: для некоторых, кому больше повезло, оно наполнено семейным теплом, но зачастую, попросту из-за личных странностей, когда этого тепла нет, такие женщины остаются одни… вот. — Никто не отозвался. Йозефа вдруг осенило, что наступившее одиночество может и не означать для женщины несчастья, а, напротив, стать временем великого освобождения — если такой дар ей по силам принять. Он подумал, каково это — когда тебя судят по физическим проявлениям, желают лишь из-за внешности, а затем, по прошествии времени, — уже нет. Подумал об одиночестве Берты. Подергал себя за бороду.

— Три раза. — Голосок был такой тихий и возник из такой пропасти молчания, что Йозефу потребовался миг, чтобы понять: это заговорила Лили.

— Что-что, дорогая моя?

Она вскинула взгляд.

— Есть еще одна смерть — как матери, когда умирает ребенок.

— Если, — утешительно поправил ее Йозеф. — Так бывает не всегда.

— Если, — отозвалась эхом Лили, — и когда. — Она легко сдула с руки бабочку, и та упорхнула.

— Очень точно, — сказал Кирхманн и энергично закивал. — Истинная правда.

— Вообразите, каково женщинам с большими семьями, — прошептала Лили. — Смерть за смертью, смерть за смертью. — Она поникла головой. — Нет конца умиранию. Вот почему столько цветов.

— Хорошо, Лили, — поспешно проговорил Йозеф. Он глянул на остальных. — Господа, как видите, разговор о смерти растревожил мою пациентку. Если мы все обсудили, я бы просил нас извинить.

— Минуточку, — сказал Брюнн. — Откуда вы сами? — спросил он у Лили. — Где вы живете?

Лили наморщила лоб.

— Я в Германии.

Брюнн нахмурился.

— Здесь Вена.

— Вена — в Германии, — сказала Лили, не глядя на него.

— Нет-нет, дорогая моя, — вмешался Кирхманн ласково. — Она в Австрии.

— Но Австрия — в Германии, значит, и Вена тоже.

Брюнн хмыкнул и исподтишка помахал ладонью у себя перед носом. Она приметила этот жест, и губы у нее задрожали.

— Может, мы еще где-то.

— Пожалуйста, задавайте остальные вопросы мне, — сурово сказал Йозеф.

— Разумеется. — Кирхманн одарил Брюнна каменным взглядом.

— Надеюсь, я могу рассчитывать на конфиденциальность, господа, — пробормотал Йозеф. — Семья Лили желала бы, чтобы ее лечение оставалось в тайне.

— О, — отозвался Кирхманн, иронично улыбнувшись, — так это секрет. Как и в случае с юной Паппенхайм. — Йозеф упер в него взгляд, и Кирхманн добавил: — Я слежу за такими вещами, герр доктор. Меня всегда увлекали неразберихи ума. В особенности связанные с преступными делами. Большего сказать не могу.

Восемь

Солнце греет мне спину, а я все натыкаюсь на тень Грет. Она говорит, что вечером будет гроза: все алые бедренцы и синие верески распахнулись посмотреть на здоровенную черную тучу, крадущуюся из-за горизонта. Хочу остановиться и потыкать палкой в муравьев, копошащихся между трещинами в тропинке, но Грет обвязала меня бечевкой вокруг пояса, прицепила ее к своему фартуку, и мне приходится бежать за ней и не отставать. Из-за жары она злая и вредная. От ее шлепка, отвешенного мне сегодня утром за то, что я удрала, по-прежнему жжет ногу.

Мы добираемся до сушильных веревок, и она меня отвязывает и выдает мне Stoffpuppe[116].

— Стой здесь. Куклу не роняй. Двинешься хоть на дюйм — опять окажешься в погребе, девушка, — слышь меня?

— Смотри. — Мне на руку присела божья коровка. Она разводит и складывает крылышки, а я пытаюсь считать точки.

— Marienkäfer[117], — говорит Грет и хмурится. — Не обижай ее, иначе быть беде. Скажи стишок и тихонько подуй, чтобы улетела.

— Какой стишок?

— Ты прекрасно знаешь какой, Dummkopf[118]. — Грет пыхтит и отдувается, пытаясь опустить подпорку для веревок пониже. — Marienkäferchen, fliege weg![119] Этот. Вспомнила?

— Нет. И вообще, я не хочу, чтобы она улетала.

— А если не улетит, наш дом сгорит, — вон какая гроза идет. Давай стишок. Быстро.

Marienkäferchen, Marienkäferchen, fliege weg!

Dein Häuschen brennt,

Derin Miitterchen flennt,

Dein Vater sitzt aufder Schwelle:

Flieg in Himmel aus der Hölle.

— Теперь гляди, куда она полетит, потому что оттуда придет твой будущий муж.

— Не хочу я никакого дурацкого мужа.

— Все равно какой-нибудь будет, хочешь не хочешь, Криста. Некоторым достается… — Грет вздыхает и берется за папины сорочки. — …а некоторым нет. — Смотрит на меня. — Читай стишок.

Божья коровка, улети на небо,

Домик полыхает,

Мамочка рыдает,

Папеньке с крыльца не уйти,

Ты из ада в небо лети.

Я дую, но божья коровка не летит.

— Ну все, — говорит Грет, складывая наволочки. — Пиши пропало. Может, зажаримся в собственных постелях, как молочные поросята в духовке. До хрустящей корочки. И подадут нас с подливкой. Вот так конец. — Я дую сильнее. Жучок на полпути к земле открывает крылышки и взлетает прямо вверх. Грет качает головой. — Ох ты. Похоже, твоя зазноба умрет еще до свадьбы.

— Ну и пусть. — Я тут приметила кое-что получше всяких мужей: земля между овощами недавно вскопана, жирная, темно-коричневая, как шоколад. Грет уверяет, что она по вкусу мерзкая, совсем не конфеты, но мне сомнительно. За ее спиной я беру полную горсть и сую в рот.

— Дурацкий ребенок! — орет Грет, перекрывая мои вопли. — Das war dumm[120]. Только черви жрут грязь. Она на вкус, как могила. Ты когда уже научишься делать, как велят?

Я скребу язык, плююсь, вою и топаю. У меня весь рот изнутри — в толстой, холодной, хрустящей дряни. Она у меня между зубами и съезжает внутрь, в горло. Грет придерживает мне волосы, а я наклоняюсь, меня тошнит. Даже тошнотина вкуснее грязи.

— Может, хоть так научишься уму-разуму, Криста. — Грет утирает мне лицо краем фартука. — Куколке твоей конец — она вся в твоей блевотине, — а может, и всем нам: видишь, чертова божья коровка вернулась и села к тебе на плечо. Это посланье от Пречистой Девы: ничегошеньки от дома к утру не останется, одна кучка углей. Да не рыдай ты так. Попробую ее отстирать. — Она подбирает мою куклу за ногу и толкает меня по садовой дорожке. — А коровка-то все никак не улетит. Пошевели плечами. Может, сбросишь. Нет. Что ж, никуда нам не деться, раз так. И ты глянь, как муравьи-то носятся. И эти, летучие. Они кусаются. Принесу кастрюлю кипятка сейчас. Избавимся от них. Я тебе рассказывала сказку про бедного мальчика в могиле? Очень грустная. Про злого мерзкого дядьку и как его дом сгорел дотла.

Она все говорит и говорит, но я не слышу сказку про бедного мальчика, потому что сама рыдаю. Не уходит вкус грязи и разочарования. Губы у меня сухие и потрескались. Время от времени на язык попадает камешек, но у меня кончились слюни.

Я не помню, как упала, но вот лежу лицом в глину у дороги. Дождь. У меня во рту грязь. Все болит. Особенно пальцы, но я лежу на них и не вижу, что с ними не так. Ночь, но вокруг все залито светом. Два ярких огня вдалеке, они все время движутся, назад-вперед, как глаза у громадной совы, что высматривает крыс, которые носятся в западне. Передо мной здоровенный птичник с пустыми насестами. Наверное, я внутри зоопарка, потому что вон столовая и лазарет. Я хочу побежать и найти папу, но его тут нет. Пытаюсь вспомнить, куда он делся…

А потом я вижу Лотти, она лежит в луже, и я ползу к ней. Она теперь уродливая. Кожа у нее в пузырях и растрескалась, вместо носа — дыра. Красивые светлые волосы теперь черные, обугленные. Ноги еле держатся. Прижимаю ее к себе покрепче и говорю ей, что это не важно, хотя мы обе все еще плачем.

Пальцы у меня болят вот почему: они все в волдырях — как тогда у Грет, когда та уронила сковородку с рыбой себе на ногу, — но масло втереть в них некому. Лотти спрашивает, почему на мне эта мерзкая грязная одежда и где мои туфли. Я не знаю. Не могу вспомнить. Грет будет вопить, папа — кричать, а потом я вспоминаю, что Грет нету, а папа — папа…

На мои крики из сарая выползают зверолюди. Они зовут меня и шумят. Пытаются говорить.

— Chodź tu. Пойдем. Пойдем с нами.

Кто-то гладит меня по голове, берет меня за руку, но я их отпихиваю.

— Уйдите, мерзкие зверолюди. Не дам я себя съесть.

— Chodź z name, dzieci. Пойдем с нами, детка.

Дождь принимается лить вовсю, двое берут меня на руки и несут к себе в сарай, хотя кричу я теперь гораздо громче, дерусь и брыкаюсь. У них внутри всего две свечки, но я вижу ряды кроватей, на них — еще зверолюди, сидят и пялятся. Сую палец в рот и глазею в ответ, пока одно животное, которое научилось говорить по-человечески, не подходит поближе и не садится рядом на корточки, обнимает меня.

— Не бойся, детка. Тут друзья.

Я толкаю ее локтем.

— Уйди, глупый зверь.

Она не обращает внимания.

— Я Эрика. А тебя как зовут? Не скажешь? Ну ладно, может, потом. Сейчас тебя надо куда-нибудь уложить. — Она показывает мне кровать, на которой уже крепко спит другой зверолюдь, тощий. — Поспи с Леной. Тут вам на двоих места хватит, если валетом.

— Не буду.

Эрика смотрит на меня.

— Но другого места нет.

— Я не буду тут спать. — Матрас какой-то щуплый и в буграх. У Лены одно одеяло, намотанное на нее, но мне видно, что на ней нет ночнушки. — Хочу Federbett[121] и мою ночнушку с розовыми цветочками.

Кто-то смеется. Эрика делает им «цыц». Качает головой.

— Мы теперь все бедные, — говорит Лотти. — Папы нет. Никого нет. Все забрали. Никто о нас не позаботится.

* * *

— Есть предел человеческому терпению, — говорит Грет, собирая мою разбросанную одежду. — Еще раз услышу «не буду то» или «не буду сё» — соберу мешки и уйду. Посмотрим, как ты тогда запоешь. Теперь мама твоя умерла — упокой Господь ее заблудшую душу, — а мужчины, они какие есть уж, и заведется у тебя злая мачеха, еще и год не кончится. Ты ей будешь без надобности.

— Мой папа…

— Ой, найдет она способ настроить отца против тебя. Или просто его отравит. И тогда что? Ты знаешь, что тогда. В дремучий лес на пустой желудок, и голову там преклонить негде, а только на постельке из листьев да с камнем под голову…

— Не все так плохо, — говорит Эрика и гладит меня по голове. — На сегодня сойдет. А завтра посмотрим.

— Нет, — говорю я с пальцем во рту. — Хочу домой. Хочу к папе.

— Папа умер, — шепчет Лотти. — Мертвее мертвого.

— Нет, — воплю я, хоть и знаю, что она права. — Отведи меня к папе. Хочу к папе.

Темно и в доме тихо, но вот проезжает машина и визжит на скорости, поворачивая за угол. Фары на миг освещают комнату, и я вижу тени троллей, они крадутся вдоль плинтусов.

— Мама! Мама! — Никто не приходит. Я все кричу и кричу, зову ее и вся сжимаюсь в комочек, а тени щупают мою кровать. Наконец Грет распахивает дверь, берет меня на руки и обнимает так, что из меня весь дух вон.

— Тш-ш, Криста. Хватит уже.

— Уходи, — говорю я. — Хочу к маме.

— Мама отправилась в лучшие края. Только я у тебя есть, не обессудь.

— Не хочу тебя. Отнеси меня к маме.

Грет укладывает меня в постель, садится рядом.

— Твоя мама умерла, Криста, умерла, ее похоронили. Она решила уйти, и никто ее обратно привести не может.

— Ложись, — говорит Эрика. — Постарайся отдохнуть. День тут начинается рано.

— Мама! Папа! — скулю я, а потом, подумав: — Грет! Хочу Грет!

— Заткните ее, — бормочет резкий голос. — Поспать надо.

— Хочу Грет! — визжу я. — Отведи меня к Грет.

Эрика качает головой. Ничего не говорит, но лицо у нее грустное, и я вдруг понимаю, что плачу, никак не стараясь, это такой новый плач, я не могу его перестать. Будто все тело у меня плачет, глубоко изнутри и до самых кончиков пальцев на руках и на ногах. Я бросаюсь на пол и ползу под кроватями, пока не утыкаюсь в угол. Мы с Лотти сворачиваемся в комок. Плачем, пока не засыпаем.

Меня будит шум, похожий на долгий крик. Еще темно, а все зверолюди уже на ногах и суетятся. Когда шум повторяется, они все выходят из сарая. Лотти говорит, что нам надо идти искать Грет. Ни она, ни я не знаем, куда она делась, когда папа ее услал прочь, но, должно быть, она где-то на другом краю леса, у озера.

— Как тебе известно, — говорит Грет, наполняя банки крупной черемухой, — Ханселя и Гретель бросили в темном лесу. А знаешь почему? Я тебе скажу: так решили их родители — и не оттого, что у них не было еды, а оттого, что дети не слушались и вели себя плохо, не так, как им говорили. А еще они бросали вещи на пол и дерзили. В самый-пресамый дремучий лес отвели их родители.

И выдали им по черствой корке хлеба. Без масла. Без меда. А потом родители ушли — сначала мать, потом отец. Через минуту их уже и след простыл, а дикие звери тут как тут, собрались вокруг. Они всегда голодные, эти дикие звери. — Она ставит банки в таз и подбавляет жару. — И что, как ты думаешь, было дальше?

Я не отвечаю. Весной Грет посадила Петера в сумку и выпустила его в кусты в парке. Сказала, что он хочет уйти, а ей все равно некогда чистить вонючую кроличью клетку. Когда мы в следующий раз пошли там гулять, по всей траве был раскидан белый мех. Грет нашла кроличий хвостик и принесла его домой — на удачу.

Мы с Лотти весь день сидим в сарае. Когда начинает темнеть, зверолюди возвращаются, волоча ноги и не произнося почти ни звука. Зажигают свечи, и та, которая умеет говорить, приходит меня вытащить.

— Это я, Эрика. Вылезай. Пора тебя помыть и причесать.

— Не хочу. Уходи. — Я забиваюсь в угол, держа перед собой Лотти, делаюсь маленькая. Я плюю в Эрику, слюней совсем чуть-чуть, гораздо меньше обычного, но все равно попадаю ей на юбку. Эрика смотрит на плевок. Ее рука тянется ко мне. — Меня нельзя бить, — кричу я. — Ты просто зверолюдь. Если ты меня стукнешь, мой папа… — Тут я умолкаю. Лотти мне напоминает, что папы нет, обидеть меня может любой.

— Никто из нас не станет тебя бить, — тихо говорит Эрика и поднимает меня за ноги. — Но кое-что о здешней жизни тебе нужно понять как можно скорее, иначе тебя другие накажут. Будь взрослой смелой девочкой. Никаких больше слез. Умойся и… — она роется в кармане, достает сломанную расческу, — приведи волосы в порядок. — Она обнимает меня за плечи. — Ты готова назвать свое имя? — Я трясу головой и строю мерзкие рожи другим зверолюдям, которые смотрят и слушают.

— Криста, — говорит один из них. — По крайней мере, так она сказала Даниилу.

Даниил — настоящий мальчик, хоть и ест червей. Эрика немножко похожа на Грет, но гораздо худее и тише.

— Ты зверолюдь, Эрика?

— А ты? — Она едва улыбается, как будто ей больно, затем подталкивает меня. — Давай поживее, Криста. Почти время занятий.

— Не пойду в школу.

— Тут все ходят в школу[122].

— Папа говорит, что я могу не ходить в школу, пока не…

— Ты будешь ходить на занятия, — люто говорит Эрика. — Будешь учиться. Жизнь здесь трудная, но, узнавая о других людях, других цивилизациях, других способах жить, других местах, ты можешь сбежать, это твое волшебное странствие. Вот узнаешь обо всем этом — и дальше, что бы ни происходило, твоя голова сможет сочинять истории и отправлять тебя куда хочешь.

Я утираю нос рукавом.

— Куда хочу?

— Куда и когда хочешь.

Даниил таращится на мою ужасную одежду.

— Ты что здесь делаешь? — Ответа не ждет. — У тебя есть хлеб или яйца?

Качаю головой.

— Ты не вернулся.

— Иногда люди не возвращаются. — Он смотрит в сторону. — Тут так бывает.

Я не сказала «пожалуйста» или «спасибо», и папа убрал конфеты в стеклянную вазу на сервант и сказал, что конфеты будут там, пока я не усвою манеры. Когда он отвернулся, я показала ему язык. Пока Грет собирает постиранное белье, я забираюсь на стул и тащу вазу на себя. Это очень красивая ваза, у нее вместо ножки рыба, а по верху — стрекозы и цветы. Конфеты — на самом дне, рядом с глазами рыбы, и мне, чтобы залезть внутрь, нужно уравновесить кожаный пуфик на стуле. Грет открывает дверь, а я как раз кладу фантики обратно в вазу.

— Ах ты маленькая чертовка! — Она хлещет мне по ногам мокрой посудной тряпкой. — Отец тебе устроит, когда вернется. Спускайся сию же минуту. — Но я ошалеваю от холодной тряпки, поскальзываюсь и падаю, прихватив с собой вазу. Она разбивается на тысячу частей, стекло повсюду. Грет белеет лицом. — Это твоей мамы! — орет она. — Твой папа так ею дорожил. Du schlimmes Mädchen! Гадкая, гадкая девочка. Как я ему про это скажу?

— Я нечаянно. — У меня на кончиках пальцев набухают багряные бусинки. На ноге ссадина. Я принимаюсь рыдать.

— Стой, не двигайся вообще. Ни единой мышцей. — Грет приносит кастрюлю и выбирает стекло у меня из волос и с одежды. — И не жди от меня жалости, — говорит она. — Ты сама это себе устроила. Одним небесам известно, что вырастет из такого гадкого, непослушного созданья.

Я, несчастная и сопливая, таращусь в пол, считая осколки, рассыпанные по ковру: eins, zwei, drei, vier, fünf…

Каждое утро, даже в дождь, нам полагается выстраиваться в линию на улице перед сараем и ждать, как в школе. Эрика мне мама — пока, — и до начала переклички я держу ее за руку. А потом я вытягиваюсь по струнке и считаю кусочки щебня вокруг своих ног: eins, zwei, drei, vier, fünf….

Однажды приходит Йоханна. Перекличка длится дольше обычного, а когда что-то идет не так, она страшно сердится, идет между рядов и бьет всех по голове. Я пытаюсь считать удары: achtzhen, neunzehn, zwanzig[123]… Потом двадцать один, и вот Йоханна прямо передо мной, так близко, что я чувствую, как от нее пахнет фиалками. Я помню красивый красный мячик и заколки, которые она мне подарила, а еще книжку, которую мы иногда смотрели вместе, — с картинками, где были мерзкие крысы, которые воровали еду и кусали младенцев в колыбельках. Она играла со мной. И причесывала меня. При папе Йоханна хотела быть мне новой мамой. Забыв про все предостережения Эрики, я делаю шаг из ряда.

— Привет, Йоханна.

— Нет, — шепчет Эрика и цепляется за мою одежду, отчаянно пытаясь втянуть меня обратно. И Анналис тоже, она стоит с другой стороны от меня. Йоханна оборачивается и смотрит, но я вижу по ее лицу, что она больше не хочет быть мне мамой. Я убираюсь на свое место и считаю удары дальше: sechzig, einundsechzig[124]…

И вот Йоханна уже за спиной у Анналис — шлеп, а теперь я…

Дядя Храбен — он не как Йоханна. Он, похоже, очень рад, что нашел меня, и мы идем с ним смотреть кроликов. Я ему рассказываю про Петера, а про то, как мы его выпустили в парке, — нет.

— Тут большие кролики, Криста, гораздо крупнее обычных. Громадные. И очень красивые. Ты таких никогда не видела.

У кроликов свой сарай, чистые клетки и много-много свежей соломы. На одном конце сарая есть комната, где дамы прилежно расчесывают им шубки, а вычесанную шерсть складывают в лотки. В основном кролики белые, как в «Алисе в Стране чудес», но у одного черное пятно на носу, а другой весь светло-оранжевый.

— Их мехом отделывают шляпы и куртки, — говорит дядя Храбен. — Чудесная вещь — кроличий мех. Не пропускает холод лучше, чем много что.

Помню, папа рассказывал про то, что делают с кроликами, но эти, скорее всего, какие-то другие, у них слишком маленькие ноги.

— А где большие-пребольшие кролики, дядя Храбен?

— Хочешь еще больше? — Смеется. — Будут, всему свое время. Такое планировать надо, милая Криста. К примеру, если хочешь только златовласых деток кроликов, нужно внимательно подбирать родителей. Нет смысла ждать красивых потомков, если мать или отец смуглые или с большим носом, или же крупных и здоровых, если кто-то из родителей низкорослый.

Рядом с комнатой для причесывания — кухня, здесь отмеряют еду. Какая-то женщина, похожая на ведьму Швиттер, только не такая старая, чистит морковку, ее тут — огромные кучи. На полу корзины с помидорами, сельдереем, зеленью: брокколи, латуком, капустой, шпинатом и цикорием, а еще с пучками укропа, базилика, мяты и эстрагона. Ведьма режет морковку на мелкие кусочки, затем берется за тазы с яблоками и сливами. Я ворую сливу. Дядя Храбен опять смеется, когда замечает, что у меня щека оттопырена.

— Ты голодная, Криста? Пойдем тогда со мной. — Мы поднимаемся на три пролета лестницы и оказываемся в комнате, которая почти вся из окон. — Это моя башня. Нравится? Ну-ка, поглядим. — Он выдает мне пирожное и апельсин. Я вспоминаю, как Даниил запихивал еду в рот, и апельсин чищу очень старательно. — Лучше? — спрашивает он. — Что у нас тут еще? — Открывает маленький ящик и достает «Pfennig Riesen»[125], но держит его так, что мне не достать. — Может, поцелуешь вместо спасибо? — Щека у него колючая. — Бедная маленькая Криста, без папы. — Он тянет меня к себе: — Садись ко мне на коленочки. Поближе… прижмись, вот так. А если б я был твой папа? — Он гладит меня по ноге. — Тебе бы понравилось? — Ириска липнет мне к зубам, и я не могу сказать «нет». Скоро дядя Храбен ставит меня на пол: — Мне пора работать. Приходи завтра опять. Твой новый папа принесет вкусного. Что тебе нравится?

— Вишня.

— Поздно уже для вишни.

— Мороженое.

— Может быть.

Мы уже почти в дверях, но дядя Храбен возвращается и встает перед комодом.

— Ты, наверное, скучаешь по своим красивым вещам, Криста. Не волнуйся, они все здесь. — Он открывает дверцу, а там — мои платья, юбки и кофты, носки, трусы и туфли, всё внутри, даже мои носовые платки, сложены аккуратными стопками.

— Отдайте.

Он качает головой.

— Там ты не можешь носить красивое, малышка. Вещи либо испортятся, либо их украдут. Тебе же этого не хочется, верно? Потом все получишь обратно. А пока носи их тут, когда будешь приходить в гости к своему новому папе.

* * *

Грет говорит, что папа сказал ей, чтоб я ела побольше овощей, особенно зеленых, но я ей не верю. Он сам их никогда не ест. Они похожи на тошнотину.

— Не буду. — Я возюкаю морковкой и капустой по тарелке, давлю их на мелкие кусочки и спихиваю на стол. Когда Грет встает, чтобы поставить чайник, я роняю немного этой дряни на пол.

— Прекрати, — говорит Грет, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты замышляешь. Доедай, пока горячее. Остынет — будет гораздо хуже.

— Не нравится. Не буду.

— Бросай это свое «не хочу» и «не буду». — Грет делает злое лицо, ставит между нами чайник. — Будешь тут сидеть, пока не доешь все до крошки.

— Оно мерзкое. Дай пирога.

— Дай пирога, пожалуйста.

— Пожалуйста, — бурчу я, выдавливая слово между зубов.

— Нет, — говорит Грет с хитрой улыбкой. — Пока все не съешь. Тогда получишь маленький кусочек. Знаешь, что бывает с девочками, которые едят только печенье, конфеты и пироги? Они, во-первых, никогда не вырастают в юных дам. Во-вторых, у них кожа делается на вид как сырое мясо. Потом у них выпадают волосы, а затем и зубы. Чуть погодя они становятся такими слабыми, что едва могут ходить. Кости у них становятся резиновые. И вот уж они ползают на четвереньках. И… — тут она склоняется над столом и смотрит на меня в упор, — …оглянуться не успеешь, а они уж клянчат у прохожих на улице настоящей пищи — мяса, сыра, хлеба, картошки и зелени.

Здесь все и всегда голодные. Они все время говорят о еде. Кто-нибудь рассказывает историю — даже нормальную сказку про принцесс или волков, а не про то, как все раньше было, — а никому не важно про красивые платья или украшения или большой ли был дворец: всем интересно, что там ели. Шофика и ее друзья играют в одну и ту же игру. «Что ты сегодня готовишь?» — спрашивает кто-нибудь. Ответ всегда одинаковый: «Погоди минутку. Вытащу жаркое из духовки, не то пригорит». Я достаю Лотти из потайного места, и она соглашается со мной: ужасно дурацкая игра.

Иногда по вечерам они не рассказывают истории и не поют, а делают вид, что у них пир в потемках. Каждый должен принести особое блюдо, которое они когда-то готовили дома. Вероника приносит зеленый борщ.

— Здесь, где всегда зима, он по вкусу как весна. Сегодня будем есть его с черным хлебом и со сливочным маслом, его много-много.

Лотти воротила бы нос, если б он у нее был, потому что суп сделан из щавеля и картошки и есть его надо холодным. Все умолкают на миг, хотя кое-кто вздыхает, и я чувствую, как Лена поджимает пальцы на ногах у меня за головой. Кто-то говорит:

— Вкуснотища, Вероника. Пожалуйста, дай рецепт.

Мирела тоже с супом. Она говорит, что он называется «Legényfogó Káposztaleves», все смеются. Лена говорит, это потому, что название означает «ловец мужчины», но не объясняет, почему это смешно. Все опять смеются, когда Мирела рассказывает, что его подают с мягким хлебом и поцелуями. А еще она принесла «Ürgepörkölt» — «беличье жаркое». Лотти говорит, что ее тошнит. Меня тоже — когда Рийка принимается рассказывать о жареном олене в рябиновом повидле. Все знают, что рябину едят только ведьмы. Мы ждем, когда подадут пудинг, и я шепчу Лотти еще немного из «Ханселя и Гретель». Она не знала, что у пряничного домика есть тайный садик, а там полно крапивы, и рапунцелей, и рябин; а еще она не знала про черную мандрагору, которая вопит, когда ведьма тащит ее из земли себе на ужин. Там, где настоящие люди растят капусту, у нее ряды багровых поганок вперемешку с мухоморами, которые красные в белую точечку. А еще ведьма держит в маленьких клетках слизней и ест их яйца вместо тапиоки. Вместо кур она держит ворон, и те каждое утро летают и ищут поля сражений, чтобы собрать там глаза. По всему саду — горбатые ивы, они хватают маленьких птичек на лету своими шишковатыми лапами и запихивают себе в дупла.

Лотти так боится, что мы чуть не пропускаем первый пудинг — makowiec, с маком. Берем себе большой-пребольшой кусок. А мороженого никто не принес.

Здесь много других детей кроме Даниила, но он — мой лучший друг. Осень превращается в зиму, и мы играем, чтобы согреться: в догонялки, в салки и в «Который час, господин Волк?». Прятки — наша любимая, хотя мы часто находим всякое, чего не искали. Считаем теперь дольше, каждый по-своему.

Jeden, dwa, trzy, czetry, pięć, siedem, osiem, dziewięć,

Én, to, tre, fire, fern, seks, sju, ate, ni, ti…

Un, deux, trois, quatre, cing, six, sept, huit, neuf, dix…

Yek, duy, trin, shtar, panj, shov, efta, oxto, en’a, desk[126]…

Иду искать!

Иногда, как бы ни старались и как бы долго ни искали, некоторые наши друзья прячутся так хорошо, что мы их совсем не находим и никогда больше их не видим. Они исчезают, один за другим. Как игра в «десять зеленых бутылок».

Zehn grüne Flaschen, die an die Wand anklammern,

Десять зеленых бутылок со стены свисало,

Одна из тех бутылок нечаянно упала…

Я замолкаю, потому что Даниил строит рожи и не поет со мной вместе.

— У меня была книга про волшебную дверь в горе, — говорю ему. — Дудочник отвел туда детей. Может, Казимир и Айша и все остальные сами нашли дорогу. Надо поискать ту дверь, потому что за ней — чудесное место.

Даниил пожимает плечами.

— Их больше нет — как моей сестрички. Они не вернутся. Я тебе уже говорил: тут — так.

Иногда, если мне очень грустно, я хожу к дяде Храбену в башню. Он разрешает мне надевать мои красивые платья и дает бумагу и карандаши, чтоб я порисовала. Один раз он принес мороженое, но обычно бывает пирог или яблочный штрудель. Мне уже, в общем, все равно. Однажды в воскресенье он пришел за мной в сарай, потому что народилось много маленьких кроликов. Даниил, как увидел его, сразу удрал. Остальные все съежились и сделались маленькие. Я возвращаюсь, и Эрика с Сесили[127] велят мне все рассказать.

— Ты с ним была в комнате одна?

— Сегодня нет. — Я им рассказываю про маленьких кроликов. Им, кажется, не очень интересно. — Когда я хожу к нему в особую башню, он дает мне поесть вкусного. А еще я могу переодеваться в свою другую одежду.

Они переглядываются. Эрика трясет головой.

— Отныне на работу будешь ходить со мной. Я хоть приглядеть за тобой смогу.

— Зачем?

— Чтобы он тебя больше не завлекал в башню. Тебе туда нельзя.

— Почему нельзя?

— Потому что он нехороший человек.

— Но дядя Храбен знал папу. Они были друзья. Он хороший. Он говорит, что хочет быть мне новым папой.

— Нам с тобой надо как следует поговорить… кое о чем, — говорит Эрика. — Невинность не равна невежеству.

— Держись от него подальше, — советует Сесили. — Прячься, когда он идет. Ничего у него не бери. Возьмешь — дорого за это заплатишь.

— Он тебя откармливает, — говорит Лена, которая делала вид, что спит. — Чтоб пожирнее была, на убой.

— Глупости, — говорю я. — Он не ведьма.

Лотти считает, что дядя Храбен может быть и переодетая ведьма, потому что он щиплет меня за попу и тискает мне ноги и руки, в точности как ведьма делала с Ханселем, когда сажала его в клетку. Мы спорим, потому что я знаю, за что Лотти его не любит. Он говорит, что она уродина и что он купит мне новую куклу, если я выброшу эту. В конце концов я обзываю ее Шарлоттой и убираю обратно в тайное место.

Девять

Беньямин так спешил управиться с недоделанной работой, что навалил в корзины с горкой и на пути в кухню, споткнувшись на неровных камнях, рассыпал картошку и раскидал грязь по только что выметенной дорожке. Боясь гнева Гудрун, он, как сумел, спихнул комья грязи на грядки, а затем помчался в стойла за метлой. Там он увидел Лили — она сидела на старой скамейке, где Беньямин обычно чистил сбрую; глаза у девушки были широко распахнуты, она смотрела прямо перед собой, почти не моргая.

— Лили?

— Вы все считаете меня сумасшедшей. Тот ужасный толстый полицейский махал рукой у себя перед носом, вот так, будто у меня механизм поломался, какая-нибудь пружина выскочила. Я вижу, что вижу. И ничего я не могу поделать, чтобы они поняли.

— Не волнуйся. Все будет хорошо. — Он вытер ладони о штаны и робко взял ее за руку. Лили глянула на него и улыбнулась.

— Хорошо, когда ты так делаешь.

Беньямин посмотрел на нее настороженно.

— Но я ж никогда…

— Лучше бы почаще, — сказала она. — Я тебе когда-нибудь казалась сумасшедшей? Бывало, я сама так подумывала.

Внезапно растеряв всю самоуверенность, Беньямин выпустил ее руку. Бедная девушка. Что тут скажешь? Лили, очевидно, куда уязвимей, чем ему казалось. Может, лучше бы ей быть в доме. Надвигалась гроза. Где-то выла собака, плотные стаи скворцов с воплями бросались с одной крыши на другую. Даже мужественная старая лошадь вдруг забеспокоилась, принялась тихонько ржать, переминаться с ноги на ногу, высекая подковами искры. Игривый ветерок, весь вечер дергавший ореховое дерево за листья, теперь набрал силу, сделался острым как нож, тряся и раскачивая листву у них над головой. Глянув вверх, Беньямин увидел одинокий розовый цветок — тот рос в глубине куста и был защищен от непогоды; юноша сунул руку в гущу шипов сорвать розу.

— Это тебе, — сказал он, укрывая цветок от ветра. — Старомодная — гвоздичная китайская. Фрау доктор Бройер говорит, что этот сорт вывели в Китае больше тысячи лет назад.

— «Последняя роза лета». — Лили сложила цветок в ладони и вдохнула сладкий аромат. — Есть такое стихотворение. Я выучила несколько слов из него… — Вид у нее сделался растерянный. — Когда-то выучила.

Die letze der Rosen steeht blühendallein;

All ihre Gefahrten, sie schliefen schon ein.

Она вздохнула и повторила эти строки:

Цветет одиноко

Последняя роза,

Подруги погибли

Под гнетом мороза[128].

— Если слушать — как-то грустно, — сказал Беньямин, уже пожалев, что не оставил цветок в покое: он-то надеялся порадовать Лили, а не опечалить пуще прежнего. Он чувствовал, что и сам падает духом. — Лето вернется, Лили, и розы тоже. Еще больше будет, если приглядывать. — Он пострижет этот куст при первой же возможности и насыплет под него столько удобрений, что на следующий год Лили поразится результату. — Будет прекрасный новый век, и роз станет больше, чем когда-либо прежде.

Лили отвернулась.

— Не для нас.

— Почему же? В каком смысле?

— Ты пока не вспомнил?

— Что не вспомнил? — Беньямин отмахнулся еще от одной пары черно-белых бабочек, пронесшихся верхом на ветре у него над головой. Сад просто заполонили эти твари. Ничто их не берет. А ведь казалось бы, осень должна была с ними уже покончить. — Лили, о чем ты? — Он положил руку ей на плечо, надеясь, что прикосновение ее как-то утешит.

Она грустно улыбнулась.

— Последнее четверостишие вот такое:

Друзья, кто в могиле,

Кто брошены вдаль, —

Так мир ли пустынный

Покинуть мне жаль?

— Мир не будет пустынным, Лили, — твердо сказал Беньямин. — Только дай мне, и я останусь с тобой навеки.

— А ну встань тогда! — вскричала Лили, напрягшись всем телом. — Встань! Иди! Сейчас же!

— Что? — Он медленно поднялся и посмотрел на нее сверху в смятении. — Ну же, Лили. Пора в дом, отдохнуть. Все будет хорошо.

— Только если ты сам пойдешь, — сказала она с невыразимой усталостью на лице. — Мы еще никуда не пришли, а у меня больше нет сил тебя подпирать.

— Вы посмотрите на это, — сказала Гудрун, руки в боки, стоя в кухонных дверях. — Теперь этому юному болвану хватает наглости рвать для нее розы вашей жены.

Йозеф, зайдя за липовым отваром от бившейся в голове боли, нехотя шагнул глянуть из-за ее плеча. Она протыкала воздух перстом, указывая на Беньямина и Лили, — те сидели вместе на крохотной скамейке. Вид частично перекрывался кустом, посаженным под стеной конюшни, но Йозефу хватило и того, что он увидел: его прикосновение, ее улыбка, — чтобы сделать вывод об их близости. Он отвернулся, чашка резко звякнула о блюдце.

— Двое молодых людей, сведенные обстоятельствами. Чего тут еще ожидать.

Он залпом проглотил настойку, ошпарив горло, и тут же долил еще кипятка, выпил светло-зеленую жидкость, пока та не пропитала гортань и не остыла, будто так можно было прижечь рваную рану у него в груди.

— Ужинать стану один, у себя. Что-нибудь полегче, пожалуйста.

Йозеф пробрался в свое святилище и там заметался взад-вперед, массируя виски, почти плача от горечи. Отцовы глаза следили за ним, портрет излучал порицание, и Йозеф наконец накинулся на него, грозя кулаком.

— Твоя жена была не старше Лили, Vater[129], и если я — alter Wustling, кто тогда ты? Два старых распутника — похоже на семейную черту. Я вот женат, но ты знаешь, когда мы последний раз с Матильдой?..

Он плюхнулся в кресло, схватившись обеими руками за голову, и греза о дремучем лесе вновь пронеслась перед его закрытыми глазами, но теперь на мягких мхах с Лили возлежал Беньямин, его, Беньямина, мозолистые руки — на ее гладком белом теле…

Как ему избавиться от мальчишки? Яд? Нож? Нет, уволить без рекомендаций. Вышвырнуть его на улицу. Пусть умрет с голоду. Он… бромид калия. Вот ответ. Мощная доза этого анафродизиака быстро пресечет интерес Беньямина к Лили. Йозеф застонал. Прямая дорога к безумию: еще немного — и он кончит еще худшим состоянием, чем те несчастные, потерянные существа, которых он сдавал в лечебницу. Бывали дни, когда он просыпался уверенный, что Лили — плод его воображения, чудесная фантазия, порожденная одиночеством и отчаянием, и ему приходилось спешить вниз и убеждать свои чувства, видеть ее во плоти. Но как все могло докатиться до такого?

Он выпрямился, вцепившись в край стола и тем пытаясь взять себя в руки, но, вопреки любым усилиям, образ бледного тела Лили под темными деревьями никуда не исчез. И тут в сцену незаметно вписался еще один персонаж — и Йозеф охнул, представив наконец картину, которая все эти дни искушала его, но никак не вспоминалась. Изображение Лилит, относительно недавняя работа одного из этих пылких прерафаэлитов, англичанина, учившегося в Мюнхенской академии. Лилит, но с лицом Лили, босая и нагая, одинокая в лесу, счастливо обвитая родственным существом. Как же его звали, художника? Может, он что-то читал о нем в «Zeitschrift für bildende Kunst»[130]: журнал по изящным искусствам — вполне вероятно, что там. Взгляд Йозефа скользнул к шкафу — он хранил подшивку.

Коллиер — вот! Джон Коллиер[131].

Лилит кисти Коллиера была невероятно красива — с роскошным телом и каскадом рыже-золотых волос. От ведьмы бурь, несущей болезни и смерть, в ее спокойном, умиротворенном лице не было и следа. А змей при ней был огромен. Йозеф вообразил, сколько всего мог бы вывести Зигмунд, глядя на удовлетворенную улыбку Лилит, на то, как она прижимает существо к своему телу, голова его покоится у нее на плече, как ласковая рука, верткий язык указует на ее высокую правую грудь, а гладкие витки опоясывают бедра, опутывают щиколотки… кроме одного лукавого кольца, что развело ей колени и скользит вверх вдоль задней поверхности бедра.

Йозеф тяжко сглотнул. Получив номер журнала, он долго изучал эту картину. Теперь же он задумался, не назвал ли он Лили, откликнувшись на эротическое ощущение, какое возникло в нем когда-то, а не в честь садового цветка, что символизировал воздержание и невинность… хотя на самом деле он означал тот сорт невинности, если Йозефу не изменяла память, который греки связывали с неведением о близкой опасности. Быть может, если б «Лили» было сокращением от «Лилит», винить в его нынешней растерянности нужно было б ее саму: ее демоническая тезка — воплощение похоти, из-за которой и достойнейшие мужчины сбивались с верного пути. Талмудический миф гласит: человеку да не спать одному в доме, ибо спящего в одиночку настигнет Лилит. В «Книге Зоар» говорилось, что Лилит бродит по ночам, искушая мужей человеческих и заставляя их осквернять себя, подобно Онану.

В этот миг Йозеф перехватил взгляд отца. Глубоко вздохнул, успокаивая себя.

Леопольд Бройер, образованный, прогрессивный еврейский книжник, обливал презрением подобные верования, указывая, что совсем не из талмудических легенд и не из мидрашей происходит большинство суеверий касательно демоницы Лилит, а из средневековой работы, известной как «Алфавит Бен-Сиры»[132]. Он считал книгу лживой, даже, возможно, антисемитской — бесстыдной компиляцией скабрезных народных баек с главным героем, рожденным в кровосмесительном союзе пророка Иеремии и его дочери; позор наивным еврейским мистикам средневековой Германии — за то, что подобный вздор стали принимать за правду. Сквозь годы донеслось эхо отцовского сардонического смеха. Йозеф успокоился. Позволил себе одарить кривой ухмылкой натужные часы, что столь восторженно отсчитали все дни его юности, и попытался сосредоточить мысли на чистоте белой лилии.

Сколько-то ему это удавалось, но потом явились другие подозрения и принялись подтачивать его благие намерения: о возможном сговоре Лили с Бертой — или с Фрейдом, или с другими коллегами, с кем охладели отношения, с политическими активистами или даже с Матильдой, — и Йозеф понимал, что ему для сохранения равновесия, не говоря уже о рассудке, со всем этим необходимо разобраться. Если Лили — актриса, подосланная к нему, чтобы опорочить или опозорить его…

Невозможно. Рассуждать в таком ключе столь же нелепо, как связывать Лили с демоницами.

— Прости меня, милое дитя, — пробормотал он, оглаживая бороду. — Нужно же от чего-то отталкиваться. — Бесспорно одно: ради них обоих Йозефу необходимо настоятельно искать сведения о происхождении девушки. Беньямин успеха не добился. Йозеф уже сбросил со счетов версию со сбежавшей преступницей — очевидно, полиция к ней тоже не относилась серьезно, — и тут его взбесило, что Гудрун не выказала никаких признаков раскаяния. Может, ему обратиться за услугами к частному сыщику… но, вопреки популярному чтиву, такие люди обычно происходили из низших слоев общества и могли под рюмашку трепать языком, сколько им ни плати.

Йозеф вновь заходил по комнате. И вдруг замер.

Ничто не переменилось. Если искать сведения и дальше, делать это нужно здесь, в Вене. То немногое, что он знал, предполагало, что Лили держали где-то против ее воли. Ее били — если не хуже, опасался он. Ужас пережитого повлиял и на ее память, и на мыслительные процессы.

Он вновь вернулся к тому же: помимо кошмарного отчего дома в этом городе было всего одно место, подобное сералю[133], — место, где, по слухам, держали юных иностранок для утех — садистских или иных — любого члена этого клуба с достаточными средствами для найма беззащитных тел. Возмутительно. Преступно. Жестоко. Йозеф оттянул воротник. Он настоит на том, чтобы Беньямин попытался проникнуть внутрь «Телемы» и навести там справки. Это почти наверняка опасно. Мальчишка может всерьез пострадать.

Йозеф избегал смотреть на отца. Тумаки еще никого не убивали. Беньямин молод. Он оправится.

На вид место это казалось вполне обыкновенным: солидный дом в конце ряда других, столь же солидных. Беньямин не спеша прошелся вдоль улицы туда и обратно, исподтишка разглядывая фасад и раздумывая, могло ли это здание и впрямь быть главным венским логовом разврата или же друзья, уверявшие его в этом, и по сию пору складываются от веселья пополам, предвкушая шумное негодование кухонных служанок. Чуть ранее он прошел мимо нескольких уличных торговцев, торопившихся к главному тракту, — метельщика, груженного всевозможными метлами, чистильщицы обуви, точильщика ножниц. Сейчас улица была пуста, если не считать двух строго одетых матрон, проходивших мимо и пренебрежительно зыркнувших на него. Беньямин осмотрел свои руки. Доктор настаивал, чтобы он отправлялся немедленно, и почти не дал времени вычистить грязь из-под ногтей. Никогда не видал он хозяина таким ледяным и резким. Весь разговор оба стояли. Доктор высыпал на стол монеты на расходы — дал щедро, но жестом почти высокомерным, а рот его, покуда Беньямин старательно их собирал, был угрюм. Никаких прощаний, никаких обычных любезностей.

— Я очень постараюсь, герр доктор, — сказал Беньямин — от души сказал, но доктор отвернулся и ушел к окну, открыл его настежь и выпустил вон десяток крапчатых бабочек. Беньямин решил, что еще раз проверит капусту. Бабочки эти были теперь всюду — в саду, в конюшне, даже в кухне, а Гудрун по полдня гоняла их посудными тряпками. Чума как есть, хотя в Талмуде бабочки не поминались. — Завтра опять применю химикаты, — пообещал он и ушел, но доктор так и не ответил.

Задним числом Беньямин подумал, что доктору так неприятно из-за визита полицейских. Он же хотел, чтобы его возвращение в Вену осталось в тайне. А теперь как? Гудрун предала его, желчная старая ведьма.

Он дошел до конца улицы, повернул и направился назад, насвистывая себе под нос. На сей раз он собрался с духом — остановился у последнего дома и повнимательнее рассмотрел вход. Лицо у Беньямина внезапно вспыхнуло. Плиточные панели по обеим сторонам от входной двери были украшены едва одетыми дриадами — и в этом ничего плохого, — а вот под ними размещались выточенные из камня скамьи, каждую подпирал ухмыляющийся сатир или, быть может, подобие Приапа, и у каждого был столь громадный вздыбленный Schwartz, что их хозяева, попробуй они пройтись, наверняка пали бы ниц. Точно, это оно, «Телема». А есть еще и боковой вход…

Беньямин повел носом: уловил смутно знакомый запах — довольно приятный, но все же тянущий за собой что-то связанное со страхом, и сердце заколотилось, а волосы на загривке встали дыбом. Беньямин развернулся, сжав кулаки, и обнаружил перед собой того самого типа, с пьяного вечера в кабаке с Хуго. Не того, который полицейский. Это мило безмятежное лицо белобрысого мальчика-хориста принадлежало человеку, сидевшему у очага и подслушивавшему их с Хуго разговор; потом он же, как теперь понял Беньямин, проследил за ним в темных переулках и жестоко избил. Беньямин поморщился. Сильные ушибы, оставленные ногами и кулаками обидчика, еще не совсем зажили. Нынче вечером у этого малого на губах играла теплая улыбка — в противовес злому блеску невероятно голубых глаз. При дневном свете дуэльный шрам у него на щеке показался еще глубже.

Беньямин сглотнул и сделал два шага назад.

— Добрый вечер, — сказал он, надеясь, что дрожь у него в голосе не очевидна.

— Пшел вон.

— Что, простите?

— Вали, откуда пришел. Тебе здесь делать нечего.

— Хорошо. — Беньямин учтиво склонил голову. — Тогда желаю вам хорошего…

— Если еще раз увижу, что ты тут вынюхиваешь, — прошептал белобрысый, подойдя кошмарно близко и взяв Беньямина за лацканы пальто, — я с великим удовольствием переломаю тебе все кости в твоем дрянном теле. Понял? — Он не переставал улыбаться.

У Беньямина сомкнулась глотка. Он немо кивнул и пошел прочь к Штефансплац, остановившись лишь перед собором. Глаза долу, он проник в христианскую твердыню и нашел себе тихий угол, откуда мог сочувственно наблюдать за публичной агонией венского Zahnweh-Herrgott[134], Господа Зубной боли. Через час он вернулся к «Телеме». Беньямин знал наверняка, что Лили отважилась бы ради него на такое же — если не на большее. И в этот раз он уж не медлил: прошел по улице к дому и сразу — ко входу для слуг.

Зады этого дома уступали лощеной солидности фасада. Доски с пузырящейся, облезающей краской — на манер театральных задников, изображающих внутреннее убранство венецианских дворцов, величественных бальных зал, буколические пейзажи, морские просторы — частично скрывали владения столь ужасно запущенные, что полное отсутствие заинтересованности хозяев в чем бы то ни было за пределами четырех стен дома становилось очевидным. Беньямин бросил взгляд на угрюмую неразбериху ежевики и крапивы, на батальоны побегов терносливы, изготовившиеся к решающему натиску на фундамент здания, и подумал, что разумнее всего будет предложить свои услуги садовника. Еще несколько шагов — и он увидел двоих мужчин: они курили и играли в карты на изящном кованом столе, которому не хватало одной ножки, — стол подпирался деревянной чуркой. Игравшие были в одних рубашках, хотя пронизывающий ветер гнал по хмурому небу клочья и лоскуты черных туч. Между игроками разместились графин вина и усыпанные крошками тарелки, и Беньямин с любопытством отметил, из каких качественных бокалов мужчины пили. Похоже, треснутую и сколотую посуду здесь слугам не отдавали. Он подошел ближе, и оба подняли головы.

— Тебе чего? — рыкнул сидевший поближе.

Беньямин помедлил. С такого расстояния ни тот ни другой не выглядели так, как он ожидал. Ничего женственного в их облике не было. Напротив — оба широки в груди и вполне мускулисты. Он пожал плечами.

— Я слыхал, тут привечают тех, кто остальному белу свету не мил.

— Может, и так, — отозвался сидевший поближе и басовито хмыкнул. — А тебе-то что, дрыщ? — Он встал, лениво потянувшись, и Беньямин поспешно сдал назад. Человек этот был громаден — крупнее Беньямин отродясь не видывал, гораздо выше его самого, может, чуть не дотягивал до семи футов. Еще и уродлив: верхняя губа искорежена, исшрамлена — скорее всего, волчью пасть поправили неудачно. Он откровенно оценивал Беньямина, и тот испугался. Должно быть, великан это заметил: состроил свирепую мину, после чего оглушительно расхохотался. Подмигнул, а затем направился к открытой двери. — Может, еще увидимся, Zwerg[135]. А сейчас дела есть.

— Ты иди, Курт, — сказал его напарник. — Я сам разберусь. — Он возложил руку Беньямину на плечо. — Садись, юный друг. Налей себе. Как тебя звать? Меня Вильгельмом.

Руки у Вильгельма были чистые, ухоженные, и Беньямин стыдливо спрятал свои под стол. Он осознал, что не продумал тут все хорошенько; с другой стороны, почти полная честность, надо полагать, есть лучшая стратегия, и обратился к Вильгельму с простым вопросом про клуб.

— Об этом месте столько слухов ходит. — Вполне правда. — Я так и не понял, что по-настоящему, а что кабацкий треп. — Он понизил голос: — Верно, что тут продают иностранных девушек с аукциона? И что кровати тут на десятерых в ширину?

Вильгельм улыбнулся.

— Не слушал бы ты подобную болтовню, мой юный друг.

— А оргии по семь дней да семь ночей? — хрипло спросил Беньямин. — Правда?

— Это очень закрытый клуб, — ответил Вильгельм, потянув себя за левое ухо. — Тут не место середняку, который следует скучным правилам и ограничениям, спущенным сверху. Членство предлагают здесь только господам высшего класса.

— Богатым, в смысле?

— И этим тоже, — согласился Вильгельм. Он собрал игральные карты, перетасовав колоду, прежде чем положить ее в коробку. Беньямин приметил верхнюю карту, и холодок пробежал у него по спине. Гудрун частенько развлекалась гаданием на картах — за кухонным столом, после ужина. Гадала она обычно людям, которых встречала только в газетных заголовках, когда клеила вырезки к себе в альбом: Луиджи Лукени, Марку Твену, Яну Щепанику[136] (сумасшедшему польскому изобретателю так называемого Fernseher[137]), а недавно взялась еще и за Карла Шлехтера и Филиппа Мейтнера[138], пытаясь предсказать исход их столь пылко ожидаемого шахматного турнира. На ее суровые прорицания Беньямин обращал мало внимания, но запомнил, что туз пик — карта, указывающая на несчастье, иногда связанное со смертью или, чаще, с трудной кончиной. — Тут интересно работать, — добавил Вильгельм, наблюдая за лицом Беньямина. — Не соскучишься.

— Там, где я сейчас тружусь, одна старуха жить мне не дает. Сами знаете, какие они бывают — лезут постоянно. «Подай то». «Принеси это». «Живее». «Пошевеливайся». Уж и не знаю, сколько еще выдержу. — Беньямин глубоко вздохнул. — В общем, я бы лучше с людьми был, которые меня понимают.

Вильгельм откинулся на стуле и вытянул еще одну сигарету.

— Беньямин, — сказал он с торжествующим видом, — кончай кругами ходить. Я знаю, что именно тебе надо.

Беньямин сглотнул. Горло сжалось, но он выдавил растерянную улыбку.

— Правда?

— Ну, во всяком случае, кое-что. — Вильгельм рассмеялся. — Ты тут работу хочешь. Верно?

— Я подумал, что вам, может, садовник не помешает. — Кивнул на неприбранный сад.

— Двор лучше не трогать. Копать ямы в ровной земле — слишком оно заметно. Да и пустое это, тратить тебя на такую работу.

— У меня не слишком много опыта в других…

Вильгельм отмахнулся.

— Время от времени мы нанимаем смотрителей. Сейчас свободных мест нет, но это я могу устроить. — Он глянул на Беньямина испытующе. — Да, я мог бы тут очень даже подсобить.

Беньямин встретился с ним взглядом.

— Буду благодарен. — Он помялся. — Если б я тут работал, чем мне полагалось бы заниматься?

— Ой, да работа не бей лежачего. Aufseher[139] за порядком следит — и вся недолга… приглядывает, чтоб неприятностей каких не случилось, пресекает их в зародыше. У нас тут живет пара сотен… — тут он опять глянул на Беньямина, — одалисок. А они созданья не всегда мирные.

— Одалиски?

— Самки. — Вильгельм ухмыльнулся. — Нам так велено их называть. Есть и куда менее уважительные именования.

— Штука в том, мой юный друг, что у всех животных есть некие общие свойства. Посади слишком много крыс в один ящик — и либо передерутся, либо попытаются улизнуть. А мы следим за тем, чтобы все шло гладко.

— А они, бывает, сбегают?

— Иногда. — Взгляд Вильгельма сместился на сад. — Но недалеко. — Он помолчал недолго, а затем опять тронул Беньямина за плечо. — Нас скоро станет на одного меньше, и мне кажется, Беньямин, ты очень подойдешь. Если хочешь, я тебя порекомендую…

— Конечно!

— Да ты горяч. — Вильгельм хохотнул и взъерошил Беньямину волосы. — Мне пора. До вечера еще много чего нужно успеть сделать, но я потолкую с… — Он забрал бокалы и направился к той же двери, что и Курт. — Завтра приходи. Может, у меня будут для тебя хорошие новости.

Чувствуя спиной взгляд Вильгельма, Беньямин со всей посильной отвагой направился к улице. К счастью, блондина, угрожавшего ему ранее, нигде не было видно; и все же Беньямин ускорил шаг, желая смешаться с толпой в людном центре города, и пошел помедленнее, лишь добравшись до Шток-им-Айзен-плац — площади древнего лошадиного торжища. Он устроился у «Железного ствола» — перевести дух и послушать, что вещает какая-то горожанка, одетая, очевидно, в свои Sonntagskleider, лучшие воскресные одежды: она показывала своим уныло обряженным сельским родственникам, сколько гвоздей вбито в дерево за четыре столетия, из-за чего этот ствол и стал знаменитым «посохом в железе». Дерево стерег сам Дьявол, убеждала она их, понизив голос. Беньямин скрыл улыбку: женщины косо оглядывали фасад дворца Экитабль, словно ожидая, что из тени американских орлов вдруг выскочит сам Князь тьмы.

Женщины отбыли наконец к Штефансплац и святой сени собора, Беньямин тоже двинулся из ниши, в которой помещалось дерево, но остановился в глубокой задумчивости перед бронзовым барельефом с легендой, запечатленной на двери здания. Кто-то ему божился, что у одного кузнеца на барельефе шесть пальцев — тонкий намек на ловкость рук у тех, кто состоял в гильдии. Такого он не обнаружил и почти уверился, что это все выдумки, но все равно всмотрелся в фигуры еще пристальнее — а сам размышлял о визите в «Телему». Допустим, он молодец, ему удалось наладить связь с кем-то внутри клуба, его даже соблазняли обещанием места… и все же не чувствовал он, что чего-то добился. От мысли о возвращении в это место темных подводных течений и тайн ему делалось неуютно, хоть и придется — ради Лили. Вспоминая милое лицо, склоненное над розой, Беньямин затосковал по Лили и направился к дому. Однако грядущий допрос у доктора — в его-то скверном настроении — сбавил ему прыть, и Беньямин пошел не домой, а к Штефансплац, срезая вдоль линии зданий, отделявших ее от Шток-им-Айзен-плац, и потому добрался туда за несколько минут до того, как там же оказались та горожанка и ее простодушная свита. Не обращая внимания на их подозрительные взгляды, он остановился у уличной жаровни — купить первые в этом году Maronen, каштаны, пухлые и сладкие, только что из лесов на юге. Что-то в помощнике хозяина жаровни — щуплый и недокормленный, он яростно дул на сиявшие угли — расшевелило Беньямину память. А мгновенье спустя всплыл образ босоногого протеже Хуго Бессера — на корточках у очага в Kneipe, грызет объедки. Беньямин кивнул себе: он собирался туда вернуться. У Хуго столько связей, он-то наверняка уже что-то узнал про Лили. Жонглируя последним горячим каштаном, Беньямин ободрал с него шкурку и закинул в рот, после чего пересек Штефансплац и направился к Леопольдштадту.

Когда он подходил к Донауканалу, двое рыбачивших мужчин коротко глянули на него и нахмурились, будто его шаги могли распугать им ужин. Их тревоги оказались напрасны: обе лески почти сразу же задергались, и Беньямин со своей удобной наблюдательной точки на мосту увидел, что рыбакам перепало по славному карпу. Он постоял недолго, глядя, как позднее солнце озаряет южную башню собора; с заходом солнце осветит и дверь Великана с западной стороны, где, по заверениям Гудрун, во времена оны висели великанские кости. Беньямин подумал о Курте и содрогнулся. С виду добродушный, этот малый своими кулачищами мог бы размазать его, как любой человек — муху. Под ребрами у него затянулся узел страха. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, поглядел в зимне-серые глубины воды, а потом вскинул взгляд на Innere Stadt[140]. Сейчас здесь все было безмятежно: никакого тумана, небо все еще ярко, воздух чист и прохладен; ветер утих, и теперь даже и намека на ветерок не ерошило ряд нагих деревьев, вычерченных по фону стен внутреннего города. Отчего же такое неотвязное скверное предчувствие? Он нахмурился, недоверчиво потер глаза: обширная черная туча набухла над собором, закружилась, вздымаясь и опадая, и, стремительно разрастаясь, понеслась к мосту. Грозовые ведьмы? Демон? Вероятно, он уснул и захвачен Alptraurn[141]. Беньямин ущипнул себя, охнув от острой боли. Нет, не кошмар. И вот туча оказалась прямо над ним, и он рассмеялся в голос: демон его оказался всего лишь стаей перелетных скворцов — быть может, тех же, каких он приметил, разговаривая с Лили у конюшни. Все еще улыбаясь своему недомыслию, Беньямин отвернулся от Штефансдома. Бросив быстрый взгляд на медленно вращавшееся «Большое колесо», он еще раз глубоко вдохнул, а затем нырнул в зловонное подбрюшье Mazzesinsel[142].

Поначалу крики смахивали на простую соседскую ссору, что в этой части Вены не редкость: здесь всевозрастающие житейские тяготы лишь кипятили ведьмин котел прежних обид. С последнего визита Беньямина прошло всего несколько дней, но он заметил, как сильно прибавилось настенных художеств. На некоторых площадях кое-как нацарапанное «Judenfrei» красовалось почти на каждой стене, а иногда попадалось и более зловещее «Judenrein», «без жидов», — совершенно невозможное заявление тех, кого доктор сердито называл безмозглыми «христианско-социальными партийцами». С основания каждой буквы стекала сквозь копоть и грязь ярко-красная краска, и получался странный цвет: Беньямин не мог подобрать ему название, но видел такой прежде — во сне или наяву, он смахивал на засохшую кровь. Вернулось предчувствие чего-то скверного. Беньямин отмахнулся от него. Такое происходило кругами: в следующем месяце, может, придет очередь чехов и их будут гонять — за их притязания на двуязычную Вену. Шум меж тем нарастал: крики и вопли теперь перемежались бьющимся стеклом, глухими ударами, какие бывают только от падения кирпичей, слышался грохот многих сапог. Как ни стыдился этого Беньямин, но оказаться в местной потасовке ему очень не хотелось, кто бы в ней ни участвовал. У него здесь единственная цель — выполнить приказ хозяина и добыть сведения о происхождении Лили… и о самой Лили, видимо, хотя какое Беньямину дело. Откуда она взялась, чем занималась — ничто не имеет для Беньямина значения. Довольно будет, что она выжила — и теперь с ним.

Беньямин двинулся прочь от шума, проскальзывая в зазоры между домами, шел проулками, по которым бежали вонючие стоки, через запущенные площади — его путь огибал место беспорядков широкой дугой. Через несколько одышливых минут, запутавшись, он замер: либо беспорядки стремительно ширили охват, либо память детства начала подводить его, поскольку шум теперь, казалось, был повсюду — впереди, позади, выше, ниже, а улицы при этом по-прежнему почти пустынны. Он повертелся на месте, не зная, куда бы дальше направиться, пошел к «Каса Сефарди» — и тут же пожалел об этом решении: Шаттенплац тоже пустовала, однако что-то здесь явно произошло. Витрины лавок разбиты, ставни сорваны с петель; товары и утварь разбросаны по брусчатке. Нос его уловил запах жженой ткани. В воздухе бесцельно плавали волокна дыма. Беньямин сделал несколько шагов через площадь, ощущая, как чьи-то незримые глаза наблюдают за ним из окон квартир. На восточной стороне находилась пекарня — ее тоже разгромили, банки и лотки, весы и гири валялись в канаве, и все это случилось недавно: одна здоровенная медная весовая гиря все еще перекатывалась с боку на бок, будто пытаясь уравновеситься. Беньямин склонился и принялся собирать их, лишь погодя осознав, что его действия могут быть неверно истолкованы. Он не мародер.

Но не всех одолевали подобные колебания. Поначалу лишь мелкие перебежки, лишь возня в тенях зданий, быстро превратились в нашествие падальщиков. Приковылял согбенный старик и попытался насадить свежеиспеченную буханку хлеба на свою клюку, да только добычу его урвала себе дворняга, все ребра видны. Дети-оборванцы высыпали из темных расщелин и давай хватать хлеб — даже если он измарался в канаве — и рвать его зубами, а сами тем временем скрывались по своим шхерам. Выбегали женщины, бросая испуганные взгляды за спину, собирали даже мелкие кусочки того, что еще валялось, и уносили добычу в подолах юбок. Беньямин бежал с ними.

— Что тут случилось? — Никто не отвечал. Будто он невидимка.

Дыма прибавилось. Тусклое мерцание в лавке старьевщика высвечивало контуры старомодных пальто, вселяя в них подобие жизни: они подергивались и изгибались. Несколько мгновений спустя занялось. Витрина лавки превратилась в полог пламени, срыгнувшего зловонный дым, и тот пополз по земле, а затем воздвигся призрачными столпами, заполняя площадь привидениями, глуша любые звуки. Тишину взорвали рев и крики множества голосов, шлепки бегущих ног, а за ними, контрапунктом к какофонии, — устойчивый двойной бой марширующих сапог. Беньямин кинулся бежать, но поздно. Удиравшая толпа проталкивалась сквозь дым, искала выход. Их преследователи неумолимо наступали, руки их вздымались и опускались в дыму на головы и спины. Беньямину показалось, что он видит серые мундиры, но не наверняка: взгляд цеплялся за ненависть на их лицах. Паника оказалась столь велика, что выходы на самые узкие улицы быстро забились. Люди вокруг него начали падать, задыхаясь, исчезая под дымом; Беньямин тоже упал, и встать ему удалось лишь благодаря пинку одного из нападавших. Кашляя и хватая ртом воздух, глаза в слезах, он протолкался сквозь толпу — локтями, кулаками, ногами, — виновато, однако делая все, что требовалось для выживания, и так добрался до противоположной стороны площади, рассудив, что внимание обидчиков будет сосредоточено в основном на том, что впереди них, а не сзади.

Но нет, не повезло: здесь ожидала маленькая банда подкрепления — они сидели на грудах камней, чтобы получше видеть происходящее. Кое-кто заливался хохотом. Один считал вслух, держа за ошейник громадную черную собаку, и ее оскаленные зубы и то, как она рвалась от хозяина, устрашали куда сильнее лая. Один человек восседал отдельно, как на троне, на куске стены выше остальных и чистил носовым платком старую менору — изящную вещицу, украшенную гарцующими оленями. Работой своей он был очень увлечен и низко склонил голову, но во рту у Беньямина вдруг пересохло. Венец светлых волос и дуэльный шрам ни с чем не спутаешь — он напоролся на единственного человека в Вене, которого старательно избегал. Он быстро повернул обратно к площади, надеясь укрыться в дыму и безумии. Смех за его спиной смолк. Внезапно его окружили со всех сторон.

— Что это у нас тут?

— Ну-ка, ну-ка, ты откуда, мальчик?

— Отс-сюда, — проблеял Беньямин. — Я венец, как и вы. Живу на Брандштадте.

— Слыхали, герр Клингеманн? Эта крыса думает, что он — как мы.

— Слыхал. — Светловолосый человек сошел вниз, передав лампу напарнику. От улыбки Клингеманна Беньямин поморщился и попытался представить, что его ждет. И не зря: от резкого удара сначала в одно ухо, потом в другое закружилась голова. Кто-то силком опустил его на колени, и он тяжко рухнул, мелкие камешки впились ему в голени. Клингеманн склонился к нему так близко, что Беньямин унюхал запах его сигарет, душок затхлого табака, бриолин и мускусный аромат, который он узнал, но не смог вспомнить, что это. — Ничего общего у тебя с нами, мальчик. Вене тебя и твоего племени не нужно. Понял?

Ярость в Беньямине ненадолго пересилила страх.

— Я здесь родился. У меня столько же прав… — Удар уложил его боком на брусчатку, головой он стукнулся о камни.

— Нет у тебя прав, крыса.

— Поглядим, из чего эта тварь сделана. — Голос Клингеманна.

Беньямин резко тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями.

— Я такой же, как вы, — начал он, но понял, что речь не о нем. В двух шагах от него рычал и повизгивал здоровенный черный пес, он хватал зубами воздух и рвался на волю. Сцепив зубы, Беньямин насилу поднялся на ноги. Он почти выпрямился, но тут его сшибли с ног. Тяжелый сапог опустился ему между лопаток, прижал к земле.

— Ты нам не ровня, — пролаял Клингеманн. — Придет время, и мы тебе это докажем. Ползи в свою крысиную нору… Нет, на четвереньках. И скажи спасибо, что у нас есть дела поважнее. — Он пнул Беньямина под ребра. — И запомни: тебя уже два раза предупредили, чтоб ты не совался куда не надо. Больше не пробуй. В следующий раз увижу — окажешься там, куда попадают тебе подобные, когда из вас вышибают дух.

Десять

Грет скармливает папины рубашки валикам, а ручку поворачивает так рьяно, что слова выскакивают толчками, как вода.

— Вы плохо кончите, сударыня, если не исправитесь. Знаешь, что бывает с девочками, которые врут? — Я закатываю глаза и пинаю корыто. — Прекрати. В последний раз спрашиваю: ты украла пирог?

— Нет. Мне не нравится Spuckkuchen[143].

Грет прищуривается.

— Это еще почему?

— Я люблю черешню, а не эти кислые с косточками.

— Ах вон что. Вот ты и попалась. Откуда ты знала бы, черешня это или нет, если б не попробовала? — У Грет в руках мое платье, сплющенное деревянными валиками, тонкое, как бумага. Она его встряхивает, и оно опять оживает, машет мне рукавом на прощанье и падает в бельевую корзину. — Я знаю сказку про девочку, которая врала и врала, пока не заявила, что может спрясть из соломы золото, скверная тварюшка.

— Вот дура.

— Еще бы. Ну какое из соломы золото? Старым коровам только жевать. — Валики сплевывали папины докторские халаты — длинные и плоские, они мне напомнили картинку с Уэнди, как она пришивает Питеру Пэну его тень. Грет подхватывает их, не дает им упасть на землю. Внимательно рассматривает, убеждается, что они белы, как пролитое молоко, и все отпечатки больных людей из них выварились. — Однако вот беда: про это прослышал Император. Он был очень богат, но таким людям всегда хочется богатеть еще. Так устроен божий свет. И всегда такой был. И всегда будет. Богатые богатеют, бедные беднеют. Справедливости тут не случается. Будь оно по-моему…

Она продолжает разговаривать со стиркой, а я срываю одуванчики-часики и пытаюсь заставить их доложить мне, сколько времени: eins, zwei, drei, vier, fünf…. Грет как-то рассказывала, что если сдуть все-все семечки, мама разлюбит. Но теперь-то уже и не важно. Я дую и дую, пока не добираюсь до семи, но на самом деле уже одиннадцать с лишним, а значит, и одуванчик мне тоже правды не говорит.

— И что же Император сделал? — спрашиваю я, когда Грет наконец перестает бурчать.

— Он приказал своим стражникам запереть маленькую врушку в погреб с целым возом соломы и с прялкой. Там, в темноте, она и сидела. Одна. Ей и сухой корки-то не доставалось пожевать, не говоря уже о краденом вишневом пироге. Прясть во спасение своей жизни, пока не сбудутся мечты Императора — пока все его сокровищницы не переполнятся золотом.

— А почему она не сбежала из того угольного погреба?

— Императоры не топят углем. Они жгут банкноты.

— А что потом с ней случилось? — Я прыгаю с одной ножки на другую, мне интересно, чем все кончится. — Никто не пришел ее спасти?

— Нет, — обрывает меня Грет и хватает мешок с прищепками. — На сей раз гадкую девчонку пришлось не на шутку проучить за вранье. Она, может, до сих пор там и сидит, если только ее не съели заживо голодные крысы. Брысь с дороги, у меня дела.

— Но… ты раньше говорила, что человечек по имени Румпельштильцхен напрял из соломы золота, и я… и она стала Королевой. — Я изо всех сил сосу палец. На слезы нет времени.

— Сказки, — говорит Грет, — шустрые ходоки, пришли — и уж нет их. — Она выплескивает ведро мутной воды на камни, и я отпрыгиваю: мыльные пузыри с ультрамариновым отливом — из-за Waschblau[144] — устремляются к сливу. — Да-да, сказки меняются с ветром, с приливами, с луной. Да и вообще они через раз — туман плетеный, и потому исчезают, когда на них падает свет дня.

— Когда я буду выдумывать сказки, я их запишу, и они никуда не исчезнут и не изменятся.

Грет жмет плечами.

— Они же тогда будут ненастоящие сказки, а?

Там, куда мы каждый день ходим, тюки соломы — громаднее Эрики и очень тяжелые. Прялки нету, и Эрика скручивает солому в длинные веревки, а потом плетет из нее обувь. Руки у нее все в мелких уколах и царапинах. Иногда они кровят. Пальцы у нее опухают и болят, но она все равно должна скручивать и плести дальше, еще, еще, как та девочка из сказки, которая не могла перестать плясать. Другие тут делают из соломы мешки и шляпы от солнца.

По утрам я пытаюсь прятаться, но Эрика всегда знает, где меня искать. Мне сюда ходить не нравится. Тут холодно и очень пыльный воздух. Солома невкусная, ее не проглотишь, сколько ни жуй. Как вообще коровы ее едят? Делать совершенно нечего — только сидеть под скамейкой и рассказывать Лотти сказки про солому: «Румпельштильцхен», «Три поросенка» и ту, которая про соломенного бычка со смоляным бочком. Я их рассказываю сотней всяких способов, но у них всех счастливый конец. Те, которые поужаснее, я держу в голове — потом Даниилу расскажу. Иногда я пробираюсь в соседнюю комнату и смотрю, как из тростника делают тюфяки. Они сырые и воняют речным берегом, напоминают мне «Ветер в ивах». Папа начал мне ее читать на Рождество, перед тем как мы сюда приехали, но потом стал очень занят и не дочитал, а Грет сказала, что у нее от маленьких буковок голова болит.

Когда делается совсем холодно, многие люди исчезают. Иногда падают прямо в снег, как маленькая торговка спичками. Другие тают. Или остаются там, где им велят, и за ночь превращаются в статуи Снежной Королевы. Эрика делает мне жакет — из старого передника, зашнурованного спереди.

— Уродский какой.

— Надевай. На один слой одежды больше, хорошо.

— У дяди Храбена в шкафу — все мои хорошие жакеты и пальто.

— Держись от него подальше. Помнишь, что я тебе говорила?

Я отвешиваю губу и молчу. Эрикина история про то, что плохие дяди делают с маленькими девочками, — гадкая и глупая, вроде того, что Грет говорила, когда сердилась. Но у Грет истории всегда были про кого-то другого, далеко, а Эрика рассказывала только про то, что может случиться со мной. Лотти все время напоминает мне, как дядя Храбен меня щиплет и тыкает, но в остальное я все равно не верю. Эрика и Анналис в эти дни следят за мной даже пристальнее, чем Грет, но когда они отвлекутся, я проберусь мимо палаток и сбегу в башню, добуду какие-нибудь зимние вещи.

Скоро становится так холодно, что нос у Лены делается ярко-красный и с него свисает капля. По ночам она разрешает мне прижиматься к ее спине, и это мило, но вот только она кричит во сне. От снега ей грустно.

— Еще один год заканчивается, — говорит она. — Еще один год украли.

Анналис больше не прядет солому. Она теперь ходит в город — убираться в домах. Иногда приносит с собой корки, колбасные обрезки или всякие сорочьи мелочи: она их прячет в специальный потайной карман, нашитый изнутри на юбку. Эрика говорит, это безумие и не стоит так рисковать, но Анналис не перестает.

— Они всё у меня забрали. Всё. Взять что-нибудь у них — пусть маленькое, неважное — только и оправдывает жизнь, хоть как-то. — Анналис ворует яблочные шкурки и одиночные сережки, гнутые ложки, дольки чеснока и зубочистки, наклейки на банки, ключи от неведомых дверей и потерянных шкатулок, пробки от флаконов с духами, шпильки, жженые спички.

Однажды она возвращается с горстью фасолин. Они сухие и очень жесткие, сморщенные, как пальцы, которые слишком долго продержали в ванне.

— Вот тебе, Криста, подарочек. Почти Рождество уже. — Она выдает мне четыре штуки, отсчитывая их, будто это золотые монеты. — Кто знает, может, окажутся волшебными.

— Их съесть можно. — Даниил протягивает руку. Я зажимаю фасолины в кулаке:

— А что, если они и впрямь волшебные?

— Глупости.

Раз он так сказал, не дам ему нисколько. Есть я их тоже не буду, потому что в сказке мать сказала Джеку, что он глупый — обменял старую корову на горсть бобов, зато вон что случилось, когда он их посадил. Грет сажала такие вот бобы двойным рядом и приговаривала: «Один сгниет, один схороним, один голубке, один вороне». А когда они прорастали, на каждом побеге было много-много стручков, а в каждом стручке — по пять или шесть гладеньких зеленых фасолин.

— Поживее давай лущи. — Грет гремит сковородкой. — Не весь же день тебе.

— Не хочу. Не буду. Не люблю фасоль.

— Через «не хочу». От фасоли ты вырастешь большая и сильная.

— Наплевать.

— Тебе говорено уже было… — Грет наклоняется подобрать фасолины, которые я спихнула на пол, — …что бывает с людьми, которые считают, что им наплевать. Помнишь?

— Нет. — Я складываю руки на груди.

— Наплеваке не дали плевать, — напевает она, раскрывая стручок.

Наплевака теперь висел,

Наплеваку — в котел

И варили, пока не сопрел.

— Глупости. Никто людей не варит. Таких больших котлов не бывает. Все равно фасоль гадкая. На вкус как гусеницы. Не буду я ее есть.

— Будем надеяться, что никогда и не придется, коли так. — Грет сгребает пустые стручки. — Я тебе рассказывала сказку про нищую старуху, у которой вообще-вообще нечего было есть, кроме нескольких сухих старых бобов, что завалялись у нее в буфете?

— Не хочу слушать. — Зажимаю руками уши, но оставляю маленькую щелочку между пальцами — чтобы протиснулся голос Грет.

— Конечно, — продолжает Грет, а сама режет укроп к фасоли, — старуха захотела их приготовить. Собрала хвороста для очага и подложила соломы для растопки. Пока ждала, чтоб огонь занялся, бросила те бобы в кастрюлю. И так получилось, что один боб упал на пол и лежал рядом с соломинкой, а старуха и не заметила. И тут выскакивает из огня горящий уголек — прямо между соломинкой и бобом. Соломинка и говорит: «Друзья мои, как вы здесь очутились?»

— Глупости. Солома не разговаривает.

— А я думала, ты не слушаешь. — Грет принимается скоблить кухонный стол. — В общем, уголек ей отвечает: «Мне повезло, я выпрыгнул из огня, иначе сейчас бы уже умер — сгорел дотла». А тут и боб отозвался: «И я тоже сбежал, цел и невредим. Если бы старуха закинула меня в кастрюлю, я бы стал похлебкой, и никакой мне жалости — как моим товарищам».

Я убираю руки от ушей.

— Чего ты хорошую сказку не расскажешь?

— А чего ты мне бобы не лущишь? — огрызается Грет. — Сказки нельзя бросать на полпути, так что дай доскажу, раз уж начала. Ну и вот, соломинка — как кое-кто из моих знакомых, — когда помянули похлебку, задрала нос…

— У соломы нет…

— «Мне тоже грозила смерть, — сказала соломинка. — Старуха убила всю мою семью. Схватила сотню разом и всех спалила живьем. Мне повезло, я у нее между пальцев проскочила». И вот боб, уголек и соломинка решили сбежать и вместе пытать счастья. Не успели они отойти подальше, как на пути им встретился ручей. Моста через него не было, и соломинка растянулась поперек, чтобы остальные могли перейти на другой берег. Но уголек застрял на полдороге — напугался от шума воды, и соломинка занялась и переломилась пополам, упала в ручей. Уголек тоже упал, в воде зашипел да испустил дух. А боб, глядя на них с берега, так хохотал, что лопнул. Ему повезло: у ручья остановился отдохнуть портной, а был он добросерд — сшил боба обратно. Но нитка у него с собой была только черная, и потому у всех бобов есть на пузе черный шов.

— Дай глянуть.

— Не дам. — Грет убирает кастрюлю подальше от меня. — Пока не научишься доедать и не ныть.

Как-то вечером в воскресенье Лена возвращается улыбчивая и довольная: ей предложили новую работу.

— Там есть топчан на солнце, представляешь… и я смогу накраситься.

Эрика страшно сердится.

— Ты спятила? И так все хуже некуда, так еще и последнее самоуважение терять?

— Не надо так. Я ж просто хочу опять одеться красиво и в чистое…

— Если только тебе дадут одеться, — говорит Эрика, и рот у нее перекашивает.

Лена жмет плечами.

— Всего на полгода. А потом меня отпустят домой.

— С каких это пор их обещания хоть чего-то стоят?

— Я по крайней мере почувствую себя женщиной, а не скотиной.

Я сижу на краю кровати и делаю вид, что опять починяю Лотти руки и ноги, а сама слушаю изо всех сил. Может, я стала скотиной, а сама не заметила, потому что ногти мне теперь приходится обкусывать, чтобы не превратились в когти. Когда Эрика с Леной принимаются кричать друг другу скверные слова, я выбираюсь наружу и бегу к пустому птичнику, а бобы — при мне. У каждого и впрямь есть черный шов на брюшке, и та история была взаправду, может, и остальные тоже? Выбрав место рядом с металлическим столбом — чтобы волшебным бобам было по чему карабкаться, — принимаюсь рыть. Земля вся промерзла. Ямки у меня получаются не такие глубокие, как у Грет, но поверх потревоженной почвы я накидываю снег.

— Один сгниет, один схороним, один голубке, один вороне, — проговариваю я ее посадочное заклинание — трижды, чтобы уж наверняка.

А потом думаю, не сходить ли мне в башню к дяде Храбену. Там пирог, ириски, и я схитрю и стащу у него свои жакеты и красные варежки с вышитыми белыми снежинками — их мне Грет связала. Но поздно: Эрика уже идет за мной, согнувшись под ветром, а глаза у нее красные от слез. Я молча иду с ней в наш сарай. Когда сплю, я вижу во сне, как влезаю по бобовому ростку, выше и выше, рассвет за закатом, зима за зимой. И наконец добираюсь до верха и попадаю в волшебную страну великанов, арфы там играют колыбельные, гусыни откладывают столько золотых яиц, что хватит на шесть завтраков, но тут обнаруживаю, что кого-то забыла внизу. Однако бобовый росток увял и умер. Я не могу вернуться.

Просыпаюсь грустная, а когда бреду мимо птичника, никаких ростков не видать, а в сказке про Джека он вырос за ночь. Может, он не растет, потому что я забыла сказать за бобы спасибо. А теперь всё. На Рождество Эрика дарит мне кроватку, сплетенную из соломы, — для Лотти.

Всякий раз, когда папа возвращается с охоты, Грет делается гадкая. Лицо у нее краснеет. Завтрак пригорает, и она швыряет тарелки в мойку.

Под дверь из наружной комнатки, где хранится добыча, подтекает кровь. Дверь на замке, как у Синей Бороды; я заглядываю в замочную скважину и вижу оленя с грустными глазами, фазанов и зайца, они висят на громадных крюках под потолком. По ночам коты слизывают кровь, а она с каждым днем все темнее. В следующее воскресенье папины друзья-охотники приедут на ужин и будет жареная оленина и Hasenpfeffer[145] с картофельными тефтелями и Blaukrauf[146].

— У меня только одна пара рук, — говорит Грет в потолок, точа здоровенный тесак и раскладывая ножи. — Господи, в этом доме навалом дел и без игры в мясника. — Она делает мне злые глаза. — Не путайтесь под ногами, девушка, будьте любезны.

Я выбегаю наружу и возвращаюсь, только когда старик с мальчиком зашли за головами и лапами, которые Грет не нужны. На кухне пахнет ржавым железом. Над здоровенными сковородами с мясом мельтешат несколько мух.

— Все в дом, все в дом. — Грет поспешно прячет деньги в карман. — В наше время много кому приходится довольствоваться блокадной бараниной.

— Баранина — это из овцы.

— Собачатину я имею в виду. Вот что такое блокадная баранина: собачатина. — По ее голосу непонятно, она сердится все еще или нет. Грет иногда кладет Pfeffernüsse в Hasenpfeffer, и хотя само заячье рагу я есть не буду, имбирного печенья, которое идет, чтоб соус был гуще, я себе хочу немножко.

— Хочешь, я тебе зелень соберу, Грет?

Она смаргивает.

— Так-то лучше, скажу я. Да, тимьяну бы, Криста, и несколько веточек розмарина. А, и два лавровых листочка — с того дерева, которое в глубине сада.

В награду я получаю горсть печенья. Прошу рассказать сказку, и в ней все грохочет и лязгает.

— Жила-была красивая молодая дева, обещанная мерзкому жениху. Однажды пошла она его проведать — по пепельной тропке, просыпанной к его одинокому черному дому в чаще темного-претемного леса. Дома никого не было кроме старухи, которая сказала деве, что жених ее — разбойник, и велела ей бежать домой со всех ног. Но та глупая девка… — Тесак падает на кость, и осколки разлетаются в разные стороны. Грет утирает пот со лба краем фартука, заляпанным красным. Она могуче шмыгает носом… — Глупая девчонка — как и многие прочие — и ухом не повела, а потом уж поздно было: мерзкий жених и его дружки уже стояли на пороге. Старуха только и успела спрятать деву за бочкой. Злодеи вошли в дом, betrunken wie Herren[147], и втащили за собой юную девушку. Сначала они заставили ее пить с ними вино: стакан красного, стакан белого и стакан черного. А потом стащили с нее красивые одежды и свалили в кучу, чтоб потом продать на базаре. А потом… — Грет вдруг умолкает. Откашливается и косится на дверь.

— Что? — Голос у меня — не голос, а хрип. Мне уже хватит и того, что услышала, но я хочу знать, что дальше.

— А потом они… хм… когда все зло содеяли…

— Какое зло?

— Такое, что я тебе и сказать не могу. Скажу только, что длилось оно долго, и девушка кричала, и плакала, и звала на помощь Господа и всех его ангелов. — Она закапывается в оленя, выдирает у него потроха и легкие. — А когда они покончили с тем, что делали с ней много-много раз, она уже была мертва, и они отрубили ей пальцы, поснимали с них кольца, а саму ее покромсали на мелкие кусочки и засолили.

— Они ее съели?

Грет опять глянула на дверь.

— Конечно. А потом бросили кости в огонь, чтоб получилось еще пепла — посыпать тропинку в лесу.

— А что же с-случилось с невестой?

— Она убежала домой и сказала отцу, и тот сделал так, чтобы разбойников отдали под суд. С них живьем содрали кожу, а потом отрубили им головы топором. — Грет смотрит не мигая в таз с потрохами. — Да, в тот день крови было столько, что она вытекала из Альтонского суда прямо в Эльбу[148].

Теперь Эрикин черед получить новую работу — она будет сортировать громадные кучи одежды в таком месте, где гораздо теплее и чище, чем там, где она плела солому. Здесь длинные столы, заваленные красивыми шелковыми платьями, как были у мамы, а еще туфли, сумочки и горы шуб. Иногда я что-нибудь примеряю, но зеркала нет и посмотреться не во что. Среди одежды мы находим занятные вещицы: мыло и зубную пасту, вставные зубы, очки, фотографии, расчески. Человек, который за нами приглядывает, не кричит и не дерется. Его зовут Шмидт, он следит, чтобы суп в обед был горячий, и всем дает хорошо отдыхать. Чуть погодя он и мне назначает работу: у меня маленькие пальцы, и я могу распускать швы на шубах, чтобы портные их потом перешили.

Нелегко искать в меху малюсенькие стежки. Когда их найти легче, я знаю: кто-то их уже распускал до меня и там найдутся деньги и драгоценности, зашитые в воротники и манжеты. Тут много места, много комнат, но всякий раз, когда я на такое натыкаюсь, оказывается, что Шмидт стоит рядом со мной. В конце концов я понимаю, что он тоже что-то вроде ведьмы. А еще тут есть уродливый старый рыжий кот, он тоже за нами приглядывает, и глаза у него, что мерзейший гороховый суп Грет; как только я пальцами нащупываю что-то пухлое под швами, этот кот бежит и доносит Шмидту. Однажды из-под подкладки выпадает красивая золотая брошка — еще до того, как я распарываю шов. Она крохотная, в виде цветочка, с синими камешками вместо лепестков, и только я собралась ее спрятать в ботинке, как является Шмидт и протягивает мне свою здоровенную красную руку. Кот вьется у него между ног, смотрит на меня и улыбается своими узкими глазками. Стоит мне замахнуться на него ногой, как он исчезает. Эрика велит мне оставить его в покое, иначе меня могут выслать работать в плохую комнату, где вещи грязные и воняют, покрыты кровью и блохами, но мне плевать.

Через несколько дней я делаю вид, что подружилась с ведьмацким котом, а сама беру его за шкирку и сдавливаю так, что у него глаза вылезают и он бьет лапами по воздуху. Вдруг возникает Шмидт, и приходится кота отпустить. В следующий раз ему повезет куда меньше.

Когда нам хочется сочинять истории, мы с Даниилом уходим в особое место за сараями.

— Теперь твоя очередь, — напоминаю я. Он трясет головой.

— У тебя истории лучше моих. Там с плохими людьми происходит всякое хуже, чем у меня.

— Ладно. Кого сегодня будем убивать? — Решаем, что пусть умрут смотрители зоопарка. А раз они настолько больше нас, перво-наперво нужно наложить на них заклятье. И мы делаемся большие-пребольшие, а они — карлики. И мы их строим, как детей на школьном дворе. У Даниила здоровенная плетка, и когда они не делают, что им велено, он их хлещет по ногам. Стоять им надо подолгу, пока мы бегаем между ними и играем в игру, которой нас научила Сесили, чтоб мы не мерзли:

Наружу да внутрь за пролеской[149] в окошко,

Наружу да внутрь за пролеской в окошко,

Наружу да внутрь за пролеской в окошко,

Я твой хозяин.

А когда стишок заканчивается, нам полагается выбрать кого-то и спеть:

Кого выбрал, того тронь,

Кого выбрал, того тронь,

Кого выбрал, того тронь,

День-деньской[150].

Но к тому времени мы уже устаем и совсем веселые, и потому во вторую часть не играем, а ведем их в дремучий лес, пока не добираемся до пряничного домика. Нужно побыстрее, потому что волшебство нестойкое и скоро они вырастут обратно до обычных размеров. У ведьмы — громадная печь, туда влезут и слоны, и жирафы или тысяча обыкновенных зверей, эта печь у нее за баней. И смотрители зоопарка наверняка про нее знают, потому что мы вынуждены тыкать в них вилами и стрелять из пистолетов в воздух, чтоб они шевелились. Они бредут, а сами плачут и рыдают, делают вид, что раскаиваются, говорят, что это их заставили делать плохое. Мы их всех загоняем внутрь, даже дядю Храбена, хоть он и умоляет меня о пощаде. «Я знал твоего папу, Криста. Я давал тебе ириски».

Даниил бьет его по голове. Раз. Два. Три. «И так все хуже некуда, так еще и последнее самоуважение терять?»

А потом, когда мы уже закрыли дверцу на засов, мы ее всю залепляем глиной, чтоб не слышать, как они там воют, и собираем шишки и сухие ветки для огня. Ведьме предстоит это все поджечь. Она очень боится и делает тайные знаки пальцами. А потом встает на колени и пытается вспомнить, как молятся. Из высокой-превысокой трубы валит много дыма. Сегодня он пахнет фиалками и жженой карамелью. Пепел черный, и деревья, когда он на них падает, съеживаются и погибают.

За портняжной фабрикой, за стеной, видны макушки лесных деревьев. В основном там чернильно-черные ели, но есть и зловредное каштановое дерево — оно по осени не сбросило нам ни одного каштана, хотя сейчас, по весне, дает ветру натащить нам во двор кучи желто-зеленых шкурок. Мои два боба проросли, хотя еще пока маловаты.

Прибыло много нового народу. Среди них — безобразная старуха, она пялится на меня в упор, а потом хватается за грудь и каркает:

— Это ж моя деточка из ларца!

Я показываю ей язык и удираю, но она ковыляет за нами, подтаскивая одну ногу, и хочет меня потрогать. Даниил говорит, что у нее не все дома. Он машет рукой у нее перед лицом.

Дяди Храбена давно не было. Однажды он вдруг появляется и говорит мне, что зацвели вишни.

— Я по тебе скучал, Криста. Все ждал, когда мы еще поболтаем. Заходи повидаться как-нибудь вечерком. Новые кролики народились. Да и твоя красивая одежда ждет тебя не дождется.

Я смотрю себе под ноги и молчу.

— Приходи скорее. — Он такой с виду грустный, что трудно поверить в то, что мне там Эрика понарассказывала. Погодя, когда он говорит, что началась первая в этом году вишня, Лотти предупреждает меня, чтоб я держалась от него подальше, но голосок у нее теперь слабый. От нее мало что осталось.

Весь тот день и следующий, пока распускаю швы на здоровенных шубах, я пытаюсь вспомнить вкус вишни. Будет ведь и пирог. Или даже хлеб… с маслом. В воскресенье я пробираюсь к башне, крадусь от одного здания к другому, чтоб Эрика меня не увидела, взбегаю по ступенькам.

— Где вишня?

Дядя Храбен откидывается в кресле и прикуривает сигарету.

— Так, милая Криста, ты же знаешь, что сначала надо кое-что сделать.

Я мою руки и достаю свое лучшее платье и чистые белые носки. Хотя дядя Храбен прикидывается, что не смотрит, он принимается смеяться, когда у меня не получается застегнуть пуговицы.

— Да ты уже большая девочка стала. Пустяки. Все равно иди сюда.

Я сажусь к нему на колени, но сегодня они какие-то костлявые и неудобные. Он протягивает мне вишни, а они, оказывается, неспелые и безвкусные. Но я все равно их ем. Дядя Храбен гладит меня по голове. Тискает мне руки и ноги, щекочет под расстегнутым платьем, а сам рассказывает о своем новом щенке, которого зовут Фюрст.

— Его зовут Князь, потому что он сын Короля?

— Нет, глупышка. Он der Fürst der Finsternis, Князь Тьмы.

Дядя Храбен помалкивает, а сам медленно кладет руку туда, куда, как Грет мне говорила, никто не должен.

— Перестаньте!

— Тебе не нравится?

— Нет.

Я быстро спрыгиваю на пол и натягиваю свою обычную одежду.

Он опять смеется, но теперь это неприятный смех.

— Пора уже избавиться от этой грязной старой игрушки, — говорит он, покуда я заворачиваю Лотти в ее тряпку. — Взрослым девочкам есть чем заняться в свободное время, а не со сломанной куклой играть. Приходи завтра, Криста. Будет еще вишня… и всякое приятное еще.

Хочу поговорить с Эрикой про то, что случилось, но она занята: у нее целая толпа людей. Кто-то из них, наверное, украл мои побеги, а на них уже были крошечные стручки. Почти дотемна Эрика рассказывает всякое своим новым друзьям. А потом идет к туалетам и исчезает. Я не могу ее найти, и Сесили прижимает меня крепко и говорит, что Эрика теперь в лучшем мире. Я недолго надеюсь, что Сесили может стать мне новой приемной матерью, но ей больше нравится быть учителем и говорить людям, чтобы они мыли шеи.

— Ты теперь сама это делай, Криста. Хватит уже строить из себя ребенка только оттого, что ты такая маленькая. Не забывай: я знаю, какая ты умная. — Она медлит. — Как бы странно ни звучало, Криста… нет, послушай меня, это важно… иногда, даже если никак не получить того, что хочешь, — любви, защиты, внимания, — их все равно можно дать. Понимаешь?

Пожимаю плечами.

— Глупости.

— Глянь по сторонам — кругом дети, у которых матери такие больные или слабые, что им не до заботы о детях. Может, ты…

— Не смотри на меня. Не хочу я за ними приглядывать. С чего это?

Вскоре возвращается Лена. Она болеет и даже не укладывается со мной спать. Теперь за мной некому присматривать. И некому заставлять меня просиживать днями напролет в том меховом месте, и мы с Даниилом в основном бываем вместе — когда я не делаю уроки. Весной он вдруг резко пошел в рост, а теперь дамы у нас в сарае говорят, что и я тоже. Лена хочет обрезать мне волосы.

— Осторожнее, — говорит она между приступами кашля. — За такой красивой девочкой, как ты, придут, если доживешь.

Я держусь подальше от дяди Храбена, но издали часто вижу, как он гуляет с Князем Тьмы. Однажды я чуть не напарываюсь на него и еще одного мужчину, у которого взрослая собака; они проверяют сарай, где сумасшедшие женщины прижимаются лицами к стеклам. Князь Тьмы поначалу рычит, а потом пытается прыгать и играться. Дядя Храбен изо всех сил бьет щенка по носу кожаной перчаткой. Другая собака ощеривается и показывает здоровенные желтые зубы, и с них капает пена, пока ее хозяин не велит ей перестать. И тут из-за угла выбегает Даниил.

— Вот ты… — И тут он замирает. С лица у него сходит вся краска: взрослая собака бросается к нему, натягивает сворку, вертится и крутится, рычит и хватает воздух зубами, пытаясь дотянуться до Даниила. Дядя Храбен рявкает команды Князю Тьмы, подначивает его делать, как большая собака. Даниил сдает назад — медленно-медленно, тихонько-тихонько. Я вижу, как дядя Храбен говорит что-то своему спутнику, тот кивает и дергает свою собаку так, что она вдруг встает на дыбы и пляшет на задних лапах. А дядя Храбен спускает Князя Тьмы с поводка. Молодой пес бросается вперед, Даниил падает на землю, кричит, катается в пыли и пытается вырваться.

— Уберите его! — кричу я и колочу дядю Храбена кулаками.

— Не волнуйся, Криста, — кричит он поверх шума, — ничего такого не случится. Ну пара укусов — если только песик не окажется лучше, чем я думал. Это ж тренировка для юного Князя, вот и все. Всем собакам надо с чего-то начинать. — Он ждет еще миг-другой, а меня держит, чтоб я не лезла помогать Даниилу, а потом склоняется и шепчет мне на ухо: — На этот раз я отзову пса, Криста, если ты дашь мне слово, что завтра ко мне придешь. Отныне тебе придется быть послушной девочкой и делать, что я тебе велю. Иначе…

Я киваю, не говоря ни слова. Дядя Храбен пинает Князя Тьмы и выкрикивает приказы, покуда снова не пристегивает пса.

Когда он уходит, в тишине слышен только плач Даниила да тихий стук сумасшедших женщин в стекло. Я превратилась в камень — в статую с глазами, упертыми в небо, они смотрят, как надо мной меняются местами дым и облака.

Одиннадцать

Когда вода из уличной колонки обожгла исцарапанное лицо и руки, Беньямин вскрикнул так громко, что Гудрун выбралась из своего теплого угла за печкой.

— Кто там? Ох. — Она опустила тяжелую сковородку. Оба посмотрели на его ноги. — Ты глянь на себя. А со штанами что стряслось? Хорошие были штаны, носить не сносить, а ты на них все колени продрал.

У унижения свой особый кислый вкус. Он поднялся у Беньямина в горле желчью — вспомнился вовек незабываемый переход через площадь, ползком, на четвереньках, как кающийся грешник, груженый, как осел, травимый, как собака, его пинали и били, в него плевали, а дым грозил удушить. Шквал оскорблений и ударов сыпался на него с новой силой, как только он пытался встать. Они заставляли его ползти, лицо — едва ли в дюйме от грязных булыжников, пока у них не появились новые жертвы. Наконец его отпустили, и он добрался до стены, вслепую цепляясь за щели в неровной кладке, как-то поднялся на ноги. Бросил украдкой взгляд за плечо и увидел, как его обидчики столпились вокруг группы нищих кучерявых Ostjuden[151]. Что он мог поделать? Беньямин, презирая себя, убрался прочь. Трус.

— Ты дрался, — торжествующе постановила Гудрун. — Ну погоди, вот хозяин-то узнает…

— Отстань, — рявкнул Беньямин, промокая кровоточащие ноги старой тряпкой. — Давай беги докладывать, если хочешь. Мне плевать.

— Ничем ты не лучше беспризорников. Драться да куролесить…

Беньямин озлобленно уставился на нее.

— Там головорезы буянят в Леопольдштадте. На меня тоже напали.

— Ох. — Гудрун притихла. — Тогда… — Она открыла дверь. — Видимо, тебе лучше выйти на свет. Стой там. Дальше не ходи. Тут пол мытый.

— Я не могу… — Кухня на миг почернела. Беньямин качнулся вперед и схватился за стол. Лили, чистившая серебро, вскочила поддержать его.

— Что он наделал? Дай я посмотрю.

— Прочь с дороги, девонька. — Гудрун отпихнула ее и схватила Беньямина за голову обеими руками — поглядеть на разодранную кожу. — Это нужно промыть, а еще сверху приложить мою примочку из календулы, чтоб вытянула грязь. Ты в том паршивом месте мог подцепить что угодно. — Она подтащила стул. — Сядь.

— Нет. — От проявлений ее грубой заботы Беньямин весь сжался. — Все в порядке. Сам разберусь.

— Как хочешь. На таком-то уродливом лице шрамом больше, шрамом меньше.

— Беньямин не урод, — возразила Лили. Гудрун пренебрежительно фыркнула, но Лили, не обращая внимания, погладила его по щеке, он подался к девушке. — Это же он, да? Надо было предвидеть, что он не сдержит слово. Я сделала все, что он… — Тут она умолкла: в дверях возник Йозеф.

— Что происходит? — Доктор увидел, в каком ужасном состоянии Беньямин, и глаза у него расширились. — Как это произошло? Не надо, не отвечай. Пойдем со мной. Без вас, Лили, — мне нужно поговорить с Беньямином один на один.

— Никуда ему нельзя в этом состоянии идти, — восстала Гудрун.

— Я бы сказал, это все надо промыть. — Йозеф взял Беньямина за руку. — Принесите горячей воды и найдите чистую одежду. У Беньямина размер, как у Роберта.

— Сколько, они думают, у меня рук? — спросила Гудрун в потолок. — Похоже, чем больше я делаю, тем меньше со мной считаются.

Беньямин оказался в видавшем виды кожаном кресле в кабинете у доктора, но как очутился здесь, вспомнить не смог.

— Не пытайся говорить, — сказал Йозеф. — Давай тебя сначала осмотрим. — Он вгляделся юноше в глаза. Далее последовала чрезвычайно неприятная процедура промывки ободранных коленей и извлечения оттуда грязи, после чего доктор применил разнообразные снадобья — все жгучие, но, вероятно, не сильнее, чем сомнительная припарка Гудрун. Йозеф, по крайней мере, обращался с ним бережно.

Когда они закончили, у Беньямина случилась еще одно помрачение. Может, задремал. На сей раз, когда он открыл глаза, над ним стоял Йозеф, держа в руках мягкую белую сорочку и брюки.

— Эти должны подойти. — Он сунул юноше в руку стакан вина. — Выпей. Поможет.

— Спасибо, сударь. Простите, что от меня столько беспокойства. — И Беньямин вновь свесил голову на грудь. Поддерживать ее стоило неимоверных усилий.

— Пустяки, — взволнованно отозвался доктор. — Что стряслось? Ты ходил в клуб. Кто-то из тамошних это тебе устроил?

— Нет. Это было потом. — Беньямин сделал несколько глотков вина. Острое Weifigipfler[152] его несколько оживило, но он слишком устал и не готов был излагать всю историю целиком. — Я познакомился кое с кем… в клубе. Завтра нужно будет пойти туда снова, разузнать побольше. А оттуда я отправился повидать Хуго Бессера, ну вы знаете, журналиста… подумал, может, он что-то уже знает. Но так к нему и не добрался. В Леопольдштадте беспорядки, сударь, на сей раз вовсе скверные. Какие-то бандиты громили лавки, поджигали дома, нападали на людей. Из того, что я видел, все насилие досталось… — он помялся, — …нашим людям, сударь, евреям. — И вновь голова у него повисла.

Йозеф потянулся к нему, взял за подбородок, заглянул в лицо.

— По голове били?

Юноша кивнул.

— Когда схватили, они… меня пинали.

— Понятно. — Йозеф выпрямился и принялся ходить взад-вперед по комнате. — Я нечаянно услышал, что сказала Лили. — Он глубоко вдохнул. — Она сказала — возможно, это не в точности ее слова: «Надо было предвидеть, что он не сдержит слово. Я сделала все, что он от меня хотел». — Йозеф поправил портрет. Провел пальцами по верхней планке рамы, проверил, нет ли пыли, после чего развернулся и в упор посмотрел на Беньямина. — О ком это она? Как зовут этого человека? О каких обещаниях речь? И почему ни один из вас об этом ничего не говорил?

Беньямин вздохнул.

— Я не знаю, о чем она. — Но что-то в этом было. Оно висело прямо над бритвенным лезвием памяти, и чем старательнее он пытался ухватить, тем дальше оно отступало. — Не знаю, — повторил он. — Может, это опять ее… ну, это, сказки… вроде той бессмыслицы, что она сделана из часовых колесиков или что ей не надо есть?

— Хм-м, — отозвался Йозеф. Он сел и долил им вина. — Расскажи мне подробнее, что там случилось в Леопольдштадте. Кто были нападавшие? Христианские социалисты? Люди Люгера? — И, не дожидаясь ответов, продолжил: — Этот глупец уже четыре года нас предупреждает.

Беньямин помолчал мгновение, вспоминая их ночные разговоры. На выборах в 1895 году бургомистр угрожал начать конфискацию имущества. Пустая угроза, конечно: Люгер попросту пытался сделать так, чтобы евреи не поддерживали его политических оппонентов. И конечно, обращался он к зажиточным, ассимилировавшим евреям — торговцам, специалистам, ученым, а не к жалким созданьям, бежавшим из дома и искавшим в Вене укрытия. И все же это был тот самый Карл Люгер, кто прозвал венгерскую столицу Юдапештом[153], — и толпа, ликуя, подхватила эту издевательскую шутку.

— Люгер эту кашу заварил, — сказал он наконец. — Скажет что угодно, лишь бы набрать популярности.

Йозеф кивнул.

— И ему плевать на последствия. Пока это все разговоры — какие-то поядовитее прочих. Попомни мои слова: рано или поздно какой-нибудь безумец воспримет его болтовню всерьез. И что тогда? Евреи виноваты — вот девиз. В чем, спрашивается? Вечный вопрос. В том, что решит гойское большинство, естественно. Как ни поверни, мы всегда козлы отпущения. — Он кашлянул. — И как же ты удрал от этих мерзавцев?

— Уполз, — пробормотал Беньямин и тут же пожалел об этом слове.

Он почувствовал, как у него загорелись щеки, и потупился. Вымазал ладони в собачьем дерьме, а отмыть их было негде, пока до канала не добрался. Смеркалось, он присел на берегу, глотая слезы. Оттирался долго, но запах все равно въелся в исцарапанную кожу. Как ему теперь прикасаться к Лили — самой чистоте и невинности? Когда же он наконец поднялся на ноги — все у него затекло и болело, а малейшее движение отворяло чуть подсохшие раны, — он оглянулся на Шаттенплац. Он увидел, как вздымаются два столба темного дыма, до того толстые и прямые, что сами были будто печные трубы, навершие у каждой плоско упиралось в небо. Беньямин никак не мог изгнать это видение из головы.

Йозеф похлопал его по плечу.

— Иди-ка ты в постель, парень. Сон — лучший лекарь. Все утром будет полегче. Колени заживут не сразу, а вот ссадины на щеке неглубокие. — Он улыбнулся. — Шрама не будет.

— Минутку, — проговорил Беньямин устало. — Еще кое-что…

— Подождет до завтра, уверен.

— Нет, это важно. Тот человек…

— Который напал на тебя в Леопольдштадте?

— Я его уже видел. — Беньямин умолк, пытаясь привести мысли в порядок, но процесс замедлялся его нежеланием вспоминать череду отвратительных унижений. — Он сегодня наведывался в клуб — или, по крайней мере, мне так показалось, однако, быть может, связь здесь плотнее. Он мужчина видный, очень светловолосый, почти белый, и у него тут шрам. — Беньямин провел пальцем по щеке. — Образованный, одет безупречно. Что-то в нем такое… он улыбается… все время, но только ртом, если вы понимаете, о чем я. А глаза, — Беньямин слегка содрогнулся, — бледные, как у рыбы. Холодные как лед.

— Неприятный тип, — проговорил Йозеф.

— Более того. Он был в кабаке в тот вечер, сидел рядом со мной и с Хьюго, пока мы разговаривали. Поминали мы клуб…

Йозеф склонился вперед. Глаза блеснули.

— А Лили?

— Не по имени, — быстро ответил Беньямин. — Ну, мы его и не знаем, верно? Нет, я говорил о пропавших девушках в целом. — Он кашлянул. — Хуго угостил меня «Обстлером». А я к такому крепкому непривычный.

— Распустил язык?

— Мы… эм-м… еще поговорили о «Телеме» и… э-эм… может ли девушка оттуда сбежать. Блондин, вероятно, подслушал. Я все время думал, что это он за мной проследил после того, как я ушел. Если он работает в клубе, тогда все сходится. Я не собирался еще раз ему попадаться и получать тумаков, и потому, когда он мне сегодня велел убираться, дважды ему повторять не пришлось. — Беньямин поднял голову и посмотрел Йозефу в глаза. — Но я потом вернулся все равно.

— И вот он ждал тебя в Леопольдштадте.

— Да. Надеюсь больше никогда его не встретить.

— Как его зовут? — не отступался Йозеф.

Беньямин нахмурился, пытаясь вспомнить минуты перед тем, как его сбили с ног. Он закрыл глаза и увидел светловолосого главаря, его трон из обвалившейся стены, как он полирует не сворованную корону, а золотой светильник. И вновь услышал насмешки его прихвостней.

— Клингеманн. Другие называли его Клингеманном.

— Не знаю такого имени. — Йозеф поморщился. — Так, значит, это все он.

— Возможно. — Беньямин с любопытством всмотрелся в доктора, приметив тень облегчения у того в голосе. Разобраться в этом подозрении ему не удалось: доктор поторопил его встать и, с полупустой бутылкой в одной руке и одеждой своего сына на другой, повел Беньямина через кухню к конюшне.

Йозеф Бройер пробудился от сна столь глубокого и без сновидений, что на мгновение задумался, до чего похож он на безмятежный покой мертвых. Еще не открыв глаз, он почесался и потянулся, напряг все мышцы, словно этим маленьким усилием убеждал себя в собственной телесности. Когда мысли вернулись к событиям прошлого вечера, Йозеф почувствовал, как вновь накатывают волны раздражения: Беньямин впутался в то, что наверняка помешает их расследованию. Мальчишка — глупец. Что еще оставалось делать Йозефу — только запретить Беньямину возвращаться в клуб? Видному врачу не с руки брать на себя ответственность и отправлять своего слугу на верные увечья или смерть. Случись худшее — возникнут вопросы. Вылезет правда. На невинные цели визита навешают гнусных толкований. И в конце концов он, герр доктор Йозеф Бройер, окажется виновен. И работа всей жизни — псу под хвост, и все семейство Бройер — в опале.

У него вскипела кровь. Он распахнул глаза.

Комната полнилась бабочками: белые крылья, черные точки, все крутится, вертится, взлетает, пикирует — мягко, будто лепестки на ветру. Они двигались бесцельно и от этого делались существами сновидений: таким, с ее красотой и хрупкостью — и тайной, — была Лили. Йозеф спустил ноги с кровати — в нетерпении вновь увидеть, коснуться ее… доказать себе, что она не видение, возникшее от его тоски по утраченной любви. Он все еще сидел свесив ноги, и тут взгляд его привлекли две бабочки, устроившиеся на спинке кровати, — они сплели усики, словно влюбленная парочка. Психея и Купидон, подумал он мрачно, хотя в данном случае в маске — Психея, а не Купидон. О Лили, Лили… что за темная цель привела тебя сюда? Он постучал по раме кровати, и бабочки взмыли и принялись прясть свой любовный танец у него над головой. По комнате разлилось странное, сладкое благоухание, пробуждавшее воспоминания о весне за городом.

Йозеф вернулся мыслями к Беньямину. Мальчишка бестолков, что есть, то есть, садовых паразитов не может вывести, — но зато его помятое состояние вызвало красноречивый отклик у Лили.

— «Надо было предвидеть, — проговорил Йозеф вслух, смакуя каждое слово. — Надо было предвидеть, что он не сдержит слово. — Йозеф нахмурился. — Я сделала все, что он от меня хотел», — добавил он, хотя не был уверен, что она закончила эту фразу.

Бабочки плясали все ближе, кружили у него над головой, и он раздраженно отмахнулся от них. Что значили слова Лили? Почему она ни с того ни с сего решила, что знает человека, учинившего нападение на Беньямина? Означало ли это, что она знакома с этим светловолосым субъектом, с этим — как бишь его? — ах да, Клингеманном. И почему совсем не удивилась ранениям юноши?

Он вновь перебрал скудные факты, слова и умолчания, взвесил тонкости, поискал скрытые значения. Успокоения не принесло. Ответ был вполне прост: они в сговоре. Йозеф сжал кулаки. В висках застучало. Их планы, какими бы ни были, пошли наперекосяк — неблагодарная парочка сама себя выдала. Осталось лишь выяснить их цели. Он вскочил на ноги, с неудовольствием отметив, как затрещали суставы, и так же быстро опять сел.

Разумеется, можно посмотреть на все иначе. Если этот Клингеманн связан с «Телемой» и если Лили знала его по этому низменному месту, тогда она уже… Тут его ум увильнул прочь от понятия «падшая женщина» и приземлился на восхитительно многозначительном «скверная девчонка». Более того, подумал Йозеф с внезапным восторгом, такая, которая делает все, что от нее хотят. Такая девица может запросто переметнуться. Ей доступно было все, что душе угодно. Ясное дело, ничто так не отсрочивает старость, как девушка ангельского вида с невероятными сексуальными аппетитами Лилит и послушанием Евы при этом. Ликуя от накатившего возбуждения, Йозеф распахнул дверцу комода, выбрал едва ли не лучший свой жилет и приготовился браться за дневные дела. Как только он убедит Лили признать ее прошлое, нужно будет немедля идти искать очаровательную квартирку.

По лестнице он прыгал через ступеньку, а сам упивался мыслями о том, как он будет обставлять эту квартирку мелочами и безделушками, которыми большинство женщин — не Матильда, хотя и она в свое время такое любила, — обожают себя окружать. А затем его Лили просто исчезнет. Гудрун обрадуется, что ее больше нет, и тут все просто: нашлась семья, он выслал девушку домой — и вся недолга. Что же до Беньямина, то ему он предложит награду за молчание — и за пресечение любых нелепых надежд касательно этой девушки: денег побольше, положение позавиднее, даже некие начатки образования. Если не сработает, Беньямину тоже придется исчезнуть: внезапная болезнь, горячка или несчастный случай с каким-нибудь ядовитым садовым снадобьем. Уксуснокислую-метамышьяковистокислую медь, «парижскую зелень», — нынешнее оружие парижан против нашествия крыс в канализации — можно добыть без труда. И даже необходимо: мальчишка и грызунов вывести не может, как и этих чертовых бабочек.

Аппетит к завтраку у Йозефа сегодня был куда меньше, чем потребность укрепить уверенность в себе. Добравшись до кабинета, он глянул на полку с номерами «Wiener medizinische Wochenschrift»[154], в который он писал с 1868 года: «Zwei Fälle von Hydrophobie», «Das Verhalten der Eigenwärme in Krankheiten», «Über Bogengänge des Labyrinths»[155]. Стояли здесь и другие издания; он уж потерял счет ученым статьям. Не просто так его пять лет назад избрали членом-корреспондентом Венской Императорской академии наук. А была ведь еще и работа в военно-медицинской школе, продемонстрировавшая роль блуждающего нерва. В то время он был едва ли старше Беньямина, и тем не менее его открытия перевернули профессиональное понимание связи между дыхательным аппаратом и нервной системой. Как мог нищий садовник и чернорабочий тягаться с врачом, описавшим механизм рефлекса Херинга — Бройера?[156] Йозеф задумчиво потыкал в свою модель внутреннего уха. Он разгадал тайны жидкости в полукружном канале. Равновесие и дыхание — вот две основы человеческого существования, вот что роднит нас с Богом. Йозеф, если разобраться, не был никем, что бы там ни считали Фрейд и его подхалимы. И чахлым стариком, каким его видела Матильда, он тоже не был. А Гудрун с ее чепухой получит сегодня жесткую отповедь.

Придвинув Лили кресло, Йозеф сам присел на край стола и улыбнулся, надеясь тем самым создать непринужденность и скрыть беспокойство. Бабочки не только расположились на гардинном карнизе, но и, похоже, обжились у него в животе. Он огладил бороду.

— Вы сегодня славно выглядите, моя дорогая. Как всегда, впрочем, как всегда.

Лили перебирала складки юбки.

— Я сказала старухе, что в полоску не надену, но она сказала, что надо.

— Никогда так больше не будет, — быстро сказал Йозеф. — Вы сами станете выбирать себе одежду — шелка, атласы, бархат, ситец, с отделкой из кружева или перьев, — всё, к чему будете благосклонны. Мы найдем портниху…

— Мне все равно, что на мне надето, лишь бы не полоски сверху к земле.

— Хорошо. — Йозеф усомнился, долго ли продлится объявленное Лили безразличие к одежде. — Может, тогда украшения.

— У меня уже есть браслет. — Лили потянула за рукав — показать сплетенное из травы кольцо, отделанное высохшими цветками обычных маргариток. — Беньямин мне сделал.

Йозеф поджал губы.

— О.

Выбрав одну цветочную головку, она оборвала на ней лепестки один за другим.

— Любит, не любит…

— Бриллианты и жемчуг быстрее ответят на этот вопрос. Или, быть может, вы предпочитаете сапфиры? — Лили не ответила, и он вернулся к себе в кресло, повозился с бумагами. Мальчишке так или иначе придется уйти. — Итак, моя дорогая, у меня к вам еще несколько вопросов. Надеюсь на ваши откровенные ответы. — Она подняла взгляд. — Вы знаете женщину по имени Берта Паппенхайм? — Он подался вперед, пристально вглядываясь ей в лицо.

Лили покачала головой.

— Люди часто теряют имена. Имена проваливаются в ямы, их съедают дикие звери. Иногда их уносит ветер.

— Все так, все так. — Йозеф решил не обращать внимания на это бессмысленное заявление. — Не исключено, что фройляйн Паппенхайм использовала другое имя. — Он помедлил и добавил мягко: — Анна, к примеру.

— Она в вас влюбилась?

Йозеф охнул.

— Откуда… — Но тут же спохватился. Значит, Лили знала Берту. Далее следует двигаться осторожно — если он хочет выяснить, не по поручению ли бывшей пациентки здесь эта девушка, не создавать ли ему неприятности. — Как себя чувствует фройляйн Паппенхайм? — спросил он. — Последний раз я слышал, она в Мюнхене с матерью.

— Мы никогда не встречались. Я о ней где-то слышала, — уклончиво сказала Лили. — Она не писательницей стала? Или работорговкой?[157] Не думаю, что она все еще жива.

— Полагаю, жива. — Возражая ей, Йозеф уже отбросил эти мысли. Лили явно знала слишком мало. — А герр доктор Зигмунд Фрейд?

— Ficken[158], — ответила Лили.

У Йозефа глаза на лоб вылезли.

— Продолжайте.

— Кто-то мне говорил, что у него Geschlechtsverkher[159]с мозгом, — сказала она с бесовской улыбкой, какую он раньше у нее не видел.

— Вы знакомы?

— О нет. Каким образом?

— Он живет недалеко отсюда, — сказал Йозеф, вновь вглядываясь в нее. — Берггассе, 19.

— В Вене? — Лили нахмурила лоб. — А я думала, он…

— Да?

— Нет, все верно. Я перепутала.

Йозеф подождал, но Лили обратила свое внимание на бабочек. Одна села ей на протянутую руку. Губы у девушки задвигались, и ему показалось, что она либо произносит заклинание, либо рассказывает историю, хотя ни единого слова не услышал. Он откашлялся.

— Вы Беньямина сегодня видели?

— Он в саду, ест хлеб с медом. Прилетел дрозд, поклевал. — Она глянула на Йозефа, и бабочка тут же спорхнула. — Наша любимая еда — после абрикосов и вишен. И мы оба ненавидим суп — особенно старухин.

— У него довольно серьезные травмы. — Йозеф помолчал. — Насколько я понимаю, вы знаете человека, который их нанес.

— Белый ворон.

Йозеф записал сказанное. Он-то думал, что в мифологии какой-то забытой расы белая ворона пророчила последний путь человечества. Позже можно проверить. А потом он вспомнил, как Беньямин описывал Клингеманна: светлые волосы, почти белые.

— Расскажите мне о нем. — Она не ответила, и он добавил: — Вас он тоже обижал, Лили?

— Одна к печали, — пробормотала она.

— Две на веселье, — поддержал он, продолжая детскую песенку[160]. Затем подошел и положил ей руку на плечо, слегка сжал его. Пальцы его двинулись вдоль ее шеи, к милой ямке, едва видимой над кружевом лифа. — Одна, может, и к печали, зато вдвоем — уже на веселье…

— Семь — на тайну…

— Поведайте мне вашу тайну, Лили. Она про «Телему»? Вас держали узницей в этом клятом клубе? Что там произошло? Как вас обижали? Этого больше не случится. И им это еще припомнится. — Он склонился еще ближе, коснулся губами коротких кудряшек у нее на макушке. — Ну же, мне можно доверять. Расскажите мне все.

— Столько тайн найдется, но про них молчок, — прошептала Лили. — Я правда могу вам доверять?

— Конечно, дорогая моя. Лучше друга вам не найти… и, конечно, я бы сблизился гораздо больше…

— Но я вам уже доверяла, и смотрите, что случилось.

Йозеф уронил руку с ее плеча. Он выпрямился и посмотрел на нее вопросительно.

— Я не…

— Вы же обещали мне уничтожить чудовище.

— Скажите мне его имя, и я отдам его правосудию.

Лили покачала головой.

— Его имя — самая большая тайна тайн. Лишь еще один человек его знает. Но пока не вспомнил. — Йозеф заметил, как ее пальцы забрались в рукав и вцепились в плетеный травяной браслет. — Я вам вот что скажу… — она заговорила тише, — …чудовище прячется в самом безопасном месте на свете.

— О? И где же?

— В прошлом.

— Понятно. — Йозеф скрыл улыбку. — Мы можем туда отправиться?

— Нет нужды. Он прямо здесь. Прошлое хранит его так хорошо, что любой, кто на него случайно наткнется, и пальцем не шевельнет, чтобы ему навредить. Но я знаю. А поскольку чудовище не знает, что я знаю, только я и могу… — Она умолкла, чтобы сдуть несколько бабочек, паривших у нее перед лицом. — Да, я возьму его за левую ногу и сброшу с лестницы.

— Вы пока идите, дорогая моя. — Йозеф вздохнул. — Позже еще поговорим. — Пусть пока их сеансы будут краткими и сладостными. Краткими и горько-сладостными, поправил он себя, еще раз вздохнув: прогресс невелик. Но она хотя бы не отшатнулась от его прикосновений. Он расправил плечи. Самое время разобраться с соперником.

Йозеф застал Беньямина на Kuchengarten[161] — тот копал морковь с поразительным почтением: отрясал с нее землю, отрывал желтеющую ботву и складывал корнеплоды в корзину так, будто это хрупкие цветы. Йозеф понаблюдал за ним молча, и настроение у него улучшилось: его одолели школярские мысли о фаллических формах этих овощей — больших и маленьких, тощих или коротких и толстых; коренья шишковатые и перекрученные, узловатые или занятно оплетенные, словно венами, — как любой человеческий орган.

— Любишь морковь? — спросил он ворчливо. Беньямин глянул на Йозефа, кивнул и продолжил копать.

— У меня возникло здоровое уважение к любой пище, сударь. У нас хороший урожай — на зиму хватит, хоть какую долгую. Другим повезло меньше. — Он воткнул копалку в землю и выпрямился. — В Вене делается все хуже. Мясо не укупишь. На хлеб цены растут. Овощи дороги — даже сейчас, осенью, когда дешевых должно быть много. Мы с вами уже говорили об этом, герр доктор, и пришли к выводу, что не к добру все это. Я слыхал, новоприбывшие продают все, что осталось у них ценного, чтоб было на что хлеб купить.

Йозеф кивал, обескураженный этим проявлением общественной сознательности. Ему захотелось самоутвердиться, но смягчить это комплиментом.

— Ты очень хорошо смотришь за садом. Никогда у нас не бывало таких прекрасных урожаев. — И тут же ощутил, что его отвергли: Беньямин просто мотнул в ответ головой и вновь взялся за морковь. Может, этот бестолковый юный балбес приторговывает излишками и вьет гнездышко для двоих? Как далеко все это зашло? Бродили ли руки этого юноши по телу Лили дальше, чем его? Добились ли они уже взаимопонимания? Он стиснул зубы. — Мне нужно, чтобы ты вернулся в «Телему».

Спина Беньямина закаменела.

— Не могу.

— Из того, что ты сказал, тот малый ждет твоего возвращения, — настаивал Йозеф, не обращая внимания на то, как побледнел Беньямин. — Ты должен. Мы по-прежнему не знаем наверняка, там ли содержалась Лили.

— Сударь, меня брали на работу в саду и в конюшне…

— Тебя взяли из милости к твоему отцу, — оборвал его Йозеф.

Беньямин глянул на древнее ореховое дерево. Открыл было рот, но, похоже, передумал и сжал губы.

— Как чернорабочего, — продолжил Йозеф. — Делать все, что от тебя требуется.

— В доме и в саду Бройеров, при всем моем уважении, сударь, — возразил Беньямин. — Речи не шло о том, чтобы я прочесывал город и работал частным сыщиком… или чтобы меня били за труды. Кроме того… — Беньямин залился краской, — …этот человек… он извращенец, schwul[162]… У него могут быть всякие ожидания.

Йозеф покосился на него.

— Которым тебя никто не заставляет соответствовать.

— Есть еще и этот, Клингеманн. Если он появится… — Беньямин покачал головой. — Нет, — повторил он, — я не считаю, что поход в такое опасное место — в моих обязанностях.

— Между прочим, этому дому угрожает опасность, молодой человек. Приведя в дом чужака, вы взяли на себя определенную ответственность. Вопросы остались без ответов. Кто она? Откуда она? Она действительно та, за кого себя выдает? Мог ли кто-то… Ладно, оставим, но дело все равно в том, что, покуда не узнаем всей правды, мы — в опасности, а я уверен, что правду можно обрести в том клубе. И поэтому я вынужден настаивать, чтоб вы туда вернулись. — Йозеф замолчал. — Естественно, я не могу ждать от вас выполнения этого задания без щедрого вознаграждения. — Он заметил, что Беньямин снова напрягся. — Оставьте огород и займитесь своим внешним видом, будьте любезны. Отправитесь в «Телему» сегодня же, по договоренности. — Он развернулся, показывая, что разговор окончен.

Лили вышла из-за дерева и смотрела в спину уходящему Йозефу.

— Чего он от тебя хочет?

— Того же, что и раньше. — Беньямин пожал плечами. — Все пытается выяснить, кто ты такая. Откуда ты. Твое… твой… На что ты жила. — Он опустился на мшистый корень и добыл из кармана два яблока. Одно вытер рукавом и протянул Лили. — Он хочет, чтобы я сходил порасспрашивал… кое-где.

— Не ходи, — сказала она встревоженно. — Чую опасность. Дай слово, что не пойдешь.

— Не пойду. С чего бы? Мне это все не важно. Со временем прошлое уходит и делается полузабытым сном.

— Или кошмаром.

— Важно только то, что мы живы. Здесь. Сейчас. — И, помедлив, добавил: — Вместе.

— Мы бывали в местах и похуже, — сказала Лили.

Беньямин глянул на нее растерянно.

— Как бы то ни было, Лили, я… я надеялся, что мы бы могли жить мирно и тихо.

Лили повернулась к нему.

— Он сегодня пытался…

— Доктор? — По спине у Беньямина пробежала дрожь. Домыслив, что она не хочет договаривать, он туго сжал кулаки. — Он пытался что? — спросил он резче, чем собирался, тревожась, что понял неверно.

Она отвернулась.

— Он хочет… — Лили покачала головой. — Ты же знаешь, что нам здесь нельзя оставаться, Беньямин. Надо идти. Вставай.

Он с неохотой поднялся и встал к ней очень близко.

— Куда же мы пойдем? Куда можем? Как выживем без моей работы?

— Кое-кто нам поможет, честное слово. Ладно, мне надо подсобить фрау Drache[163] по кухне.

— Дышать огнем, — сказал Бен. — Вот что драконам удается лучше всего. — Он смотрел, как она порхает сквозь кусты прочь от него, легкая, как эльф, а затем подобрал копалку и упрямо взялся рыть грядку дальше.

Йозеф тайком наблюдал за развертывавшейся драмой. Он видел, как Лили вошла в кухню и встала на пороге, губы зашевелились, как в беззвучной молитве, но тут Гудрун отвернулась от плиты и заметила ее.

— Ха, вот ты где. Наконец-то.

— Что нужно сделать? — спросила Лили, и Йозеф подумал, что никогда не слышал голоса милее. Он подобрался поближе и вытянул шею, чтобы лучше видеть.

— Вот, — сказала Гудрун, держа за ноги двух куриц. — Собираюсь готовить паприкаш. — Она плюхнула их на стол и сложила руки на мощном животе, а Лили уставилась на тощие ноги в желтой чешуйчатой коже. — Давай-ка ощипли и выпотроши. Надеюсь, умеешь.

Лили наморщила нос.

— Я видела, как это делают.

— Ну так берись давай, девонька. Нечего рассусоливать. — Гудрун вдруг заметила, что на сковородку села бабочка. Один быстрый взмах тряпкой — и бабочка оказалась на полу, а мгновенье спустя под пятой Гудрун от нее осталась лишь серая размазня. Девушка взвизгнула. Йозеф скривился. Гудрун прищурилась. — Мы б избавились от паразитов, если бы этот болван-мальчишка не отвлекался сплошь и рядом.

Лили взяла первую птицу за голову и принялась дергать за оперенье на шее, стараясь раскладывать перья и пух в разных кучки. Вскоре перья уже были повсюду: на столе, на полу, на плите, на полках. Горсти пуха витали по кухне — их носило холодным сквозняком из входной двери.

— «Госпожа Метелица», — сказала Лили. Йозеф едва не расчихался.

— Что? — сердито переспросила Гудрун, обернув к ней от плиты красное лицо.

— Вы разве не знаете историю про Госпожу Метелицу? — Лили рассмеялась. — «Кукареку! Наша девица златая тут как тут!»[164]

— Нет у меня времени на эту чепуху. И у тебя тоже, сударыня. Ты посмотри, какой кавардак. Если так будешь и дальше — остаток дня провозишься с уборкой.

— На сказки всегда есть время, Гудрун. Кто-то мне говорил, что со сказками любое дело спорится. Посмотрите, как вьются перья под потолком. Как в сказке — когда красивая работящая девушка вытрясала перину Госпожи Метелицы.

— Скоро и так снег пойдет, — ответила Гудрун.

Лили улыбнулась.

— Так вы знаете эту сказку? Которая про девушку, уронившую веретено в колодец…

— Рано или поздно всем доводится узнать Черную Бабушку[165]. — Гудрун пренебрежительно хмыкнула. — Насколько я помню, ленивую да бестолковую дочку под конец облили черным Peek[166]. Ты еще не закончила? — Она оглядела тушки. — Ты же их так не оставишь, верно? Я не могу готовить птицу, которая наполовину в перьях.

Далее последовала долгая тишина: Лили склонилась над покрытой мурашками птицей, выщипывая остатки перьев. Небольшой шум уведомил Йозефа, что не он один тайком наблюдает. Беньямин стоял в кухонных дверях, и женщины его пока не заметили. Он впился взглядом в девушку, и на лице у него было такое томленье, что Йозеф почувствовал, что от прилива раскаленной ярости сейчас задохнется.

Гудрун отпихнула Лили и еще раз проверила работу.

— Так сойдет. — Она сняла со стены разделочный нож и отрубила птицам головы двумя решительными ударами. Лили отшатнулась слишком поздно, и кровь брызнула ей на юбку. Головы лежали на скобленой сосне, гребешки стелились рядом, глаза вытаращенные, смотрят друг на дружку; но тут их сгребли и бросили в ведро. — Давай берись за дело: потроха — в таз, мясо — в кастрюлю.

У Лили перекосило лицо, и она отвернулась, собираясь с духом, чтобы сунуть изящную руку в нутро первой курице.

— Я не могу, — сказала она после третьей попытки.

— Давай я, — предложил Беньямин, улучив момент и явив свое присутствие. Йозеф тоже выбрал время обнаружить себя. Он вошел в кухню, распахнув дверь с такой силой, что загремели все кружки и тарелки.

— Довольно. Завершите сами, будьте добры, фрау Гштальтнер. Вовсе не такую работу для пациентки я имел в виду. И найдите ей другую одежду. Уверен, на чердаке ее достаточно. — Когда дочки росли, недели не проходило без вызова портного. — Что-нибудь утонченное, в пастельных оттенках помилее. Помнится, мы с вами об этом уже разговаривали.

— Я очень стараюсь, герр доктор Бройер, — сказала Гудрун подчеркнуто формально. — Нынче утром я спустила с чердака свежий выбор одежды. Но дамочка от нее нос воротит…

Лили застыла.

— Я говорила вам, что не люблю полоски.

— Не побирушкам выбирать, по-моему.

— Не говорите с Лили в таком… — начал Беньямин, покраснев от гнева. Лили не дала ему договорить, положив руку ему на плечо, и слегка отодвинула его, чтобы оказаться лицом к лицу с Гудрун. Глаза у Йозефа сузились: он не только засек этот жест, но и заметил, что ее рука осталась на плече Беньямина куда дольше необходимого, а мальчишке хватило дерзости положить свою грязную лапу поверх. А она не вырвалась; напротив — улыбнулась ему. Улыбнулась.

— Я не побирушка. Я ни о чем не просила… — тут она глянула на Йозефа, — …кроме помощи герра доктора Бройера в одном деле.

— Ха, ну да, — фыркнула Гудрун. — Конечно — с «Госпожой Метелицей» покончили, теперь опять возьмемся убивать людоедов и чудовищ.

— Фрау Гштальтнер! — взревел Йозеф.

Гудрун сделала шаг назад и оборонительно вознесла поварешку.

— Говорю, что вижу, сударь. — Йозеф смотрел сквозь нее и обращался далее к стене за ее головой.

— Фрау Гштальтнер проводит вас наверх, Лили. Там она подберет вам подходящее облачение и проделает это без комментариев и критики. То, что на вас сейчас, можно выбросить.

— Что, прямо сейчас? — переспросила Гудрун, кивая на кастрюли, булькавшие на плите.

— Прямо сейчас. — Йозеф придержал дверь, а сам задышал глубоко и медленно, стараясь восстановить равновесие. У него впереди новая жизнь, и смерти от апоплексического удара он себе не желал. Женщины молча вышли, Гудрун — задрав голову, с маской недовольства на лице, Лили — с оглядкой, в основном на Беньямина. Йозеф закрыл за ними дверь и вознес ладонь, останавливая стремительно засобиравшегося Беньямина.

— А ты останься. — Йозеф уселся подальше от окропленных кровью перьев. Беньямин садиться не стал. — Удивлен, что вы все еще здесь и в рабочей одежде, молодой человек. Я вас ранее попросил соблюсти кое-какие договоренности.

— При всем величайшем уважении, сударь…

— Избавь меня от своих сладкозвучных отговорок, — рыкнул Йозеф. — Я твой наниматель. И ожидаю исполнения своих приказов.

— Так всегда и было, герр доктор. — Вся краска отлила от лица Беньямина. — Но на сей раз вы не представляете, на что меня отправляете.

— Вполне в пределах светского общения, — сказал Йозеф снисходительно. Он встал и выпрямился во весь рост, но тут же расстроился: садовник, оказывается, вырос и был теперь и выше, и шире в плечах. Мужчины стояли у разных концов стола лицом к лицу.

— Нет, — воспротивился Беньямин. — Вы не понимаете. Тот человек… — Голос у Беньямина дрогнул; он закрыл глаза, словно пытаясь совладать с ним. — Вы меня шлете в логово льва.

— Тогда тебе стоит набраться веры Даниила.

— Я не…

Йозеф возвысил голос:

— Только на этом условии ты останешься у меня в найме. Ничего сложного. Мне нужно знать одно: держали они Лили узницей или нет. В этом ключ к ее памяти. — Он выставил вперед подбородок. — Имей в виду: тебе придется искать другую работу — без рекомендации. Вспомни, как скромно ты начинал, юноша. Вспомни, как я помогал твоей семье в лихую годину. А еще подумай о том, как твоя родня — мать, отец, братья, сестры, бабушка, тетя — будут существовать без той части твоего заработка, которую ты ежемесячно отправляешь домой. — Он помедлил, потрясенный, как далеко может зайти от ярости и ревности. Но отступать некуда. У них обоих не было выбора. — Ты, как я уже сказал, получишь щедрое вознаграждение.

— Я пойду туда, — объявил Беньямин. — Но не из-за денег и не ради вас, герр доктор Бройер. Что бы со мной ни случилось, чем бы все ни обернулось, я выдержу — ради Лили. А когда вернусь — если вернусь, — мы с Лили…

— Не воображай… — начал было Йозеф, но вовремя пресек поток ядовитых слов. Куда лучше дать глупому мальчишке верить в их с Лили будущее, пока не обнаружится вся правда о ней. А после и одного взгляда на эту милую девушку в великолепных одеяниях и драгоценностях, которые он ей обеспечит, будет довольно, чтобы избавить скромного садовника от любых надежд. — Не воображай худшее, — закончил он, ответив на пристальный взгляд Беньямина. — В конце концов, это всего лишь клуб, занятый доставлением удовольствий.

Сегодня Вильгельм сидел за трехногим столом один, закинув голову, и томно курил сигарету, глазея в небо. Великана Курта нигде не было видно, и Беньямин обрадовался. И страшный Клингеманн не появлялся; может, на удачу, связь этого белобрысого субъекта с клубом существовала только в напуганном воображении Беньямина. И все же он подождал миг-другой, с тревогой всматриваясь в каждый угол и закоулок, заглянул в темнеющий вход и лишь после этого заявил о своем присутствии.

— Привет тебе опять, Беньямин. Я опасался, что уж больше тебя не увижу. — Вильгельм встал, бросил сигарету на землю, схватил руку Беньямина и, не отпуская ее, указал ему на стул. — Садись-садись. Ох ты, что это у тебя с лицом? А руки, бедненькие. — Он наконец ослабил хватку и скривился от вида ладоней Беньямина. — Ты, похоже, в суровые игры играл, юный Бен. Не годится. Будешь тут работать — шею держи мытой. — Вильгельм одобрительно покивал. — Ну, рассказывай.

— Да не о чем.

— Не хорохорься. Я же свой.

— На меня напали, — пробормотал Беньямин. — Воры. Денег хотели. А у меня не было…

— И грабители тебе оставили кое-что на память, — договорил Вильгельм. — Что ж, Вена делается опасным местом. Тебе явно не помешает защитник.

Беньямин пробормотал в ответ нечто невразумительное, не зная толком, как тут сказать. Не найдя ничего лучшего, он спросил:

— А где Курт?

— Курт? — Вильгельм глянул снисходительно. — А чего это ты хочешь повидать этого Gscherda?[167]

— Не хочу, — ответил Беньямин столь подчеркнуто, что Вильгельм просиял и толкнул его локтем.

— У Курта по-своему все хорошо. Сплошная мышца и никакого мозга. Селянин. Но в драке годен. Хотя, пока я рядом, тебя никто не тронет. — Вильгельм глянул на Беньямина сквозь сигаретный дым, а затем втоптал окурок пяткой. — Мне кажется, тебе лучше с кем-нибудь… хм-м… — он сложил губы бантиком, — …поутонченнее, так сказать. — Он протянул портсигар — серебряный, с чеканной головой орла, явленной из рога изобилия, в котором были еще цветы и папоротники. — Закуришь?

Беньямин поколебался, но потом взял одну и склонил голову к зажигалке, с которой Вильгельм нажатием кнопки откинул крышку. Беньямин глубоко затянулся, набрал полные легкие дыма — и тут же принялся кашлять и давиться. Мир вокруг завертелся. Юноша вцепился в колченогий стол, почувствовал, как тот опасно шатается, и услышал за своими пыхтением и стонами смех приятеля. Вильгельм выхватил у него сигарету, сунул себе в зубы.

— Первый раз? Что ж ты не сказал?

Беньямин крякнул. Внутренности будто развезло. Может и вырвать.

— Думал, попробую. — Несколько раз глубоко вздохнул и помассировал горло. — Больше не буду.

— Дальше проще. — Вильгельм знающе улыбнулся. — Как со всяким новым удовольствием. Кофе поможет. — Он исчез и вернулся с двумя чашками, курившимися паром. Беньямина вновь поразило изящество фарфора. Его натруженные пальцы не пролезали в ручку. Край у чашки был такой тонкий, что едва ли существовал, а блюдце не толще цветочного лепестка. Такие вещи — от хорошей жизни. Может, работа здесь и впрямь что надо.

— Ты собирался спросить о возможной работе, Вильгельм, — произнес Беньямин. — Есть ли новости?

Вильгельм поставил чашку на стол.

— Ты только ради этого пришел?

— Нет, — ответил Беньямин. И это правда. — Совсем нет, — повторил он, чувствуя, как лицо заливает румянец.

— В таком случае — да. Можешь начать с первого числа месяца.

— Правда? Но это же всего через несколько дней.

— Но одна оговорка. — Вильгельм склонился к нему и заговорил тише: — Я сказал, что ты мой племянник, сын моей старшей сестры, только что приехал из Бургенланда. Так сподручнее всего. Тут чужаков не любят. — Он выпрямился. — Вопросов, правда, тоже не задают. В общем, я пригляжу, чтоб тебе не надоедали.

— Не знаю, как тебя и благодарить, — заикаясь, выговорил Беньямин, ошарашенный скоростью, с какой все решилось.

— Ой, Бен, уверен, мы что-нибудь придумаем. — Вильгельм потрепал его по коленке, но руку не убрал.

— Каковы будут мои обязанности? — спросил Беньямин, чтобы как-то скрыть неловкость.

— Желаешь осмотреться? Проще объяснять попутно.

Беньямин вскочил на ноги.

— Конечно.

— Да ты горяч, — воскликнул Вильгельм, забирая чашки и направляясь к темневшему входу в дом. — Тебе сначала положено повидаться с начальником, но чего б не наоборот? В конце концов, ты же тут работать будешь уже на той неделе. Давай, Бен, пошли за мной.

По короткому коридору они попали в просторную кухню — раза в четыре больше, чем в доме Бройеров, — где молчаливые молодые люди в полосатых робах чистили котлы, резали мясо и готовили овощи под присмотром поварихи — женщины, в ширину такой же, как в высоту, с бюстом, выпиравшим, как форштевень. На ней был крахмальный фартук, а заплетенные волосы почти целиком скрывал белый колпак, однако щеки, накрашенные ярко-розовым, делали ее похожей на голландскую куклу-переростка. Одной рукой с красными костяшками она сжимала тесак. На колоде перед ней лежала туша — свинья, подумал Беньямин, хотя уж очень стройная, без головы и ножек. Вильгельм с Беньямином прошли мимо бочком, и она хихикнула им вслед.

— Нового себе нашел, Вильгельм?

— Отстань, Хайке. — Вильгельм нахмурился, но Беньямин таращился, разинув рот: голос у женщины был настолько низким и хриплым, что мог быть только мужским. Он вгляделся еще раз и увидел, что, хотя сверху и виднелась шелковая блузка, внизу на кухарке были брюки и здоровенные ботинки. Он подождал, надеясь на продолжение разговора, но та явно потеряла к ним интерес. Тесак низвергнулся. Во все стороны полетели осколки кости. На фартуке Хайке расцвели красные хризантемы. Да, должно быть, свинья. Двигаясь вдоль плиты, Беньямин глянул в тихонько кипевший котел и увидел, что бульон почти прозрачный, и плавает в нем всего несколько фасолин и пряди тонко порезанных лука и капусты.

Вильгельм наморщил нос.

— Суп — это для одалисок. Им больше не надо. Да и жирнеть им ни к чему уж всяко. Не волнуйся, мой юный друг, вот увидишь: работники тут питаются куда лучше.

— Это свинью разделывают? — обеспокоенно спросил Беньямин. Ответа на этот вопрос он не жаждал, однако другого вежливого пути подобраться к теме, мужчина или женщина повар, не представлялось. Вильгельм покосился на него.

— А ты не ешь свинину?

— Ем, конечно, — соврал Беньямин. — Я просто никогда не видел столько мяса в одном месте.

— У нас тут всякое мясо бывает. Привередничать не приходится.

— Нет-нет. Привередничай — и ходи голодный, как говаривала моя Großmutter.

— Молодцом. — Вильгельм возложил Беньямину руку на плечо и повел его из кухни вдоль по вестибюлю, уставленному десятком жардиньерок с цветущим жасмином: каждую поддерживала обнаженная мраморная нимфа. Все стены и потолок там были расписаны узнаваемыми сюжетами из французских сказок, рамы их образовывали цветы и растения, вьющиеся и свисавшие так, что не было там ни единой прямой линии. Такой акцент на природных формах Беньямину всегда нравился. Его спутник уже открывал перед ними дальнюю дверь, а Беньямин обернулся и, как и с лавками у парадного входа, вдруг понял, что упустил с первого взгляда: все картины были охальными. Словно шайка пакостников-школьников переписала каждую сказку и сделала из простых историй нечто неузнаваемо непристойное. Королевский двор — лица озарены сладострастием — смотрит, как принц пробуждает Спящую красавицу куда большим, чем поцелуй. Золушка…

— Пойдем. — Вильгельм дернул его. — У тебя еще будет навалом времени. — Он погнал Беньямина по коридору с бесчисленными дверями, между которыми висели ростовые зеркала в позолоченных рамах.

— Длинный какой коридор, — озадаченно сказал Беньямин. — Странно. Дом изнутри кажется больше, чем снаружи.

— Это потому, что он занимает почти всю южную часть улицы. Каждый дом связан со следующим. Ты еще ничего не видал. Погоди, скоро наверх придем. — Вильгельм быстро посмотрел на них обоих в зеркало. — Экий контраст — ты такой темненький, а я такой светлый. Красиво смотримся, верно? — Он потрепал Беньямина по щеке. — В общем, здесь они делают зарядку. Дважды в день, по десять за раз, сорок кругов каждая. Ты будешь отвечать за то, чтобы никаких перепалок. Они дерутся, как уличные кошки, только дай им хоть полстолька воли.

— А если дерутся, то что? Вы их наказываете? По мне, так не годится. — Может, в этом ключ к состоянию Лили. Беньямин понял, что затаил дыхание.

— Ничего такого. — Вильгельм нажал на раму одного из зеркал. Рама подалась в сторону, он поманил Беньямина за собой. — Сейчас покажу.

Лестница была темной и узкой; навстречу им поднялся сырой, зеленый дух, и Беньямин подумал о пещерах. Когда добрались до низа, он понял, что стоит в погребе куда древнее дома, который построен сверху, и свет в погреб проникал лишь через воздуховод в потолке. За прошедшие времена ничто не изменилось: пол сырой и неровный, стены покрыты плесенью — кроме здоровенных ниш, в которых когда-то размещались бочки, а теперь их превратили в грубые клети. Запах здесь был сильнее. Воняло как на помойке. Вильгельм извлек носовой платок и прикрыл им нос, заглушив голос.

— Чуток посидят тут с мышами да пауками — и любой норов усмиряется.

— То есть никого не секут? — переспросил Беньямин. — Голов не бреют?

— Конечно, нет. Зачем же портить им внешний вид? — Вильгельм отвернулся и направился к лестнице. Беньямин собрался следом, и тут краем глаза уловил какое-то движение. Молоденькая девушка, почти ребенок, встала с кучи тряпья и на ощупь пошла по стенке, пока не добралась до решетки, в которую и вцепилась, чтобы устоять на ногах. Громадные глаза и такое худое лицо, что скулы торчали шишками. Копна спутанных грязных волос свисала ей почти до пояса. Было в ней что-то знакомое, и Беньямин испугался, что она, похоже, дочь друзей семьи — или, может, соседка, вот так плохо кончила.

— Тебе здесь нельзя, — прошептала она.

— Как вам помочь? — спросил он, бросив быстрый взгляд на удаляющуюся спину Вильгельма. — Кому сообщить?

— Тебе здесь нельзя, — повторила она и растворилась в омуте теней.

Беньямин догнал Вильгельма.

— Что она сделала?

— Кто?

— Девушка в клети, — нетерпеливо ответил он. — Судя по ее виду, она тут слишком давно. Что она наделала?

— Тут все пусто, мой юный друг. Сюда мы их сажаем в самом крайнем случае. А что до задержаться, так часа обычно хватает, чтобы избавить их от скверных привычек. Только завидят мышиный хвост, так сразу визжать…

— Я видел девушку, — упорствовал Беньямин. — Давай вернемся. Сам глянешь.

— У тебя либо хорошее воображение, — сказал Вильгельм, показывая, что все клети не заперты и решительно пусты, — или же ты уговорил меня спуститься, потому что хочешь остаться со мной наедине. Я-то не против, ты же понимаешь. — Он сжал Беньямину бицепс. — Но тут найдутся места поздоровее.

Беньямин промолчал. Еще ребенком он изводил раввина Блехманна заявлениями, что его всю дорогу до синагоги преследуют призраки. Старик ответил ему двухчасовой лекцией, заверявшей, что, согласно народной мудрости, мятущиеся духи и впрямь существуют; увидеть такого — благословение, ибо в жизни они были богобоязненными евреями, однако с ними ни в коем случае нельзя советоваться. Позднее Беньямин размышлял, означает ли это, что духи живут вне времени и поэтому вся история человечества разворачивается пред ними живой картиной. Ребе объяснял, с дотошными отсылками к Книге пророка Самуила и Книге Царств, что, хотя эти овот почти никак не связаны с земными желаниями, существуют еще и диббук — злые духи, и вот они могут искать какое-нибудь тело, чтобы им завладеть. Девушка не была ни тем ни другим, он не сомневался. Когда они с Вильгельмом выбрались обратно в коридор, Беньямин почти уверился, что вообразил ее себе. А ее предупреждение… что ж, оно, может, тоже самонаведенное. Если это от одной затяжки той сигаретой, то больше ему этого не надо, увольте.

— Я тебе покажу хорошенькое, уютное место для уединенного… разговора, — негромко объявил Вильгельм. — Лишь некоторым из нас достается такое увидеть, но раз ты будешь со мной работать, чего бы и нет? Но другим — ни слова.

Взяв Беньямина за руку, он повел его обратно в залу, где сладкий запах жасмина странно противоречил изображениям: с первого взгляда на картине виделась невинная дева, ликующая перед лицом врага, но, если присмотреться, девушке грозило неминуемое осквернение.

Вплетенные в обрамление картины, подобно пародии на старинные рукописи, на деву из-за листьев, цветов и грибов-веселок пялились уродливые бесы и гномы, обезьяны и чудища, они либо тыкали в ее сторону чудовищно набухшими фаллосами, либо озверело поглощали своих дружков. Беньямин глаз не мог отвести от картин и все оглядывался через плечо, когда они уже начали взбираться по обитой толстым ковром лестнице на верхние этажи, где он примечал еще более откровенные картины и скульптуры.

Не говоря ни слова, Вильгельм протащил его еще один пролет, потом еще, уже, но по-прежнему в роскошных коврах, пока они не добрались наконец до закрытой на засов и замок двери. Тут он выпустил руку Беньямина и, сперва оглядевшись по сторонам, снял со связки у себя на поясе пару ключей — от висячего замка и от самой двери. За ней обнаружилось скудно освещенное пространство. Воздух был спертый. Сверху вился приглушенный шепот. Вильгельм молча втащил Беньямина внутрь и запер за ними дверь.

Беньямин шагнул вперед.

— Что это?

— Ш-ш-ш. — Вильгельм приложил палец к губам и покачал головой. — Это путь к башне, — добавил он, касаясь губами уха Беньямина. — Никогда и никому не рассказывай о том, что сейчас увидишь.

Глаза привыкли к полумраку, и Беньямин разглядел узкие ступеньки — вроде тех, что вели в погреб. Эта лестница, как и основная внизу, была укрыта какой-то толстой тканью, заглушавшей любые звуки, а вместо поручней висели толстые шелковистые веревки. Он вдруг испугался — того, что он может увидеть или что совсем скоро может случиться. Мучительно желая удрать, он повлекся вверх по лестнице: сердце колотилось, голова ныла, а с гнусным Kürbissuppe mit Salami[168] изготовления Гудрун, урчавшим у него в животе, возникала нешуточная опасность, что его стошнит. Облегчение Беньямину оставалось лишь одно — злиться на Гудрун. Она знала, что он терпеть не может домашнюю колбасу и ненавидит тыкву; даже если он больше никогда не съест ее чумою зараженный, злобою посыпанный, ведьмацки сваренный суп, все равно «никогда» — это слишком скоро.

— Ш-ш-ш, — повторил Вильгельм, и они вступили в гнездо: несколько бархатных диванов, обращенных к стенам, образовывали круг. В стенах же были узкие бойницы — вроде тех, какие бывали в древних крепостях, но прикрытые позолоченными деревянными ставнями. Вильгельм показал знаками, что Беньямин может одну открыть. Беньямин неохотно шагнул к бойнице, повозился с защелкой и обнаружил, что смотрит внутрь комнаты, где в деревянных кроватках рядами спит множество маленьких девочек. У каждой большой палец во рту — у кого-то левый, у кого-то правый, и все тихонько сосут, словно снится им, что кормятся грудью, от которой их слишком рано отняли. Все в той комнате было белое — от кружевных платьиц до изящно отделанной мебели. На полу — россыпь игрушек и книг. А в центре комнаты — беззубая бабушка в кресле-качалке, ожесточенно вяжет что-то — такое длинное, что обвивает ей ноги.

— Время отдыха, — выдохнул Вильгельм у него из-за плеча. — Скоро так тихо не будет.

— Но они же дети, — прошептал совершенно потрясенный Беньямин. — Вы же не… они же не…

— Давай без гадостей. Ты за кого нас держишь? — Вильгельм скроил мину. — Нет, просто некоторые господа с равным количеством терпения и денег выбирают себе — просто ради удовольствия смотреть, как оно растет. — Он ухмыльнулся. — Как цветок. А потом, может, если они все еще будут в силах, когда придет время, — сорвут.

— Оно? — повторил Беньямин. Он посмотрел еще раз и заметил, что все без исключения дети — светлокожие и с длинными волосами разнообразных светлых оттенков: от холодного лунного до жаркого солнечно-золотого. — Сколько светловолосых.

— Да, на светленьких большой спрос. — Вильгельм коснулся блестящих волос Беньямина. — А мне нравятся темненькие. — Он подождал, но Беньямин так глубоко задумался, что не заметил — и не ответил.

— Откуда они?

— Отовсюду: со школьных дворов, с задворок, из гетто, с ферм, из лесов и с гор. Мы их собираем из-за их внешности — светловолосые выделяются в толпе — и увозим, как угонщики скота. И нечего так на меня смотреть, мой юный друг. Скрепи сердце и выкинь совесть, если хочешь здесь работать. — Вильгельм закрыл первые ставни и показал знаком, чтоб Беньямин шел к следующим. Тот вновь помедлил. И вновь собрался с духом и глянул.

Здесь были девочки постарше, кто-то рисовал или читал, другие играли под присмотром суровой с виду воспитательницы. Были там и домашние питомцы — коты, как сперва показалось Беньямину, однако то были крупные кролики. Зрение у него вдруг затуманилось. Гнездо словно завертелось вокруг. Он потер глаза. Может, ему это снится.

— Этих гораздо меньше…

Вильгельм кивнул.

— Хорошенькая в семь лет не значит хорошенькая в десять. Не всегда они отвечают и другим требованиям. Зависит от родителей — и от родителей родителей. — Он заглянул Беньямину через плечо. — Нагляделся?

— А что происходит с теми, кого вы не оставляете?

— А ты как думаешь?

Беньямин ничего не сказал. Страх вернулся. Оттолкнув Вильгельма, он распахнул третьи ставни и в смятении обнаружил в комнате всего одну девочку. Она сидела перед зеркалом и расчесывала волосы, спускавшиеся ниже талии. Он вдруг пылко захотел увидеть ее лицо, вжался в бойницу и мысленно пожелал, чтобы она обернулась. Вильгельм оттащил его и встал перед оконцем, заслоняя его собой.

— Ее вкладчик скоро вернет себе прибыль с вложенного.

— В смысле?

— Сам видел.

— Но она же всего…

— Достаточно взрослая, — сказал Вильгельм. — А тебе-то что? Из того, что сам сказал, ты же к ним не склонен. — Он потянул Беньямина к себе, крепко взял его за бедро, а другой рукой — за загривок. Губы мазнули юноше по щеке. Беньямин тут же вырвался, Вильгельм уронил руки.

— Курт, да?

— Что?

— Тебе здоровяки больше нравятся, да? Даже такой переросток Schluchtenscheisser[169].

— Нет!

— А что ж тогда? Мы пришли сюда, чтобы уединиться. Я тебе неприятен?

— Дело не в этом, — сказал Беньямин, лихорадочно соображая. — Я просто не выношу, когда меня торопят.

— А. — Вильгельм кивнул и сжал Беньямину плечо. — Так ты не только курить раньше не пробовал. В этой игре ты тоже новенький. Что ж не сказал? Я не спешу. — Он уселся на диван и подбадривающе улыбнулся. — Закрой эту штуку, мой юный друг. Иди посиди со мной.

Беньямин бросил последний взгляд в комнату под ними и задавил вскрик. Девушка теперь стояла и смотрела прямо на него. Зеркало повалено, щетка валяется на полу. За пеленой светлых волос лицо ее было тощим, как у юной ведьмы. Ее шепот был не громче тоненького щебета птицы в зимнем тростнике.

— Тебе здесь нельзя.

— Так тебе правда не интересен Курт? — не унимался Вильгельм.

Губы у девушки вновь задвигались.

— Тебе здесь нельзя.

— Нет. — Беньямин тихо закрыл защелку, рот у него вдруг пересох. Он плюхнулся рядом с Вильгельмом. Тот придвинулся ближе и обвил Беньямина рукой. Его жилистая сила напугала юношу куда сильнее, чем навязанная близость. Когда потребовался поцелуй, он закрыл глаза и представил, что эта слегка щетинистая щека — его брата. Вильгельм тихо рассмеялся.

— Не вполне то, что я представлял, Бен, но время на нашей стороне. — Он направился к лестнице. — Больше здесь быть незачем. Пойдем лучше.

Беньямин ткнул в последние ставни.

— А тут…

— Пусто.

— Нет. — Его затопило ужасом. — Нет, не может быть. Вильгельм пошел дальше, а Беньямин бросился к последнему глазку и действительно обнаружил за ним темную пустоту, хотя почти уверен был, что слышит, как по этому пространству под ними вьется плач. Сверху туда проник щелчок: Вильгельм отпер дверь в коридор. Плач сделался громче, а Беньямин все смотрел и смотрел в бойницу.

— Ты где? — выдохнул он во мрак. Плач прекратился. Лицо девочки всплыло из черноты, бледное, размытое, нечеткое, как портрет, нарисованный карандашом. Губы у нее зашевелились, но никакой звук не достиг его ушей. И вот уж ее черты вновь растворились в темноте. Безнадежный плач возобновился. Беньямин потер глаза. На сей раз он и впрямь увидал призрака.

— Бен! — раздался снизу тревожный шепот.

— Иду. — Беньямин быстро запер ставни и поспешил за Вильгельмом. И лишь спустившись по лестнице, он понял, что, вероятно, обнаружил кое-что важное: волосы у девочки-призрака отрезаны, она была почти бритой. Но времени расспрашивать спутника уже не было. Лицо Вильгельма избороздило беспокойством, и он несся по лестнице вниз через две ступеньки.

— Мы задержались наверху дольше положенного, — пробормотал он. — Мне миллион всяких дел надо было сделать. Уповаю лишь на то, что начальник… — Они добрались до предпоследнего пролета, и он замер, настороженно оглядывая залу. — Ладно, мой юный друг, я тебя провожу до кухни. Дальше ты и сам дорогу наружу отыщешь. — Он заспешил через залу, но тут парадные двери распахнулись — и воплотились худшие страхи Беньямина.

— Какого черта он здесь делает? — проревел белобрысый человек, срывая пальто и бросая его на пол.

— Это мой юный племянник, я вам о нем говорил, герр Клингеманн, — сказал Вильгельм и встал между ними. — Сынок моей сестры, из Бургенланда. Вы любезно разрешили, чтобы он работал со мной в паре.

— Племянник? Черта с два, лживая ты жаба. — Улыбка у Клингеманна была сладка и убийственна. — Любому дураку ясно, кто он такой. — Он понесся на них, на ходу намеренно сшибая жардиньерки; мраморные нимфы теперь валялись надколотые или разбитые вперемешку с высыпавшейся землей и раздавленными цветами. Беньямин вспомнил разбитый столик в саду и задрожал. — Он еще и шпион этого мерзкого брехуна Бессера. А если он и твой друг, то ты тоже пшел вон.

Вильгельм глянул на Беньямина и отошел в сторону, на лице — презрение.

— Я ошибся, сударь. Он мне никто.

— Я не шпион Бессера, — закричал Беньямин, отступая, пока дальше стало некуда. Откуда ни возьмись явился Курт, навис над ним, а повар — хоть женщина он, хоть мужчина — отрезал последний путь к отступлению через кухню. В зале уже толпились и другие люди — ни единого дружественного лица. И только Клингеманн по-прежнему улыбался, похрустывая костяшками на руках.

— Вечно ты не в том месте не в то время. Я тебя предупреждал, Judenscheisse[170].

Двенадцать

Много дней подряд я не ухожу далеко от нашего сарая и стараюсь быть невидимой. Пробую поговорить с Леной, но она сейчас болеет и слишком много плачет. А больше никто не хочет разговаривать. Когда не работают — спят или пялятся в пустоту, хотя смотреть тут не на что. Лотти вся истрепалась, искать Даниила тоже без толку: он будет прятаться, пока укусы не заживут. Порезы и ушибы сменяются порезами поглубже и ушибами посильнее.

Одна радость осталась — школа по вечерам. Сесили говорит, что я ее лучшая ученица, но малым деткам в класс нельзя, и потому я перестаю сосать палец. Она зовет меня маленьким полиглотом и учит про греков, и римлян, и про геометрию, показывает теорему Пифагора — рисует в грязи палкой. Начала показывать мне и его тетраксис — он мне нравится, потому что он волшебный, — но шел сильный дождь, и треугольники с числами все время смывало, я не успевала складывать. И мы тогда сели на пороге сарая и стали говорить про Пифагора и его бобы. Когда я сказала, что мои волшебные бобы украли, Сесили погладила меня по руке и рассказала про зеленых эльфийских деток, которые вышли из леса в Англии и питались исключительно бобовыми ростками. Ее можно уговорить, и она расскажет, как английские короли жгут пироги, прячутся в дубах[171] или отрубают головы своим женам, но настоящие сказки она не умеет, только историю. Я ей говорю, как все это скучно, а она мне напоминает про других детей, и в конце концов я насильно их усаживаю и заставляю слушать себя.

Еще кое-кто рассказывает тут сказки, но не очень хорошие. У нее они получаются пум-пум-пум, будто тонкие ломтики простого сухого хлеба падают на тарелку. У меня же они жирные, сочатся жженым сахаром, из них смородина и приправы прут во все стороны. Когда другие дети вправду голодны, я их веду в темные-претемные леса, разделываюсь с ведьмами всякими ужасными способами и даю детям съесть пряники. Другую рассказчицу зовут Ханна.

— Итак, дети, — говорит она, — сегодня я вам расскажу новую сказку. Она про двух людей, которые спорили из-за старого сливового сада. Оба говорили, что сад — его. Оба могли доказать, что это его отца сад и ничей еще, отец посадил его много лет назад. И так они ссорились много месяцев. В конце концов их жены заставили их пойти с этим делом к ребе. Тот все выслушал. Но так и не смог принять решение, потому что оба спорщика с виду были правы. Наконец он сказал: «Раз я не могу решить, чей это сад, остается одно: пойти и спросить саму землю». И вот мудрый старый ребе пошел не спеша прочь из деревни и добрался до сливовых деревьев. Там он приложил ухо к земле и стал слушать. И вот уж ребе выпрямился и сказал: «Господа, земля говорит, что не принадлежит ни одному из вас. Наоборот — вы оба ей принадлежите».

Какая-то женщина рядом латает юбку и улыбается, но дети сидят и ждут, хотя всем понятно, что история закончилась. Дурацкая история, и я так и хочу сказать, но Грет меня всегда предупреждала, что с людьми, которые выглядят странно, нужно осторожно.

Ханна, кажется, самая безобразная женщина на свете. Она уродливее даже той горбатой цыганки, что приходила к нашим дверям по весне с корзинами нарциссов, а осенью — со Steinpilze. Может, она тоже была ведьма. Грет всегда у нее что-нибудь покупала. Не покупать — плохая примета. Цветы Грет потом ставила в банку из-под варенья, на подоконник, чтобы цыганка видела, если мимо шла. Грибы закапывали поглубже в саду. Те хоть и похожи на обычные белые, но могли оказаться ядовитыми поганками. Ханна подволакивает ногу, когда ходит, и наматывает грязные старые тряпки на пальцы. Лицо у нее с одной стороны перекручено, как выжатая посудная тряпка, а где отросли волосы, там они полосатые, как ее юбка. Когда не рассказывает истории — разговаривает с любым, кто готов ее слушать… а если некому, бормочет сама с собой.

На этот раз Даниил сам меня находит — не успевают еще зажить собачьи укусы. Не говорит, что скучал по мне, но я знаю, что скучал, потому что я по нему тоже скучала. Некоторые дети болтаются поблизости — ждут моих сказок, приходится их прогнать. Один липнет к Даниилу и не хочет уходить, даже когда я берусь за палку.

— Это что? Твоя тень?

— Пусть будет, — говорит Даниил. — Он же тебе не мешает.

— Ты чего пристал? А ну брысь отсюда.

Даниил встает между нами.

— Не будь как…

— Я хочу разговаривать только с тобой. Не хочу, чтобы она слушала.

— Это он, а не она, — напирает Даниил, но мы оба смотрим на этого новенького с сомнением.

— Ну ладно. Как тебя зовут? — Существо ничего не говорит, только смотрит на меня громадными лягушечьими глазами. Оно тоненькое, как бумага, и такое же бледное. Не знаю, были у него вообще волосы или нет. — Ну? — допрашиваю я и щиплю его за плечо. Быстро отдергиваю руку. Странное это плечо на ощупь, будто кости резиновые. — Ты мальчик или девочка? Скажи что-нибудь. — Я заношу ногу — того и гляди пну, легонько: проверить, ноги, что ли, тоже резиновые?

— Не надо, — говорит Даниил.

— Чего ему от тебя нужно? — У Даниила голос расстроенный, и я просто чуть-чуть трогаю это пальцем ноги. Едва-едва. Точно же не больно, а у этого существа сразу слезы и сопли по лицу. — Если оно не скажет, что оно такое, мы знаем, как проверить. Ты посмотришь или я?

— Не смей! — Никогда я не видела Даниила таким злым. Лицо у него делается как свекла. На миг даже не видно синяков и отметин от зубов. — Никто не будет смотреть. Никогда. Слышишь? Что с тобой такое? Ты ничего не поняла, что ли, пока тут… — Он вскидывает руки. — Какая разница-то? Verschwinde![172] Брысь отсюда, пошла прочь! Я с тобой не разговариваю.

— Хорошо. Мне плевать. Я с тобой тоже не разговариваю, дурак.

Я ухожу не оборачиваясь. Лотти кричит что-то у меня из-под жакета, но и она пусть заткнется, потому что мне плевать, увижу я Даниила еще или нет. Да пусть хоть этой же ночью исчезнет, как и все остальные. Ну и пожалуйста, раз эта штука из хрящей ему дороже меня. И пусть он говорит что хочет, но только чтоб не думал, будто я не найду способ избавиться от этой штуки.

Стою и моргаю, глядя на зигзаг света, рассекающий черное небо. Слышен далекий грохот, будто сонная собака рычит у дороги, если тыкать в нее палкой. В яблоне поет деряба — мне видно его пятнистое брюшко, — а Грет несется собрать белье, пока не хлынул ливень. Сдергивает простыню, бьющуюся на ветру, — и тут же хватает меня в охапку, бормоча скверные слова себе под нос, и тащит обратно в кухню.

— Я тебе велела сидеть здесь, непослушная девчонка. Хочешь, чтоб тебя изжарило молнией до хруста? Не надо за мной ходить, за фартук держаться. Почему ты никогда не делаешь, что велят? — Она берет бечевку и привязывает меня за ногу к столу. — Вот тебе, будешь у меня слушаться.

Я воплю и брыкаюсь, но Грет не обращает внимания. Без единого слова она вновь бросается на улицу. Как бы я ни дергала узел, он не развязывается, и я тогда принимаюсь тащить стол к двери, дюйм за дюймом. Он слишком большой, не пролезет. Угол цепляется за косяк. Еще одна вспышка. И еще. Наконец раздается жуткий треск, и небеса разверзаются. Дождь льет как из ведра. Я заползаю под стол, и Грет тоже приходится — она пыхтит и отдувается, толкая корзину с бельем перед собой.

Закончив сушить волосы и орать на меня, Грет наливает мне молока, пирога не дает и принимается за глажку. Обычно тут бывает и сказка. Я вижу по ее лицу, что сказка будет не из лучших.

— Давным-давно, — говорит она, плюя на утюг; тот шипит, — жил да был упрямый ребенок, который никогда не делал, что ему велят те, кто постарше да поумнее. Само собой, Боженька этой маленькой грешницей сделался недоволен, и в один прекрасный день она так разболелась, что никакой врач не мог ее спасти. Могильщик выкопал ей могилку, и упрямое дитя отнесли к церкви. Вот опустили ее в могилку, землей засыпали, но тут она ручку-то и высунула. А они…

— Почему они ее в ящик не положили? Маму унесли в ящике с медными ручками, а сверху цветы.

— Ну вот не положили.

— Почему?

— Кто знает? Может, были очень бедные. Может, она была ужас какая мерзкая. Не знаю. Не положили, и все тут. — Грет плюхает утюг, и по кухне разносится запах паленого. — В общем, засунули они ей ручку обратно в землю и сверху еще холмик насыпали из свежей земли, но та опять высовывается. И деткиной м… и кому-то пришлось пойти к могиле и хлестать прутом по непослушной ручке, день и ночь. И только после этого убралась ручка и спряталась под землю, как ей и полагается.

Я отпихиваю пустую чашку.

— Глупо. Мертвые люди руки не высовывают.

— Ой ли? Не хочешь сама проверять — давай-ка уже делай, что велят. И на будущее: когда я тебе говорю «не ходи за мной» — сиди где сидишь.

Люди все исчезают и исчезают. В основном очень старые дамы и больные, которых забрали в больницу, чтоб им стало получше. И некоторые дети. Лена трет щеки, чтобы появился какой-то цвет. Прошлой ночью мы слышали большой шум. А наутро в птичнике появилось много воронов, все трудятся. Я стараюсь не смотреть.

Хефзиба говорит, что был в Библии такой царь, его звали Орив, что означает «ворон». «Когда-то на народ Израиля нападал один ворон, а теперь глядите-ка — все налетели».

У Грет всю неделю странное настроение — то она все крушит и ломает, то уголки на фартуке скручивает и смотрит в пустоту, вздыхает. Нынче утром метет во дворе здоровенной жесткой метлой, и по углам подымаются блеклые пыльные бесы.

— Оставь меня в покое. — Она отталкивает меня в сторону. — Нет у меня времени на пустые разговоры.

Я топаю.

— Хочу сказку.

— Хоти что хочешь, барышня. Плохо дело, правда плохо. Выставляют на улицу, упреждают за неделю без малого — и это после того, как я себе все руки до мяса сбила, работая на твоего отца. И, ясное дело, все должно быть в идеальном порядке, когда великий владыка и хозяин решит вернуться домой. Я до ночи провожусь, укрываючи всю мебель от пыли. — Она выпрямляется, трет поясницу. — И как он с тобой управится, спрашивается? Как он с тобой управится?

— Хочешь, я на плитки водой побрызгаю, Грет?

— Зря ты зубы мне заговариваешь, — ворчит она. — Да и кончились у меня сказки. Ты меня досуха выжала.

Я все равно брызгаю — беру полные пригоршни воды из ведра и лью на плитки, чтобы пыль улеглась. Собираются кучки грязи, в них я потом поиграю.

— А куда ты пойдешь, Грет?

— Домой, — горестно отвечает она. — Больше некуда. Что еще остается делать старой служанке в такие времена, кроме как вернуться к курам своим да гусям, к полям да лесам? Родители умерли, ферма теперь братнина. Конечно, он еще одной паре рук обрадуется, но старая служанка не нужна будет, когда все закончится. — Она очень громко вздыхает. — Сыновья его вернутся — если будет на то воля Божья и они выживут — и примутся за работу. И тогда что? Никому не нужен лишний рот, если не требуются руки, к нему приделанные.

— А куда сыновья ушли?

Грет хватает ведро и выплескивает воду во двор.

— В солдаты. — Она шагает обратно в кухню. — После того, как со мной обошлись, я заслуживаю лучшего кофе из красивой чашки — в последний-то денек. — Она приносит мамину, из гостиной. На чашке розовые розочки, а на ручке — маленький бутончик. Блюдце такое тонкое, что, кажется, просвечивает. Мне молоко наливает в обычную дурацкую детскую кружку.

— Жил да был честный и трудолюбивый солдат, — начинает она, отрезав нам по громадному куску пряника — не успеваю я заныть, — и напали на него разбойники. Украли все, что у него было, а потом выкололи глаза и привязали к ближайшей виселице.

Я так старательно закрываю глаза руками, что забываю глотать и давлюсь, и плюю крошками себе на колени.

Грет хлопает меня по руке.

— Еще раз так сделаешь — и я брошу твой пряник птицам. — Она доливает себе в чашку. — И вот несчастный слепой солдат слышит — крылья бьют. То на виселицу уселись три древних ворона…

— Откуда солдат узнал, что это вороны, у него же глаз больше нету?

— По голосу, глупышка.

— У ворон нет…

— Ты будешь сказку слушать или нет? Ну и вот. Первый ворон сказал своим братцам, что королевская дочка того и гляди помрет и Король отдаст ее в жены только тому, кто сможет ее спасти.

— А если вдруг это дама…

Грет поджимает губы.

— «Но на самом деле, — сказал ворон, — вылечить ее проще простого. Надо только поймать жабу вон в том пруду, сжечь ее заживо и сделать зелье, добавив немножко воды». Тут второй ворон говорит: «Ой, были б люди такие же мудрые, как мы. Вы только послушайте, братцы-вороны. Сегодня ночью с небес падет чудодейственная роса. Промоет слепой глаза ею — и прозреет».

Третий громко каркнул: «Ой, если б только глупый Человек был хоть вполовину такой же мудрый, как мы. Вы же слыхали о великой засухе в городе, правда? А ведь всего-то и надо, что убрать каменную плиту на базарной площади, — оттуда вода так и брызнет, на всех хватит». С этим и улетели вороны ночевать, а солдат, который каждое их слово слышал, промыл глаза бесценной росой, и зрение у него тут же вер…

— Но ты же сказала, что разбойники ему глаза выкололи, как же он…

— Тихо! — ревет Грет.

— Дурацкая история. — Я пинаю ножку стола и складываю руки кренделем.

Грет смотрит на меня поверх чашки.

— Пора мне за мебель приниматься.

— Наплевать. Я знаю, что там дальше. Дурацкий солдат делает вот это все и женится на дурацкой принцессе.

— Ха, там не только это есть. — Грет поднимается из-за стола. — Но если не хочешь слушать…

— Что?

Она опять усаживается, наливает себе третью чашку и отрезает нам обеим еще пряника.

— Однажды солдат, который уже теперь женат на принцессе, повстречал тех разбойников, что жестоко на него напали. На нем, понятно, богатые одежды, и они его не сразу узнали. Но он сказал им, что тогда случилось, и они упали на колени и стали просить пощады. И солдат их не казнил, а отпустил. Если б не они, сказал он, не видать ему теперешней удачи. И потому разбойники решили провести ночь под той виселицей и узнать, не расскажут ли вороны еще каких секретов. Но вороны разъярились. Они знали, что кто-то их подслушал: все, что они обсуждали, сбылось. И они отправились искать подслушивальщика и нашли под виселицей разбойников. — Грет медлит.

Склоняется вперед, говорит тише: — Вороны налетели на разбойников, сели им на головы и выклевали им глаза. Тык! Тык! Тык! — Она слюнявит палец и — тык-тык-тык — подбирает крошки пряника со стола. — Тык! Тык! Тык! Исклевали вороны им лица так, что их потом никто не мог признать, даже их родные матери.

Тут за окном пара птиц, хлопая крыльями и ссорясь, падает с дерева. Я знаю, что это просто дрозды, но все равно бегу к себе наверх и прячусь под кроватью. Посреди ночи рассказываю папе, какой мне приснился кошмар, он очень сердится.

— Эту женщину надо изолировать.

Даниила я не вижу целых два дня. Наконец, хоть мне лучше и скрываться, я иду его искать. Тощее созданье все еще болтается с ним рядом, молчит, но Даниил на меня не смотрит. Что-то у него не так с лицом. Всякий раз, когда я встаю перед ним, он отворачивается.

— Что случилось?

Он прикрывает рот рукой, голос у него приглушен.

— Я упал. Довольна?

— Не глупи. Что на самом деле случилось?

— Не лезь не в свое дело.

Я тяну его за руки.

— Отстань.

Рот у него в крови, недостает пары зубов. Мне вдруг делается очень тошно.

— Это дядя Храбен, да?

— Ты про этого Arschloch[173] с желтыми волосами и здоровенной черной собакой? Который все время улыбается — даже когда тебя бьет? Он тебе не дядя, почему ты его так называешь?

— Мне папа велел его так называть. — Так вышло, что, когда ставишь «дядя» перед чьим-нибудь именем, оно как-то уютнее. — А что он сказал?

— Ничего. — Он все равно проговаривается. — Не ходи туда. Пожалуйста. Дай слово, что не пойдешь.

— Не пойду.

Даниил хватает меня за руку.

— Нет. Правда, Криста. Поклянись, что не вернешься туда. — Он старается не заплакать. Из носа у него течет, он утирается рукавом. — Поклянись! Поклянись! Нет больше никого. Один я остался. Если ты… тоже исчезнешь…

Он пялится на меня, и я надеюсь, что он не видит, о чем я думаю, потому что знаю: мне придется пойти в башню к Храбену — в точности потому, почему Даниил просит меня не ходить. Даниил — мой единственный друг. Я вспоминаю Князя Тьмы, его здоровенные зубы и злые глаза. Он делает, что ему хозяин велит. Вряд ли дядя Храбен велит собаке кусать меня, а вот Даниила даст съесть, не моргнув глазом.

— Не дури. Никуда я не денусь.

— Честно?

В доме рядом с зоопарком, где мы раньше жили с папой, была полка с книгами про ковбоев и индейцев, ее написала дама по имени Май Карл[174]. Некоторые были про Старину Разящую Руку, который стал кровным братом Виннету, индейца апачи. Они вместе пережили множество приключений и храбро сражались с врагами плечом к плечу. Я закатываю рукав.

— Можем стать кровными братьями.

Даниил качает головой.

— Это все для детей. Да и ножа у нас нет. — Он воротит нос — я нашла острый камень. — Просто дай мне слово, что туда не пойдешь.

— Даю слово, — соглашаюсь я, но не говорю на что.

— Тихо! — орет Грет. — Несчастная моя голова раскалывается от твоих «почему» да «что»! Как есть, так и есть — вот и весь сказ. Тебе еще повезло, что ты не дева, у которой шестерых братьев злая колдунья превратила в лебедей. Есть только один способ развеять заклятье: семь лет никому не рассказывать эту ужасную тайну, а тем временем шить волшебные рубашки из цветочных лепестков. И с губ у нее ни одного словечка не слетело за эти семь лет. Ни слова, ни вздоха, ни даже писка.

Ноги у меня стали как громадные, тяжелые камни, которые надо втащить по лестнице в башню. Я захожу без стука, и дядя Храбен, похоже, рад меня видеть. Он дает мне два «Negerküsse» на блюдечке. Первый я ем целиком, а со второго тихонечко объедаю шоколад, который поверх зефира. Затем мы идем к комоду. Я достаю свои праздничные платья, прикладываю к себе; Лотти напоминает, что вот это было на мне, когда она вернулась со мной к нам домой. Кто хочешь заметит, что оно мне очень мало.

Дядя Храбен садится за стол и прикуривает сигарету.

— Хочу, чтобы ты, красотка Криста, для меня сегодня сделала кое-что очень особенное.

Я отшатываюсь.

— Что?

— Угадай.

Я качаю головой.

— Нет. — Но голос у меня такой тихий и слабый, что я не уверена, услышал ли он. — Нет.

— Да точно угадаешь. Попробуй. — Он откидывается в кресле, улыбаясь мне и выдувая колечки. — Я тебя уже спрашивал раньше. Ты же не забыла?

— Вы хотите, чтоб я села вам на колени?

— Всему свое время, Криста. Сначала другое. — Я не отвечаю, и он говорит очень мягко: — Я просил тебя называть меня кое-кем. Вспомнила? Я просил называть меня папой.

— Не буду.

— Надо.

— Не буду, — повторяю я и делаю еще несколько шагов назад. За мной кресло, дальше идти некуда.

Дядя Храбен смеется и бросает мне «Pfennig Riesen».

— Сядь там, Криста, и подумай, а я тут пока закончу кое-что, — говорит он и кивает на стопку бумаг. — Скоро надо будет вывести Der Fürstder Finsternis на прогулку. Уверен, ты образумишься быстрее.

Рядом с моим стулом — маленький столик, в полуоткрытом ящике — письменные принадлежности. Сунув ириску в рот, я тихонько достаю ручку и скляночку с синими чернилами, записываю цифры, которые у Даниила на руке, себе на руку. Если не быть нам кровными братьями, будем чернильными. У меня цифры не такие аккуратные, как у него: перо крестиком, и чернила подтекают. Некоторые расползлись…

— Ты что, во имя Господа, творишь? — кричит дядя Храбен, хватая меня за руку. — Что это? — Не дожидаясь ответа, принимается тереть мне запястье носовым платком так сильно, что кожа краснеет. И все равно цифры не оттираются. Он замечает, что я улыбаюсь, хватает Лотти и швыряет ее в окно, а потом захлопывает его. — Пора взрослеть, Криста. Я проверил архивы и выяснил, что ты несколько старше, чем кажешься. Взрослые девочки думают кое о чем поинтереснее, а не о грязных старых Spielzeuge[175].

Я глотаю ярость и слезы.

— О Пифагоре, например?

Дядя Храбен смотрит на меня странно.

— У вас, юных дам, все должно быть просто: кое-какие удовольствия, а следом Kleider, конечно, затем Kinder, Küche und Kirche[176]. По старинке оно иногда лучше всего. — Он снимает со стены поводок. — Ясно?

— Да.

— Да, папа. — Он улыбается и наматывает поводок на руку.

— Да, папа. — Я выдавливаю из себя слова сквозь стиснутые зубы. Дядя Храбен глубоко вздыхает.

— Так-то лучше. — Похлопывает меня по попе. — Беги, Криста. Вернешься завтра. Я не буду кормить Князя — чтоб ты не забыла. А он теперь — свирепый пес, немного опасный. Ничего не поделаешь, приходится — чтобы всем было спокойно.

Даниил ждет меня внизу у лестницы. Существа нигде не видать.

— Ты обещала сюда не ходить, — с упреком говорит он.

— Не обещала. Ты почему за мной следишь?

— Я всегда слежу. Обещай, что больше сюда не придешь.

— Ладно. — Я принимаюсь искать под окном.

— Если ты куклу свою ищешь, она вот. — Даниил протягивает мне все, что от нее осталось, — серовато-розовые куски. Одна рука. Одна нога. Лица нет. Даже глаза пропали. Я тяжко сглатываю.

— Лотти запоминала мои сказки, чтоб я их потом записала. А теперь все пропало.

— Можно и новые придумать.

— Нет. Я больше ни одной не придумаю. Никогда.

— Не говори так. — Даниил вроде как ужасается. — Как же еще мы отомстим?

Я пожимаю плечами.

— Да зачем? Это все не взаправду.

— Может стать взаправду, если мы очень захотим.

— Нам для этого нужно волшебство. — Я решаю похоронить Лотти в птичнике, где сажала бобы. — А волшебство тоже не взаправду.

Я уже спрашивала об этом у Сесили.

— Все волшебство — в воображении, дорогая моя, — сказала она, будто в этом и весь сказ.

— В смысле, если я сильно воображу, все может случиться?

Сесили рассмеялась.

— Возможно, — сказала она, но мне видно было, что на самом деле нет.

Даниил нервно озирается.

— Нам тут лучше не болтаться.

— Пошли. — Я бреду к птичнику, и там мы складываем останки Лотти в холодную, твердую землю. — Прах ко праху, — говорю я. Больше ничего не помню. Все ушли: мама, папа, Грет, а теперь вот и Лотти.

— Зато у нас хотя бы есть мы. — Даниил сжимает мне руку. Я и не заметила, что он ее держит. — И никогда не разлучимся.

— Если ты меня никогда не бросишь, — говорю я, немножко утешаясь оттого, что все еще помню кое-какие истории Грет, — я тебя не брошу.

— Хочешь верь, хочешь нет, но в дремучем темном лесу бросили много других детей, — говорит Грет. — И, как кое-кто вот прямо в шести шагах от меня, некоторые были очень скверные, никогда не делали, что им велят, пачкали себе одежду, пререкались. Что ж родителей-то винить. Взять вот сказку про Фундефогеля[177]…

— Дурацкое имя. — Я вытираю липкие руки о перед платья и жду, что Грет мне сделает, но она слишком увлеченно шинкует лук, у нее слишком слезятся глаза, и она ничего не замечает.

Она шмыгает носом.

— Его так назвали, потому что его многострадальная мать дала коршуну его унести. В общем, лесник нашел мальчика и принес его домой, в приятели своей дочке Лине. Дети выросли и стали неразлучны. Так случилось, что у них в хозяйстве была очень вздорная кухарка — некоторые не догадываются, как им повезло, — и кухарка эта к тому ж еще и ведьма. Она решила зажарить и съесть Фундефогеля, но Лина об этом прознала. И парочка сбежала. Конечно, кухарка бросилась в погоню. Лина, завидев ее, обернулась к найденышу и сказала: «Если ты меня не бросишь, я тебя не брошу». «Никогда», — ответил Фундефогель.

— Никогда, — говорит Даниил. — Я всегда с тобой буду.

Я не могу ему сказать, что между ним и Князем Тьмы — я одна.

— Вполне естественно, — говорит Храбен, а я все никак не могу уняться — плачу и плачу. — В следующий раз будет лучше. Завтра приходи. — Он смотрит мне в лицо. — Ты должна прийти опять. Иначе твой юный друг… ему тут уже не рады. Я даю ему жить… пока. Это мой тебе подарок. И вот это. — Он кладет на стол пирог, но мне его не надо. У меня рот распух и болит. Слезы жгут щеки. Везде больно.

Теперь каждый вечер я должна ходить к Храбену в башню. Сегодня у него в гостях компания друзей. У них в разгаре шумная игра в «скат», и он велит мне посидеть в уголке и подождать. Одна колода карт рассыпалась по полу. Чуть погодя я их все собираю и рассматриваю картинки на оборотах. На них — всякие места в Германии: Берлин, Мюнхен, Инсбрук, Краков, Вена… «Скат» — очень шумная игра: geben — horen — sagen — weitersagen[178]; папа как-то раз попробовал научить меня правилам, но мне больше нравилось играть с Грет в «квартет». Кто-то из гостей хочет играть в «двойную голову», но остальные не соглашаются. Играют на деньги, кажется, и передают по кругу бутылки с тем, что папа держал под замком в буфете. Говорят о чем-то под названием «Клуб адского пламени»[179]. Он возник в Лондоне много лет назад, но Сесили его никогда не упоминала.

— Делай, что должен, — бормочет один из них и смотрит на меня. — Братьев-монахов нет, зато есть маленькая монашка. — Все смеются.

— Найди себе свою, — говорит Храбен. — Представь, сколько мне пришлось ждать.

— Ну и дурак.

— Дело-то уже сделано? Тогда какая разница?

— Посмотрим, как игра пойдет, — говорит первый, оглаживая подбородок и глядя на меня.

Чуть погодя Храбен уходит.

Грет утирает пот со лба углом фартука, измаранным в красном. Могуче сопит.

— Та глупая дева — как и многие прочие — и ухом не повела, но потом было поздно: мерзкий жених и его дружки уже стояли на пороге. Старуха только и успела спрятать деву за бочкой. Злодеи вошли в дом, пьяные в дым, и втащили за собой юную девушку. Сначала они заставили ее пить с ними вино: стакан красного, стакан белого и стакан черного. А потом стащили с нее красивые одежды и свалили в кучу, чтоб потом продать на базаре. А потом… — Грет вдруг умолкает. Откашливается и косится на дверь.

— Что? — Голос у меня — не голос, а хрип. Мне уже хватит и того, что услышала, но я хочу знать, что дальше.

— А потом они… хм… когда все зло содеяли…

— Какое зло?

— Такое, что я тебе и сказать не могу. Скажу только, что длилось оно долго и девушка кричала, и плакала, и звала на помощь Господа и всех его ангелов. А когда они покончили с тем, что делали с ней много-много раз, она уже была мертва…

Дверь в башню отперта, и я пробираюсь внутрь, на ощупь, хватаясь за мебель, и добредаю до стола Храбена. Достаю ножницы и обрезаю волосы как можно короче — надеюсь стать страшной как смертный грех. Когда уж не могу нащупать длинных прядей, я отыскиваю его сломанную серебряную зажигалку — ту, на которой оттиснута голова орла, торчащая из цветов и папоротников. Лишь с двадцатого раза удается высечь искру. Я поджигаю сначала бумаги Храбена, затем его игральные карты, а потом все мои платья и красивые вещи, чтобы они не оказались в сортировочном сарае и их не продали с остальной одеждой. С мебелью приходится возиться дольше.

Мне не везет: Йоханна замечает пламя прежде, чем хоть что-то по-настоящему загорелось. Она выталкивает меня взашей, приставив нож к горлу, плюет в меня. Мне все равно, что будет дальше. Я уже мертвая. Руки и ноги делают все механически. Но, поскольку Храбен со мной еще не разобрался, наказывают меня пока так: запирают в Бункере, чтоб я образумилась.

— Шалава! — Йоханна швыряет меня внутрь с такой силой, что я долетаю до задней стены. Лежу в темноте, весь дух из меня вышибло, а вокруг только эхо от хлопнувшей двери и скрежета ключа. Когда гаснут и эти звуки, я понимаю, что не одна. Здесь темно, глаз выколи, и воздух сперт, но я слышу, как что-то двигается.

— И что же Император сделал? — спрашиваю я, когда Грет наконец перестает бурчать.

— Он приказал своим стражникам запереть маленькую врушку в погреб с целым возом соломы и с прялкой. Там, в темноте, она и сидела. Одна. Ей и сухой корки-то не доставалось пожевать, не говоря уже о краденом вишневом пироге. Прясть всю жизнь, пока не сбудутся мечты Императора — пока все его сокровищницы не переполнятся золотом.

— А почему она не выбралась из того угольного погреба?

— Императоры не топят углем. Они жгут банкноты.

— А что потом с ней случилось? — Я прыгаю с одной ножки на другую, мне интересно, чем все кончится. — Никто не пришел ее спасти?

— Нет, — обрывает меня Грет и хватается за мешок с прищепками. — На сей раз гадкую девчонку придется не на шутку проучить за вранье. Она, может, до сих пор там и сидит, если только ее не съели заживо голодные крысы.

Чем бы ни было, оно приближается. И это не крыса: слишком большая и слишком сопит.

— Брысь, — рявкаю я, вскидывая кулаки.

— Не бойся. Я тебя не трону. Ты та девочка, которая сказки рассказывает.

Я знаю этот голос. Это жуткая Ханна с полосатыми волосами.

— Уйди. Отстань от меня.

— Тебя Кристой звать, верно?

Не отвечаю. Все слишком болит. Я хочу только, чтобы тихо было, но Ханна принимается говорить и не умолкает. Я затыкаю уши пальцами, а когда вынимаю, слышу, что она описывает сад ее семьи. Там большое ореховое дерево, под которым здоровенная грядка лугового шафрана, и такие у него цветы светло-розовые, так трепещут на легчайшем осеннем ветерке, что ее Grofi-рара звал их «нагими дамами».

Всякий раз, стоит мне закрыть глаза, являются злодеи, пьяные в дымину, и тащат за собой девочку. Сначала они заставили ее пить с ними вино: стакан красного, стакан белого и стакан черного. А потом сорвали с нее красивые одежды и сложили их в кучу, чтобы потом продать на базаре. А потом они…

Безобразная Ханна рассказывает мне про конюшню, где жила белая сова — днем спала, а по ночам охотилась на мышей, — а еще надоедливая старая кошка, считавшая, что это ее личные владения. Они постоянно воевали: сова кричала, а кошка надрывно мяукала, пока кухарка не разливала их водой из ведра.

А потом опять голос Грет:

— А потом они… хм… когда все зло содеяли…

— Какое зло?

— Такое, что я тебе и сказать не могу. Скажу только, что длилось оно долго и девушка кричала, и плакала, и звала на помощь Господа и всех его ангелов…

Я задремываю, просыпаюсь, а Ханна все говорит. Теперь про кабинет дедушки, с облезлой головой оленя на одной стене и портретом его отца в странных, старомодных одеждах. На столе стояла здоровенная модель внутреннего уха. Ханна страшно ее боялась. А ну как уховертка туда заберется и заблудится в лабиринте? А еще там были сотни книг: Großpapa был большой мыслитель, знакомый с трудами знаменитых философов — Платона, Канта, Милля, Спенсера, но ни одного смазливого личика не пропускал. Иногда они с братом Эрихом смотрели его подборки картинок — копии великих полотен, изображавших красивых женщин. И была там одна особенная — «Лилит» работы Джона Коллиера.

— Я, бывало, мечтала вырасти и выглядеть, как она, — говорила Ханна. — Конечно, такому не суждено было случиться, потому что я брюнетка и черты лица у меня острые. Но однажды я видела, как эта картина ожила. Помнишь, как я на тебя пялилась? Коллиер мог бы писать с тебя, красотка Криста…

— Не зови меня так.

— Такие у тебя длинные золотые волосы…

— Я их обстригла.

— Ох, нет! Зачем?

— Я не хочу быть красивой. Теперь я просто машина. — Машину никто не обидит. Грет принимается нашептывать сказку у меня в голове. Но теперь я вижу башню дяди Храбена, а не дом того разбойника в лесу. И голос Грет делается медленней и глубже.

«Стакан красного, стакан белого и стакан черного». А потом сорвали с нее красивые одежды и сложили их в кучу, чтобы потом продать на базаре. А потом они…

До меня доходит, что Ханна умолкла — впервые с тех пор, как меня сюда бросили. А потом она шепчет:

— Бедный ребенок. Иди ко мне. — Даже мертвому человеку нужно утешение. Даже машине. Ханна отшатывается, когда я нащупываю ее руку — и содрогаюсь сама: тряпки сползли, и я чувствую, что у нее на руках нет ногтей. — Ты замерзла. Скоро весна. Будет теплее. В Вене в хорошую погоду мы бы пошли гулять на Штефансплац. Ты туда непременно съезди, когда все закончится, но не стой слишком близко к башням, иначе колокола на соборе тебя оглушат. Говорят, Людвиг ван Бетховен понял, что совершенно оглох, когда увидел, что с колоколен слетают голуби — то в колокола звонят, — а он ничего не слышит. Да, каждый колокол собора — действующий, и у каждого есть имя, как у людей. Есть «Фойерин», ему полагается поднимать город, если пожар, и «Биерингерин» — пивной колокол, он предупреждает кабатчиков, что пришло время последнего заказа. Колокол «Бедные Души» звонит только на похоронах. «Кантерин» призывает соборных музыкантов, а «Ферингерин» сзывает людей на воскресную обедню. А еще есть «Пуммерин» — Старый Заполошник, он висит на южной башне, и такой большой да тяжелый, что тянуть за веревку, чтобы стукнул язык, требовалось шестнадцать человек. Но тяжесть его была такова, что башня начала рушиться. Его больше нельзя раскачивать, это запрещено, иначе все здание обвалится. Люди теперь забыли, до чего «Пуммерин» тяжелый. Его отлили из двухсот с лишним пушек, захваченных у турецких завоевателей двести лет назад, он почти десять футов в поперечнике. Этот колокол для венцев очень важен: поговаривают, что сам город падет, если с колоколом что-нибудь случится. — Ханна умолкает, чтобы перевести дух. Она прикасается ко мне во тьме. — Ты не спишь, Криста?

— Зачем ты столько говоришь?

— Затем, что скоро я отсюда уйду, и все, что видела или слышала, нюхала, пробовала, чем наслаждалась, что любила, — все угаснет и забудется. От меня ничего не останется, кроме номера в каком-нибудь реестре. Вот я и отдаю Земле свои воспоминания. — Она смеется. — Такое у меня лечение разговором.

— Лечение от чего?

— От страха, может. Никто не хочет быть просто номером.

Ханна не знает, что говорит с мертвой девочкой.

— Я хочу.

— Это пройдет, Криста. Это пройдет. — И она, почти без остановки, вновь бросается на улицы Вены. — В те времена папе не хотелось, чтобы мы заходили внутрь собора, хотя мы с Элизабет пробирались туда много раз — посмотреть на Zahnweh-Herrgott, и никто нам ни слова не сказал. Я теперь часто думаю о той фигуре: бедняга, лицо перекосило от совсем человеческой боли — такое выражение я здесь видела на лицах без счета. Но откуда было двум девчонкам знать, что их ждет? В общем, история такая: три студента-медика, чуточку навеселе, решили, что он страдает зубной болью, и подвязали ему щеку. За глумление их наказали — тем же вечером у всех жутко разболелись зубы. Пришлось им вернуться и прилюдно извиниться. Зубы у них тут же перестали болеть. Отец считал, что люди, которые верят в подобную чепуху, ничем не лучше примитивных язычников, но Großpapa не соглашался. «Зять, — говорил он, — сила человеческого ума и его подверженность суггестии поражают воображение». — Ханна встает и несколько минут прохаживается.

Голос Грет прокрадывается на цыпочках в эту тишину.

— А потом они… хм… когда все зло содеяли…

— Какое зло?

— Такое, что я тебе и сказать не могу.

Ханна возвращается и садится рядом.

— Есть и всякое интересное снаружи стен Святого Штефана. Есть две планки длиною в эль — мерить ткани. Эль — длина мужской руки, но мы спрашивали: «Чьей руки?» У герра Грубера, мясника, руки были короткие и толстые, а у старого герра Бёкера, настройщика роялей, — ниже колен. И, как ни крути, нельзя не посмотреть der Fenstergucker[180]. Он под лестницей, это каменный автопортрет неизвестного скульптора, подглядывающего в окно. Может, тот же человек вырезал ящериц и жаб, кусающих друг дружку, вдоль всех перил. А на вершине лестницы есть каменный щенок. Про него мне рассказала тетя Дора. Бедная Дора[181]. — Ханна умолкает на несколько мгновений, и я шустро встреваю с вопросом:

— За что они тебя сюда, Ханна?

— Прошел слух. Говорят, он умер. Я сказала громко, что, надеюсь, это была долгая, болезненная и совершенно унизительная смерть с осознанием того, что все, к чему он стремился, пошло прахом.

— О ком ты говоришь?

— О чудовище, Криста. — Голос у нее почти раздраженный. — О герре Вольфе. О der Grofaz. О der Teppichfresser[182]. — Она выплевывает эти имена. — Это злодей, повинный в том, что нас всех тут держат, Дудочник с черным сердцем, чье дело — Massenausschreitungen[183]. Это попросту оно, насилие толпы. Если б я могла видеть будущее, я бы приползла в Линц — там его вырастили, близ Линца, — да, я бы приползла туда на четвереньках. Я бы сделала то, что сделал Яхве, когда проходил через Египет на Пасху, хотя первенцами я бы не ограничилась.

Я прошу ее объяснить, и она объясняет, но сразу следом опять ведет меня по своему городу к Шток-им-Айзен-плац, описывает мне «Дерево гвоздей» и бронзовую скульптуру слесарей с их проворными пальцами: она клянется, что у некоторых — по шесть. И дальше — к зданию Сецессиона с куполом из трех тысяч покрытых золотом листочков и семисот ягод; к Грабену и чумной ведьме; через канал — кататься на «Большом колесе». Я слушаю вполуха: я не знала, что возмездия заслужило куда больше людей, чем местные надзиратели.

Кажется, будто много-много времени спустя Ханна рассказывает мне, что ее дедушка был врачом. От этого я вдруг сажусь.

— У меня папа был врач.

— А, тогда ты знаешь, что врачи — очень особенные люди. Но конечно, когда я была крошкой, знаменитый герр доктор Бройер был просто моим дедушкой, который брал нас на прогулки и покупал запрещенные сладости и мороженое. «Na, Opa, nun mach mal schneller! Пойдем, деда, скорее!» — кричали, бывало, мы. Он для кого угодно что угодно готов был сделать. Если кто-нибудь просил его помочь, он помогал не задумываясь. Этим и был знаменит. — Она хихикает. — У него была одна маленькая слабость: шлишкес со свежепрожаренным молотым кофе, Germknödel[184] с обильным маком и ванильной подливкой… — Ханна опять смеется. — Он однажды влюбился в пациентку. Чуть ли не до скандала. А сейчас это все не имеет значения.

Ее голос вздымается и опадает. Ни сплю, ни проснулась — я иду за ней по венским рынкам и булочным, возвращаюсь в старый дом Бройеров на Брандштадте, и мы копаемся в домашней одежде на чердаке и подслушиваем, как старая экономка ругается с конюхом.

В ту же минуту, когда я засыпаю, мне снится, как злодеи тащат за собой девочку. Сначала они заставили ее выпить вино: стакан красного, стакан белого и стакан черного.

* * *

Меня будит шум. Он грызет и царапает стены. На сей раз точно крыса, но мне плевать — покуда тонкий столп лунного свечения цвета горохового супа не ложится на пол. Кто-то проделал крохотную дырочку между кирпичей.

— Ханна, смотри.

— Криста. Криста.

Я слышу шепот — еще до того, как она успевает ответить. Свет погас. Кто-то загородил дырку.

— Даниил? Уходи. Тебе здесь нельзя.

— Мне надо было проверить, что ты…

— Уходи. Мигом! Тебе здесь нельзя. Уходи. Быстро! Тебе здесь нельзя.

— Куда я пойду, если ты не со мной?

На это я не отвечаю. Да и ушел Даниил. Утащили его. Он больше не говорит ни слова. Лунный свет вновь сует палец в проделанную им щель.

— Это тот мальчик, которого я с тобой видела? — спрашивает Ханна. — Это, может, твой цвуг[185]?

— Что это значит?

— Тот, кому ты суждена. Твой будущий муж.

— Не нужен мне никакой дурацкий муж.

— Дедушка говорил, что даже великий Платон наставлял: любой человек — лишь половина целого. Мы всю жизнь ищем то, что сделает нас целыми. Мы это зовем «башерт» — слияние с утерянной половинкой. Так говорят, если пара растворяется в изумлении любви, дружбы и близости. И после этого они уже не денутся с глаз друг друга, даже на миг.

Я пожимаю плечами во тьме. Нечего тут сказать. Еще одна Ханнина дурацкая история. А через минуту она же рассказывает мне про каникулы у дедушки с бабушкой:

— Они всегда ездили на каникулы в Гмунден. Это городок, окруженный горами, — Траунштайн, Эрлакогель, Вильдер-Когель и Хёлленгебирге, — Großpapa заставил нас их выучить, а еще там прекрасные виды на озеро. Сейчас-то все там мирно, однако есть у тех мест своя история. В 1626 году генерал Паппенхайм подавил в Гмундене крестьянское восстание. Примерно в те времена там делали боевые корабли. А теперь это большущий роддом. — Она смеется. — Конечно, они нанимают исключительно аистов, которые приносят голубоглазых светловолосых младенцев.

Я снова в кухне. Тесак Грет падает, во все стороны летят осколки костей. Она оглядывает меня и медлит — наказывать ли меня концом сказки.

— Что? — Голос у меня — не голос, а хрип. Мне уже хватит и того, что услышала, но я хочу знать, что дальше.

— А потом они… хм… когда все зло содеяли…

— Какое зло?

— Такое, что я тебе и сказать не могу. Такое, что я тебе и сказать не могу. Такое…

Время я меряю лишь тем, как проходит свет сквозь щель Даниила в стене. Наконец настает утро. Минует день. Еще одна ночь. Ханна слишком увлечена вспоминанием, и потому ей не спится. Когда на третий день утром за ней приходят, она быстрым шепотом рассказывает мне, как быть дальше, а затем идет навстречу тем, кто за ней пришел, продолжая вить свою историю, как Клото — это такая старая греческая дама из тех, как мне Сесили рассказывала, которые отмеряют наши жизни — покороче, подлиннее, получше, посквернее, в зависимости от своего настроения. Я делаю, как Ханна велела, — забиваюсь в угол и делаюсь маленькая, надеясь, что обо мне забыли.

Хлопает дверь. Я не слышу, как щелкает замок, но сижу совсем неподвижно, жду и жду, когда погаснет тоненький луч и все сделается тьмой. Выбравшись наружу, крадусь меж теней, ныряю под великанские глаза света — они скользят вперед-назад, ничего не пропускают. В нашем сарае до странного тихо: гораздо меньше плача и вздохов, почти никто не сопит. Ленина кровать пуста. Я забираюсь под нее и жду утра. Мои голоса протискиваются ко мне.

— А потом они… хм… когда все зло содеяли…

— Какое зло?

— Такое, что я тебе и сказать не могу. Такое…

— Зло, — говорит Эрика. — Пожалеешь, что родилась, — вот какое.

— Иногда по тридцать раз в день, — шепчет Лена и плачет.

— Слушай нас, — говорит Анналис. — Мы знаем. Мы знаем.

Сегодня никаких сирен, никого не выстраивают снаружи, не выкликают имена, потому что никто не идет на работу. Но это не обычный выходной день. Никто не отдыхает — все запихивают тряпки в обувь и повязывают одеяла на плечи. Мы все идем на долгую прогулку вокруг озера, на северо-запад. Первые уже ушли. Я не вижу никого знакомого.

В небеса упираются столбы дыма. Падают мягкие перья пепла, из ниоткуда прилетает холодный ветерок и сбивает их бледные призраки; они следуют за мной, а я бегаю и всюду ищу Даниила. Если б не существо, что присело рядом на корточки, тряся костлявыми белыми кулачками на лощеных воронов, я бы на кучу кровавых тряпок рядом с птичником и не глянула бы.

Я пытаюсь поднять его на ноги, но Даниил отпихивает меня.

— Уходи, Криста. Забери Тень. Уходи отсюда.

Я прямо хочу его стукнуть.

— Ты же знаешь, я без тебя не уйду.

— Я не пропаду. Войду в волшебную гору, с остальными. Там дорога в лучшие места — так мне старуха сказала.

— Ты спятил? У тебя все сказки перепутались. Это не гора Дудочника. Это путь к ведьминому дому и ее печи.

Даниил стонет.

— Мне все равно. Они говорят, это длинная дорога — та, куда мы идем. Много дней идти. Я не могу, Криста, не могу.

— Думаешь, я пойду, куда мне велят? Мы сбежим, — говорю я свирепо. — Я наложу заклятие — и встанет великий лес, или волшебный туман поднимется, и мы станем невидимки. Тут-то и исчезнем. Да и помощь на подходе. Все говорят, что помощь где-то рядом.

Тень обхватывает Даниила резиновой рукой, а я тяну его за куртку. Вместе нам удается втащить его в драную колонну, которая уже движется к воротам. Один смотритель зоопарка считает проходящих мимо людей как попало; от удара ручкой хлыста по голове Тень спотыкается и чуть не падает. Мы прячем глаза от автобусов, выстроившихся голодными стервятниками, — на сей раз они альбиносы; только и ждут, чтоб наброситься на слабейшего, самого больного, старого, утолить свои жгучие аппетиты. И вот уж мы у берега озера, оно покрыто серой пеной пепла, словно деревья перед цветением, а по краям — пучки желтых ирисов и лютиков. И бледные призраки шагают с нами: папа, Эрика, Анналис, Лена, Ханна…

— Me hot zey in dr’erd, me vet zey iberlebn, me vet noch derlebn, — поют они. — К черту их, мы их переживем, мы выживем еще.

Тринадцать

Здоровенный сапог втолкнул Беньямина в сознание.

— Blau wie ein Veilchen[186], — произнес голос. — Вот так оно и бывает. Сначала нажрутся в хлам, потом дерутся — и вот пожалуйста.

— Похоже, этот — из крыс с Острова Мацы, — прорычал второй. — Где они только деньги находят, чтоб так упиваться.

— На выпивку деньги всегда найдутся. Ну, у этого-то все беды закончились. Будет теперь еще один постоялец на Zentralfriedhof[187]. Увози.

— Уверены, что он мертвый? — Голос помоложе. Беньямин почти не сомневался, что узнал его. Попытался заговорить, но рот ему будто набили тряпками. Глаза открыть он тоже не смог: что-то их склеило накрепко. Однако он опять и опять напрягал мышцы правой щеки — и сумел распечатать одно веко. Он лежал ничком на траве. Не газон. Все усеяно одуванчиками и изрезано вдоль и поперек пыльными колеями. Утро, подумал он. Крошечные капли росы свисали с каждой травинки и лепестка. А где-то неподалеку бежала вода, ее гладкую песнь прерывали всплески и бульканье, словно вокруг чего-то притопленного.

— Давайте-ка оттащим его подальше от берега, — предложил первый голос. — Готовы? Раз, два, три… взяли!

Вопя проклятья, взлетела пара спугнутых уток, рассекла крыльями водную гладь. Беньямин почувствовал, как чьи-то руки хватают его за плечи, но больше — ничего. Тело ему не принадлежало. Теперь он видел реку, совсем рядом. Две куропатки копали клювами ил в тростниках. Опаснее был крупный черный ворон, вышагивавший в нескольких ярдах поодаль. Raben[188] по его глаза пришел. Беньямин застонал.

— Я жив. — Не слова, а ржавое карканье.

— Что такое? — Самый юный голос сильно приблизился. Беньямин разглядел склонившееся над ним смутное темное пятно. Может, это сама Смерть. А вот и еще две фигуры в черном. Ведьмы… Наконец он осознал, что это полицейские.

— Н-не несите меня на кладбище.

— Говорил же я, что не мертвый!

Сапог пнул его вторично.

— Переверните его.

И опять Беньямин ничего не почувствовал — лишь руки, тянувшие его за плечи. Уголком зрячего глаза он увидел над собой небо — штормовое, серое, в черных полосах.

Кто-то коротко хохотнул, словно пролаял.

— Ты прав. Не мертвяк. Но и зрелище то еще.

— Я не мертвяк, — возразил Беньямин. Красота его волновала сейчас меньше всего. Что-то здесь было странное, но дотянуться до этой мысли он не смог. — Я живой.

— Видишь?

— Ладно, Штумпф. В таком случае организуете его доставку в Allgemeines Krankenhaus[189]. Выживет — хорошо и славно. А нет — вскроют, как только остынет. Студентам же надо на чем-то упражняться. Поможем им, внесем вклад в Leichenbucher[190].

Мысль оказаться пронумерованным трупом в университетской клинике ужаснула Беньямина.

— В АКХ не надо, — выдохнул он. — Я работаю у важного врача. Он за мной присмотрит. — Он вдруг вспомнил имя. Штумпф — тот малорослый рыжий полицейский, которого оставили на пороге их дома допрашивать Беньямина, когда Гудрун сбегала в полицию со своими дикими подозрениями о Лили. — Помните меня? Беньямин. Я работаю у герра доктора Йозефа Бройера, на Брандштадте. Скажите им, Штумпф. — Последовало краткое молчание. Беньямин чувствовал, как все они смотрят на него.

— Поди разбери, — сказал Штумпф.

— Собирать сплетни, — пробормотал Беньямин. — Как старая бабка.

Штумпф ухмыльнулся.

— А ты — та самая кухарка-переросток. — Хрустнула кожа: молодой полицейский выпрямился. — Да, теперь вспомнил, хотя и не признал бы его в таком виде. Он и впрямь слуга герра доктора Бройера. Отвезти блудного сына в отчий дом?

Ощущения потихоньку возвращались к Беньямину — начиная с шеи и, постепенно, вниз. Переживание не из приятных. Он почувствовал себя бескостным мясом — шницелем, энергично размягченным колотушкой. Заскорузлые руки усадили его. У самого Беньямина одна рука обвисла, но смотреть на нее не хотелось. Хотя бы пока. Губы распухли и болели. Во рту солоно. Боль. Он заподозрил, что мелкие твердые предметы у него под языком — его выбитые зубы. Беньямина выпрямили, и он уперся взглядом в ботинки Штумпфа. Хоть бы молодой служака не вспомнил о чудовищном действии состряпанной на скорую руку политуры Гудрун. Тогда он пылал яростью. К счастью, ведя Беньямина к коляске, Штумпф вроде забыл прошлые обиды.

— Плохо твое дело, кухарка. Как тебя угораздило?

— Их шестеро, — пробормотал Беньямин. Он попытался назвать клуб, но первый звук «т» оказался не по силам. Изо рта у него полилось что-то жидкое, но утереться мочи не было. — Маленькие девочки, — сказал он пылко, — узницы. Их крадут, как овец. Кролики. Старушка вяжет что-то такое длинное, будто носки для великана. — Ноги у него подогнулись, и он выпал в черноту. Почувствовал, как его поднимают. Хлопнула дверь, медленно застучали подковы по камню. — Это катафалк?

— Мы тебя домой везем. — Голос Штумпфа доносился откуда-то издалека. — Почти приехали. Сказал бы, кто это с тобой сотворил.

— Великан, — выдохнул Беньямин, и кошмарные образы вновь надвинулись на него. Он содрогнулся. — Повар — полумужчина, полуженщина. Который с белыми волосами держал меня перед картиной. Спящая Красавица. Они били меня расколотой нимфой.

Штумпф вздохнул:

— Ладно, брось.

— Все девушки вышли посмотреть.

— Кстати, — спросил Штумпф, — как там безумная девушка? Я слыхал, она прямо красотка.

Йозеф не спал почти всю ночь, то и дело бегая к конюшне — посмотреть, не вернулся ли Беньямин. Наконец он уснул прямо у себя за столом. Там-то Гудрун его и нашла. Лицо у нее было все в морщинах и серое; пытаясь выложить новости, она вцепилась в кресло, чтобы не упасть.

— Мальчишка… Беньямин…

— Что? — Йозеф вскочил на ноги.

Гудрун выдала длинный, низкий вой.

— Что я скажу его матери? Ах ты ж, херр доктор, нельзя ей его такого показывать.

— Мертв? — Йозефа словно ударило под дых железным кулаком. — Baruch dayan emet, — пробормотал он механически. — Благословен судия праведный. — А потом добавил: — Это я во всем виноват.

Экономка вытаращила глаза.

— Как докладывает полиция, этот молодой идиот напился и подрался. Как глупость мальства можно перекладывать на вашу голову?

— Нет, нет. — Йозеф тер виски. — Вы не понимаете. Я отправил Беньямина с дурацким заданием. Если б не я… — Он глянул на Гудрун: — Куда они увезли тело?

— Они сюда его привезли, домой, умирать, — сказала Гудрун. — Я им велела его отнести к нему в комнату, над конюшней. Я ему обработаю раны, ладно? И дам что-нибудь болеутоляющее. Глядишь, помирать ему легче будет. Мое…

— Нет! — воскликнул Йозеф. — Задержите их. Беньямина несите в дом. Я сам буду за ним ходить. — Он отметил, как резко она вдохнула. — С вашей помощью, разумеется, Гудрун, будьте так любезны. Вместе за ним присмотрим. Мальчишка не умрет, если за него возьмемся мы.

— Хорошо, — согласилась экономка, заметно успокоившись. — Постараемся. — Она развернулась и заспешила прочь из комнаты, а Йозеф принялся собирать необходимое.

Даже после предупреждения Гудрун Йозеф оказался не готов к плачевному состоянию Беньямина. Он тщательно осмотрел юношу — но с каждым следующим открытием накатывал новый приступ раскаяния. Беньямин пострадал уже трижды, и все — из-за Йозефа. На сей раз он парил над пропастью смерти. Даже если выживет, шрамы останутся на всю жизнь. А все — от похоти его нанимателя. Йозеф призвал на помощь все свое мастерство. Если уж он вознамерился выиграть в битве с Ангелом Бездны, чувства будут только мешать.

— Крепкий орешек, — сказал Штумпф, пока они вносили Беньямина. — Чудо еще, что не утонул. Одному Богу известно, как ему удалось выбраться из реки — после таких-то колотушек.

Йозеф едва кивнул. Богу наверняка известно, ибо Господь видит все, включая постыдные желания в мерзейших альковах человеческого сердца, запертых на засовы. Он помог Гудрун срезать с Беньямина заскорузлую одежду, и в животе у него болезненно ёкнуло — то была одежда его сына, которую он выдал юноше после предыдущих побоев. Мысленно он хотел, чтобы Штумпф ушел, но юный остолоп переминался с ноги на ногу. Наверняка ему прежде ни разу не доводилось видеть человека при последнем издыхании. Следующий вопрос Штумпфа подтвердил эту догадку.

— Он умрет, как думаете? Он что-то бредил про нимф и пастухов, про спящую красавицу. Сейчас-то тихий. — Штумпф с сомнением глядел на неподвижное окровавленное тело Беньямина. — Похоже, это скверный признак. — Он отскочил в сторону — Гудрун протолкалась мимо него с тазом кровавых тряпок. — Я пойду, пожалуй.

— Еще горячей воды, Гудрун, прошу вас. — Йозеф продолжал обследовать раны и понял, что мальчику придется обрить голову. В левом ухе запекся сгусток крови; при ближайшем рассмотрении оказалось, что это из-за внутреннего повреждения. Такое же беспокойство вызвало у Йозефа и состояние левого глаза. Никогда прежде не видел он такого чудовищного отека.

— Глаз он потеряет, — постановила Гудрун. — Попомните мое слово.

— Тихо. — Йозеф боялся, что она права. — Мальчик не глухой.

— Удивительно, что еще не мертвый, — сказала она, хоть и чуть тише.

Беньямин шевельнулся.

— Я не мертвяк. — На губах его выступила красная пена. — Не отдавайте меня студентам на вскрытие. Не нумеруйте меня… — Но тут он опять провалился в небытие.

— Фукс[191] — вот кто нам нужен, — сказал Йозеф, отводя экономку в сторону. — Гудрун, отнесите записку герру доктору Эрнсту Фуксу, главе офтальмологической клиники университета. Попросите, чтобы он был так добр и тотчас явился ко мне. В Вене лучше окулиста не найти. Только он сможет спасти Беньямину глаз. — Йозеф повернулся к изувеченному телу, лежавшему на кровати его сына. Это тело ни на какие образовательные нужды не сгодится, беспокоиться не о чем. Слишком оно все изломано. Почти изничтожено. Тот, кто бросил его в реку, очевидно, считал, что мальчишке конец.

Йозеф работал дальше, а Гудрун отправилась с заданием, поспешно натянув свои лучшие шляпку и пальто. Йозеф, в полной тишине сосредоточенно накладывая швы, не сразу осознал, что кто-то все подает и подает ему горячую воду и свежие бинты, а чьи-то руки проворно раскладывают для него инструменты, чтобы удобно было брать. Сделав наконец последнюю повязку, он осторожно перекатил юношу на бок, чтобы вытянуть из-под него окровавленное покрывало. В одиночку с этой задачей справиться непросто, и он обрадовался еще одной паре тонких рук — кто-то работал рядом. И тут до него дошло.

— Лили! — Он спешно прикрыл нагое тело Беньямина. — Вам не следует здесь находиться, дорогая моя. — Он помедлил. — Не пристало…

— Бедный Беньямин. Что они наделали?

— Ножевые раны. Ушибы. Несколько скверных переломов. — Свои худшие опасения Йозеф воздержался выражать. По лицу Лили ему показалось, что объяснений недостаточно, и он обрадовался возвращению Гудрун — та по-хозяйски ворвалась в комнату и принялась наводить порядок. — Боюсь, сколько-то Беньямин будет прикован к постели.

— Еще работы, — вздохнула Гудрун. Перехватила взгляд Йозефа. — Но мне жаль парнишку, разумеется.

— Вы доставили мое сообщение?

Гудрун кивнула.

— Герр доктор Фукс до вечера принимает пациентов. Придет при первой же возможности. — Она вновь театрально вздохнула, а затем схватила ведро с измаранными бинтами и направилась к двери. — Уберу-ка я это, раз больше никто не сподобился.

— Вы заставили его, — внезапно произнесла Лили.

Йозеф глянул на нее ошарашенно.

— В каком смысле, дорогая моя?

— Я умоляла его не ходить. Я знала, что это опасно. Что вы ему сказали, чтоб он пошел?

— Что вы знаете о том месте? — Йозеф двинулся в наступление. — Если б вы мне больше рассказали про тот клуб, ему бы не пришлось подвергать себя такой опасности.

— Я ничего о нем не знаю, — ответила она тихо. — Я никогда там не была, но любому понятно было, как Беньямину страшно.

— Вы там никогда не были. — Йозеф натужно сглотнул. — О. — Чуть погодя он добавил: — Тогда откуда вы, Лили?

Она скользнула взглядом в сторону.

— Смотрите, и цветы тоже здесь.

— Это бабочки, дорогая моя.

— Вы уверены?

— Лили, — сказал он раздраженно, — где вы были, прежде чем оказались здесь? Месяц назад, допустим? А в прошлом году? Где вы жили? Да, в 1898-м? А в 1897-м что делали? Вы были в Вене во время выборов 1895-го?

— Я вам говорила. Меня раньше не существовало. По крайней мере, в таком виде. Меня создали, чтобы я пришла сюда…

— Прекратите! — Йозеф опустил лоб в ладони. — Не надо. — Успокоившись, он добавил тише: — Да. Вы пришли уничтожить чудовище. Я вроде как должен вам помочь. Тогда скажите мне, кто вас создал, Лили. — Он протянул к ней руки. — Кто ответствен за вашу красоту?

— Может, вы сами.

Йозеф тяжко вздохнул.

— Вряд ли. — Если б можно было создавать что-нибудь по глубочайшему томлению своему, никому бы не нужен был Бог.

— Может, я сама себя изобрела. Вас, себя, Беньямина. — Взмахом руки она обвела комнату: — Все это. — Свет таял; в этот миг она выглядела меньше и как-то даже юнее — и бесконечно уязвимее. — Думаете, это возможно?

— Нет. — Йозеф не сводил с нее глаз. — Нет, Лили. Нет.

Лили показала на Беньямина.

— Бабочки льнут к нему.

Йозеф уловил в ее голосе новую грань — страх. Лили схватила его за руку.

— Что это значит, Йозеф? Что это значит?

Осознав, что он лежит в обычной постели с подушками и бельем, Беньямин внезапно перепугался. Он умолял не везти его в больницу. Если ты бедняк, цену медицинского обслуживания проштамповывали числом сразу после смерти и тебя отправляли на вскрытие. Осилив разлепить один глаз, он увидел, что находится не в АКХ. И не в убогом своем обиталище над конюшней. Тут не прогнувшиеся половицы с дырами, отмечавшими жилища крыс и мышей, а натертые и прикрытые турецким ковром доски. Потолок гладок и бел, в середине его — изящное пересечение балок без всяких следов привычных, обмазанных глиной ласточкиных гнезд, пристроившихся среди грубо сбитых перекладин. Тщетно искал Беньямин общительную сипуху, что днем устраивалась у незастекленного окна. Чуть приподняв голову, он увидел платяной шкаф красного дерева и комод ему в пару, книжные полки с томами, названия которых он не мог прочесть, — и две крупные, хорошо знакомые ему лодыжки.

Он откинулся на подушку и сделал вид, что спит. Но поздно: движение не осталось незамеченным. Гудрун надвинулась на него.

— Ну-ну, вот так угораздило тебя, дружочек. — Беньямин не ответил, и она спустила пар на подушке, приподняв ему голову и взбив перья. — После вот такого, говорю тебе, будешь держаться поближе к дому. — Гудрун встряхнула одеяло. Оно опустилось на тело невесомо, как облако, и Беньямин задумался, почему так слабо чувствует свои конечности.

— Я ног не чувствую…

— Скоро почувствуешь. Мы тебе дали кое-что от боли.

— Спасибо, — слабо проговорил он.

Гудрун отвесила подушке последний тумак.

— Тебе повезло, что хоть выжил. Если б не я — ну и не доктор, конечно…

— Спасибо, — повторил он. — А где Лили?

— Ох, несдобровать тебе, если бы тебя на нее оставили, — отрезала Гудрун. Губы у нее шевелились и дальше, но Беньямин уже вновь соскользнул в теплую черную тишину.

Когда он вновь проснулся, рядом сидела Лили. Она подтащила кресло к кровати.

— Ну, теперь у нас обоих волос немного. А что у тебя с бедненьким глазом, Беньямин? Я тебе говорила держаться от того человека подальше. Почему ты меня не послушал?

— Доктор сказал, я должен. Мы пытались выяснить, кто ты, откуда.

— Но теперь ты все обо мне знаешь.

Он промолчал.

— И всегда знал. Просто теперь пора бы уже вспомнить.

— Я не понимаю. — О чем это она? Хоть и пытался, Беньямин не помнил, чтобы они когда-либо прежде бывали вместе.

В одной их ночной беседе, оживленный обильными возлияниями, доктор заявил, что греческий бог Зевс рассек души человеческие надвое и сделал так, чтобы половинки тосковали друг по другу.

— Любовь, — говорил он, потягивая себя за бороду и слегка ухмыляясь, — есть попросту низменное именование поиска цельности.

Беньямин тогда рассмеялся, а доктор процитировал философа Платона. Изначально человек выглядел не так, как ныне, а в человечестве было три разновидности: мужчина, женщина и третья форма — идеальное соединение первых двух. От внезапного видения громадного повара — ни мужчина, ни женщина, а до невероятия и то и другое — Беньямин теперь содрогнулся. Для него в этом уродстве не было ничего идеального. Но кто же станет спорить со знаменитым Платоном?

— У нас в народе это зовется башерт, — пробормотал он, осознав, что вновь его уносит.

— Что это? — Лили склонилась поближе.

— Разделенная душа Платона. Башерт — слияние с утерянной половинкой. — Он попытался дотянуться до нее, но усилие оказалось непомерным. — Так говорят, если пара растворяется в изумлении любви, дружбы и близости. И после этого они уже никуда друг от друга не денутся, ни на миг.

После бессонной ночи Йозеф был благодарен, что Гудрун его не стала будить. Явила неожиданную доброту. Дорога ей была эта семья, хоть и вела себя экономка резко. А потом врач подумал, что не звать его могут по другой, более зловещей причине. Набросив что-то из одежды, он поспешил по коридору в старую комнату Роберта, и только там неровное дыхание с кровати успокоило его: Беньямин еще цеплялся за жизнь. В комнате словно заблудилось эхо — как в пустом театре или концертном зале между представлениями. «Весь мир — театр»[192], — уверял нас английский Бард… Врачу доставались роли в стольких драмах, что куда там многим другим, хотя его переговоры с Норнами обычно происходили в молчании. Сейчас казалось, будто в воздухе повисла великая сага, рассказанная не целиком. Отбросив эту мысль, Йозеф подступил к неподвижному телу.

— Есть изменения? — спросил он, взяв юношу за запястье. Пульс рваный, но не такой слабый, как вчера. Еще оставалась надежда. — Он заговаривал?

Из теней донесся едва слышный шепот:

— Немного.

Комната смотрела окнами на улицу. Шторы здесь были толстые — защищали и от уличных звуков, и от света газового фонаря снаружи; тут было все еще темно, если не считать хилого ночника, озарявшего изголовье, но и только. Когда глаза привыкли к сумраку, он увидел, что в кресле, придвинутом к изголовью кровати, — не Гудрун: в нем калачиком свернулась Лили. Она была укутана в халат на несколько размеров больше: девушка встала, и полы повлеклись за ней, образуя омут бледного шелка у ее босых ног. Рождение Афродиты, подумал зачарованный Йозеф. Не впервые он подмечал в ней черты богини. О, каково же оно — просыпаться каждое утро и видеть такое! Вероятно, ему стоит предпринять более решительные шаги. С Бертой он даже подумывал бежать в Америку. Еще не поздно. А затем он увидел темные круги у нее вокруг глаз.

— Почему вы сидите с пациентом? Я велел Гудрун вас не беспокоить.

— Она старенькая, ей нужно поспать. — Лили пожала плечами. Халат соскользнул с одного плеча и явил ночную сорочку тончайшего батиста. — Ну и я сама хотела. — Йозеф оторвал взгляд от мягкой припухлости ее грудей. Она держала Беньямина за руку, и врач вынул его ладонь из ее.

— Вы сказали, что пациент заговорил. Он ясно мыслил?

— Вполне.

Йозеф помедлил, опасаясь того, что Лили скажет дальше. Он чувствовал в ней перемену. Что-то неопознанное. Быть может — подавляемое волнение. Она выглядела уставшей, но глаза ее сияли.

— Он рассказал вам, что с ним случилось?

— Нет, мы говорили о Платоне.

Йозеф вытаращил глаза.

— О Платоне?

— Да. Он сказал, что мужчины и женщины когда-то были одним существом. Что мы всю жизнь ищем другую половину себя.

Йозеф скрипнул зубами.

— Нет-нет, Лили. Когда мы с ним обсуждали эту самую мысль, я втолковывал Беньямину, что это всего лишь аллегория, чтобы объяснить биологическую нужду мужчины в женщине. Будьте так любезны, раздвиньте шторы, моя дорогая.

Комнату залил бледный солнечный свет. Йозеф услышал, как у Лили перехватило дыханье. Он глянул через плечо: вся оконная рама покрыта множеством белых бабочек, и все они колышут мягко крылышками. Их черные крапины теперь смотрелись пустыми глазницами черепов. Йозеф больше не в силах был выносить их отсутствующего, злобного взгляда. Раз мальчишка не смог избавить дом от этой напасти, придется нанять кого-нибудь с улицы. Какого-нибудь современного Хамельнского Дудочника, соответственно оснащенного, вооруженного скорее фиалом, нежели флейтой. Он пощупал Беньямину лоб и осмотрел зримые раны. Юноша вздрогнул и что-то пробормотал, когда Йозеф приподнимал края повязок и проверял, не началось ли заражение. В последние годы даже недолгое воздействие Wienfluss[193] могло оказаться смертельным: в набухшее русло однажды принесло холеру.

— Дадим ему поспать. — Йозеф приобнял Лили за плечи и повел ее к двери. — Предлагаю и вам вернуться в постель хоть на несколько часов, моя дорогая.

Она отстранилась от него.

— Нет, я хочу остаться с Беньямином.

— Вы помешаете ему отдыхать. Позже придете, когда Гудрун будет мне помогать.

— Вы не понимаете, — сказала Лили. — Беньямин умрет, если я не останусь поддержать его. Он должен слышать мой голос…

— Незачем, — прервал ее Йозеф, жадно вдохнув всей грудью ее аромат. Цветочный, хотя он не смог вспомнить, что это за цветок. — Беньямин совершенно точно вне опасности.

— Страшней опасности не бывало, — прошептала Лили, поглядывая по сторонам. Она сделала несколько шагов назад.

И Йозеф вдруг испугался. Образ его милой девочки уже вторично, казалось, стал не таким четким. Ему почудилось, что если он немедленно не примет меры, Лили ускользнет и окажется навечно для него утеряна. Он потянулся обнять ее, но там, где ожидал ее ощутить, ее не было. Он лишь поймал ее запястье. Прижал его к губам, осыпал поцелуями.

— Дорогая моя, вы подумали о том, что мы с вами обсуждали вчера?

Она глянула на него столь изумленно, что Йозеф осознал: он недостаточно отчетливо выразился.

— Мы говорили с вами о том, чтобы стать не просто друзьями. Понимаете? — Ее легкий кивок взбодрил его. — Сможете вы научиться любить меня? Сможете ли жить со мной как дорогая мне спутница жизни?

Лили покачала головой и высвободила руку.

— Этому никогда не бывать.

От такого прямого отказа сердце у него рухнуло. Солнце исчезло, и комната стала серой и безвидной, как жизнь без Лили.

— Молю вас, подумайте. — Йозеф бросился на колени. — Смотрите, какого раба делает из меня ваша красота, моя дорогая. Я лишь прошу позволить мне заботиться о вас. Мой брак — притворство. Моя жизнь до вас была пуста. Я человек небедный. Я смогу вас щедро обеспечивать. — Он вцепился в подол ее халата. — Я дам вам — если вы однажды ответите мне на чувства…

— Но мне ничего не нужно.

— Не говорите так. — Йозеф вскинул руки к ней на бедра и заплакал. — Я сниму изящную квартиру в лучшей части города. Мы наполним ее модной мебелью, изящными одеждами, украшениями, мехами… всем, чего желают молодые женщины. Я лишь прошу вас подумать. Я буду ждать ответа.

— Мой ответ не переменится. Пожалуйста, встаньте.

Он поглядел на нее.

— Не подумал бы, что вы так жестоки. — Йозеф неловко поднялся, держась за кровать. — Беньямин? Вы с ним… — Он подавился вопросом. Отвернулся, промокая глаза, а затем вскинулся и резко спросил: — Беньямин говорит вам, какая вы красивая?

— Беньямин никогда не видел меня красивой.

— Тогда другие мужчины…

— А им-то что? Вы видели полицейских. — Она помахала рукой у себя перед лицом. — Они видят одно лишь безумие. То же и с другими мужчинами. Они замечают мое состояние, а не меня.

— А есть, значит, и другие мужчины? — Как ни странно, надежда его воскресла, когда она не стала этого отрицать. Он решительно приблизился. — Разве не предпочтете вы одного мужчину, который любит и ценит вас, многим, кто не любит и не ценит?

— Вы мертвы, — сказала Лили.

Он сглотнул.

— Старше вас — быть может, однако…

— Нет. — Она глянула в окно, где скопища бабочек рисовали переменчивый узор теней, похожий на только что раскрывшуюся на подоконнике листву. — Вы мертвы.

— Подумайте хорошенько, Лили. Как я уже сказал, вы ни в чем не будете нуждаться. Я выделю вам часть своего состояния, его хватит до конца дней ваших, если я… если мы безвременно расстанемся. — И вновь он черпал силы из воспоминания о широком проливе лет между своими родителями. — Могу ли я что-то сказать или сделать, чтобы вы передумали, Лили?

Вместо ответа она двинулась к бабочкам. Они витали над ней, как цветочные лепестки, цеплялись за волосы, за плечи. Наполняли ее сложенные чашечкой ладони.

— Все, что угодно, — сказал Йозеф, глядя, как она превращается в другую богиню — Флору, воплощение весенних цветов, юности и красоты; две последние могли бы опосредованно вновь стать его.

— Отвезите меня в Линц.

От изумления он разинул рот.

— В Линц! — Почему в Линц? Был ли это наконец намек на происхождение Лили? — Разумеется, моя дорогая. Если вам так угодно, мы поедем в ту же минуту, как Беньямин оправится до той степени, чтобы оставлять его на Гудрун. Дитя мое милое, я вас отвезу куда угодно — в Париж, Флоренцию, Венецию, Рим, Лондон… — Он умолк, едва дыша, не в силах поверить, что она соглашается. — Но скажите же мне, зачем вам в Линц?

— Там прекрасные альпийские виды.

— Дражайшая Лили, мы поедем в Швейцарию, если вам хочется гор… — Йозеф широко раскинул руки.

— Нужно в Линц, — настаивала она, ловко избегая его объятий. — Там все началось. Чудовище будет уже слишком взрослым, когда прибудет в Вену. Отвезите меня в Линц, и я пригляжу за тем, чтобы все кончилось, не начавшись.

После обеда состояние Беньямина ухудшилось. Внутренние повреждения явно оказались серьезнее предполагаемого: у него развился жар, он метался и бредил. Гудрун, поджав губы, варила травы и совала амулеты причудливой формы ему под подушку. Йозеф, вне себя от нетерпения, выслал Лили прочь, объявив, что это может быть заразно, и теперь вышагивал по кабинету, стараясь не встречаться взглядами с экономкой.

— Печь, — выкрикивал Беньямин. — Я горю в ней. Выпустите меня.

— Нужно вызвать его родителей, — настаивала Гудрун, пока они промокали горячечное тело юноши губками с прохладной водой. — Попомните мои слова, ночью он нас покинет.

— Все еще есть надежда, — возражал Йозеф, приходя в ужас от мысли о приезде семьи Беньямина. — Не хочу я, чтобы они видели сына в таком состоянии.

— Да уж всяко им лучше проститься с ним живым, а не мертвым.

— Пряничная крыша, — стенал Беньямин. — Отломите кусок.

— Еще льда, — проговорил Йозеф. — Подождем. Жар может скоро спасть.

Гудрун сжала губы.

— Хорошо.

Йозеф вернулся к кровати и увидел, что здоровый глаз у Беньямина открыт, зрачок движется, словно наблюдает за чем-то плавающим по комнате, но незримым для Йозефа. Растрескавшиеся распухшие губы юноши разомкнулись.

— Безумие. Кончено. Цветы. Сказка.

— Да, да. — Йозеф счел эти более-менее связные слова хорошим знаком. Он отметил, что пульс у Беньямина тоже успокоился. Если повезет, мальчишка все еще может выздороветь. А если нет, как сможет Йозеф нести ответственность за его смерть? И не разрушит ли это сделки с Лили? Он грузно присел. — Как же я виноват перед тобой за все это, Беньямин. Как мне это искупить? — Он на миг задумался, вспоминая их ночные разговоры в более счастливые времена, и добавил: — Когда тебе станет лучше, мы займемся твоим образованием. Жалко будет, если такой ум, как у тебя, пропадет впустую. — Беньямин не отозвался. Взгляд его теперь уперся во что-то на потолке. Глянув вверх, Йозеф увидел сотни бабочек, цеплявшихся за края чего-то вроде спешно натянутой пряжи. — Психе, — пробормотал доктор, надеясь, что их присутствие не есть знак скорого отбытия души.

Гудрун осталась дежурить первая. Наскоро поужинав, Йозеф уселся за стол, поглядывая на часы, и стал ждать, когда явится Лили. Незадолго до полуночи он снял портрет отца, отвернул его лицом к стене и, не без труда отложив все дела, позволил себе предаться фантазиям о радостях странствий в компании Лили. После Линца он предложит двигаться дальше на запад, в Мюнхен, или, быть может, — раз ее тянуло к альпийским видам, в Зальцбург. Он надеялся, что милое дитя не станет упорно дожидаться выздоровления Беньямина. Оценить, всерьез ли она к нему привязана, не удавалось. Йозеф сомневался в этом: времени прошло не так много. Разумеется, у нее перед юношей некий долг признательности — за то, что он спас ее у Башни дураков. Йозеф потер глаза и зевнул. Качественное образование будет более чем должным воздаянием за полученные раны. Увы, одно было ясно: Беньямин никогда не исцелится полностью. Рука у него совершенно разбита, нога сломана в трех местах и срастется, похоже, так, что станет короче, и в результате он будет хромать до конца жизни, а Фукс пока так и не осмотрел его поврежденный глаз. Йозеф понимал: каковы бы ни были увечья Беньямина, они станут ему вечным упреком, мелким, но неизбывным изъяном в счастье, которое наступит для него с Лили. Быть может, она со временем поймет, что даже человек старше ее все равно предпочтительнее калеки.

Он задремал и проснулся, упираясь лбом в пресс-папье. Сны у него были оживленные, поцелованные солнцем, теплые, наполненные весенними звуками: курлыканьем горлицы, зовом кукушки, гудением пчел, — а под всем этим возносился и опадал тихий голос. Звуки природы погасли вместе с грезой. А голос остался, хотя слов Йозеф по-прежнему разобрать не мог. Вот голос сделался громче — мелодией из нескольких нот он неумолимо влек его за собой по коридору, вверх по лестнице, по переходу, пока Йозеф не добрался до комнаты больного. Он толкнул дверь и увидел, что Гудрун спит в кресле у окна.

— Он уже отправился в лабиринты проулков.

Голос слышался довольно отчетливо, определялся легко: Лили. Йозеф шагнул ближе к постели — и отшатнулся. Двое лежали обнявшись. Дрожащими руками он откинул одеяло. Лили была почти нага, кожа испятнана кровью, сочившейся сквозь повязки Беньямина. От страдальческого вскрика Йозефа Гудрун пошевелилась, но не проснулась.

— Через несколько сотен ярдов он добрался до фонаря, где… — продолжала Лили. Йозеф схватил ее за руку, стащил с постели.

— Отпустите меня сейчас же! — крикнула она. — Мне надо быть с ним. Вы не понимаете, что ли? Он умрет, если я уйду.

— Вы его любите? — Йозеф в ярости уставился на нее.

— Мы столько вместе пережили, что теперь связаны навек.

— Но вы его любите?

— Да, — просто ответила она.

Йозеф сжал кулаки.

— А что же мы с вами? — Лицо у него потемнело. — Как же ваше обещание?

— Я сдержу слово. — Она пожала плечами. — Можете делать со мной что хотите. Я все выдержу. Только отвезите меня в Линц, чтобы я смогла…

— Выдержите? — Йозеф почувствовал, как кровь отливает у него от лица. То, что она предлагала, было хуже худшего. — Вы немедленно вернетесь к себе в комнату, — сказал он сквозь стиснутые зубы.

— Нет. — Лили вцепилась в кровать. Ему пришлось отрывать ее руки и волочь ее по коридору.

— Завтра я вас сдам в заведение. Пусть они там слушают ваши фантазии. И вашего вечного возлюбленного тоже пусть больница примет. Если выживет, он тут никогда больше работать не будет. — Втолкнув ее внутрь, он запер дверь. — Идите к черту, вы оба, вот что я скажу. — Он отвернулся, и рот ему перекосило, как от горького фрукта.

— Я буду с Беньямином, — сказала Лили голосом тихим, но решительным. Она шла от него прочь по коридору.

Йозеф уставился на дверь. Та по-прежнему была заперта. Вот ключ. Он распахнул ее — и побежал за Лили, схватил ее за руку и потянул назад, попытался втолкнуть в темневшее пространство. А когда она стала растворяться на пороге, он уже толкал воздух — и хлопнул дверью так, что содрогнулась вся стена. На этот раз ключ заскрежетал в замке. А Лили шла по коридору от него — и стала совсем маленькая, далеко. Йозеф побежал, гулко топая по полированному дереву, но каждый шаг лишь увеличивал разрыв, пока Лили стала не больше бледной тени, призрака, видения, существа лунного света.

Стук теперь был такой громкий и настойчивый, что Йозеф наконец оторвал голову от ладоней. Вернувшись из Гмундена с разбитым сердцем, он уже очень давно сидел за столом и почти не двигался. Он продрог до костей, ноги затекли от бездействия. Его окружали тарелки нетронутой еды, на полу тоже стояли подносы. Графин вина лежал на боку, и темная жидкость разлилась по его бумагам. Постанывая, Йозеф с усилием поднялся и поковылял открывать дверь.

— Я знаю, вы просили вас не беспокоить, но я вынуждена. — Гудрун помахала у него перед носом телеграммой. — Это вам, герр доктор Бройер. От вашей жены. Она будет дома еще до темноты. — Гудрун покраснела. — Я обычно не распечатываю чужую корреспонденцию, как вы понимаете, но в таких обстоятельствах… вы не разговариваете, не едите, на улицу не выходите… Сами не свой, сударь. — Она подождала ответа, искательно глядя ему в глаза.

— Вы все правильно сделали, — нерешительно ответил Йозеф. Глянул на тонкую бумажку. — Еще до темноты, говорите?

— Если не раньше. — Гудрун широко распахнула шторы, уголком фартука стерла с подоконника пыль и принялась складывать тарелки на согнутую руку, раздраженно прицокивая языком. — Хоть теперь-то все наладится. Как мне дом в порядок успеть привести, ума не приложу. Это важное было? — Она повесила отсыревшие бумаги сушиться на спинку кресла, небрежно обмахнула тряпкой модель внутреннего уха. — Так хоть получше будет.

— Девушка… — начал Йозеф, зная, что Гудрун ее загоняет до смерти, дай ей волю.

— Да, но где ж мы так быстро найдем?

Он решил попробовать еще раз.

— Лили…

— Знаю-знаю, и цветы свежие в дом нужны. Кому-то придется сходить на рынок…

— Но я не…

— Ждать нельзя. У нас такой кавардак, мне срочно нужна помощь. Фрау доктор Бройер не должна видеть дом в таком состоянии. Какой же Schlampe[194] она меня сочтет! — Гудрун вздохнула. — Небесам видно, как я старалась, но…

— Вы сделали все возможное, Гудрун. Вас никто не станет винить. Когда вас оставили следить за домом, никто не предполагал, что тут буду я на вашу голову, не говоря уже обо всех остальных.

— Остальных? — Гудрун наморщила лоб. Нахмурилась, будто пытаясь вспомнить неуловимые лица, после чего категорично махнула рукой. — Забот у меня всегда был полон рот, герр доктор, даже и в пустом доме. Что правда, то правда: я уж не молода, как раньше.

— Никто из нас не молод. — Йозеф подобрался к окну и выглянул на улицу. — Стареем, но не мудреем. Увы, наши грезы нас по-прежнему преследуют.

Гудрун глянула на него с сомнением.

— Что касается дома, герр доктор… У меня есть племянница — очень прилежная и работящая юная фрау. При должном наставлении она бы помогла мне навести тут порядок, глазом не успеете моргнуть. И, может, кто-нибудь из ее младших братьев мог бы прибраться снаружи. — Она подождала ответа и добавила, пока ответа не случилось: — Фрау доктор Бройер не понравится, что сад у нее в таком запустении.

— Делайте все, что считаете нужным, Гудрун. Я пригляжу, чтобы его щедро вознаградили. — Слова эти показались странно знакомыми. От них по спине пробежал небольшой холодок, хотя Йозеф и не усматривал в них такого, что могло бы вызвать хоть малейшее беспокойство. Может, французский ученый Эмиль Буарак[195] именно это ощущение поименовал «дежа-вю»? Йозеф так и не разобрался в его сути, а его бывший друг Зигмунд отмел подобные зловещие переживания как попросту das Unheimliche[196]. Жуть. Какая разница? Ничего это не значит.

Впервые за много дней Йозеф сумел одолеть апатию и вышел наружу. Он стоял и дышал осенним воздухом, чуть тронутым морозцем. Гудрун права: сад запущен. На Матильдином огороде в вечной битве Человека с Природой побеждали щавель и крапива. Даже кусты, на которых приходящая еженедельно прачка развесила сушить белье, вытянулись, и макушки у них, похоже, засохли. Йозеф отщипнул последнее оставшееся соцветие, вдохнул аромат.

— Вот розмарин, — пробормотал он, — это для воспоминания. — Запах пробудил у Йозефа тревожное чувство чего-то преждевременно забытого, но, чем бы ни было оно, все ускользало от него. Он побрел дальше по тропинке и увидел, что клеть с ягодными кустами удушает вьюнок. Пырей и мох заполонили овощные грядки. А под старым ореховым деревом, под грудой гниющих орехов, боролся за жизнь и свет хрупкий осенний крокус. Все сдалось тлению.

Дворовые постройки тоже в скверном состоянии. Матильда, конечно, забрала коляску для своих ежедневных прогулок вокруг озера Траунзее, и без лошади конюшня промозглая и затхлая. Йозеф взобрался по ветхой лестнице на чердак, где когда-то играли дети. Теперь тут лежал лишь полувыпотрошенный перьевой матрас, населенный мышами. С балок свисали два древних седла.

На подоконнике валялась брошенная заплесневелая книга — старый томик «Kinder und Hausmarchen»[197], и Йозеф задержался полистать ее. Она открылась на «Hänsel und Gretel». Йозеф улыбнулся. Любимая сказка Маргареты, когда та была маленькой, а книга лежала здесь, несомненно, потому, что Матильда очень не одобряла братьев Гримм. Считала, что их сказки детям читать не подобает. Ведьмы, печи, говорящие звери, мелкая дрожь страха — он никогда по-настоящему не понимал, почему ей все это так не нравится, оно же естественная часть детства. Йозеф глянул через плечо, а затем взялся переворачивать страницы, пока не добрался до своей любимой сказки — «Der Froschkönig». «В старые годы, — начиналась она, — когда стоило лишь пожелать чего-нибудь и желание исполнялось…»[198] Йозеф грустновато улыбнулся, ибо «Король-лягушонок» — та сказка, в которой настоящая любовь прозревала сквозь обличья. Книга закрылась с глухим хлопком, от которого взвилась пыль.

Делать было нечего, оставалось только вернуться в дом — в комнаты, укрытые, как саванами, чехлами от пыли. Йозеф поднялся, заглянув по очереди во все спальни, и помедлил, добравшись до той, что была в глубине дома и предназначалась гостям. Об оконную раму билась одинокая белая бабочка; оказавшись на воле, она порхнула к конюшням и там присела на старое розовое деревце, росшее у входа. Йозеф никак не мог заставить себя покинуть эту комнату, где легкий, сладкий дух напоминал о тех месяцах, когда он ходил за Бертой Паппенхайм, — вспомнились ее живой ум, буря черных волос, пылающие глаза, изящная фигурка. Какова была б его жизнь, не брось он свою крошку Анну О.? Он оправдал свое решение обязанностями, браком, работой, детьми…

Она говорила только о любви. «Любовь ко мне больше не придет. Я буду жить, как в погребе растение, без света».

Минуло столько лет, что другое лицо попыталось наложиться поверх Бертиного, другое сочетание черт, глаза бирюзовые, волосы — нити златые. Такие вот шутки шутит с нами старость, подумал Йозеф, шаркая к себе в кабинет. В доме того и гляди начнется переполох тряпок и ведер. Быть может, пора вновь попробовать и войти в старую свою жизнь. Добраться до кафе «Нигилизм», побыть средь великих и добрых мира сего — и, если повезет, не слишком добрых — да послушать, стоит ли верить слухам о новой волне антисемитизма, расползшимся перед их отъездом в Гмунден. Мысль о компании, об искрометных разговорах ему определенно понравилась. Йозеф подумал, не потребовать ли горячей воды для ванны, решил, что не стоит, и уже собрался заняться своим внешним видом, как услыхал далекий звонок в дверь. Мгновенье спустя в комнату вошла Гудрун и внесла на старом серебряном подносе визитную карточку.

— Служанка фрау Хайдеманн просит узнать, когда удобнее будет к вам зайти. Говорит, боли в груди у ее госпожи хуже прежнего.

Йозеф хотел было сердито отказать, но сдержался. Ну почему эти люди не могут подождать? Нынче вечером ему бы в последнюю очередь хотелось, чтобы на него вываливалась россыпь хворей пациентов, а особенно — тех немногих бездельников, кто считает визит к врачу составляющей своего светского общения. Фрау Хайдеманн — женщина бестолковая. Боли в сердце у нее — воображаемые, и если… Но сострадание взяло верх. Йозеф остановил себя. Быть может, ее боль сердца — как и у него — от запертых в нем несбывшихся грез о любви.

— Одинокое это место, — пробормотал он, — Вена, город грез.

Четырнадцать

Пройдет немало лет, прежде чем Дудочник вернется за остальными детьми. Музыку его заглушили, но юные и старые, большие и малые — все подряд — принуждены идти за ним вслед, тысячами… даже великаны-людоеды в сапогах-скороходах да с плетками звонкими, даже их псы о девяти головах. Мы — крысы, это наш исход, Земля ежится у нас под ногами. Весна оставляет по себе горький вкус. Дождь и люди падают дни напролет, а ночи напролет рыдают в озерах русалки. Медведь кровавого окраса сопит нам в пятки. Я не свожу глаз с дороги, считаю белые камешки и страшусь того, куда ведет нас этот след из пряничных крошек.

Подействовало ли заклятье? Думаю, да: кольца тумана обвивают нам лодыжки, подымаются и глушат все звуки, заглатывают всех, кто рядом, целиком. Миг наступает, и мы бежим со всех ног, волоча Тень за собой, останавливаемся, лишь когда моя вытянутая рука нащупывает грубую кору сосновых стволов. Шаг, другой — и вот уж мы в заколдованном лесу, воздух прошит льдистыми ведьмиными вздохами. День схлопывается вокруг нас. Призрачные караульные бросаются вниз с деревьев, требуют назваться, но наши зубы настороже, никаких ответов, и надзиратели убираются прочь, хлопая крыльями, на восток, к луне в облачном саване. Корни змеятся, тянут нас к лесной подстилке. Мы таимся в тиши, прерываемой далеким стуком рогов, что сбрасывают олени.

Просыпаемся — нас не съели. Солнце впитало последние клочья тумана. Кругом, похоже, ни души. Недалеко же мы ушли: я вижу дорогу, но путников на ней и след простыл. Тихо — покуда кукушка не закликала из чащи.

— Слушай.

— Kukułka, — отзывается он и прикрывает глаза ладонью, всматриваясь в верхушки деревьев.

— Ку-ку, — говорю я ему. Он по-прежнему разговаривает странно. — Она делает ку-ку!

Он по обыкновению резко дергает плечом.

— Зато мы на воле.

— Пока двигаемся — да. Пошли.

Тень скулит, но мы насильно ставим его на ноги и, поддерживая с обеих сторон, бредем вдоль кромки леса, пока не выбираемся к полям, где вороны деловито выклевывают глаза молодой пшенице. А дальше свежезахороненная картошка дрожит под земляными грядами. Рядами зеленых голов пухнут кочаны капусты. Мы встаем на колени и вгрызаемся в их черепа, капустные листья застревают у нас в глотках.

Идем дальше, ноги тяжелеют от цепкой глины, но тут Тень оседает на землю. Я тяну его за руку.

— Тут опасно. Надо идти. Если заметят, что нас нет…

Надо идти. Нам надо идти. Уж точно рано или поздно какие-нибудь добрые гномы или мягкосердечная жена великана сжалятся над нами. Но страх стал слишком привычным попутчиком — недолго ему гнать нас вперед. Еще и Тень с собой тащим. Голова у него повисла, глаза нараспашку, пустые, ноги волоком — две борозды тянутся следом в рыхлой грязи. Нам, похоже, конец от него настанет.

— Надо идти дальше одним.

— Нет, — пыхтит он. — Я обещал не бросать…

— А я — нет.

— Иди тогда сама. Спасайся.

Он знает, что я без него не уйду.

— Без толку стоять да разговаривать, — огрызаюсь я, подцепляю рукой плечо Тени и удивляюсь, как такое тонкое — как лезвие ножа — может быть таким тяжелым.

Еще одна передышка — на сей раз мы присели на мшистый изгиб дуба, попробовали сжевать горстку прошлогодних желудей. Остались только проросшие. Тень лежит, где мы его бросили, смотрит в небо, но я-то вижу, что глаза у него теперь полностью белые. Оно вдруг кричит — громче мы ничего никогда от него не слыхали, — а дальше прерывистый вдох и длинный, судорожный выдох. Я выплевываю последние желуди. Тень больше не дергается и не вздрагивает, как мы привыкли; надавливаю ногой ему на грудь — не шелохнулось. Миг-другой — и я собираю пригоршню дубовых листьев и укрываю ему лицо.

Он пытается меня остановить.

— Зачем ты это?

— Оно мертвое.

— Нет! — Но я вижу облегчение, когда он опускается на колени проверить. — Мы столько всего сносим, а умираем все равно как собаки… pod płotem… у забора, под кустом. — Он закрывает Тени глаза. — Baruch dayan emet. — Должно быть, молитва: губы шевелятся, но ничего не слышно.

— Но мы-то не умрем. — Я тяну его за одежду. — Тени долго не живут. Ты же знал, что зря это. Зато теперь быстрее пойдем, ты да я.

Он стряхивает мою руку.

— Тут земля мягкая. Помоги могилу выкопать.

— Нет уж. Времени нет. Нам надо идти. Уже за полдень. — Вижу, он колеблется. — Тень никто не съест. Мяса никакого. — Он не двигается с места, и я ковыляю прочь, стараясь не оборачиваться. Наконец он догоняет.

Тропка вьется между лесом и полем. Один раз примечаем деревню, но решаем, что к логову колдуна мы все еще слишком близко, это опасно. Но вот даже солнце покидает нас, и идем мы все медленнее, пока я не сознаю, что дальше мы не потянем. Лес поредел: перед нами расстилается бескрайнее поле с ровными бороздами, докуда глаз хватает. Мы забираемся глубоко в кустарник, и тут я понимаю, что поле это — бобовое.

— Какая разница? — спрашивает он устало.

— Сесили говорила, если заснешь под цветущими бобами — спятишь.

— Нет тут цветов, — отрезает он.

Ошибается. Несколько верхних бутонов уже развертывают белые лепестки, в сумерках призрачные, а наутро очевидно, что надо было нам поднажать: за ночь раскрылись сотни цветков и танцуют теперь бабочками на ветру, разливая в теплеющем воздухе свой аромат.

— Дай мне еще полежать, — шепчет он, вжимает щеку в глину, отказывается идти, даже не замечая черного жука, грузно взбирающегося у него по руке. — Никто нас тут не найдет.

Его синяки меняют цвет. Были бордово-черные, теперь подернулись зеленью. Он просит сказку, и я вспоминаю, как Сесили рассказывала мне про двух детишек, выбравшихся из волшебной волчьей ямы. У них тоже кожа позеленела.

— Дело было в Англии, — начинаю я, — во время урожая, давным-давно. На краю кукурузного поля возникли ниоткуда, как по волшебству, мальчик и девочка. Кожа ярко-зеленая, и одеты странно. — Я оглядываю себя и смеюсь. — Когда они говорили, их эльфийского языка никто не понимал. Жнецы привели их в дом Хозяина, там за детьми ухаживали, но те ничего не ели, совсем-совсем ничего, пока однажды не увидели, как слуга несет охапку бобовых стеблей. Вот их-то они и поели — но не сами бобы.

— А почему они не ели бобы, как все остальные?

— Сесили говорила, в бобах живут души умерших. Так можно мать свою или отца съесть.

— Глупости какие.

— Я тебе рассказываю, что она мне говорила. Это всамделишная история, но если не хочешь…

— Нет, давай дальше, — говорит он, а я подмечаю: хоть и держится снисходительно, но на бобовые цветочки поглядывает косо. — Что потом случилось с зелеными детками?

— Поели они бобовых стеблей и стали сильнее, а еще английскому научились. Они рассказали Хозяину о своей прекрасной родине, где неведома нищета и все живут вечно. Девочка обмолвилась, что играли они как-то раз и вдруг услышали сладостную музыку и пошли за ней через пастбище да в темную пещеру…

— Как у тебя в той истории про Дудочника?

— Да. — Я медлю: вспомнила, что в истории у Сесили мальчик погиб, а девочка выросла и стала обычной домохозяйкой. — Остальное уже забыла.

Он молчит, а потом глядит на меня.

— Что нам делать? Куда податься? К кому? Нам пока никто ни разу не помог.

— Сказали, что помощь на подходе. Сказали, что она уже идет.

— Ты в это веришь?

— Да. И поэтому нужно двигаться им навстречу.

Под синяками лицо у него снова бледное, как мел. И с рукой что-то не то: как ни пошевельнет ею — морщится. В уголках рта — свежая кровь. И тут я вдруг так злюсь, что взорвусь того и гляди.

— Убила б его. — Сжимаю кулаки, аж ногти впиваются. Хочется кричать, и плеваться, и пинать все подряд. Он все еще смотрит на меня вопросительно. — В смысле, того, кто все это начал. Если б не он…

— Ты не слышала, что ли, о чем все шептались? Он уже умер. — Опять он дергает плечом. — Как ни крути, мой отец говорил: если не тот, так другой какой-нибудь, точь-в-точь такой же.

— Тогда, может, здесь бы и оказался кто-нибудь другой, а не мы.

Он улыбается и стискивает мне руку.

— И мы бы никогда не встретились.

— Да встретились бы, — отвечаю яростно. — Как-нибудь, где-нибудь — как в старых сказках. И все равно жалко, что не я его убила.

— Слишком большой, — говорит он. — И слишком сильный.

Тру глаза костяшками пальцев.

— Раз так, жалко, что я не побольше. Наступила бы на него и раздавила как муху. Или вот бы он был маленький. Тогда б я сбила его с ног и оторвала голову — или заколола бы ножом в сердце. — Молчим. Я размышляю, какими еще способами можно убить кого-нибудь ростом с Мальчика-с-пальчика. — Пора.

— Дай мне поспать.

— Пошли. Потом поспишь.

— Ладно. Но сначала расскажи мне сказку — твою самую длинную, про мальчика и девочку, которые людоеда убили.

Я задумываюсь. Ни одна моя старая история вроде бы не настолько страшная, пока до меня не доходит: ведь могут сложиться обстоятельства, в которых людоеда и впрямь получится убить. Все просто. Я видела, как это делается. И вот уж дымные призраки догоняют нас, окружают, укрывают каждый листок и цветок безымянным пеплом. Эрика, Анналис, Лена, Сесили, Ханна… Лишь по голосам узнаешь их, они лихорадочно повторяют свои посланья, и мы их вдыхаем, применяем к себе, делая их прах нашим.

— Жизнь здесь трудная, — шепчет Эрика, — но, узнавая о других людях, других цивилизациях, других способах жить, других местах, ты можешь сбежать, это твое волшебное странствие. Вот узнаешь обо всем этом — и дальше, что бы ни происходило, твоя голова сможет сочинять истории и отправлять тебя куда хочешь.

Я сажусь.

— Куда хочу?

— Куда и когда хочешь.

— Мой дедушка для кого угодно что угодно готов был сделать, — добавляет Ханна. — Если кто-нибудь просил его помочь, он помогал не задумываясь. Этим и был знаменит. — А затем, словно вдруг припомнив: — Ни одного смазливого личика не пропускал.

Ни с того ни с сего я воодушевляюсь. Даниил все еще держит меня за руку. Я ее резко дергаю:

— Вставай. Дальше буду рассказывать тебе истории только на ходу. Остановишься — я больше ни слова не скажу. — Но у него болит плечо. Он не сходит с места, и я все равно принимаюсь рассказывать, давая ему отдохнуть, а вокруг нас трепещут бобовые цветки, пляшут на ветру, как бабочки, готовые к полету. Если Сесили права, может, в них и укрылись исчезнувшие люди. Их тысячи, миллионы — по одному на каждую украденную душу. Их уже не счесть, но они все открывают и открывают мягкому ветерку свои хрупкие лепестки.

Мы пробуем пожевать бобовые стебли, но вкус у них едкий, а сок — как светло-зеленая кровь. Нежные молодые листочки на макушках ростков — те получше, хотя по вкусу напоминают мне Bohneneintopf, мерзкую бобовую похлебку, которую Грет заставляла меня есть.

Приходит ночь, а с ней холод, который не дает уснуть. Мы укладываемся вместе, поближе друг к дружке, и я все шепчу свою историю во тьму и умолкаю, когда Даниил начинает поскуливать, — значит, уже смотрит сны. С первым светом мы бредем дальше, пока не добираемся до кормушки для скота на другом краю поля. Оба пьем, хоть там и копошатся насекомые, а поверху скользят водомерки. Земля под колодой сырая и мягкая. Даниил встает на колени и здоровой рукой копает червей. Я пытаюсь съесть одного, но он шевелится у меня в горле, и я им давлюсь.

— Надо закидывать голову назад, вот, — говорит Даниил и показывает как: съедает толстого розового червя. Глотает с усилием и потирает горло. — Видишь? Тогда они сразу падают вниз.

Я вытираю рот рукавом.

— Я до червей не голодная.

Он пожимает плечами и копает дальше. Мы еще немного отдыхаем, а затем идем побыстрее, вдоль тележной колеи, которая тянется через буераки рядом с другим лесом, на ней растут громадные кусты куманики, что горбятся, как спящие киты. Мы препираемся из-за моей истории: Даниил считает, что Беньямина следовало сделать повыше и поумнее.

— Это глупо. Он всего лишь садовник.

— Не хочу я быть садовником всю свою жизнь, — говорит он возмущенно. — Я собираюсь стать профессором, как мой отец.

— А кто сказал, что ты — Беньямин?

Он закатывает глаза:

— А как же. Ты — Лили, верно? Ее ты сделала и красивой, и умной.

— Ей положено, балбес, — чтоб Йозеф помог ей найти чудовище в Линце, пока не поздно все изменить.

— Ну, ты хотя бы могла не давать той старой карге помыкать Беньямином.

Я делаю ему злое лицо.

— Это моя история. Не нравится — больше ничего не буду рассказывать.

Сколько-то идем молча. Дорога ныряет в долину, бежит вдоль речушки, и обе достигают далекого озера, на дальнем берегу — деревня. Я смотрю на солнце и задумываюсь, правильно ли мы все еще идем… и кого мы ищем.

Мы подбираемся к дороге, и Даниил говорит:

— Я не против быть садовником. По крайней мере, всегда много еды. Картошка, морковка, перец… яблоки, абрикосы.

— Вишни, — добавляю я и закрываю глаза — вернуть вкус. — Клубника.

— Капуста. Свекла.

— Фу.

— Ты б так не говорила, если бы попробовала goiqbki моей бабушки. — Даниил причмокивает. — Это означает «голубцы». Это такие кулечки с мясом и луком, из капустных листов. И нам надо вырастить побольше свеклы — на борщ…

— Я лучше мороженое. — Но мне грустно — я вспоминаю Мирелу, Лену, Рийку, Шофику и всех остальных, как они в темноте нашептывают рецепты для воображаемых пиров. Эрика называла это «готовкой ртом». Я вдруг хочу сунуть палец в рот.

— Мы попробуем все виды еды, какие есть, — заявляет Даниил и собирается еще что-то сказать, но тут мы слышим рокот приближающейся машины. Я хватаю его за раненую руку, и он взвизгивает от боли.

Делается весь белый и дрожит, а ноги у него, кажется, подгибаются, не успеваем мы броситься в канаву. Нас захлестывает густой зеленой водой, а мы выглядываем поверх зарослей. Белый автобус — в точности такой, какие выстроились перед воротами, когда мы выходили, — медленно катится мимо, шумно пукая, из выхлопной трубы валит грязный черный дым. Мы ждем, почти не смея дышать. К исподу стеблей клеятся улитки, а Даниилу на щиколотку неуклюже плюхается здоровенная лягушка. Грет говорила, что французы едят одних улиток и лягушачьи лапки, и мне надо говорить спасибо за приличную пищу. Но улитки сделаны из соплей, а когда я подумываю, не поймать ли лягушку, она громадным прыжком сигает на берег.

Мы долго сидим в канаве — покуда не остается лишь перезвон далеких церковных колоколов да шелест деревьев. Когда мы наконец вылезаем, у Даниила опять течет кровь, а я потеряла ботинок, но времени вылавливать его в густом иле нету, и ногам моим придется носить оставшийся ботинок по очереди. Даниил бредет, согнувшись пополам. Даже не замечает этого. Капая зеленой слизью, мы, прыгая с камня на камень, переходим речку и забираемся так глубоко в лес, что от листвы делается почти темно. Каждый ствол похож на следующий, они выстроились рядами, прямые и черные, как прутья в клетке. Земля упруга и покрыта сосновыми иглами, глушит все звуки.

— Давай дальше историю, — шепчет Даниил, и я шепчу в ответ, почти веря, что за нами следят. Когда глаза привыкают к сумраку, я вижу, что среди деревьев кто-то набросал белых кварцевых камешков. Через несколько минут у нас над головами кто-то громко хлопает крыльями, мы смотрим вверх и видим, как меж ветвей дерутся белые птицы. Мне кажется, это вороны-альбиносы, а они еще опаснее черных. Говорю про это Даниилу, а он вдруг делается бодрее.

— Это всего лишь голуби, — фыркает он. — Ты глянь, какие маленькие. И хвосты веером. — Он хихикает, покуда я не щелкаю его по больной руке, чтоб замолк.

И вот я вожусь в собственной истории, пытаясь избавиться от чудовища, а меня, похоже, втягивает в другую сказку. Белый голубь сел на крышу дома Гретель. Хансель отметил путь к ведьминой печи белыми камешками. Оба напуганы и голодны. Так уж хорошо ли заканчивается эта история, как взрослые нам рассказывали? Грет меняла свои сказки как ей вздумается. Я бросаю горсть камешков в ветви, и голуби улетают. И дальше веду эту историю гораздо громче.

Елки постепенно уступают березам и дубам. Земля в лесу делается мшистее, она усеяна мелкими цветочками — мы идем, и фиалки, примулы и маленькие розовато-белые качают головками нам вслед. Хороший знак. В моей истории есть цветы. А в «Ханселе и Гретель» — ни одного упоминания.

И тут мы приходим к стене. Она высокая и почти вся заплетена плющом, свисающим вниз плотным занавесом, и все в ней чирикает и шуршит — может, птички, но это могут быть и свирепые крысы. Большие черные крысы, жирные бурые крысы, сальные крысы, ленивые крысы, грязные крысы, блохастые, крысы с громадными носами, крысы с жуткими кривыми когтями…

Даниил дергает меня.

— Ты чего?

— Ничего.

— У тебя такой вид был, как будто ты далеко-далеко. — Он кивает на стену, оглядывается по сторонам и смотрит назад. — Куда теперь?

— Обойдем, — говорю я, хотя понятия не имею, в какую сторону, потому что солнца мы не видели уже сколько-то времени. — Тихо обойдем и узнаем, что за ней. — Он все равно мешкает, и я веду его по часовой стрелке, движусь осторожно. Грет говорила, что противосолонь ходить — к беде. Мы останавливаемся там, где полстены обрушилось и получился широкий пролом, который плющ пытается заштопать. Даниил продирает дыру в переплетенных побегах и заглядывает в нее.

— Кажется, тут сад, — говорит он, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть. У нас над головами стая белых голубей перелетает через призрачную стену и растворяется в ярком свете за нею. Возвращаются все мои тревоги. Если это сад, в нем должен быть дом — возможно, ведьмина избушка.

— Дай гляну. — Я отпихиваю его в сторону и забираюсь на упавшие камни.

Даниил прав. Передо мной сад, хотя он совершенно захвачен батальонами щавеля и крапивы — они надвигаются прямо по посадкам розовых кустов. Дом в саду — громадина и когда-то, возможно, был величествен, почти как маленький Schloss[199]. Теперь же это почерневшая руина с обрушившимися печными трубами, они торчат в небо, как гнилые зубы. Обугленные балки похожи на обглоданную грудную клетку дикого зверя, принесенного папой с охоты. Но что-то тут еще… что-то стоит рядом с развалиной, полускрытое деревом… у меня захватывает дух, я спрыгиваю со своего шестка и начинаю драть плющ.

— Помогай! — кричу я Даниилу. — Быстро! Не стой и не гляди. Нам надо на ту сторону. — Он не двигается, и я обрываю побеги и ростки, дергаю и тяну, пока не получается дыра, в которую можно протиснуться. Когда плющ вцепляется в мой последний ботинок, я скидываю его с ноги, не оборачиваясь.

После приглушенного леса в саду шумно. Среди травяных кочек цвиркают сверчки, над колпаками дымоходов ссорятся галки, воздух дрожит от непрестанного воркования бесчисленных голубей. А над всем этим висит пронзительная сирена дрозда, и я бегу по залитым солнцем зарослям — туда, куда ведет длинная дорожка: к пруду перед домом. Он как в парках — широкая каменная отмостка кругом, чтобы на ней сидеть, и мраморный фонтан в виде печальной русалки. Когда-то она лила воду из громадной раковины, а теперь ей осталось лишь глазеть на стрекоз, шныряющих над бутонами кувшинок, торчащими из зеленой накипи сжатыми кулаками.

Я беру левее прямо на бегу, продираюсь сквозь живую изгородь — почти такую же густую, как в «Спящей красавице». И замираю. Я пришла к башне.

Она совсем такая, как описывала Ханна: идеально круглая башня, ряд за рядом окошки-бойницы, а на вершине — шпиль, должно быть — Blitzfänger, громоотвод, в который несносные мальчишки швыряли камни. Ханна рассказывала, что это здание не использовали уже больше века, еще когда она была маленькой. Наверняка поэтому оно все в птичьем помете, а вплотную к стене растут молодые деревца. Три ступеньки ведут к двери, узкой, в масть бойницам. В замке есть ключ, и я уже готова войти и посмотреть на цепи, которыми приковывали к стенам сумасшедших, и тут меня наконец догоняет Даниил.

— Что это? — Он пыхтит и мнет себе бок кулаком. — Что ты увидела? — Башня его, похоже, не впечатляет, он озирается по сторонам, словно ожидая чего-то еще. — Это здесь мы найдем людей, которые нам помогут?

— Ты не понимаешь, что ли? — лопочу я. — Это же та самая Наррентурм… Башня дураков. Мы в моей сказке. Здесь всё… Здесь ты — в смысле, Беньямин — меня нашел. Мы дошли аж до Вены.

— Не говори глупостей. Это невозможно.

— Это не я говорю глупости! — ору я. — Что у тебя с глазами? Это что, не башня?

— Да, но до Вены тысяча миль отсюда. А ты дура, потому что эта башня всего лишь gołębnik.

— Что?

Даниил чешет в затылке, морщится и наконец подбирает нужное слово:

— Taubenturm. — Тон у него снисходительный. — Просто большая голубятня.

— Это Наррентурм, идиот! — Я в таком бешенстве, что бросаюсь на него. Даниил кричит и съеживается, падает на колени, схватившись за плечо, и плачет.

— Я тебя ненавижу! — визжит он.

— Ну и ладно. Подумаешь. Я пошла.

За башней я проскальзываю в арку и вижу, что огород почти так же зарос, как и место перед домом. Теплица удушена с одного боку лозами. По другим сторонам — узловатые деревья, притянутые к теплым кирпичам тугими канатами, они покрыты цветами и гудят насекомыми. Под ними сражаются за жизнь травы, которые любила выращивать Грет: фенхель, тимьян, розмарин, шалфей. Среди сорняков самосевом расплодилась фасоль, и ее черно-белые цветочки раскрылись шире, чем те, что были в поле. Здоровенный кусок сада совершенно захвачен большими блестящими листьями отвратительного ревеня. Я сажусь на камень, вытаскиваю занозы из пяток и пытаюсь вспомнить мерзкие пудинги Грет — вечно несладкие, сколько в них сахара ни клади, — чтобы перестать стыдиться того, как я поступила с Даниилом. Хоть он мне больше и не нравится, он все равно мой единственный друг.

Поверху стен садятся голуби, чистят перышки, кичатся хвостами и все разом взлетают, даже когда я сильно промахиваюсь камнями. Гляжу на башню. Теперь-то я уже перестала злиться и поэтому вижу, что, может, и впрямь ошиблась, потому что голуби почти в каждом окне, и еще куча их на крыше. Под этим углом я замечаю, что шпиль наверху — флюгер; я гляжу на него, и он тихонько поворачивается к западу.

А еще приходит тревога, что и Эрика тоже ошиблась, когда обещала, что мое воображение приведет меня куда и когда угодно. Но если это неправда…

Нет. Я даже думать про такое не буду.

Вместо этого иду к домику, спрятанному в углу за теплицей, — это сарай с садовой утварью, с глиняными горшками и ситами разной ячеи. С потолка свисает старый соломенный улей, рядом грозди усохшего лука, осыпающегося при малейшем касании, а под верстаком стопка сухих мешков. Я вытаскиваю их, чтобы соорудить постель. Сегодня дальше идти не сможем, а тут все же лучше спать, чем под открытым небом.

Даниил все еще перед башней, хотя перекатился на бок, а его больная рука торчит под таким странным углом, что мне тошно от одного взгляда на нее. Лицо у него стало еще бледнее, теперь оно жуткого серо-белого цвета и покрыто пленкой пота. Дыхание у него быстрое и мелкое, будто он тихо пыхтит. Я пихаю его в ногу босыми пальцами, но глаза у него все равно закрыты.

— Прости, — бурчу. Я впервые в жизни извинилась от души. Но ему все равно.

— Уходи.

— Вставай, Даниил. Пойдем со мной. Я нашла нам укрытие. Сарай садовника. Вроде комнаты Беньямина над конюшней.

Он осиливает слабую улыбку.

— А, да, в Вене.

— Ха-ха.

После еще нескольких пинков Даниил перекатывается и встает на колени. Я помогаю ему подняться, даю опереться на меня, и мы хромаем к сараю. Трудно эдак ходить и при этом не натыкаться на острые камни — те врезаются мне в голые пятки. У меня болят плечи. Скорей бы все кончилось. У входа в огород Даниил совсем замирает.

— Не бросай меня, — умоляет он.

— Я тебе уже говорила, что не брошу.

В ответ он лишь едва хмыкает. Теперь мне страшно. Глаза у него закатились назад, как у Тени до этого…

— Даниил! Проснись! — Он вздрагивает и озирается, будто удивлен, что он тут. — Не засыпай, Даниил. Я не хочу здесь одна.

— Не будешь ты одна, Криста. — И с этими словами он медленно оседает и увлекает меня за собой, коленки у него подгибаются, голова виснет, словно тянется к земле. Я так стараюсь удержать его стоймя, что чуть не упускаю его шепот: — Только дай мне, и я останусь с тобой навеки.

— Тогда вставай давай! — кричу я, понимая, что, если он ляжет, я, может, уже не смогу заставить его двигаться. — На ноги! Иди! Ну?

— Что? — Даниил вновь собран, разгибается и бредет вперед. — Не волнуйся. По крайней мере, мы на воле. Все будет хорошо.

— Только если ты сам пойдешь, — обрываю я, внезапно невыразимо устав. — Мы никуда не дошли, а у меня больше нет сил тебя подпирать.

Думаю, когда Нехе[200] возвращается домой и находит нас, уже пришел следующий день. Мы, похоже, спали долго. Она распахивает дверь настежь, Даниил просыпается и стонет. Я уже на ногах и тянусь к тяпке на длинной ручке. Ведьма — силуэт, высвеченный ярким солнцем, — кажется в два раза поперек себя шире, но когда она делает шаг внутрь, я вижу, что на ней санитарная форма, а поверх — шинель, как у дяди… как у Храбена, наброшена на плечи. Но она все равно толстая, а лицо у нее — как ком теста, в который пекарь сунул две смородины вместо глаз; а еще он ей выкрутил длинный острый нос и прорезал широкую линию вместо рта, а вот губы сделать забыл. Волосы у нее длинные и ярко-желтые, и только у самой головы они почти черные. Я пытаюсь вспомнить, где видела ее, а она переводит взгляд с меня на Даниила и обратно.

— Я думала, мне показалось. Решила, что мыши, но нет. Как вы сбежали? — Я не отвечаю, она подходит поближе и пристально смотрит на Даниила. — Господи, откормить бы тебя.

— Не дам я себя съесть, — рычит он.

— Всякое мясо ела, но не такое. — Ведьма смеется. Неприятно. — Но кое-кто — пробовал, видимо.

— Wynocha stąd! Idz stąd! — Даниил вздергивает себя на ноги. От этого усилия он вскрикивает. — Убирайся отсюда! Уходи!

Ведьма хмурится.

— Поляк? — Она пялится на него, а лоб у нее весь сморщивается, так усиленно она соображает. — Есть мысль. Если они решат…

— Оставь нас в покое. — Я потрясаю своим оружием и подношу металлический наконечник так близко к ее лицу, что ведьма отпрыгивает. — Уходи.

— Я не собираюсь вам вредить. — Она изображает улыбку. — Я — как вы. Мы все убежали. Мне кажется, мы можем друг другу помочь.

— Как? — Я опускаю тяпку, но все равно держу ее крепко — на всякий случай. — Как ты нам можешь помочь?

— Ну, начнем с того, что вот это больно небось. — Она показывает на плечо Даниила. — Похоже, вывих. Я могу легко исправить… — Она умолкает. — И очень быстро — если вы дадите слово, что скажете им, как я была с вами добра и помогала вам.

Мы с Даниилом смотрим друг на друга.

— А еще, — продолжает она, — я вас покормлю. Это вы им тоже скажете. — Опять умолкла. — Но, самое главное, я вас отведу в безопасное место. За это мальчик пусть научит меня польскому… простое что-нибудь, чтоб как-то обходиться. — Глаза у нее затуманиваются. — В конце концов, почему меня нужно наказывать за то, что я выполняла приказы? Мы все знали, что будет тому, кто воспротивится. Я все делала только по приказу. Какой смысл говорить им, что это было в интересах науки. — Она подходит ближе, смотрит прямо на Даниила. — Опиши мне город в Польше, который я бы назвала родным. Понимаешь?

Теперь-то я понимаю, что ведьма делает. Она рассчитывает, что он с ней поговорит, как Ханна когда-то со мной. Она охотится за Данииловыми воспоминаниями — чтобы придумать свою мерзкую историю. Не успеваю я его опередить, как он уже все решил.

— Verpiss dich![201]

Прямой отказ Даниила никакого особого впечатления на ведьму не производит. Она усаживается на верстак, распутывает волосы.

— Как хочешь. Оставайся калекой до конца своих дней. Умирай с голоду. Но помни, я могу тебя вывести отсюда. Шведы пришли спасать женщин и детей до того, как сюда заявятся союзники. Янки, бриты, русские — они все кровожадные варвары и изведут всех немцев, хоть невинных, хоть нет. — Она смотрит на меня многозначительно. — Сама знаешь, что будет, если они нас найдут.

Где-то рядом принимается нашептывать голос Грет. «Злодеи вошли в дом, betrunken wie Herren, и втащили за собой юную девушку». Я шумно сглатываю и закрываю уши руками, хотя знаю — она у меня в голове. Рот у ведьмы все еще двигается, а Даниил пялится в пол, но вдруг вскидывается и затыкает ее воплем до того громким, что я слышу его даже зажатыми ушами.

— Ладно! — Он смотрит на меня, и я убираю руки от головы. — Ладно, расскажу.

— Хорошо, — говорит она. — Очень разумно. С чего начнем?

— Сначала исправь ему руку, — требую я, и в тот же миг Даниил спрашивает, как ее зовут.

— Будет больно. — Ведьма, говоря это, улыбается. — Но быстро пройдет. Меня? Меня зовут… Агнешка. — Враки. Сразу понятно — слишком уж долгое было молчание. — А тебя?

Я улыбаюсь. Мы вдвоем можем и сыграть в такое.

— Меня зовут Лили. А его Беньямин. Теперь давай, поправь ему руку.

— Я знаю несколько польских слов, Беньямин, — говорит она, обращаясь к Даниилу, а на меня — ноль внимания. — Chleb, woda, kiełbasa. Как у меня с произношением?

Кивает.

— Хлеб, вода, колбаса.

— Piwo, wino…

— Пиво. Вино.

— Ser? Proszę?

— Сыр, — говорит он, а потом смотрит растерянно. — А proszę значит «пожалуйста».

— Nie rań mnie! — Она смотрит на него в упор. — Dlaczego to robisz? Bóg mi pomoże.

Даниил трудится ртом.

— Первое значит «Перестаньте делать мне больно». Второе — «Зачем вы это делаете?» А последнее — «Господи, помоги мне», — говорит он тихим невыразительным голосом.

— Так я и думала. Ты не представляешь, сколько раз меня вынуждали это слушать. Запоминаешь через какое-то время. — Агнешка слезает с верстака. — Ну, вроде ничего… теперь давай-ка плечо. Снимай куртку. Ляг тут.

Я иду помочь, волоча за собой тяпку. Даниил морщится от ведьминого касания. Тело у него пурпурно-черное — кроме тех мест, где укусы и ободрано, откуда сочится кровь и прозрачная жидкость, и там, где распухло и теперь стало мерзкого буро-желтого цвета. Он боится и очень старается этого не показывать. Я сжимаю ему здоровую руку, чтоб он знал: я с ведьмы глаз не спускаю.

— Повернись на живот, — приказывает Агнешка. — Придвинься. Давай. Давай. Надо, чтоб рука свисала.

— Не смей делать ему больно, — ворчу я.

— Не болтай чепухи, — говорит она быстро и крепко хватает его за руку повыше локтя. Другой рукой берет за запястье и дергает. Даниил орет — жуткий звук, рот у него делается громадный, как целая темная пещера. Я уже замахиваюсь тяпкой, но слышу, как он стонет от облегчения. Что бы она там ни сделала, эта ведьма, рука у него опять смотрится как обычно.

— Dziękuję, — шепчет он. Глаза у него закрыты. — Спасибо.

Ведьма повторяет это слово несколько раз — его она, похоже, не знала, — а потом снимает фартук, складывает его так, чтоб получилась перевязь. — Пусть отдохнет. А ты — пошли со мной.

— Нет. Зачем? — Я хочу остаться с Даниилом. Лицо у него все в поту, и он опять тихо и ужасно пыхтит. У себя в голове я записываю еще кусочек истории: «После обеда состояние юноши ухудшилось. Внутренние повреждения оказались явно серьезнее предполагаемого: у него развился жар, он метался и бредил».

Ведьма прерывает меня.

— Хватит мечтать, девонька, если есть хочешь. И не забудь, ему нужна будет вода.

Я нехотя иду по тропинкам за Агнешкой, они усыпаны опавшими фасолевыми цветками, что похожи на раздавленных бабочек; кое-какие из родительских побегов уже гнутся под тяжестью набухших стручков. Ведьма открывает дверь в башню, и я задерживаю дыхание и зажимаю нос: тут едко смердит голубиным дерьмом. Птицы пугаются и взлетают в метели сброшенных перьев: Госпожа Холле трясет одеялом. Когда воздух наконец успокаивается, я вижу, что круглые стены от пола до потолка в гнездовых полках, вделанных в толщу кирпича. Посередине из горы помета торчит деревянный столб. У него две крепкие рукоятки под прямыми углами, к ним приделаны лестницы, и, когда ведьма принимается карабкаться по ближайшей наверх, голуби взлетают вновь.

— Дурдом, — говорит она, но не тот, на который я надеялась, и моя история бежит от меня. Персонажи делаются расплывчатыми: поверх Гудрун наслоилась Грет, а когда я пытаюсь представить Беньямина, вижу только Даниила. Даже Йозеф уплывает в прошлое, так ему и надо. Может, я для него — призрак… А Лили шла по коридору от него — и стала совсем маленькая, далеко. Йозеф побежал, гулко топая по полированному дереву, но каждый шаг лишь увеличивал разрыв, пока Лили стала не больше бледной тени, призрака, видения, существа лунного света.

— Проснись, девонька, — орет ведьма, передавая мне вниз горсть мелких белых яиц. Лестница движется дальше, от гнезда к гнезду, а я иду следом и держу урожай в сложенных чашкой руках.

Собрав сколько надо, Агнешка спускается и выводит меня на солнце, мы продираемся сквозь заросли кустов, пока не оказываемся позади разрушенного дома. Из древней колонки капает вода. Туда-сюда по мшистым камням мотает перья, а на кровавое месиво, частично прикрытое черепицей, слетаются мухи. Здесь никто больше не живет. Гора костей в конце длинной цепи показывает, где обитал сторожевой пес, привязанный к стене. Я забираю его питьевую плошку — понесу в ней Даниилу воду.

Эта сторона дома сохранилась хуже переда. Стены рухнули, балками и кладкой завалило все двери. Ведьма кивает на окно.

— Полезай. — Я медлю, и она меня слегка подталкивает. — Давай, ну. Подтянись на раме. Это просто. Я сразу за тобой. — Она думает, что я einfaltig, слабоумная: все знают, что́ дальше в сказке происходит.

— Не могу. Не умею. А вдруг упаду. — И в доказательство начинаю хныкать.

— Dummkopf Jammerer[202]. Смотри внимательно, куда я ноги ставлю, потом сама сможешь, без нытья.

Забравшись внутрь, она протягивает мне руку, но я уже тут как тут. Когда-то здесь была кухня, а теперь все под открытым небом, однако тут все еще стоят на полках котлы, на крюках висят сковородки, и, как я и предполагала, есть здоровенная плита с духовкой, в которой можно изжарить слона. Я хожу мимо ведьмы бочком, всегда спиной к стене, но понимаю, что пока все безопасно: она забыла растопить печь. Ведьма ломает обгорелые дрова и разводит огонь в железной бочке — сварить голубиные яйца. Когда они готовы, она их делит поровну на троих, но я все равно ей не доверяю.

Весь вечер Агнешка вынуждает Даниила поучить ее еще польскому. Поначалу он выдает по одному слову, неохотно.

— Medycyna — медицина.

— Medycyna. Medycyna.

— Penicylina — пенициллин.

— Penicylina. Penicylina. Все просто, — каркает она. — Ничего такого.

Даниил хмурится.

— Мой отец говорил, польский учить сложнее, чем почти любой другой язык.

— И где теперь твой отец? — мерзко спрашивает ведьма. Он не отвечает. — Научи меня числам, — говорит она. — Мне нужно уметь считать хотя бы до двадцати.

— Jeden, dwa, trzy, cztery… — начинает Даниил. После еды ему вроде получше. Глаза у него странно блестят, и он опять пыхтит. Если Агнешка и медсестра, то, видимо, не очень хорошая.

— Что с ним такое?

— Инфекция, — говорит она, пожимая плечами, и повторяет числа дальше, на манер дурацкой песенки, пока меня не подмывает заорать.

Снаружи я осторожно вскрываю фасолевый стручок и разламываю один боб — посмотреть, есть ли там душа. Пытаюсь вдумать себя обратно в историю и перепридумываю Йозефа таким настоящим, чтобы он смог поехать в Линц. Я все еще не решила, как убью мальчика Адольфа, но это не трудно: я видела, как это делают многими способами. Ханна говорила, что он, по слухам, был одиноким ребенком, так что подружиться с ним было бы легко.

Я возвращаюсь в сарай, там ведьма требует рассказа про польские города. Она хочет тихое место, где нетрудно будет найти работу и жилье. Даниил притулился у стены. Глаза у него закрыты, и он долго не отвечает.

— Едвабне[203], — говорит он и выпрямляется, внезапно бодрее. — Можешь сказать, что ты из Едвабне. Это на северо-востоке, рядом с Белостоком.

— Едвабне? — Ведьма хмурится на это название. — Я наверняка о нем слышала. Он знаменит? Что-то там произошло? Ты был в этом городке? Вернее сказать — это хорошее место для житья?

Даниил кивает, но я замечаю, как он сжимает кулаки.

— Едвабне был когда-то городом ткачей. У меня там дедушка с бабушкой жили. Вокруг красивые леса, там долгое, теплое лето. За последние годы так много людей… уехало, что там навалом пустых домов и лавок. — Он сжимает губы. — Думаю, тебе там будет самое место. Только надо выучить «Pochodzq z Jebwadnego» — «Я из Едвабне».

— Теперь поедим, — заявляет Агнешка, явно обрадованная таким будущим. — Будем пировать. Мальчик попоет нам польские песни. А потом ты, — она смотрит на меня, — поможешь мне состричь волосы. И я тогда расскажу, какая у меня есть новая мысль.

Но перед пиром нам предстоит кровавое убийство. Мы возвращаемся в башню.

Надвигается вечер, и голуби летят домой ночевать. Топ-топ-топ — топают ведьмины ноги, это она карабкается по лестнице, фи-фай-фо-фам[204] — и здоровенный деревянный храповик, который дает ручкам поворачивать столб посередке, скрипит и стонет. Некоторые голуби вылетают наружу, многие хлопают крыльями и возятся под крышей, а кое-какие даже пытаются сесть Агнешке на голову-лютик… но наседки лишь пригибаются, расправляют крылья, чтобы защитить деток. Однако без толку: ведьма убьет всех до единого, если надо будет, она сотрет все голубиное население с лица земли. Ее ручищи тянутся, отпихивают матерей к стенке, выхватывают неоперившихся птенцов. Щелк! — и шейки у них ломаются. Бум! — мелкие тушки падают мне в подставленный подол. Я пытаюсь сделать то же, что обычно: сбежать в свою тайную часть, где волшебством или геройством я все исправляю, а вместо себя оставить автоматон, машину без всяких чувств, — только сегодня я так не могу. Дверь закрылась. Фантазии ушли. Слов нет. Может, такое бывает, когда придумываешь истории в историях, а сами они — тоже внутри историй: тогда они делаются чудовищно всамделишными.

Во дворе ведьма, ликуя, выкладывает птенцов для подсчета. Она отрезает им крылья медицинскими ножницами, крутит и тянет их за головы, пока те не отрываются, ощипывает редкие перья с их грудок, а потом отдирает их от остальной тушки, которую выбрасывает прочь. Мы забираемся в кухню, и там она варит в видавшем виды котле похлебку с Jungtaube[205], приправленную зеленью с огорода. Когда похлебка принимается бурлить и плеваться в нефтяной бочке, Агнешка на несколько минут оставляет меня одну.

— Будь здесь и следи, чтоб не сгорело, — кричит она через плечо. Из дальнейшего шума делается ясно, что она перебирается через завалы в соседних комнатах, но хоть я и хочу поглядеть, что она там затеяла, мне куда интереснее сковородка, которую ведьма, когда мы пришли, тайком сунула подальше с глаз. Я поднимаю крышку, и до меня доходит, что все происходит не в том порядке: Гретель нашла драгоценные каменья после того, как ведьма сгинула. Но, опять-таки, Гретель не была такая любопытная, как я, — и такая находчивая. И к тому же тут золотые часы, кольца и броши, жемчужные ожерелья и золотые зубы, а не сказочные драгоценности.

Я хочу и не хочу есть суп из голубят. Он очень другой, нежели те, к которым я уже привыкла. В конце концов несколько глотков съедаю, а Даниил сжирает все остальное. Никакого пения и танцев потом не происходит, да и никакой стрижки: Агнешка горит желанием поделиться с нами новым планом.

— Нет. — Даниил качает головой, не успевает она договорить. — Нет. Не могу. Не буду. Лучше умру.

— Может, так оно и будет, — говорит ведьма любезно. — У нас кончается время. Я вам даю всего одну ночь на размышления.

— О чем это она? — шепчу я Даниилу, когда мы укладываемся на мешках. — Как это — кончается время? Что она такого знает, чего не знаем мы?

Даниил молчит долго, и мне кажется, что он уснул.

— Может, тут будут бои, — наконец говорит он. — Мне все равно. Я ж говорю, я лучше останусь тут и умру, чем сделаю вид, что она моя мать.

— Если она покажет нам, куда идти, какая разница, что она тебя заставляет говорить? — донимаю его я. — Что изменит еще одна врака? — Он не отвечает. — Скажи, что она твоя злая мачеха, раз так. Можешь?

Он шмыгает носом.

— Наверное…

— Надо. Мы тут не останемся — и мы не умрем.

— Но моя мать… — Голос у него с зацепкой.

— Не стоит. — Мы договорились, что о таких вещах говорить не будем, пока все не закончится. — Слушай, у тебя никогда не было мачехи, и поэтому не важно, если притворишься. Все равно Агнешка, или как там ее по-настоящему зовут, долго не сможет людям голову морочить. С такой-то громадной попой, как у нее, — кто ей поверит, что она вообще когда-нибудь голодала?

— Уродская жирная корова. Dziewka. Suka. Kurwa. — Он перечисляет весь список скверных слов, и, когда пар спущен, голос у Даниила делается медленнее и тише.

— Скажешь, что ты ее… — Но теперь Даниил уже точно спит, живот у него удивленно урчит, вдруг оказавшись полным. Когда мне уже невмочь не спать, мне снится сон, что я опять в Равенсбрюке[206], в лазарете, бегу по нескончаемым белым коридорам и зову папу. И там Агнешка. Ведьма появляется из дверей то справа, то слева, руки у нее в крови, вцепились в кровавую плоть или даже в целую ногу, эти ноги иногда в перьях, а иногда на них ботинки.

Наутро я едва узнаю ведьму. Вместо медицинской формы на ней теперь полосатое платье, как у меня, но сидит оно лучше и выглядит гораздо чище, хотя под ногтями у ведьмы все еще кровь вчерашнего убийства. Половина волос исчезла, и она лихорадочно обстригает оставшиеся и орет, чтоб мы просыпались.

— Он устроил эту чертову штуку. Он и сейчас все еще пытается собрать. Последняя возможность. Скоро будут здесь.

— Кто? — спрашиваю я, все еще стрясая с себя кошмар. — Кто устроил что? — Даниил без единого слова вскакивает и несется к двери. Держится рукой за живот, а другой рот себе зажимает. — Что случилось? — Агнешка ловит меня, не дает догнать его. — Пусти! — ору я. — Дай посмотрю, что с ним…

— Да живот болит, вот и все. Всё вон, с обоих концов, так сказать. Так бывает, когда наедаешься после простой диеты.

— Почему ты его не остановила?

— Все они такие, эти Kreaturen[207], — хуже животных. Никакой выдержки. — Ведьма жмет плечами и продолжает стричь себе волосы. — Judenscheisse. Подумать только, на кого пришлось полагаться, спасая собственную шкуру! — Она смеется, будто это наша с ней шутка, но потом серьезнеет. — И все же в лихое время все средства хороши. — Я прикусываю язык и смотрю, как пряди сползают у нее по спине, как злобные желтые змеи. — Сию минуту выходим, — говорит она. — Это недолго.

— Но куда мы идем? — Я силой пытаюсь улыбаться. Никогда не верь ведьме, но если хочешь обвести ее вокруг пальца, лучше делать вид, что вы друзья.

— На автобус, само собой. — Агнешка откладывает ножницы, трясет головой и проводит пальцами по неровным черным пучкам. — Чудесное ощущение — освобождение прямо. Я вообще не понимаю, с чего такой сыр-бор. Суета это все, мне кажется. Так, ну что у нас с мальчиком?

— А что за автобус? — не унимаюсь я, выходя за ней из сарая. — Я не понимаю. Это где?

— У озера, недалеко. Пошли, Беньямин. — Она кивает на Даниила, присевшего в ревене. — Пойдем по дороге к деревне. Автобус хорошо спрятан — среди деревьев, замаскирован, так я смогла за ними следить. Я покажу.

Я замираю.

— Откуда ты знаешь, что этот не из тех автобусов, других? Которые забирали больных и старых в…

— Потому что, — говорит она с преувеличенным терпением, — у него на каждом боку по красному кресту. Ты знаешь, что такое Красный Крест, да? В общем, Лили, он не наш. Он шведский. Их несколько — остальные загрузились и уехали, а у последнего были какие-то неполадки с двигателем. Он их задержал на три дня.

Я отстаю, жду Даниила, а выглядит он хуже некуда. Вдобавок ко всему прочему он теперь еще и «зелененький». Зубы у него стучат, но кожа такая, будто он горит.

— Тебя рвало? — Он несчастно кивает и отстает, подволакивая ноги, идет так медленно, что я беру его под руку. — Только на меня не блюй, ладно?

Ведьма на краю сада уже топает от нетерпения. У нее под мышкой пухлый тряпичный мешок, и даже не стоит спрашивать, что в нем. Может, у меня история и не сможет кончиться как положено, и все останется как есть, но тут-то я точно сделаю все не хуже Гретель.

— Давай я. — Ведьма принимает Даниила на себя. — Соберись, мальчик. — Она улыбается, но говорит резко. — Поддай-ка. — Сколько-то времени попытавшись поставить его прямо, она останавливается, и у нее на лице-пудинге возникает странное выражение. — Беньямин, если мы вдруг потеряемся, скажи-ка еще раз, как будет «меня зовут Агнешка».

— Nazyvam się Agnieszka, — отвечает Даниил и стонет. Ведьма ослабляет хватку и отступает, его начинает качать. Я так боюсь, как бы он не упал, что обнимаю его обеими руками, а она вышагивает туда-сюда и твердит: «Меня зовут Агнешка».

— И еще, последнее, — говорит она тихо. — Как сказать «я медсестра»? — Я чувствую, как Даниил напрягается. Гляжу на него, и лицо у него теперь почти такое же странное, как у нее. — Такой полезный навык может очень пригодиться.

Даниил кивает.

— Jestem zabó jcą dzieci, — говорит он очень отчетливо. Что-то тут не то: он ищет мою руку и так крепко ее сжимает, что у меня все пальцы колются иголочками, — и он никогда так не старался добиться от нее правильного произношения. «Jestem zabó jcą dziecka». Он выговаривает это раз десять.

— Хорошо. — Ведьма отпихивает меня и снова берет Даниила за руку. — Давай, Беньямин, не подкачай. Недолго осталось. — Она улыбается, но глаза у нее жесткие и злые. — Лили, дорогая моя, ты беги вперед и предупреди, чтобы они нас дождались.

Ледяные пальцы щиплют меня за спину. Ведьма замышляет что-то дурное. Даниил тоже это чувствует. Глаза его умоляют меня, а сам он качает головой.

— Но я не знаю, как их найти, — начинаю ныть я.

Она раздраженно цокает языком.

— Я же тебе объясняла…

— Я боюсь идти одна.

Мы подходим к башне. Сердце у меня бухает — я готовлюсь. Еще шаг, еще — вот! Я выхватываю мешок у нее из-под мышки, несусь к двери и швыряю его внутрь. Взлетают голуби. Ведьма визжит. Бросив Даниила, она кидается за своим сокровищем, зарывается в прокисший помет, ищет рассыпанные драгоценности и золотые зубы. Я молнией поворачиваю ключ в замке. Она уже колотит в дверь и ревет, угрожает. Ей не сбежать, но как бы я ни старалась, на ноги мне Даниила не поставить, и теперь я боюсь, что спасатели уедут без нас.

— Иди, — выдыхает он, закрывая глаза. Я падаю на колени и ненавижу его внезапную умиротворенность.

— Я вернусь, — обещаю я, прижимаясь щекой к его щеке. — Я найду этих людей, скажу им подождать и сразу приду за тобой.

Я несусь через двор, вдоль стены старых конюшен, огибая разбитые повозки и ржавую сельскую технику, бегу, пока мои босые ноги не спотыкаются на исчирканном сорняками гравии, которым некогда была отсыпана величественная подъездная дорожка. Передо мной нависают громадные кованые ворота — до того заросшие, что их, наверное, не открывали много лет. Примечаю в поросли тайную ведьмину тропу — чистое везение. Крапива впивается своими жалами, колючки хватают меня за лодыжки и запястья, красят мне ноги ожогами красных капель, но мои заклятья сильнее ведьминых, и ее путь приводит меня к узкому каменному перелазу на краю дороги.

Воздух, поднимающийся от озера, холодит, но воды не видать, она вся за деревьями и кустами. И автобуса тоже не видно. Ведьма сказала, что нужно двигаться к деревне, но я, хоть и помню, что видела издали ее постройки, когда мы спускались с холма, понятия не имею, идти мне по дороге налево или направо. Я бегу вправо, считая до двухсот, потом поворачиваю и бегу обратно. Досчитываю до ста девяноста девяти — и тут слышу голоса, ныряю в кусты и почти вляпываюсь в автобус, так он хорошо скрыт ветками и папоротниками. Почти точно тот самый, от которого мы сигали в канаву. Того, кто говорил, не видно. Я потихоньку крадусь вперед, прижавшись к боку автобуса, останавливаюсь глянуть на кроваво-красный крест и… налетаю на чьи-то вытянутые ноги.

— Hej! — Человек, лежащий под автобусом, вылезает наружу и встает на ноги, помахивая здоровенным гаечным ключом. Это великан с замурзанным лицом и короткими белыми волосами — в точности как у Храбена. И все же я, вспомнив, что надо быть смелой, сразу не убегаю. — Vänta, lilla! — ревет он, но потом говорит тише и протягивает измазанную маслом черную руку. — Подожди, малышка. Олаф ты не больно. — Он поворачивается и ревет еще громче: — Лоттен! Сигрид! Var firms dessa kvirmor när du behöver dem?[208]

Кто-то смеется.

— Du behöver inte svära, Olaf. Här är vi, tillbaka från vår simtur[209]. — Из-за автобуса выходит женщина. За нею я вижу остальных. Она смотрит на мою странную одежку в кровавых пятнах, всю грязную и драную, на мои босые ноги. Смаргивает, но говорит вот что:

— Привет. Не обращай внимания на Олафа и его вопли. Ты, похоже, из лагеря в Равенсбрюке. Как тебе удалось сбежать?

— Даниил… — Хочу сказать больше, но слова застревают у меня в горле.

— Ты из Равенсбрюка?

Киваю.

— Ладно, детка. Не надо бояться. Ты в безопасности. — Она спокойно заканчивает подвязывать влажные волосы длинной синей лентой. — Никто из нас тебя не обидит. Мы приехали издалека — помогать.

Я правда боюсь, но больше доверять некому, и я внимательно ее разглядываю. Она высокая, в мужской одежде. Глаза у нее того же цвета, что и лента, а когда волосы высыхают — делаются рыже-золотыми. На носу веснушки, по верху щек — тоже. На кого же она похожа? Она меня обнимает, и это приятно.

— Даниил… — опять говорю я и показываю в сторону дома. Женщина кивает.

— Даниил ранен?

Яростно киваю.

— Он не может встать.

— Ладно, — повторяет она и забирает из автобуса докторскую сумку — почти такую же, как была у папы, — покажи нам, где он.

Я тут же припускаю со всех ног, оглядываясь, успевают ли они за мной. Когда мы добираемся до крапивы, Олаф вытирает черные руки о еще более черную тряпку, а потом переносит меня. У меня на рукавах все равно остаются масляные пятна.

Он извиняется, а женщина-врач смеется.

— Мы ей скоро найдем что-нибудь получше. — Она шагает шире, легко поспевая за мной, потому что я боюсь, а вдруг Даниил… — Кстати, — говорит она, — все зовут меня Лоттен. Это краткое от Шарлотты.

— У меня была Шарлотта. Мы похоронили ее в птичнике.

— Очень грустно.

— Она забрала с собой все мои сказки.

— Понятно. — Лоттен какое-то время идет молча. — Будут еще сказки. Всегда так. Скажешь, как тебя зовут?

— Я Криста. — Мы добрались до башни, Даниил лежит там же, где я его оставила. От него очень плохо пахнет, но он все еще дышит. Я сажусь рядом с ним на землю, беру его за руку, и веки у него вздрагивают. Лоттен встает около него на колени и осторожно распахивает на нем куртку. Лицо у нее меняется; я вижу, как она сглатывает.

— Так, — говорит она и достает из сумки стетоскоп. — Так.

— Hallå, — говорит другой голос. — Här är vi.

— Да, вот мы где. Прости, что так долго.

Две другие женщины, одна темненькая, другая такая же светловолосая, как Лоттен, но с широким, спокойным лицом, догнали нас, и я вижу, как у Олафа по лицу текут слезы. Вот не думала, что великаны умеют плакать. Он, наверное, сильно поранился. Я спрашиваю у Лоттен, и она кричит на него. Олаф трет глаза и отходит, прикуривая сигарету. В башне все еще грохочет, и он отпирает дверь — я просто не успеваю его остановить.

— Ведьма, — шепчу я.

Лоттен вся в работе — пощелкивает по большому шприцу.

— Это от боли, Даниил.

Агнешка вылетает из башни, руки у нее все в дерьме, пасть раззявлена, чтобы плеваться в меня жабами и гадюками. Увидев всех, она пытается сделаться маленькой и жалкой. Одна из женщин — Сигрид, кажется, — начинает с ней разговаривать, но ведьма распахивает глаза пошире и пялится прямо перед собой, делая вид, что она из тех бедных людей, из колонны, которые не знают, где они и что происходит.

— Nazyvam się Agnieszka, — бормочет она. — Nazyvam się Agnieszka.

— Ведьма, — говорю я так громко, чтобы все услышали. Но женщины принимаются ее утешать, а Даниил в этот самый миг вдруг сопротивляется — не хочет, чтобы его кололи иголкой. Ведьмин взгляд утыкается в него.

— Mój syn! — вопит она. — Беньямин.

— Его зовут Даниил, — напоминаю я Лоттен.

Лоттен вздыхает.

— Бедная женщина.

Даниил приоткрывает глаза на щелочку.

— И она прикидывается, что я ее сын.

— У нее все перепуталось, — говорит Лоттен, исследуя его израненную кожу. — Сигрид немного говорит по-польски. Она с этим разберется. Это собачьи укусы?

— Вы не понимаете, — настаиваю я. — Это одна из злых медсестер. Они живьем резали людей. Я ее видела. Она только делает вид, что она из наших.

— Ага. — Лоттен почти не слушает.

— Einer der Engel des Todes, — выдыхает Даниил. — Она — Ангел Смерти.

Лоттен встает.

— Вам, молодой человек, нужен качественный уход. Не пытайтесь разговаривать. — Она подзывает Олафа, тот тушит сигарету и бежит вприпрыжку, раскатывать носилки. Он перестал плакать, но глаза у него все равно очень красные. Ведьма налетает на нас, обеими руками вцепившись в мешок с зубами.

— Jestem Polka, — визжит она. — Pochodzę z Jedwabnego.

— А вот и нет, — говорит Даниил сонно. Зевает. — И она не полька.

Глаза у ведьмы сверкают, она вся подбирается.

— Jestem zabó jcą dziecka.

— Она говорит… — Сигрид хмурится. Она медлит, губы у нее движутся, будто она повторяет эти слова в голове, проверяя, что поняла правильно. — Говорит, что она — детоубийца.

— Моя сестричка… — бормочет Даниил.

Я глажу его по щеке.

— Не надо. — Время говорить о таких вещах все еще не пришло.

— Schmutziger betrüngender Jude! — Лицо у ведьмы становится белое, и она ощеривает зубы, как злая собака. — Мерзкий двуличный жид, надо было прикончить тебя, пока могла. — Она скручивает свой мешок, будто это мокрая посудная тряпка, и на камни высыпаются золотые зубы. Ни единого слова больше не говоря, она бросается бежать к лесу, в лапы красному медведю, бульдогам или янки. Я пытаюсь не смеяться. Теперь, когда с ведьмой разобрались, в этой сказке недостает лишь одного, но когда мы наконец добираемся до автобуса, я понимаю: я нашла кое-что получше белой утки Гретель, чтоб она несла нас над водами к безопасности.

Перемешались все сказки, и хорошие, и плохие. Я вернулась за Даниилом, как девочка из «Хамельнского дудочника», но в этой сказке мне все удалось лучше, чем ей, потому что Лоттен пообещала: они нас заберут отсюда, где кричали «Крысы!», в прекрасные края за горами. Думаю, Сесили была права, когда сказала, что кое-что невозможно изменить, как бы ни пытался фантазировать… но только немножко права, потому что, я уверена, кое-что — можно. Сегодня утром я услышала, как Лоттен говорит Сигрит: это чудо, что Даниил все еще с нами. Они не понимают, что это мои сказки держали его в живых. И поэтому я сижу у его постели — хотя, по их словам, он, возможно, меня больше не слышит — и шепчу ему на ухо новую сказку про Лили и Беньямина, как они уезжают из Вены растить вишни и абрикосы в своем маленьком деревенском саду.

И я была права, как обычно со мной бывает: ученые наконец нагнали меня и объявили, что слух покидает человека последним.

И вот, два поколения спустя, я снова сижу у постели Даниила и, держа его за руку, заново рассказываю историю Лили и Беньямина, сказку со счастливым концом, которую мы сделали своей, — и желаю, чтобы мои слова держали его на Земле, в жизни, которую мы вместе построили… со мной. С тех пор как мы сбежали из Равенсбрюка, такое случалось много раз — и ночные бдения, и пересказы: последствия бед, что мы пережили, не уменьшились, когда миру надоела наша боль, горе и страхи, наша чуждость, и чем страшнее воспоминание, тем сильнее оно душит настоящее. Мы выжили. Мы двинулись дальше. И этого вроде хватало. Но на сей раз, подозреваю, моих сказок, чтобы удержать Даниила, не хватит. Он чувствует, что слишком стар и измотан своим поиском ответов.

— Впервые за много дней, — шепчу я, — Йозеф сумел одолеть апатию и вышел наружу. Он стоял и дышал осенним воздухом, чуть тронутым морозцем. Гудрун права: сад запущен. На Матильдином огороде в вечной битве Человека с Природой побеждали щавель и крапива. Даже кусты, на которых приходящая еженедельно прачка развесила сушить белье, вытянулись, и макушки у них, похоже, засохли. Йозеф отщипнул последнее оставшееся соцветие, вдохнул аромат. «Вот розмарин, — пробормотал он, — это для воспоминания». Запах пробудил у Йозефа тревожное чувство чего-то преждевременно забытого, но, чем бы ни было оно, все ускользало от него. Он побрел дальше по тропинке…

Я умолкаю: дверь в комнату осторожно открывается, и я знаю, что это Сара, наша молоденькая внучка, принесла мне кофе. Она прекрасное дитя, хрупкое, почти эльф. Она входит, и Даниил открывает глаза. Вечерний свет занимается у нее в волосах, обращая их в золото.

— Криста? — Голос у него слегка встревоженный. Он смущен, наша старая история все еще баюкает его. И немудрено: хоть Сара и названа в честь его младшей сестры, погибшей в лагере, Даниил клянется, что она выглядит в точности как я в ее годы.

Я сжимаю его руку.

— Я здесь.

— Не бросай меня, — просит он.

— Теперь-то с чего вдруг?

Он выдавливает слабую улыбку.

— Тут очень темно. — Веки у него опускаются. — Давай дальше сказку. Расскажи, как Лили и Беньямин находят себе домик. Большая яблоня… наш огород, твои книги, моя музыка, долгие солнечные вечера у реки…

— Ты еще рассказываешь дедушке сказки? — Сара заправляет длинные волосы за уши и ставит горячий кофе поближе ко мне.

— Не сказки, — поправляю ее я, — а ту самую сказку.

— Но она всегда одна и та же, снова и снова — разве не скучно? Так давно это было, ты ее рассказала уже тысячу раз, наверное. Она вообще меняется?

Я мягко отпускаю руку Даниила и беру чашку. Молча потягиваю горький отвар и чувствую, как он бежит по венам, дает мне свежие силы. Я гляжу на Сару и вижу, что лицо у нее стало тревожное. Она прикусывает губу, а глаза у нее подозрительно блестят. От меня она унаследовала только красу, а нежное сердце у нее — от Даниила.

— Я не хотела… — бормочет она. — Прости, бабушка. Я знаю, какой это ужас — бежать из лагеря и от всех этих убийств. Я совсем не хотела…

— Иди сюда. — Я встаю — самую малость шатко — и прижимаю ее к себе. — Я знаю. Я знаю. — Я никогда не была такой высокой, как она. Приходится тянуться, чтобы погладить ее по щеке. Еще одна мука: это поколение тоже вынуждено страдать от наших воспоминаний. Почти невозможно нащупать равновесие, чтобы не обременять их мерзкими подробностями, но приглядеть, чтоб правду не забыли. — Дело-то вот в чем: история того, что было в лагере, не меняется никогда. Как ей меняться? Эта память у нас в костях и крови.

Умолкаю. Правда ли это? Я предпочитаю в это верить. И так же верю, что невозможно передать такие воспоминания во всей полноте. Когда я вспоминаю свои годы в Равенсбрюке, во мне отзываются все чувства: сокрушительный голод, сладкая тошная вонь горящей плоти на ветру, плач младенцев, который пытаются заглушить несчастные матери, звон в ушах от оплеухи, отвешенной походя, вкус крови во рту, боль в ногах после того, как много часов подряд простоишь под проливным дождем, снегом или жестким августовским солнцем, глухая дрожь глубоко внутри, когда глаза не могут не видеть, боль, потери…

— Бабушка? — Сара склоняется ко мне, и я понимаю, что рухнула в кресло. — Тебе плохо? Позвать папу?

Я качаю головой. Рука Даниила слепо ищет мою — бледная сморщенная морская звезда поверх синевы нашего покрывала. Я берусь за нее и не могу сказать, кому из нас сильнее нужен другой.

— Я собиралась сказать, что другая история, про Лили и Беньямина, та, что сохранила нам жизнь, приведя нас к спасителям, каждый раз волей-неволей немножко меняется. Не суть ее, а подробности… и то, как ее рассказывают. — Помню, Грет говорила, что правильные истории меняются вместе с ветром, с приливами, с луной, и добавляю: — Это же как сказки — они со временем делаются чуть другими.

— Как сказки. Понятно. — Сара кивает, и лицо у нее комически серьезное.

— Я была младше тебя, Сара, когда начала ее выдумывать. С тех пор я узнала столько нового — из жизни, от друзей, по книгам…

Я умолкаю, заслышав далекое эхо голоса Эрики: она яростно настаивает, чтобы я ходила в тайную лагерную школу.

— Книги, — повторяю я, ибо они были мне долгие годы не только утешением, но и дали ключи к пониманию — мыслей и достижений других людей, их надежд и страхов, странностей и слабостей, их грез… их демонов. Дорогой Йозеф, я столько читала о его жизни, что иногда мне кажется — я знаю его лучше, чем он сам. Других — тоже, хотя кое-чьи действия для меня по-прежнему необъяснимы… Я слегка встряхиваюсь, отворачиваясь от этих мрачных воспоминаний, и договариваю со скупой улыбкой: — Я и о себе кое-что поняла! И поэтому истории просто суждено было со временем сделаться длиннее и… сложнее, видимо. При этом части настоящей жизни и моей истории переплелись. Беньямин и Лили прожили счастливую мирную жизнь, у них родился сын, а у него — красавица-дочка. Конечно же, история теперь другая.

— Я ее никогда не слышала. — Сара краснеет. — Ну, кусочками только.

Я вновь улыбаюсь, зная, что она подслушивает за дверью. Это у нас семейное.

— Садись. Твой дедушка наверняка не будет против, если я опять начну сначала. — Делаю глубокий вдох и понимаю: возможно, эта история сейчас будет рассказана в последний раз. — Городок Гмунден, у покойного озера, окруженный высокими горами, был мирным летним курортом, пока однажды утром Матильда не узнала, что здесь в 1626 году некий генерал Паппенхайм жестоко подавил крестьянский бунт. Имя разворошило осиное гнездо обиды. Паппенхайм — еще и фамилия этой непонятной Берты, юной пациентки, с которой возился Йозеф…

Примечания

1

«Благословен Судия праведный» (ивр.) — принятое в иудаизме благословение покойника. — Здесь и далее прим. перев., если не оговорено иное.

2

Готтфрид-Хайнрих цу Паппенхайм (Готфрид-Генрих цу Паппенгейм, 1594–1632) — главнокомандующий войсками Католической лиги в Тридцатилетней войне. Подавил восстание в Верхней Австрии в 1626 г.

3

Берта Паппенхайм (Паппенгейм, 1859–1936) — общественный деятель, защитница прав женщин, основательница Иудейского союза женщин; более известна как Анна О., пациентка Йозефа Бройера и Зигмунда Фрейда. Рассмотренный в «Очерках об истерии» (1885) случай Анны О. послужил для Фрейда началом разработки его теории истерии, а впоследствии и психоанализа.

4

Йозеф Бройер (Брейер, 1842–1925) — австрийский врач, наставник и друг Зигмунда Фрейда (1856–1939), предтеча психоанализа; разработал катарсический метод в психотерапии.

5

Иоганн Штраус-сын (1825–1899) — австрийский композитор, дирижер и скрипач.

6

Джакомо Майербер (Якоб Либман Беер, 1791–1864) — немецкий и французский композитор и дирижер; Генрих III Плантагенет (1207–1272) — король Англии и герцог Аквитании, наследник Иоанна Безземельного.

7

Белянка капустная, или капустница (нем.).

8

«Сохранять свое существование» (лат.). Барух Спиноза, «Этика», глава IV, теорема XX.

9

И розы, и лилии, солнца сиянье // Во мне вы будили любви мечтанье (нем.), пер. В. Аргамакова. Из песни «И розы, и лилии», третьей в песенном цикле «Любовь поэта» немецкого композитора Роберта Шумана (1810–1856) на стихи немецкого поэта и публициста Хайнриха Хайне (Генриха Гейне, 1797–1856). Сам Роберт Шуман страдал душевной болезнью и скончался в психиатрической лечебнице.

10

Венгерское блюдо, разновидность картофельных вареников.

11

Неряшливый, небрежный (нем.).

12

Карл Люгер (1844–1910) — австрийский политик, бургомистр Вены (1897–1910), сооснователь и лидер Австрийской христианско-социальной партии, популизм и антисемитизм которой иногда рассматривают как прообраз гитлеровского нацизма.

13

Дело Хилснера — серия судебных процессов в Богемии в 1899–1900 гг. против еврея Леопольда Хилснера по обвинению в ритуальных убийствах; за убийство Анежки Грузовой и Марии Климовой осужден сначала на смерть, потом на пожизненное заключение, но позднее помилован. Ни виновность, ни непричастность Хилснера к убийствам так и не смогли доказать.

14

Кто вы? (фр.)

15

Кто вы? (венгр., рум.) Кто? Кто вы? (польск.) Кто вы? (чешек., нем.)

16

«Песочный человек» (1817) — рассказ немецкого писателя-романтика, композитора и художника Эрнста Теодора Амадея Хоффманна (Гофмана, 1776–1822).

17

Телема (от греч. θέλημα, воля) — религиозное течение, основанное на одноименном философском тезисе «Твори свою Волю, таков да будет весь Закон». Телемское аббатство, построенное великаном Гаргантюа, — изобретение французского писателя и врача Франсуа Рабле (ок. 1483 — ок. 1553); аббатство Рабле жило по принципам, противоположным монашеским: в нем не вменялась никакая дисциплина, насельникам позволялось есть и пить все, что вздумается, спать сколько влезет и т. д. В целом в Австрии с 1890-х гг. набирало силу так называемое «германское возрождение», в т. ч. родились и развивались идеи арманизма (Гвидо фон Лист) и ариософии (Йорг Ланц фон Либенфельс), восходящие к немецкому романтизму, германскому язычеству и теософии.

18

Громоотвод (нем.).

19

Боровик, лисичка (нем.).

20

Яблочный пирог (нем.).

21

Заксенхаузен (от нем. «дом саксов») — концентрационный лагерь преимущественно для политических заключенных в Ораниенбурге, Германия (1936–1945).

22

Торговая марка простейшей разновидности деревянной мышеловки, изобретенной в 1897 г. инженером Джеймсом Хенри Эткинсоном.

23

Hraben — ворон (старонем.).

24

Йоханна Лангефельд (1900–1974) с мая 1939-го по март 1942 г. работала надсмотрщицей женского концлагеря Равенсбрюк; в апреле-октябре 1942 г. занимала пост начальника женского лагеря в Освенциме. За некоторые систематические послабления, которые Лангефельд допускала по отношению к польским заключенным, ее уволили из Равенсбрюка. В декабре 1945 г. она попала в плен к американским войскам и была экстрадирована в Польшу для дальнейшего судебного разбирательства над нацистами Аушвица, однако польские служащие тюрьмы, где она содержалась, помогли ей бежать.

25

Букв. «поцелуй негра» (нем.) — лакомство наподобие зефира в шоколаде, с основанием из теста.

26

Детка, малышка (нем.).

27

«Мужчины — свиньи!» (нем.).

28

Клубничное? (нем.).

29

С днем рождения! (нем.).

30

Судя по всему, автор имеет в виду нацистского врача Херту Оберхойзер (1911–1978), обвиненную на Нюрнбергском процессе над врачами (1946–1947). В 1940 г., прочитав объявление в газете о вакансии врача-женщины для концлагеря Равенсбрюк, подала заявку и была принята. В концлагере Равенсбрюк работала с начала 1941-го по лето 1943 г. Медицинские эксперименты на людях Херте Оберхойзер, по-видимому, нравились: она даже брала на себя часть работы своих коллег (некоторые отлынивали от проведения опытов на людях). В ее обязанности входили отбор женщин-заключенных для экспериментов, помощь при проведении калечащих операций, последующее наблюдение за подопытными. После экспериментального лечения Оберхойзер умертвляла больных, вводя им различные препараты, что впоследствии представляла как акт милосердия («эвтаназии»). По свидетельству современников, Оберхойзер воспринимала пациенток как подопытных кроликов, проводила аборты на поздних сроках. Отсидев по Нюрнбергскому приговору, вернулась к медицинской практике, но в 1956 г. ее опознала одна из бывших заключенных Равенсбрюка, и Оберхойзер уволили из больницы. Одновременно ей были предъявлены повторные обвинения судом Киля, но поскольку за одни и те же преступления повторно не осуждают, обвинения и дальнейший процесс были вызваны общественным резонансом и многочисленными акциями протеста бывших заключенных. После увольнения из больничных учреждений попыталась вести частную врачебную практику, однако на фоне непрекращающихся протестов была вынуждена прекратить медицинскую деятельность.

31

Букв. «Неряха Петер» (нем.). Книга поэзии для детей (1845), написанная немецким психиатром Хайнрихом Хоффманном (Генрихом Гофманом, 1809–1894) в стиле «вредных советов» или «садистских стишков»; в переводе Д. Минаева книга по-русски называется «Степка-растрепка», после 1917 г. в России переиздана лишь в 2012 г.

32

В рус. пер. Д. Минаева: «Послушай, Петя, мне пора // Идти сейчас же со двора». Здесь и далее цит. по: М.: Карьера-Пресс, 2012. В оригинале мальчика зовут Конрад.

33

Раз, два, три (искаж. нем).

34

«Frau Hölle» (в рус. пер. «Госпожа Метелица» или «Бабушка Метелица», 1812) — сказка братьев Гримм о справедливой волшебнице, заканчивается победой добра; «Frau Trude» (в рус. пер. «Фрау Труда», 1823) — сказка братьев Гримм о злой колдунье, заканчивается победой зла.

35

Немецкая мелодрама 1937 г. немецко-американского режиссера Детлефа Зирка (Даглас Серк, 1897–1987) с Царой Леандер в главной роли. На самом деле фильм снимали на Канарских островах.

36

Фердинанд Мариан (Хашковец, 1902–1946) — немецкий актер австрийского происхождения, играл в театре и кино, наиболее известен по фильму «Еврей Зюсс» (Jud Sufi, 1940), который считается антисемитским. Карл Херманн Мартелль (1906–1966) — немецкий актер, после войны из-за его симпатий к нацистскому режиму и участия в различных пропагандистских фильмах Мартеллю в рамках денацификации запретили сниматься, однако спустя пять лет, в 1950 г., он вернулся в профессию и на экраны.

37

Сливовый пирог (нем.).

38

Здесь: гнилая бездельница (нем.).

39

Детская игра-потешка, в которой с ребенком поочередно перебирают черты его лица и части тела.

40

Моя милая крошка (нем.).

41

«Хамельнский крысолов» (нем.) — средневековая немецкая легенда.

42

Старый город (нем.).

43

Иди слушай ерунду (нем.).

44

Кабак (нем.).

45

Нравственность и трезвость (нем.).

46

«Факел» (нем.) — литературно-публицистический журнал, одно из влиятельнейших изданий того времени; выпускался с 1899-го по 1936 г. в Вене писателем, поэтом, журналистом, критиком, фельетонистом Карлом Краусом (1874–1936), австрийцем еврейского происхождения; Краус выступал с резкой критикой антисемитизма.

47

Развратник (нем.).

48

Кабацкая сучка (нем.).

49

30 января 1889 г. в охотничьем замке Майерлинг были найдены тела кронпринца Рудольфа (1858–1889), единственного сына императора Франца-Иосифа I, и его любовницы, баронессы Марии Вечеры (1871–1889).

50

Соленый корнишон (нем.).

51

Отсылка ко 2-й книге Паралипоменон, 33:6, или 4-й книге Царств, 21:6.

52

Разновидность шнапса.

53

Шрам (нем.).

54

Юлиана Хюммель (1870–1900) оказалась первой женщиной с 1809 г., приговоренной в Австрии к смертной казни (женщин обычно миловали); однако шквал общественного протеста не дал суду облегчить участь обвиняемой, и Хюммель обезглавили.

55

Раз, два, полицай (нем.).

56

Шлюха! Паскуда! (нем.)

57

Шалава! (нем.)

58

Здесь: Она противная тетка (нем. разг.).

59

Английская детская песенка-потешка, на русском языке известна в пер. С. Маршака:

Из чего только сделаны мальчики, мальчики?

Из чего только сделаны мальчики, мальчики?

Из колючек, ракушек

И зеленых лягушек,

Вот из этого сделаны мальчики, мальчики.

60

Разновидность ржаного хлеба из муки грубого помола.

61

«Рай и ад» (нем.) — разновидность игры в «классики».

62

Земля (нем.) — третья именная (ненумерованная) клетка в игре «Рай и ад».

63

Букв. «перечное зернышко» (нем.) — маленькое пряное печенье.

64

Рождественский пряник с глазурью (нем.).

65

Белая колбаска (нем.).

66

Балбес! (нем.)

67

«Озорники» (нем.) — круглое двойное печенье с мармеладной прослойкой, верхний слой — с фигурным отверстием.

68

«Коричные звездочки» (нем.).

69

Бабайка (нем.).

70

Вот он пляшет, Би-ба-бай,

Вокруг дома, тра-ля-ла,

Вот он пляшет, Би-ба-бай,

Вокруг домика у нас.

Крутит он своим мешком,

Ну а что в мешочке том?

Вот он пляшет, Би-ба-бай,

Вокруг домика у нас (нем.).

71

Детоглот (нем.).

72

WinkeL шеврон (нем.) — нашивка заключенных в концентрационных лагерях Третьего рейха; черный цвет нашивки — «асоциальные элементы»: слабоумные, сумасшедшие, алкоголики, бездомные, попрошайки, тунеядцы, пацифисты, феминистки, проститутки, лесбиянки.

73

Немецкая версия английской детской песенки (1806) на стихи английской поэтессы и романистки Джейн Тэйлор (1783–1824).

Ты мигай, звезда ночная!

Где ты, кто ты — я не знаю.

Высоко ты надо мной,

Как алмаз во тьме ночной.

(Пер. О. Седаковой.)

74

Сыровяленая или слабокопченая колбаса, типичная для северо-западных и центральных регионов Германии.

75

Труд освобождает (нем.).

76

Арника (нем.).

77

Ринуик Уильямз (1767 — дата смерти неизвестна) был обвинен и осужден (1790) за нанесение несмертельных ран в ягодицы различными режущими предметами красивым женщинам на улицах Лондона.

78

Речь о Джеке Потрошителе (подлинное имя и годы жизни до сих пор не установлены); все убийства были совершены во второй половине 1888 г., пострадали в основном уличные проститутки лондонского района Уайтчэпел.

79

Цитата из IV главы романа «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818) английской писательницы Мэри Уолстоункрафт Шелли (1797–1851). Пер. 3. Александровой.

80

Чудовище, изверг (нем.).

81

Обед (нем.).

82

Девка, нахалка (нем.).

83

Гороховый суп (нем.).

84

Николас Калпепер (1616–1654) — английский фармацевт, ботаник и врач, автор и переводчик ряда работ по астрологии и медицине, изучал лечебные свойства трав.

85

Целиком (лат.).

86

Первое европейское парфюмерное средство на спирте (XIV век); древнейший рецепт включал розмарин и, возможно, тимьян. Также известно под названием «вода королевы Венгрии».

87

Уильям Шекспир. «Гамлет, принц датский», акт IV, сц. 5, пер. М. Лозинского.

88

Вот (нем.).

89

Статья из журнала «Neues Volk» (№ 7, май 1939 г., с. 16–21), ежемесячника Расово-политического управления НСДАП.

90

Шашки (нем.).

91

Все мои утята (нем.).

92

Здесь: Цок, щелк, хлоп-хлоп (нем.).

93

От нем. Metzger — мясник.

94

Здесь: Гадость, пакость (нем.).

95

В больнице Эрлангена в 1930-е гг. проводили повальную стерилизацию женщин — якобы под предлогом обнаруженных наследственных заболеваний. К 1945 г. стерилизации подвергли более 500 женщин.

96

Надсмотрщица (нем.).

97

Недочеловек (нем.); так нацисты называли всех неарийцев.

98

Букв. тупые свинопсы (нем.).

99

Бабушка (нем.).

100

Адольф Лоз (Лоос, 1870–1933) — австрийский и чешский архитектор и теоретик архитектуры; с 1921-го по 1924 г. служил главным архитектором Вены.

101

Дедушка (нем.).

102

Эрнст Мах (1838–1916) — австрийский физик, механик, философ-позитивист.

103

Хайнрих Христиан Вильгельм Буш (1832–1908) — немецкий поэт-юморист и рисовальщик, считается одним из изобретателей комиксов. Автор популярных книг для детей «Макс и Мориц» и «Плих и Плюх», известных в России по переводам соответственно К. Льдова и Д. Хармса.

104

Лемурии, лемуралии — праздники мертвых в Древнем Риме, проводились 9, 11 и 13 мая. Считалось, что в эти дни души блуждают по миру в виде призраков-вампиров, которых называли лемурами или ларвами.

105

Фройляйн Безымянная (нем.).

106

Детская считалочка, известная примерно с начала XIX в. в разных вариациях на разных европейских языках; аналоги в русском языке — «Эне, бене, раба…» или «Эники, беники, ели вареники…».

107

Герр Вольф (Господин Волк) — прозвище, придуманное Гитлером для самого себя; так его называли близкие родственники (имя Адольф происходит от германского наименования волка).

108

Хуго Вольф (1860–1903) — австрийский композитор и музыкальный критик, представитель позднего романтизма. Добровольно сдался в психиатрическую лечебницу из-за острого расстройства сознания, спровоцированного сифилисом.

109

Грофац (Grofaz) — неодобрительная кличка-аббревиатура «Grofiter Feldherr alter Zeiten», титул Гитлера, изначально продвигавшийся нацистской пропагандой, букв. «Величайший главнокомандующий всех времен».

110

«Geschichten aus dem Wienerwald», в оригинале разговорное произношение G’schichten (нем.) — название вальса Иоганна Штрауса-сына, оп. 325 (1868).

111

Государственная школа-восьмилетка (нем.).

112

«О сохранении здоровья» (лат.), II в. н. э.

113

Чешуекрылые, или бабочки, отряд насекомых. — Прим. верст.

114

Тупой, как бобовая солома (нем.).

115

Санаторием Бельвю (1857–1980) на протяжении 120 лет руководило семейство Бинсвангер, подарившее миру нескольких психиатров и психологов. Роберт Бинсвангер (1850–1910) — швейцарский психиатр, сын немецкого психиатра Людвига Бинсвангера (1820–1880), возглавил санаторий Бельвю после смерти отца.

116

Тряпичная кукла (нем.).

117

Божья коровка (нем.).

118

Дурында, бестолочь (нем.).

119

Божья коровка, улети на небо… (нем.)

120

Глупость сделала (нем.).

121

Перина (нем.).

122

Одна из форм сопротивления в концлагере — тайные образовательные программы, организованные заключенными для собратьев по несчастью. Наиболее развитая в Равенсбрюке — практически вузовская — программа была у польских заключенных, ее преподавали опытные педагоги.

123

Восемнадцать, девятнадцать, двадцать (нем.).

124

Шестьдесят, шестьдесят один (нем.).

125

Большая конфета от Шторка за один пфеннинг.

126

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять (польск., испан, норв., фр., цыг.).

127

Вероятно, речь о Сесили Лефорт (урожд. Сесили Марго Маккензи, 1900–1945), британской разведчице, арестованной гестаповцами в 1943 г. и отправленной в Равенсбрюк; погибла в газовой камере незадолго до прихода союзнических войск.

128

Из стихотворения «Последняя роза лета» (1805) ирландского поэта-романтика Томаса Мура (1779–1852); здесь и далее пер. А. Курсинского.

129

Отец (нем.).

130

Искусствоведческий журнал, впервые изданный в 1866 г. в Лейпциге немецким историком и критиком Карлом фон Лютцовом (1832–1897).

131

Сэр Джон Коллиер (Кольер, 1850–1934) — английский живописец, один из представителей прерафаэлитизма; «Лилит» — его полотно 1887 г.

132

Анонимный средневековый текст, чье авторство приписывалось создателю «Книги премудрости Иисуса, сына Сирахова» — Бен-Сире. Создан в 700–1000 гг., представляет собой два листа пословиц и изречений, 22 — на арамейском и 22 — на иврите.

133

Гарем. — Прим. верст.

134

«Христос с зубной болью» (нем.) — распятие внутри собора Св. Штефана, именуемое так из-за выражения лица Иисуса Христа.

135

Карлик, коротышка, малыш (нем.).

136

Луиджи Лукени (1873–1910) — итальянский анархист, убийца (1898) австрийской императрицы Елизаветы Баварской; Марк Твен (Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс, 1835–1910) — американский писатель, журналист и общественный деятель; Ян Щепаник (1872–1926) — польский изобретатель, зарегистрировавший права на сотни патентов и более 50 изобретений, часть из которых — в области киносъемки, телевидения и фотографии — применяются до сих пор.

137

Букв. дальнозор (нем.).

138

Карл Шлехтер (1874–1918) — австрийский шахматист, теоретик шахматной игры, композитор; Филипп Мейтнер (1839–1910) — австрийский шахматист, юрист.

139

Смотритель (нем.).

140

Внутренний город (нем.).

141

Кошмар (нем.).

142

Остров мацы (нем.).

143

Букв. «пирог с плевками» (нем.), пирог с неочищенными вишнями.

144

Синька (нем.).

145

Рагу из маринованного зайца или кролика, с луком.

146

Краснокочанная квашеная капуста.

147

Пьяные в дымину (нем.).

148

Нацистская провокация, организованная 17 июля 1932 г. в городе Альтоне, ныне — одном из районов Гамбурга. Марш семи тысяч штурмовиков в земле Шлезвиг-Гольштейн перерос в беспорядки, едва нацисты попытались пройти по городу Альтона, известному своей массовой поддержкой социал-демократов и коммунистов. В ходе перестрелки 18 человек было убито, что позволило правительству произвести «прусский переворот», ссылаясь на неспособность старого кабинета предотвращать столкновения.

149

Пролеска — растение из рода спаржевых, которое еще называют «синим подснежником» из-за его раннего цветения и синих цветков.

150

Аналог игры в «кошки-мышки» (или в «золотые ворота»); произносимый текст, например, такой: «Мыши-мыши надоели, всё изгрызли, всё поели! Подождите-ка, плутовки, доберемся мы до вас. Мы поставим мышеловки — всех поймаем сей же час», — или: «Золотые ворота, проходите, господа. Первой мать пройдет, всех детей проведет. Первый раз прощается, второй раз запрещается, а на третий раз не пропустим вас».

151

Восточные евреи (нем.).

152

Сорт немецкого белого вина.

153

Насмешливо название, образованное слиянием слов "Будапешт" и "Juden" — евреи (нем.). — Прим. верст.

154

«Венский медицинский еженедельник» (нем.), издавался с 1851-го по 1944 г.

155

«Два случая водобоязни», «Изменение теплоемкости при заболеваниях», «О лабиринтах полукружного канала» (нем.).

156

Карл Эвальд Константин Херинг (Геринг, 1834–1918) — немецкий физиолог, наставник Бройера.

157

Феминистка Берта Паппенхайм, наоборот, активно выступала против торговли женщинами и против бесправия женщин в целом. Паппенхайм также оставила по себе некоторое литературное наследие: собрание малой прозы, поэзии и сказок для детей. Близкая подруга, протеже и соратница Берты Ханна Кармински (1897–1942), активный борец за права женщин, пережила Берту на несколько лет и погибла в концлагере Аушвиц.

158

Ебарь (нем.).

159

Любодеяние, сношение (нем.).

160

Английская детская песенка второй половины XVIII в.

161

Огород (нем.).

162

Гомосексуалист (нем.).

163

Дракон (нем.).

164

Пер. с нем. Г. Петникова.

165

Черная Бабушка (Dunkle Großmutter) — другое именование Госпожи Метелицы (Фрау Холле, или Белой Госпожи) в немецком дохристианском фольклоре; Хульда, Хольда, Холле, Холла — одно и то же существо, в т. ч. богиня, к которой, согласно верованию, отправлялись дети, умершие в младенчестве.

166

Смола, вар (нем.).

167

Пренебрежительное именование австрийцев, живущих к северу от Дуная.

168

Суп из тыквы с колбасой (нем.).

169

Австрияк (пренебр. разг. нем.).

170

Жидовское говно (нем.).

171

Согласно средневековой легенде, во время скитаний английского короля Альфреда Великого в Сомерсете его приютила одна благочестивая крестьянка. Женщина, не признавшая в Альфреде короля, попросила присмотреть за ее пирогами, пока она отлучится. Альфред согласился, но он так переживал за свой наряд, что не заметил, как пироги подгорели. Вернувшаяся хозяйка увидела сгоревшие пироги и принялась упрекать Альфреда. Король ей открылся, и женщина начала извиняться. На это король ответил, что извиняться должен только он. Король Карл II после поражения в битве с армией Кромвеля под Вустером спрятался на дубе возле Боскобел Хауса в Шропшире. С этим событием связывают название праздника, отмечавшегося в Англии 29 мая — День Королевского Дуба.

172

Убирайся! (нем.)

173

Мудак (нем.).

174

Карл Фридрих Май (1842–1912) — немецкий писатель, поэт, композитор, автор знаменитых приключенческих романов для юношества (в основном вестернов).

175

Игрушки (нем.).

176

Одежда… дети, кухня, церковь (нем.).

177

Перелетная птица (нем.).

178

Дать, слушать, говорить, рассказывать (нем.).

179

Клуб адского пламени (Hellfire Club) — несколько закрытых обществ вольнодумцев из либеральных кругов аристократии Англии и Ирландии в XVIII в. Философия Клуба апеллировала к работам Франсуа Рабле, впоследствии ее развивал английский оккультист Элистер Кроули (1875–1947). Сэр Фрэнсис Дэшвуд (1708–1781) основал один из Клубов адского пламени (получивший это название существенно позднее). Девиз его Клуба — «Твори свою волю» — отсылает нас к Телемскому аббатству Рабле.

180

Букв. оконный зевака (нем.).

181

У Йозефа Бройера было пятеро детей. Дочь Дора покончила с собой перед нацистской депортацией, дочь Маргарета погибла в концентрационном лагере Терезиенштадт, а внучка Бройера Ханна — в Равенсбрюке.

182

Ковроед (нем.). Американский журналист Уильям Лоренс Ширер (1904–1993), ставший свидетелем становления Третьего рейха, привел несколько свидетельств того, что Гитлер в состоянии повышенной нервозности не контролировал свое поведение и мог броситься ничком на пол и начать грызть ковер [У. Л. Ширер, «Берлинский дневник» (1941), «Взлет и падение Третьего рейха» (1960)].

183

Погромы (нем.).

184

Сладкие клецки из дрожжевого теста.

185

«Половинка», суженый (ид.).

186

Здесь: Пьян в дымину (нем.).

187

Венское центральное кладбище, одно из крупнейших в Европе.

188

Ворон (нем.).

189

Венская клиническая больница; в XIX веке — медицинский учебный и исследовательский центр.

190

Реестры трупов (нем.).

191

Эрнст Фукс (1851–1930) — австрийский врач-окулист и офтальмолог, впервые описал множество болезней и отклонений в развитии зрения, автор сотен научных статей и авторитетного учебника по офтальмологии.

192

У. Шекспир. «Как вам это нравится», акт II, сц. 7, пер. В. Левика.

193

Река Вена (нем.).

194

Здесь: Неряха (нем.).

195

Эмиль Буарак (1851–1917) — французский философ, парапсихолог, писатель, энтузиаст языка эсперанто.

196

Сверхъестественные (нем.).

197

«Детские и семейные сказки» (нем.), сказки Якоба (1785–1863) и Вильгельма Гриммов (1786–1859). Первое издание состоялось в 1812 г. и содержало 82 сказки. Сборник пережил множество переизданий — в седьмое (1857) было включено уже 211 сказок. В процессе переиздания исходные тексты пережили существенную «стерилизацию» и стали гораздо менее кровожадными и жестокими. Первое издание никогда не переводилось на другие языки; в 2014–2015 гг. планируется первая публикация исходных текстов на английском.

198

Пер. П. Н. Полевого.

199

Замок (нем.).

200

Ведьма (нем.).

201

Отвали! (нем.).

202

Хлюпик (нем.).

203

В июле 1941 г. в деревне Едвабне произошел погром и массовое убийство местных евреев.

204

Из английской сказки «Джек и бобовый стебель», пер. Н. Шерешевской.

205

Голубенок (нем.).

206

Равенсбрюк (от нем. «мост воронов») — женский концентрационный лагерь в 90 км к северу от Берлина (1938–1945).

207

Здесь: твари (нем.).

208

Где женщины, когда они нужны? (шв.).

209

Не ругайся, Олаф. Вот мы, вернулись с купания (шв.).

Content

Элайза Грэнвилл
Гретель и тьма

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Примечания